Book: Серебряная ведьма



Серебряная ведьма

Сьюзен Кэррол

Серебряная ведьма

ПРОЛОГ

Солнце скрылось за горизонтом, и его последний луч растаял, словно дым от погашенной свечи. На скалы и полоску леса опустилась тьма, и рваное побережье Бретани обрело очертания, знакомые Симону Аристиду.

Охотник на ведьм натянул поводья крепкой рукой и кожаной перчатке. Вороная резвая кобыла под ним тоже почти слилась с темнотой. Длинные до плеч волосы Аристида, такого же цвета, как грива его лошади, развевались на ветру. С головы до ног он был одет во все черное, а смоляная борода не давала возможности врагам разглядеть в темноте его бледное лицо, обветренное после долгих дней в седле.

Его угловатые черты, суровую линию губ редко озаряла улыбка. Левый настороженный глаз его, такой же черный, как весь его облик, светился умом, а поврежденный правый глаз обычно скрывала черная кожаная повязка. Глубокий шрам через весь лоб уходил под эту повязку и тянулся тонкой отметиной на правой щеке. Это был человек зловещего вида, высокий, сильный, и мало кому пришла бы в голову сумасшедшая мысль напасть на него.

Симон решил, что те существа, которые охотились на него, либо сошли с ума, либо были одержимы злой силой, которая довела их до состояния невменяемости. В такую ночь один, вдали от жилья, он предпочитал думать, что его преследователи были обычными сумасшедшими. Это объяснение казалось более понятным.

Когда вокруг сгустились тени, Симон решил не гнать Элли галопом – это было слишком опасно. Узкая, извилистая горная тропа коварна даже днем. Полный галоп в темноте стал бы самоубийством. Симона манила более безопасная дорога среди деревьев вдоль скал, но за огромными стволами и в густых кустах могло таиться гораздо больше опасности.

Симон пустил лошадь спокойным шагом. Кроме ровного стука ее копыт, он не слышал ничего подозрительного. В кронах деревьев шумел ветер, внизу мерно плескались волны, но мужчина затылком ощущал, что в этой мгле он не одинок.

Они были рядом. По крайней мере, одна из них. Возможно, та, что следила за ним в последней деревне, через которую он прошел.

Наверное, начали сказываться усталость и всего несколько часов тревожного сна. Но он понимал, что утоление здесь ни при чем, потому что Элли вела себя беспокойно. Последнюю милю кобыла нервничала, трясла головой и настороженно водила ушами.

Симон склонился, чтобы погладить ее по шее, и услышал будто бы плач ребенка, хотя на самом деле это мог быть шум ветра среди скал. Однако внутри у него все сжалось от неприятного предчувствия.

За следующим поворотом дорога выровнялась, и крик стал более громким и отчетливым. Симон остановил Элли, пристально вглядываясь в даль. Ярдах в ста от него, под скалой, у края дороги в лунном свете что-то виднелось. Кто-нибудь другой принял бы это за обычный сверток, забытый рассеянным пастухом, но Симону доводилось находить такие свертки и раньше.

Ребенок был еще жив, и плач его теперь слышался совершенно ясно. Сердце Симона забилось сильнее, и ему захотелось броситься на помощь. Но он слишком долго опасался слишком многого, чтобы опрометчиво спешить.

Сойдя с лошади, он отвел Элли в тень деревьев и привязал ее к березе. Кобыла фыркала и тревожно топталась от страха. Она встала так, чтобы мощной грудью заслонить ему дорогу из рощи.

Симон погладил ее, успокоил и осторожно стал пробираться в тени деревьев вдоль скалы, внимательно осматривая дорогу. На площадке, где лежал ребенок, спрятаться было невозможно. Симон был бы открыт для стрелы убийцы, который мог затаиться среди деревьев.

Но его враги обычно действовали иначе, а крик ребенка совершенно ослабил его бдительность. К тому же детский голосок становился все слабее. Возможно, они не рассчитывали, что он подоспеет так скоро.

Пройдя мимо Элли, Симон обнажил меч и направился к младенцу, которого теперь едва было слышно. И вот раздался последний слабый крик, наступила тишина. Позабыв про осторожность и усталость, он побежал, рассыпая под ногами каскады мелких камней.

Возле маленького свертка у края дороги он остановился и упал на колени. Ветер трепал край старенького одеяльца, но ребенок уже не шевелился. Симон положил меч, снял перчатки и взял ребенка на руки с осторожностью, которая стала для него такой же привычной, как молитва.

«Умоляю, прошу тебя, Господи, дай мне успеть вовремя. Хотя бы на этот раз».

Он приоткрыл личико младенца и задохнулся. На него смотрели пустые глазки-пуговки тряпичной куклы, а нарисованный рот издевательски улыбался.

Обманка!

Ему едва хватило времени, чтобы услышать взмах со стороны слепого глаза и отреагировать на шум. С ужасом он заметил рядом яму и успел увернуться от нападения женщины, которая в ней спряталась. Оскалившись, она бросилась на него, толкнув в спину. В лунном свете мелькнуло оружие в ее руке, дотянувшейся почти до его горла. Симон сумел отбить удар тряпичной куклой и вскочил на ноги, отбросив злодейку в сторону. Со свирепым воем, она сильно ударилась о землю. Когда он поднялся, она тоже была на ногах, встав между ним и его мечом, с усмешкой отшвырнув его ногой подальше.

На ней были потрепанные крестьянские штаны и рваная рубаха, темные волосы растрепались, глаза округлились от бешенства, рот исказился от злобы. В сапоге у Симона был спрятан нож, но мужчина стоял не шелохнувшись.

– Женщина, отойди, – негромко произнес Симон. – Я не хочу причинить тебе зла. Брось свое оружие, и я готов пощадить тебя, если ответишь на мои вопросы.

Злодейка откинула голову, издав звук, похожий на плач новорожденного.

– Что за вопросы? – издевательски спросила она. – Где же младенец? Не было его, охотник на ведьм. И это единственный ответ, который ты получишь от меня. Разве что вот это. – И она выхватила свое оружие, приближаясь к нему. – Не хочешь причинить мне зла. Ба! – плюнула она в сторону Симона, чуть не попав ему на сапог. – Знаю я, как вы, охотники на ведьм, задаете вопросы. С каленым железом и плетью.

– Это не мой метод, – проговорил он. – Если ты снова нападешь, мне придется тебя убить.

– Что за беда! Я смерти не боюсь. Серебряная роза меня оживит.

С душераздирающим криком она прыгнула на него снова. Симон схватил ее за запястья, чтобы остановить, но она оказалась слишком сильной, словно в нее вселился дьявол. Симону стоило больших усилий удержать ее. Он чувствовал ее дыхание, слышал скрежет ее зубов, она едва не прокусила ему щеку.

Больше всего его внимание привлек странный нож в ее правой руке. Она замахнулась, и конец ножа распорол ему камзол. Симон завернул ей руку и держал, пока она не выронила оружие. Ведьма рассвирепела, начала брыкаться, пытаясь его укусить. Поняв, что все старания напрасны, она наклонила голову и боднула его в подбородок так сильно, что Симон взвыл от боли, отпустив ее и отступив на шаг, едва устояв на краю обрыва.

Женщина бросилась к нему, пытаясь столкнуть со скалы. Он увернулся, и вниз полетела она, не удержавшись на ногах и отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Симон упал на землю и поймал ее за руку. Она раскачивалась над пропастью, размахивая ногами и свободной рукой. Ее бледное лицо исказила ненависть. От напряжения мышцы его руки пронзила острая боль.

– Кто послал тебя? – зарычал он. – Кто такая Серебряная роза, которой ты служишь?

– Иди ты к черту, – взвизгнула она.

– Скажи мне то, что я прошу, или…

Она вцепилась в его руку когтями, и ему пришлось отпустить ее. Ведьма выскользнула. Он попытался перехватить ее еще раз, но было слишком поздно. Женщина упала в темноту, и в последний миг ее лицо озарило торжество. Он слышал, как ее тело глухо ударилось о выступ скалы и с плеском свалилось в воду. Море, словно темный голодный зверь, жадно поглотило искалеченное тело ведьмы, а вместе с ним и все ответы на его отчаянные вопросы.

Какой демон владел этой женщиной? Где скрывается ее логово, когда все ведьмы разбредаются по земле, сея ужас и пытаясь убить его? И кто эта дьяволица, которую зовут Серебряной розой? Колдунья, которой поклоняются так преданно, что готовы умереть за нее, веря, что она способна поднять из могилы?

А если она действительно может это? От такой мысли у Симона пробежал мороз по коже, и холодный ветер с моря был тут ни при чем. Со стоном он отполз от края обрыва, перевернулся на спину, пытаясь отдышаться. Потом медленно сел, смахнув с лица прядь волос. Раны от ногтей ведьмы так болели, что он поморщился. Во рту почувствовался соленый вкус крови. Ударом головы в подбородок эта дрянь поранила ему щеку.

Симон осторожно ощупал челюсть. Она страшно болела, но повреждений не было, и все зубы остались на месте. Раны могли быть гораздо хуже, подумал он, вспомнив про странное оружие ведьмы. С этим предметом он встречался и прежде, наблюдал смертельные последствия колдовского кинжала. Но ему не удавалось заполучить его и разглядеть более внимательно.

Симон осторожно поднял кинжал. На первый взгляд оружие было похоже на очень тонкий нож с острым, как игла, концом. Но, как только нож вонзался в тело, рукоятка сдвигалась, и по лезвию в рану вытекал яд. Симон точно не знал, как работает этот нож, но результаты видел не раз. Ранка была небольшая, на вид совсем безобидная, но смерть наступала медленная и мучительная.

Симон положил нож и поискал, во что бы его завернуть. Для этого сгодилась тряпка, в которую была завернута кукла, состоявшая из тряпичной головы и скрученного в виде тела ребенка свертка.

Симон схватил куклу и швырнул ее об скалу, срывая досаду. Теперь ему подсунули куклу. За свои двадцать девять лет он насмотрелся жестокости, смертей и зла столько, сколько другим хватило бы на две жизни. Но он не был уверен, что смог бы снова выдержать смерть еще одного младенца. Бессонными ночами он представлял себе муки беспомощных детей, которых не успел спасти. Их оставляли в безлюдных, глухих местах, откуда не слышны были их крики и где они медленно умирали от голода и холода.

Что же это за женщина, которая заставляет других творить такое зло? Та самая женщина, которая способна была сотворить ядовитый нож с эмблемой Серебряной розы на рукоятке.

Чего бы это ему ни стоило, но Симон решил найти ведьму и остановить богопротивные преступления. Если только Серебряная роза не доберется до него первой.

Это было вполне возможно, если он будет вести себя так же глупо, как в эту ночь. Пять лет, нет, даже два года назад он бы ни за что не попался в подобную ловушку. Но одинокая борьба так его извела, что он удивлялся, почему до сих пор не превратился в тень.

Симон осторожно обернул нож тканью, подобрал перчатки и меч и направился туда, где среди деревьев оставил Элли. Лошадь топталась, трясла головой и закусывала удила, напуганная его борьбой с ведьмой. Пришлось очень долго успокаивать ее. Он прижался лбом к ее теплому мягкому носу.

– Господи, я так устал от всего этого, Элли. Чертовски устал!

Кобыла фыркнула, в лунном свете ее глаза нежно мерцали. Она перебирала губами его волосы, коснулась шеи, словно успокаивая. Как ни странно, но ему порой казалось, что лошадь его понимала.

Если бы Мири Шене не считала это абсурдным, она бы сказала… У Симона перехватило дыхание, когда он ясно представил ее… даже после стольких лет разлуки. В памяти сохранился образ юной девушки с волосами, словно лунный свет, с лицом нежным, как у ангела, с глазами, которые могли быть то нежными, будто утренний туман, то темными, словно штормовое море. Волшебные глаза, которые были способны заставить мужчину забыть, кто он такой и что должен делать. Но еще хуже – они могли заставить забыть, кем была она. Дочь Земли, мудрая женщина. Именно так Мири называла себя. Но как бы она себя ни называла, ведьма оставалась ведьмой. Однако Мири была иной.

Несмотря на несчастливую судьбу ее семьи, она скорее заблуждалась, чем была одержима дьяволом. Девушка оставалась наивной, свято верила в бесконечную доброту мира, видела в людях только хорошее. Девушка? Нет, теперь она была уже зрелой женщиной и, возможно, утратила свой внутренний свет, после того как ее семья была вынуждена покинуть родной дом на прекрасном острове Фэр. И Симон был в ответе за это.

За последний год до него дошли слухи, что одна из сестер Шене осмелилась вернуться на остров и тихо жила там в одиночестве. Говорили, что у нее была почти сверхъестественная способность излечивать любое раненое существо, попавшее ей на глаза. Это могла быть только одна женщина – Мири.

Симон сжал в руке уздечку Элли, стараясь избавиться от воспоминания о Мири. Память о ее утрате вызывала в нем слишком болезненные сожаления. Но в последнее время ее образ переполнял его, и он более не мог противостоять нахлынувшему потоку воспоминаний о ней. Его враги сплотились против него слишком сильно. Он был одинок, истощен, в отчаянии. С каждым днем он все больше приближался к финалу, которому сопротивлялся. Был только один способ победить Серебряную розу: ему требовалась помощь другой ведьмы.



ГЛАВА 1

Вдали шумела гроза, тучи надвигались на Порт-Корсар, словно плотное стадо диких серых скакунов, готовых унести с собой безмятежность и покой воскресного полдня. Направив своего пони в небольшой прибрежный город, Мири выпрямилась в седле, ее ноздри настороженно ловили запах воздуха. По ее приметам, гроза была далеко, возможно, в часе или двух от нее. Скалистому берегу острова Фэр было не привыкать к штормам со стороны моря, но даже закаленное сердце маленького острова могло не выдержать такого напора. Резкий порыв ветра не мог разметать ее волосы, потому что светлые пряди были туго заплетены в косу, спускавшуюся по спине. У другой женщины, туго заплетенные волосы могли обнажить все недостатки лица, но скуластый овал Мири от этого лишь выигрывал. В ее лице было что-то потустороннее, выражение его свидетельствовало о характере замкнутом, о том, что гораздо спокойнее она чувствовала себя в лесном уединении среди его обитателей, чем среди людей.

Хрупкая и высокая, она была одета в светло-серое платье до щиколоток, которое лишь подчеркивало иллюзию, что она могла с легкостью раствориться в тумане. В седле Мири сидела по-мужски, подняв подол платья выше колен. Манера сидеть в седле боком никогда не приветствовалась практичными женщинами острова Фэр. При первой же возможности Мири избавится от седла и наденет удобные мужские брюки, к которым привыкла еще с детства. Но она боялась, что уже достаточно встревожила округу, появившись в этом городе несколько дней назад.

Придержав пони, Мири приготовилась к привычному разглядыванию со стороны жителей города, которые следили за ней из-за своих заборов. Некоторые просто таращили глаза, другие кивали ей, с опаской приветствуя. Широкоскулая женщина, половшая у себя в огороде, даже отважилась махнуть ей рукой, но Мири продолжала свой путь, а женщина повернулась и стала что-то шептать своей дочери.

Мири держала голову высоко, но шепот и взгляды вернули ее в далекое прошлое, в другой мрачный летний день…

Тревожно бил барабан, и казалось, что его удары сливались со стуком ее сердца, когда охотники на ведьм со свирепыми лицами, облаченные в черное, тащили Мири на городскую площадь. Веревка у нее на шее больно впилась в кожу, но она старалась держать голову высоко, помня, что она дочь отважного шевалье Луи Шене и госпожи Евангелины, одной из мудрейших женщин острова Фэр. Но девочку пугали пытливые взгляды, лица соседей, которых она считала своими друзьями.

Она была истинной Дочерью Земли. Как смели они думать, что она ведьма, заключившая богопротивный союз с дьяволом? Зачем кому-то понадобилось причинить ей боль? Она повернула голову и с мольбой посмотрела на самого молодого среди охотников на ведьм. Симон с трудом сглотнул, его глаза увлажнились слезами, но он продолжал идти, ударяя в барабан…

Мири вздрогнула и прогнала воспоминание подальше в прошлое, где ему было место. Она больше не была той испуганной и растерянной девочкой. Теперь эта женщина двадцати шести лет очень хорошо знакома с невежеством и жестокостью мира. С того мрачного летнего дня, когда она выжила после ареста за колдовство, изменилось слишком многое, кроме, возможно, одного. Все еще оставались те, кто по-прежнему подозревал ее в колдовстве.

– Грязная маленькая ведьма!

От неожиданного пронзительного крика Мири вздрогнула. Повернувшись в седле, она оглянулась на злобный крик и поняла, что он предназначался не ей.

Группа из полудюжины женщин окружила колодец. Первым инстинктивным желанием Мири было поспешить туда, где назревал раздор. Она не любила, когда люди ссорились, и Арианн предостерегала Мири, когда та решила вернуться на остров Фэр полгода назад. В то утро, когда они расставались, Арианн взяла лицо Мири в свои ладони и посмотрела на сестру большими серыми глазами с тревогой и грустью.

– Знаю, как сильно тебе хочется вернуться домой, но прошу тебя, будь осторожна, Мири. Тебя ни разу не обвинили в измене и колдовстве, как Габриэль и меня. Не дай им повода сделать это теперь. Живи на острове Фэр тихо. Помни, что даже после всего, что было, у нашей семьи все еще много врагов.

Среди врагов были такие, как Екатерина Медичи, вдовствующая королева Франции, гораздо более известная, как Темная Королева, которую тоже подозревали в колдовстве, а также ее сын Генрих, настоящий король Франции, взбалмошный и мстительный человек. Но самым страшным врагом для Арианн оказался тот, о ком не говорили вслух, одно только упоминание имени которого причиняло Мири боль: охотник на ведьм Симон Аристид.

В той же степени, в какой Мири не была уже неискушенным ребенком, Симон не походил на добросердечного юношу, привязанного к грозному Вашелю ле Визу, фанатичному охотнику на ведьм. За многие годы Симон превратился в сурового и опасного врага, которого следовало остерегаться гораздо больше, чем его давно почившего хозяина, впервые арестовавшего Мири.

Крепко обняв Арианн, Мири поклялась, что последует ее советам.

– Не делай ничего, что могло бы привлечь нежелательное внимание к тебе, моя дорогая.

– Не сделаю ничего такого, Арианн. Клянусь.

Вспомнив свое обещание, Мири направила Вилоу подальше от площади, стараясь не слушать свирепые крики. Но краем глаза она заметила жертву – светловолосую хрупкую девушку не старше четырнадцати лет, закутанную в большую разноцветную шаль, такую же яркую, как у библейского Иосифа. Девушка гневно сверкала глазами, осторожно прикрывая рукой живот. Мири потянула поводья, с ужасом поняв, почему она так береглась. Девушка была беременна. Казалось, что ее худенькое тело едва могло удержать живот, выпиравший из-под платьица.

Главной ее противницей была угловатая женщина с красными натруженными руками. Мири узнала Жозефину Алан, жену местного гончара. Она с воплями наступала на девушку:

– Потаскуха! Мы тебя предупреждали. Не смей попадаться нам на глаза.

Мадам Алан поддерживал одобрительный хор соседок, только маленькая мадам Гриве, казалось, хотела призвать к спокойствию. Девушка с заплаканным лицом что-то сердито пробормотала в ответ. Мадам Алан подошла к ней ближе, выкрикивая новые оскорбления и тряся пальцем под носом у девушки. Та отступила и оттолкнула руку мадам Алан. К ужасу Мири, женщина набросилась на беременную, ударила ее по лицу и схватила за волосы.

Позабыв про все обещания, данные сестре, Мири слезла с пони и, схватив его под уздцы, пристально посмотрела в один из его больших глаз.

– Жди, – скомандовала она и побежала к женщинам.

Когда Мири добралась до них, девушка спряталась у подножия статуи на площади, свернувшись клубочком и накрывшись шалью с головой, в то время как мадам Алан колотила ее по спине. Остальные женщины, столпившись вокруг, подбадривали ее, и только мадам Гриве держалась поодаль, теребя фартук.

Мири бросилась в самую гущу, расталкивая женщин. Она обхватила рукой шею мадам Алан и оттащила ее от несчастной девушки.

– Прекратите, – зашипела Мири в ухо женщины. – Неужели вы совсем потеряли голову?

Мадам Алан зарычала, пытаясь освободиться от Мири, которая развернула ее со всей силой отчаяния и отбросила в сторону. Женщина споткнулась и села на землю. Извергая свирепые проклятия, она пыталась подняться, запутавшись в собственных юбках.

Несмотря на бешеное сердцебиение, Мири заслонила собой белокурую девушку, сжав кулаки.

– Прочь, все прочь! Если еще кто-нибудь коснется этого ребенка, будет иметь дело со мной.

Жозефина Алан поднялась на ноги, готовая снова броситься на Мири, но ее остановили две соседки.

– Боже праведный, Жозефина! Неужели не видишь, кто это? Это же одна из Шене.

Имя Мири эхом пронеслось по толпе, отражая на лицах страх, понимание и благоговейный ужас. Мадам Алан освободила руки, но даже она отступила, гневно сверкая глазами.

Внезапная тишина показалась Мири опасной, но ей стало легче, когда мадам Гриве нашла в себе смелость прийти ей на помощь. Осторожно взяв девушку за локоть, она помогла ей встать. Но, поднявшись на ноги, девушка оттолкнула ее руки:

– Оставь меня, проклятая. Я в порядке.

От удивления мадам Гриве вытаращила глаза и поскорее отошла от нее. Девушка была напугана, но в остальном не пострадала. Мири с облегчением вздохнула. Бросившись на помощь, она теперь не знала, как быть дальше, прекрасно сознавая, что не обладала ни умиротворяющей аурой Арианн, ни величественными манерами Габриэль.

Она больше боялась обратиться к разъяренным женщинам, чем пробиваться сквозь их толпу. Сложив на груди руки для безопасности, она потребовала, как ей казалось, повелительным тоном:

– Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит?

– Не ваше дело, Мирибель Шене.

Из шиньона мадам Алан выпали несколько прядей волос, и ветер разметал их по ее некогда хорошенькому лицу. От перенесенного горя на ее лице навсегда застыла злая гримаса.

– Боюсь, что теперь это мое дело, если взрослые женщины обезумели и напали на невинную девочку, да еще и беременную.

– Невинную? – фыркнула мадам Алан. – Кэрол Моро, просто маленькая шлюха, готовая раздвинуть ноги перед каждым моряком в порту.

– Боишься, что тебе ничего не достанется? – огрызнулась Кэрол.

– Что?! Ах ты, подстилка, – закричала мадам Алан, по Мири остановила ее пристальным взглядом.

Женщина теперь кричала на девушку через плечо Мири.

– Сколько раз мы тебя предупреждали не появляться здесь, тряся своим пузом с ублюдком перед порядочными женщинами.

– У меня столько же прав быть здесь, сколько у всех, – сердито ответила Кэрол, но губы у нее затряслись.

– Сиди у себя дома и не показывай всем свой позор.

– То же самое я бы сказала тем мужчинам, которые воспользовались этой юной девушкой, – холодно произнесла Мири.

– О нет, госпожа Шене, – встряла полногрудая блондинка. – Кэрол действительно подлая тварь. Вечно отпускает в наш адрес всякие гадости. Недавно из-за нее у меня молоко скисло. Да у нее просто дурной глаз.

Несколько других женщин закивали в знак согласия и перекрестились.

Мири с упреком покачала головой.

– С каких это пор женщины острова Фэр начали верить во всякую ерунду про дурной глаз? Мой Бог! Я нагляделась в мире на глупости и жестокость. Но на этом острове когда-то было убежище, особенно для женщин, которым пришлось пострадать от непонимания и унижений. Мы относились друг к другу с уважением. Куда же девались ваша доброта и сострадание?

Мири обратилась к каждой, по очереди глядя им и глаза. Многие опускали или отводили взгляд. Заговорила только мадам Алан:

– Вас долго не было, Мири Шене. После набегов Ле Балафра и его охотников на ведьм на этом острове теперь все иначе. Люди с материка боятся появляться здесь, торговля совсем заглохла. Особенно трудно пришлось моей семье, гончарное дело развалилось, а муж умер от горя, оставив меня с шестью детьми на руках подыхать с голоду. А во всем виновны ваши сестры, потому что притащили на нашу голову этого проклятого охотника на ведьм и французского короля.

От таких слов у Мири вспыхнуло лицо, но ответила она спокойно:

– Мои сестры не изменницы и не ведьмы. Я очень сожалею и сочувствую вам, мадам, но если вы хотите обвинить кого-нибудь, то вините меня. Только я виновата в том, что слишком доверяла не тому человеку, в том, что не остановила Ле Балафра, когда могла.

Несмотря на то что Мири презирала себя за это, она даже теперь не могла думать о нем как о ненавистном Ле Балафре, но только как о Симоне… Симоне Аристиде.

– О да, я вас обвиняю, – сказала мадам Алан.

Хотя остальные женщины глядели на Мири настороженно, а мадам Гриве пыталась успокоить свою подругу, мадам Алан подошла в ней ближе. Девушка почувствовала, как от нее исходит злоба, словно горячая темная волна.

– Здесь ни у кого больше не хватит смелости сказать вам это, но ни вам, ни этой маленькой потаскухе, которую вы защищаете, на этом острове больше не место.

– Жаль, что вы так думаете, мадам. Но остров Фэр – мой дом, и мадемуазель Моро тоже. Мы с ней никогда отсюда не уйдем.

Мири глядела в глаза женщины не моргая. Мадам Алан первая отвела взгляд, проворчав:

– Мы еще увидим.

Она пошла через поле, уводя за собой остальных. Осталась только мадам Гриве. Теребя пальцами бахрому платка на груди, она серьезно посмотрела на Мири.

– Не обращайте на Жозефину внимания, госпожа. Ей сильно досталось в жизни, и она часто говорит совсем не то, что думает.

– Мадам Алан просто высказала то, что думают все.

– Не все. – Мадам Гриве отважилась коснуться рукава Мири. – Вы, наверное, считаете, что все забыли то добро, которое вы сделали для острова Фэр. Но многие из нас помнят прежние дни, и мы рады видеть нашу госпожу среди нас.

– О нет, мадам, – воскликнула Мири. – Я вовсе не хозяйка острова Фэр. Это моя сестра Арианн.

– Знаю, дорогая. Такая добрая и мудрая женщина, как госпожа Арианн, была настоящей целительницей. Молюсь, чтобы однажды она к нам вернулась. Но ваш дар исцелять больных животных столь же велик, как ее способность помогать людям. Мы все слышали, как вы оживили корову Помфрэ.

– Нет-нет! Она не умерла, просто была сильно больна. Просто это было…

– Чудо! – радостно улыбнулась ей мадам Гриве. – Вы обладаете огромной силой волшебства. Слава о вас разошлась даже на материке. – Маленькая женщина заговорщически прошептала: – Мы прозвали вас Хозяйкой леса.

От негодования у Мири сжалось сердце. Хозяйка леса? Прекрасно. Вот тебе и клятвы Арианн не привлекать к себе внимания. А она тут всего полгода. Не успела она переубедить мадам Гриве, что выздоровление коровы – результат разумного ухода и лечения, как до них донесся пронзительный крик мадам Алан:

– Лоретта!

Заметив отступничество своей подруги, она сердито позвала ее. Мадам Гриве отскочила от Мири, сделав быстрый реверанс.

– Я… я просто хотела, чтобы вы знали об этом, госпожа.

– Благодарю, мадам. Но я не госпожа. Всего лишь…

Но мадам Гриве уже ушла, догоняя остальных женщин. Мири вздохнула. Несмотря на доброту Лоретты Гриве, она не сожалела, что та ушла, потому что восхищение женщины было ей столь же непривычно, как враждебность мадам Алан.

Теперь, когда конфликт миновал, у Мири появилось неизбежное чувство, которое она всегда испытывала при любых вспышках гнева или жестокости. По всему ее телу прошел озноб, нервы задрожали, словно струны, задетые грубой рукой, вызвавшей их нестройное звучание.

Она обхватила себя руками, глядя туда, где мирно пасся Вилоу. Ей захотелось сесть на пони и уехать в тишину леса, чтобы восстановить в себе гармонию. Она почти забыла про Кэрол, пока не услышала рядом ее голос.

– Наконец-то избавились от этих старых гарпий. Они чуть не порвали мою шаль, которую связала для меня бабушка перед самой своей смертью. Если бы я могла наслать на этих идиоток оспу, я бы сделала это не задумываясь: устроила бы так, чтобы их носы покрылись бородавками, а задницы – фурункулами.

Рот Кэрол брезгливо искривился, когда она отряхивала грязь со своей любимой шали. Но, заметив, что Мири повернулась и смотрит на нее, завернулась в шаль и гордо подняла подбородок. На ее бледном заплаканном личике ярко проступили веснушки и свежий синяк под глазом. При трогательно юном лице взгляд ее пронзительно голубых глаз был не по возрасту взрослым.

– Полагаю, вы ждете, что я буду благодарить за то, что вы за меня заступились, – заносчиво произнесла она. – Но это было не обязательно. Я сама могу за себя постоять.

– Уверена, что можете, мадемуазель.

Другая бы удивилась дерзости девушки, но Мири слишком привыкла к тому, что ее дикие подопечные оскаливались на нее от страха и обиды. Большой опыт научил ее, когда можно приблизиться, а когда лучше поостеречься. Она вынула из-за пояса носовой платок и протянула его девушке. Кэрол подозрительно посмотрела на лоскут ткани.

– Это еще зачем? Я не плачу.

Тыльной стороной руки она вытерла слезы со щек.

– Конечно, вы не плачете, но у вас кровь, поранена губа.

Кэрол облизнулась и поморщилась, коснувшись языком уголка рта. Неохотно она взяла платок у Мири и приложила его к губе.

– И я не потаскуха. Что бы ни говорила мадам Алан.

– Никогда так не думала, – ласково произнесла Мири.

– Никаких таких моряков не было. Только один. И Рауль сказал, что любит меня, что женится и купит мне красивое голубое платье. – Ее тоненькая шея напряглась, когда она сглотнула. – А потом он уплыл и больше не вернулся, его забрал дьявол. Я его прокляла, надеюсь, он утонет, и акулы растерзают его на мелкие кусочки. – Девушка надменно вздернула подбородок. – Вот так! А теперь, полагаю, вы скажете, какая я плохая, что так говорить нельзя.

– Нет, вполне можно понять, что вы чувствуете, – ответ Мири заставил девушку косо взглянуть на нее.

Кэрол склонила голову набок, словно не зная, как понимать Мири.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – озабоченно спросила Мири. – Возможно, вам лучше пойти домой, чтобы мама…



– Моя мама умерла прошлой зимой. Я живу с тетей и дядей, но только потому, что у них никогда не было своих детей. Если я рожу мальчика, они его усыновят и позволят мне остаться с ним.

– А если девочку?

– О, полагаю, они нас обеих выбросят.

– Кэрол, я… я признаюсь, что больше знаю про воспитание телят, чем девушек. Если я могу чем-нибудь помочь, то постараюсь это сделать для тебя. Меня зовут Мири Шене.

Она осторожно протянула руку. На лице Кэрол появилось дерзкое выражение. Мири сомневалась, что Кэрол видела в жизни много доброты, по крайней мере, не и последнее время. Она долго смотрела в глаза Мири, потом моргнула и отошла с помрачневшим лицом.

– О, на острове Фэр все знают, кто вы, Хозяйка леса. Спасибо за предложение, но у меня нет большой коровы или кролика, за которыми надо ухаживать. Мне про вас все рассказали, вы полуведьма, которая боится использовать свою силу и знания в полную меру.

– Не знаю, кто вам такое рассказал, но я себя ведьмой не считаю. Я Дочь Земли, ни больше, ни меньше.

– Я именно об этом, – ехидно произнесла Кэрол. – Нет, госпожа Шене, мне не нужна помощь от такой, как вы, и вообще от кого бы то ни было на этом острове. У меня очень могущественные друзья, которые обо мне позаботятся.

Мири хотелось, чтобы так и было, но она боялась, что эта девушка всего лишь хвастается, пытаясь хоть как-то спасти достоинство.

– Кэрол… – начала Мири, но девушка с презрением взглянула на нее и ушла.

Несмотря на неуклюжую походку, она шла по лужайке очень быстро. Мири пошла было за ней, только чтобы быть с ней рядом, но не знала, что делать и сказать. Достучаться до сердца обиженного ребенка было гораздо труднее, чем вылечить сломанную лапу лисицы или барсука. Мири беспомощно смотрела, как Кэрол исчезла в одной из улиц. Как ей хотелось, чтобы рядом была Арианн. Ее старшая сестра умела усмирять бури и проливать бальзам на страдающие души.

Даже Габриэль знала бы, как помочь Кэрол. В девушке было что-то, отчетливо напомнившее Мири, какой была Габриэль в юности: она умела скрыть свои обиды под суровой внешностью, не подпускала к себе никого, кто хотел ее утешить. Но Габриэль была так же далеко, как Арианн. Семья Мири была рассеяна на многие мили от острова, который когда-то был их домом.

Мири казалось чудовищно несправедливым то, что Кэрол Моро обременена нежеланным ребенком, а Арианн, которая так хотела детей, оставалась бесплодной. Но ее сестра мужественно переносила это, искренне радуясь, когда в очередной раз помогала разродиться женщине, особенно когда принимала роды у Габриэль.

Счастливо выйдя замуж за капитана Реми, их сестра провела последние зрелые и цветущие годы плодотворно, родив трех дочерей так же легко, как рисовала и ваяла, что было ее особенным даром.

Арианна смирилась со своей бездетностью, утешившись бесконечной любовью мужа Ренара.

Мири постаралась не думать о сестрах. Ее сердце сильно болело за них. Она сама решила вернуться на остров Фэр, но теперь начала понимать, что это была ее самая большая ошибка… после того как она доверилась Симону.

Остров по-прежнему был таким же, каким она его помнила, та же скалистая гавань, где однажды стояла она, с надеждой поджидая возвращения корабля отца, те же дремучие темные леса, где она искала фей. Порт-Корсар был все тем же, с его старой харчевней, рядом бревенчатых магазинов и пыльными улицами, где она робко бродила за своими старшими сестрами.

Оставшиеся женщины жили обособленно, занимаясь только своими семьями и ухаживая за садами и огородами. Мири не знала, что ожидала найти на острове Фэр спустя сколько лет, но, конечно же, не атмосферу страха и недоверия. Словно бы открылась бутылка с темной миазмой, отравившая дух самого острова, на котором жили в основном женщины, жены рыбаков и моряков, почти все время проводивших в море. Но были здесь и вдовы, и девушки, нашедшие убежище на острове – уникальном месте, где они могли спокойно жить, занимаясь ремеслами, запрещенными для женщин в других местах.

Но все же Мири не была настолько наивной, чтобы считать жизнь на острове идиллией. Нет, женщины есть женщины, среди них случалось всякое, но ничего подобного той безобразной сцене, которую Мири наблюдала этим днем. Да еще такая жестокость произошла перед статуей, изображавшей лучшие качества женщины – мудрость, сострадание, целительство.

Мири смотрела на монумент, изображавший хрупкую женщину в свободных одеждах с распростертыми руками. Одна рука была отломана, лицо разбито до неузнаваемости. У Мири сдавило грудь. Она не знала, кто расправился со статуей – охотники на ведьм, королевские солдаты или обиженные горожане. Постамент, прежде украшенный подношениями из цветов, теперь оброс сорняками.

«С этим давно надо было что-то сделать», – виновато подумала Мири. Но она старательно обходила эту площадь, когда вернулась на остров. Смотреть на обезличенную скульптуру было больно. Она опустилась на колени и стала обрывать траву, очищая надпись на постаменте. «Евангелина… наша Хозяйка острова Фэр».

– Мама! – тихо произнесла Мири.

С тяжелым сердцем она провела рукой по истертой надписи. Когда умерла мать, ей было всего одиннадцать лет, и жители острова воздвигли этот памятник Евангелине. Ее знания старинных обычаев и умение составлять лекарства спасли весь остров от чумы. Но эта статуя была посвящена и памяти целых поколений мудрых женщин, ее предшественниц. На острове Фэр всегда была своя хозяйка, правительница, заступница и волшебная целительница. По крайней мере, до тех пор, пока Арианн не была изгнана с острова.

Супруг Арианн, граф де Ренар, однажды сказал: «Существует едва заметная граница между женщиной, провозглашенной святой, или ведьмой». Могущественный муж ее сестры не раз бывал прав. Точно так же, как была права Арианн, предостерегавшая Мири от возвращения на остров Фэр.

– Надо было послушать тебя, сестрица, – произнесла Мири.

Она все еще недоумевала, почему Арианн ничего не сделала, чтобы предотвратить ее возвращение. Арианн всегда славилась тем, что опекала своих младших сестер. Изгнание было тяжело для них всех, но Мири казалось, что она единственная не может смириться с переменами. Мири пыталась скрывать свою печаль, но Арианн обмануть было невозможно. Хозяйка острова Фэр была слишком мудра и превосходно владела древним искусством чтения мыслей по глазам.

Узнав по глазам Мири все ее тайны, она, наконец, согласилась отпустить ее на остров. Помогая девушке сесть в лодку, она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– Бог в помощь, сестренка. Что бы ты ни искала в жизни, надеюсь, ты это найдешь.

– Я ничего не ищу, Арианн, – возмутилась та. – Просто хочу вернуться домой.

Домой… В горле Мири застрял ком. Оборвав последние сорняки с памятника Евангелине, она задумалась, осталось ли на земле такое место после смерти матери и изгнания сестер. Что же касается отца, то все надежды на возвращение Луи Шене были потеряны несколько лет назад, когда до них дошло известие, что его корабль «Евангелина» потерпел крушение у берегов Бразилии во время шторма, унеся в пучину всех, кто был на его порту.

Когда семья ушла с острова, он стал чужим и пустынным для нее. Но если Мири не будет принадлежать острову Фэр, значит, ей нигде нет места. Девушке казалось, что она похожа на призрак, блуждающий в чужом краю. Чувство стало бы невыносимым, если бы не одно утешение – она была не единственным призраком острова Фэр.

Монастырь Святой Анны возвышался над городом. Но колокола, сзывавшие сестер на молитву, давно замолкли, крепкие каменные постройки стояли заброшенные и пустые под низко нависшими тучами. Монастырь закрылся много лет тому назад, тех монахинь, кому повезло не быть обвиненными в ереси и колдовстве, разогнали по другим монастырям.

Единственным признаком жизни была тонкая струйка дыма, поднимавшаяся над домиком смотрителя, приютившимся под стеной монастыря. Здесь обитал еще один призрак острова Фэр: Мари Клэр Абэнжьон, некогда могущественная аббатиса женского монастыря и ближайшая подруга Евангелины Шене.

Домик был слишком скромным жильем для женщины, обладавшей такой властью, являвшейся дочерью могущественной аристократической семьи, привыкшей повелевать жизнью. Но Мари Клэр сумела сделать жилище достойным себя, украсив его грубый каменный пол красочными коврами, расставив книги на полках, более пригодных для крестьянской утвари. В углу комнаты стояла большая клетка с ее любимыми ручными воронами, которые чистили свои перья, иногда каркая.

Уютный камин и подсвечник освещали мрачный день. Хотя в ветхой черепице крыши свистел и гремел ветер, Мири чувствовала себя уютно и спокойно, сидя за маленьким столом Мари Клэр возле камина. Подобно Арианн, аббатиса обладала умиротворяющей энергией, но поначалу Мири пришла в изумление, увидев, что женщина больше не носит свою сутану.

Без привычных летящих одежд и апостольника на голове Мари Клэр казалась меньше ростом и более ранимой. Немалый возраст начал сказываться, мягкие седые волосы поредели, она ссутулилась, но в облике все еще была заметна прежняя воля.

Пока хозяйка доставала из буфета черствый хлеб и сыр, Мири рассказала ей печальную историю, которая случилась в то утро на площади. Мари Клэр слушала серьезно, но странная улыбка заиграла у нее на губах, когда она услышала слова Мири:

– …И эти женщины были такие злые, совершенно потерявшие рассудок, особенно мадам Алан. У меня нет никакого авторитета, как у Арианн. Совершенно не понимаю, как я смогла убедить их успокоиться.

– Неужели? – Мари Клэр посмотрела на нее с восхищением. – Это все твои волшебные глаза, дитя. Они проливают яркий свет в самые темные уголки человеческой души, заставляют устыдиться, будят желание стать лучше.

Мири посчитала это совершенной бессмыслицей и покачала головой.

– Тем не менее, это случилось, и я была рада спасти Кэрол от побоев, – грустно добавила она. – Хотя это все, что я смогла сделать для нее.

– Да, она довольно дерзкое существо, – произнесла аббатиса, накрывая на стол.

Мири смерила взглядом количество хлеба и сыра, которые Мари Клэр положила на тарелку, сомневаясь, что съест хотя бы половину. В последнее время у нее не было аппетита. Но, чтобы не обидеть женщину, она покорно съела кусочек хлеба. Наполнив два оловянных кубка густым красным вином, Мари Клэр заметила:

– Я тоже предупреждала Кэрол много раз. Ей бы лучше сидеть тихо дома и держать свой острый язычок за зубами.

– Разве это то, ради чего Дочери Земли пришли на этот остров? – печально спросила Мири. – Жить тихо, держать язык за зубами, стараться быть невидимкой? Вы удивляете меня, Мари. Сами вы никогда такой не были.

– Нет, но ты же видишь, к чему это привело.

– Однако вы ведь не жалеете о том, как прожили жизнь?

– Женщине невозможно прожить жизнь без сожалений, дитя, – вздохнула Мари Клэр, садясь на стул напротив девушки. – Боюсь, я всегда была слишком своенравной. Сначала восстала против стараний родителей выдать меня замуж за какого-нибудь аристократа. Затем, будучи аббатисой, противостояла епископу, добившись того, чтобы управлять монастырем самостоятельно, читая запрещенные церковью книги. Должна ли я сожалеть, что не старалась ограничить свой интеллект, не была слабой и покорной? – Она горько улыбнулась. – Нет, хотя думаю, что могла бы постараться быть намного э-э… расчетливее и осторожнее. В этом я пыталась убедить Кэрол. Иногда немного осторожности не помешает. – Она направила свой проницательный взгляд на Мири. – Тот же совет я могу дать и тебе, Мири, Хозяйка леса.

Девушка подняла бокал, чтобы выпить вина, но резко поставила его обратно.

– О боже! Вы, должно быть, разговаривали с госпожой Гриве.

– С мадам Гриве и кое с кем еще. Ты переполошила весь остров, когда оживила корову Помфрэ.

– Ничего такого я не делала, корова просто была без сознания, и привести ее в чувство было несложно.

– Несложно! Мири, мне сказали, что бедная скотина страдала бруцеллезом, что считается неизлечимой болезнью.

– Этого бы не было, – сказала Мири с возмущением, – если бы мир не был полон предрассудков и невежества до такой степени, что люди боятся обратиться к старинным текстам, которые мудрые женщины создали столетия назад. Я выполняю простую процедуру – и меня подозревают в колдовстве. – Она воздела руки. – Ну что еще я должна была сделать, Мари? Помфрэ – люди бедные. Им нельзя было потерять эту корову. Стоило ли мне отказаться помочь и позволить бедному животному умереть? А как быть с новорожденным теленком?

Мари Клэр вздохнула:

– Нет, ты не могла отказать в помощи больному животному, так же как Арианн не могла отвернуться от больного ребенка. Просто будь как можно осторожнее и помни, что у тебя все еще есть могущественные враги.

– Если вы имеете в виду Темную Королеву, то она сражалась с Арианн и Габриэль. Сомневаюсь, что она вообще помнит о существовании третьей сестры Шене.

– Поверь, моя дорогая, у Екатерины Медичи хорошая память. Она никогда никого и ничего не забывает, особенно того, что могло бы угрожать ее власти.

– Это на нее непохоже. У Темной Королевы гораздо больше поводов не забывать о вас, Мари. Только вам удалось завести шпиона при ее дворе.

– Это было очень давно. Теперь я старая женщина без власти и связей. Большинство в миру считают, что я давно умерла.

– Простите меня, Мари, – виновато произнесла Мири. – Но сомневаюсь, что вашему притворству хотя бы кто-нибудь поверит. По крайней мере, не на острове Фэр.

– Нет, многие из местных достаточно осведомлены, кто я, но терпят мое присутствие. Даже отец Бенедикт ничего не говорит, когда я пробираюсь в церковь, чтобы послушать его мессу. Но он добрый молодой человек, хороший пастырь, который скорее постарается вернуть заблудшую овцу в стадо, чем допустит ее гибель, из-за того, что она заблудилась.

Мари Клэр улыбнулась и сделала глоток вина. Было видно, что у нее есть еще кое-какие мысли, что-то, пробудившее в Мири особенное чувство понимания. Аббатиса провела пальцем по краю бокала и помолчала.

– Мири… Мне не хотелось говорить тебе этого, пока я не была уверена. Но у меня еще одна весточка от моего друга, мудрой женщины, которая живет в Сан-Мало. – Она помолчала еще, глубоко вздохнула и произнесла: – Он вернулся.

Мири не надо было спрашивать, о ком говорит аббатиса. Внутри у нее все сжалось до боли так, что она обхватила живот руками.

– С-симон Аристид? – запнулась она. – Но о нем не было слышно многие годы.

– Тем не менее, его видели в Бретани. Ле Балафр слишком заметная фигура, чтобы его с кем-то спутать. Похоже, он путешествует один, без армии охотников на ведьм, но это не делает его менее опасным.

– Мне об этом можно не говорить.

Мири вскочила со стула, пытаясь скрыть возбуждение, подошла к клетке и бросила крошки хлеба через решетку. Захлопав крыльями, вороны спрыгнули с жердочки и стали жадно клевать своими длинными клювами.

Волчьи птицы – так прозвали любимых воронов Мари Клэр. Хищники!

Совсем как Симон.

Но это не всегда было правдой. Мысли Мири унеслись в далекую полночь к покрытому коврами камню среди возвышающихся огромных столбов и пылающих факелов. Ночной ветер играл темными локонами на лбу Симона, контрастно подчеркивая белизну его кожи… самого красивого юноши, которого она когда-либо встречала.

– Я думала, что все охотники на ведьм старые и уродливые, – с восхищением произнесла она, и Симон улыбнулся ей своей обворожительной улыбкой.

– Странно, что я всегда думал о ведьмах то же самое!

– Но я не ведьма.

– А я не говорил этого.

И Симон действительно так не говорил, по крайней мере, тогда. Сообразив, что Мари Клэр обращается к ней, Мири отбросила тревожные воспоминания.

– …и, возможно, теперь ты поймешь, почему я так беспокоюсь о твоей репутации как Хозяйки леса. Боюсь, что Симон Аристид до сих пор не отказался от преследования твоей семьи после вашего бегства с острова Фэр. Я не думаю, что он обидит тебя. В отношении тебя он всегда проявлял деликатность.

– Деликатность? Он не способен на такое, хотя однажды…

Мири снова погрузилась в воспоминания. Однажды она поверила, что в Симоне можно найти много хорошего, что он просто заблуждается, ошибается, страдает. Если бы ей удалось вытащить его из этого мрака, она смогла бы излечить его, но ее умение обращаться с дикими животными привело ее к мучительному пониманию, что некоторые существа бывают изранены до такой степени, что им невозможно помочь, когда у них появляется пустой взгляд. Именно этот взгляд увидела она у Симона. У него больше не было души.

Отдав последние крошки жадным воронам, Мири вздрогнула от слов Мари Клэр. Она развернулась и пристально посмотрела на старушку.

– Если вы не думаете, что Симон меня обидит, тогда чего вы опасаетесь?

Аббатиса заерзала на стуле и отвела взгляд, но Мири прекрасно поняла ее молчание и залилась краской от стыда и вины.

– Вы думаете, что, если наши пути пересекутся, у меня снова не хватит сил не доверять Симону. Это вполне можно понять. Я подвергла свою семью, вас и весь этот остров опасности только потому, что поверила ему. – Она с трудом сглотнула. – Я… я была так глупа, что вообразила, будто люблю его.

– О, моя дорогая. – Мари Клэр прошла через комнату и нежно взяла Мири за руки. – Это была совсем не глупость. Стремление видеть в людях хорошее – величайшая добродетель. Не бывает совсем плохих людей, даже Аристид не такой.

– Как вы можете защищать его?! – крикнула Мири. – После всего, что он вам сделал, после того как разогнали монастырь, лишили вас положения и чуть не убили?

– В этом виноват не один Аристид. Церковь никогда не заботилась о передовых женщинах, и, боюсь, сестры Святой Анны всегда были слишком независимыми, по мнению архиепископа. Его преосвященство давно обещал закрыть наш монастырь.

– Охота на ведьм, которую вел Аристид, дала ему повод для этого.

– Его преосвященству это никогда не требовалось. Что же касается Аристида, то он, скорее спас меня, а не погубил.

– Что вы имеете в виду?

– А ты никогда не задумывалась, как мне удалось сбежать из монастыря, когда все вокруг было оцеплено охотниками на ведьм и королевскими солдатами? Такое стало возможным только потому, что Аристид позволил мне убежать, отвлекая охрану достаточно долго, чтобы мне хватило времени.

Мири заморгала, потрясенная попыткой немного обелить прошлое Симона. Она резко возразила:

– Но это была лишь глупая оплошность с его стороны.

– Месье Ле Балафр не из тех, кто допускает оплошности.

– Тогда… Тогда он, наверное, надеялся, что вы приведете его к нам.

– Но почему он даже не попытался меня преследовать? – произнесла Мари Клэр.

– Не знаю, – растерянно ответила Мири, отойдя в сторону.

Она уже потратила слишком много времени и сердечных сил, пытаясь разобраться в противоречиях своего отношения к Симону Аристиду, надменному юноше, который вселял в нее страх и ужас, предупреждая, что намерен уничтожить мужа ее сестры и даже ее, если она осмелится его остановить. Симон всегда ненавидел графа де Ренара, подозревая его в самом ужасном колдовстве. Но когда у него появилась возможность убить Ренара, Симон не смог этого сделать, потому что Мири встала между ними. Габриэль всегда недоумевала, почему этот ужасный человек не может вести себя как истинный злодей и покончить с этим раз и навсегда? Мири была полностью согласна с ней. Тогда презирать Симона было бы гораздо легче и менее мучительно.

Словно нарочно задумав смутить Мири еще больше, Мари Клэр продолжила:

– Надо отдать должное этому дьяволу: когда начались аресты, он постарался, чтобы твое имя нигде не появлялось.

Мири напряглась. Аббатиса может быть благодарна за это, Арианн с Габриэль тоже. Но именно это девушка считала самым непростительным в поведении Симона.

– Вы даже не знаете, как сильно я виню его в этом, – выпалила она. – В том, что мои сестры, мой добрый свояк Ренар и вы, а также многие другие женщины этого острова были обвинены в колдовстве, и только меня пощадили по прихоти Симона.

Мири старалась побороть негодование, столь губительное для нее, но оно переполнило ее, словно темный прилив.

– Я его ненавижу, – произнесла она с яростью, пытаясь убедить не только Мари Клэр, но и себя. – Никогда за всю жизнь не приходилось мне кого-нибудь так ненавидеть, но Симон вынудил меня к этому. Ненавижу за то, что он сделал с моей семьей, с друзьями, и больше всего за то, что он сделал с островом. Здесь обитал дикий, обворожительный дух, пока Симон его не разрушил. Надо было пристрелить его в ту ночь в Париже, но я была слишком слаба. Однако поверьте, если представится другой случай, то я знаю, как разделаться со злодеем.

– О, замолчи, дитя. – Мари Клэр взяла лицо Мири в ладони и тревожно посмотрела на нее. – Не может быть, чтобы ты так говорила.

– Неужели? – прошептала Мири, гадая, насколько хорошо женщина ее знала и насколько хорошо знала себя она сама. – Думаю, я говорю, как юная Кэрол, ругая своего любовника. Вот до чего довел меня Симон Аристид – до мрачных переживаний, которые разрывают меня изнутри. – На ее глаза навернулись горючие слезы, и, пытаясь их остановить, она сильно заморгала. – Поэтому… поэтому я стараюсь никогда о нем не думать.

– Тогда сожалею, что упомянула имя этого человека. Просто я решила, что надо тебя предупредить. Буду молиться, чтобы ваши пути никогда больше не пересеклись. – Мари Клэр осторожно смахнула слезу на щеке Мири. – Но я чувствую, что тебе следует уехать с острова Фэр.

– Из-за Симона?

– Нет, потому что тебе не надо было возвращаться сюда.

Мири широко улыбнулась, попытавшись пошутить:

– Что, разве вам уже наскучило мое общество, Мари?

Но взгляде женщины было столько мудрости, столько одиночества, что у Мири сжалось сердце.

– Нет, дитя, твое появление здесь открыло мне мир. Но на этом острове тебе больше нет места. Здесь нет ничего, кроме воспоминаний о временах, которые ушли навсегда.

– Это же относится и к вам, – возразила Мири, но Мари Клэр только покачала головой и печально улыбнулась.

– Я старая женщина. Мне остались только воспоминания. Но ты слишком молода, чтобы жить прошлым. – Она с нежностью убрала с лица Мири выбившийся локон. – Ты не спрашиваешь моего совета, но я тебе его все равно дам. Уезжай с острова Фэр, возвращайся в Берн и выходи замуж за молодого человека, который тебя боготворит.

Мири почувствовала, что краснеет.

– Вы говорите, как Габриэль. Нет сомнений, что она вам писала и жаловалась на меня.

В отличие от Арианн Габриэль не одобряла и не понимала желания Мири вернуться на остров Фэр. Одно только замечание было способно привлечь внимание Габриэль и оторвать ее от нового живописного полотна.

– Неужели ты совершенно сошла с ума, Мирибель Шене? – Произнеся эти слова, она взмахнула кистью, разбрызгав краску по комнате. – Почему ты хочешь вернуться туда, где будешь одинока и несчастна, не говоря уже о том, что это опасно? Тем более что ты можешь остаться здесь и выйти замуж за человека, который стал твоим верным рабом с того момента, как увидел тебя. Волк очень терпелив, но время идет, и вы совсем не молодеете, моя дорогая сестра. Определенно, ты влюблена в него, так чего же ты ждешь?

Мири была совершенно не готова ответить на этот вопрос. Она опустила пальцы за ворот платья и достала большой медальон на серебряной цепочке, мысленно представив себе мужчину, который подарил его, – отважного повесу с пышной шевелюрой, пронзительными зелеными глазами и красивым лицом… Мартин Ле Луп, как он любил называть себя. Мири одна из немногих называла его по имени, а не по фамилии, которая означала «Волк». Она никогда не принимала подарки от мужчин моложе ее отца, и ей очень не хотелось позволить Мартину застегнуть дорогой медальон у нее на шее. Мартин был склонен к театральности и мог разразиться страстной речью. Но в тот раз он совершенно обезоружил Мири своим умоляющим взглядом и единственным произнесенным словом: «Пожалуйста…»

Смущенно Мири показала медальон Мари Клэр:

– Мартин подарил мне это, когда мы расставались.

На медальоне был выгравирован волк, воющий на луну. Мири пальцем тронула замочек, и в медальоне открылись маленькие часы. Аббатиса сощурилась, разбирая надпись на крышке часов.

– Прости, дорогая, но зрение у меня не такое, как прежде.

– Здесь написано: «Твой до скончания времен».

– Ах! Очень романтичный молодой человек, твой Мартин.

Мири грустно сжала губы:

– О да, Мартин такой. Романтичный, страстный и… порою бывает невозможно пылким, что очень утомляет. Жизнь с ним будет вечным приключением, и я действительно привязана к нему очень сильно.

Мари Клэр пытливо взглянула на нее:

– И что же?

Мири захлопнула медальон и убрала его под платье, глубоко вздохнув.

– Приключений в моей жизни было предостаточно. Хочется тишины, Мари. Иногда мне кажется, что я не гожусь в жены никому. – Она неуверенно усмехнулась. – Габриэль всегда боялась, что я превращусь в эксцентричную старушку, одинокую в окружении дюжины кошек. Похоже, она права.

– Кстати, о кошках! – спохватилась Мари Клэр, резко выпрямившись и уставившись на что-то позади Мири.

Мири обернулась на то, что так испугало женщину, и увидела знакомого черного кота, сидевшего на заборе с изогнутой от неудовольствия спинкой, потому что резкий ветер взъерошил ему шерсть.

– Некромант! – воскликнула Мири и поспешила к окну, чтобы открыть его и впустить кота.

Животное грациозно приземлилось на белоснежные лапы, единственную часть его тела, которая не была черной как ночь. Появление кота вызвало тревогу среди птиц Мари Клэр. Они захлопали крыльями и закричали так громко, что пришлось накрыть клетку покрывалом. Несмотря на то что аббатиса знала кота Мири, она казалась легка встревоженной.

– Господи! Как это существо сюда попало из твоего дома в лесу? И как ему удалось тебя отыскать?

Мири закрыла окно и пожала плечами. Уже очень давно она перестала удивляться, как Некроманту все это удавалось. Даже такую женщину, как она, преклонявшуюся перед умом и незаурядными способностями животных Некромант удивлял. Он был стар, лет пятнадцати от роду, уже не такой резвый, как прежде, с проплешинами за ушами, но все еще обладал необычной способностью выслеживать Мири, где бы она ни была. Суеверный сказал бы, что кот был ее сообщником. Для Мири он являлся дорогим другом.

– Ах ты, старенький глупышка, – мягко пожурила она его, наклонившись, чтобы взять на руки. – Ты слишком древний, чтобы забредать так далеко…

Она резко отпрянула, когда Некромант прыгнул в сторону, вздыбил шерсть и свирепо зашипел.

– Небеса милосердные! – воскликнула Мари Клэр. – Что случилось с животным?

Мири не ответила, внимательно глядя на Некроманта. Она умела чувствовать всех земных животных, но ее взаимопонимание с этим маленьким котом было сверхъестественным. Некромант предупреждал ее о приближающейся опасности уже много раз, спасая ей жизнь. Она присела, глядя прямо в огромные золотые глаза кота. От его предупреждения у Мири застыла кровь.

«Ты в опасности, Дочь Земли. На остров вернулся тот, кто противен тебе. Охотник на ведьм Аристид».

Мири попыталась сделать глубокий вдох, но не смогла. Ее мозг отказывался верить.

«Ты… ты уверен, Некромант? – в отчаянии спрашивала Мири. – Ты его видел?»

Золотые глаза кота моргнули в знак согласия. Мири почувствовала, как бледнеет ее лицо. Все мольбы Мари Клэр о том, чтобы он исчез, оказались напрасными. Девушка подумала, как правильно она поступила, стараясь не говорить о Симоне. Казалось, что, только произнеся его имя сегодня вслух, она накликала появление этого дьявола.

Но почему? Зачем Симон вернулся на остров Фэр? Он достаточно поиздевался над женщинами этого острова. Чего еще ему надо?

«Ему нужна ты, – прозвучали в ее мозгу слова Некроманта. – На этот раз охотник на ведьм пришел за тобой».

От прикосновения Мари Клэр к ее плечу она вздрогнула. Женщина тревожно перевела взгляд на кота.

– Мири? Что происходит? Что-то не так?

Девушка открыла рот, но снова закрыла его, решив ничего не говорить. Если Симон пришел за Мири, не стоило тревожить Мари Клэр или впутывать ее. Старая женщина постарается защитить ее и в итоге сама попадет в руки злодея.

Поднявшись на ноги, Мири погладила Некроманта и взяла его на руки.

– Н-ничего страшного. Некромант встревожен… из-за погоды. Он всегда боялся грозы. Надо отнести его домой, Мари.

– Но было бы лучше, если бы вы оба остались здесь, подождали, пока гроза прекратится.

– Не думаю, что эта гроза закончится скоро, – мрачно сказала Мири, но стараясь изобразить слабую улыбку. – Там… у меня другие животные дома. Мои голуби, кролики. Так много дел. Я действительно должна идти. Я навещу вас снова через несколько дней.

Она надеялась, что ее сбивчивое объяснение убедило Мари Клэр. Бывшая аббатиса никогда не умела читать по глазам. Не дав старушке возможности спросить еще что-то Мири быстро поцеловала ее в щеку и выбежала. Прижимая к себе Некроманта, она побежала в сарай за домом, где стоял Вилоу. На пороге сарая она остановилась, чтобы перевести дух. Она всегда чувствовала, что рано или поздно ей придется скрестить мечи с Симоном Аристидом, и верила, что, если наступит такой день, она сможет противостоять ему смело и без колебаний.

Ожидание будущего заставило ее сердце съежиться и, как будто открылась старая рана, делая ее слабой и ранимой. Некромант заерзал у нее в руках, осторожно протянул лапу к ее подбородку.

«У тебя нет времени, Дочь Земли. Ты должна спрятаться. Аристид, может быть, страшный хищник, но он не способен тебя выследить».

Это было истинной правдой. На острове Мири знала каждую травинку, каждый камушек, каждый уголок.

Было несколько мест, где она сумела бы спрятаться, и где он бы никогда не нашел ее. Она могла бы бежать, как ее семья много лет назад.

От воспоминаний у Мири стало горько во рту и внутри что-то восстало. Нет! Она будет проклята, если спрячется в нору, словно кролик. Это ее остров, ее дом. Она не уйдет отсюда снова.

Мозг девушки бешено заработал, пытаясь вычислить, сколько у нее времени. Симон не может знать, где она живет, но он найдет какого-нибудь предателя. Это у него хорошо получалось. Охотник на ведьм доберется до ее дома, спрятанного далеко в лесу.

II тогда… Мири сжала губы. На этот раз она будет ждать, и Симон Аристид получит именно тот прием, которого заслуживает.

ГЛАВА 2

Дьявол вернулся на остров Фэр. Двери запирались на запор, испуганные матери прятали своих детей, из окон смотрели встревоженные лица, когда Симон направил Элли по улицам Порт-Корсара. Он привык к тому, что вызывает у людей такой страх, и всегда считал полезным для своего дела. Теперь же от этого у него появилось чувство одиночества и усталости. Очевидно, на острове Фэр его помнили очень хорошо, несмотря на то, что его внешность сильно изменилась. Странно, он чувствовал себя совсем непохожим на молодого человека, который захватил этот остров много лет назад, – дерзкого, дьявольски самоуверенного, верившего, что знает все о природе зла. А в итоге выяснилось, что он слишком мало знал о мраке, который обитал в человеческом сердце, особенно в его собственном.

Ле Балафр. Так называли его шепотом. Человек со шрамом. И Симону нравился этот устрашающий титул. Каким же он был молодым и глупым! Он ворвался на остров Фэр с армией, полный решимости отыскать легендарную Книгу теней и подвергнуть суду колдуна Ренара. Суд? Или обыкновенная месть? Даже спустя все это время Симон продолжал сомневаться. В любом случае это было не важно. Он по-прежнему видел вокруг себя раны и шрамы, которые оставил в этом маленьком городке, ремесленные лавки, сожженные дотла и еще не восстановленные, дома с зияющими окнами и дверными проемами, развалины, порушенные надежды, сломанные жизни. Башни заброшенного женского монастыря на вершине холма возвышались над ним, такие мрачные и печальные под ветром и нависшими тучами.

Симон направил Элли по дороге, ведущей в лес, оставив позади Порт-Корсар. Тяжелые тучи готовы были пролиться дождем в любой момент. Он мог бы провести время в гавани и подождать, пока затихнет гроза, но у него не было времени. Сестры Серебряной розы с каждым часом становились все сильнее и коварнее. Симон верил, что следующее нападение ведьм станет для него последним. Было чертовски трудно отринуть собственную гордость и обратиться за помощью к женщине, которую он однажды предал. Но отсрочка встречи с Мири Шене задачу не облегчала.

Когда лес сомкнулся вокруг него, Симон придержал Элли. Не лучшее место переждать грозу. Но Симон подумал, что в таком лесу неуютно в любое время.

Стволы деревьев, покрытые мхом, возвышались, словно великаны, уходя корнями в тайные глубины земли. Кривые ветви раскачивались от ветра, а листва кричала древние легенды друидов, сказочных народов и волшебниц. Отличное место для жилья ведьмы.

Симон наклонился, чтобы погладить Элли по шее больше для собственного успокоения, чем для ее. Мрак леса мог напугать лошадь. Хотя Элли нервничала, он был уверен, что это скорее от предвкушения окончания путешествия. Он с удивлением заметил, что Элли чувствовала себя здесь как дома. Напряжение и неуверенность исходили только от него, возможно, из-за того, что последнюю четверть мили он постоянно думал о том, как будет стоять лицом к лицу с Мири Шене. Представлял себе ее серебристо-голубые глаза, холодные, словно зимнее небо, когда она направила на него пистолет прямо ему в сердце, но их взрывом разбросало в разные стороны. Неужели Мири была способна опустить курок? Неужели она ненавидела его так сильно?

Скоро он об этом узнает… Стена густого леса и грозовое небо почти заслонили от него дневной свет. Когда дорога стала сужаться, Симон пристально всмотрелся в даль, пытаясь сравнить увиденное с теми советами, которые получил.

Подозревая, что Мири не поехала в свой прежний дом, Бель-Хейвен, Симон узнал в харчевне, где она живет теперь. На острове, где обитали в основном женщины, странствующий человек был почти осажденной крепостью. Хотя мужчины остерегались его гораздо меньше, чем женщины, обитатели пивной глядели на него с недоверием.

Симон всегда знал, что монеты легко развязывают любые языки, и в итоге о Мири рассказал ему не просоленный морем рыбак, а женщина. Она с оглядкой пробралась в харчевню, закутавшись в шаль с головой, – немолодая женщина с суровым, неприятным лицом. Дрожа от страха, она все же отважилась обратиться к Симону:

– Я… я слышала, что вы ищете Хозяйку леса, – проговорила она так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.

Симон кивнул.

– И… вы готовы заплатить?

Симон едва смог сдержать свое удивление. Он помнил, как солидарны были женщины этого острова, особенно в отношении их обожаемой Хозяйки острова Фэр и ее семьи. Когда он вложил несколько монет в красную от работы руку мадам Алан, то испытал странное чувство отвращения и жалости к этой женщине. Но это не остановило его от расспросов.

– Просто поезжайте по дороге в лесу. Потом увидите тропинку вглубь леса. Идите по ней, и она приведет вас прямо к ее дому.

Зажав деньги в кулаке, мадам Алан застонала и убежала. Симон не знал, бежала ли она от него или от собственной вины.

Подъехав к тропинке, о которой рассказывала предательница, Симон увидел то, о чем женщина не упомянула. Тропинок было две, и они расходились в разные стороны. Когда Симон остановился, чтобы разобраться, куда ехать, то с удивлением заметил, что у его лошади на этот счет свое мнение.

Элли тряхнула головой и потянула на ту тропинку, которая выглядела более заросшей и менее проторенной. Симону пришлось потрудиться, чтобы удержать лошадь, но, когда молния осветила лес, он заметил нечто невообразимое.

Элли с новой силой потянула на тропинку. Симон крикнул команду, натянув поводья и дав понять, что не потерпит неподчинения. Наконец-то успокоив лошадь, он присмотрелся к существу, все еще не веря своим глазам.

Было что-то нереальное в кошке, которая спокойно сидела у развилки дорог в диком лесу в этот ненастный день. Взлохмаченная ветром шерсть животного была иссиня-черной, и только концы лап – белоснежными. Симон поморгал, пытаясь сосредоточиться. Но янтарные глаза кошки моргнули ему в ответ, пробудив в нем воспоминание о далекой ночи на открытом ветрам холме и дальнем краю этого острова.

Симон подался вперед. Его сердце колотилось от нетерпения и страха во время того самого первого похода, когда он надеялся схватить шайку ведьм во время их сатанинских обрядов в кругу каменных столбов. Однако он нашел там отважную Мири, сражавшуюся с другими девушками в попытке спасти кота, распятого на жертвенном пинке.

Молодые дерзкие девчонки в страхе разбежались при миле Симона, но Мири не отступила, освободив маленького черного котенка, привязанного к каменному алтарю. Это была их первая встреча, они с Мири впервые увидели друг друга – охотник на ведьм и ведьма.

Нет, тогда они смотрели друг на друга иначе. Он был всего лишь юношей, которому предстояло многому научиться, а она – совсем еще юной девочкой с волшебными глазами и обаятельной улыбкой.

Существо, смотревшее на него сейчас, конечно же, не могло быть тем котом, которого Мири спасла в ту ночь. Прошло слишком много лет. Симон склонил голову набок, внимательно разглядывая кота. Чувствуя себя полным идиотом, он осторожно позвал:

– Некромант?

Кот мяукнул, словно откликаясь на свое имя, потом, лениво махнув хвостом, отправился по тропинке. Когда Элли попыталась последовать за ним, Симон ее не остановил. Если кот действительно принадлежал Мири, тогда он точно направлялся домой.

Но путь, выбранный котом, едва ли можно было назвать тропинкой. Их плотно обступили деревья, хлестая ветвями и Симона, и его лошадь. Земля под ногами стала непроходимой от толстых корней и выбоин.

Симон слез с лошади и повел Элли под уздцы, осторожно нащупывая ногами дорогу. Время от времени он замечал в чаще призрачный силуэт кота. Маленький черный дьявол вел его либо прямо в дом Мири, либо в темную лесную чащу, где он может безнадежно затеряться.

В любом случае возвращаться было слишком поздно. Раздался гром, и Симон почувствовал первые холодные капли дождя на лице. Надо было поскорее отыскать укрытие для себя и Элли.

Когда тропинка почти исчезла, он с радостью заметил впереди просвет. Над небольшим каменным домом из трубы поднимался дым. Он потерял кота из виду, но, похоже, нашел то, что искал. Только Мири могла жить в таком богом забытом месте в окружении одних только зверей и птиц.

Обойдя толстый ствол дуба, Симон почувствовал, как земля ушла из-под ног. Поводья выскользнули из его руки, он взмыл вверх, и мир опрокинулся со стремительной быстротой.

Оказавшись в западне, он какое-то время пытался понять, что произошло. Опутанный сеткой из толстых веревок, он повис высоко над землей, словно глупый кролик, попавший в силки. Сеть плотно опутала тело, и Симон с завистью оценил бы мастерство, с которым Мири сумела его поймать, если бы не тревога за Элли.

Лошадь сильно испугалась, когда он попал в ловушку. Пытаясь развернуться, чтобы увидеть ее, он одним сапогом застрял в сетке. Элли нигде не было видно. Вдруг она в панике ускакала в лес? Тогда будет чудом, если она не сломает себе ногу.

Меч, которым Симон мог бы разрубить путы, остался на седле. Спасительный нож находился в застрявшем сапоге. Когда Симон попытался высвободить ногу, чтобы достать его, ветка грозно заскрипела.

Симон выругался, не зная, как выбраться из этой силки. Именно в этот момент небеса разверзлись и начался ливень.

Мири стояла на пороге своего дома, не обращая внимания на ветер и дождь. Она смотрела на темную фигуру высоко над землей и довольно улыбалась.

Со своей лохматой темной шевелюрой, громадным ростом, яростно изрыгая проклятия, Симон Аристид выглядел гораздо свирепее любого зверя. Ей не было видно лица, но он наверняка заметил ее на пороге дома.

– Мири!

Ветер донес ее имя, которое прозвучало подобно реву дракона. Несмотря на то, что охотник на ведьм не был способен причинить ей вреда в этот момент, она со страхом отступила в дом и вздрогнула, когда Некромант потерся о ее ноги, спрятавшись у нее под юбкой.

– Я его поймала, – произнесла она.

Кот пристально посмотрел на нее. «Прекрасно. А теперь закрой дверь. Я совсем промок».

Некромант проскользнул в дом. Мири колебалась, не обращая внимания на дождь, замочивший ее лицо и платье. Оглушительный гром и ослепительная молния лишь подчеркнули безнадежность положения Симона. Надо было просто захлопнуть дверь и оставить его на произвол судьбы. Но она прикусила губу и нащупала нож: на поясе, достаточно острый, чтобы освободить его.

– Мири! – снова заревел Симон. – Я знаю, что ты там. Немедленно подойди и освободи меня, а то клянусь, я…

Он задохнулся от бессильной злобы, но угроза лишь утвердила решение Мири. Она вошла в дом и стала закрывать дверь, когда снова послышался его голос.

– Ради бога, женщина, хотя бы найди мою лошадь.

Лошадь? Мири замерла, ужаснувшись, что не учла столь важное обстоятельство. Тревожась за Некроманта, она следила из дома за приближением Симона, сосредоточившись только на охотнике за ведьмами, ожидая, когда он попадется в ловушку.

Лошадь она не заметила, но следовало думать, что Симон не мог бы пройти весь этот путь пешком. Возможно, он вел лошадь под уздцы, и теперь бедное животное, напуганное тем, что случилось с его хозяином, в панике убежало. Мири выскочила под дождь, не успев даже что-нибудь накинуть на себя.

Она опасливо обошла отчаянно извивавшегося в сетях Симона. Даже если он ее заметил, то не решился что-либо сказать.

Мири побежала к тропинке, где могла быть испуганная лошадь Симона, и с облегчением увидела, что кобыла стоит совсем недалеко. Девушка не понимала, что изменило естественную реакцию испуганной лошади убежать подальше. Элли стояла всего в нескольких ярдах на тропе, совершенно промокшая и несчастная, дрожа всем телом и не делая попыток убежать.

Мири осторожно подошла к ней. Несмотря на то что глаза лошади потемнели от страха, она даже не попыталась оказать сопротивление, когда Мири взяла ее за поводья и постаралась успокоить, тихо нашептывая песенку, которая была ее особенным магическим приемом.

Лошадь дрожала от сырости, грива ее совершенно намокла и прилипла к шее. Не обращая внимания на собственные неудобства и продолжая шептать лошади ласковые слова, Мири вывела ее на лужайку.

– Все хорошо, – тихо говорила она. – Я тебе помогу. Позволь отвести тебя туда, где безопасно и сухо.

Впервые лошадь заупрямилась, выкатив глаза в сторону, обозначив единственное слово, которое можно было различить в мешанине ее восклицаний: «Освободи… освободи».

– Конечно, ты будешь свободна. Я уже многих твоих сородичей освободила от жестоких и безответственных хозяев. Ты же должна служить этому ужасному охотнику на ведьм.

Лошадь нетерпеливо ударила копытом, ясно послав Мири мольбу: «Освободи… его. Освободи его!»

Мири была так потрясена, что едва не выпустила поводья. Лошадь не боялась Симона, а переживала за него. Испуганная тем, что он попал в ловушку, она не могла ему помочь и не желала покидать его.

Мири вытерла дождевые капли с лица, не зная, как реагировать на мольбу лошади. Сквозь шум дождя послышался треск сломанной ветки. Девушка обернулась, сердце ее упало при виде поднимающегося Симона, снимавшего с себя остатки пут. Раздумывать о том, как ответить на мольбу лошади, было поздно. Он каким-то образом сумел освободиться сам.

В гневе молнии силуэт охотника на ведьм был похож на ночной кошмар, в мокрой черной одежде, прилипшей к огромному телу, с всклокоченными волосами, мокрыми прядями, ниспадавшими на лицо, мокрой бородой и белой линией рта.

Мири уронила поводья и выхватила из-за пояса нож.

– Держись подальше, или, клянусь, я… я…

– Что? Убьешь меня?

Слова прозвучали как страшное эхо из прошлого, которое настигло ее через многие годы после той ночи в Париже, в гостинице «Шартр», когда она держала Симона под прицелом пистолета. Его реакция теперь была точно такая же, как тогда: он продолжал приближаться к ней.

– Хочешь вонзить его в меня? Ну, давай. Я не против. Смотри! На мне даже нет кольчуги.

Он распахнул камзол и сорочку, обнажив свою мускулистую грудь, покрытую густыми черными волосами, мокрыми от дождя.

Она попятилась, ударившись спиной о ствол дерева. Огромный вяз преградил ей путь к отступлению. Она подняла нож, крепко зажав его в руке:

– Не подходи, Аристид! Я не шучу!

Симон преодолел расстояние между ними одним большим шагом и подошел так близко, что острие ножа оказалось у его сердца. Он поднял руку, и она заслонилась от него, ожидая, что он собирается выхватить у нее нож.

К ее удивлению, он прикоснулся рукой к ее щеке.

– Ну же, сделай это, – произнес он усталым голосом. – Кто-нибудь обязательно прикончит меня рано или поздно. Почему бы не сделать это тебе?

Мири с трудом сглотнула слюну, стараясь сохранить свою злость и решительность, вспомнив все зло, которое причинил ей этот охотник на ведьм: потерю доверия, родного дома, семьи, разорение острова Фэр. Но в ярком свете молнии она разглядела лицо Симона Аристида, человека, у которого, как верила она, больше не было души. В глубине его единственного темного глаза она увидела одиночество, страдание и усталость духа.

Он не просто провоцировал ее, как сделал это в Париже. Симона действительно не волновало, жив он или мертв. Мири отчаянно думала, как они дошли до этого, наивные юноша и девушка, однажды повстречавшие друг друга в полночь на холме. Для Симона даже его собственная жизнь потеряла всякую ценность, а она, Дочь Земли, угрожавшая его жизни, была ничуть не лучше.

Когда она опустила руку, по телу ее прошла дрожь, нож выскользнул из ее пальцев, глухо ударившись о землю. Высвободившись от Симона, она закрыла глаза от нахлынувших переживаний, которые он всегда возбуждал в ней: гнев, сожаление, боль и отчаянное стремление к тому, что могло бы произойти.

– Будь ты проклят! – воскликнула она, заливаясь горькими слезами, которые смешались с холодным дождем.

– Слишком поздно.

– Ч-что?

Она вздрогнула от его прикосновения к ее щеке. Он вытер дождинки с ее лица большим пальцем.

– Твое проклятие, моя дорогая. Оно слишком запоздало, я уже побывал в аду.

Мири дрожала так, что не устояла бы на ногах, если бы Симон не обнял ее за плечи. Она испуганно замерла, но он осторожно прижал ее к себе. Как бы она ни презирала себя за это, но от слабости уткнулась лбом ему в плечо. Он опустил большую руку ей на затылок, погладил по волосам и прошептал, что все хорошо.

– Хорошо? – задохнулась она. – Да ты понимаешь, что я никогда не держала оружия в руках, никогда не пыталась сделать кому-нибудь плохо, пока не появился ты?

– Знаю. Извини.

«Будь он проклят за то, что выглядит так, будто действительно сожалеет», – подумала Мири. Вот тебе и похвасталась, Мари Клэр, что знает, как справиться с Симоном снова встретится с ним. С каким отвращением смотрела бы теперь аббатиса на то, как она обнимается с охотником на ведьм. Не говоря уже о том, как бы отнеслись к этому Арианн и Габриэль. Мысль о сестрах побудила её оттолкнуть Симона.

Утерев слезы и капли дождя с лица, она справилась со своими путаными чувствами и сосредоточилась только на том, что имело для нее смысл, – на лошади, которая стояла рядом и дрожала.

– Твоя лошадь замерзла и напугана, – сердито доложила она Симону. – Надо укрыть ее от дождя.

Маленький сарай за домом был уютный и сухой, воздух наполнен запахами, которые Мири всегда считала успокаивающими и знакомыми, – запахами сена и лошадей. Поежившись от промокшей одежды, Мири указала на пустое стойло. Симон завел свою нервную лошадь внутрь.

Это было странное завершение их конфликта – молчаливое согласие в заботе о лошади, которую Симон называл Элли. Но Мири решила, что им обоим легче общаться с лошадьми, чем с друг с другом.

Вилоу просунул голову из-за перегородки своего стойла и тихо фыркнул. Упрямый пони был не столько напуган, сколько заинтересован гостями в его хлеву. Но голуби на жердочках притихли. Мири чувствовала, что они зорко следят за ними своими глазками-бусинками. Ее птицы были потревожены вторжением Симона Аристида точно так же, как она.

Пока Мири рылась в сундуке в поисках полотенец, она краем глаза разглядела Симона. Он казался незнакомым, совсем не таким, каким она его помнила, не тем красивым мечтательным юношей, но и не страшным Ле Балафром из ее кошмаров.

Он выглядел старше, измученнее, его мокрые волосы убраны назад, открывая бородатое лицо со шрамом. Когда она видела Симона в последний раз, он был побрит, старался выглядеть мрачным, чтобы приводить в ужас на всех, кто встречался ему на пути, включая ее.

Но не было ничего нежнее, чем его отношение к лошади, которая все еще дрожала, фыркая от страха.

– Спокойно. Тише, моя красавица, – бормотал он, гладя шею лошади широкими сильными движениями. – Все закончилось. Ты теперь в порядке.

Мири удивленно смотрела на него. Никогда не видела она, чтобы Аристид был таким ласковым с кем бы то ни было.

«Ты знаешь, что это неправда», – послышался внутренний голос, вызвав в памяти сокровенные моменты в уединенной бухте много лет назад, когда бриз с канала трепал черные кудри Симона, обрамлявшие его молодое, гладкое лицо, такое же нежное, как у нее. Симон наклонился, и сердце Мири дрогнуло, когда она поняла, что он собирается сделать. Она робко подняла лицо и закрыла глаза. Симон коснулся губами ее рта совсем легко, но ей показалось, что его поцелуй расцвел у нее внутри теплым и сладким цветком.

Ее первый поцелуй… Тогда Симон был нежен так же, как теперь. У Мири перехватило дыхание, и она отогнала воспоминание. «Не начинай снова, не ищи в Симоне того, чего нет». Мири принесла ему полотенца, стараясь держаться от него на приличном расстоянии.

– Ну вот, Элли, ты в безопасности. Бояться нечего. – Когда лошадь успокоилась под его руками, Симон повернулся к Мири: – Тебе тоже нечего бояться.

– Странное заверение от того, кто однажды терроризировал меня и всю мою семью.

– Это было очень давно, почти десять лет назад. Я… я сильно сожалею о том времени.

– И возможно, больше всего ты сокрушаешься, что ни разу не обвинил меня в колдовстве. Ты здесь именно поэтому? Чтобы, наконец, исправить свою ошибку?

– Нет. – Ослабив подпругу Элли, Симон нахмурился. – После всех этих лет я надеялся, что ты поняла: я не хотел тебя обидеть.

Мири с недоверием посмотрела на него.

– Спасибо, король Франции извел всю мою семью, обвинив в измене и колдовстве. Нам пришлось скрываться в изгнании, когда король конфисковал владения Фэр на материке. Они отобрали Бель-Хейвен, родовое гнездо, которое переходило из поколения в поколение у дочерей Земли! Им никогда не владел мужчина! Помоги мне Господь, если ты, Симон, когда-либо действительно решишь расправиться со мной.

– Мири, я…

Он замолчал, вероятно, поняв тщетность всяких слов. Но лицо его омрачилось сожалением, когда он снимал с Элли седло.

– Ты мог бы обвинить меня в колдовстве, – не унималась девушка. – Почему ты этого не сделал?

Симон положил седло в угол:

– Потому что я верил, что ты невиновна.

– Не более невиновна, чем любая другая женщина, которую ты осудил, включая моих сестер. Так почему же ты всегда щадил меня?

– Не знаю. – Губы Симона искривились в печальной полуулыбке. – Возможно, потому, что я питал к тебе слабость.

Оглушительный раскат грома показался ей несравнимым с тем, какое опасное напряжение возникло теперь в ее маленьком сарае. Когда Симон начал вытирать бока лошади, Мири постаралась вытереть насухо ее шею, но лошадь в страхе отпрянула, чуть не наступив на Симона!

– Тпрру! В чем дело, Элли?

Глядя в карий глаз лошади, Мири сразу все поняла.

– Она теперь меня боится, – тихо произнесла девушка. – Потому что видела, как я угрожала тебе.

Симон погладил лошадь, чтобы она успокоилась.

– Бедняжка Элли, – шептал он. – Она должна бы привыкнуть к тем, кто пытается убить меня.

– Это случается очень часто?

– Достаточно часто, – последовал его неохотный ответ.

Его слова дали ей возможность увидеть то, во что он превратился, стал одиноким и объектом всеобщей ненависти. Почему он путешествует один? Почему его больше не окружает армия защитников? Мири старательно напомнила себе, что это не ее дело. Меньше всего ей хотелось проявлять любопытство или сочувствие к этому человеку.

Когда он снова начал вытирать Элли, она приблизилась к лошади с большей осторожностью, постепенно завоевывая ее доверие, пока не отважилась вытереть мощную грудь лошади. Мири чувствовала, что лучше не знать, но не могла остановиться со своими расспросами.

– Как же ты узнал, где меня найти? Кому пришлось заплатить?

– Какой-то женщине с неприятным лицом. Мадам Элан, кажется.

– Мадам Алан, – поправила Мири, гораздо более опечалившись, чем разозлившись. – Конечно, это Жозефина. Надеюсь, ты хорошо ей заплатил. У нее большая семья, которую надо кормить, а дела на острове Фэр идут совсем плохо. Люди с материка боятся приезжать сюда с тех времен, когда начались твои набеги, и торговля совсем заглохла.

Симон перестал вытирать лошадь и мрачно взглянул на Мири.

– Плохая торговля не имеет никакого отношения к тому, что было здесь десять лет назад. У людей вообще мало товара и денег, чтобы производить обмен. Как давно ты не была на материке? Неурожай из-за страшной засухи, падеж скота. Толпы отчаявшихся людей бродят по земле, готовые напасть друг на друга за краюху хлеба. Остров Фэр не единственный, где тяжело жить. Этот остров сильно непохож на остальную Францию.

Мири нахмурилась и начала вытирать передние ноги лошади.

– Печально слышать про такие напасти, но ты никогда не мог понять одного, Симон. Остров Фэр всегда был особенным местом мира и исцеления, убежищем, которое ты разрушил. Сбежавшие отсюда женщины так и не вернулись, а те, кто остался, напуганы, их дух искалечен, как у Жозефины Алан.

Симон положил руку на спину Элли и устало вздохнул.

– Вижу, что ты не хочешь поверить, но я действительно сожалею о том, что случилось на острове Фэр. Я проезжал по этим местам в поисках тебя, мне… больно видеть столько покинутых ремесленных, столько разрушенных домов.

– Я говорю не только о сожженных домах, на этом острове обитал особенный волшебный дух, который ты безжалостно растоптал. – Она горько улыбнулась. – Но ты же охотник на ведьм. Я всегда об этом забываю. Разрушение волшебства – твоя профессия, твоя единственная цель в жизни, не так ли?

Симон покраснел, но упрямо стиснул зубы.

– Кажется, ты забыла, почему я был вынужден прийти сюда, на остров Фэр. Король назначил меня представителем по расследованию обвинений в колдовстве.

– Твоя семья напала на меня и моих людей, вы сожгли гостиницу, в которой мы остановились.

– Потому что ты обвинил Габриэль в колдовстве и использовал ее, чтобы заманить ее мужа. Ты собирался уничтожить Ренара, далее не допросив его.

Симону напоминание не понравилось, но он нашелся что ответить:

– Возможно, это был опрометчивый поступок, суд был бы пустой тратой времени. Виновность графа была несомненна. У него была найдена «Книга теней».

– Но моя сестра тоже не была совершенно безгрешна. Габриэль призналась, что общалась с известной Кассандрой Лассель, которая занималась черной магией.

У Мири перехватило дыхание от отчаяния, что она не может с негодованием заступиться за своих любимых людей, как ей бы этого ни хотелось. Симон был прав, будь он проклят. Ренар был хорошим человеком, но он унаследовал любовь к черной стороне магии от своей бабушки Мелюзины. Мири сама тревожилась по поводу дружбы Габриэль с Кассандрой, искусной колдуньей, способной общаться с душами умерших и создавать амулеты устрашающей силы.

«Книга теней» искушала Ренара. Он надеялся с ее помощью избавить свою жену от сердечных страданий, найти какой-то безопасный способ для Арианн, чтобы она смогла забеременеть. А Габриэль только искала способ защитить своего любимого капитана Реми, не понимая истинного зла амулетов Кассандры, пока не стало слишком поздно.

Но Мири знала, что бесполезно объяснять все это Симону, особенно про Ренара. Аристид давно убедил себя, что граф был колдуном. Было легче напомнить ему о его собственных недостатках.

– Ты говорил, что хотел всего лишь увидеть, как «Книга теней» будет уничтожена, – с упреком произнесла она. – Ты сказал, что, если мне удастся убедить Ренара отдать эту зловещую книгу, ты позволишь им с Габриэль уйти. И я, как дура, тебе поверила. Но ты продолжал преследовать мою семью еще очень долго после той ночи. Ты же получил «Книгу теней», почему ты не мог просто избавиться от нее и оставить нас в покое?

– Потому что я так и не смог уничтожить проклятую книгу. – Он еще сильнее покраснел и с неохотой сознался: – Она… она исчезла.

– Что?!

– Во время пожара кто-то украл книгу.

– Ты хочешь сказать, что страшная книга все еще у кого-то в руках и может быть использована в черной магии?

Симон обреченно кивнул.

– Вот замечательно! – Мири воздела руки и с раздражением прошлась по сараю, не обратив внимания на игривую попытку Вилоу ущипнуть ее. – Прекрасная работа, Симон. Ты расправляешься с моими невиновными родственниками, преследуя их по всему миру, и в то же время допускаешь, чтобы величайшее из зол ускользнуло от тебя. Так вот почему ты перевернул весь остров. Ты думал, что книга все еще у кого-то из нас.

Симон вышел за ней из стойла и смиренно сложил руки на груди.

– Возможно, книга все еще у кого-то из вас.

– И конечно, ты думаешь на Ренара. Могу точно сказать, что у него ее нет.

– Ты и прежде верила, что она не у него, – спокойно ответил Симон, но, когда Мири взглянула на него, вытянул руку. – Успокойся. Я пришел сюда не для того, чтобы ворошить прошлое и спорить с тобой.

– Тогда хотелось бы услышать, зачем ты здесь.

– Теперь сам не знаю. – Он состроил гримасу, взгляд его застыл на ней, и лицо смягчилось. – Возможно, отчасти потому, что, услышав о твоем возвращении на остров Фэр, я… я просто захотел увидеть тебя и чтобы узнать, как ты живешь.

– Как видишь, я в порядке, – огрызнулась Мири. – Какова же другая причина?

Симон подошел к Элли и запустил пальцы в гриву лошади. Наконец он заговорил так, будто выдавливал слова из себя:

– Мне… мне нужна твоя помощь.

Мири уставилась на него, слишком потрясенная, чтобы произнести хоть слово. Наконец она издевательски рассмеялась:

– Ты совершенно непостижим, Симон Аристид. Однажды я тебе доверилась, даже приняла тебя за друга. Но ты лишь расправился с мужем моей сестры. Ты снова за старое? Здесь я ничем не могу тебе помочь, даже под пытками. С тех пор как я вернулась на остров Фэр, я… я потеряла всякую связь с Арианн и Ренаром. Понятия не имею, где они теперь, а также Габриэль и Реми.

Мири надменно вздернула подбородок, исключая его предположения в том, что она лжет. Симон же точно знал, что она говорит неправду, но предпочел не злить ее.

– Мне не нужен Ренар, – сказал он. – Когда-то я верил, что граф – чудовище, с каким я прежде не встречался, но теперь думаю иначе. До недавнего времени я представления не имел, что такое истинное зло. Теперь у меня гораздо более могущественный враг, слишком искусный, чтобы одолеть его в одиночку.

– Тогда почему ты пришел ко мне? Почему бы не обратиться к твоему патрону, королю? Вы с ним когда-то были единодушны в стремлении избавить Францию от колдовства, не так ли?

– К сожалению, король потерял всякий интерес к нашей кампании и увлекся другими идеями. Он оказался бесхарактерным и безвольным человеком, который настолько ослабил Францию, что едва способен удержаться на троне и противостоять растущей силе собственных вельмож.

– А… а что же твои друзья, охотники на ведьм?

– Не собирал миссии уже давно, с самого рейда против острова Фэр. Мои люди совершенно вышли из-под контроля, стали разбойничать и поджигать. Я пережил разочарование, усомнился в целесообразности своих действий, вообразил, что способен управлять этими закаленными в боях людьми, когда сам был так молод. – Губы Симона искривились от отвращения к самому себе. – Каким самонадеянным юнцом я был, безнадежно самоуверенным.

Мири подозрительно посмотрела на него. Да, он действительно был самонадеянным, упрямым, несгибаемым. Ей казалось, что он не способен признавать свои ошибки.

– А что же теперь, Симон? – спросила она.

Он провел рукой по своим спутанным мокрым волосам и хрипло засмеялся.

– Теперь я ни в чем не уверен. Я всего лишь устал… и одинок.

Ему не стоило говорить ей это. Она сама видела в его глазах усталость, чувствовала, как одиночество темным приливом переполняет его, угрожая утопить и ее. Ей пришлось обхватить себя руками, чтобы снова успокоиться.

– Так что же тебе надо от меня?

– Знаю, что не имею права ждать от тебя помощи. Все, что я прошу, – это выслушать меня. Если ты не поверишь всему, что я расскажу, то, клянусь, я оставлю тебя в покое, и ты меня никогда больше не увидишь.

Он сделал шаг к ней, она напряглась всем телом, он остановился и только протянул руку.

– Стало быть, по рукам?

Мири смотрела на эти сильные пальцы, чувствуя себя более беззащитной, чем когда-либо. Учитывая их отношения за многие годы, она должна быть совершенной идиоткой, если согласится на его предложение. Но проблема была в том, что Симон ничего не требовал. Он просил, и гораздо смиреннее, чем она могла себе представить. Вся его просьба была в том, чтобы она его послушала. Казалось совершенно неразумным отказать ему.

Но мысленно она услышала недовольный голос Габриэль:

«Ты совсем потеряла голову, Мири? После всего, что этот человек сделал тебе, ты еще боишься поступить с ним необдуманно. Клянусь, ты снова даешь ему шанс провести себя».

Перед ней действительно мог стоять сам дьявол. Мири посмотрела на Симона, но не смогла прочитать на его лице никаких ответов, взгляд его темных глаз был невыносим. Несмотря на то, что она проигнорировала его протянутую руку и прошла мимо, она тихо произнесла:

– Ладно. Возвращайся в дом как можно скорее, когда закончишь с лошадью.

– Благодарю тебя, – с облегчением произнес Симон, но усомнился, что Мири его слышала, выбегая из сарая и дождливую темноту.

Давая корм Элли, он не переставая думал о девушке. Воспоминание о Мири не менялось в его сознании очень долго. Он помнил ее молоденькой девочкой, едва превратившейся в прелестную девушку, нежную и таинственную, с безмятежными чертами лица, такую эфемерную, что, казалось, она была сделана не из того материала, что остальное человечество. Скорее она была из воздуха, света и духа.

Она больше не была той девушкой, и формы ее тела, выступавшие из-под мокрого платья, принадлежали зрелой женщине. Лицо ее похудело, стало бледнее, чем он помнил. Открытость, удивление, которые прежде были в ее глазах, теперь погасли, и под глазами легли тени. За это в ответе был он. Его следовало бы проклясть только за то, что он сделал этому нежному, доверчивому сердцу.

Когда Элли окунула морду в кормушку, Симон потер ее между глазами костяшками пальцев – эту ласку она особенно любила.

Снова и снова он предавал доверие Мири, использовал ее ради стремления очистить мир от ведьм. Невыносимо было то, что он мог бы снова начать охотиться на нее. Если бы в нем было хотя бы немного порядочности, он бы просто дождался окончания грозы, сел на Элли и уехал, найдя какой-нибудь другой способ уничтожить Серебряную розу, и оставил бы Мири в покое.

Но Симон вздохнул, зная, что он этого не сделает, потому что был насквозь мерзавцем, как считала Мири Шене.

ГЛАВА 3

Симон выскочил под проливной дождь с седельным вьюком через плечо. Добежав до двери дома, он снова промок до костей и ударил кулаком в грубую деревянную дверь, поцарапав себе руку. К его удивлению, дверь свободно поддалась и со скрипом распахнулась. Он быстро вошел и захлопнул ее. Убрав с лица мокрые волосы, Симон увидел, почему дверь открылась так легко: на ней не было ни замка, ни засова. Вообще-то не его это дело, но он встревожился, что женщина по-прежнему слишком доверчива.

Хижина сильно отличалась от Бель-Хейвен, где Мири жила прежде, с его прекрасными гобеленами и многочисленными спальнями. Жилая часть ее лесного дома состояла из одной большой комнаты с лестницей-стремянкой, ведущей на чердак, где едва просматривалась простая квадратная кровать. Остальная мебель внизу была тоже незатейлива и состояла из соснового стола, нескольких стульев и табуретов, комода и кипарисового шкафа. Кругом царила атмосфера уютного беспорядка, на спинку стула брошена голубая шаль, на столе лежит содержимое шкатулки для рукоделия, на крючьях в потолочных балках пучки сушеных трав, в клетке, выстланной сеном, – кролики, возможно сироты, которых Мири спасла.

Ставни на окнах были закрыты, предохраняя дом от ветра и дождя. Мягкое пламя горевших в очаге дров и свечей делало комнату похожей на теплый и сухой рай. Или это тепло исходило от женщины, которая сушила полосы у камина?

Мири сняла мокрое платье и нижние юбки, развесив их на веревке, натянутой от камина к стене. На ней была рубашка, и контуры ее тела просвечивали на фоне каминного огня. Симон без труда смог разглядеть грудь, нежный овал бедер, стройные ноги, и у него перехватило дыхание.

Когда он вошел, Мири замерла, гребень застрял в волосах. Возможно, она не ждала его из сарая так рано. Симон вытер ноги. Он столько раз вламывался в двери, врывался в дома так часто, что сбился со счета, но никогда прежде не чувствовал себя так неловко.

– Э… извини. Я пытался стучать. Мне выйти, пока ты… ты…

Мири вынула гребень из волос и зажала его в руке.

– Перестань, это глупо. Ты и так промок насквозь, только сними сапоги, они грязные.

Симон кивнул. Пытаясь не смотреть на нее, он положил седельный вьюк на пол. Израненный, усталый, промокший до костей, он все же с удивлением почувствовал, как по телу разлился сладкий огонь. Как долго он не испытывал подобных чувств, не связанных напрямую с выживанием. Его тело, однако, заявило о другом: волна страстного желания пронзила его внезапно, словно молния.

Мири насторожилась, точно лань, почувствовавшая пристальный взгляд голодного волка. Она потянулась за шалью на спинке стула и закуталась в ее просторные складки, завязав ее на груди. Движения ее были неспешными и совершенно естественными. Она спряталась от его глаз не стыдливо, а как бы захлопнув дверь прямо перед его носом.

Сев на треногий табурет, Симон начал стаскивать с себя сапоги. Это оказалось делом нелегким, потому что разбухшая от сырости кожа сапог была скользкой и грязной. Но это дало ему время справиться со своим телом. Отношения у них с Мири были сложными и без дополнительных проблем.

Аккуратно поставив сапоги возле двери, Симон вытер руки о штаны, которые и без того были грязными после падения. Он неуверенно шагнул к очагу, чувствуя себя бродячим псом, крадущимся к костру, не уверенным что его не прогонят.

Мири молча подала ему льняное полотенце и ушла в противоположный угол комнаты, чтобы закончить расчесывать волосы. Симон обрадовался, что камин остался в полном распоряжении его и кота. Некромант свернулся на коврике у очага, лениво рассматривая его краешками глаз.

Мужчина протянул руки к приветливому огню, над которым висел маленький котелок с каким-то варевом, издававшим приятный острый аромат. Стоя спиной к Мири, Симон, прежде всего, вытер лицо, убрав повязку с подбитого глаза.

Повязка намокла от дождя, но Симон снимал ее редко, и только когда был один, всегда помня, как сильно он изуродован. Вытерев лицо, он вернул повязку на место, поморщившись от неприятного прикосновения мокрой кожи к лицу. Пытаясь распутать шнуры камзола, он сказал:

– Тебе надо повесить на дверь какой-то замок или задвижку.

– Зачем? – Мири сжала губы, с трудом пытаясь расчесать спутанные волосы. – Именно поэтому я живу и такой глуши. Я доверяю четвероногим соседям.

– К сожалению, твой адрес известен и тем, кто ходит на двух ногах. Если ты хочешь жить в окружении животных, то хотя бы заведи себе тех, кто может пригодиться. Свора больших свирепых мастифов будет служить тебе гораздо лучшей защитой, чем кролики или этот старый тощий кот.

Несмотря на неуважительные слова, Симону захотелось погладить лоснящуюся мягкую шерстку Некроманта. Он наклонился, чтобы приласкать спящего кота. Мгновенно из спящей киски Некромант превратился в яростно шипящее чудовище. Отпрыгнув, он больно оцарапал мизинец Симона на той руке, где уже имелась отметина ведьмы, пытавшейся убить его две ночи назад.

Выругавшись, Симон отпрянул, а Некромант скрылся наверху в темноте чердака.

– Проклятие! – пробормотал Симон, сунув раненый палец в рот. – Хорошо, что он не та ведьма, что размахивала ножом.

На губах Мири появилась едва заметная улыбка, но она быстро исчезла.

– Да, тебе повезло. Именно этот старый тощий кот заманил тебя прямо в мою ловушку.

– Не особенно крепкая ловушка. Если ты собираешься защищаться силками, то могу научить, как сделать их получше. Простая петля могла бы подвесить меня за ногу вниз головой, сделав гораздо более беспомощным. Или можно сделать железный капкан с острыми зубами, способными раздробить кость.

– Такая ловушка была бы очень опасной. А если бы вместо тебя попалась какая-нибудь лисица или бедный кролик! Я не люблю обижать беззащитных животных.

– Хочешь верь, хочешь не верь, но я тоже.

Она откровенно не поверила. Отвернувшись, Мири продолжила расчесываться. Скрыв усталый вздох, Симон с трудом снял камзол и повесил его на веревку, где висели вещи Мири. На стене он заметил картину, почти скрытую за вещами на веревке.

Симон отодвинул платье Мири в сторону, чтобы лучше разглядеть, и его лицо смягчилось, когда он ее узнал.

В позолоченной раме было изображение единорога, пробирающегося сквозь лесную чащу: превосходно выполненное животное, и детально выписанные деревья, и призрачная аура единорога. Чем больше смотришь на него, тем больше возникает сомнений, где кончается магия и начинается реальность.

Габриэль написала эту картину специально для Мири. Когда Симон видел ее в последний раз, она была незакончена, и казалось, такой и останется. Но это была величайшая драгоценность Мири, потому что в детстве она свято верила в существование единорогов.

Помимо воли Симон улыбнулся этому горько-сладкому воспоминанию. Он был невероятно рад, что Габриэль все-таки закончила картину и она до сих пор хранится у Мири. Долгими ночами он не засыпал, когда осознал, что его действия стоили Мири поместья Бель-Хейвен, и обрадовался, что у нее все еще хранится маленькая часть дома детства.

Послышался скрип половиц, и он понял, что Мири подкралась к нему сзади.

– Стало быть, Габриэль все-таки закончила твоего единорога.

– Да, – тихо ответила она.

– Помню, как ты уверяла всех, что на острове Фэр живет один из них. Конечно, я, будучи прилежным, но очень злым мальчиком, никогда не мог надеяться увидеть это существо.

– А я помню, как ты дергал меня за косу и дразнил, что я уже слишком большая, чтобы верить в такие вещи.

– И ты говорила с негодованием: «В день, когда я перестану верить в единорога, я умру, Симон Аристид».

Она снова почти улыбнулась ему, прикусив губу, чтобы сдержаться.

– Так ты до сих пор видишь его во время прогулок и лесу?

Мири покачала головой.

– Только не говори, что я и единорога прогнал, – пошутил Симон в надежде заставить ее улыбнуться. – Клянусь, я не касался ни единого волоска из его гривы.

– Нет, возможно, единорог до сих пор живет здесь. Просто я больше не ищу встречи с ним.

Лицо ее стало еще задумчивее и печальнее, отчего он почувствовал себя еще более виноватым. Несомненно, она призывала его быть тактичнее, осторожнее и не забываться. Он имел возможность увидеть картину единорога только потому, что Мири настолько ему доверяла, что впустила его в свой дом. Симон воспользовался этой возможностью для сбора улик против мужа ее сестры, чтобы украсть кольцо, которое могло выманить графа Ренара в Париж, где его собирались арестовать. Это было первое предательство дружбы Мири, когда он стремился судить колдуна. К сожалению, оно оказалось не последним.

С грустью Симон вспомнил, что их самые лучшие совместные воспоминания всегда были омрачены этими обстоятельствами. Неизменно их прошлое будет иметь отвратительный запах его предательства, омрачено несходством их взглядов на мир.

Мири расправила платье на веревке, заслонив изображение единорога. Она вдруг нахмурилась, глядя на Симона:

– У тебя кровь.

Симон поднял руку, увидел все еще кровоточащую рану на пальце и стал раздраженно вытирать кровь о рубашку, пока Мири не остановила его:

– Не делай этого.

Он удивился, когда она схватила его за палец и стала полотенцем резко, до боли промокать кровь. Когда Симон затаил дыхание, она сказала:

– Некромант поцарапал тебя очень сильно. Не советую впредь прикасаться к любому животному, пока оно тебе этого не позволит.

– Постараюсь запомнить, – сухо ответил он.

Закончив обработку раны, Мири стала прикасаться к ране более нежно. Уже очень давно никто не дотрагивался до него с добрыми намерениями. Ее нежность оказалась для него гораздо более соблазнительной, чем вид ее тела. Желание Симона оттолкнуть ее оказалось внезапным и инстинктивным. Но у него совершенно не нашлось сил пошевелиться. Оставалось лишь покорно отдать себя в заботливые руки женщины, которая хотела его смерти.

– Так почему ты этого не сделала, Мири? – спросил он.

– Не сделала что?

– Не убила меня, когда у тебя была такая возможность. На твоем месте я бы сделал именно это.

Продолжая обрабатывать рану, она в раздражении нахмурилась, и на лбу у нее появилась маленькая гневная морщинка.

– Я Дочь Земли. Я должна приносить добро, а не зло.

– Только это тебя остановило?

– Н-нет. Думаю, еще потому, что слишком сильно тебя пожалела. Мысль о том, что ты умрешь, и кровь зальет мои руки…

Она содрогнулась.

– Значит, ты не слишком презираешь меня?

– Похоже, что нет.

Мири посмотрела на него, и улыбка наконец-то появилась на ее лице. Едва заметное движение губ, но у Симона от этого словно камень с души свалился. Он почти забыл силу этих волшебных глаз. Его словно светом залило, со всей силой лунного прилива на непокорном море, заставив ощутить это необъяснимое взаимопритяжение, которое всегда было между ним и Мири. Но главное – он был абсолютно уверен, что она чувствовала то же самое.

Она покраснела и отпустила его руку.

– Ну вот. Кровотечение прекратилось. Похоже, нападение Некроманта для тебя не смертельно, но… – Она присмотрелась, впервые заметив рану на руке. – Господи, это еще что такое? – воскликнула она с иронией. – Ты пытался погладить медведя?

Симон отступил от нее, прикрыв рану другой рукой:

– Нет, это всего лишь память о встрече с ведьмой прошлой ночью.

– О? – Голос Мири стал более серьезным. – И… и как, мудрой женщине удалось избежать этой встречи?

– Ведьма мертва. – Мири побледнела, и Симон молча отругал себя за неосторожность. – Не от моей руки, – поспешил он добавить.

Но Мири уже пятилась от него. Глаза, которые минуту назад были такими добрыми, теперь наполнились упреком.

– Однажды ты похвалился, что, едва заподозрив в ком-то ведьму, сразу же вонзаешь в нее свой меч.

– Это была лишь похвальба чванливого юнца, который старался выглядеть как можно беспощаднее. На самом деле я никогда себя так не вел. – Ради справедливости Симон добавил: – По крайней мере, надеюсь, что это было так. Женщина сорвалась с обрыва, когда хотела убить меня. Я даже пытался вытащить ее, но она, вцепившись мне в руку, сорвалась на скалы внизу и упала в море. Уверяю тебя, она не была мудрой женщиной. Совершенно точно могу сказать, что это была Богом проклятая ведьма, агент Серебряной розы.

– Серебряной розы?

– Да, моего врага, о котором я упомянул в сарае, колдуньи, из-за которой я проделал весь этот путь, чтобы рассказать тебе о ней.

Он испугался, что Мири не захочет его слушать. Она отошла подальше, смерив его тревожным взглядом. Симон пожалел, что вообще упомянул о погибшей колдунье, но он обещал себе быть на этот раз предельно откровенным.

– Мири, пожалуйста, – напомнил он. – Ты обещала выслушать меня.

По лицу ее было видно, что в ней происходит внутренняя борьба. Наконец она грустно кивнула и указала на один из стульев возле стола.

– Лучше сядь и расскажи все по порядку.

– Я еще не просох.

– Это ничего. – Она тревожно взглянула на него: – У меня нет ничего сухого для тебя, но я выслушаю, если ты ничего не будешь снимать с себя.

– Я и не собирался. Не хотелось бы обнажаться перед колдуньей и ее котом.

Он попытался улыбнуться, но ответной реакции не встретил. Когда Симон пододвинул стул поближе к камину и сел, Мири поспешила к буфету, достала две кружки. Она старалась отогнать от себя образ несчастной женщины, разбившейся о скалы. Симон говорил, что она погибла не от его руки. Как же Мири хотела ему поверить!

Симон откинулся на спинку стула и вытянул свои длинные ноги к огню. Когда Мири подошла к нему, он их убрал, чтобы дать ей подойти к котелку. Мокрые бриджи и льняная рубашка прилипли к телу, подчеркнув мощный торс. При виде его в памяти девушки возник совсем другой образ, непохожий на сладость их первого и единственного поцелуя: воспоминание, когда она была с Симоном в его спальне в таверне в Париже. Он подошел к ней, загнав в угол, наклонившись так низко, что она почувствовала его дыхание. Его крепкая грудь почти касалась корсета её платья.

Он намеревался предупредить Мири, чтобы она держалась от него подальше, и ему это определенно удалось. А также кое-что еще: он сумел вызвать у нее в крови такой пожар, который был страстнее, неистовее, чем что-либо, испытываемое ею прежде. Она впервые вкусила страсть…

Ее бросило в жар, но не от огня в очаге. Наливая горячий отвар в кружки, она постаралась подавить в себе напоминание.

– Вот, – сказала она, подавая кружку Симону, старательно не поднимая глаз выше его сильной шеи.

– Что это? – поинтересовался он, принимая напиток.

– Чай из трав, варить который научила меня Арианн, хорошо восстанавливает силы и от простуды помогает.

Симон понюхал отвар, устало вдохнув его аромат.

– Не отрава, если ты боишься именно этого.

Симон пожал плечами:

– Мне безразлично, отрава или нет.

– Не говори таких ужасных слов.

Ом посмотрел на нее с удивлением, и она серьезно продолжила:

– Это все равно что плюнуть в лицо Богу и разгневать всех добрых духов земли, если так мало ценить свою жизнь, которая дана нам как высшая ценность.

– Даже если кто-то плохо с ней обращается?

– Никогда не поздно измениться, Симон, выбрать другой путь.

Он промолчал, подув на чай, чтобы остудить его, и осторожно отхлебнул немного. Но когда Мири налила себе из того же котелка, он произнес:

– Около двух лет назад я действительно начал кое-что другое. Еще когда был в фаворе у короля. Он дал мне лучший кусок земли. Я попытался осесть, построил дом, конюшню. Хотел заняться разведением лошадей.

Мири повернула голову и с любопытством поглядела на него.

– Что же случилось?

Держа кружку в своей огромной руке, Симон уставился в нее.

– Я слишком привык к одиночеству. Когда всю жизнь сражаешься с мраком, в итоге он поселяется в тебе самом. Я так долго бродил в темноте, что забыл, как жить при свете. Я… я, кажется, не гожусь для этого.

Мири быстро отвернулась. Его слова больно задели ее за живое. Кроме той части, где он говорил о темноте, все остальное вполне можно было сказать о ней. Она налила себе отвара и села у стола.

Симон сделал глоток чая и продолжил:

– Кроме того, не вполне подходящее время для охотника на ведьм уходить на покой, когда вокруг столько зла. И, похоже, я один знаю об этом. – Он испытующе посмотрел на Мири: – Я полагаю, ты ничего не слышала. Ни одной сплетни об этом новом обществе ведьм?

– Как я говорила уже много раз, я ничего не знаю ни о каких ведьмах, – ответила Мири, обхватив руками горячую кружку. – Я вожусь только с мудрыми женщинами, Дочерьми Земли.

– Эти женщины больше похожи на дочерей мрака. Они называют себя орденом Серебряной розы, используя этот цветок в качестве эмблемы.

– Розы бывают разного цвета, Симон, в том числе и серебряные.

– Таких роз ты никогда не видела. Они лишены цвета и запаха и мерцают, словно покрытые льдом. Если тебе доведется увидеть такую, не прикасайся к ней. Они пропитаны каким-то ядом. Молодой крестьянин из Дьеппа нашел такую розу, подарил ее своей невесте, и они оба умерли медленной и мучительной смертью.

Губы Мири скептически сжались, и Симон сердито взглянул на нее поверх кружки.

– Что? Ты мне не веришь?

Мири не спешила с ответом и спокойно пила чай, смакуя горьковато-сладкий отвар.

– Возможно, роза была побита морозом, а крестьянин с его невестой просто простудились. Существует немало заразных болезней, поражающих внезапно, и многие из них, к сожалению, неизлечимы. Что же касается всех этих разговоров об ордене, – именно так ты называл собрания совета Арианн, а это были всего лишь дружеские встречи по обмену врачебным опытом.

– Возможно, я ошибался по поводу твоей сестры, – поспешно произнес Симон. – Но только не в отношении ордена Серебряной розы. Эти женщины – сущее зло.

– Так что же конкретно они делают, когда не заняты поиском ядовитых роз и не пытаются убить тебя?

– Сеют страх и разрушение. Вербуют новых членов в ее орден…

– Ее?

Симон раздраженно взмахнул рукой:

– Серебряной розы, колдуньи, предводительницы общества. Я никогда ее не видел и ничего не слышал, кто она на самом деле. Поначалу я подозревал, что с этим обществом как-то связана Темная Королева. Она обладает огромной разрушающей силой. Но от сторонников Серебряной розы узнал, что они считают Екатерину Медичи таким же врагом, как меня. – Симон нахмурился и добавил: – Как мало я знаю. Эти ведьмы готовы убить себя, но не выдать ни единой тайны Серебряной розы. Они свято верят, что она способна воскрешать их из мертвых. – Он тревожно взглянул на Мири. – Неужели такое возможно?

– Откуда я знаю? Черной магией я не занимаюсь, как и никто в моей семье. – Помолчав, Мири неохотно добавила. – Я слышала легенду, что опытные в некромантии способны общаться с душами умерших и даже вернуть их к жизни… Нет, это было бы против Бога и законов природы.

– И все же… Однажды я видел, как твоя сестра сделала именно это. Когда граф Ренар бросил моего старого хозяина в пруд, и он утонул, Хозяйка острова Фэр, используя свои чары, вдохнула жизнь в месье ле Виза.

Голос Симона прозвучал тихо, но взгляд его пронзил Мири, и в нем мелькнуло осуждение. Она напряглась от горечи и негодования.

– Ле Виз был не мертв, а без сознания. Арианн просто привела его в чувство, воспользовавшись своим мастерством исцелять. – Мири поставила кружку на стол так резко, что чай выплеснулся на стол. – Боже праведный Симон Аристид, не говори, что подозреваешь, будто моя сестра и есть эта Серебряная роза. Именно поэтому ты пришел ко мне…

– Нет! Нет, конечно, нет.

Мири поверила бы гораздо больше, если бы у Симона был более уверенный вид. Она с яростью продолжила:

– Арианн образец того, что должна представлять собой истинная Дочь Земли – мудрая целительница, готовая делиться своими знаниями. Она вовсе не сумасшедшая. Именно поэтому ни одна из мудрых женщин не станет никого поднимать из могилы. Это было бы совершенным безумием.

– Не большим безумием, чем некоторые дьявольские выходки, которые совершают последовательницы Серебряной розы. – Симон сжал кружку, стиснув зубы. – Человеческие жертвоприношения. Младенцы, едва успевшие родиться, брошенные умирать от голода и холода. За последний год я нашел четырех таких новорожденных.

– Как… как это ужасно и печально, – тихо произнесла Мири. – Но это вовсе не признак сатанинских жертвоприношений. Если на материке дела обстоят так плохо, как ты говоришь, то для многих семей лишний рот большая обуза и… – Она вспомнила несчастное лицо молоденькой Кэрол Моро. – Иногда юные девушки, забеременевшие до свадьбы, отвергнутые своими семьями, в безвыходном положении вынуждены оставлять детей на пороге монастырей или церквей…

– Эти младенцы были брошены не у церквей, – зарычал Симон. – Их бросили там, где никто не мог бы их найти, среди скал, среди холмов, будто какое-то языческое жертвоприношение. Это вовсе не акт отчаяния, а хладнокровное убийство беззащитных младенцев, и все мальчики. Сыновья, брошенные матерями по приказу Серебряной розы.

– Не могу поверить, чтобы мать добровольно…

– Конечно, ты не можешь поверить. – Симон тяжело вздохнул и встал. – Ты никогда не хотела признать, что мудрые женщины, как ты предпочитаешь их называть, способны совершить зло. Ты ничего никогда не замечала вокруг себя.

– А ты видишь одно только зло, – парировала Мири. – Слишком долго ты был охотником на ведьм. Что ты думаешь, Симон? Что эта Серебряная роза пытается осуществить некую библейскую казнь египетскую, убийство первородных сыновей? Или, возможно, она просто хочет уничтожить всех мужчин на земле?

– Не знаю, будь она проклята.

Симон ударил рукой по каминной доске и сложил руки на груди, опустив голову.

– Я не знаю, – повторил он устало. – У меня столько вопросов и никаких ответов. – Он повернул голову и пристально взглянул на Мири. – Ты не веришь ни одному моему слову? Или просто думаешь, что слишком долгая охота на ведьм повредила мой мозг?

– Нет, но, возможно, у тебя чрезмерно разыгралось воображение и ты принял поведение нескольких злых безумных женщин за какое-то тайное общество.

– Хорошо. Скажи мне, что я все это выдумал.

Симон бросился от камина в угол, где лежал его седельный вьюк. Открыв его, он вынул какой-то предмет, завернутый в тряпицу. Вернувшись к Мири, он положил его на стол. Когда он осторожно развернул небольшой предмет, она склонилась над ним и стала разглядывать его с любопытством и пониманием.

На первый взгляд предмет был похож на тонкий нож, подобие стилета с изображением розы на эфесе.

– Это дьявольское оружие, созданное Серебряной розой. Я называю его кинжалом ведьмы. Видишь, на рукоятке ее символ. – Симон обвел пальцем цветок. – Ручка эфеса полая, здесь хранится яд. Если нажать… – Он поднял оружие, чтобы показать, – …он действует как поршень, проталкивающий яд по лезвию, которое также полое.

Но Мири едва слушала его объяснения. Ее глаза расширились от изумления, потому что она узнала, что представляет собой кинжал ведьмы.

– Святые небеса, – выдохнула она. – Это шприц.

– Что?

– Шприц, – повторила она. – Они существуют со времен Галена.

– Кто она была? Какая-нибудь колдунья?

– Нет, он был древнегреческим врачом. Очень мудрым ученым человеком.

Когда Мири протянула руку к шприцу, Симон насторожился и предостерег ее:

– Осторожно, я слил весь яд и промыл его, но кинжал ведьмы все еще опасен. У него очень острый конец.

Мири смело взяла в руки предмет, проверив поршень, с восторгом и удивлением осмотрев толстую иглу. Шприц, изобретенный Галеном и все еще применяемый мудрыми женщинами, был гораздо менее совершенен по сравнению с этим шприцом. У него был только цилиндр и поршень с острым концом. Всегда приходилось иметь при себе лезвие, способное проколоть кожу.

– Где смогла Серебряная роза научиться изготавливать это? – прошептала Мири. – Создать полую иглу и приделать ее к шприцу… это же… это так умно, и с его помощью так легко…

– Убивать людей? – холодно заметил Симон.

– Нет, вводить лекарство какому-нибудь несчастному существу, которое слишком ослабло, чтобы проглотить его. Или… или человеку. Как легко и эффективно можно ввести целебную дозу прямо в кровь…

– Проклятый предмет использовался не для этого, – раздраженно произнес Симон, забрав у нее шприц.

– Да, но…

Мири замолчала, увидев мрачное лицо Симона. Ей пришлось прикусить губу, чтобы подавить отчаяние, когда он отобрал у нее необычный инструмент. Ей так хотелось хорошенько его разглядеть. Но она знала, что повышенный интерес с ее стороны лишь раздражает и настораживает Симона. Она подавила глубокий вздох, когда он уложил шприц обратно в седельный вьюк.

– Хорошо, – произнесла она. – Допускаю, что эта таинственная Серебряная роза существует и использует свои знания во зло. Но не представляю, как я могу помочь тебе разоблачить ее. Как ты видишь, я живу в глуши. Даже если бы я больше интересовалась тем, что происходит в мире, у меня нет достаточной силы заставить других Дочерей Земли помогать тебе в поисках этой женщины.

Симон закрыл вьюк и, не глядя на Мири, ответил:

– Нет. Но у Хозяйки острова Фэр такая власть есть.

До Мири вдруг дошло.

– Ч-что?

– Твоя сестра Арианн. – Симон старался говорить спокойно, но по его напряженному лицу Мири поняла, что он полностью понимал, о чем просил ее. – Если бы ты сообщила ей…

Но девушка уже в панике вскочила со стула, слишком потрясенная его просьбой, чтобы говорить. Она смогла только покачать головой.

– Мири, я уверен, ты должна знать, где она. Вы с сестрой были так близки. Не может быть, чтобы вы долго не виделись. Кроме того, я знаю, как вы общаетесь с помощью этих птиц, которые научены переносить записки на большие расстояния.

У Мири нашлось достаточно сил, чтобы произнести:

– Научены, да ты что! Мои голуби умеют переносить записки!

– Ладно-ладно. – Симон вскинул руки в умоляющем жесте – Не могла бы ты передать Арианн записку с одним из этих ученых голубей? Я не буду преследовать его, если ты этого боишься. Я бы вряд ли смог, даже если бы помчался. Я даже не хочу знать, где Арианн, просто надо предупредить о том, что происходит. Разве Хозяйка острова Фэр не должна охранять и предупреждать мудрых женщин от сотворения зла и защищать их от него?

– Арианн всегда пыталась делать именно это. Но она больше не Хозяйка острова благодаря тебе. Может тогда, если бы ты не прогнал Арианн с острова Фэр, она могла бы разузнать об этой Серебряной розе и давно бы остановила ее. Ты об этом подумал, Симон?

– Да, подумал. Даже не представляешь, как часто и последнее время думал, как сожалел… – Он замолчал, проведя рукой по волосам. – Но я не могу переделать прошлое, Мири. Я могу только не повторять его ошибок. – Подойдя ближе, он обхватил рукой ее запястье, и пальцы его легли на нежную кожу, под которой бился пульс. – Мне нужна помощь Арианн, ее связи с обществом ведьм… я хотел сказать, с мудрыми женщинами. Не важно, где она, но она все еще Хозяйка острова Фэр. Думаешь, ей неинтересно знать об этом новом ордене?

– Уверена, что интересно. Именно поэтому я не хочу ничего сообщать ей. – Мири освободилась от Симона и отошла от него, не зная, что соблазнительнее: его нежное прикосновение или умоляющий взгляд. – Если Арианн узнает об этой беде, она сочтет своим долгом вернуться на остров Фэр, несмотря ни на какую опасность. А там – где Арианн, там и Ренар. И они оба могут попасть в твою ловушку. Ты же почти уверен, что Арианн и есть эта Серебряная роза.

– Я сказал, что не уверен. Твоя сестра по своей сути добрая женщина, хотя, должен признаться, я считаю некоторые из ее приемов и знаний немного… э-э… сомнительными. Дело в том, что виной всему ее выбор мужа. Но если Арианн вернется, обещаю не вредить ей, – мрачно произнес Симон. – И месье графу тоже.

– Прошу простить за то, что я тебе не верю. В последний раз, когда ты почти убедил меня поверить тебе, ты уничтожил всех и все, что было мне дорого.

Симон открыл рот, чтобы ответить, но передумал, а на его лице отобразились сразу сожаление, стыд и печаль.

– Ты совершенно права. Я не дал тебе повода доверять мне, и у тебя предостаточно причин для ненависти.

– В этом-то и проблема. Я не хочу тебя ненавидеть, Симон. Это слишком больно. Боюсь, что ты меня снова предашь, и тогда у меня хватит сил воспользоваться этим ножом. – Она отвернулась от него, растирая себе плечи, чтобы успокоиться. – Если бы опасность грозила только мне, я бы могла рискнуть и поверить тебе. Но подвергать риску Арианн и Ренара… Я не могу. Я не сделаю этого. Ответ на твою просьбу будет – «нет». Если ты решил заставить меня сказать, где Арианн, или…

– Никогда не сделаю ничего подобного.

Она посмотрела на него через плечо, ожидая увидеть гнев или знакомое ей холодное, жестокое выражение лица. Так он отреагировал бы на ее отказ прежде. Но Симон выглядел сраженным, плечи его опустились, словно бы он увидел, как сгорела дотла его последняя надежда.

– Сожалею, – произнесла Мири более мягким голосом.

– Не стоит. – На губах Симона мелькнула слабая тень улыбки. – Если кому и надо извиняться и сожалеть, так это мне. Учитывая твое прошлое, с моей стороны было глупо рассчитывать на другой ответ.

Он снял камзол с веревки и надел его. Пройдя мимо двери, опустился на стул и потянулся за сапогами.

– Что… что ты делаешь? – встревожилась Мири.

– Ты выполнила условия договора – выслушала меня и теперь я должен сдержать свое обещание. – Симон натянул промокший, грязный сапог. – Я обещал, что оставить тебя в покое.

Несомненно, так было бы лучше. Для них обоих. Так почему же у нее так дрогнуло сердце? Пока он сражался со вторым сапогом, она подошла, едва сдержав желание отобрать у него сапог.

– Дождь еще не закончился и, похоже, будет лить еще долго. Ты выглядишь усталым. Я… у меня нет другой кровати, но если ты не откажешься лечь у камина и…

– Не думаю, что это хорошая идея. Лучше вернусь к той, которая привыкла проводить со мною ночи.

– О!

Мири едва сдержала разочарование. Симон казался таким одиноким. Ей никогда не приходило в голову, что у него может быть подруга, ждущая его где-то.

Симон встал и улыбнулся так, словно точно знал, о ком она подумала.

– Я имею в виду Элли. Она – моя единственная подруга жизни. Я привык спать с ней в стойле.

Мири не понравилось, что она покраснела. Конечно, не ее дело, есть у Симона женщина или нет.

– Это… это хорошо. Не то, что у тебя нет другой женщины, но… но Элли… Она о тебе позаботится, предупредит об опасности.

– Она так и делает. И не сосчитать, сколько раз это было.

Мири кивнула. Они с Симоном стояли очень близко, но казалось, что расстояние между ними растет. Наступило долгое, неловкое молчание. Исчез шум грозы, только дождь хлестал в окна и по крыше. Странно, шум дождя всегда казался Мири успокаивающим. Но теперь он звучал грустно и меланхолично. Возможно, потому, что она четко понимала: это их последняя встреча с Симоном.

Мири нервно сцепила пальцы. Она не знала, протянуть ему руку на прощание или просто сделать реверанс, но Симон поступил по-своему, сделав то, чего она от него ожидала менее всего.

Он схватил ее за талию и прижал к себе так сильно, что она тихо ахнула. Испуганно она смотрела в его темное лицо. Не успела она запротестовать, как его губы слились с ее губами, и она задохнулась в его объятии.

Это был совсем не тот нежный, теплый первый поцелуй. От жадного поцелуя его борода впилась в ее нежную кожу, а руки сжимали ее так, словно он хотел слиться с ней воедино и похитить ее душу.

От такого нападения Мири совсем ослабла, прижав руки к его могучей груди. Через влажную ткань она чувствовала его горячее тело и мощное биение сердца, которое эхом отдавалось у нее в груди, а сердце готово было разорваться, и кровь разливалась по телу огнем, когда Симон терзал ее губы в поцелуе, рожденном страстью, желанием, отчаянием и одиночеством.

Она испугалась, что утонет в мощном потоке его чувств, словно в морской пучине. Мири не знала, желает она сопротивляться или готова сдаться. Но снова Симон принял решение за них обоих. Он внезапно оторвался от нее. Тяжело дыша, жадно смотрел на нее, словно пытаясь запомнить ее образ, потом молча распахнул дверь и скрылся за пеленой проливного дождя.

ГЛАВА 4

Лестница, извиваясь, уходила в облака. Ее перила переплетались в причудливом дьявольском узоре. Мири с трудом поднималась по ступеням, стараясь не наступить на ящериц, которые сновали у нее под ногами. Гибкие, скользкие и холодные саламандры терлись о ее ноги. Когда она уже потеряла надежду добраться до верха лестницы, то оказалась в комнате, похожей на гигантскую шахматную доску. На черно-белых клетках стояли огромные шахматы, вырезанные из камня.

Мири замерла, потому что черная королева подняла свой скипетр. Она громко выкрикнула приказ, от которого пешки начали маршировать вперед. Девушка спряталась за белой ладьей, пока не поняла, что они наступают не на нее, а на белого рыцаря на белом коне.

Она попыталась крикнуть, чтобы предупредить его, но голос утонул в шумной атаке пешек. Своими булавами они наносили рыцарю удар за ударом, сокрушив его до груды разбитых доспехов и осколков.

Мири бросилась к рыцарю, в ужасе понимая, что это вовсе не шахматная фигура, а человек, лежавший там с переломанным телом, истекая кровью. Его черные волосы закрывали лицо.

Мири открыла глаза. Задохнувшись, она оторвалась от подушки, сбросив с одеяла Некроманта, который свернулся у нее на груди. Не заметив недовольного мяуканья кота, она откинула одеяло и вскочила с кровати, чуть не ударившись о низкий потолок чердака. В голове у нее была одна мысль: Симон. Надо отыскать его и предупредить немедленно. Ее сердце бешено забилось от страха.

Мири почти спустилась по лестнице, когда вдруг вспомнила, что Симон давно ушел. Сколько ночей назад? Две? Или прошло три ночи, с тех пор как он растворился в дожде, оставив ей мучительные сны, наполненные брошенными детьми и зловещими женщинами, собирающими ядовитые розы. Но из всех кошмаров последний, с нападением на рыцаря, был самым страшным, слишком похожим на кошмары ее детства, странные и неизбежно вещие.

Она спустилась по лестнице, дрожа всем телом. Ей казалось, что возраст ночных кошмаров давно прошел, и она уже поблагодарила Бога, что переросла их. Многие годы она не видела этих снов, таких сильных и тревожных. Убрав спутанные волосы с лица, Мири вышла из дома и направилась к бочке с дождевой водой. Опустив руки в холодную воду, она умыла лицо, наслаждаясь ледяной прохладой и надеясь избавиться от остатков мучительного сна. Откинув голову, полной грудью вдохнула утренний аромат спокойного леса.

Было ее любимое время дня, когда мир умыт росой, а лесная зелень нежна и таинственна в свете раннего утра. В такое мирное утро казалось, что страшной грозы, приведшей Симона в ее дом, и не было.

Все признаки его присутствия были смыты, сетка, с помощью которой она его поймала, снята с дерева, не осталось даже следов его и Элли. Можно было подумать, что появление Симона тоже всего лишь сон, кроме… Мири провела пальцем по нижней губе. Кроме поцелуя, который Симон оставил на ее губах, такого горячего, беспощадного. После его ухода она чувствовала его еще долго. Губы успокоились, но сердце продолжало ныть от воспоминания о крепком объятии Симона. Будь он проклят! Почему он не мог просто протянуть ей руку? Почему схватил и поцеловал, словно… словно небеса готовы были упасть и весь мир исчезнуть? Его объятие было не простым прощальным объятием мужчины, который надеялся, что их пути снова когда-нибудь пересекутся. Нет, скорее это было похоже на отчаянное прощание солдата с его возлюбленной накануне битвы, которую он не надеялся пережить. Симон не верил, что увидится с ней снова, и, возможно, был прав.

Несомненно, у Аристида много врагов. Он постарался, чтобы его боялись и ненавидели, но ему удалось выжить так долго. Вот только выглядел он опустошенным и одиноким.

Но больше всего Мири тревожило не это. Она почувствовала на нем тень, овладевшую его духом и посеявшую в нем безразличие к жизни и смерти. Вполне возможно, что ее отказ помочь стал последней каплей. Но что она могла сделать? Не могла же она снова подвергнуть свою семью опасности, поверив в историю про дочерей Серебряной розы. Он не дал ей никаких реальных доказательств, кроме необычного шприца, который назвал кинжалом ведьмы. Мири представила себе, какой бум мог произвести этот инструмент среди лекарей.

Мири вздрогнула от прикосновения к ее лодыжкам чего-то мягкого и шелковистого. Посмотрев вниз, она увидела Некроманта, следовавшего за ней от дома. Этот кот всегда знал, где ее найти и что ее тревожило.

«Забудь его», – сказали его глаза.

– Я пытаюсь, – вздохнула Мири.

«Старайся лучше».

– Хороший совет от кота, память которого не дольше его последней дремы, месье, – ответила она, игриво подтолкнув его босой ногой.

Вернувшись в дом переодеться и заняться хозяйством, она постаралась запереть Симона в тайнике свой памяти, где хранила его так долго.

Когда-то простая работа, такая как дойка козы, кормление голубей и уход за пони, наполняла ее покоем. Но теперь, работая по хозяйству, Мири никак не могла сосредоточиться, и винить в этом только Симона было нельзя. Тревога овладела ею еще до его появления.

Подхватив корзину, она отправилась в лес собрать кореньев и ягод, которые использовала для создания своих эликсиров. Некромант шел впереди, то скрываясь и кустах, то появляясь на тропинке, преследуя всяких букашек и бабочек.

Она брела за Некромантом, босыми ногами ступая по мху. Осторожно раздвинув ветви на своем пути, нежно погладила кончиками пальцев грубую кору вяза. Когда-то она умела чувствовать биение жизни, пульсирующей от корней глубоко в земле, сердцебиение самого острова. Неужели древняя магия действительно иссякла? Или просто ее пальцы стали слишком грубыми, чтобы чувствовать ее?

У Мири все еще была способность ходить по лесу неслышно, не тревожа его жизнь. Мири считала странным, что умение неслышно передвигаться она позаимствовала не у своей мудрой матери, одной из Дочерей Земли, а у разудалого отца, шевалье Луи Шене, рыцаря, знаменитого своим остроумием и громким смехом, когда он был щеголем и желанным вельможей при дворе. Однако Мири мало знала об ослепительном, галантном парижском повесе. В ее детских воспоминаниях высокий красавец был центром ее мира, ее другом в детских играх.

В те драгоценные летние дни, когда папа покидал двор, чтобы навестить дом на острове, они вдвоем часто бродили по лесу, охотились на эльфов или прятались в кустах, затаив дыхание и поджидая единорога.

– Надо сидеть очень тихо, моя малышка, – шептал он ей на ушко, низко склонив свою темноволосую голову. – Даже такие волшебные животные испытывают страшную жажду, бегая по острову. Смотри внимательно на воду и увидишь, как он крадется из чащи, чтобы напиться.

Дрожа от восторга, Мири все же не могла не спросить.

– Но, папа, ни Арианн, ни Габриэль никогда не видели единорога. Как же я смогу его увидеть? Я ведь такая маленькая.

– Ах, из всех Дочерей Земли этого острова ты одна обладаешь даром видеть то, чего не могут видеть другие несчастные смертные. Ты немного волшебное дитя, моя маленькая Мири.

Теперь девушка думала, знал ли отец о том, какое влияние оказали на нее его слова. Рожденная преждевременно, она была хрупким ребенком, нежным младенцем, в то время слишком маленькой для своего возраста. Она всегда была гораздо слабее и ранимее старших сестер. Ее маленькое сердце исполнилось гордостью оттого, что она хоть что-то могла делать, на что не были способны Арианн и Габриэль: она могла увидеть единорога. Или это отец умел рассказывать сказки и строить замки из воздуха одной только силой своего слова?

Несмотря на то что мама улыбалась в ответ на восторженные рассказы Мири про их приключения в лесу, она точно знала, что это тоже волновало практичную мать. Однажды, уверенная, что Мири ее не слышит, она упрекнула отца:

– Ты действительно думаешь, что правильно поступаешь, забивая голову Мири такими фантазиями, Луи? – среди животных и фантазий она слишком далеко ушла в свой собственный мир. Я опасаюсь, она так и останется неподготовленной к реальной жизни.

А папа на это лишь усмехнулся и сказал:

– Немного воображения еще никому не причинило зла, моя слишком серьезная Хозяйка острова Фэр. Реальная жизнь, как ты ее называешь, может оказаться весьма неприятным местом. Ребенок узнает об этом слишком скоро.

Так и вышло. Ей было всего девять лет, когда отец отправился в плавание покорять новый мир, обещая ей привезти самые невероятные подарки из дальних стран.

– Ты только жди, когда мой корабль приплывет домой, малышка. Я скоро вернусь. Жди меня…

И она его ждала еще долго после того, как сестры оставили надежду. Она до сих пор тосковала по тому, чего не могло быть. По миру, где отцы не погибали в море, а матери не умирали совсем молодыми, где не разлучались сестры, а прекрасный любимый юноша, которому она доверяла, не превращался в опасного предателя.

В ее лесу всегда жили духи, но в это утро они казались совсем необычными, затуманенными горько-сладкими воспоминаниями. Мари Клэр предупредила Мири о слишком долгом блуждании в прошлом.

– На этом острове тебе больше нет места, здесь нет ничего, кроме воспоминаний о временах, которые ушли навсегда… Уезжай с острова Фэр, возвращайся в Берн и выходи замуж за молодого человека, который тебя боготворит.

Позабыв про коренья, Мири опустила корзину на землю. Прислонившись к широкому стволу дерева, она достала из-за корсета кулон и обвела пальцем выгравированного на нем волка, с тоскою смотрящего на луну. На ее тубах появилась нежная и печальная улыбка от воспоминания о ее собственном волке, о Мартине Ле Лупе, его пронзительных глазах, короткой бородке и собольей шевелюре волос. Во время их последней встречи, когда они гуляли в парке Наваррского дворца, на Мартине был роскошный вышитый камзол, короткий плащ, свисающий с его широкого плеча, и похож он был на фазана, распустившего перья перед своей гораздо более скромной курочкой. Преодолев ее нежелание принять от него кулон, он застегнул его на ее шее.

– Это же не обручальное кольцо, Мири. Всего лишь знак… дружбы, безделица.

– Очень дорогая безделица, – прошептала Мири, нервно прикоснувшись к плетеной цепочке и размышляя, сколько монет, заработанных тяжелым трудом, потратил на нее Мартин. – Это же чистое серебро.

– Ах, не такое серебряное, как твои глаза в лунном свете. Теперь это настоящее сокровище.

Мири искоса взглянула на него. Ее дорогой друг умел искусно флиртовать, был щедр и сладкоречив в комплиментах. Руки Мартина задержались у шеи Мири, но под ее взглядом он вздохнул и печально опустил их. Мири прикоснулась к замочку, открыла кулон, но, увидев гравировку и часики внутри, еще больше загрустила.

– Мартин, это… эти часы были подарены тебе самим королем. – Знак уважения и благодарности за опасную миссию, выполненную Мартином, когда он шпионил за могущественной католической лигой, угрожавшей границам крошечного королевства гугенотов. – Я никак не могу это принять. Если его величество узнает, что ты сделал из этого украшение для меня, он может сильно обидеться.

Но когда она попыталась снять кулон, Мартин взял ее за руки.

Король поймет меня, как никто. Он сам большой романтик в отношении женщин. Между нами лишь одно общее; он любил многих женщин, а я верен только одной. Кроме того, ради чего странствующий рыцарь стремится получить у короля такой подарок? Только ради того, чтобы положить его к ногам своей прекрасной дамы, в доказательство своей верности.

– Тебе ничего не надо мне доказывать.

– Ах да, конечно. Твой рыцарь должен сразить немало драконов, совершить много подвигов, чтобы завоевать твое сердце, моя прекрасная Лунная дева.

Мири печально улыбнулась:

– Иногда мне кажется, что рыцарь наслаждается этой жертвенностью не меньше, чем преклонением перед своей дамой. А тебе никогда не приходило в голову что, как только ты ее завоюешь, твои приключения закончатся?

– Нет, это будет самый счастливый день в моей жизни, – не отступал Мартин, сжимая ей руку. – Но я надеюсь на то, что хотя бы мой скромный подарок будет гарантией того, что ты меня не забудешь.

– Как будто мне это когда-нибудь удастся.

Мири освободила одну руку, чтобы коснуться его щеки.

– Иногда мне кажется, что для тебя гораздо лучше забыть обо мне.

Мартин покачал головой, глаза его потемнели от редкого для него выражения нежности и серьезности.

– Никакая сила не заставит меня сделать это, моя госпожа. Я боготворю тебя с первого взгляда. Я… я знаю, что твое сердце много страдало, что ты не готова принадлежать мужчине…

– Возможно, я никогда не смогу.

Мири попыталась предупредить его, как делала это много раз прежде.

– Это не важно. – Мартин едва коснулся губами ее руки. – Я буду ждать тебя вечно…

Вечно. Мири убрала медальон обратно под платье, чувствуя, что Мартин ждет, когда она выйдет из тени своих сожалений и воспоминаний. Несмотря на чрезмерно драматичное поведение Мартина, Мири никогда не сомневалась в его преданности, он был самым верным ее другом. Он любил ее, и она верила, что любила его. Возможно, Мари Клэр была права. Наступило время оставить свое прошлое, вернуться в Берн и положить конец испытанию Мартина, а также ее собственному.

– Мяу!

Тревожный крик кота вернул Мири в реальность. Она отошла от дерева, поняв, что, блуждая в своих мыслях и воспоминаниях, упустила из виду Некроманта. Ее старый кот, привыкший считать себя ловким охотником, мог сам оказаться чьей-то добычей.

Отчаянно глядя вокруг, она пыталась определить, откуда доносится голос кота, и позвала:

– Некромант!

К ее радости, Некромант выпрыгнул из кустов совершенно невредимый и никем не преследуемый. Он бросился к Мири и стал цепляться за юбки, ошеломив ее потоком хаотичных мыслей.

«Дочь Земли… пойдем. Ты нужна ему, сирота».

Мири нахмурилась:

– Что бы ни случилось, надеюсь, не ты сделал его сиротой. Если ты снова гонялся за какой-нибудь несчастной кормящей мышкой…

Янтарные глаза Некроманта с упреком посмотрели на нее.

«Нет, никаких глупых мышей и тупых кроликов на этот раз. Он один из вас. Человеческий детеныш».

Ребенок? Мири уставилась на кота, объятая страхом и сомнением. Что делает ребенок один в лесу? Не успела Мири спросить, как Некромант снова заторопил ее.

«Скорее».

Мири побежала за ним со всех ног, позабыв про осторожность, нетерпеливо раздвигая ветви на своем пути. Она едва различала тропинку. Некромант уводил ее вниз к речке, протекавшей почти через весь остров Фэр.

Некромант убежал далеко вперед и, когда она выбралась из леса, уже спускался с берега. Она заметила, что кот поджидает ее у плоского камня, где она любила загорать.

Но теперь там лежало что-то завернутое в яркую шаль. Мири резко остановилась, и сердце сильно забилось от вспомнившихся слов Симона.

Человеческие жертвоприношения. Младенцы, едва успевшие родиться, брошенные умирать от голода и холода маленькие, тихие и холодные. Но Мири не верила, что ужасное зло могло свершиться. По крайней мере, не на острове Фэр. Несмотря на это, сердце ее содрогнулось, когда она подошла ближе. Некромант нервно терся о ее ноги, пока она спускалась по камням, не обращая внимания на кота, потому что сводила глаз с маленького свертка, такого неподвижного и тихого.

У Мири пересохло во рту. Страшась того, что могло находиться в свертке, с дрожащими руками она наклонилась, чтобы раскрыть шаль. Внезапный крик застрял в горле, когда она увидела лицо младенца. Ему было всего несколько часов от роду, на головке еще сохранились засохшие остатки плаценты.

Мири прикоснулась пальцем к маленькой щеке, которая оказалась не твердой и холодной, как она боялась, а теплой. Ребенок был еще жив, и от ее прикосновения тихо заплакал.

Вдохнув с облегчением, Мири склонилась, чтобы взять ребенка на руки. Шаль раскрылась, и стало видно, что мальчик. Завернув малыша в шаль, Мири прижала его к груди, нашептывая ему ласковые слова:

– Тише, тише, мой маленький. Ты теперь в безопасности. Но кто с тобой поступил так жестоко, оставив совсем одного?

Мири уже получила ответ на свой вопрос, узнав разноцветную шаль, которая еще недавно красовалась на плечах отчаянной беременной девушки.

– О, Кэрол, что же ты наделала? – шептала Мири.

Вернее было бы сказать, девушку заставили это сделать.

Но вдруг у Мири перехватило дыхание, когда она увидела то, что было спрятано под ребенком и теперь лежало на камне, сверкая на солнце. Цветок, чьи нежные бархатные лепестки должны были бы дышать жизнью, казались покрытыми инеем, мерцая мертвым холодным блеском.

Серебряная роза!

ГЛАВА 5

Мири спешила от пустого дома Мари Клэр, жадно оглядывая пыльную улицу. В это утро казалось, что опустел весь Порт-Корсар. Ребенок лежал у нее в перевязке, спускавшейся с шеи, и ее не покидало чувство, близкое к панике. Она старалась изо всех сил не поддаваться страху, не давать воли воображению. Это началось с того мгновения, когда она увидела Серебряную розу и поняла, что Симон рассказал ей правду. В тот момент, когда она отвергла его предостережение, последовательницы Серебряной розы бродили по острову Фэр, соблазняя юную Кэрол Моро. Мири вспомнила, как девушка похвалилась, а Мири в тот момент не придала этому никакого значения.

– У меня есть друзья, очень могущественные друзья, которые обо мне позаботятся.

Нет, не друзья, с грустью вспомнила Мири. Ведьмы. Никогда в жизни она не использовала это зловещее слово в отношении женщин, но нельзя было по-другому назвать тех, кто использовал в злых целях отчаяние юной девушки, убедив ее принести в жертву собственного ребенка.

Где теперь была Кэрол? А что же Симон? Покидая остров Фэр, знал ли он, что его враги так близко? Или, возможно, его застали врасплох и…

У Мири сжалось в груди, и она постаралась отогнать свои страхи подальше. В этот момент она ничего не могла сделать ни для Кэрол, ни для Симона. Надо было срочно позаботиться о ребенке, которого она прижимала к груди. Насколько она поняла, малыш совсем не пострадал от того, что с ним случилось, но ему нужна была та, которой она дать ему не могла.

Надо было поскорее отыскать для него кормилицу. Желательно найти родственников Кэрол Моро, ее тетю и дядю. Для этого ей нужна была помощь Мари Клэр.

Но к разочарованию Мири, старушки не было дома.

Мири знала, что Мари Клэр часто пробиралась в церковь исповедаться и помолиться. Приказав пони Вилоу ждать, девушка оставила его щипать траву у ворот ее дома и побежала вдоль по улице.

Подойдя к небольшому крестообразному строению, которое было церковью Святой Анны, она взмолилась, чтобы Мари Клэр оказалась там. Обождав у тяжелой дубовой двери, она поудобнее взяла ребенка. Узел от перевязи больно впивался ей в шею.

К счастью, ребенок заснул. Мири лишь надеялась, что это естественный сон. Ей доводилось спасать брошенных детенышей разных зверей в лесу, но ребенок казался гораздо более хрупким, лишенным всякого инстинкта пропитания. Крепче прижав его, Мири плечом открыла двери, церкви.

Внутри было темно и прохладно после знойного солнечного света летнего дня. Девушка сощурилась, разглядывая пустой неф, главный алтарь казался торжественным и безжизненным.

Но в нише, где была статуя святой Анны с распростертыми руками, горела свеча, и перед матерью благословенной Богородицы кто-то стоял на коленях. Когда Мири подошла ближе, у нее дрогнуло сердце. Это была не Мари Клэр, а более худая женщина с седеющими темными волосами.

Она умоляюще вытянула перед собой тонкие руки.

Девушка без труда узнала Жозефину Алан, даже, несмотря на то, что лица ее склоненной головы не было видно, и начала тихонько пятиться к выходу, но шум насторожил мадам Алан.

Она резко подняла голову, встала, и Мири напряглась, еще крепче обхватив ребенка, не зная, чего ждать от женщины, которая настолько ненавидела ее, что выдала охотнику на ведьм. Увидев Мири, мадам Алан побледнела.

– Боже милостивый! – задохнулась она. – Я думала, что вы… что вас…

– Схватил этот охотник на ведьм, которого вы натравили на меня? – сердито произнесла Мири. – Нет, должна вас огорчить, мадам, Симону Аристиду было вовсе не интересно арестовывать меня. Его давно нет, а я все еще здесь.

– О! – Мадам Алан закрыла рот рукой и, снова опустившись на колени, воскликнула: – О, благодарю тебя, Боже. Благодарю!

Мири растерянно заморгала. Такой реакции от злой и мстительной женщины она не ожидала и подошла ближе.

Заломив руки, Жозефина залилась слезами. Под глазами у нее залегли темные круги, словно она не спала много дней. Когда Мири подошла к ней, она отвернулась, словно не могла выдержать ее взгляда.

– Я думала, что вас забрал этот страшный человек или даже убил вас, – рыдала Жозефина. – И до этого утра мне не хватило смелости сказать кому-то, что я натворила. – Она почти шептала: – Мне так стыдно. Продала женщину охотнику на ведьм. Боже милосердный, в какое чудовище я превратилась! Я молила Бога, чтобы он позволил мне не гореть за это в аду. – Она содрогалась от рыданий. – Ни одна женщина на этом острове никогда не простит меня и не заговорит со мной снова.

Несмотря на то что Жозефина сделала, Мири пожалела ее и осторожно положила руку ей на плечо.

– Ну, что вы, вас обязательно простят. Я вас прощаю.

Жозефина взглянула на нее с удивлением и недоверием.

– Вы… вы прощаете? Мне нет оправдания.

– Мне не нужны оправдания, только ваша дружба.

Мири присела рядом с женщиной и откинула край покрывала, закрывавшего личико младенца. Жозефина воскликнула, утерев слезы:

– Ой, это же ребенок!

– Боюсь, очень голодный, – сказала Мири. Даже сейчас малыш жадно сосал кулачок, и у Мири сжалось сердце.

– Я пыталась накормить его козьим молоком.

– Козье молоко! – с ужасом воскликнула Жозефина. – Для такого младенца оно слишком тяжелое. Ему же не больше… не больше….

– Всего день от роду, полагаю.

– Где же его мать?

– Не знаю. Нашла его брошенным в лесу, – не сразу ответила Мири. – Он… это, похоже, ребенок Кэрол Моро. Я ужасно беспокоюсь за нее, мадам. Думаю, она попала под злое влияние. И Мари Клэр куда-то подевалась.

– А вы не слышали? – прервала ее Жозефина.

Мрачное выражение лица женщины напугало Мири.

– Не слышала что? Неужели с Мари Клэр что-то случилось, – резко спросила она.

– Нет. Кэрол пропала, ее тетя в бешенстве. Аббатиса и другие женщины теперь ищут ее повсюду. Возможно, у вас ищут, потому что… Потому что я наконец-то призналась в том, что сделала. – Жозефина виновато покраснела. – По дороге в город вы никого не встретили?

– Я пришла другой дорогой. Через лес, но более безопасной тропинкой из-за ребенка. – Мири вздрогнула вообразив, каким ударом было для Мари Клэр узнать о приходе Симона в ее лесной дом, как испугались за нее женщина.

– Надо отыскать Мари немедленно, – сказала она. – Но что Кэрол? Неужели никому не известно, где она.

– Один только Себастьян, рыбак, который живет и лачуге возле бухты Луны, видел ее. Но старик не вылезает из бутылки, и верить ему нельзя.

– Что он сказал? – нетерпеливо спросила Мири.

– Говорит что-то несуразное. Что видел Кэрол с двумя женщинами, чужими на острове. Одна маленькая, словно эльф, другая просто гигант. – Жозефина замолчала и закатила глаза. – Кэрол выглядела испуганной и плакала, по крайней мере, Себастьян так сказал.

Жозефина прикоснулась к щеке ребенка удивительно нежно для ее натруженной руки.

– Вы полагаете, это сын Кэрол? Никто не знал, что она родила. Ее тетя с дядей хотели усыновить ребенка, если это мальчик, и дать ему крышу над головой. Этот малыш стал бы ее спасением, Почему Кэрол его бросила?

Мири пока не знала, стоит ли рассказывать о существовании Серебряной розы. Ей не хотелось поднимать панику среди женщин острова Фэр хотя бы до тех пор, пока не посоветуется с Мари Клэр.

– Не знаю, как Кэрол решилась бросить ребенка и уйти с этими незнакомками, – призналась она. – Возможно, она была в отчаянии, искала сочувствия и доброты, которых не нашла на острове Фэр.

– Упрек в мою сторону, полагаю.

– Это относится и ко мне тоже. Я, конечно, старалась кое-что сделать для Кэрол, но теперь мы должны решить, что делать с ее ребенком.

Когда Мири перекладывала малыша с руки на руку, он зашевелился и заплакал. Жозефина решительно протянула руки:

– Можно мне?

Мири вынула ребенка из подвязки и неуклюже передала его. Жозефина прижала ребенка к себе и стала убаюкивать так нежно, как Мири не могла ожидать от этой женщины. Она позавидовала той уверенности и легкости, с которой Жозефина обращалась с младенцем, опытности женщины, у которой было шестеро своих детей.

Прижав ребенка к плечу, Жозефина встала на ноги, кивнула сама себе и произнесла:

– Хелен Креси.

Мири тоже встала.

– Извините?

– Хелен родила полгода назад. Она поможет этому крохе. У нее груди размером с арбуз, и молока хватит на целую армию малышей.

Губы Жозефины искривились в улыбке. Ее худое лицо еще хранило остатки прежней красоты, особенно когда она улыбалась. Она направилась к выходу, мурлыкая над малышом, чтобы успокоить его. Мири опешила, а женщина задержалась в дверях и оглянулась на нее.

– А те деньги, которые дал мне этот ужасный человек, я пожертвовала церкви и… хочу, чтобы вы знали об этом.

– Спасибо, – начала Мири, но Жозефина уже вышла за дверь.

Мири бродила по комнате, пока Мари Клэр осторожна оборачивала ядовитую розу в холщовом полотенце. Серебряные лепестки сверкали инеем на фоне белой ткани. Аббатиса разглядывала странный цветок через стекла своих очков.

После тревог и поисков Мири и Кэрол Моро старушка сильно устала. Кэрол так и не нашли. Она и ее таинственные компаньонки, кем бы они ни были, исчезли с острова вместе со старой рыбацкой лодкой Себастьяна.

Кэрол казалась испуганной и плакала… Старик сказал именно так. Какими бы ни были отношения Кэрол с новыми друзьями, Мири не верила, что Кэрол ушла с ними добровольно.

Когда уставшие от поиска Кэрол женщины вернулись домой, вид беззащитного младенца заставил их забыть обо всех тяготах дня, и они дружно принялись давать советы кормилице и возиться с малышом. А ведь многие из них всего несколько дней назад поддержали Жозефину в расправе над Кэрол.

Возможно, их, как Жозефину, мучила совесть. А может быть, они смягчились при виде невинного дитяти. И вполне вероятно, это был тот дух добра, который все еще остался на острове Фэр вопреки опасениям Мири. С благодарностью глядя на них, она почувствовала себя лишней в этом волшебном кругу вокруг ребенка, но основной причиной ее отстраненности стало воспоминание о человеке, которого она прогнала со своего порога и острова.

Стоило закрыть глаза, и перед ней возникало суровое лицо Симона, когда он уходил в грозу. А она позволила ему уйти, не придав никакого значения тому, что он ей рассказал. Если бы она отнеслась к его словам серьезнее, если бы внимательнее была к миру за пределами ее лесного дома, могла бы она выявить зло, которое поселилось на острове, и спасти Кэрол от этого зла?

В течение многих месяцев Симон сражался с Серебряной розой в одиночку. Эти ведьмы несколько раз пытались его убить. Вполне возможно, что они уже преуспели. Ее терзали воспоминания о недавнем сне, образ разбитого рыцаря. Кошмар был несвязный, смутный, лицо мужчины невидимо, но, как только символы вещего сна прояснились, возникла опасность, что сон может сбыться. Мири попыталась успокоиться.

Тихое восклицание Мари Клэр вернуло ее из задумчивости.

– Будь я проклята, если когда-нибудь видела что-то подобное этой гадости, – произнесла Мари Клэр, отходя от стола.

Она подошла к рукомойнику и, несмотря на то, что старалась не прикасаться к цветку, тщательно вымыла руки. Мири взглянула на мерцающую розу, на которой не было следов увядания.

– Совершенно противоестественный цветок, – согласилась она. – Эта роза срезана очень давно и привезена издалека. Но лепестки совсем свежие, не видно ни следа увядания. Неужели действительно можно вырастить цветок, который никогда не вянет и не умирает?

Мари Клэр вытерла руки полотенцем:

– Нет. Думаю, это была самая обыкновенная белая роза. Именно ядовитое напыление служит своеобразным консервантом.

– Яд должен быть очень сильным, если способен впитываться через кожу.

– Но это не то снадобье, которое использовала наша дорогая Екатерина для своих милых подарков, например отравленных перчаток.

Мири было бы легче думать, что за всем этим стоит Екатерина Медичи. По крайней мере, она была врагом известным, но пришлось сознаться.

– Нет, Симон уверен, что Темная Королева тут ни при чем.

Мари Клэр посмотрела не нее поверх очков и нахмурилась. Мири слегка покраснела, сообразив, как легко сорвалось имя Симона с ее языка.

– Я имею в виду месье Аристида, – поправилась она. Ле Балафра.

Она отошла к открытому окну, надеясь, что легкий ветерок из сада охладит предательский румянец, и рассказала Мари Клэр подробности визита Симона, по крайней мере, большую его часть, но смолчала о прощальном поцелуе.

Мари Клэр подошла к ней:

– Я слышала сплетни о коротком визите Аристида на остров Фэр. Ты так старательно скрываешься в лесу, что я чуть было не поверила, что он покинул остров, не повидавшись с тобой. Мне в голову не пришло, что ты сама будешь искать встречи с этим опасным человеком. Мне надо было это предвидеть. – Она вздохнула. – Не стану притворяться, что не обиделась на тебя за то, что ты мне солгала, предпочтя держать меня в неведении.

– Очень сожалею… – начала Мири, но Мари Клэр остановила ее взмахом руки.

– Понимаю, ты просто хотела защитить меня, но защищать надо было именно тебя.

– Я уже сказала, Симон не хотел причинить мне зла. Все было совсем иначе, и мы обе должны быть благодарим ему за то, что он сюда приехал. Если бы он этого не сделал, мы бы не знали, что случилось с Кэрол, и не догадывались бы об опасной Серебряной розе.

– Да, верно, – согласилась Мари Клэр. – Хотя должна со стыдом признать, что была счастливее в своем неведении. – Она сняла очки и потерла переносицу. – Тяжело даже вспоминать, как мы пережили трудности, когда неистовствовала Мелюзина. Ты тогда еще даже не родилась.

– Слышала какие-то истории, – сказала Мири. – Но в основном не от Ренара. Он с неохотой обсуждал свою злосчастную бабушку. Но старая аптекарша мадам Жан пугала детей острова байками про ужасные дела Мелюзины, про то, как она травила посевы и наводила порчу на скот. Меня мучили кошмары о ягнятах и телятах, падавших замертво с пеной у рта.

Мари Клэр поморщилась:

– Аделаида Жан была доброй старушкой, но несносной, когда дело касалось ее диких фантазий. А Мелюзина определенно давала ей пищу для них в избытке. Бабушка Ренара подняла восстание среди крестьян Бретани, вдохновляя их с помощью черной магии. Они верила, что сражается за справедливость, освобождая их от гнета господ. Однако ей удалось только обречь огромное число невинных людей на смерть и подорвать репутацию мудрых женщин повсюду. – Глаза Мари Клэр наполнились печалью. – Мы, Дочери Земли, уже вымирающая порода. Так мало осталось нас, изучающих мудрость древних и передающих ее следующим поколениям. Скоро те, в ком останется смелость заниматься этим, будут использовать мудрость лишь в злых целях, как Серебряная роза. Если месье Аристид прав и эта сумасшедшая действительно пытается поднять армию ведьм, да поможет Господь всем нам.

Ее плечи опустились так, будто весь груз ее лет лег на нее, но она встряхнулась и сказала:

– Ну, что же, ее необходимо найти и остановить. Думаю, надо сделать только одно.

– Что, Мари? – спросила девушка.

Но, похоже, старушка скорее говорила сама с собой. Когда она направилась к буфету, Мири последовала за ней. Там среди посуды и книг стояла маленькая деревянная шкатулка. Когда Мари Клэр подняла ее, вороны громко закаркали и стали летать по клетке.

Аббатиса открыла шкатулку, и там обнаружились перья, чернила и пергамент. Взявшись за перо, она сказала:

– Мы должны немедленно послать записку Хозяйке острова Фэр, предупредить Арианн обо всем.

– Нет, – воскликнула Мири.

– Мне это тоже не нравится, моя дорогая, но…

– Нет, Мари! – сказала Мири еще громче. – Вы знаете так же, как и я, что Арианн и Ренар тут же примчатся во Францию, рискуя жизнью.

А! – Мари Клэр подняла бровь. – Стало быть, несмотря на то что ты рискнула встретиться с месье Аристидом, ты все-таки не доверяешь своему охотнику.

Мири густо покраснела:

– Он не мой охотник на ведьм. И… да, я не слишком доверяю Симону, по крайней мере, когда дело касается семьи. Но помните, у моей сестры и ее супруга есть сильные враги. Темная Королева и король Франции.

Мари Клэр провела пером между пальцами, сильно нахмурившись.

– А как насчет Габриэль? Она отлично умеет плести интриги, и даже смогла удержаться при дворе Темной Королевы более двух лет.

Но девушка снова покачала головой.

– У Габриэль муж и трое маленьких дочерей, о которых надо заботиться. Хотя их ферма на берегу и до сих пор в безопасности, над ними всегда висит опасность завоевания армией католической лиги. Наварра не прекратит свои бесконечные войны во Франции. Габриэль хватает своих забот.

– Но кому-то надо заняться Серебряной розой, – воскликнула аббатиса. – К сожалению, у меня нет ни сил, ни молодой страсти, как прежде. К кому же, в самом деле, ты советуешь обратиться?

Мири выхватила у Мари Клэр перо и положила его в шкатулку.

– Боюсь, что осталась только я, – тихо произнесла она.

– Ты?

Испуг в голосе и сомнение в глазах старушки были совершенно искренние, но не сильнее тех сомнений, которые испытывала сама Мири.

Девушка печально улыбнулась:

– Понимаю, что я лишь слабое отражение сестер.

– Никогда не думала, что… – Мари Клэр запнулась. – Но… Но…

– Я последняя мудрая женщина, которую вы бы послали против злой колдуньи, – закончила Мири, – Глупая мечтательница, вечно скрывающаяся в лесу. Мама боялась, что я слишком много общалась с животными, жила в мечтах и не знала суровой действительности мира. Она была права. – Мири прикусила губу, чтобы скрыть печаль. – Мама бы… Она бы хотела мне лучшем доли. У меня нет мудрости Хозяйки острова Фэр, ни магической силы Габриэль. Но я тоже дочь Евангелины Шене. Пришло время вспомнить об этом и поступать так, чтобы она могла гордиться мною.

Мари Клэр взяла лицо Мири в свои ладони:

– О, моя дорогая, твоя мама была бы очень горда тобой. Ты такая же мудрая и отважная, как твои сестры, Но я хорошо знала Евангелину. Твоя мать была моей самой близкой подругой, и я могу сказать с абсолютной уверенностью, что она никогда бы не позволила тебе противостоять злой колдунье в одиночку.

– Я буду не одна. – Перед тем как сознаться, Мири глубоко вздохнула. – Я хочу отыскать Симона Аристида и попросить его о помощи.

Аббатиса опустила руки и от неожиданности открыла рот.

– Ты совсем потеряла рассудок, Мирибель Шене?

– Вы еще недавно сказали, что Симон ни за что не причинит мне вреда.

– Умышленно не причинит. Хотя я признаю, что в Аристиде есть кое-что хорошее, но в сердце его все еще гораздо больше темного, чем на кладбище в полночь.

– Возможно, это правда, но все же Симон сильно изменился, он уже не похож на того человека, который напал на наш остров в то лето.

Мари Клэр презрительно сжала губы, но Мири продолжила:

– Он больше не такой самонадеянный и упрямый, как прежде. Вы не видели его в ту ночь, когда он появился у меня на пороге в грозу, такой измученный и подавленный. Весьма иронично, не так ли? – Она злорадно рассмеялась. – Когда я наконец-то смогла ему противостоять, Симон сказал правду, ему действительно нужна была помощь. А я просто выгнала его, возможно… послала на смерть.

– Ты не в ответе за судьбу этого человека, – сердито произнесла Мари Клэр. – После всего, что он сделал… ты ничего не должна.

– Знаю, но Симон может оказаться нашей единственной надеждой, чтобы победить Серебряную розу и спасти Кэрол от ее клещей.

– А почему ты думаешь, что девушка хочет, чтобы ее спасали?

– Я не верю, что Кэрол действительно задумала бросить ребенка. Она завернула малыша в свою любимую шаль, и самую большую драгоценность, оставила его там, где я точно могла его найти. Я никогда не замечала ничего злого в девочке, только глубокую обиду и смятение. Да, она связалась с этим орденом, но я уверена, что она не понимала, что делает, пока не стало слишком поздно.

– Вполне возможно, что ты права. Но, как бы я ни сочувствовала Кэрол, не вижу, зачем тебе рисковать ради ее спасения.

– Потому что я должна была больше стараться для нее, когда была такая возможность.

– То же самое могу сказать и я, и все остальные женщины этого острова, – раздраженно произнесла Мари Клэр – Но даже ты должна признать, что с Кэрол было трудно общаться.

– Нет, она была не такая, – печально улыбнулась Мири, вспомнив отчаянную заносчивость девушки. Но, как и у этих нежных цветов, колючки Кэрол были слабой защитой ее ранимой души. – Улыбка Мири исчезла. – Если бы Кэрол была раненой лисой или барсуком и укусила бы меня, я бы на нее никогда не обиделась. Но я пряталась в лесу в своем маленьком доме и совершенно забыла про нее, а теперь должна найти способ выручить се из беды, и для этого мне нужна помощь Симона.

– Но уважаемой Дочери Земли разделить ложе с охотником на ведьм… Этого просто не может быть, моя дорогая.

– Небеса благословенные, Мари! Я… я говорю только о временном союзе. Никогда не думала ни о чем таком… В постели с Симоном…

От воображаемых сцен у Мири загорелись щеки.

– Я говорила метафорически. Однако если такое, случится…

– Не случится. Уверяю вас, все теплые чувства к Симону давно умерли.

Когда Мари Клэр пристально взглянула на нее, девушка начала старательно заворачивать ядовитую розу в полотенце.

– Мои сестры в ссылке. Совет мудрых женщин давно распущен. Какой еще у меня выбор, кроме того, чтобы воспользоваться месье Аристидом?

– Только постарайся, чтобы он не воспользовался тобой, моя девочка, – мрачно предупредила ее женщина. – А как же твой Мартин Ле Луп? Что он подумает, когда узнает, что ты бродишь в поисках опасного ордена и рискуешь собой? Как я понимаю, он предан тебе, бесстрашен, изобретателен, к тому же искусный интриган. Почему бы тебе не обратиться к нему?

– Потому что мало времени, Мари, и я не представляю, как найти Мартина. Он… он наверняка где-нибудь с какой-нибудь миссией с королем Наваррским.

Почувствовав угрызения совести, Мири приложила руку к медальону, спрятанному под платьем. По правде говоря, сегодня она почти не вспоминала о Мартине. Но это утро и Мартин казались такими далекими! Мири стало стыдно, что это ощущение ей понравилось.

Мартин бывал порой немного… импульсивным и переменчивым. Так же страстно, как он обожал Мири, он испытывал к Симону ревнивое отвращение. Менее всего девушке хотелось, чтобы эти мужчины скрестили мечи.

– Мартину очень не понравилось бы то, что я собираюсь сделать, – неохотно призналась Мири. – Иногда я думаю: если бы он мог, то держал бы меня в комнате, обитой бархатом, в безопасности и под защитой, а сам бы сражался во всех баталиях за меня. Надеюсь, что однажды смогу объяснить Мартину, что Ренар был достаточно мудрым, чтобы понять Арианн. Что мудрая женщина не может всегда тихо сидеть у него под боком, как бы ей этого ни хотелось.

И одному богу известно, как сильно она этого хотела. Она перешла к окну, чтобы Мари Клэр не заметила, как растрогана и возбуждена, несмотря на свои решительные слова. Девушка задумчиво смотрела в сад, упиваясь этой смесью цветов и форм.

Рядом проходила очень пыльная дорога, ведущая в тихий и уютный лес и, может быть, вниз в гавань, к скалистому берегу, глядевшему на материк и в неясное будущее.

Мири вздохнула, размышляя о том, кого она пытается обмануть: Мари Клэр или себя. От одной только мысли, чтобы бросить кому-то резкие слова, у нее все сжималось внутри. Она не представляла себе, что может уничтожить неизвестную колдунью. Но это вполне могло случиться. Если только Серебряная роза не уничтожит ее первой.

Она боялась схватки с Серебряной розой, но больше всего боялась того, что будет, если она проиграет это сражение. Но существовал Симон Аристид. Мири не знала, чего она опасается больше: найти его или не отыскать. Сколько бы она ни убеждала себя, что чувства к нему умерли, она знала, как рискованно всколыхнуть темное взаимное притяжение, которое пульсировало между ними, те чувства, что были бы предательством Мартина и всей ее семьи, всего, что было дорого ей… ей, Дочери Земли.

Когда Мари Клэр подошла к ней, Мири напряглась, понимая, что она намерена с ней поспорить. Но аббатиса комкала руки и стояла очень уставшая и осунувшаяся.

– Очень хорошо, если ты решила идти этим путем, я иду с тобой.

Мири глубоко растрогало ее предложение, но она медленно покачала головой:

– Нет, Мари.

Женщина возмутилась:

– Что? Ты собираешься советоваться с охотником на ведьм, но отказываешься от моей помощи? Думаешь, я слишком старая и бесполезная?

– Я думаю, что вы никогда не были хорошей наездницей, а мне придется скакать очень быстро и долго, надо преодолеть огромное расстояние, чтобы догнать Симона.

Мари Клэр упрямо сжала руки, но все-таки признала справедливость доводов Мири и состроила смешную гримасу.

– Кроме того, – продолжила девушка. – Вы нужны здесь – присматривать за островом Фэр, чтобы не допустить появления сторонниц Серебряной розы снова. Вы можете помочь мне многими другими способами. Знаю, что у вас все еще сохранились связи с материком. Мне не одолеть это путешествие на моем пони. Надо найти быстрого и сильного коня, и вы должны сказать мне, где найти других мудрых женщин, которым можно доверять и надеяться на их помощь, кров и ночлег. Кроме того, надо попросить кого-то следить за моим домом и хозяйством, пока меня не будет. Есть и еще одна задача, с которой может справиться лишь такая мудрая женщина, как вы.

Мари Клэр недоверчиво смотрела на Мири, словно подозревала ее в попытке заморочить ей голову.

– Хм! И что же это такое?

– Некромант. – Мири грустно улыбнулась. – Вы должны остановить моего хитрого, но очень старого кота от попытки следовать за мной.

Спустя три дня на острове все еще бурлили страсти по поводу исчезновения Кэрол Моро и не менее таинственного отъезда Хозяйки леса. Визиты к соседям и походы по торговым лавкам в Порт-Корсар стали такими же оживленными, как много лет назад. Женщины забросили работу по хозяйству, собираясь небольшими группами на улицах, чтобы посплетничать, посудачить и пофантазировать. Единственной, кто мог знать всю правду о происходящем, была Мари Клэр. Но она молчала, проводя большую часть времени в церкви Святой Анны в молитвах за благополучное возвращение Мири.

На третий день после отъезда девушки аббатиса принялась за более земные дела. Морщась от боли в суставах и запущенного вида своего сада, она опустилась на колени, чтобы сразиться с армией сорняков, заполонивших цветочные клумбы.

Утро было теплое, легкий ветерок трепал седые локоны, выбившиеся из-под чепца. В кроне яблони чирикали воробьи, листья дерева приятно шелестели. Мари Клэр успела отрешиться от своих проблем, когда тишину нарушил шум, доносившийся из дома. Даже отсюда были слышны жалобные крики кота, запертого на кухне.

– Я тебя слышу, мой друг, – устало прошептала старушка. – Но выпустить тебя не могу. Я ей обещала.

Она поморщилась, осознав, что за последние несколько дней стала разговаривать с котом точно так же, как Мири, хотя понимать его пока не могла. Она решила, что это даже хорошо, потому что порой ей казалось, что маленький дьявол просто ругается с ней, шипя обидные упреки за то, что она позволила Мири уехать.

Мари Клэр перестала полоть, пытаясь убрать с лица, выбившиеся из-под чепца пряди. Она не упрекала себя и в случившемся, но переживала, что не смогла запереть в доме Мири вместо ее кота. Однако дочери Евангелины никогда не были покладистыми девочками. Сестры Шене унаследовали упрямый характер их матери в полной мере.

Несмотря на всю ее деликатность, Мири внутренне была непреклонна, и это был не первый случай, когда Мари Клэр чувствовала твердость ее характера. Много лет назад Мири сделала нечто похожее: убежала в Париж, одержимая страхом за сестру Габриэль. Это путешествие было достаточно опасным, но не настолько, как теперешнее.

Перед отъездом Мири заставила аббатису обещать, что она не напишет Арианн о том, чем занята младшая сестра. Никогда раньше ей так сильно не хотелось нарушить клятву. Ее пугала не опасность, с которой столкнется Мири при встрече с Серебряной розой, но Мари Клэр тревожила мысль о том, что Мири окажется наедине с Симоном Аристидом.

«Мари, он сильно изменился».

Знала ли Мири, как смягчились ее глаза, когда она произнесла эти слова, когда всего лишь упомянула имя того охотника на ведьм? Как покраснела она, когда уверяла, что не испытывает никаких нежных чувств к Аристиду? Кого именно собиралась спасти Мири от Серебряной розы – Кэрол Моро или Симона Аристида?

Мари Клэр сомневалась, что девушка сама знает ответ на этот вопрос, и понимала, что в действительности волнует ее. Как бы нежно ни относился Аристид к Мири, он все же сражался с темной стороной своей собственной души, и доверять ему было опасно.

Несколько раз в день женщина бралась за перо, что бы написать Арианн. Если Мари Клэр будет молчать и, сохрани боже, что-нибудь случится с Мири, как она по смотрит Арианн в глаза? Но все же… можно ли подвергать опасности одного дорогого друга ради спасения другого?

Кроме того, Арианн получит записку нескоро, да и для возвращения на остров Фэр тоже потребуется время. Когда Хозяйка острова Фэр и ее супруг смогут последовать за Мири, может быть уже слишком поздно.

Аббатиса тяжело вздохнула. Никогда еще не чувствовала она себя такой старой и бесполезной. Опустив глаза вниз, она заметила, что, отвлекшись, стала выдергивать цветы розмарина вместе с сорняками, и снова склонилась над клумбой, стараясь больше не ошибаться, но вдруг вздрогнула от дальнего крика.

По дороге бежала маленькая девочка. Прикрыв глаза ладонью и сощурившись, Мари Клэр узнала Виолетту, шестилетнюю дочь Хелены Креси. Путаясь босыми коленками в юбках, девочка громко звала свою маму.

– Господи, что теперь? – прошептала женщина, почувствовав, как сжимается грудь от волнения.

Прижав руку к пояснице, она с трудом поднялась на ноги и увидела, как мадам Креси выбежала из дома, прижимая ребенка Моро к груди. Когда она побежала по дороге навстречу дочери, за ней увязалась испуганная мадам Алан со всеми своими детьми.

– Мама! Мама!

Виолетта остановилась перед матерью, и Хелена, держа младенца в одной руке, склонилась к девочке. Мари Клэр не слышала, что спрашивала Хелена, но ответ запыхавшейся Виолетты она расслышала очень хорошо.

– На остров Фэр приехал принц, – взвизгнула девочка и запрыгала от радости. – Как в сказках, которые ты мне рассказывала, мама. Знаешь, прекрасный принц, который поцеловал бедную девушку и спас ее от проклятья колдуньи, а потом они жили счастливо. Так вот, этот самый принц уже здесь, может быть, он поцелует тебя. Только папе это не понравится.

Женщина выпрямилась и, успокоившись, рассмеялась.

Мари Клэр приложила руку к сердцу, тоже вздохнув с большим облегчением, так как боялась, что ее сердце не выдержит еще одной страшной новости или неприятности. Даже Жозефина сухо усмехнулась, но не удержалась, чтобы не отругать Хелену.

– Глупо забивать голову девочки такой ерундой.

– Это не ерунда, – крикнула Виолетта, сердито топнув маленькой ножкой. – Сами смотрите, вот он едет.

Она указала пухлым пальчиком на подъезжавшего путника. Когда мужчина приблизился, и Мари Клэр смогла разглядеть его, она подумала, что девчушку можно простить за то, что она приняла его за сказочного принца. На берегах острова Фэр редко появлялись, такие ослепительно галантные господа. Даже издалека было видно, что это красивый мужчина, его темно каштановые волосы были зачесаны назад, а черный бархатный берет украшен белым пером. Короткий зеленый плащ на розовой шелковой подкладке свисал с одною плеча, а камзол и короткие панталоны были такого же отличного качества, как и коричневые сапожки для верховой езды.

Женщины высовывались из окон или из-за заборов, оглядывая незнакомца, когда он проезжал мимо них. Его холеный серый в яблоках конь грациозно гарцевал, и его хозяин улыбался и приветливо кивал. Казалось, что конь, подобно хозяину, понимает, какой переполох они создали в городе, и оба откровенно наслаждаются этим.

Мари Клэр вытерла руки о фартук, также как и все, она не могла оторвать глаз от этого зрелища. Старушка подошла ближе к калитке, когда незнакомец остановил коня рядом с Хеленой Креси, стоявшей с открытым ртом.

Он склонился в седле и поприветствовал ее, Хелену тут же оттолкнула полногрудая четырнадцатилетняя старшая дочь Жозефины Лизетта. Краснея и хихикая, девочка направилась к всаднику, но не успели они обменяться несколькими словами, как Жозефина встала между ними, словно разъяренная тигрица.

Грубо оттолкнув дочь, мадам Алан выступила вперед и что-то тихо сказала незнакомцу. Несмотря на все старания Мари Клэр, она не смогла расслышать ни слова.

Мужчина выпрямился в седле с озадаченным видом. Когда Жозефина продолжила свою речь, он беспокойно осмотрел улицу. Вдруг его лицо засветилось, и, не обращая внимания на свою собеседницу, он улыбнулся, поклонился остальным женщинам и поскакал вперед.

Мари Клэр видела, что всадник подъехал прямо к ее дому. Грациозно соскочив с коня, он накинул поводья на забор. Аббатиса поняла, что ее первое впечатление было верным: мужчина действительно был красив. На его скуластом лице красовались аккуратные усики и бородка, но взгляд и весь облик свидетельствовали об отчаянном характере.

Глаза и улыбка у него были плутовские, такие, от которых большинство мамаш запирают своих дочерей, а сами потом не могут противостоять их чарам. Даже Мари Клэр разволновалась, и ее сердце затрепетало, когда он входил в калитку ее сада.

Еще больше она изумилась, когда он упал перед ней на одно колено, взял за руку и бережно поднес ее к своим губам.

– Преподобная матушка, – прошептал он.

– Прошу прощения, месье. Но я не… Я больше не…

Боже праведный, подумала Мари Клэр с отвращением. Неужели она действительно покраснела и запнулась?

– Для меня вы всегда будете матерью аббатисой. – Он посмотрел на нее сквозь густые ресницы, озарив ослепительной улыбкой. – Я бы никогда не отважился назвать вас Мари Клэр.

– Полагаю, у вас хватит отваги на все, что угодно, сын мой, – ответила женщина, наконец-то вернув себе самообладание. Она убрала руку и властно произнесла: – Не беспокойтесь о моем имени, лучше поскорее назовите свое.

Он на мгновение растерялся, но вскочил на ноги с возгласом:

– Что? Не говорите, что вы меня не знаете. – Когда Мари Клэр недоуменно посмотрела на него, он приложил руку к груди. – Мадам, определенно, вы не могли меня забыть. Это же я, Мартин Ле Луп. Друг капитана Николя Реми. Преданный раб мадемуазель Мири и ваш покорный слуга.

Он снял берет и поклонился ей, взмахнув плащом, пока Мари Клэр моргала в недоумении, он улыбнулся с надеждой.

Мартин Ле Луп? Не может быть. Она смотрела на него, оглядывая этого высокого, крепкого человека, пытаясь найти в нем черты стройного юноши, который благоговейно следовал по пятам за Мири в то далекое лето, и последние дни перед тем, как Аристид напал на остров Фэр со своими охотниками на ведьм.

Аббатиса подумала, что винить ее за то, что не признала Мартина, было нельзя. Он вырос и изменился, превратившись из гадкого утенка в прекрасного лебедя. И, рассматривая его, она заметила в его глубоко посаженых зеленых глазах плутовство, которое она запомнила еще с тех времен, когда он был совсем мальчиком.

– Святые небеса! Волк. Это… это ты.

Она зажала рот руками, а потом упала в его объятия с радостным возгласом.

Мартин обнял ее так, что затрещали ребра, подхватил на руки так, что закружилась голова. Она хлопнула его по спине:

– Ну, хватит, грубиян. Хватит. Поставь меня обратно. Что за своеволие в отношении пожилой женщины!

Она засмеялась, когда Мартин улыбнулся ей и поставил на ноги. Чепец свалился набок. Поправляя его, она заметила, что соседки глядят на них во все глаза. Если бы Жозефина вывернула шею еще больше, то потеряла им равновесие и свалилась бы прямо в пыль.

Мари Клэр снова засмеялась и вдруг поняла, что не делала этого уже много лет. После всех тревог и волнений она почувствовала себя гораздо лучше и улыбнулась Мартину.

– О мой дорогой Волк. Ты даже не представляешь как я рада тебя видеть.

– А я вас, матушка. Остров Фэр не такой большой, как Париж. Его можно было бы уложить в кошелек, но я в полном отчаянии, потому что с трудом отыскал вас и не знаю, где Мири. Люди здесь не доверяют незнакомцам, но клянусь, они теперь гораздо более неприветливы, чем прежде. Знаете, что сказала мне та строптивая дама, когда я всего лишь задал ей вопрос? – Мартин сделал жест в сторону Жозефины. – Она сказала, что придержит язык, потому что ни одна порядочная женщина на этом острове не станет разговаривать с таким глазастым щеголем. – Он вскинул руки. – Эти женщины обвинили меня бог знает в чем. В непристойном флирте, бесстыдном нахальстве, дьявольской красоте. Но позвольте спросить, почему глазастый?

Его негодование могло бы позабавить Мари Клэр при других обстоятельствах, но она стала серьезной при упоминании имени Мири, заранее страшась того, что должна сказать Мартину.

– Волк, я хочу сказать про Мири…

– Где же я могу найти мою прекрасную Лунную деву? – Мартин пристально посмотрел мимо нее, ожидая, что Мири выйдет из дома. – Скажите, если вам что-нибудь известно о ее маленьком домике где-нибудь в лесу в окружении белочек, кроликов, медведей…

– На острове Фэр медведей нет. Но действительно, ее дом в глубине леса…

– Ах, я так и думал. – Он глубоко и печально вздохнул. – Надеюсь положить этому конец.

– Волк…

Мари Клэр попыталась заговорить снова, но он остановил ее, улыбнувшись и обняв женщину за плечи.

– Подождите, пока Мири увидит, что у меня есть для нее. Прекраснейший отрез голубой шерсти, который я купил, когда недавно был в Англии. Если бы я мог, то наряжал бы мою королеву только в самые прекрасные шелка и парчу. Но я подумал, что Мири это понравится гораздо больше. А вы что думаете?

– Уверена, ей понравится, но…

– Однако что касается кухни, тут англичане не на высоте, то пойло, которое они называют элем… фу! – Мартин закатил глаза. – Зато эти люди по-настоящему знают, как ткать шерсть. Материя очень тонкая и мягкая, из нее можно даже сшить свадебное платье.

– Мартин! – произнесла женщина более решительно.

Резкость ее тона наконец-то подействовала на него. С потерянным видом он сказал:

– Позвольте угадать, о чем вы думаете. Что мне не надо говорить о свадьбе с Мири, и вы правы. Я совершенно не стою ее. Я глупец, что питаю надежды…

– Нет, Мартин. – Мари Клэр приложила руку к его губам, чтобы он замолчал, и грустно посмотрела на него. – Ты не глупец, но…

Нахмурившись, он долго посмотрел на нее, потом схватил за руку и сильно сжал.

– В чем дело, преподобная матушка? Что-то произошло, – тихо спросил он и добавил более резко: – Мири с ней что-то случилось?

Женщина бросила взгляд на дорогу, заметив, что соседи продолжают смотреть на них и толпа все увеличивается. Она потянула Мартина в дом.

– Я должна сказать тебе что-то очень печальное. Но, думаю, нам лучше зайти внутрь.

Закончив рассказывать про последние события, потрясшие остров Фэр, Мари Клэр отодвинула стул, чтобы не мешать ему ходить по комнате, бормоча гневные слова. Даже Некромант спрятался под столом, потому что Мартин метался по дому, выплескивая гнев, страх и отчаяние.

– Проклятие, как Мири могла? Как вы позволили ей… – Тут он опомнился и успел совладать с собой. – Нет, простите, преподобная матушка. В этой ситуации виноват только один человек… этот Богом проклятый Аристид.

Мартин бросил свой берет и пнул ногой стул, попавшийся ему на пути. Когда он ударился о ножку стола, Некромант выскочил и спрятался за корзину с дровами.

– Как он посмел! – кипел Мартин. – После всего, что этот ублюдок сделал, как посмел он прийти к Мири за помощью? Он называет себя охотником на ведьм, но, клянусь, он сам настоящий колдун, одурманил мою королеву, соблазнил ее последовать за ним на гибель.

– Справедливости ради должна сказать, я не верю, что месье Аристид ее соблазнял. Мири сама приняла это решение.

– Тогда почему она не выбрала меня? Клянусь кровью Христа, она должна знать, что я готов на все ради нее, готов сразиться с тысячью ведьм, если она меня попросит. Но нет! Она отправляется искать его. – Мартин обеими руками провел по волосам. – Сколько еще раз она позволит этому злодею предать ее, разбить ее сердце, пока она, наконец, перестанет ему доверять? Я думал, что она уже переросла все это… переболела им.

Выплеснув эмоции, Мартин, наконец, остановился и сел на стул, опустив беспомощно руки между коленями. Сердце Мари болело за него. В этот момент он словно сжался, стал больше похож на мальчика, каким был в то лето, когда увлекся Мири, когда шалил, стараясь изо всех сил, чтобы она его заметила, чтобы вызвать у нее улыбку, смех, чтобы она забыла Симона Аристида.

Аббатиса поднялась со стула и осторожно положила руку ему на плечо.

– Мири пошла за Аристидом потому, что не знала, к кому обратиться, чтобы победить Серебряную розу. Если бы Мири знала, где тебя найти, она бы обязательно послала за тобой.

Мартин бросил на нее неуверенный взгляд:

– Вы так думаете?

– Уверена, – сказала Мари Клэр, про себя моля прощения у Господа за свою ложь, ибо сама не верила в то, что говорила.

Мартин пожал ей руку, хлопнул себя по ноге и быстро поднялся со стула.

– Ну, хорошо. Я здесь. Простите, что нашумел в вашем доме и метался, словно раненый вепрь. Важна только безопасность Мири. Как давно она ушла?

– Она уехала три дня назад.

– Три дня! Более мой! – в отчаянии воскликнул Мартин. Она могла уйти очень далеко и куда угодно.

Я получила сообщение от подруги прошлым вечером, от мудрой женщины из Сан-Мало. Мири путешествует в безопасности, Хортенс дала ей троих своих слуг в сопровождение, пока она не отыщет Аристида.

– Что же, возблагодарим Господа за это. – Он поднял свой берет и стряхнул с него пыль. – Теперь я хотя бы знаю, где искать мою королеву. Если повезет, смогу нагнать Мири до того, как она встретится с негодяем и верну ее домой.

– Не думаю, что Мири позволит тебе сделать это. Она решила спасти Кэрол Моро и прекратить злодеяния Серебряной розы.

Мартин пожал плечами, распрямляя перо на берете.

– О, я об этом позабочусь.

Мари Клэр могла бы посмеяться над самоуверенностью молодого человека. Но, несмотря на все его самодовольство и элегантный наряд, она заметила в нем кое-что еще. Его руки были не изнеженными и ухоженными, как у придворного вельможи, но сильными и грубыми, как у человека, привыкшего к суровым условиям жизни и поводьям сноровистых скакунов. И оружие у него на боку было не щегольское, а годное для яростных сражений.

Мири рассказывала ей, что Мартин Ле Луп привык к опасностям, выполнял много секретных и опасных заданий короля Наварры. Но Мари Клэр все еще чувствовала необходимость предупредить его.

– Мартин, ты должен понять, что противостоять этой Серебряной розе непросто, это гораздо сложнее сражения с вражескими солдатами или даже с шайкой беспощадных бандитов. Эта женщина… э… она настоящая колдунья.

– Понимаю. – Его губы сжались, и на лицо легла странная тень. Он прошептал: – Но мне доводилось иметь дело с колдуньей. Да, Господи, приходилось.

– Это правильно. Я забыла. Ты был с капитаном Реми, когда он пытался освободить короля Наварры от Темной Королевы.

Казалось, что Мартин опомнился от мрачного воспоминания, преследовавшего его.

– Э… да. Темная Королева.

Мари Клэр печально покачала головой:

– Боюсь, не следует доверять мнению Аристида, что королева не имеет никакого отношения к этому делу. Из личного опыта знаю, что Екатерина всегда причастна к любому мрачному событию, она обязательно как-то связана с этим. Я так беспокоилась…

– Прошу вас, не стоит волноваться. – Мартин подошел к ней и взял ее за обе руки. – Если это так, я и с этим справлюсь.

Его уверенность, как и улыбка, была такой заразительной, что, несмотря на все страхи, переполнявшие ее сердце, старушка вдруг улыбнулась ему.

– Обещаю вам, преподобная матушка, клянусь жизнью. Я буду защищать Мири, охранять ее от Темной Королевы, и одолею Серебряную розу. И тогда я сделаю то, что должен был сделать многие годы назад.

– Что же это, мой дорогой?

Зубы Мартина сверкнули в волчьей улыбке, такой же, как и блеск, его глаз.

– Я намерен убить этого негодяя, охотника на ведьм.

Улыбка Мари Клэр сразу погасла.

– О нет, Мартин. Не думаю, что Мири…

Но ее протест не принес результата, потому что Мартин поцеловал ее в щеку и вышел из дома. Некромант направился за ним. Аббатиса бросилась вперед, едва успев схватить кота, чтобы он не убежал, и взяла его на руки. Некромант никогда раньше не царапал ее, но теперь она почувствовала его когти сквозь платье.

Сражаясь с котом, она попыталась позвать Мартина, однако он уже сидел на коне. Некромант впился в нее взглядом, и впервые Мари Клэр смогла понять его мысли с необычайной ясностью.

«Ты, глупая старуха, что ты натворила?»

– Прости меня, Боже, я не знаю, – прошептала она, прижимая Некроманта к груди, и опустилась на пол у карниза, глядя, как Мартин Ле Луп поскакал по дороге.

ГЛАВА 6

Спустившись в подземелье Бастилии в сопровождении гвардейцев и начальника тюрьмы, королева-мать едва сдерживала отвращение. Стены каземата были липкими и влажными, словно здесь подвергались пыткам и сами камни. Картина казалась еще более мрачной сквозь черную вуаль, тусклые факелы едва освещали мрак подземелья, воздух был пропитан страхом и болью. Екатерина Медичи подумала, что заточенные здесь узники получали хороший урок терпимости к градациям. Каждый ее шаг был мучением, мышцы и суставы ныли от нового приступа ишиаса, лодыжки и руки отекли.

В то утро она остро чувствовала на себе каждый год из шестидесяти шести прожитых, за которые твердо запомнила, что королева не может позволить себе показывать спою немощь.

У нее было слишком много соперников, готовых накинуться на нее, словно стая шакалов, при первых признаках слабости. Слишком много врагов, и, похоже, появился еще один.

Она думала об остатках цветка, запертого в бюро в спальне Лувра. Серебристый блеск розы постепенно спадал, бархатистые лепестки стали пепельными. Но цветок уже закончил свое страшное дело.

Вчера Екатерина вышла из кареты, доставившей ее на свадебную мессу одного из придворных в Нотр-Дам. Площадь перед собором была заполнена зеваками, желающими взглянуть на невесту и жениха. Из толпы вышла молодая женщина, пытаясь пройти мимо швейцарских стрелков, чтобы поднести Екатерине цветок.

Одно это было достаточно необычным, чтобы привлечь внимание королевы. В городе в эти дни явно ощущалась напряженность, было столько недовольства, что парижане скорее готовы были бросать в нее тухлыми помидорами, чем розами. И роза была совершенно необычная – снежно-белая, словно серебряная. В самой девушке тоже было что-то странное, она была слишком чистенькая, хорошенькая и ухоженная для обитателя парижских улиц, а тонкие руки скрывали перчатки.

Несмотря на то, что молодой охранник выполнил свой долг и оттеснил девушку обратно к толпе, он поддался очарованию умоляющей улыбки юной блондинки. Приняв подарок из ее рук с элегантным поклоном, охранник вышел из строя, чтобы поднести цветок королеве. Инстинктивно Екатерина постаралась не прикасаться к розе. Она предпочла завернуть необычный цветок в носовой платок. Когда девушка попыталась исчезнуть, у Екатерины пробежал холодок по спине и появилось чувство тревоги. Она приказала гвардейцам последовать за девушкой и… не арестовать ее, но спросить о разведении таких необыкновенных цветов.

И хорошо, что она это сделала, потому что тот самый гвардеец теперь умирал в агонии. Екатерина могла бы спасти несчастного юношу, если бы попыталась, но пришлось бы открыть массу своих знаний о ядах и противоядиях.

Многие подозревали ее в колдовстве, но никто не осмелился обвинить ее открыто. Она не хотела рисковать и раскрывать свои возможности лишь ради того, чтобы спасти жизнь молодого охранника, глупо соблазнившегося хорошеньким личиком.

Сопровождение королевы остановилось у толстой деревянной двери одного из казематов. Пока тюремщик возился с ключами, начальник тюрьмы в последний раз обратился к ней. Месье Варне с самого начала не понравилась идея посещения королевой самых страшных застенков крепости. Это был худощавый, нервный человек, с пепельно-серой бородкой, и казалось, что его голова в окружении огромного белоснежного гофрированного ротика словно лежит на блюде.

– Ваше величество, умоляю вас передумать. Нет необходимости подвергать себя дальнейшим испытаниям по этому делу.

«Нет необходимости подвергаться испытанию?» – с грустью подумала Екатерина. О, конечно, всего лишь еще одна попытка покушения на ее жизнь того, чье искусство создания ядов превосходило ее собственное.

– Это существо созналось в участии в коварной попытке покушения, – продолжил начальник тюрьмы. – И теперь надо лишь немного подождать, и она обязательно раскроет имена своих сообщников. Тогда…

– Откройте дверь, Варне, – тихо произнесла Екатерина. – Я хочу ее видеть. Девушка назвалась?

– Она сказала, что ее зовут Люси Пиллар. Заявляет, что она дочь хозяина гостиницы в деревне Луар-Вали.

– Эта дочь корчмаря далеко убежала от дома.

– Возможно, она солгала. Скоро мы добьемся от нее правды. Эти казематы – мерзкое место, населенное насекомыми и болезнями. Здесь нельзя находиться даме, тем более королеве. Если бы ваше величество вернулись и свои палаты и…

– Дверь, де Варне, – приказала Екатерина. – Немедленно.

Начальник тюрьмы глубоко и страдальчески вздохнул и подал знак, чтобы открыли дверь. Она скрипнула и открылась в маленькую узкую камеру, еще более смрадную, чем помещение снаружи. Тюремщик осветил проход для королевы, и она прижала к носу надушенный платок.

Де Варне шел следом за Екатериной. Она взглянула на заключенную и поняла, почему начальник тюрьмы так беспокоился. Прикованная к стене, Люси Пиллар беспомощно висела в цепях, более не сияя свежестью, чистотой и очарованием. На ней была только нижняя рубаха, а белоснежное тело покрыто синяками и ссадинами, на ногах вздулись пузыри от кипящего масла, раны на теле уже начали гноиться.

– Вы беспросветный идиот. – Зашипела Екатерина на де Варне. – Вы убили ее.

– Н-нет, ваше величество, – поспешил оправдаться начальник тюрьмы. – Торке! – позвал он охранника. Приведите ее в чувства.

Тот выполнил приказ, окатив девушку ведром тухлой воды. Когда Люси едва шевельнула головой и застонала, он засунул ей в рот флягу и влил в горло какого-то дешевого вина.

Девушка захлебнулась и раскашлялась. Екатерина отступила в отвращении, осудив эти грубые методы. Ничего подобного не потребовалось бы, если бы ее глаза были такими же, как прежде. Екатерина смогла бы вытащить из нее всю необходимую информацию, просто внимательно посмотрев в них. Она обладала искусством мудрых женщин читать по глазам с таким мастерством, что в этом ей почти не было равных. Но, как и все тело, взгляд девушки тоже ослабел.

Когда Люси, наконец, пришла в себя и ее глаза открылись, Екатерина вежливо приказала охранникам отойти и приблизилась к ней. Голова девушки упала набок. Она смотрела на Екатерину с болью в глазах, наблюдая, как королева поднимает вуаль.

– Ну, ты меня знаешь, госпожа Пиллар?

В тусклых глазах мелькнула искра признания. Растрескавшиеся губы Люси растянулись в подобие улыбки.

– Медичи, – хрипло произнесла она. – Дочь флорентийского аптекаря.

Екатерина услышала, как ахнул начальник тюрьмы, но осталась невозмутимой. Этот эпитет ей дали с первых дней ее появления в этой стране. Надменные французы никогда не считали дочь итальянского купца достойной их молодого короля, невзирая на ее солидное приданое.

Привыкшая к оскорблениям, Екатерина хранила спокойствие, пока девушка хрипло не добавила:

– Колдунья… Темная Королева… Мой враг.

Екатерина насторожилась и приказала охранникам и начальнику тюрьмы выйти из камеры. Варне сделал слабую попытку запротестовать, но замолчал под холодным взглядом Екатерины. По крайней мере, ее глаза все еще обладали властной силой.

Как только они остались наедине, Екатерина взяла девушку за подбородок и подняла ее голову. Она всмотрелась в глаза девушки, собрав всю свою волю. Но это было все равно, что всматриваться в мутный поток. Медичи смотрела, пока ее собственные глаза не заслезились. Пришлось оставить эту затею.

Стараясь разговаривать с девушкой ласково, Екатерина произнесла:

– Почему я твой враг, дитя? Я вполне могла бы стать тебе другом. Ты сделала глупость, приняв участие в этом заговоре против меня. Но я могу смилостивиться, если ты скажешь мне то, что я хочу знать. Только я могу спасти тебя…

Екатерина замолчала в изумлении. Несмотря на слабость, Люси сумела освободиться от ее руки и встряхнуть головой.

– Нет. У тебя нет… власти. Нет такой власти, как у моей госпожи, моей Серебряной розы.

– А кто она такая?

– Та… кто уничтожит тебя.

Люси облизала губы, едва прошептав слова. Екатерине пришлось наклониться, чтобы услышать ее.

– Приближается революция. Серебряная роза… однажды захватит твое королевство.

– В самом деле? – сухо поинтересовалась Екатерина. – И как она собирается это сделать? Завоевать Францию, вооружив моих врагов отравленными розами?

– У нее есть не только… розы. У нее есть книга.

– Книга? Какая книга? – резко спросила Екатерина.

Дыхание Люси стало тяжелее, глаза помутнели. Екатерина встряхнула ее.

– Какая книга? – сурово потребовала она ответа.

Губы Люси молча зашевелились. Перед тем как ее голова беспомощно повисла, она успела произнести шепотом.

– «Книга… теней».

По дороге обратно в Лувр Екатерина сидела на подушках кареты, пытаясь найти удобное положение для своих ноющих суставов. Несмотря на душную дневную жару, она плотно закрыла окна кареты, чтобы солнечный свет не терзал ее больных глаз. Начался новый приступ головной боли, вызванный очередной неприятностью.

Боже, как она устала от этого! Пока ее карета тряслась по улицам города, Екатерина прекрасно понимала, что между ней и недоброжелательным населением теперь была только тонкая стенка кареты и эскорт из швейцарских гвардейцев. Как и во всей стране, в Париже царили нищета и беспорядки.

Весна была неудачная, на смену наводнениям пришла засуха, уничтожившая посевы и скот. Еды не хватало, цены росли, животы были пусты, терпение иссякло. Неутихающая гражданская война между гугенотами и католиками за последние два десятилетия опустошила страну и казну.

Конечно, во всем была виновата только она, с горечью подумала Екатерина, растирая переносицу. Как там говорилось про нее в последних памфлетах, ходивших по Парижу? «Змея, рожденная от недостойных родителей в итальянских трущобах… самая отъявленная дьяволица на престоле».

Глупцы не понимали, что за стабильность, которую знала Франция в последние годы, они обязаны благодарить исключительно ее, конечно же, не ее сына, его величество Генриха III, милостью Божьей короля Франции.

Когда Генрих не развлекался в неистовых пирушках со своими размалеванными щеголями, он ударялся в религию, рьяно предаваясь затворничеству и самобичеванию. Пока он впустую тратил время, простаивая на коленях перед какой-нибудь мраморной статуей, его королевство пребывало на грани катастрофы, короне угрожала поднимающаяся сила дворян, особенно одного – герцога де Гиза.

Герцогу стоило только появиться в воротах города, как эти несносные парижане бросались к его лошади с криками: «Гиз! О Гиз!», словно это было вторым пришествием Христа. Красивый, напористый и надменный герцог носил маску набожности, скрывавшую его амбиции, которые простирались до самого королевского трона.

Мало было ей всего этого, так появилась еще одна опасность, угрожавшая ей, эта… эта Серебряная роза, кем бы она ни была. Но Екатерина знала, что от юной госпожи Пиллар она больше ничего не узнает.

Девушка умерла благодаря стараниям де Варне и его тюремщиков. Потея и заикаясь, начальник тюрьмы бормотал извинения.

– Люси Пиллар, должно быть, была не такая крепкая, как казалось. Возможно, у девушки было слабое сердце, или… или…

Екатерина остановила лепет де Варне холодным взглядом. Правда была в том, что де Варне и его палачам не хватало изысканности в искусстве пыток. А теперь Пиллар ушла в темных объятиях смерти, унеся с собой свои тайны.

Неудивительно, что голова Екатерины готова была расколоться надвое. Ей даже не хватило сил хорошенько отругать де Варне за плохую службу. Поднимаясь из темницы, она думала лишь о том, как бы поскорее избавиться от начальника тюрьмы и остальных вельмож, пока они не заметили, как сильно она взволнована, что существовали слова, способные посеять страх даже в сердце Темной Королевы.

«Моя Серебряная роза уничтожит тебя. У нее есть «Книга теней»».

Действительно ли эта девчонка понимала, что говорила, или это был обычный крик отчаяния человека, замученного до смерти? «Книга теней» была не более чем легендой для Дочерей Земли. Ходили слухи, что это сборник древней мудрости, давно утраченной для мира, что в ней была заключена вся самая опасная и могущественная магия, описания, как изготавливать оружие, способное уничтожать народы и целые города, снадобья, чтобы сохранить молодость, оживлять мертвых.

Многие считали книгу всего лишь легендой, но Екатерина знала о ней лучше других. Однажды ей почти удалось заполучить ее, или это ей только казалось. Она закрыла глаза, мысленно возвращаясь в ту летнюю ночь десять лет назад, когда ожидала возвращения лазутчика из гостиницы «Шартр», где остановились охотник на ведьм Ле Балафр и его люди.

Сделка должна была состояться между графом Ренаром и Симоном Аристидом ради спасения жизни Габриэль Шене. Екатерина не сомневалась в том, что эти какая-то ловушка. Она отлично знала, каким наглым и безжалостным был этот молодой Аристид, и ревниво восхищалась им за это. Коварство Ле Балафра создавало проблемы для семьи Хозяйки острова Фэр. Королеву интересовал лишь объект сделки – таинственная книга, которую граф каким-то образом сумел заполучить.

Расхаживая по комнате, Екатерина получила тревожное сообщение о том, что в гостинице «Шартр» случилось что-то ужасное. Никто, казалось, не мог объяснить, что именно произошло. Известно было только, что дом сгорел дотла. Но не было никаких сведений о жертвах, только узники охотника на ведьм сбежали, а месье Ле Балафр, кажется, не погиб.

Екатерина пристально изучила эти детали. Ей надо было знать лишь одно: где был Бартоломей Вердуччи? Она молилась, чтобы старый дурак не дал себя убить во время самой важной миссии, которую она ему когда-либо поручала. Он должен был добыть «Книгу теней».

Она даже хотела сама заняться расследованием, когда одна из ее фрейлин сообщила ей о возвращении синьора. Когда Вердуччи с трудом вошел в ее приемную, он весь был перемазан сажей. Его брови и борода обгорели, голову прикрывала толстая окровавленная повязка, не позволявшая надеть шляпу.

В любом другом случае Екатерина отругала бы его за появление перед ней в таком виде, но ей не хотелось тратить время на бессмысленные упреки, даже расспрашивать, где он был все это время.

– Ну что, ты преуспел в своей миссии? Она у тебя? – нетерпеливо потребовала доклада Екатерина.

Вердуччи протянул ей сумку и, как только она ее взяла, свалился прямо к ее ногам. Екатерина подхватила сумку и едва сдержала торжествующий крик, достав книгу в кожаном переплете. Но радость быстро прошла, как только она открыла книгу. В руках у нее была не «Книга теней», а Библия гугенотов.

Екатерина с трудом переносила тряску кареты, вспоминая отчаяние и разочарование, которое испытала в те минуты. От злости ей стало дурно, она почти забыла о царственном поведении, которое прививалось ей с самого детства. Ей хотелось задушить Вердуччи собственными руками, и остановило ее только одно: он был уже на пороге смерти, унося с собой единственную разгадку того, что произошло.

Когда она вернула его в сознание, он расплакался, точно младенец, оттого, что подвел ее.

– Простите меня, ваше величество. Но книга действительно была у меня, клянусь. В хаосе после взрыва я сумел схватить книгу, двойные медальоны, к-кольцо, которое вы дали мадемуазель Шене. Все…

До кольца Екатерине не было никакого дела. Она не понимала, о каких медальонах говорил Вердуччи. Ей надо было только знать, что случилось с «Книгой теней».

Тогда у нее было гораздо больше сил. Она заставила Вердуччи лежать смирно, пока смотрела через его глаза в память. Но это было похоже на блуждание среди пепла и развалин сгоревшего дома. Мозг старика постоянно содрогался от травм головы.

Единственное, что Екатерине удалось добыть, было смутное воспоминание о том, как Вердуччи убегает от горящей гостиницы с сумкой, в которой лежит заветная книга, крепко прижимая ее к груди. По его лицу течет кровь, глаза слезятся от едкого дыма, горло обожжено. Потом появилась эта женщина, подумала Екатерина, но ее лицо и фигура растворились в неустойчивой памяти Вердуччи.

Он мог вспомнить только руки, перевязывающие его голову, успокаивающий голос, упрашивающий его выпить что-то из фляжки. А затем ничего, пока он не смог залезть в седло и отправиться в долгий путь в Блуа.

Но Екатерине не составило труда заполнить пробелы и памяти Вердуччи. Старый дурак позволил напоить себя дурманом и ограбить. В то время Екатерина считала виновной в этом одну из сестер Шене, скорее всего Габриэль.

Молодая женщина всегда была слишком умной, и вполне вероятно, что только она могла дерзко подшутить над ней, подменив «Книгу теней» Библией. Или возможно, никогда не было никакой «Книги теней», а это простая уловка, придуманная графом Ренаром чтобы спасти свояченицу. Возможно, подобно многим глупым Дочерям Земли, которые были до нее, Екатерина преследовала всего лишь миф.

За последние годы она ничего не слышала о книге. По крайней мере, до этого утра, когда умирающая Люси Пиллар шептала ей на ухо неприятные слова.

Несмотря на жару, Екатерину бил озноб, кровь стыла от мысли, что эта могущественная книга находится в руках какой-нибудь колдуньи, столь же искусной, как она. Тогда слова госпожи Пиллар о надвигающемся перевороте были не простым бредом умирающей. Серебряная роза может представлять гораздо большую опасность для Екатерины, чем все засухи, наводнения, гражданские войны и амбиции придворных. Но если неизвестная колдунья владела «Книгой теней» все эти годы, почему она ждала до сих пор, чтобы воспользоваться ею? Известно, что книга очень сложная, написана на древнем языке, который трудно прочесть.

Возможно, колдунье удалось узнать из нее, только как выращивать ядовитые розы. Или у женщины вовсе не было никакой книги. Ясно было лишь одно: все эти рассуждения бесполезны и усиливают головную боль Екатерины.

Она должна разрешить загадку новой угрозы и очень быстро. Серебряная роза должна быть разоблачена и уничтожена. Но как? Вместе с несчастной Люси умерли все надежды узнать что-нибудь о колдунье. Екатерина готова была впасть в отчаяние, но ее успокаивало то, что о Серебряной розе она слышала не в первый раз.

Екатерине захотелось в постель, позвать фрейлин с горячим питьем и холодными салфетками для головы. Но у нее не было времени заниматься собой. Отпустив всех слуг, она направилась в кабинет, к отделанному богатой резьбой шкафу итальянской работы, маленький ключик от которого висел у нее на цепочке у пояса.

Пальцы Екатерины так распухли, суставы были так искривлены, что она с трудом вставила ключ в замок. Тихо проклиная себя за неспособность легко выполнить эту простую задачу, она, стиснув зубы, повернула ключ, и дверцы открылись. На нижней полке лежала небольшая шкатулка с писчими принадлежностями Екатерины.

Неуклюже перебрав содержимое, она нашла то, что искала: тонкую пачку депеш, присланных Симоном Аристидом, которые были перевязаны черной ленточкой.

Рапорты посылались не Екатерине, а ее сыну. Несколько лет назад Генрих нанял Симона Аристида и его силы, для охоты на ведьм, объявив набожное решение оградить Францию от колдовства. Конечно, Екатерине было известно, что на самом деле Генрих, используя Ле Балафра, пытался запугать ее, предупредить, чтобы она не вмешивалась в государственные дела. Еще одна игра между ней и ее сыном, междоусобная борьба за власть, от которой король в итоге устал, как и от много другого. Отряд охотников на ведьм распался, сам Ле Балафр лишился милости короля, что сыграло на руку Екатерине.

Симон Аристид был умен, беспощаден и неподкупен – опасное сочетание для каждого человека, не говори уже об охотнике на ведьм. Королева обрадовалась, когда Аристид ушел в тень. О нем ничего не было слышно, пока несколько лет назад не стали приходить эти донесения. Но Генрих игнорировал их, даже не распечатывал.

Екатерина читала их и сохранила только из любопытства, не более того. Всегда полезно знать о замыслах врагов… Но теперь она сняла черную ленточку и стала просматривать донесения с особенным интересом.

От боли в голове зрение ухудшилось. Приходилось сильно щуриться и держать письма почти на расстоянии вытянутой руки, чтобы разглядеть буквы. К счастью, охотник на ведьм писал крупным, разборчивым почерком. В первом рапорте не было ничего особенно тревожного, только озабоченность Аристида появлением нового тайного общества.

«Вовлечение в это общество происходит наиболее гнусным способом: путем принесения в жертву младенцев, здоровых новорожденных мальчиков…»

Впервые прочитав эти строки, Екатерина посчитали, что это лишь выходки нескольких умалишенных женщин, хотя пришлось признать, что сердце у нее сжалось. Какой глупый, бессмысленный акт уничтожения здоровых мальчиков. Она сжала губы, задумавшись, что мог означать мальчик для такого жертвоприношения.

Если бы ее сын мог произвести наследника, можно было бы усмирить недовольство в стране, обеспечить будущее его трона. Но если Генрих ложился в постель, с женщиной, то реже всего это была его жена, и акт совокупления так изнурял короля, что ему приходилось проводить в постели несколько дней.

«Что это за француз? – Именно это чаще всего обсуждалось шепотом. – Совершенно никакой силы истинного француза, скорее никчемный итальянец, как его мать».

Неудивительно, что все чаще католики возлагали надежды на герцога де Гиза, а гугеноты поддерживали энергичного Генриха, короля Наварры.

Екатерина вздохнула, размышляя, в чем она согрешила, если наказана такими слабыми сыновьями. Ей не надо было ни о чем беспокоиться. Но, родив четверых мальчиков, которые дожили до совершеннолетия, она уже пережила троих из них.

Если Генриху суждено было умереть молодым, не оставив наследника, что станет с ней? Эту неприятную мысль она упрятала подальше, внимательно вчитываясь в другое донесение. Послания Аристида королю становились все более напряженными.

«…Я прошу Ваше Величество предпринять некоторые меры по этому делу и помочь мне в моих расследованиях. Ряды этого общества растут, его сила крепнет. Ведьмы бродят по стране, сея смерть и разорение на своем пути. Какова их конечная цель, я не знаю. Но теперь у меня есть имя их предводительницы. Она называет себя Серебряной розой и все настойчивее заявляет о своем присутствии».

Екатерина пристальнее всмотрелась в последние строки, но в них не оказалось ничего, кроме еще одной мольбы к королю обратиться к решению этого непростого дела. Это был последний рапорт Аристида, присланный более полугода назад.

Отчаялся ли Аристид, наконец, найти поддержку у короля или охотник на ведьм прекратил преследования? Вряд ли. Екатерина старательно складывала донесения, морщась от боли в суставах. Аристид был настоящим охотником, жестоким и непреклонным.

Екатерина разглядела эти качества в Ле Балафре, когда он был совсем мальчиком, под началом у охотника на ведьм Вашеля ле Виза. В отличие от его хозяина Симона трудно было обмануть. Екатерина использовала ле Виза в своих сражениях с мудрыми женщинами острова Фэр. Магистр никогда не подозревал, что королева тоже могла быть колдуньей, пока не стало слишком поздно, пи молодой Симон это понял сразу. Он не просто подозревал ее, он знал это. И умный перспективный юноша вырос в грозного мужчину. Он уже совершил то, на что, как думала Екатерина, не был способен: победил мудрых женщин острова Фэр, заставив покинуть его саму Хозяйку острова. Да, по-настоящему опасный человек и такой, кого Екатерина держала бы на приличном расстоянии от себя. Но появление тайного ордена Серебряной розы, оставляло королеве мало выбора.

Подойдя к двери своего кабинета, она послала одного из своих пажей отыскать Амбруаза Готье – самого мерного и надежного члена ее личной охраны.

– Найдите Симона Аристида и приведите этого отвратительного охотника на ведьм ко мне, – приказала она, а для ясности добавила тихо: – Живым.

ГЛАВА 7

Симон присел на корточки, убрав траву с могильного камня. Он помедлил, чтобы вытереть пот, затекший под глазную повязку. Солнце висело над горизонтом, словно не желало расставаться со своей властью над выжженной землей. Воздух был тяжелым и неподвижным даже здесь, на вершине холма в долине Луары. Простиравшаяся внизу местность выглядела обильной и процветающей, но засуха выжгла траву и виноградники.

Симона тревожила не жара, а необычайная ясность дня. Солнце палило нещадно, или, возможно, ему это только казалось от непривычки. Он испугался, что превратился в существо ночи в той же степени, как и преследовавшие его женщины.

С того дня как он появился на острове Фэр, чтобы встретиться с Мири Шене, он путешествовал уже почти две недели, но нисколько не винил ее за отказ помочь ему. Он учитывал их непростое прошлое, поэтому и не ждал никакого другого ответа, но глубина разочарования его поразила.

И все же он сдержал свое обещание – уехал, оставив ее в покое. Он не сомневался, что она рада его уходу, особенно после того, как он грубо обнял и поцеловал ее. Какой дьявол овладел им? Он думал об этом долгими днями, так и не найдя вразумительного ответа.

Возможно, это случилось потому, что у него очень давно не было женщины, или потому, что он устал от одиночества и отчаяния, или потому, что тропинка за ее домом была темна и шла гроза, а Мири была такая теплая, светлая и нежная. Несмотря на случившееся с ним помрачение, оно уже почти забылось. Он больше никогда не увидится с Мири. От этой мысли у него стало грустно на сердце, что было очень глупо. Они не виделись многие годы, но всегда была возможность, что…

Нет, он полный идиот. У них с Мири никогда не существовало никакой надежды. Охотник на ведьм завел себе женщину среди ведьм! Надо было забыть ее, продумать, что делать дальше.

Когда он старательно очищал могилу от травы, его сознание было смутным и тягостным, как никогда. В голову не приходило ни одной стоящей мысли и никаких приемов действия. С момента посещения острова Фэр он потерял след Серебряной розы и ее агентов мрака.

Конечно, оставалось только ждать, когда ведьмы его найдут. Удивительно, что они этого еще не сделали. Возможно, Серебряная роза пока не ведала о гибели последней убийцы. Однако когда она узнает, она подошлет еще кого-нибудь, чтобы убить его. Но у Симона уже не хватало сил оберегать себя или продолжать охоту за этой дьяволицей.

Все донесения Аристида королю о Серебряной розе и ее тайном обществе остались без ответа. И Мири почти не поверила ему. Симон не понимал, почему он пытался бороться с этим злом в одиночку, когда никому не было до итого дела.

Ответ на этот вопрос оказался у него под руками.

Симон очистил грязь с могильного камня и прочел простое слово, которое он вырезал на камне, немного криво и неуклюже:

«Лука».

При воспоминании о младенце, который стал первой жертвой Серебряной розы, у Симона сжались губы. Он нашел мальчика неподалеку от этого места в холодную зимнюю ночь около года назад, когда весь остальной мир праздновал память о рождении в хлеву другого мальчика.

Лука так и не узнал ласки и тепла материнских рук. Его мать оставила его замерзать на вершине холма. Симон слышал от других, что смерть от обморожения приятна. Несчастный просто впадал в сон, испытывая тепло во всем теле. Он надеялся, что Лука чувствовал именно это.

К горлу подступил комок, от которого мужчине стало тяжело и тревожно. Он насмотрелся на смерть и жестокость, на безжалостное убийство невинных, таких же беспомощных, как этот младенец, и считал, что стал абсолютно бесчувственным, неспособным на сострадание. Симон не понимал, почему смерть Луки и других найденных им младенцев так сильно его затронула. Он сокрушался по каждому из них, словно они были его собственными сыновьями, детьми, которые могли родиться у него.

Эти дети могли быть его собственными, если бы жизнь сложилась так, как у его деда и прадеда. Простая, добропорядочная жизнь в маленькой деревушке, в аккуратном домике. Он бы честно работал в поле, у него была бы любящая жена ему на радость и крепкие сыновья и дочери – утешение на старости лет.

Симон удивился, каким сентиментальным он стал. Возможно, сказывались годы, привычка оглядываться назад, а не смотреть вперед. Но, похоже, впереди ничего не было – только мрак и холод могилы, даже не обозначенной, как у Луки.

Внимательно рассмотрев надпись на могиле, он вспомнил, что говорил его старый хозяин ле Виз о некрещеных младенцах, подобных Луке, которые обречены на вечное скитание, лишены радостей рая.

Он не знал, насколько верит в это и вообще во что-либо. Он давно не был в церкви, забыл, когда молился Богу. Осеняя себя крестом, он почувствовал, как трудно ему это сделать, как застыли его неуклюжие пальцы. Сложив молитвенно руки, он не знал даже, за кого теперь молился – за ребенка или за себя, – бормоча слова, которые не желали звучать, мысли были так же тяжелы, как камень на могиле Луки.

За спиной зашумела трава. Он встал на колени, склонил голову и почувствовал на плече чью-то руку.

– Симон…

Голос был осторожный, как и прикосновение, но сердце Симона чуть не выскочило из груди. Он вскочил, крутанулся, схватив за руку того, кто подкрался. Нож его уже был занесен для удара, когда раздался крик:

– Нет, Симон, не надо!

От удивления Симон замер, затаив дыхание.

– Это… это я, Мири, – заикаясь, произнесла девушка, уклоняясь от ножа.

Симон медленно выдохнул, опустил нож, прислушиваясь к голосу. Как только он разглядел ее в лучах заходящего солнца, слова стали лишними.

Он узнал бы Мири где бы то ни было, несмотря на то что, она была одета в мужской крестьянский наряд. Ее длинные белокурые волосы были туго заплетены и уложены вокруг головы. Большая широкополая фетровая шляпа свалилась с головы, когда он схватил ее за руки, или она просто держала ее в руке, неслышно подкрадываясь сзади.

Он не сознавал, как сильно схватил ее, пока она не напомнила.

– Симон, пожалуйста, мне больно.

Он отпустил ее и убрал нож. Наконец-то обретя голос, хрипло потребовал:

– Мири, какого… какого черта ты здесь делаешь?

Она потерла покрасневшую руку, очень спокойно для женщины, которой только что угрожали охотничьим кинжалом. Не отвечая, она прошла мимо Симона, посмотрев на могильный камень.

– Кто такой Лука? Это имя апостола. – Мири искоса посмотрела на него пронизывающим взглядом. – Не думаю, что в этой могиле покоится кто-то из апостолов, Симон.

Симону не понравилось, что он покраснел и смутился, когда Мири застала его здесь в такой сокровенный момент.

– Это… это могила одного из брошенных младенцев, о которых я тебе говорил, – смущенно произнес он.

– Почему он похоронен здесь один? Так далеко от деревни?

Симон стиснул зубы:

– Потому что проклятый священник не позволил Луке лежать в освященной земле. Он не был крещен и к тому же он сын женщины, связанной с дьяволом Мне ничего не оставалось, как похоронить его здесь и…

– Его похоронил ты? – прервала его Мири, сделав большие глаза.

Симон почувствовал, что покраснел еще больше.

– А кто еще? Даже его собственные бабка и дед боялись прикоснуться к нему. Так что же мне оставалось делать? Бросить его маленькое тельце на растерзание диким зверям?

– Нет, конечно, нет. – Мири положила руку ему на рукав. – Ты все правильно сделал для него, Симон. Земля – его мать. Какой бы холодной она ни была, как бы ни был жесток мир над ней, она приняла Луку в свои нежные объятия.

Симона всегда настораживали языческие высказывания Мири. Похоже, она это почувствовала, потому что добавила:

– Извини, я не обидела твоих католических чувств?

– Нет. – Вообще-то образ, нарисованный Мири, был необычайно приятный. Ему понравилась мысль о том, что он не закопал Луку в холодную бесчувственную землю, но вернул его в материнские объятия. Несомненно, земля для него была лучшей матерью, чем та, которая его родила.

Симон удивился сам себе, признавшись:

– Я теперь плохой католик. Уже много лет не был на службе.

– Но этого малыша ты назвал в честь апостола.

– Подумал, ему будет лучше называться именем одного из святых. Может быть, это будет неким оправданием его, если законы рая действительно такие суровые. – Мужчина стал переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя глупо, объясняясь перед ней. – Как ты заметила по моей лошади, я не умею давать имена.

– Очень даже умеешь, – улыбнулась Мири, но продолжала всматриваться в его лицо с тем выражением, от которого ему всегда было не по себе.

– Ты так и не ответила на мой вопрос, – сказал он. – Что ты здесь делаешь?

– Тебя ищу. – Мири наклонилась за шляпой, валявшейся на земле. – Ты пришел на остров Фэр за помощью, не так ли? А теперь мне нужна твоя помощь. – Она опустила глаза, теребя пальцами край шляпы, и слегка дрожащим голосом добавила:

– Понимаешь, я… я нашла собственного Луку.

Симон резко вдохнул, отчетливо вспомнив то потрясение, когда впервые встретился с жертвоприношением младенца и, откинув покрывало, увидел маленькое мертвое личико. Но что было с несчастной Мири, когда она столкнулась с таким ужасом? Симон приблизился к ней, взяв локоть Мири…

– Все нормально, – быстро произнесла она, взглянув на него и пытаясь улыбнуться. – Хочу сказать, что с ним все будет хорошо… Я надеюсь. Ребенку, которого я нашла, повезло гораздо больше, чем Луке. Он был еще жив. Я отнесла его в Порт-Корсар… к одной доброй женщине с ребенком, она согласилась его кормить. В отличие от тебя я не думала давать ребенку имя, просто я была так напугана… всем этим.

Перед тем как продолжить, она сжала губы.

– Сожалею, я не поверила тому, что ты рассказал мне тогда. Я не такая наивная, чтобы думать, будто не существуют жестокие люди, способные приносить в жертву детей. Просто не ожидала встретиться с этим на моем острове. Только не на острове Фэр.

– Расскажи мне, что случилось, – попросил он. – Расскажи мне все.

Мири побрела с холма следом за Симоном по тропинке, вьющейся между рядами небольшого виноградника.

Мири говорила так тихо, что Симону пришлось остановиться, чтобы расслышать ее рассказ о том, как она нашла брошенного ребенка и боялась, что он уже умер. Она немного колебалась, прежде чем сказать, чей это был ребенок, и сообщила про гордую и отчаянную девчонку, либо бежавшую с острова Фэр добровольно, либо увезенную насильно, соблазненную членами ордена Серебряной розы.

Возможно, Мири была слишком откровенна, сообщив охотнику на ведьм имя Кэрол Моро.

Она обещала Мари Клэр и себе, что будет очень осторожна с Симоном, что начнет сотрудничать с ним только для того, чтобы победить Серебряную розу, и при этом будет держать его на самом недоступном расстоянии.

– …и как только я убедилась, что за моим домом и животными есть кому присмотреть, я покинула острой Фэр, чтобы найти тебя, – закончила Мири.

Симон выслушал ее рассказ с мрачным видом, сцепив руки за спиной. Он ее не перебивал, не задавал вопросов, дал ей высказаться до конца. Но в конце он упрямо выставил вперед челюсть.

– Проклятие! Мне не следовало приезжать на остров Фэр. Ведьмы Серебряной розы, должно быть, преследовали меня. Я привел их прямо на порог твоего дома.

Спускаясь с холма, он взмахнул рукой, оборвав сухие виноградные листья.

– Если ты немного подумаешь, то поймешь, что этого не могло быть. Еще до твоего прихода Кэрол уже хвасталась своими могущественными друзьями. Скорее всего, эти женщины давно бродили по острову Фэр, уговаривая Кэрол пойти с ними. – Посчитав, что несчастные засохшие лозы уже достаточно пострадали, Мири схватила Симона за руку, чтобы остановить его. – Именно благодаря твоему предупреждению я не прикоснулась к отравленной розе. Ты фактически спас мне жизнь.

– Я этому очень рад. Постараюсь сделать все возможное, чтобы поймать этих женщин, и прослежу, чтобы эта Моро была наказана вместе с остальными.

Мири в негодовании отшвырнула его руку:

– Нет, я этого совершенно не хочу. Кэрол не такая, как другие. Она всего лишь испуганна и растерянна.

– Иисус Христос, Мири… – начал Симон, но Мири оборвала его:

– Она не хотела бросать ребенка. Я уверена в этом.

– Значит, у девчонки какие-то особенные представления о материнстве.

– Неужели ты не понимаешь? На острове Фэр много глухих и безлюдных мест. Но она завернула его в свою лучшую шаль и оставила у реки, где я всегда беру воду. Она положила своего малыша там, где я должна была его отыскать.

– А также отравленную розу. Скорее она не хотела, чтобы ты нашла ребенка, но хотела тебя убить. Ты об этом не подумала? – рассердился он.

Мири в растерянности онемела. Такая ужасная мысль никогда не приходила ей в голову. Но ответ она нашла быстро.

– Кэрол не такая злая. Что бы ни случилось, во всем виноваты те женщины. Если даже она и оставила розу, то они вынудили сделать это или… или обманули. Я уверена.

Переубедить Симона было трудно. Вид его помрачневшего лица всегда пугал ее, она называла это «выражением охотника на ведьм».

– Симон, пожалуйста, ты должен мне верить и доверять моим инстинктам, а не своим.

Губы его сжались в тонкую линию. Но, когда его взгляд упал на Мири, в нем что-то смягчилось.

– Очень хорошо, когда я доберусь до этих трех гарпий, постараюсь проследить, чтобы девушку судили справедливо. Надеюсь, это удовлетворит тебя, и ты вернешься домой. Ты и так сильно рисковала, разыскивая меня в одиночку. Как тебе удалось добраться сюда?

– Я прилетела на метле.

Когда Симон недоуменно взглянул на нее, она устало произнесла:

– Я путешествовала обычным способом, как все. На лошади.

Мири показала на своего коня, пасшегося рядом с Элли, где Симон привязал ее к дереву среди тополей у подножия холма.

Прикрыв глаза рукой, Симон посмотрел на Самсона.

– Не помню этого зверя в твоем сарае.

– Его там и не было. Я его одолжила.

Симон с тревогой посмотрел на нее:

– Одолжила или освободила от хозяина?

Мири улыбнулась, удивившись, что Симон все они помнит ее детское стремление освободить всех несчастных животных от их жестоких и плохих хозяев.

– Если тебе важно знать, то я Самсона не украла. Я наконец-то признала точку зрения остального мира на животных как на собственность, и, к счастью, Самсона не надо было ни от кого избавлять. Его одолжила мне, очень хорошая женщина, жена купца из Сан-Мало. Она также дала мне трех слуг в сопровождение, пока я не найду тебя.

– Какое сопровождение? Никого не вижу рядом с тобой.

– Они уехали, как только я тебя увидела. Моим новым знакомым неуютно рядом с охотником на ведьм.

– Тем не менее, они оставили тебя с таким охотником.

– Потому что я их попросила об этом. – Мири гордо подняла подбородок. – Я дочь Евангелины Шене и, в отличие от большинства женщин, умею принимать собственные решения. Я сама решила найти тебя.

– Решение было не очень хорошим, – проворчал Симон. – Кроме помощи этой девушке Моро, что еще ты собираешься сделать?

«Выручить Кэрол и… и как-то попытаться спасти тебя». Мири опустила глаза, задумавшись, откуда пришла эта мысль. Если честно, то она должна признать, что думает об этом постоянно. Но Симону она признаваться не собиралась.

– Я думала, что цель моя тебе должна быть совершенно ясна, – сказала она. – Я пришла помочь тебе разоблачить Серебряную розу, нарушить ее зловещие планы.

Симон на мгновение опешил, потом сложил руки на своей широкой груди.

– Нет.

Мири растерянно заморгала, удивившись непреклонному выражению лица Симона. До этого момента она верила, что он рад видеть ее. Более чем рад. Теперь же он глядел на нее так, словно хотел, чтобы она сгинула.

– Ты отказываешься от моего предложения? – спросила она.

– Да, черт побери. С чего ты решила, что я приму предложение?

– Потому что на остров Фэр ты пришел именно за этим, не так ли? Искал помощи.

– Не твоей, – резко произнес он.

Она вздрогнула, а он продолжил более спокойным тоном:

– Мири, ценю твое предложение, но я никогда не хотел…

– Знаю, чего ты хотел, – прервала его Мири с грустью. Хозяйку острова Фэр. К сожалению, тебе придется иметь дело со мной. Я хотя бы могу предложить тебе лишнюю пару глаз, прикрыть твой тыл.

– Или отвлекать меня так, что я закончу свой век с кинжалом ведьмы в сердце.

– Рада слышать, что ты об этом тревожишься. Боялась, что тебе безразлично – жить или умереть.

– Небезразлично, – огрызнулся он. – Подумай сама, женщина. Если я погибну, что будет с тобой? Но теперь, ты должна понять, как опасна эта колдунья и ее помощницы. Тебе нельзя впутываться в это опасное дело.

– Но я уже впуталась, нравится тебе это или нет, – парировала она. – Возможно, у меня нет ни силы, ни влияния, которые когда-то имела Арианн, но я могу тебе помочь, Симон. Я обладаю определенными… связями и способностями. Я же смогла выследить тебя, не так ли?

– Не уменьшая твоих достоинств, дорогая, должен сказать, что я не старался скрываться.

– Это было ужасно легкомысленно с твоей стороны. Агенты Серебряной розы могли бы… – Мири содрогнулась от мысли. – Ты хотел, чтобы они тебя нашли!

Симон пожал плечами:

– Я потерял след Серебряной розы после возвращения на острова Фэр. Единственная надежда была на новое нападение.

– Нет, это не так. Ты понимаешь, что парочка, которая увела Кэрол с острова Фэр, идет в том же направлении? И я могла бы преследовать их так же, как и ты.

Симон побледнел так, что это стало видно даже сквозь его черную густую бороду.

– Ты совершенно сошла с ума, Мирибель Шене? Неужели не понимаешь, что бы произошло, если бы ты преследовала этих ведьм самостоятельно?

– Я была осторожна, гораздо осторожнее тебя. – Мири прошла немного вперед и нахмурилась. – Возможно, слишком осторожна. Совершенно потеряла их из виду возле Тура. Думаю, они отправились по реке, и уверена, у нас не будет проблем.

Она ахнула, когда Симон схватил ее за плечо и развернул лицом к себе.

– Нет! Давай проясним кое-что раз и навсегда. Нет никаких нас, возвращайся на остров Фэр. Это не твои битва.

– Нет, моя. – Она опустила голову, чтобы посмотреть ему в глаза из-под полей шляпы. – Симон, как мне объяснить тебе? Я истинная Дочь Земли, и зло, которое вершит эта женщина… Она не только угрожает жизни невинных младенцев, она оскверняет добро и гармонию, в которые я верю, каждый принцип, который мне дорог. Мой долг, так же как и твой, остановить ее.

– А как мне объяснить тебе? Если тебя убьют или даже ранят… Проклятие, Мири, с тобой у меня связано слишком много сожалений. Не вынуждай меня снова воспользоваться тобой. – Он оттолкнул ее от себя в сторону рощи, где стоял ее мерин. – Садись на коня и найди тех идиотов, которые сопровождали тебя. Уезжай домой, Мири. Пока не слишком поздно.

Девушка споткнулась, пытаясь удержать равновесие.

– Извини, Симон, но я не могу этого сделать.

– Предпочитаешь, чтобы я насильно отвез тебя на остров Фэр?

– Ты можешь это сделать, – ответила она, упрямо подняв подбородок. – Ты гораздо сильнее меня. Но для нас обоих это снова будет пустая трата времени.

Симон отошел от нее, тихонько выругавшись, точно так же, как это делал Ренар, когда выходил из себя из-за упрямства Арианн. Симон и муж ее сестры были ужасными врагами. Как бы разозлились они оба, если бы узнали, что у них много общего. При других обстоятельствах эта мысль вызвала бы у нее улыбку, но теперь ей было невесело.

Следовало учесть, что Симон может отказаться от ее помощи, но все же отказ ее сильно обидел. Ее всегда считали самой молодой и слабой среди женщин Шене, маленькой сестренкой, которую надо было опекать и защищать, которая жила в мире собственных грез. И теперь она со стыдом понимала, что ей это нравилось. Возможно, что нравилось до сих пор.

Она подошла к Симону, стоявшему у края виноградника и задумчиво смотревшему на долину внизу. Маленькие домики из белого камня теснились на берегу реки Шер, словно бусинки разорванного жемчужного ожерелья и лучи заходящего солнца щедро золотили соломенные крыши. Несмотря на усталость, тревоги и страхи, Мири наслаждалась красотой мирной картины.

Она подумала, чувствовал ли Симон то же самое, но засомневалась. Судя по его сжатым губам, он видел только растущие тени и опасности предстоящей ночи.

Из тополиной рощи неподалеку раздалось тихое ржание Элли. Она повернула голову, чтобы потереться мордой о Самсона, когда он игриво потрепал ее губами за ушами. Они вели себя так, будто паслись вместе всю жизнь.

Мири печально улыбнулась:

– Наши лошади, кажется, ладят гораздо лучше, чем мы.

Симон бросил быстрый взгляд на лошадей:

– Это потому, что им нечего делить. Нет, думаю, это потому, что животные более разумны, чем люди. Они видят мир гораздо проще, воспринимают его менее сложно. Я часто завидую им.

Подойдя ближе к Симону, Мири тихо произнесла:

– Сожалею, что ты сомневаешься в моей силе и отваге в этом деле.

– Проклятие, Мири, я никогда…

– И я тебя не виню, – поспешила сказать она, не дав ему договорить. – Но ты должен знать: если ты не позволишь мне пойти с тобой, мне придется отправиться в путь одной.

Симон посмотрел на нее с мрачным раздражением:

– И ты так поступишь? А если найдешь Серебряную розу сама, что ты собираешься с ней делать? Вразумлять ее, скажешь ей, что мудрые женщины так себя и не ведут?

Несмотря на то что она сморщилась от его сарказма, Мири ответила с достоинством:

– Надеюсь, у меня найдутся силы сделать то, что должно, но именно поэтому нам лучше объединить усилия. Уверена, я смогу помочь тебе отыскать Серебряную розу, но ты…

– Жестокий и хладнокровный негодяй?

Мири нахмурилась:

– Лучше умеешь сражаться со злом, я это хотела сказать.

– Ах, так ты наконец-то признала необходимость жестокости охотника на ведьм.

– Но охотнику на ведьм необходима уздечка мудрой женщины, – ответила она. – Ты никогда не победишь эту женщину в одиночку.

– Постараюсь.

– У тебя пока ничего не получилось, – напомнила ему Мири. – Союз между нами кажется наиболее разумным решением, но выбор за тобой. Мы можем рисковать жизнью вместе. Или поодиночке.

Симон устало вздохнул и замолчал, его смятение было видно по тому, как он сжимал и разжимал руки. Мири хранила спокойное равнодушие, хотя сердце ее бешено колотилось. Она думала, что сделает, если Симон откажется от ее предложения, и хватит ли ей смелости отправиться в путь одной. Его темный глаз оценивающе рассматривал ее, словно взвешивая меру ее решимости. Она заставила себя выдержать его взгляд.

Наконец он сказал:

– Если я потеряю рассудок и соглашусь на наш союз, как ты сказала, необходимо определить некоторые условия.

– Например?

– За охоту отвечаю я, за мной последнее слово в том, что делать дальше. Если я прикажу тебе оставаться на месте, ты сделаешь это без рассуждений. В случае опасности, если я прикажу тебе уходить, ты повинуешься без колебаний. Даже если придется оставить меня.

Мири нахмурилась, не совсем соглашаясь с этими условиями, но по мрачному выражению лица Симона поняла, что выбора у нее нет, и кивнула.

– Хорошо. Но у меня тоже есть условия. – Симон удивленно поднял бровь, и она продолжила: – Тебе мои методы могут показаться немного… э-э… неортодоксальными и сомнительными. Ты должен обещать не задашь вопросов о том, что я делаю, или о людях, с которыми мне придется встречаться на нашем пути.

– А если эти твои люди в сговоре с Серебряной розой?

– Они не такие. Ты должен доверять моему мнению по этому вопросу.

Симону ее условия не понравились, так же как ей его линия. Но в итоге он согласился. Мири затаила дыхание, едва поверив, что она победила.

– Значит, договорились? Продолжаем вместе?

Она осторожно протянула руку. Симон смотрел на нее очень долго, потом сжал ее пальцы в своей сильной руке.

– Вместе, – произнес он мрачно. – И да поможет им обоим Бог.

ГЛАВА 8

«Медная лошадь», подобно многим гостиницам на берегах Шер, была скромным заведением, обслуживавшим в основном команды речных судов, купцов и рыбаков, которые перевозили грузы по реке. Но после страшных событий, связанных со смертью младенца Луки, над заведением, которым владели Пиллары, первые из тех, кто пострадал от зловещих планов Серебряной розы, нависла пелена невезения. Некогда веселый и жизнерадостный, Гаспар Пиллар медленно, словно во сне, вытер пивные кружки и поставил их на полку шкафа. Когда Симон и Мири вошли в пивную, в глазах корчмаря не мелькнуло ни искры гостеприимства.

Пиллар был невероятно благодарен Симону за то, что он единственный нашел в себе смелость не обратить внимания на местного священника и достойно похоронил его внука, вместо того чтобы сжечь его, как выродка колдуньи.

Но Симон был горьким напоминанием собственной трусости Пиллара, и трактирщик хотел бы никогда больше не видеть этого охотника на ведьм.

Если бы Симон был один, он остановился бы на ночлег где угодно, но теперь с наступлением темноты его единственной заботой было найти четыре стены, за которыми можно было переночевать Мири.

– Месье Пиллар…

Было бы оскорбительно спрашивать, как его дела, и Симон ограничился коротким поклоном.

– Господин охотник на ведьм, – грустно ответил хозяин гостиницы. – Каким недобрым ветром принесло вас к моему порогу на этот раз?

– Только необходимость отдохнуть и переночевать мне и… – Симон колебался, пытаясь решить, как представить Мири.

– Его кузен Луи, – произнесла Мири хриплым голосом, который, по мнению Симона, никого не смог бы провести.

– Э… да. Луи.

Симон нахмурился. Он приказал ей молчать и дать ему вести разговор. Девушка ниже надвинула шляпу, но беспокоиться не стоило. К облегчению Симона, Пиллар едва бросил взгляд в ее сторону. Казалось, что мужчина потерял всякий интерес ко всему, кроме своего горя с тех пор как его единственная дочь Люси продала душу дьяволу и бросила сына замерзать.

– Посмотрю, что осталось на кухне вам на ужин, – произнес трактирщик. – А что касается комнаты, можете сами выбирать. У нас постояльцев немного, с тех пор как…

Он замолчал, переполненный эмоциями.

– Первая комната наверху убрана и готова принять вас, – сипло закончил он.

Симон поблагодарил его. Он представлял, что Мири думает о них обоих, и поежился от неловкости ситуации. Девушка оглядела гостиницу, мрачные стены, столы и стулья, которые казались никому не нужными.

Симон быстро собрал их сумки и повел ее на лестницу. Появилась служанка с кувшином горячей воды и проводила их в комнату наверху.

Маленькую румяную блондинку Симон не помнил с прошлого визита. Несомненно, ее взяли вместо исчезнувшей Люси Пиллар.

Горничная повела Мири наверх, и Симон собрался последовать за ними, но кто-то потянул его за рукав.

– Месье Аристид?

Симон вздрогнул, когда, обернувшись, увидел женщину, возникшую из тени. Когда-то хорошенькая, как ее дочь, и моложавая, Колетт Пиллар выглядела словно красивое, но изношенное и застиранное платье, выцветшее на солнце. Симону тяжело было видеть дрожащие губы и несчастные глаза женщины. Он вежливо наклонил голову:

– Мадам Пиллар.

– Простите, но, может быть, в своих странствиях вы где-то слышали о… о…

Она испуганно посмотрели в пивную, где ее муж подавал вино корабельщикам: Гаспар Пиллар запретил произносить имя их дочери пол крышей его дома. Колетт перешла на шепот:

– Люси.

– Нет, мадам. Извините, не слышал.

Мири и горничная уже скрылись наверху. Симон хотел пойти за ними, но мадам Пиллар снова остановила его.

– Но если вы что-то узнаете… если найдете мою девочку…

Симон поправил тяжелые седельные вьюки на плече, сжав губы. Неужели эта несчастная женщина не понимала, что будет с ее девочкой, если он найдет Люси? Он будет вынужден привести ее в суд и повесить за колдовство и убийство ребенка.

– Никогда не знаешь, что хуже, – стонала женщина. – Не сплю по ночам, все думаю, что с ней стало. Если бы вы пообещали мне любезно сообщить… если узнаете…

Симон подумал, что лучше раскаленные иглы под ногти, чем сказать матери, какая судьба ждет ее единственного ребенка. Но, как только глаза Колетт наполнились слезами, он тихо произнес:

– Обещаю.

Она проглотила слезы, попыталась улыбнуться и ушла в пивную. Симон поднялся по лестнице, в очередной раз проклиная свою профессию, ведьм, подобных Люси Пиллар, и эту проклятую Серебряную розу, которая сделала его работу такой нужной. Наверху он не увидел Мири, но из первой двери справа вышла горничная.

– Сюда, месье, – сказала она, присев в реверансе и изо всех сил стараясь не смотреть на его глазную повязку.

Симон чуть не одернул ее за долгий пристальный взгляд, но сдержался. Он привык к тому, что люди разглядывали шрамы на его лице, и его раздражала не девушка, а возвращение в это проклятое место. Надо было остановиться на ночлег в каком-нибудь другом месте.

Проведя Симона в комнату, горничная поспешила удалиться. «Медная лошадь» не была оживленным местом, как прежде. Когда дверь закрылась, возникшая тишина показалась Симону оглушительной. Оставшись с Мири наедине, он громко бросил сумки на пол.

Кто-то – Мири или горничная – уже зажег свечи, и они разогнали сумеречные тени. Скорее всего, это сделала служанка, потому что Мири стояла посередине комнаты с видом женщины, которая пока не решила, останется ли она здесь. Ее лицо по-прежнему наполовину скрывали поля шляпы, и казалось, что она разглядывает комнату.

А смотреть особенно было не на что, только на пару к деревянных табуретов, небольшой круглый стол, рукомойник и… кровать с толстым пуховым матрасом, накрытым потертым стеганым одеялом. Кровать была не очень широкая, с двумя подушками, лежавшими рядышком.

Возмутившись по поводу его решения остановиться на ночлег, Мири почти не разговаривала с ним, как только переступила порог гостиницы. Но теперь она повернулась к нему, нахмурившись.

– Ты действительно считаешь, что мы должны провести ночь в одной комнате?

– Было бы глупо, если бы я заявил, что юноше требуются отдельные апартаменты, не так ли, Луи? – ядовито произнес Симон. – Разве что тебе захотелось королевского обращения лишь потому, что ты взяла королевское имя.

– Нет, не хочу, и я выбрала это имя не потому, что оно принадлежит какому-то королю. – Она еще ниже нахлобучила шляпу, произнеся более тихим голосом: – Моего отца звали Луи.

Симон сморщился, почувствовав себя грубияном. Эта ситуация была для него такой же неловкой, как для нее, по это не оправдание. Надо было вспомнить. В первое лето их встречи Мири много рассказывала про своего отца, она так гордилась тем, что она дочь отважного рыцаря Луи Шене. Когда они бродили по берегам уютной бухты, она часто с тоской и надеждой смотрела на прилив, словно ожидая в любой момент увидеть паруса, несущие ее отца домой.

– Прости, – пробормотал Симон, прислонившись к закрытой двери. – Но при заключении нашего небольшого соглашения никто из нас не подумал, что на какое то время нам придется быть вместе и днем и ночью.

– Мы… мы как-нибудь справимся.

Симону хотелось быть таким же уверенным. Минуту поколебавшись, Мири сняла шляпу и бросила ее на кровать. Когда она наклонилась, чтобы взять свой седельный вьюк, ткань брюк плотно обтянула ее бедра, и Симон отчаянно стал искать, чем бы отвлечься, чтобы не смотреть на этот соблазнительный овал.

Он подошел к окну и выглянул во двор, чтобы разглядеть колодец и конюшню, где стояли Самсон и Элли. Все казалось тихим и приличным, но ему придется не спать всю ночь, карауля с заряженным пистолетом и готовым…

Симон одернул себя, сердито выругавшись, поняв, как он смешон. Никто из агентов Серебряной розы не был замечен здесь с тех пор, как исчезла Люси Пиллар. Маловероятно, что они появятся здесь этой ночью. Ведьмы никогда не нападали на него, когда он останавливался в гостиницах, где были другие люди.

Он плохо соображал и знал почему. Мири. Одно только ее присутствие действовало на него гораздо сильнее, чем он ожидал. Он кожей ощущал, как она передвигается по комнате у него за спиной, слышал всплеск воды, когда она стала умываться.

Вздохнув, он почувствовал, что комната наполнена ее запахом, чем-то теплым, очаровательно женским. Слишком соблазнительный аромат. Он высунулся из окна, чтобы отдышаться. Легкий ветерок с реки слегка потрепал его бороду. В сумерках воздух стал прохладным, но недостаточно, как показалось Симону.

Надо было старательнее отговаривать Мири от путешествия с ним. Но упрямство женщины было ему отлично знакомо. Она добилась своего, когда пригрозила, что отправится за Серебряной розой одна.

Однако его волновало не только это. На него подействовала искренность, с которой она произнесла: «Я истинная Дочь Земли, и эта зловещая женщина не только угрожает жизни невинных младенцев, она оскверняет добро и гармонию, в которые я верю, каждый принцип которой мне дорог. Мой долг, так же как и твой, остановить ее. Как мне заставить тебя понять?»

Ей удалось это сделать. Симон никогда не видел истинной разницы между мудрыми женщинами и ведьмами. Любое общение с магией и древними учениями казалось ему опасным и запретным. Но Мири с такой страстью говорила об истинном пути Дочерей Земли, готова была рисковать собственной жизнью ради их защиты. Он мог не любить и не понимать этого, но, Господь свидетель, он уважал ее за это.

И она была права, когда сказала, что ему нужна ее помощь. В одиночку он не сможет победить Серебряную розу, а у Мири было больше способностей и связей среди мудрых женщин, чем он догадывался. Она была нужна ему, как бы долго ни пришлось охотиться за этой колдуньей.

Мири расплела и распустила волосы, и шелковые пряди каскадом лунного света рассыпались по ее плечам. Пока она копошилась под рубашкой, он смог рассмотреть полоску нежной белой кожи. Она пыталась развязать полоску ткани, которой забинтовала свою грудь. Наконец ей удалось это сделать, и, облегченно вздохнув, она вытащила полоску из-под рубашки. Этот вздох показался ему таким же соблазнительным, как ласка.

Когда она развязала тесемки на груди, разрез рубашки и разошелся, обнажив долину ее грудей. Желание пронзило Симона, словно стрела. Он знал, что надо отвести глаза в сторону, но продолжал зачарованно смотреть на нее.

Отлично понимая то впечатление, которое она на пего производит, Мири опустила губку в тазик с водой и стала вытирать прохладной водой шею, закрыв от удовольствия глаза. Капельки воды падали ей за ворот, мимо серебряной цепочки, исчезая среди нежных холмов.

Когда Мири вытиралась полотенцем, она, казалось, вспомнила, что не одна в комнате. Повернувшись к нему лицом, она прикрыла распахнутый ворот рубашки.

– Не надо было заходить сюда, Симон, – произнесла она мрачно. – В этой гостинице плохая аура.

Он с недоумением посмотрел на нее. Они начали охоту, которая могла стать роковой для них обоих. Они теперь находились в спальне, которая с каждой минутой становилась все меньше для них, а она беспокоилась о какой-то ауре?

Мири вздрогнула:

– Словно в каждой щелке сидит горе.

Симон удивился, что она это почувствовала, но решил, что удивляться нечему. Мири всегда была особенно восприимчива к своему окружению. Симон ничего не сказал ей о Пилларах и их трагедии. Ему не хотелось новых споров, и он боялся, что Мири попытается убедить его, что дочь Пилларов, как Кэрол Моро, была лишь обманута. Симон знал, как все было. Но хотя бы обсуждение недостатков «Медной лошади» отвлечет его от пожара, который разгорался у него внутри.

– Согласен, это место не из веселых. Но здесь чисто, удобно и, самое главное, безопасно. Кроме того, это всего на одну ночь.

– Все же не понимаю, почему ты вообще решил остановиться на ночлег. Самсон почти не устал, чтобы продолжать путь, и Элли тоже. – Она повесила полотенце на умывальник. – Я думала, что ты обычно путешествуешь под покровом темноты.

– Только не с тобой. Послушай, мне казалось, мы договорились, что я главный. Наш союз развалится, если ты уже обсуждаешь мои решения.

– Дело не пойдет, если ты будешь относиться ко мне, как… как к какой-то беспомощной женщине, которой нужна защита.

Симон взглянул украдкой на шелковистый блеск ее волос, на проступившую сквозь ткань рубахи нежную грудь и шумно выдохнул.

– Ты женщина. Как еще, черт побери, я должен к тебе относиться?

– Как соратнику по оружию.

Симон огрызнулся:

– Кажись, для этого надо гораздо больше воображения, чем есть у меня, несмотря на твои попытки казаться тише.

Он с неодобрением посмотрел на ее:

– Неужели ты действительно думаешь, что все это может кого-то обмануть?

– Довольно часто у меня это получается. Люди редко присматриваются. Я просто нахлобучиваю шляпу пониже, понижаю голос и удлиняю шаг.

Мири сделала несколько шагов, превосходно имитируя походку юноши.

– Это срабатывает.

– Пока ты не нагнешься, – пробормотал он.

– Что?

Симон поежился, чувствуя, что лучше оставить наблюдения при себе, но женщину надо было предупредить, черт побери.

– Когда ты нагибаешься, задняя часть твоих брюк… ну, в общем… она натягивается… – Симон неуклюже покачал рукой у себя сзади. – Ткань натягивается и видна…

Он замолчал, разозлившись на себя за то, что покраснел.

Мири сделала большие глаза. Она изогнулась, пытаясь, заглянуть через плечо, словно разглядывая это явление. Он ожидал, что она смутится, придет в ужас или оскорбится. Но, к его удивлению, она неожиданно залилась звонким смехом.

– Ты считаешь это забавным? – сурово спросил он.

– Нет, просто удивительно. Я всегда считала, что слишком плоская. Даже переживала по поводу своих форм. Но прости, если вид моего… э-э… зада тебя смутил. Постараюсь держаться прямо в твоем присутствии. Я забыла, какие чопорные охотники на ведьм.

– Я не чопорный, проклятие…

– Да, чопорный, – сказала Мири, и глаза ее заблестели. – Ты всегда таким был. Даже в юности ты брезгливо сжимал губы, когда видел, как я бегаю по острову Фэр и мешковатых мужских штанах.

– Потому что для девушки так одеваться было неприлично.

– Я из семьи проклятых ведьм, и моя сестра Габриэль когда-то была одной из самых известных куртизанок Парижа. Думаю, респектабельность распрощалась со мной давным-давно. Кроме того, попробуй-ка попутешествовать верхом в корсете, долго посидеть в дамским седле или свесив ноги по бокам лошади, задрав юбки до коленей. Однажды я уже отказывалась от удобной мужской одежды ради тебя, Симон Аристид. И не собираюсь делать это снова.

– Я не призываю тебя к этому.

Она прижала руки к губам в смешливом негодовании и заявила:

– Я терпела муки в юбках, а ты этого даже не заметил.

Но Симон вдруг отчетливо вспомнил. Это были напряженные и трудные дни для него. В то первое лето ни острове Фэр он разрывался между обожанием Мири и верностью своему хозяину Вашелю ле Визу.

Граф Ренар преуспел в разрушении большей части братства охотников на ведьм. Беспощадный колдун буквально разрывал остров на части в попытке прикончить тех немногих, кто остался. Мири помогла Симону спрятаться в пещере в бухте, принося ему пищу и вино каждый день. Она одолжила ему свою мужскую одежду, чтобы избавиться от монашеского капюшона, который заставлял их носить господин ле Виз.

Мири не только перестала одеваться как мальчик, она каждый день надевала платье, заплетала волосы лентами. Он был заносчивым молодым петушком и отлично понимал, что она совершенно очарована им. Он тоже ее обожал, но с высоты своего пятнадцатилетнего возраста считал, что в ее двенадцать лет она еще ребенок.

Симон состроил гримасу. Его жизнь была бы гораздо легче в предстоящие дни, если бы он мог относиться к Мири как прежде и не сознавал мучительно, какой вожделенной женщиной она стала.

Играя губами и глазами, она продолжала его дразнить:

– Полагаю, если ты так сильно волнуешься, я могла бы избавить тебя от смущения и попыталась бы купить их у одной из женщин в деревне. Если ты действительно этого хочешь.

Она заставила Симона улыбнуться, он ответил:

– Я хочу, моя дорогая, чтобы ты была подальше от этого опасного дела. Сидела бы дома на своем острове в полной безопасности.

Шутливый огонек в ее глазах погас.

– В полной безопасности, – задумчиво повторила она. Я искала такое место всю свою жизнь, ты действительно веришь, что оно есть?

– Нет, но тебе было бы гораздо безопаснее на острове Фэр, чем здесь со мной.

Казалось, она догадалась, что он говорит не только об угрозе Серебряной розы. Склонив голову набок, она с любопытством посмотрела на него своим особым взглядом.

– Мне небезопасно в твоем обществе, Симон? – спросила она. – Есть кое-что, о чем я хотела бы тебя спросить. О том, как мы расстались на острове Фэр. Тот поцелуй…

О господи! Он ждал, когда же она упрекнет его, и очень этого боялся.

– Это была ошибка. Я хотел сказать, я… не знаю, какой дьявол вселился в меня. – Он покраснел. – Прости. Не хотел тебя обидеть.

– А ты и не обидел. Просто испугал меня. – Она опустила ресницы, стыдливо признавшись: – Не помню, чтобы меня так целовали… так неистово.

У Симона перехватило дыхание. Неужели она всегда собирается быть такой дьявольски честной? Понимает ли она, в какой опасной ситуации оказалась, находясь наедине с мужчиной в одной комнате? Особенно когда сама добавляет масла в огонь, облизывая губы, делая их более алыми, соблазнительными, желанными.

– Не беспокойся об этом поцелуе. Ничего подобного никогда больше не случится, – хрипло произнес он, хотя сам не знал, кого в действительности пытался убедить – ее или себя. – В ту ночь я был сам не свой и совершенно уверен, что это наша последняя встреча. Был уверен, что скоро погибну.

Она посмотрела на него с любопытной улыбкой:

– Ты боялся, что скоро умрешь, и ничего не придумал лучше, как поцеловать меня?

– Похоже, что не придумал.

Понимая, как важно сохранять дистанцию, он все же подошел к ней ближе и провел кончиками пальцев по ее нежной щеке. Жизнь этой женщины была так странно, так неизбежно связана с его судьбой. Смертная женщина с волшебными глазами.

В тот жемчужно-серый день, когда он покидал остров Фэр, не было никакой надежды увидеться с Мири снова, но теперь она смотрела на него, немного смущенная, усталая, но с гораздо большим доверием, чем он ожидал. Когда он коснулся ее лица, она прижалась к нему, неосознанно принимая его ласку.

Осознание истинной причины, по которой он не попытался настойчивее отговорить ее от путешествия вместе с ним, пронзило его с необычайной силой. Он вовсе не боялся, что она попытается заняться поисками самостоятельно, и не хотел воспользоваться ее знаниями и связями, он просто хотел… ее.

Когда Симон опустил руку, Мири заморгала, словно очнулась ото сна.

– Ты всегда была моей единственной слабостью, Мири Шене, – прошептал он.

Его признание, казалось, взволновало ее так же, как его самого. Не успела она что-либо сказать, как он продолжил:

– Думаю, мне лучше провести ночь в дозоре. С другой стороны двери.

– Но… но тебе надо немного отдохнуть, – проговорила она. – Конечно, речь не идет о том, чтобы разделить кровать, но ты мог бы лечь на полу и…

– Не думаю, что это очень хорошая идея, – прервал он ее.

Она покраснела и стала теребить цепочку у себя на шее.

– Да, возможно, ты прав.

– Не беспокойся. Я буду совсем рядом, – сказал он. – Тебе нечего бояться.

– Я не боюсь, но…

Она отошла, нахмурившись.

– Конечно, ты не боишься. – Симон попытался улыбнуться. – Это одна их самых восхитительных твоих черт – отсутствие страха. Ты упрекнула меня в том, что я не ценю твою храбрость, но я всегда думал, что ты самая отважная девушка, какую я когда-либо знал. Никогда не забуду ту ночь, когда мы впервые встретились. Ты в одиночку пыталась сражаться с толпой ведьм, чтобы спасти кота от жертвоприношения.

Хотя Мири слегка улыбнулась воспоминанию, она возмутилась:

– Они были не ведьмами, а всего лишь глупыми, невежественными девчонками.

– А как насчет Парижа, когда я был таким грубияном. Ты прошла сквозь армию безжалостных охотников на ведьм, чтобы увидеться со мной. Я все еще не понимаю, зачем надо было так рисковать.

– Потому что я верила в тебя, Симон. – Посмотрев на него, она добавила: – До сих пор хочу верить.

– Не стоит, я только разочарую тебя. – Он поцеловал ее в лоб. – Спокойной ночи, моя дорогая. Запри за мной дверь.

Симон откинулся на стуле с бокалом вина. Странно! Он считал, что ночь – его время, такое удобное, когда тишина и длинные темные тени отгораживают его от остального человечества. Только он, Элли и бледная лента пустой дороги.

Но в эту ночь темнота и одиночество обступили его со всех сторон. Возможно, это были стулья и столы в опустевшей пивной. Пиллары убирались на кухне, оставив ему остатки ужина и несколько свечей.

Обычно Симон сидел спиной к стене, но теперь поставил свой стул так, чтобы видеть верх лестницы. Он сам отнес ужин Мири, но в комнату не вошел, а передал ей через дверь. Он предположил, что Мири уже крепко заснула, и пытался не думать о том, как она, теплая и нежная, уютно лежит в кровати, рассыпав шелковистые волосы по подушке.

В какой-то момент ему захотелось отдохнуть, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, когда начнется опасная погоня. Он решил улечься перед дверью Мири, не заботясь о том, что подумают Пиллары о его странном поведении, и сильно сомневаясь, что кто-нибудь из них заметит что-либо.

Сняв кошелек с пояса, он распустил тесемки и отсчитал достаточно монет, чтобы заплатить за ужин и ночлег. Хотелось расплатиться с Пилларами, чтобы они с Мири могли уйти с первыми лучами солнца.

Но, положив монеты на стол, он заметил предмет, лежавший на дне кошелька. Нечто, к чему он сам редко присматривался, кроме тех ночей, которые казались такими же мучительно одинокими, как эта.

Со дна кошелька он вынул шестигранную коробочку, в которой хранилось то, что он украл несколько лет назад. От прикосновения к замочку крышка коробочки открылась, и Симон увидел в бархатной колыбели локон волос лунного цвета.

Он поморщился, вспомнив, как грубо забрал у Мири этот локон, прижав ее к стене гостиницы и отхватив ножом волосы. Он сделал это, чтобы напугать ее, чтобы она отстала от него подальше, чтобы не могла ослабить его видом своих нежных губ и пытливых глаз, чтобы не разубедила его следовать своему предназначению, которое, как думал надменный юноша, заключалось в том, чтобы преследовать зло и освободить Францию от колдовства.

Но это не объясняло, почему он хранил все эти годы локон ее волос. Возможно, это было его наказание, постоянное напоминание и упрек за все зло, которое он причинил ей, за то, что неоднократно предавал ее доверие. Господи, она должна его ненавидеть. Почему же она не испытывала ненависти? Он никогда не знал никого, подобного ей, с такой способностью к прощению, стремлением видеть только хорошее даже в таком безжалостном подонке, как он. Это его потрясало, умиротворяло и стыдило.

«Потому что я верила в тебя, Симон. До сих пор хочу верить».

О, проклятое искушение обнять ее и убедить сделать то же самое. Он заметил в ее лице достаточно желания, чтобы догадаться, как легко будет ее соблазнить. Утолить свою темную, израненную душу, выпив немного ее света, наполнить свою пустоту, спрятавшись глубоко в ее гостеприимной теплоте.

Несмотря на то, что ей было уже двадцать шесть лет, он чувствовал, что она еще девственница, ничего не знающая о том, как может поглотить ее огонь страсти.

Мысли Симона были прерваны тяжелыми шагами. Он поднял голову и вздрогнул, сообразив, что, задумавшись, потерял бдительность и не заметил появления другого путника, с виду благородного происхождения, несмотря на его испачканный в пути плащ, камзол и короткие штаны.

Симон внимательно рассмотрел гостя, но не заметил ничего настораживающего. Путешественник оглядел пивную, словно ища хозяина гостиницы. Потом увидел Симона и отвесил низкий поклон.

– Добрый вечер, месье.

Симон ответил коротким вежливым кивком и нахмурился, что означало исключение дальнейших любезностей. Незнакомец все понял и приблизился к его столу.

– Имею ли я удовольствие разговаривать с великим Ле Балафром, господином охотником на ведьм?

Голос прозвучал вежливо и деликатно, словно зашевелились кончики его светлых усиков. Но светло-карие глаза смотрели умно и внимательно.

Симон насторожился от расспросов незнакомца, хотя особенно не удивился. В этой части страны он был хорошо известен, часто к нему обращались за советом священники, магистрат и землевладельцы по вопросам колдовства. Обычно это были несущественные дела, основанные на истериках какой-нибудь нервной жены или суеверных страхах местных священников. Но иногда, учитывая активность Серебряной розы в последнее время, страх оказывался вполне обоснованным.

Усталый Симон ответил:

– Обращаетесь ли вы к Ле Балафру, зависит от обстоятельств.

– От каких, месье?

– От того, кто им интересуется и зачем.

Мужчина снова поклонился.

– Капитан Амбруаз Готье. Офицер королевской гвардии ее величества королевы Екатерины к вашим услугам, месье Аристид.

Хотя Симон не выдал своей тревоги, он опустил руку под стол и взялся за рукоятку кинжала.

«Королевская гвардия, чтоб я лопнул», – подумал Симон, осматривая неописуемый наряд Готье. Это был один из лакеев Темной Королевы, которых она посылала по личным делам, не предназначенным для общественной огласки, была ли это тайная переписка, шпионские задания или уничтожение врага.

Заставив себя непринужденно пожать плечами. Симон отхлебнул вина.

– В самом деле, месье? Так что же надо от меня королевскому гвардейцу ее величества? – произнес он с сарказмом.

– У меня для вас послание от ее величества, – сообщил Готье, любезно улыбнувшись. – Она желает видеть вас как можно скорее.

– До Парижа путь неблизкий.

– Ах, к счастью, королева совсем рядом, не более десяти лье отсюда, в резиденции Шенансо. Если мы отправимся прямо сейчас, обещаю, что очень скоро вы вернетесь в эту гостиницу. Даже останется время отдохнуть несколько часов до рассвета.

– Я не общался с ее величеством в течение многих лет. И она готова увидеться со мной сегодня ночью? Что, в самом деле, за спешка?

– Ее величество меня в это не посвятила, но… – Готье наклонился и тихо произнес: – Думаю, это имеет отношение к некоторым донесениям, которые вы присылали в Париж.

Симон скрыл удивление, беспокойно заерзав на стуле. Готье, должно быть, говорил про его донесения о Серебряной розе, которые он слал королю. Его величество уделял им столько внимания, что, вполне возможно, донесения отправлялись прямо на дно Сены. Возможно, Генрих вовсе их не видел, и они попадали в другие руки… к Темной Королеве.

Конечно, Симону хотелось, чтобы кто-нибудь прочел его рапорты, но только не она. Далее он был не настолько глуп, чтобы консультироваться с одной опасной колдуньей по поводу уничтожения другой.

Симон сжал в руке кинжал, от всей души желая не попасть, врасплох теперь, когда есть время обдумать ситуацию.

– У меня был долгий трудный день в седле, – медленно начал он. – Сообщите ее величеству, что я прибуду к ней в течение одного или двух дней…

– Месье Аристид, королева не должна ждать. Особенно наша королева. Мои инструкции были совершенно четкими: я должен привести вас к ней, как только найду – днем или ночью.

– А если у меня нет желания отправляться сегодня ночью?

Улыбка Готье никогда не гасла, но глаза его сузились.

– Увы, я должен доставить вас в любом случае, или своим ходом, или без сознания, перекинув через седло коня. Я бы не хотел доставлять вам неприятностей, но выбор за вами.

Готье поднял руку в перчатке, и Симон услышал топот ног за спиной. Люди Готье вошли в пивную следом за ними, несомненно, только ждали его команды. Симон не знал, сколько их, заметил лишь краем глаза двоих и догадался, что еще один стоит неподалеку.

Крепче сжав рукоятку ножа, Симон взвесил свои возможности. Если оказать сопротивление, то численное преимущество не на его стороне, шансов отбиться почти ист. Драка только привлечет Пилларов с кухни и, возможно, подвергнет их опасности. Еще хуже, что будет повлечена Мири. Если она проснется и прибежит ему на помощь…

Симон бросил быстрый взгляд на дверь ее комнаты. Темная Королева всегда была такой же угрозой для Мири и ее семьи, как Серебряная роза. У капитана Готье были все основания думать, что Симон путешествует, как всегда, один.

Подняв руки, показывая, что не вооружен, Симон медленно встал и иронично улыбнулся в ответ на улыбку Готье.

– Как всегда, я в полном распоряжении ее величества.

Оставалось только надеяться на ее милосердие.

ГЛАВА 9

Луна вышла из-за туч, осветив замок серебристым светом, и белый камень стен пленительным жемчугом засиял среди волнистых холмов долины реки Луары, от чего укрепленная крепость казалась сказочным дворцом, украшенным башнями и рядами сверкающих окон. К воротам замка вел мост, перекинутый через реку Шер, чьи темные воды плескались под грациозными арками замка.

Замок Шенансо был небольшим по сравнению с другими замками, но, без сомнения, считался самым прекрасным во Франции. Проходя по двору замка, Симон подумал, что слишком хорошо знает, как умело скрывается зло за красивым фасадом прекрасного замка или за великолепной маской Серебряной розы.

Своей элегантной красотой замок Шенансо был обязан не архитектору, но талантам трех женщин, которые владели им в последние десятилетия. Одной из них была жена министра финансов, другой – королевская фаворитка и, наконец, Темная Королева.

Как многие, знавшие ее, Симон давно подозревал Екатерину Медичи в колдовстве, особенно искусной в создании ядов. Ее холодная улыбка часто вызывала в нем желание разоблачить ее. Иногда он терял всякую надежду однажды сделать это. Женщина была исключительно осторожной и слишком коварной и, кроме того, королевой-матерью Франции.

Возможно, Екатерина считала Симона опасным, но, когда он потерял благосклонность короля, она как будто забыла про него. По крайней мере, он так думал, до той ночи…

В тесном окружении гвардейцев Симон прошел к освещенному факелами входу. Невзирая на то что Симон сдал все оружие и вел себя спокойно, капитан Готье был настороже и очень внимателен. Как только Симон вышел из «Медной лошади», ему сразу предоставили коня.

Несмотря на заверения Готье, что королева желает всего лишь коротко переговорить с ним, Симон не мог не испытывать напряжения, проходя в полумрак крепости. Когда за ним захлопнулась входная дверь, он представил себе, как легко можно исчезнуть навечно за этими толстыми стенами в считанные мгновения. По спине его пробежал холодок – ощущение, совершенно ему незнакомое.

Страх. Но не за себя, а за ту женщину, которая осталась в гостинице, тревога, что Мири будет делать, прогнувшись покинутой в незнакомой гостинице и увидев, что его нет, не зная, что с ним стало. Будет ли она его искать, рискуя попасть в руки Темной Королевы? Продолжит ли поиск Серебряной розы самостоятельно?

У нее было оружие. Симон оставил свой меч в комнате, хотя он даже не представлял себе, что Мири когда-либо им воспользуется. Он скорее допускал, что оружие будет украдено и использовано против нее, и его собственный меч мог пронзить ее…

Симон стиснул зубы. Он не был паникером, воображающим себе страшные картины. Тем более не время становиться таким сейчас, когда особенно требуется спокойствие и ясное мышление. Если бы Екатерина вознамерилась уничтожить его после всех этих лет, он давно был бы мертв. Готье был из тех улыбчивых мерзавцев, которые способны с легкостью перерезать человеку горло, извиняясь за доставленную неприятность. У Симона не было оснований полагать, что ситуация отличалась от той, которую представил Готье. Королева прочла его донесения, и они ее встревожили. Но Симон отсылал свои рапорты в течение нескольких месяцев. Почему Екатерина вдруг срочно захотела допросить его?

Симон признался себе, что им владеет любопытство и что Темная Королева все еще опасна. Чем раньше он закончит переговоры с ней и вернется к Мири, тем спокойнее будет у него на сердце.

Как только Симон оказался за стенами замка, Готье расслабился. Отпустив гвардейцев, капитан проводил Симона к главной лестнице, широкой и прямой, поднимавшейся в верхние покои. На потолке красовался вензель Екатерины Медичи.

«Словно кто-то мог сомневаться, кто в этом доме хозяйка», – подумал Симон.

Зал всколыхнул неприятные воспоминания о его последнем визите в Шенансо, когда он должен был рапортовать королю о походе на остров Фэр. Он был изнурен, раздосадован неудачной попыткой раздобыть «Книгу теней» и срывом ареста колдуна Ренара, неспособностью справиться с собственными подчиненными, увлекшимися разбоями и поджогами, сгорал от вины перед Мири за все, что он ей сделал.

Мрачное настроение сыграло с ним плохую шутку, когда он попал на какое-то придворное торжество. Торжество? Нет, это было похоже на оргию. Полуобнаженные куртизанки сидели на всех ступенях лестницы. Они улюлюкали и выкрикивали непристойные приветствия Симону, пытаясь задушить его обнаженными грудями.

Симон отпрянул, когда, повернувшись, столкнулся с единственной женщиной, прилично одетой в шелковое платье с фижмами. Она сделала короткий реверанс, закрыв лицо веером. Но, когда она опустила веер, Симон замер от изумления. Из-под странно красного парика и густых румян на Симона смотрел король Франции. И это был человек, которому Симон посвятил себя? Он верил, что Генрих Валуа – молодой и серьезный король, искренний и прямой, страстно озабоченный благоденствием Франции, свободный от всякого зла и коррупции.

У него свело желудок, когда король смачно и звонко поцеловал его в губы, а потом сделал вид, что пришел в ужас от его шрамов. Покраснев, Симон не знал, что делать, куда смотреть, потому что весь двор разразился оглушительным хохотом. И откуда-то из щели наверху за всем этим наблюдала Темная Королева, растянув губы в тонкую улыбку и насмехаясь над его неловкостью.

Чтобы избавиться от неприятного воспоминания, Симон тряхнул головой. Возможно, Мири права. Он немного чопорный и был таким с юности. При дворе Генриха Валуа он наблюдал немало распутства и был готов ко всему. И все же теперь он с облегчением обнаружил во дворце пристойную обстановку.

Было видно, что королева переехала сюда недавно. Измученные слуги переносили шкафы и сундуки, которые еще предстояло распаковать. Курьер в дорожной пыли, как и Симон, промчался мимо, сжимая в руке послание.

Лестница вела в длинный коридор со сводом, зажженные канделябры отбрасывали мерцающие тени на дорогие фламандские гобелены на стенах и на многочисленные двери. Когда Симон и его эскорт подошли к назначенному месту, к ним приблизилась блондинка, и ее легкий акцент показался Симону тревожно знакомым.

– Благодарю вас, капитан Готье. Отсюда сопровождать месье Аристида буду я.

Готье мгновение колебался, затем уважительно поклонился и удалился, оставив Симона наедине с Джилиан Аркур, одной из статс-дам Екатерины. Трудно было подобрать добрые слова для красивых и умных женщин, служивших Темной Королеве. Известные как «Летучий отряд», они соблазняли врагов Екатерины, добывая у них секретную информацию, чтобы держать могущественных вельмож в повиновении.

Во время службы Генриху, сыну Екатерины, Симон старательно избегал знаменитых соблазнительниц… кроме Джилиан. Ему всегда нравилось ее чувство юмора и быстрый ум.

Симон и его бывшая любовница молча и долго смотрели друг на друга. Годы не пощадили куртизанку. Ее красота увядала, розовато-лиловое платье с глубоким декольте открывало слишком много не особенно упругой груди. Вокруг рта пролегли морщины, на лице сказалось чрезмерное увлечение веселыми застольями, бессонными ночами, и все румяна на ее увядающей коже не могли скрыть этого.

Как у многих женщин при дворе королевы, ее глаза были холодными, но при виде Симона они смягчились.

– Симон Аристид! Сколько лет, – произнесла она тихо.

– Мадам Аркур. – Симон учтиво поклонился ей.

Джилиан подплыла ближе в густом облаке духов, которые всегда казались ему слишком приторными. Она убрала прядь с его лба.

– Значит, ты все же решился отрастить волосы. Иногда по утрам, когда солнце играло на твоей бритой голове, я почти слепла от сияния, месье Ле Балафр. Должна заметить, что внешне ты стал лучше, кроме… – Джилиан наморщила нос. – Чистая одежда была бы не лишней.

– Простите, мадам, – сухо ответил Симон. – Но эскорт не дал мне времени освежиться. Кроме того, я давно не бывал при дворе и отвык от королевских приемов.

Джилиан украдкой посмотрела в коридор. Мимо пробежали две служанки, унося охапки простыней и свежего белья в одну из спален. Джилиан подождала, пока они пройдут, и прислонилась к Симону, прошептав:

– Должна признаться, что удивлена видеть тебя. Думала, у тебя хватит мудрости держаться от Темной Королевы подальше.

– У меня не было выбора. Готье застал меня врасплох.

– Тебя? Великого Ле Балафра? – рассмеялась Джилиан. – Не помню, чтобы тебя можно было застать врасплох.

Симон сделал гримасу, вспомнив, как он задумался над локоном Мири.

– Я был немного… э… расстроен.

– Ты просто удивляешь меня. Даже королева говорит, что никогда не встречала человека более настойчивого и целеустремленного. Однажды она дала высокую цену за твою голову, ты знал об этом?

– У меня много врагов, готовых увидеть, как моя голова расстанется с телом.

– Но только не эта голова. – Джилиан потрепала его за бороду и громко рассмеялась, – Ее величество предлагала выкуп бриллиантами тому, кто сможет остановить твою охоту на ведьм.

– Тогда, полагаю, ты разбогатела.

– Я? – удивилась Джилиан. – Мне удалось отвлечь тебя менее чем на месяц. На этом я не заработала даже па нитку жемчуга. Особенно когда королева заподозрила, что ты лишь искал повод доказать, что она ведьма. Конечно, когда ты понял, что от меня мало толка, ты прекратил отношения.

– Джилиан, извини… – начал Симон, но женщина остановила его, покачав головой.

– Не надо. Я привыкла, что меня используют, а ты сделал это гораздо нежнее остальных. – Ее глаза вдруг погрустнели, но она быстро справилась с собой, ослепительно улыбнувшись ему. – Несмотря на то что никто из нас не получил желаемого, у нас были приятные минуты, ведь правда?

– Да, были, – согласился Симон.

Джилиан была искусной и божественной любовницей и на какое-то время заполнила пустоту его ночей. Ему вдруг захотелось сорвать с нее платье и стереть краску с лица.

– Определенно, ты достаточно получила на службе у королевы. Почему бы тебе не оставить эту жизнь?

Рот Джилиан превратился в тонкую линию.

– Невозможно просто так уйти от Темной Королевы. Помни об этом, если однажды захочешь продать ей свою душу.

– Сомневаюсь, что моя душа будет ей интересна. Но даже если так, не собираюсь иметь никаких дел с дьяволом.

– Мы все это говорим, дорогой Симон. Неразумно заставлять ее величество ждать.

Она повела его к двери в конце коридора, унося за собой аромат духов, словно тревожное воспоминание. Симон старался не терять самообладания, зная, что ему понадобится полная сосредоточенность. Впервые он встретился с Темной Королевой, когда был совсем юношей на службе у охотника на ведьм Вашеля ле Виза. Господин магистр был обманут манерами почтенной дамы, но Симон похолодел, взглянув в темные глаза Медичи.

Глаза, способные загипнотизировать, обнажить душу человека, вложить в его голову мысли, на которые сам он не был способен. Именно это она сделала с ле Визом. Симон мог поклясться, что никогда не пойдет путем своего старого господина, и сопротивлялся попыткам королевы взять над ним контроль. Возможно, он так преуспел, потому что у нее не оказалось никаких личных целей охотиться на девушку, а его невозможно было запугать или найти слабые места. Но теперь это стало неправдой. У него действительно была слабость, которая сейчас крепко спала в «Медной лошади». Симон прогнал мысли о Мири. Если дать Темной Королеве хотя бы намек на слабость или страх, она воспользуется этим как оружием против него.

Джилиан ввела его в большой кабинет с дубовым сводчатым потолком, где стены были густо увешаны картинами в тяжелых золотых рамах, портреты вперемежку с пасторальными сценами. У камина сидела одна из фрейлин, самая пожилая, несколько других стояли в тихом ожидании. Они тревожно взглянули на Симона и Джилиан, но в остальном не проявили никакого интереса.

Почти в центре комнаты находился письменный стол с пергаментами, чернильницами, перьями и сургучом. Резное кресло было отодвинуто, словно в нем только что сидела хозяйка, которая сейчас стояла у окна в дальнем конце комнаты.

Даже со спины Симон без труда узнал невысокую грузную фигуру Темной Королевы, одетой в привычное черное платье, ее редеющие седые волосы были убраны под чепец. Положив одну пухлую руку на подоконник, она смотрела в окно. Возможно, она просто хотела избавиться от трио мужчин, которые следовали за ее широкими юбками, словно стая собак.

На них были высочайшего качества камзолы и короткие панталоны, но слишком чопорные и даже немодные для придворных. Явный лидер группы, дородный мужчина цветущей наружности, отчаянно жестикулировал.

– …и надо что-то делать, ваше величество. Отряд католической лиги захватил мои земли всего неделю назад, расправившись со скотом и некоторыми из моих лучших лошадей.

– К тому же группа этих хулиганов отказалась от нашей службы, – пожаловался более тощий из его компаньонов. – Просто чудо, что нам удалось избежать гибели.

– Последний договор, подписанный его величеством, гарантировал определенные права реформированием районам, – добавил дородный мужчина. – Что мы можем молиться, как считаем нужным, при условии, что это делается тихо и что определенные города и поселки будут освобождены…

– Я знаю, что было в договоре, Ле Марле, – холодно прервала его королева.

Услышав этот разговор. Симон сжал губы от удивления. Реформированные районы? Это гугеноты, и они обращаются к Темной Королеве за справедливостью? Это равносильно мольбам к палачу о помиловании приговоренного к смертной казни. Даже протестанты, которых близко не было в Париже в ту кровавую ночь святого Варфоломея в 1572 году, отлично знали, что виновница резни, в которой погибли тысячи их братьев, – королева.

Ле Марле продолжал умолять:

– Если бы ваше величество только передало наши просьбы королю. Несмотря на все что случилось в прошлом, мы, гугеноты, желаем оставаться лояльными его количеству. Наш король, Генрих. Наваррский, хочет только добра своему венценосному кузену, в то время как герцог де Гиз… Должен прямо сказать, ваше величество. Де Гиз хочет заполучить корону вашего сына, он использует католическую лигу как свое оружие. Нападая на гугенотов, он лишает короля Франции той небольшой поддержки, которая осталась у него среди народа. Если нападки герцога против протестантов не остановить, вы получите море крови, по сравнению с которым прошлые баталии этого конфликта покажутся мелкими потасовками.

– Вы угрожаете мне, Ле Марле? – потребовала ответа королева.

– Нет, просто пытаюсь предупредить ваше величество. Даже если король уступит власть де Гизу, гугеноты этого не сделают. Начнется гражданская война такого размаха, какого Франция никогда…

– Довольно. – Екатерина раздраженно взмахнула рукой. – Я сочувствую вашим опасениям, господа, но теперь я сильно устала. Продолжим этот разговор… завтра.

– Но, ваше величество…

– Завтра!

Резкость ее тона заставила Ле Марле и его сообщников стремительно ретироваться. Но когда они выходили из комнаты, было заметно их разочарование.

Дверь закрылась, и Екатерина опустила плечи, глубоко выдохнув. Симон подумал, что Темная Королева редко проявляла такую слабость. Джилиан откашлялась и выступила вперед.

– Простите, ваше величество. Но месье Аристид по вашему приказанию прибыл.

Не оборачиваясь, королева жестом приказала Джилиан и остальным дамам удалиться. Одна за другой дамы делали реверанс и выходили, а Джилиан замыкала процессию. Она задержалась достаточно долго, чтобы поднять брови, словно давая Симону последнее предупреждение, перед тем как закрыть дверь и оставить его наедине с Темной Королевой.

Когда Екатерина медленно отошла от окна, Симон сделал шаг вперед, чтобы поклониться. Впервые рассмотрев грозную противницу, он вздрогнул. Темная Королева всегда казалась неукротимой, устрашающе бессмертной, но теперь сильно постарела. Она выглядела осунувшейся и дряхлой, у рта и на лбу пролегли глубокие линии. Самая неожиданная перемена появилась в этих пронизывающих глазах Медичи: они слезились, и темный огонь в них погас. Однако в голосе все еще звучала привычная насмешка.

– Неужели я настолько ужасно выгляжу, что вы не можете отвести от меня взгляд, месье Ле Балафр?

Симон сумел завершить свой поклон.

– Этот титул ко мне больше не относится, ваше величество.

– Очень хорошо, тогда месье Аристид. Вы оправились от шока, увидев, как я переменилась?

– Простите, ваше величество, я просто удивился. Вы выглядите… усталой, вот и все.

– Галантность из уст охотника на ведьм? Как неожиданно. Но нет надобности играть словами со мной. Я выгляжу как старая карга. Старость не радость.

– Но альтернатива еще хуже.

Екатерина сдавленно усмехнулась:

– Галантность и чувство юмора? Возможно, не только я изменилась, хотя вы по-прежнему такой же неуловимый, как прежде. Немало моих агентов гонялись за вами по стране.

– Я не знал, ваше величество, что вы меня искали.

– Тогда бы вы стали еще неуловимее, да? – Она протянула ему руку и сказала: – Зрение у меня теперь не такое, как прежде. Подойдите ближе. Не надо меня бояться.

– Я не боюсь.

Симон взял ее руку и коротко салютовал.

– Что? Ни единый мускул не дрогнул, когда вы вошли в ворота моего замка? – съязвила она. – Вам ни разу не пришло в голову, как легко вы можете исчезнуть среди этих стен?

Симон едва сумел сдержать свое удивление. Возможно, эти глаза не так сильно потускнели, как он думал. Надо быть начеку.

– У меня была такая мысль. Просто она меня сильно не тревожит, – солгал Симон. Он постарался прогнать мысль о Мири. – Моя смерть мало кого огорчит.

– Вы себя недооцениваете. Во Франции есть ведьмы, которых весть о вашей смерти сильно обрадует. Что касается меня, полагаю, что, когда я умру, торжества в Париже будут продолжаться не меньше недели. – Губы королевы искривились. – Но им придется немного отложить свое веселье. У меня нет намерения обременять их в ближайшее время. И вам не советую. Наши отношения в прошлом были не слишком… сердечными, но я надеюсь, что теперь все изменится, когда у нас есть кое-что общее.

– Например?

– Общий враг. Серебряная роза начинает действовать на нервы, не так ли?

– Стало быть, ваше величество кое-что знает об этом существе? – осторожно начал Симон.

– Я знала о ней какое-то время благодаря вашим честным и длинным донесениям, которые вы посылали моему сыну.

Екатерина проковыляла мимо него, двигаясь неуклюже, с болезненным усилием. Она сморщилась, поднимая одно из писем на столе. Симон узнал свой почерк.

– Его величество в настоящий момент слишком занят, чтобы заниматься делами даже своего собственного коро…

Екатерина сдержала себя. Симон знал, что королева часто сердилась на недостойное поведение сына, но редко позволяла открыто высказывать недовольство, по крайней мере, публично. Сжав на мгновение губы, она продолжила:

– Однако я прочла ваши рапорты с немалым беспокойством.

– Беспокойством, которое проявилось через достаточно долгое время. Прошу извинить меня за мое высказывание, ваше величество, – произнес Симон. – Я посылал эти донесения в течение года.

– Поначалу они меня мало интересовали, всего лишь какие-то сказки о тайном обществе ведьм. Если честно, месье Аристид, я подумала, что вы сошли с ума, как ваш покойный господин ле Виз.

– Что же заставило вас изменить свое мнение?

– Это.

Королева потянулась к небольшой коробочке на краю стола. Симон подумал, что там хранятся писчие принадлежности, перья, чернила. Но когда Екатерина подняла крышку и откинула льняную салфетку, он увидел увядшие остатки цветка. Несмотря на то, что лепестки уже не сверкали, несомненно, это был странный цветок.

– Серебряная роза, – прошептал Симон.

– Я думала, что проклятый цветок никогда не увянет и не умрет. Иронично, не так ли? Что яд, который продлил жизнь этого цветка и придал ему такую исключительную красоту, смертелен для всех, кто к нему прикоснется.

– Как это оказалось у вашего величества?

– Ее преподнесла мне член ордена Серебряной розы. Вероятно, это маленький символ признания со стороны колдуньи. К счастью, роза попала в руки гвардейца, а не и мои. Конечно, к счастью для меня, а не для него.

Оторвав взгляд от коробочки, Симон тревожно посмотрел на Темную Королеву:

– Хотите сказать, что это было… что это…

– Это была попытка покушения на меня? Да.

Несмотря на сухой тон, Симон почувствовал, что королева глубоко потрясена тем, что посягнули на ее жизнь. Он сам был немного потрясен. Он воспринимал Серебряную розу как угрозу, но до этого момента даже он не осознавал в полной мере, как она опасна.

– Боже, – прошептал он. – Если это существо осмеливается нападать на вас, ваше величество, значит…

– Значит, она способна на все, – закончила королева его мысль, закрывая коробочку. – Вы перестали присылать свои донесения некоторое время назад.

– До них никому не было никакого дела.

– Ну что же, теперь мне есть до этого дело. Скажите, нам удалось выяснить, кто эта ведьма, что ей надо?

– Личность Серебряной розы пока остается для меня загадкой. А что касается ее стремлений… – Симон пожал плечами. – Иногда кажется, что ее единственной целью является распространение зла, страха и страданий в огромных масштабах.

– Теперь вы заговорили как охотник на ведьм, – смягчилась Екатерина. – Редко можно найти того, кто творит зло ради самого зла. Даже у сумасшедших есть причина для этого, хотя бы в их собственном мозгу. Мне надо, чтобы вы узнали, каковы истинные намерения Серебряной розы, и покончили с ее планами и с ней самой.

Симон был потрясен таким холодным приказом. Он почесал бороду, пытаясь найти тактичный повод для отказа. К сожалению, ничего придумать не смог.

– Прошу прощения, ваше величество, – прямо сказал он, – но я не знал, что работаю на вас.

– Простите меня, дорогой Ле Балафр, – ласково произнесла она. – Но я не предполагала, что вы преуспели сами по себе.

– Верно. И в свете этого я думаю, действительно ли ваше величество нуждается в моих услугах.

– Вы единственный, кто вообще узнал о существовании этой колдуньи. Вы умный, сообразительный человек, и вместе мы сможем победить эту Серебряную розу. Я могу обеспечить вас деньгами, людьми и оружием, всем, что вам нужно.

– Нет, – выпалил Симон.

Между бровями королевы появилась маленькая морщинка, и он постарался смягчить свой тон.

– Ценю предложение вашего величества, но…

– Вы скорее примете помощь от дьявола, – прервала она его, сухо усмехнувшись. Подошла ближе и легонько коснулась его руки. – Поверьте, я понимаю. Знаю, что в прошлом у вас были определенные… подозрения насчет меня, вы вообразили, что я ведьма. Глупые подозрения, что я вас боюсь, подогревались моим собственным сыном Генрихом, который устроил поход за очищение Франции от колдовства. Но это было, когда отношения между королем и мною были несколько… натянутыми, хотя ничего серьезного не было. Просто мальчик решил взбунтоваться против влияния матери. Но с тех пор Генрих понял, как сильно я ему нужна, как и вы, месье Аристид.

– Тем не менее, ваше величество, предпочитаю работать в одиночку.

Симон попытался отодвинуться от нее, но ее пальцы сомкнулись у него на запястье. Она смотрела на него, пытаясь воздействовать взглядом. Но глаза ее начали слезиться, и она была вынуждена отступить. Она поднесла к лицу платок, что-то бормоча про себя.

Когда она снова повернулась к нему, ее самообладание вернулось к ней.

– Вы работаете в одиночку, не имея официального статуса. Занимаетесь этим расследованием по собственной инициативе, без разрешения короля или какого-либо парламента, действуя как обвинитель, судья и палач, когда встречаете этих ведьм.

– Я убивал только по необходимости, – оправдался Симон. – Это была самооборона.

– Уверена, что так и было. – Королева слабо улыбнулась ему. – Но это сомнительное поведение, за которое можно задержать даже охотника на ведьм… например, в казематах крепости до прояснения дела.

– Ваше величество угрожает мне арестом? – спросил Симон.

– Нет, только отмечаю сложность ситуации. Но теперь, если я дам вам королевское разрешение на проведение ваших расследований, вы будете совершенно защищены от любых наказаний. Это предложение, от которого было бы крайне неразумно отказываться.

Предложение? Это было похоже на пистолет, приставленный к голове.

Симон подошел к окну, пытаясь выиграть время, подумать. Невероятно, что всего лишь утром он чувствовал себя таким покинутым и одиноким в стремлении расправиться с Серебряной розой. Теперь ему предлагали гораздо больше помощи, чем он мог себе представить, и совсем не то, что ему было нужно. С одной стороны была Мири, нежная, честная и всепрощающая, словно ангел, питающая надежду, что женщины этого тайного общества еще могут быть спасены, обращены к свету. С другой стороны – Екатерина, сущий дьявол интриг и темных дел, которая с легкостью уничтожит любого, кто покажется ей опасным.

Это было похоже на западню между раем и адом. Каждая из женщин решила воспользоваться им по-своему, каждая искусно сумела заставить сотрудничать с собой.

«Кто сказал, что женщины слабый пол?»– устало подумал Симон.

Но с Екатериной у Симона выбора не было, если он хотел спокойно уехать из крепости этой же ночью. И, несмотря на отвращение, он признавал, что документ давал ему официальное право, которое могло оказаться полезным, когда настанет время арестовать Серебряную розу и ее приспешниц.

– Очень хорошо, я согласен, – сказал он и неохотно добавил: – Благодарю.

Королева улыбнулась, словно знала, с каким трудом произнесены эти слова. Она быстро подошла к столу и взяла чистый лист пергамента. Окунув перо в чернила, сказал:

– Теперь о вооруженном отряде, который советую вам взять…

– Мне не нужны люди, – прервал ее Симон.

Задержав перо над листом, королева нахмурилась.

– Если это тайное общество разрастается, как вы опасаетесь, вы можете оказаться в опасном меньшинстве. Что будете делать, когда загоните эту ведьму в угол? Просто прикажете ей сдаться?

– Нет. Я всегда надеялся получить поддержку церкви или обратиться к местному вельможе с просьбой дать мне своих людей.

– Это дело слишком важное, чтобы отдавать его в руки священников или кучки крестьян. Я даю вам капитана Готье и его гвардейцев…

– Нет! – произнес Симон более решительно. – На собственном опыте знаю, как трудно контролировать наемников вроде Готье. Солдаты начинают больше заботиться о собственных кошельках, а не о распространении справедливости, начинают убивать, грабить, поджигать, расправляясь как с преступниками, так и с невиновными.

Екатерина сжала губы.

– Очень хорошо. Оставим вопрос о солдатах, пока вы не отыщете эту колдунью.

Склонившись над листом, она начала писать, сильно сощурившись. Симон ждал в недовольном молчании, пока перо скрипело по листу. Королева закончила удивительно быстро, несмотря на то, что ей часто приходилось останавливаться, чтобы размять свои больные пальцы. Посыпав написанное порошком, она сказала:

– Советую начать расспросы с гостиницы «Медная лошадь». Полагаю, вы оказались в ней из-за Люси Пиллар. В одном из ваших донесений вы о ней упоминали.

– Да, но это было почти год назад. И ее родителям ничего не известно, – быстро добавил Симон, чтобы Темная Королева не приказала арестовать Пилларов.

Несчастные люди уже достаточно настрадались из-за своей дочери.

– Я сам тщательно проверил хозяина гостиницы и его жену. Они совершенно ничего не знают о дочери, ничего не слышали о ней целый год.

– К сожалению, я слышала.

– Что? – резко спросил Симон.

Темная Королева подожгла красную свечу и накапала немного сургуча на нижнюю часть документа рядом со своей подписью. Едва сдерживая свое нетерпение, Симон ждал, когда она продолжит, но внутри у него похолодело, словно от предчувствия того, что скажет Екатерина.

– Люси Пиллар была той девушкой, которая поднесла мне отравленную розу. Она появилась в толпе у собора Пресвятой Девы Марии, притворившись уличной торговкой. Ей удалось бы уйти, если бы я вовремя не приказала ее схватить.

– А где она теперь?

– Она гостила у меня в Бастилии некоторое время, но прием у начальника тюрьмы оказался несколько обременительным для нее. Девушка умерла, когда ее допрашивали люди Варне.

Невозможно было умереть от одних только расспросов, хотел сказать Симон. Не придерживаясь сам таких методов, он вполне мог вообразить, как задавались эти вопросы: на дыбе, в испанском сапоге, с розгами и вырыванием ногтей. Симон презирал Люси Пиллар за жестокость, с которой она бросила своего ребенка замерзать на холме. Но быть медленно, жестоко замученной на смерть… Разве кто-нибудь заслуживал такую судьбу?

– Удалось ли Варне получить какую-то информацию в результате… допроса?

Екатерина приложила королевскую печать к сургучу. Перед тем как ответить, она помолчала.

– Девушка дала одну зацепку. Перед самой смертью она сказала, что Серебряная роза владеет… «Книгой теней».

У Симона перехватило дыхание.

– «Книга теней»? Как такое возможно?

– Это вы меня спрашиваете? Именно вы позволили этой книге исчезнуть в ночь пожара в гостинице. – Екатерина опустила ресницы. – Ходят слухи, что потом вы перевернули весь остров Фэр в поисках ее.

– Я верил, что она была у графа Ренара.

– Вероятно, вы ошибались. Настоятельно советую порыться в памяти и в записях, которые вы сделали в тот день. Вычислите, кто еще был в гостинице, и у кого была возможность украсть книгу, тогда, может быть, удастся разоблачить Серебряную розу. – Екатерина медленно свернула документ. – «Книга теней» представляет собой колдовской сборник самых страшных заклинаний, но написана она на древнем языке, который трудно прочесть. Эта колдунья уже научилась создавать сильный яд. Если она способна разгадать больше секретов книги, едва ли мне нужно объяснять вам, какие могут быть последствия.

– Нет, ваше величество, – тихо произнес Симон.

Помимо опасений, что «Книга теней» находится в руках Серебряной розы, ему в голову пришли другие тревожные мысли. Для женщины, утверждавшей, что она не ведьма, королева слишком много знала и о «Книге теней», и о том, что произошло в деревенской гостинице той ночью.

Симон всегда боялся, что Темная Королева прочтет его мысли. Но не ожидал, что сам сможет прочесть ее мысли.

«Проклятие, – подумал он. – Она хочет заполучить эту книгу».

Теперь ему предстояло не только расправиться с Серебряной розой, но и остановить Темную Королеву. Как человек, оказавшийся на зыбкой почве, Симон почувствовал, что увяз уже по пояс.

Аккуратно перевязав документ тонкой черной ленточкой, Екатерина сказала:

– Как только выясните, кто такая Серебряная роза и где она скрывается, доложите мне. Ничего не делайте без моего приказа. Этот арест должен быть оформлен как следует. Необходимо доставить прямо ко мне и колдунью, и книгу. Я… я не успокоюсь, пока сама не уничтожу эту опасную книгу.

– Конечно, ваше величество, – произнес Симон, думая, что отправит в ад «Книгу теней» прежде, чем она попадет в руки Темной Королевы, даже если придется доставить ее туда самому.

Екатерина протянула ему свиток:

– Будьте постоянно на связи, месье Аристид. Не хотела бы снова посылать за вами капитана Готье. У меня много других забот. Если вы избавите меня от этой, буду чрезвычайно благодарна. Можете назвать ваше вознаграждение и просите все, что считаете нужным.

На это предложение Симон только приподнял бровь. Приняв из ее рук документ, он не мог не напомнить:

– Однажды вы дали такое же обещание моему хозяину. Его единственным вознаграждением за службу вам стала холодная могила.

– К этому отношение имела не я, но граф Ренар. Увы, боюсь, что такие смертельные враги – одно из рискованных условий профессии охотника на ведьм. – Королева любезно улыбнулась ему. – Уверена, вы будете охранять свой тыл гораздо лучше.

– О, не сомневайтесь, ваше величество, – сказал Симон, обнажая зубы в улыбке. – Обещаю вам.

Время близилось к полночи, когда фрейлины помогли королеве приготовиться ко сну. Почувствовав плохое настроение Екатерины, женщины разговаривали шепотом, а не болтали, как обычно. Королева едва замечала их, преодолевая слабость собственного тела, когда надевала ночную рубашку.

У нее ныл и болел каждый сустав. Переезд в Шенансо забрал у нее все силы. В молодости она была виртуозной и отчаянной наездницей, но эти дни остались далеко позади. Раздавленная собственным возрастом и весом, она вынуждена была теперь постоянно перемещаться в паланкине.

Если переезд не прикончил ее совсем, то встреча с Ле Марле и его друзьями отняла все силы. «Гугеноты, – подумала Екатерина с гримасой, – такие суровые, серьезные, настырные, будто заноза».

Кровавая ночь Святого Варфоломея стала кошмарной катастрофой, превысившей все ее ожидания. Вдохновленные ею парижские католики разбуянились и устроили резню, которая длилась несколько дней, оставив на совести Екатерины море крови и горы трупов, усеявших берега Сены.

С того дня репутация королевы и Франции страшно пошатнулась, но Екатерина поздравила себя хотя бы с тем, что остановила укрепление власти протестантов. Однако реформированная религия продолжала распространяться, словно чума. Некогда она сосредоточивалась в юго-западном углу Франции, в основном в пределах границ Наварры, но теперь казалось, что гугеноты повсюду.

Екатерина считала, что они могли молиться кому угодно, если делали это тихо и не тревожили ее. Но, к сожалению, протестанты предоставляли врагам идеальный повод вмешиваться в дела ее королевства под предлогом религиозного рвения: папа, король Испании и, хуже всего, герцог де Гиз.

Герцог требовал встречи с королем, чтобы он передал ему контроль за армией католической лиги, и объявил полностью вне закона реформированную религию. «Да покарает Господь этого наглого и амбициозного человека», – с горечью подумала Екатерина. Сколько раз испытывала она искушение позаботиться о де Гизе по-своему! Несколько капель яда в его вине или острие стрелы между его лопатками. Останавливало только понимание, что, если герцог умрет как-то таинственно или жестоко, вина неизбежно ляжет на нее. Тогда придется спасаться бегством и ей, и ее сыну.

«Нет, – грустно подумала Екатерина, – встреча должна состояться». Вероятнее всего, ее слабохарактерный сын удалится в свои покои и оставит мать наедине с герцогом, а торговаться ей было нечем, никакого оружия. Если только…

Если только она не раздобудет «Книгу теней». Надежда слабая и отчаянная, но единственная для нее. Екатерина была уверена, что сможет раскрыть древние тайны книги, только бы заполучить ее. Тогда у королевы будет неограниченная сила, свобода от страха, от угроз де Гиза, даже от неприятностей ее стареющего тела.

Кое-кто из слуг уже проводил расследование после того инцидента в Париже, но самые большие надежды отыскать Серебряную розу и книгу она возлагала на умного охотника на ведьм. Однако доверяла она Аристиду не больше, чем он ей. Она боялась, что Симон уничтожит книгу сразу же, как только отыщет ее. Именно поэтому она приказала капитану Готье тенью следовать за охотником на ведьм, внимательно следить за ним, но так, чтобы Аристид ни о чем не догадывался.

– Ваше величество?

Тихий голос вернул Екатерину из тревожных раздумий. Рядом стояла Джилиан Аркур. Глаза Екатерины и этот вечер были так плохи, что она едва могла разглядеть лицо женщины, когда та подала королеве поднос с ночным поссетом.

Напиток Екатерина составила сама, чтобы снять боль и заснуть. Часто это не помогало. Отпив из серебряного потира и поморщившись, королева с грустью подумала, что гораздо лучше умела создавать яды, чем лекарства.

Не так, как Хозяйка острова Фэр. Екатерина удивилась, что ее сердце дрогнуло при воспоминании об Арианн. Они были врагами, но, по крайней мере, Екатерина доверяла прямолинейности и честности Арианн, знала, что ее помыслы всегда чисты. А это редкое качество в человеке.

Иногда Екатерина боялась, что нарушила равновесие целого мира, прогнав Хозяйку острова Фэр в ссылку. Великий грех для каждой мудрой женщины, из-за которого Екатерина была проклята, поэтому с тех пор все разладилось.

Допив остаток питья, она поежилась и слегка встряхнулась. Господи, какой старой дурой она стала. Поставив потир на поднос, Екатерина разозлилась на свою дрожащую руку. Джилиан протянула руку, чтобы остановить бокал, пока он не свалился на ковер.

– Ваше величество сегодня сильно устали, – тихо и заботливо произнесла она. – Ваша встреча с охотником на ведьм, должно быть, была трудной.

Екатерина только промычала.

– Не знаю, какие услуги вашему величеству требуются от него, но Симон Аристид может быть… непредсказуемым. Была бы счастлива помочь вам с ним.

– Как? Соблазнив его? – Екатерина презрительно усмехнулась. – Моя дорогая Джилиан, ты не смогла удержать его в своей постели, когда твоя красота была в расцвете. Учитывая силу твоих чар теперь, тебе вряд ли посчастливится привлечь его внимание на пять минут, прижав его к стене.

Королева отвернулась и устало побрела к постели. Иначе она бы заметила блеснувшие в глазах куртизанки ненависть и негодование.

Джилиан пробиралась через дворцовый двор, нервно оглядываясь через плечо. По ее мнению, путешествие через сад прошло незамеченным, черный плащ помог ей слиться с темнотой ночи, капюшон надежно скрывал ее белокурые волосы и бледный овал лица.

Но она не могла понять, почему так сильно нервничает. Иногда ей казалось, что можно смело выйти через главные ворота, и никто из охранников не осмелится остановить ее. Удивительно, как с возрастом и увяданием красоты женщина становилась незаметной.

Кроме того, ее тревожили не охранники. Она всегда могла заморочить им голову какой-нибудь историей о тайном задании или любовном свидании. Но если про ее ночные походы узнает королева…

Джилиан едва сдержала испуганный крик, когда внезапно натолкнулась на что-то твердое и перед ней возникла сама Темная Королева. Прижав руку к сердцу, женщина подняла голову и увидела скульптуру, залитую лунным светом. Жутко и необычно похожая на королеву, статуя изображала ее со змеями, обвивавшими платье и руки.

Джилиан содрогнулась. У ее величества всегда было странное чувство юмора. Кто, как не Темная Королева, мог увековечить себя в таком зловещем образе какой-то… какой-то богом проклятой Горгоны? Статуя слепо смотрела на нее каменными глазами, такими же слегка затуманенными, как глаза самой королевы.

Но в отличие от других придворных дам Джилиан боялась недооценить способности своей хозяйки. Она прожила под сильным взглядом Медичи слишком много лет.

Джилиан получила все, о чем мечтала, но любые деньги и украшения, которые ей удавалось накопить, уходили сквозь пальцы ее расточительных рук. Нет смысла экономить, когда жизнь при дворе переполнена событиями, интригами и ухаживаниями роскошных мужчин.

Но каждое утро, глядя в зеркало, она приходила в отчаяние, обнаруживая новые морщинки, несмотря на все кремы и мази, которыми она пользовалась. Ряды ее поклонников и обожателей редели, и королева все меньше ценила ее услуги. Однажды она приказала Джилиан очаровать одного из самых могущественных мужчин Франции. Но последний любовник, с которым Екатерина приказала ей переспать, был обычный клерк, слуга в доме герцога Гиза. Джилиан пришлось терпеть жадные прикосновения коротких толстых пальцев и чесночный запах по утрам. Клерк выдал слишком мало ценной информации о деятельности герцога, и в этом королева обвинила Джилиан.

Но Джилиан была уверена, что Екатерина никогда ее не отпустит, пока не выжмет все до последней капли из се красоты и обаяния, пока не превратит в сушеную старуху, годную только для того, чтобы вышивать платья для более молодых и вожделенных дам. Нет, она никогда не сможет освободиться от Темной Королевы, пока эти каменные глаза не закроются навечно…

– Эй, Джилиан!

Из темноты послышался голос. Женщина разглядела отблеск света среди деревьев возле скрытого грота. Она поспешила в том направлении и увидела худенькую фигуру, одетую в камзол и облегающие брюки. Издалека можно было подумать, что это молоденький парень, но фонарь осветил хрупкую девушку, такую худенькую, что если бы она повернулась боком, то стала бы просто невидима.

Вдоль длинного худого лица спускались каштановые локоны. На руках виднелись шрамы. Нанет Сковиль, некогда работавшая на дворцовой кухне, сильно обожглась, перевернув котел с кипятком.

Когда Джилиан приблизилась, Нанет подняла фонарь, чтобы посветить ей на ступени.

– Опусти фонарь, – свирепо прошептала Джилиан. – Хочешь, чтобы нас увидели?

Девушка сразу повиновалась.

– Вы опоздали, – пожаловалась она.

– Не так-то просто было уйти. Думала, что королева никогда не уснет.

Нанет ласково обняла Джилиан за шею, сильно шмыгнув носом. Джилиан отпрянула от нее, устало оглядев.

– Ты заболела?

– Это ничего. Просто слишком долго простояла на ночном холоде. – Девушка вытерла нос рукавом. – Не беспокойтесь обо мне. Какие у вас новости для Серебряной розы?

По спине Джилиан пробежали мурашки. Несмотря на то, что в саду они были совершенно одни, вдали от пристальных глаз и ушей, ей хотелось, чтобы Нанет была более осторожна и не произносила этого имени вслух. Самым тихим голосом она произнесла:

– У меня хорошие новости. Время и место встречи с герцогом де Гизом определено. В следующем месяце в Париже, в Лувре.

– И они все там будут – герцог, Темная Королева и король Франции? – с нетерпением спросила Нанет.

– Все.

– Ого! – усмехнулась девушка. – Нашей хозяйке понравится.

– Боюсь, ей не понравится моя другая новость. – Джилиан помолчала, перед тем как продолжить. – Сегодня ночью королева встречалась с Симоном Аристидом.

– Что?! – выпалила Нанет.

Джилиан зажала рот девушки ладонью, с опаской оглянувшись. Но сад был тих, и только слабый ветерок шумел в кустах и кронах деревьев, да послышался крик козодоя.

Нанет оттолкнула ее руку. Несмотря на сильно расстроенный вид, она постаралась говорить тише:

– Этот охотник на ведьм должен быть мертв. Агата Феррер должна была выполнить свое задание. Она охотилась за ним несколько недель назад.

– Очевидно, Агате это не удалось. Уверяю тебя, Аристид жив. А что до Агаты, оставляю тебе решить, что с ней случилось.

Нанет содрогнулась и перекрестилась.

– Бедная душа. – Но девушка сразу же повеселела. – Не стоит печалиться за нее. Серебряная роза воскресит ее, когда будет надо.

– Э… да.

Джилиан обхватила себя руками и переступила с ноги на ногу. Ей всегда было немного не по себе, когда Напет так говорила, сверкая глазами в фанатичном восторге Девушка склонила голову набок, словно любопытный воробышек.

– О Джилиан, – печально произнесла она. – Вы не верите?

– Не уверена, – запнулась Джилиан. – Очень хочу верить. Но обещания этой колдуньи, про которые ты говоришь, кажутся такими невероятными. Заклинания, возвращающие молодость и красоту, воскрешение из мертвых. Даже Темная Королева не способна на такое.

– Королева ничто по сравнению с Серебряной розой. Она способна творить чудеса. Я сама видела, как она это делает. Недавно маленькая девочка не старше двух лет, ребенок одной из женщин в нашем лагере, упала в пруд и утонула. Серебряная роза поцеловала ее и вдохнула в нее жизнь. Я видела это своими глазами.

– Правда? – замерла Джилиан.

Нанет закивала:

– Поэтому вы должны верить.

– Было бы легче, если бы мне позволили с ней увидеться, хотя бы знать, кто она.

– Это случится в должное время, – успокоила ее Нанет. – Хозяйка очень осторожно выбирает тех, кому следует доверять. Я ей говорила о вас, как вы умны, что вы единственная пожалели меня, когда я родила и была выгнана с позором из замка. – Она слегка прихорошилась. – Конечно, меня сразу же приняли в ближний круг, потому что я предоставила абсолютное доказательство своей лояльности: принесла в жертву своего ребенка.

– Я вряд ли смогу предложить такое же доказательство, – с горечью произнесла Джилиан.

В течение многих лет снадобья Темной Королевы помогали Джилиан избавиться от многих беременностей.

Последний аборт около двух лет назад был особенно кровавым и болезненным. Джилиан думала, что умрет. Акушерка, которая помогала ей, сказала, что ей повезло. Ее матка была безнадежно повреждена, и детей у нее больше не будет никогда.

Джилиан полагала, что стоит быть благодарной. Но все же в те дни, когда она сидела в одиночестве, всеми забытая, в то время как другие дамы пировали при дворе, Джилиан думала обо всех загубленных ею малышах, воображая, сколько было бы лет тому или другому ее ребенку, если бы она позволила им родиться.

– Это было трудно для тебя, Нанет? – тихо спросила она. – Бросить маленького сына умирать?

– Для меня это был не маленький сын. Это был не ребенок, всего лишь дьявольское отродье, проклятие, насильно вложенное в мою утробу, когда меня изнасиловал тот пьяный гвардеец.

Лицо Нанет исказилось, казалось, она готова заплакать. Из носа снова потекло, и она отчаянно стала его тереть.

– Забудьте про все, – всхлипнула она. – Просто скажите, зачем сегодня ночью охотник на ведьм появился здесь. Что надо от него Темной Королеве?

– Точно не знаю. Пришлось подслушивать снаружи, и расслышать что-нибудь было трудно. Но, думаю, она хочет, чтобы он помог ей охотиться на Серебряную розу.

– Мерзавка! – воскликнула Нанет и сплюнула.

Джилиан отскочила от нее:

– Нанет! Это отвратительно.

– Нет. Отвратительно то, что колдунья пользуется услугами охотника на ведьм.

– Королева делает это не в первый раз. Она готова воспользоваться каждым, кто ей нужен. – Джилиан обреченно вздохнула. – Екатерина так озабочена крушением амбиций герцога де Гиза, что даже не заметила бы Серебряную розу, если бы эта Пиллар не пыталась ее убить. Как это было глупо.

– Наша госпожа осудила поведение Люси так же, как и вы. Девчонка просто перестаралась и действовала самостоятельно. – Нанет пожала плечами. – Она заплатила за свою глупость.

– Как и мы все заплатим когда-нибудь, – забеспокоилась Джилиан. – Дразнить Темную Королеву все равно что… будить спящую тигрицу, а вместе с Симоном Аристидом…

– Вы слишком много беспокоитесь. Как только я сообщу об этом моей госпоже, уверяю вас, охотник на ведьм будет уничтожен. Вы знаете, где он теперь?

Джилиан колебалась, вдруг кое-что вспомнив. Но время их связи ей всегда с трудом удавалось уговорить Симона провести с ней всю ночь. Но она помнила, как приятно было просыпаться в его сильных объятиях. Для такого безжалостного человека он мог быть удивительно нежным.

Она вздохнула, отгоняя воспоминания. Если их ситуация изменится и Симон увидит в ней врага, она не сомневалась, что он не сможет ее уничтожить. Во всем этом не было ничего личного. Каждый делал то, что должен. Симон понял бы ее, как и любой другой.

– Аристид… он остановился в гостинице «Медная лошадь».

– В доме Люси? – рассмеялась Нанет. – Идеально. Коли охотника на ведьм убьют там, это будет отличная месть за нее.

– Зная Симона, сомневаюсь, что он останется на одном месте надолго.

– Мы его найдем и уничтожим, где бы он ни был. Теперь ошибок не будет, обещаю вам. Поэтому хватит бояться.

Нанет крепко сжала ей руку и улыбнулась стеклянной улыбкой.

– Да.

Джилиан попыталась улыбнуться, подавив в себе чувство, что продает одну колдунью другой. Но это не имело никакого значения. Она слишком далеко зашла, чтобы вернуться.

ГЛАВА 10

Лучи утреннего солнца проникали сквозь ставни, ложась теплыми линиями на кровать. Мири очнулась и откинулась, почти ожидая, что Некромант заберется ей на грудь и лизнет в лицо шершавым язычком. Но, открыв глаза, увидела голые каменные стены и застонала, вспомнив, где она находится. Как хотелось почувствовать умиротворяющее мурлыканье кота. Переступив порог гостиницы «Медная лошадь», она поняла, что это место ей не нравится, и была бы рада уйти отсюда, невзирая на опасности на дороге. Откинув одеяло, девушка села и потянулась, чувствуя себя немного скованной. Кровать была достаточно удобной, однако ночь выдалась беспокойная. К счастью, ее не преследовал один из странных снов. Никаких бредовых скитаний по дворцам, наполненным саламандрами и чудовищными шахматными фигурами, поверженными белыми рыцарями в крови.

Но уснуть ей было трудно, слишком ясно она чувствовала мужчину за дверью. Она думала, как провел ночь Симон, растянувшись на пороге ее комнаты. Было очень стыдно, что ему пришлось так поступить, и она решила не допускать этого впредь. В конце концов, именно она настояла на том, чтобы сопровождать его, отвергнув все возражения. Она должна разделить трудности и неудобства ситуации. Тем не менее, возможно, Симон поступил мудро, закрыв между ними дверь.

Она видела в его взгляде желание, полностью сознавая опасность, но еще опаснее было то, что ее собственное сердце отвечало тем же. Его нежный поцелуй в лоб прошлой ночью взволновал ее так же сильно, как страстное объятие у нее в доме.

Несмотря на то что от воспоминания у Мири загорелось лицо, стыда она не испытывала. Симон был сильный, здоровый мужчина. Она была женщиной в расцвете детородного возраста. Когда двое вместе, стремление ухаживать друг за другом неизбежно. Как истинная Дочь Земли, она отлично это знала.

Но стоило ее взгляду упасть на кулон, лежавший на ее одежде, Мири подумала, почему она никогда не испытывала таких естественных чувств к Мартину.

Она встала с постели и начала умываться. Из тазика с водой брызнула на лицо прохладной воды, чтобы смыть остатки сна. Спрятав кулон под рубашку, Мири оделась. Когда она начала заплетать косы, послышался стук к дверь. Девушка на цыпочках подошла к двери. Не успела она спросить, кто там, как раздался голос Симона:

– Мири, открой, пожалуйста. Это я.

Она поспешила отпереть дверь, распахнула ее и онемела от его вида. Он выглядел изможденным, словно не спал всю ночь, бледность его лица не могла скрыть даже борода. Но в лице было еще что-то: сурово сжатые губы и потемневший взгляд предвещали недоброе.

– Симон, что случилось? – тревожно спросила она, когда он вошел в комнату, закрыв за собой дверь.

Когда Симон закончил рассказ о событиях ночи, о подробностях встречи с женщиной, которая была для нее ночным кошмаром с самого детства, Мири присела на краешек кровати.

Екатерина Медичи, Темная Королева. Девушка поежилась, растирая руки. Несмотря на то что Екатерина была давним врагом ее семьи, лично она встречалась с королевой только однажды, в тот ненавистный август, когда Мири вынуждена была остановиться у Габриэль в Париже.

Она сопровождала сестру на турнир, который проходил на газонах Лувра. Придворный смотр вооружений был не чем иным, как пышным фасадом, скрывавшим замысел Екатерины добраться до капитана Николя Реми, человека, который в итоге стал мужем Габриэль.

Покушение королевы на жизнь Реми было одним из эпизодов расправы Екатерины с семьей Мири несколько лет назад. Хотя она заявляла о дружбе с Евангелиной Шене, королева наняла одну из своих искуснейших куртизанок, чтобы соблазнить Луи Шене и разбить сердце его жены.

Именно по наущению Екатерины охотники на ведьм впервые набросились на остров Фэр, пытаясь разыскать злополучную пару перчаток, которую она использовала для убийства королевы гугенотов Жанны Наваррской. Прекрасный, но смертельный предмет одежды, который чуть не убил и Габриэль.

Но самое страшное деяние Екатерины Мири предвидела во сне. Ее мучили кошмары Варфоломеевской ночи задолго до резни, виделась Темная Королева, открывающая свою миазму, использующая темные чары, чтобы сеять ненависть и жажду крови в целом городе.

Спустя три года, когда Мири, наконец, встретилась с Екатериной, она ожидала увидеть кого-то более зловещего, чем пухлую, дородную женщину. Несомненно, у королевы была темная аура, глаза слишком проницательные, но Мири заметила в Екатерине и что-то патетическое.

Королева обладала силой, умом и исключительной сообразительностью, талантами, которые можно было бы использовать на благо, а не тратить на вечное стремление к злу и власти.

Однако жалость Мири к этой женщине не помешала ей понять, как опасна Екатерина. Она тревожно посмотрела на Симона.

– Почему… почему ты не разбудил меня, когда эти люди пришли за тобой?

Симон воспользовался остатками воды в кувшине, чтобы смыть пыль и усталость с лица.

– Что? Разве тебе не противно снова встретиться с Темной Королевой? Тем более ты совершенно не знаешь, что надо этой дьяволице.

Мири вскочила на ноги, нетерпеливо воскликнув:

– Я думала, что мы уладили вопрос о партнерстве. Перестань оберегать меня! – Когда он потянулся за мечом, который оставил в углу, она потребовала: – Ты именно этим занимался, не так ли? Именно поэтому ты отправился к Екатерине один?

Симон перестал на мгновение надевать меч и посмотрел на нее, слегка нахмурившись.

– Да, а почему нет?

– Я… я не знаю. – Мири всмотрелась в его лицо, пытаясь избавиться от темного подозрения, которое одолевало ее, но оно не прошло. – Просто ты однажды уже работал на Темную Королеву.

– Это был выбор господина ле Виза, не мой. – Симон резко затянул ремень меча. – Поверь, я сам готов избавиться от Екатерины, как и ты.

– Хотелось бы верить, Симон. Но ты со мной не был до конца честен. Я почувствовала это, как только мы вошли в гостиницу, здесь чего-то не хватало, но ты предпочел смолчать о трагической судьбе Люси Пиллар.

– Не было никакого смысла, – начал Симон раздраженно, но сдержался, тяжело вздохнув. – Прости. Ты права. Надо было тебе рассказать. Не знаю, почему я этого не сделал. Думаю, просто я слишком привык жить один и быть сам по себе. – Он подошел к ней и обнял за плечи. – Мири, обещаю, что я не связан никаким заговором с Темной Королевой. Если бы так, я бы тебе ничего не рассказал о встрече с ней, верно?

– Не рассказал бы, – согласилась Мири.

– Я ужасно сожалею, что пришлось связаться с Екатериной Медичи, но у меня не было выбора, пришлось согласиться. И она может оказаться полезной в какой-то мере. Серебряная роза и ее враг. Она хочет остановить эту злодейку так же, как и мы.

– Нет, боюсь, что королева больше всего хочет заполучить «Книгу теней».

– А я решительно настроен, чтобы этого не случилось. – Симон слегка сжал ее плечи. – Мири, я понимаю, как трудно было тебе поверить мне снова, но клянусь, что найду способ остановить этих ведьм – Темную Королеву и Серебряную розу.

Мири кивнула, даже смогла слегка улыбнуться, по все же настояла:

– Мы найдем способ. Мне только надо, чтобы в следующий раз, когда тебя позовут на какую-нибудь тайную встречу, ты не забыл про меня. Узнав, что случилось с Люси, я теперь опасаюсь за Кэрол еще больше. Ничего не могу сказать о Люси, но уверяю тебя, что Кэрол всего лишь отчаявшаяся, несчастная девочка. Как этой колдунье удается соблазнять таких… таких нормальных молодых женщин, чтобы они бросили родной дом и совершили такое страшное злодейство?

– Не знаю, – ответил Симон. – Случай с Люси был другой, непохожий на то, что ты рассказала про девушку Моро. Родители ее обожали, даже когда она родила ребенка от молодого парня, имя которого отказалась назвать. Гаспар Пиллар давал за ней солидное приданое солидному человеку, очень порядочному и уважаемому мельнику, который желал жениться на ней, несмотря ни на что, но Люси отвергла все. Именно тогда отец потерял терпение и пригрозил, что запрет ее, пока она не образумится, но мать, Колетт…

Симон замолчал при упоминании этого имени.

– Симон, что такое? – спросила Мири.

– Ничего. Просто вспомнил, надо кое-что сделать перед уходом. Ты пока готовься, а я… – Он состроил гримасу. – Пока я выполню обещание, которого не должен был давать.

Мири заканчивала причесываться, упрятав косы под широкой шляпой. Симон велел ей подождать в комнате, пока он будет выполнять нелегкую задачу: сообщит Пилларам, что их единственный ребенок погиб.

Но, как только Мири вышла в холл, ее поразил крик женщины, полный боли и страдания. Лицо бедной женщины было залито слезами. Муж даже не пытался ее утешить. Месье Пиллар с пустым выражением лица сидел, сгорбившись, на стуле и смотрел в одну точку. Только Симон пытался успокоить женщину, положив руку ей на плечо.

С диким криком мадам Пиллар повернулась к нему и дала пощечину такой силы, что Мири сморщилась. Женщина напала на него, колотя кулаками и осыпая проклятиями.

– Проклинаю тебя! Чтобы ты горел в аду!

Мири зажала рот рукой, ожидая, что Симон схватит женщину за руки и отбросит в сторону. Он был гораздо сильнее и мог бы сделать это. Но он мужественно принимал побои мадам Пиллар, терпел ее рыдания и проклятия.

– Почему ты ничего не сделал? Ты… ты же охотник на ведьм. Ты должен защищать нас от зла. Если бы остановил этих ужасных женщин, не позволил бы им прийти сюда, совратить мою девочку, она бы никогда… никогда… Люси! Люси!

Постепенно руки ее ослабли, ярость перешла в несвязные рыдания. Когда она упала на Симона, он обнял ее, поначалу неуклюже, потом более нежно, прислонил се голову к своему плечу и стал бормотать что-то непонятное. На лице его, как в темном зеркале, отразилась боль женщины.

Незамеченная и оробевшая, Мири застыла на пороге. Она хотела помочь, но боялась, что ее неуместное вмешательство только ухудшит ситуацию. Не успела она решиться, как месье Пиллар встал, позвал горничную, которая робко вошла из кухни. Оторвав жену от Симона, он толкнул ее в сторону служанки, велев той присмотреть за хозяйкой. Когда девушка увела рыдающую женщину в кухню, воцарилась страшная тишина.

– Месье Пиллар, – начал Симон хриплым голосом. – Я сожалею, что я не…

Но хозяин гостиницы отмахнулся от него равнодушным жестом:

– Вы сделали все, что могли, господин охотник на ведьм. Просто… просто уходите, умоляю. И никогда не возвращайтесь.

Месье Пиллар ушел в кухню, а Симон остался стоять с опущенной головой. Мири почувствовала себя лишней в этой трагической истории, в которой не принимала никакого участия. Она осторожно подошла к Симону. Под ее ногами скрипнула половица, и он посмотрел на нее пустым взором. След от удара мадам Пиллар сошел, по Мири почему-то знала, что Симон будет чувствовать его еще очень долго. Девушка нежно коснулась его щеки.

– Симон…

Но он поймал ее руку и оттолкнул. В его взгляде что-то погасло, словно он оттолкнул и ее тоже.

– Ладно. Давай просто соберем вещи и уйдем отсюда, – сказал он. – Этот день тоже собирается быть чертовски жарким.

Мири направила лошадь по ухабистой тропинке вдоль берега реки. Солнце ярко сверкало на неспешной воде. Поскольку Мири считала, что три женщины, которых они преследовали, направились по воде, Симон предложил начать поиски по берегам реки Шер.

На реке кипела жизнь. Двое грязных старых рыбаков удили рыбу на другом берегу, плот, груженный товаром, пробирался вверх по течению. Было видно, как трудно ему перемещаться, учитывая сильный спад воды в реке. Паромщики яростно ругались, когда плот застрял на отмели. Река Шер, как и остальные водоемы в долине, пострадала от засухи. Поправив поля шляпы, Мири видела, что уровень воды спал настолько, что выступили илистые отмели, обнажая белые корни и заросли камыша, которые обычно скрывались под водой.

Мужчина, ехавший рядом с Мири, стал совсем другим. Как только они покинули «Медную лошадь», Симон разговаривал крайне мало, и выражение его лица исключало всякое обсуждение неприятной сцены в пивной.

Мири отлично понимала, что его гнетут мрачные мысли, но молчать она больше не могла. Направив Самсона поближе к Элли, она сказала:

– Симон, мадам Пиллар просто была вне себя от горя. Иначе, уверена, она ни за что бы не обвинила тебя…

– Почему нет? – хрипло прервал ее Симон. – Именно я виноват. Я должен защищать от колдовства такие семьи, как Пиллар. Это единственная причина, почему я стал охотником на ведьм.

– Но ты сделал все возможное, чтобы остановить Серебряную розу. Ты действовал в одиночестве без чьей-либо помощи. Невозможно защитить от зла всю Францию.

Однако Мири с сожалением понимала, что он пытался сделать именно это. Лицо его исказила гримаса вины, рот сжался в тонкую линию от презрения к самому себе. Симон бросил быстрый взгляд через плечо, словно продолжал надеяться, что можно вернуться в «Медную лошадь» и как-то помочь Пилларам, повернуть время вспять.

– Господи, ничего не надо было говорить Колетт Пиллар, несмотря на обещание, – пробормотал он. – Постарался бы как-то сгладить причину смерти Люси, мо матери было бы лучше вовсе не знать о том, что случилось с девушкой.

– Нет, не лучше, – грустно проговорила Мири. – Моего отца не было много лет. Ты даже не представляешь, как больно, когда любимый человек просто исчезает, как мучительна неизвестность. Я не знала о его смерти до прошлой осени. Мне было страшно подумать, что он никогда не вернется, но узнать правду оказалось большим облегчением.

– Сожалею о твоем отце, Мири. Возможно, что ты права. Лучше все знать, но могила – слишком холодное место, и возврата оттуда нет. Я понял это, когда пришлось хоронить отца, мать и младшую сестру.

Слова его прозвучали сурово и жестко. Если бы она не привыкла к его низкому голосу, Мири не смогла бы уловить в нем грустные ноты. Она вспомнила, как много лет назад он рассказывал ей про свою семью, которая вымерла во время чумы вместе со всей деревней. Чумы, которую, как верил он, наслала на них ведьма. Она протянула руку и коснулась руки Симона.

– Ты кажешься таким самостоятельным, таким независимым, иногда я забываю, что у тебя когда-то был дом, семья. Ты мало рассказывал мне про них.

– Потому что я постарался забыть.

– Вспоминать об этом больно, но воспоминания могут и утешить, иногда это все, что остается человеку, – добавила она тихо. – Если мы позволяем себе забыть тех, кого любили, они умирают для нас навсегда.

Симон стряхнул с себя ее руку.

– Мири, не пытайся меня утешить, – резко оборвал он. – В моей жизни есть то, о чем лучше не вспоминать. Давай займемся поиском, хорошо?

Он пустил Элли быстрым шагом, заставив Мири сделать то же самое, чтобы не отстать от него. Она не обиделась на его резкость, просто погрустнела. Он знал, что вел себя как совершенный грубиян, с тех пор как они покинули гостиницу, но она постоянно касалась незаживающих мест его души, и ему было больно даже от ее нежных прикосновений.

Недосыпание и тяжелое чувство вины были ему не под силу. И его боль лишь усилилась оттого, что он сделал с Пилларами. Мири скакала рядом, он старался не встречаться с ней взглядом, но при этом оставался начеку.

Он старался быть полностью честным в отношении своей встречи с Темной Королевой, но в итоге скрыл один важный факт: не упомянул о том документе, который дала ему Екатерина, позволявшем ему принимать любые необходимые меры для уничтожения Серебряной розы и ее тайного общества.

Он сам не знал, почему не отважился показать Мири этот документ. Возможно, потому, что ее и так потрясла встреча с королевой, что она тоже участвует в их плане. Он боялся, что Мири может потребовать уничтожить документ, и Симон знал, что никогда не сделает этого. Тем более что королевская грамота может оказаться чрезвычайно полезной.

«Ты боишься именно этого? – раздался голос у него внутри. – Что она потребует уничтожить документ? Или ты больше боишься того, как она отреагирует, узнав, что он у тебя есть? Что она отвернется от тебя и ее глаза снова наполнятся недоверием и сомнением?»

«Господи, какой я беспросветный идиот», – подумал Симон с отвращением. Он сам предостерег Мири о чрезмерной доверчивости. Но все же ему нравилось, как ласково и доверчиво она теперь смотрела на него. И не просто нравилось. Этот взгляд ему нужен, от него он становился лучше. Надо было найти какой-то способ прекратить ее участие в этом деле, отослать ее обратно на остров Фэр. Подальше из его жизни, пока она не проникла под ту броню, в которой он прятал свое сердце все эти годы. И пока он снова не обидел ее…

Все утро он опрашивал всех, кого встречал на берегу реки – рабочих на баржах, купцов, рыбаков и паромщиков. Но задача была нелегкой, потому что, как заметил Симон, мужчины становились очень скрытными, когда вопросы задавал охотник на ведьм.

Даже те, кто мог бы помочь, сокрушенно пожимали плечами. Тяжелые были времена. Многие люди покинули родные места в поисках работы, перебиваясь с хлеба на воду. Никому нет дела, и никто не станет обращать внимание на трех странствующих женщин, хотя Мири описывала несчастную Моро очень подробно.

К полудню, въехав в деревню Лонгпре, они устали и совершенно отчаялись. Но Мири сказала, что здесь она постарается хорошенько всех опросить. Она колебалась, прежде чем призналась, что знала кое-кого, кто мог оказаться полезным, – жену местного торговца свечами. Но, как и подруга Мири в Сан-Мало, она сильно остерегалась охотников на ведьм, поэтому Мири предпочла отправиться к ней одна.

Симон без труда обо всем догадался. Жена торговца свечами была одной из тех, кого Мири называла мудрыми женщинами, она владела искусством и мастерством, которые Симон считал запретными. Ему не особенно понравилась идея выпустить Мири из поля зрения, но он обещал ей свободу в опросе населения и согласился не вмешиваться.

Охотник на ведьм, живший в нем, сильно сопротивлялся этим обещаниям, и ему ужасно хотелось допросить эту ведьму самому. Но, учитывая, что сам уже нарушил клятву быть предельно честным с Мири, он решил выполнить хотя бы эту часть договора.

Когда Мири скрылась в свечной лавке, Симон расположился на холме возле деревни, откуда было хорошо видно свечную лавку и дорогу, ведущую к ней. Он ослабил подпруги лошадей, позволив Элли и Самсону свободно пастись на холме.

Пока лошади паслись неподалеку, Симон прислонился к развесистому вязу, борясь с усталостью, которая грозила одолеть его. Под ним лежала деревня Лонгпре, такая же, как многие другие на берегу Шер, зажатая между рекой и простирающимися вдалеке полями и виноградниками.

Когда в церкви зазвонил колокол, призывающий к молитве Богородице, Симон увидел, как работники на полях прервались на полуденную трапезу. Эту землю они возделывали, чтобы прокормиться и заплатить десятину местному господину, точно так же, как делал отец Симона.

Его отец… Симон почувствовал знакомую боль, пронзившую его изнутри. Но его преследовали слова Мири! «Если мы позволяем себе забыть тех, кого любили, они умирают для нас навсегда».

Симон провел рукой по лицу, впервые за много лет позволив его образу вернуться. Он словно стряхнул пыль с книги, которую не открывал долгое время, когда страницы поначалу кажутся старыми и ветхими, но потом становятся до боли четкими и ясными. Мысленным взором он видел выбеленный домик, где родился, маленький, но безупречно ухоженный его родителями от огорода до черепичной крыши. Входная дверь всегда была немного низковато. Отец Симона часто бился о косяк головой, входя в дом, и всегда тихо что-то бормотал, но никогда не ругался.

Жавьер Аристид никогда не бранился в присутствии жены и детей. Симон вообще не мог вспомнить, чтобы отец произнес хотя бы одно бранное слово. Деликатный, сердечный, с вечно обветренным от работы в поле лицом, с обломанными ногтями и загрубевшими ладонями, в отличие от многих мужчин их деревни в своих привычках он был очень сдержан – как в вине, так и в деньгах, заработанных тяжким трудом. Кроме того сентября, когда Симону исполнилось одиннадцать и Жавьер от души угощал всю деревню вином.

– Тост за моего сына, Симона, – кричал он. – Сегодня он стал мужчиной с великим будущим. Никакого непосильного труда нет в поле для моего мальчика. Завтра он отбывает ко двору господина де Ласи.

– Папа, – бормотал Симон, разрываемый между радостью за гордость отца и смущением. – Я буду всего лишь помощником конюха, буду чистить конюшни, посыпать их соломой.

– Ах, всего лишь помощник конюха. Но при твоей любви к лошадям ты обязательно скоро станешь настоящим конюхом. И тогда, кто знает? Возможно, когда-нибудь у тебя будут свои лошади.

Но не успел Симон его остановить, как отец, обычно человек очень скромный, вскочил на стол и потребовал, чтобы все выпили за здоровье его сына.

Симон прислонился головой к стволу дерева, удивляясь, что он улыбается своим воспоминаниям. О матери и те дни думать было трудно.

С глазами, переполненными слезами, Белда Аристид изо всех сил старалась не расплакаться, с особенным усердием и отчаянием замешивая тесто.

– Мама, – возмутился Симон, глядя на количество провизии, которую она собрала ему в дорогу. – В замке огромная кухня. Там полно еды. Голодать я не буду.

Мать резко оборвала его:

– Не рассказывай мне про кухню его превосходительства, Симон Аристид. Я знакома с женщиной, отвечающей за выпечку. Неуклюжая неряха. У нее хлеб никогда не будет таким, как у меня.

– Конечно, мама, – успокоил ее Симон. – Но, несмотря на то, что я буду жить над конюшней, я иногда могу бывать дома. Замок всего в трех милях отсюда, недолгий путь по полям.

Белда постаралась улыбнуться, измазав щеку мукой, когда вытирала глаза от слез. Маленькая сестренка Симона, жадно слушавшая их разговор, подошла ближе и потянула его за рукав.

– Симон?

Он присел перед ней:

– Что такое, цыпленочек?

Лорена надула губки, услышав это прозвище, и, как всегда, заворчала:

– Я не цыпленочек. Просто хотела узнать, сможешь ли ты когда-нибудь взять меня в замок. Хочу посмотреть конюшню господина и всех красивых лошадей, о которых ты будешь заботиться.

Симон сел на карточки, делая вид, что разглядывает девочку.

– Не знаю. Это очень большие лошади с большущими зубами. Они могут съесть такого маленького цыпленочка, как ты.

Сестренка ударила его по плечу маленьким кулачком.

– Лошади не едят цыплят, ты дурачина. Даже если лошади господина такие злые, я все равно не испугаюсь. Ты же будешь там. – Она улыбнулась ему беззубым ртом. – Я знаю, ты всегда защитишь меня, братик.

Но он не смог защитить ее. Ни ее, ни мать, ни отца. Увлекшись жизнью в замке и работой в конюшне, ухаживая за стройными скакунами, такими непохожими на тяжелую лошадь, на которой отец пахал, Симон редко вспоминал о доме. Но когда он снова навестил семью, было слишком поздно…

Он с трудом сглотнул, отогнал воспоминания, когда увидел, как Мири легкой походкой поднимается на холм. Было видно, что она успешно выполнила свою задачу и наконец-то раздобыла какую-то нужную информацию.

Подойдя к нему, она немного запыхалась. Сняв шляпу, бросила ее на землю и вытерла пот со лба, к которому прилипли выбившиеся локоны. Она улыбнулась Симону, показав небольшую корзинку.

– Подарок от мадам Бризак, – сказала она, откину и салфетку, под которой лежал виноград, хрустящий хлеб и жирный белый кусок домашнего сыра.

Симону не очень хотелось есть, несмотря на то, что со вчерашнего дня у него крошки не было во рту. Крушение последних надежд мадам Пиллар лишило его всякого аппетита. Но когда Мири расположилась на траве рядом с ним, ему пришлось присоединиться.

– Ты похожа на кошку, которая нашла сметану. Очевидно, ты кое-что разузнала. Что сказала тебе мудрая женщина?

Мири молчала, пока разламывала хлеб, потом подмигнула ему и расплылась в широкой улыбке.

– Ничего. – Мири пыталась справиться с улыбкой, но губы не слушались, и на щеках появились ямочки. – Просто ты вместо ведьмы назвал ее мудрой женщиной. Ты не совсем безнадежен, Симон Аристид.

– Я бы на это не надеялся. Ты собираешься рассказать мне, что она сказала, или нет?

Мири протянула ему ломоть хлеба и сыр, едва сдерживая радость.

– Ах, Симон, их видели в этой деревне несколько дней назад. Из того, что рассказала мадам Бризак, это были Кэрол с двумя ведьмами.

– Ах, неужели ты произнесла «ведьма» вместо «мудрая женщина»? – Симон не мог удержаться и не подразнить ее. – Ты, возможно, не совсем безнадежна, Мирибель Шене.

Мири наморщила нос и состроила ему рожицу. Она замолчала, откусывая хлеб и сыр, потом продолжила:

– Мадам сказала, их было трое, одна очень высокая и светловолосая по имени Урсула. Другая женщина совсем невысокая, темноволосая с острыми чертами лица, как у эльфа. Это очень похоже на то, что говорил Себастьян про женщин, которые увели Кэрол. И с этими двумя была молоденькая белокурая девушка. – Радостная улыбка Мири погасла. – Девушка выглядела бледной и больной. И очень несчастной. Она все время готова была расплакаться, но не смела, потому что тогда долговязая Урсула била ее по голове.

Симон наклонился и взял пальцами запястье Мири.

– Не беспокойся. Мы отыщем девушку, спасем ее.

Обещание было поспешным, но Симон подумал, что ничего не сделал, чтобы прогнать с лица Мири тревожное выражение.

– Похоже, ты права, девушка ушла не добровольно. Можешь с полным правом сказать: «Я же говорила».

Мири покачала головой, но, похоже, была благодарна за его добрые слова. В ее глазах снова засветилась надежда.

– Кажется, они больше не путешествуют по реке, раздобыли где-то пару вьючных мулов.

– Скорее всего, украли, – произнес Симон, проглотив еще кусок сыра и хлеба.

– В деревне думают так же. Мадам Бризак сказала, что этих женщин приняли за цыганок и старались не общаться с ними.

– Вполне подходит. Именно так члены этого общества перемещаются по стране – как настоящие цыгане. Подозреваю, так и Люси Пиллар попала к ним. Девушка очень любила общаться с цыганами, чтобы узнать свою судьбу. – Симон стряхнул крошки с рук, приняв от Мири гроздь винограда. – Стало быть, мадам Бризак знает, в какую сторону они ушли?

Мири прожевала сыр, перед тем как ответить.

– Мадам думает, что они пошли по дороге на север, в сторону Парижа.

Не туда ли направлялись ведьмы? Если бы не Мири, Симон помчался бы за женщинами, чтобы выяснить, не приведут ли они его к Серебряной розе. Но Мири была слишком озабочена судьбой Кэрол Моро, поэтому приходилось отложить это. Однако была надежда, что, как только Кэрол будет освобождена, ему удастся убедить Мири вернуться на остров Фэр.

Закончив трапезу, Симон готов был сразу отправиться в путь. Ему казалось, что Мири настроена так же, но, когда он попытался встать, она вскочила на ноги и, положив руку ему на плечо, остановила.

– Нет, Симон, подожди.

– Но эти ведьмы не успели уйти слишком далеко. Если они на мулах, нам это на пользу. Мы сможем догнать их. Лошади отдохнули.

– Но ты нет, – упорствовала она. – Ты почти серый от усталости, и я заметила, что в седле ты почти клевал носом.

– Я иногда так делаю, когда недосплю, – признался Симон, убирая руку Мири со своего плеча и вставая. – Элли привыкла. Она просто замедляет шаг, если чувствует, что моя рука отпустила поводья.

– Но она не сможет поймать тебя, если ты свалишься. Ты заставляешь ее нервничать.

– О, полагаю, она сама тебе об этом сказала, – усмехнулся Симон.

– Да, сказала, – важно кивнула Мири.

Он искоса посмотрел на нее, поняв, что она не шутит. С того момента, как он узнал Мири, она утверждала, что обладает уникальной способностью общаться с животными, и от этого Симон всегда чувствовал себя тревожно.

Мири подняла подбородок, нахмурившись.

– Не смотри на меня так, Симон Аристид. Ты думаешь, что я сумасшедшая или одержимая. Элли и с тобой разговаривает. Ты сам говорил, что она часто предупреждала тебя об опасности.

– Да. Но это другое, – ответил Симон. – Я узнаю об этом по тому, как она ржет, или дрожит, или… или трясет головой.

– Она разговаривает с тобой самыми разными способами, как и все животные. Я просто умею слышать и понимать их лучше, чем другие люди. А еще я знаю, что она сильно тревожится за тебя. Она считает, что ты недостаточно хорошо следишь за собой.

Симон перевел взгляд с Мири на лошадь и удивился, когда Элли подняла морду и навострила уши, словно знала, что разговор идет о ней.

– Но я не могу просто заснуть здесь, на открытом месте, посреди дня, оставив тебя беззащитной…

Мири зажала ему рот, чтобы он замолчал.

– Нет, можешь. Здесь достаточно безопасно. Ты сам говорил, что агенты Серебряной розы никогда не нападают днем, и от тебя будет мало пользы, если ты совсем свалишься с ног. Ты просил меня доверять тебе, так учись доверять сам. Приляг и закрой глаза, – взмолилась она. – Положись на меня, я тебя посторожу.

Она не представляла, чего просила от него. Слишком давно он ни на кого не полагался, кроме себя самого. Но она была права – сил у него почти не осталось. От него действительно будет мало проку, если он не восстановит силы.

– Ладно, – смирился он. – Но не давай мне спать больше пяти минут, слышишь?

Мири только безмятежно улыбнулась ему. Она отвела лошадей с холма к воде, а Симон растянулся под деревом. Когда она вернулась, он уже крепко спал, положив руку под голову.

Мири тихонько устроилась рядом с ним, стараясь не разбудить. Он казался таким усталым, словно даже во сне не был способен позабыть про свои обязанности и тревоги. Она не удержалась и убрала волосы с его лица. Кончиками пальцев она коснулась повязки на глазу, и ей сильно захотелось снять ее, но она побоялась, что Симон воспримет это как новое покушение. Он не любил обнажать свои раны, как тела, так и сердца.

Она знала его почти всю свою жизнь: еще совсем мальчиком, в которого она влюбилась, и зрелым мужчиной, которого, как ей казалось, она ненавидела. Симон Аристид, печально знаменитый Ле Балафр, или Человек со шрамом, господин охотник на ведьм, проклятие острова Фэр. Но за эти два дня она увидела его другого – мужчину, который целомудренно поцеловал ее на ночь и галантно закрыл между ними дверь. Тот же человек отважно противостоял опасному врагу, чтобы защитить Мири, и успокаивал Колетт Пиллар в своих объятиях, пытаясь разделить с ней ее боль. Симон Аристид… защитник.

– Кто ты на самом деле, Симон? – прошептала Мири. – Предупреждаю тебя, на этот раз я намерена выяснить это, как бы старательно ты ни охранял свое сердце.

Но пока она должна была охранять его сон.

Симон пробирался через деревню по пустым и тихим улицам, в полях были брошены бороны и плуги, двери домов заколочены.

– Мама? Папа? Лорена? – кричал он.

Но ответа не было, только шум ветра и стук его сердца. Казалось, что во всем мире жив только он один.

Кроме старухи на зеленой лужайке. Ее всклокоченные седые волосы развеваются на ветру, и она что-то бросает в колодец, бормоча проклятия.

– Эй, ты! Перестань! – кричит Симон. – Что ты делаешь?

Старуха выпрямилась и ухмыльнулась, обнажив черные остатки зубов. Симон бросается, чтобы схватить ее, но ведьма взлетает с каркающим смехом.

Он уклоняется, а она нападает на него, распустив свои пальцы, словно когти. Но когда она проносится мимо, он с ужасом замечает, что нападает она не на него. Она устремляется к ребенку, собирающему цветы на поле. Это девочка. Ее темная головка склоняется над цветком, и она не видит опасности, нависшей над ней.

– Лорена! – произносит Симон имя своей младшей сестры, но его голос уносит ветер.

Он изо всех сил пытается бежать к сестренке, но знает, что не успеет. Наконец Лорена поднимает голову и в страхе кричит, заметив несущуюся на нее ведьму.

– Лорена!

Симон проснулся и сел. От яркого солнца он зажмурился, все еще пребывая во сне. Мгновение он не понимал, где находится, пока не увидел женщину, склонившуюся над ним. Из-под короны белокурых кос ее глаза нежно и заботливо смотрели на него.

– Симон, ты… ты в порядке? – спросила Мири.

Он шумно выдохнул и провел рукой по лицу, пытаясь избавиться от остатков сна.

– Да, просто… просто…

– Плохой сон, – помогла Мири. Потом помолчала и тихо спросила: – Кто такая Лорена?

Симон сморщился, испугавшись, что во сне что-то говорил, хныкая, словно испуганный ребенок.

– Никто, – огрызнулся он, но в горле застрял комок. Он посмотрел на свои руки, беспомощно лежавшие между коленями. – Она… она была моей сестрой.

Мири взяла его за руку, мягко и спокойно. В глазах ее было много вопросов, но она предпочла оставить его и покое и только ждать. Симон решил, что для одного дня болезненных воспоминаний достаточно. Господи! Этот сон он не видел много лет. Вот что случается, когда позволяешь себе вспомнить.

– Смотри, я в порядке. Это был всего лишь глупый сон. – Он резко поднес ее руку к губам и отпустил. – Прости, если напугал тебя. Чертовски недостойное поведение для мужчины.

– Нет, не смущайся. Плохие сны бывают у каждого. – Девушка опустила ресницы, признавшись: – Я… я тоже иногда вижу сны.

– Да, моя дорогая, но я охотник на ведьм. Я сам должен быть героем ночных кошмаров, а не мучиться от них.

Вставая, Симон попытался улыбнуться и взбодриться. Он протянул девушке руку. Она подняла шляпу и позволила ему помочь ей встать. Заметив, как далеко ушло солнце, мужчина нахмурился.

– Мири, я же сказал тебе не давать мне спать так долго.

– Ты устал. Надо было выспаться.

– Но ты же, наверное, от тоски умирала, глядя, как я храплю.

Потрогав край шляпы, она покачала головой и улыбнулась.

– Нет, вообще-то мне нравится смотреть, как ты спишь… Невзирая на засуху, здесь очень мило, особенно после мрака, который был вокруг нас. Так спокойно смотреть, как вокруг ходят нормальные люди, кипит обычная жизнь.

Симон посмотрел вниз и понял, о чем она говорила. Деревня Лонгпре казалась далекой от опасности и зла. Из личного опыта Симон знал, как быстро это может измениться, как эта безмятежность может исчезнуть в считанные минуты. Но было что-то успокаивающее в том, как два мальчугана гоняли маленькую черную собачку по улице, толстая крестьянка развешивала белье, а какие-то коренастые обнаженные юноши ныряли в реку, разбрызгивая воду.

Симон откашлялся и быстро встал так, чтобы Мири их не видела. Она улыбнулась, поняв, что он делает, и это ее позабавило.

– Все нормально, Симон. Я уже давно наблюдаю, как они плавают в реке. И с большой завистью, – сказала она, обмахиваясь шляпой. – Было бы здорово искупаться.

– Но Мири, они же… они…

– Голые? – полсала она плечами. – Не думаю, что надо стыдиться человеческого тела. Мы такие, какими нас создал Бог. А эти молодые люди прекрасны, отличный пример его творения. Хотя, возможно, не такой совершенный, как ты.

– Но ты никогда не видела меня обнаженным, – неуверенно произнес он. – Или… видела?

Она стыдливо опустила ресницы:

– Не полностью. Но было время, когда ты скрывался на острове Фэр. Я принесла тебе одежду, чтобы переодеться и избавиться от платья охотника на ведьм. Ты прятался в кустах, а я пыталась подсмотреть.

– Мирибель Шене!

И ее улыбке не было и тени раскаяния.

– Я просто не могла удержаться. Было очень любопытно. Во всем виновата Габриэль. Она говорила, что охотники на ведьм не любят женщин, потому что их мужское достоинство почти совершенно отсутствует.

– Я вовсе не ненавижу женщин, и с моим… мужским достоинством все в порядке, – возмущенно выпалил Симон.

– Поверю тебе на слово. Тогда я не смогла разглядеть. – Глаза у нее смеялись. – Но то, что я видела, было совершенно прекрасно.

Хотя Симон разозлился, что покраснел, он не мог не рассмеяться.

– Никогда не подозревал, что ты такая маленькая чертовка.

– Ты слишком долго думал, что я ведьма.

– Нет, никогда так о тебе не думал. – Улыбка его стала еще нежнее, когда он коснулся ее щеки. – Никогда.

Она улыбнулась ему в ответ, и ее серебристые глаза сверкали, словно речная вода, а губы были такие нежные и влажные. Было так легко обнять ее за шею, прижать к себе, вкусить эти приветливые алые губы… так легко любить ее.

Последняя мысль потрясла Симона. Он быстро опустил руку.

– Нам лучше отправиться в путь, пока не стемнело. Если повезет, сможем догнать этих ведьм завтра вечером.

Он направился к лошадям, посчитав, что легче заняться подпругой Элли, чем наблюдать тот эффект, который Мири оказывала на него. Желание… Господи, как ему хотелось, чтобы она возбуждала в нем только желание. Вожделение, страсть он хорошо понимал и мог справиться с ними. Но глубокие чувства, которые она возбуждала в нем, сильно его пугали.

Она тоже пошла за ним, но, вместо того чтобы подготовить Самсона к дороге, подошла к мужчине.

– Симон… – Она коснулась его рукава.

Когда он рискнул поднять глаза, вид у нее был покорный, на лице снова появилась тень. Он подумал, что это из-за того, что он упомянул ведьм.

Мири мрачно взглянула на него:

– Когда мы настигнем этих женщин, ты… ты не забудешь о своем обещании, да?

– Да, – ответил он.

– А в отношении остальных?

Симон не мог заставить себя ответить, но его сурово сжатые губы, похоже, сказали о многом. Мири поежилась.

– А что, если многие другие члены этого ордена такие же, как Кэрол, и их обманули или… или принудили?

Симон тяжело вздохнул:

– Мири, постараюсь проследить, чтобы этих женщин судили справедливо с максимальным состраданием. Кроме одной. – Он снова сжал губы. – Серебряной розе пощады не будет.

ГЛАВА 11

Погас еще один парижский знойный день, но вечерние тени едва спасали город от жары. Палящее солнце и полное отсутствие дождя погрузили город в странное состояние сонливости и напряжения, особенно в беднейших районах. У таверны на улице Морт разразилась очередная драка с поножовщиной. Из-за невыносимой жары зевак посмотреть на такую забаву собралось немного, даже воров-карманников разморило так, что они не спешили воспользоваться удобным моментом.

Три женщины, пробиравшиеся по узкой улице, старательно обошли это место. Урсула Грюэн, предводительница группы, была высокой блондинкой. Одиль Парментье была ее полной противоположностью – маленькая, темноволосая с мелким остреньким личиком, словно у эльфа. С тех пор как они вошли в Париж, женщины постоянно спорили, изредка останавливаясь, чтобы оглянуться на несчастную девушку, которая понуро плелась за ними.

– Надо избавиться от нее теперь, пока еще есть время, – ворчала Урсула. – Тупая, никчемная, плаксивая дура. Ты сильно просчиталась, завербовав ее, и даже не хочешь признаться в этом, Одиль.

– О, ради всего святого, девочка слишком молода. Дай ей шанс, – прошептала Одиль в ответ. – Пускай Серебряная роза сама решит ее судьбу.

Кэрол Моро шла за женщинами, полностью понимая, что они яростно спорят из-за нее. Но собственные страдания поглотили ее до такой степени, что ей было все равно. Измученная и голодная, с пересохшим от жажды горлом, она изнывала от боли в ногах и усталости. Туфли ее совершенно износились, на пятке вскочил огромный волдырь, а несвежая рубаха и платье промокли от пота и неприятно липли к ее худенькому телу. На правой щеке красовался синяк от последнего тяжелого удара Урсулы. Одиль не раз предупреждала Кэрол:

– Не надо провоцировать Урсулу. У нее буйный характер. Знаешь, она убила собственного мужа. Раскроила ему череп кочергой, и ей пришлось сбежать из деревни. Именно поэтому она последовала за Серебряной розой, чтобы не сплясать пеньковую джигу.

– Пеньковую джигу? – удивилась Кэрол.

– Виселица. Казнь через повешение, дурочка.

Она склонила голову набок и подняла руку, изображая повешенного и отбивая ногами веселый танец. Несмотря на то что предупреждение Одиль сильно напугало, Кэрол так и не смогла сдержать свой язык. Последнюю оплеуху она получила от Урсулы за то, что осмелилась осудить обращение женщины с украденными мулами. После того как бедных животных загнали почти до смерти, Урсула настояла на том, чтобы избавиться от мулов, пока их не поймали за кражу. Они оставили животных в зарослях деревьев.

От жары Урсула стала еще свирепее. Когда Кэрол попыталась возразить против ее жестокости, Урсула сбила ее с ног, крикнув, что они уже почти дошли до цели. Мулы им больше не нужны, но они послужили полезному делу, чего про Кэрол сказать было нельзя.

Короткая перебранка произошла у стен Парижа. С тех пор девушка надолго замолкла, отметив для себя, что на этот раз Урсула права. Теперь Кэрол никому не нужна. Когда она последний раз видела свое отражение, то пришла в ужас оттого, что предстало перед ней. На нее смотрела бледная, тощая тень в грязных, рваных лохмотьях с нечесаными волосами.

Она никогда не была большого мнения о своей внешности, но хотя бы всегда старалась выглядеть чистенькой и опрятной. У нее было много недостатков, но неряхой назвать ее было нельзя. Возможно, язык у нее слишком острый и резкий, и, как учила ее мать, ей следовало умерить свою упрямую гордость. Она лгала тетушке и дядюшке, когда сбежала с Раулем, но, кроме этого, она всегда была честной девушкой и никогда ни у кого не попросила и крошки хлеба.

Но после встречи с Урсулой и Одиль ее унизили до самой мерзкой бродяжки. Она превратилась в попрошайку, воровку и, возможно, убийцу. Ее маленький мальчик…

От воспоминания в горле Кэрол застрял огромный ком, который она с трудом проглотила. Она никогда не плакала при людях, но, покинув остров Фэр, не переставая, проливала слезы – опасная слабость в присутствии Урсулы, которая не терпела никаких проявлений чувств. От малейшего всхлипывания Кэрол могла получить удар по голове. Даже Одиль хмурилась и глядела с крайним неодобрением на нее, не понимая, почему Кэрол так несчастна, ведь ей предложили огромную честь – служить Серебряной розе. Перед ней простиралось прекрасное будущее.

Но Кэрол чувствовала себя так, словно свое будущее, всю свою жизнь она оставила на острове Фэр, когда пришлось бросить малыша у реки возле дома Мири Шене. Она была уверена, что возненавидит проклятого малыша, сидевшего в ней многие месяцы, превратившего ее жизнь в сплошное несчастье. Но Кэрол не ожидала, какое нежное чувство проснется в ней при виде младенца. Он был такой маленький, беспомощный и… и такой невероятно прелестный с его крохотными пальчиками на ручках и ножках.

«Не смотри на него и, что бы ты ни сделала, не давай ему имени», – посоветовала Одиль.

Но в сердце Кэрол уже окрестила его, дав ему имя Жан Батист в честь своего любимого дедушки. Прижав ребенка к груди, Кэрол прошептала слова благодарности Одиль и Урсуле за помощь в родах, но она изменила свое решение. Ей больше не хотелось присоединяться к тайному обществу Серебряной розы.

Именно тогда она впервые увидела уродливую сторону характера Урсулы Грюэн. Но раздумывать было поздно, заявила Урсула. Они доверились Кэрол, поделились с ней своей тайной. Она знала слишком много о Серебряной розе, чтобы просто уйти. Их договор скреплен кровью, и разорвать его невозможно. Кэрол должна присоединиться к Серебряной розе, а ребенка принести в жертву.

Кэрол вцепилась в ребенка. Она готова была пойти за Урсулой и Одиль, как обещала, но зачем же убивать младенца. Жана Батиста можно оставить у ее тети и дяди. Они всегда обещали позаботиться о ребенке, если родится мальчик.

Однако ее мольбы не были услышаны. Урсула вцепилась в ребенка. Жан заплакал, и Кэрол пришлось отпустить его, испугавшись, что они поранят его во время потасовки. Изможденная родами, Кэрол могла только кричать, когда Урсула оторвала от нее малыша.

Одиль склонилась над кроватью, чтобы успокоить ее, быстро прошептав на ухо:

– Ради спасения соберись с мыслями. Урсула выбьет из малыша мозги прямо у нас на глазах, а тебя прикончит.

Кэрол сдержала рыдания, отчаянно пытаясь что-нибудь придумать или сказать, чтобы спасти своего ребенка. Как она жалела, что вообще повстречалась с Одиль и Урсулой на берегу в тот день, жалела, что слушала лукавые сказки про Серебряную розу, о том, что колдунья была защитницей всех женщин, оскорбленных и обиженных их любовниками, мужьями, родственниками, всем этим жестоким и несправедливым миром. Стоило только присоединиться к ней, и у Кэрол никогда не будет страха и обид, никогда не будет она страдать от несправедливости, жестокости и беспомощности.

Какая она дура, что слушала их дикие россказни. Почему она была такой злой и тупоголовой, когда Мири Шене пожалела ее, предложила помощь…

Мадемуазель Шене. Вспомнив Хозяйку леса, ее мягкие, добрые серебристо-голубые глаза, Кэрол почувствовала невероятный покой, появилась надежда, возможно единственная для ее маленького Жана. Она проглотила слезы и извинилась за минутную слабость с трудом она сумела притвориться, что ребенок вызывает в ней отвращение, и заявила, что знает место на каменистом берегу реки в лесу, где можно оставить младенца. Это было совершенно глухое место, нагло лгала она.

Но, когда настал миг прощания с Жаном, смелость почти оставила ее. Однако она проглотила слезы и осторожно положила его у воды, завернув в свою любимую шаль, стараясь не думать, какой он хрупкий и какой темный и страшный лес стоит вокруг него. Вместо этого она молилась, чтобы вся любовь, которую вложила ее бабушка в эту цветастую шаль, как-то защитила и сберегла ее маленького мальчика, пока Мири Шене не найдет его. Ей казалось, что она ловко провела Урсулу и Одиль. Урсулу в особенности, потому что она не была умной. Но Кэрол не знала, как сильно недооценивает эту женщину. Когда они были уже далеко от острова Фэр, Урсула объявила со зловещей улыбкой, что оставила в подарок Хозяйке леса ядовитую, серебряную розу.

Вполне вероятно, что теперь и мадемуазель Мири, и Жан уже мертвы. Пытаясь не расплакаться, Кэрол чувствовала, как горят от слез ее глаза. Нет, в такое поверить нельзя. Если об этом не думать, оно и не случится. Она молилась, чтобы ангелы небесные как-нибудь спасли ее сына и Хозяйку леса. Губы Кэрол задрожали. Возможно, Всевышний не станет прислушиваться к молитвам такой злой девушки, как она. И она начала взывать к душе своего доброго дедушки, моля замолвить перед Богом словечко за нее. Жан Батист должен получить разрешение на жизнь, он должен вырасти высоким и сильным, стать хорошим человеком, прожить достойную жизнь.

Эта единственная мысль помогала Кэрол выдержать скитания все эти недели, надежда, что как-то удастся убежать, вернуться на остров Фэр. Но в начале пути она была очень слаба после родов, да и Урсула следила за ней очень старательно.

Огромная женщина ослабила свою бдительность, когда они вошли в Париж, так увлекшись разговором с Одиль, что почти не заметила, как сильно отстала от них Кэрол. Это могла быть последняя, единственная возможность для Кэрол сбежать, перед тем как они доберутся до Серебряной розы. Девушка еще больше замедлила шаг. Никто из женщин не оглянулся на нее.

Но, посмотрев вокруг себя, она ужаснулась тому, что могла потеряться в этом лабиринте грязных, узких улиц, среди моря грубых незнакомых людей с холодными, равнодушными глазами. У нее не было никакой надежды выжить без денег, в этих грязных лохмотьях. Даже на острове Фэр она слышала немало грустных историй о том, что может случиться с молоденькими девушками, поглощенными таким городом, как Париж.

Ее могли заставить работать в борделе, или… или вести преступную жизнь. Она могла даже закончить свою жизнь пеньковой джигой. Но не лучше ли все это, чем та жизнь, которая ждет ее, когда она предстанет перед Серебряной розой?

Сердце ее забилось в отчаянии, и она замерла. Такое замешательство обошлось ей дорого, потому что Урсула заметила, что она отстала, и грозно взглянула не нее, подперев бока руками.

– Не отставай, ты, никчемная маленькая шлюха, и даже не думай убежать. Если мне придется тебя догонять, ты об этом сильно пожалеешь.

Кэрол не сомневалась, что пожалеет. Даже если ей удастся убежать, далеко уйти ей не удастся, когда на сбитых больных ногах такие волдыри. Она была в ловушке, западне, попала в нее в тот момент, как покинула остров Фэр.

Ей оставалось только плестись за Урсулой, словно побитая дворняжка. Прижавшись поближе к Одиль, она смогла увернуться от удара ногой. Маленькая темноволосая женщина рискнула улыбнуться ей, чтобы приободрить.

– Не волнуйся, Кэрол. Мы уже почти пришли. Смотри.

Девушка равнодушно посмотрела туда, куда указала Одиль, в сторону большого дома, видневшегося за высокой каменной стеной в конце улицы. Особняк нелепо возвышался среди убогих строений, словно напоминание прежних дней, когда благополучие еще не перебралось в другие места города.

На фоне угасающего дня несуразное здание с причудливыми башенками казалось темными развалинами. Но когда Кэрол подошла ближе, стараясь не отставать от женщин, то увидела, что кто-то пытался восстановить здание. В некоторых местах каменной стены вокруг здания виднелась свежая кладка, резко выделявшаяся среди старых камней.

Кэрол попыталась заглянуть сквозь железную решетку, где в вечернем свете виднелся розовый сад. Это были не мертвые серебряные цветы, но море из свежих прекрасных алых и белых роз. Кэрол почувствовала их сладкий аромат, приятный контраст уличной вони.

Было видно, что кто-то старательно ухаживал за садом. Картина привела Кэрол в замешательство. Она так устала от невзгод в пути, что совсем не думала о том, что будет дальше, не думала, каким должно быть место, где обитает колдунья.

Если бы она его себе представляла, то, вероятнее всего, рисовала бы в своем воображении какой-нибудь домик в зловещей лесной глуши или развалины крепости на вершине недоступной скалы. Но она не ожидала, что грозная Серебряная роза живет в самом обыкновенном старом доме с прелестным садом.

Кэрол заморгала, почувствовав, как внутри у нее снопа зарождается надежда. Возможно, все неприятности, которые ей пришлось пережить, включая расставание с Жаном Батистом, были только жестокими выходками Урсулы и Серебряная роза тут ни при чем.

Если эта колдунья защищает несчастных женщин, как сказала Одиль, возможно, Кэрол может надеяться на милосердие самой Серебряной розы, когда объяснит ей, что совершила ошибку, что из нее не получится ведьма. Колдунья может даже отрезать ей язык, чтобы она хранила молчание. Девушка задрожала при мысли о такой ужасной расправе, но готова была вынести любую боль, принять любое наказание, только бы ей разрешили вернуться домой…

Свеча в канделябре почти догорела, отбрасывая слабый свет на грубые каменные стены сторожки, где сидела Кэрол в ожидании встречи с Серебряной розой. Предстоящая аудиенция наполняла ее и надеждой, и страхом, но, что бы ни случилось, она мечтала, чтобы это поскорее закончилось.

Кэрол сидела на стуле, жадно смотрела на свечу и знала, что, как только она догорит, наступит полный мрак. Вместо окон в сторожке были щели высоко под потолком, слишком узкие, чтобы пропускать лунный свет. В комнате было невероятно душно и жарко. Кэрол чувствовала, как по спине течет пот.

Несмотря на тесноту в комнате и нарастающее волнение, ей теперь было гораздо легче. Когда их впустили на территорию особняка, Урсула и Одиль исчезли в доме. Кэрол оставили на попечение девушки по имени Иолетта, которая проводила ее в сторожку.

Ей дали еды и вина, а потом даже позволили вымыться. Хотя Иолетта была молчалива и сдержанна, отказываясь отвечать на любые вопросы о Серебряной розе, она, по крайней мере, относилась к Кэрол с должным почтением, в отличие от тех женщин, которые сопровождали ее во время путешествия. Она сделала припарку для ее натертой ноги и дала платье, немного грубое, но чистое.

Кэрол это растрогало. Если к ней относились так внимательно, то это хороший признак, если только ее не готовили к какому-нибудь дьявольскому жертвоприношению. Мысль эта напугала ее, но она смогла справиться с собой. Несмотря на суровость Иолетты, Кэрол хотелось просить девушку, чтобы она не оставляла ее. Но не успела Кэрол подавить гордость и попросить об этом, девушка собрала старую грязную одежду Кэрол и сообщила, что скоро за Кэрол придут.

Это оказалась самая длинная фраза, которую она услышала от девушки, когда та выходила из сторожки, заперев за собой дверь. Делать было нечего, и оставалось только волноваться, бояться и смотреть, как догорает свеча.

Когда она, наконец, услышала, как отпирается дверь, нервы ее были на пределе. Дверь со скрипом открылась, и в комнату вошла Одиль, держа в руке фонарь. К облегчению Кэрол, Урсулы нигде не было.

Одиль тоже была умыта и переодета в чистое платье. Кэрол поднялась со стула, и Одиль подошла ближе.

– Пойдем, дорогая. Время пришло. – Она улыбнулась, взяв Кэрол за руку. Но, почувствовав дрожь ее руки, перестала улыбаться. – О детка, надо взять себя и руки, и тогда все будет хорошо, обещаю. – Одиль приблизилась к ней и заговорщически прошептала: – У Урсулы большие неприятности. Госпожа ею очень недовольна. На острове Фэр мы должны были только разузнать правду обо всех слухах, которые дошли до нашей госпожи про возвращение женщин Шене на остров. Посмотреть, кто была эта ведьма, определить ее силу и доложить госпоже. Урсула превысила свои полномочия, оставив розу, чтобы убить Хозяйку леса. – Одиль надула щеки, сокрушенно вздохнув. – Но я знаю Урсулу Грюэн слишком хорошо. Она попытается повернуть гнев хозяйки против меня. Она уже в зале, жалуется, что я подвергла угрозе безопасность Серебряной розы, завербовав того, кто сопротивляется. Поэтому тебе придется помалкивать, моя дорогая. – Одиль крепко сжала пальцы Кэрол. – Если ты будешь вести себя перед госпожой кило и плаксиво, то мне несдобровать.

Кэрол выдернула руку, решительно произнеся:

– У меня было много причин плакать, поэтому скажите, что именно мне надо делать, Одиль.

– Ну, веди себя так же отважно и вызывающе, как в нашу первую встречу. Проклинай своего любовника, семью и всех этих глупых женщин на острове. Что случилось с той заводной девочкой?

Она умерла, когда ее заставили бросить ребенка, хотела сказать Кэрол, но знала, что это бесполезно. Одиль может быть более доброй, но она не способна понять всех переживаний Кэрол, как и грубиянка Урсула.

– О Кэрол. – Одиль легонько пожала ей руку. – Я понимаю, что тебя заставили делать то, что тебе показалось слишком жестоким. Это потому, что ты до конца не поняла Серебряную розу и ее цели. Когда тебя допустят в ближний круг, все станет гораздо понятнее. Но прежде ты должна пережить встречу с хозяйкой. Не хочу тебя пугать, но Урсула настаивает на том, что ты слишком слабая, чтобы допускать тебя к нашему двору, что тебя надо сунуть в мешок и утопить в Сене, как бесполезного котенка. Придется тебе переубедить ее. Наша хозяйка любит сильных и решительных женщин. – Одиль умоляюще улыбнулась ей. – Просто держи голову высоко, веди себя как решительная девушка, которую я встретила на острове Фэр, и госпоже не понадобится Урсула. Хорошо?

Кэрол неуверенно кивнула:

– Постараюсь.

– Хорошая девочка. – Одиль потрепала ее по щеке. – Тогда пошли. Не стоит заставлять хозяйку ждать.

Подняв фонарь, Одиль вывела ее из сторожки. Кэрол расправила плечи и пошла через темный двор, пытаясь придать своему лицу решительное выражение. Но когда они вошли в дом, ее смелость улетучилась. Ее сердце бешено колотилось при мысли, что наконец-то она предстанет перед грозной Серебряной розой.

Она вошла за Одиль в большой зал, освещенный железной люстрой, подвешенной на железной цепи. Свечи освещали море женских лиц. Некоторые, около дюжины, не старше Кэрол, другие такого же возраста, как Одиль. Толстые, худые, темные, белокурые, но у всех было одинаково восторженное выражение лица, словно они ждали чего-то особенного.

В зале было тихо, только слышался неприятный голос, доносившийся из центра. Вытянув шею, Кэрол увидела тронное кресло под шелковым балдахином, но оно было пусто. На возвышении рядом с креслом стояли две фигуры. Одна была Урсула, великанша, стоявшая на коленях перед высокой женщиной в совершенно черном платье с фижмами.

– Хозяйка, – прошептала Одиль на ухо Кэрол, но говорить этого не было надобности. Кэрол с первого взгляда поняла, что она видит Серебряную розу.

Никогда прежде Кэрол не видела никого, кто бы так сильно походил на колдунью. Копна черных с проседью волос, зачесанных назад, худое лицо с острыми скулами и тощим прямым носом. Кожа у женщины была белоснежная, словно лишенная всякой крови, темные глаза холодно блестели, а губы казались жестокой алой раной. Одна худая рука, словно когтистая лапа, вцепилась в деревянный посох, другая играла со странным пятиконечным медальоном, висевшим у нее на худой шее.

Разглядев все детали, Кэрол потеряла всякую надежду на сочувствие Серебряной розы.

Колдунья кивнула, и Урсула Грюэн склонилась перед ней.

– Моя госпожа. Я… я знаю, что вы считаете женщин Шене своими врагами, что они тяжело ранили вас. Было трудно раздобыть информацию о Хозяйке леса. Она… она такая затворница, но я была уверена, что вы желаете уничтожить ее. Чтобы… чтобы отомстить, я думала…

– Ты думала? – презрительно оборвала ее колдунья. – Серебряная роза не требует от ее сторонниц думать, только подчиняться. Моя месть тебя не касается, Урсула Грюэн. Я разделаюсь с Шене по-своему и в свое время. От тебя мне надо только то, что я приказываю. Разве это слишком большое требование?

– Н-нет, госпожа. Но ослушалась не только я, – взвыла Урсула. – Одиль была не лучше.

Кэрол слышала, как Одиль резко вздохнула, когда упомянули ее имя.

– Вместо того чтобы выполнять нашу миссию, она занялась вербовкой глупой девчонки. Раскрыла тайну нашего существования тому, кому совершенно нельзя доверять…

– Будь ты проклята! – прошептала Одиль. – Знала, что постараешься сделать из меня козла отпущения.

Она направилась вперед, расталкивая женщин на своем пути. Взобравшись на помост, встала на колени перед колдуньей рядом с Урсулой.

– Прошу прощения, госпожа. Но Урсула говорит неправду. Я занимаю достаточно высокое положение при вашем дворе и имею право вовлекать новых членов, если посчитаю их пригодными…

– Но эта ничтожная маленькая дрянь ни на что не пригодна, – набросилась на нее Урсула. – Каждый дурак это скажет.

– Однако она сделала то, что требовалось, – возмутилась Одиль. – Она принесла в жертву своего ново рожденного сына.

– Не добровольно, – выпалила Урсула. – Если бы у этой маленькой продажной шлюшки был выбор…

– Тише, вы обе! – холодно скомандовала колдунья, ударив посохом в пол. Урсула и Одиль сразу же умолкли, отпрянув назад. – Я сама буду судить девушку, – решила колдунья. – Где она?

– Там, – послышался чей-то голос, и все обернулись в сторону Кэрол, которая стояла у стены в конце зала.

Кэрол просто влипла в стену, когда сотни глаз жадно устремились на нее.

– Подойди и представься, девушка, – приказала колдунья.

Кэрол казалось, что она заледенела и не способна пошевелиться. Кто-то подтолкнул ее, и она пошла вперёд. Толпа женщин расступилась перед ней. Кэрол чувствовала, как горят ее щеки от этих взглядов. Приблизившись к возвышению, она постаралась вспомнить все, что говорила ей Одиль. Голову выше, подбородок вверх, будь храброй, жесткой, свирепой.

Но от страха она все позабыла, сердце бешено колотилось, ноги дрожали так сильно, что готовы были подкоситься, когда она поднималась на помост. Урсула и Одиль встали, освобождая ей путь. Губы Урсулы искривила презрительная гримаса, Одиль ободряюще и почти с мольбой посмотрела на нее.

– Вот эта мерзавка, – объявила Урсула, словно Серебряная роза не видела ее сама.

Колдунья протянула мертвенно-бледную руку.

– Подойди ближе, дитя.

Кэрол застыла в неуверенности, Урсула с удовольствием ее подтолкнула, и она оказалась в шаге от этой холодной женщины. Прикусила губу, не зная, что делать. Реверанс? Встать на колени, как Урсула и Одиль?

– Как тебя зовут, девушка? – спросила колдунья.

– К-кэрол Моро, – испуганно произнесла она.

– Говори «госпожа», – проинструктировала ее Одиль громким шепотом.

– Г-госпожа.

Колдунья двумя руками взялась за посох.

– Следовательно, Кэрол Моро? Ты хочешь стать последовательницей Серебряной розы?

Это был момент, чтобы сказать колдунье «нет», взмолиться, чтобы ее отпустили на остров Фэр. Но, заглянув и ее пустые, невыразительные глаза, Кэрол проглотила язык, и во рту у нее пересохло. Она вздохнула и с ужасом услышала, как произносит:

– Д-да, госпожа.

– Достойна ли ты такой чести?

– Не знаю, – ответила неуверенно Кэрол.

– Дай мне твою руку.

Просьба была такой безобидной, и Кэрол не могла понять, почему так сильно испугалась. Она осторожно протянула пальцы. Нетерпеливый шум пронесся над толпой в зале, когда колдунья стала ощупывать воздух и поисках руки Кэрол. Девушка заморгала, потрясенная внезапным озарением. Колдунья была слепа. Но удивление от этого открытия было ничтожным по сравнению с тем шоком, который она испытала, когда колдунья прикоснулась к ней. Ее рука была совершенно холодной. Она провела пальцами по ладони Кэрол, слегка царапнув ее ногтями.

Девушка поежилась от тревожного ощущения, словно ее пронзили иглы, и по руке прошла острая дрожь, вверх к локтю, плечу, и даже сердца коснулись эти холодные пальцы. Ей показалось, будто из нее вытянули каждое воспоминание, каждый секрет и ощущение, которые она испытала за свои пятнадцать лет жизни.

Ей захотелось выдернуть руку, но, несмотря на тонкость пальцев, хватка колдуньи была прочной, словно кандалы. Когда Серебряная роза освободила ее, Кэрол дрожала всем телом. Она прижала руку к груди, пытаясь растереть ее, чтобы согреть заледеневшие пальцы.

Колдунья пробормотала:

– Я чувствую некоторые способности в тебе, которые могут оказаться полезными, Кэрол Моро. Злость, напористость, ненависть. Но в тебе много слабости, бесполезных сантиментов. Я не уверена…

Она отошла, сильно нахмурившись. У Кэрол перехватило дыхание от сознания, что от последних слов зависит ее судьба.

Урсула торжествовала.

– Ах, госпожа, я именно об этом хотела вас предупредить. Девчонка совершенно бесполезна. От нее надо избавиться, а Одиль наказать за…

Но тут вмешалась Одиль:

– Если госпожа не уверена, почему бы не предоставить решение судьбы этой девушки самой Серебряной розе?

Предложение было сразу же поддержано остальными.

– Да! Пусть решит наша Серебряная роза.

Кэрол растерялась. Она думала, что эта ужасная женщина перед ней и есть Серебряная роза. Колдунья сжала губы, словно раздражаясь всеобщим хором, который звучал все громче с каждой минутой. Она пожала плечами:

– Очень хорошо. Наша королева молода и неопытна, но ей будет полезно поупражняться в принятии таких решений.

Постукивая посохом по полу, ощупывая свой путь, колдунья прошла мимо Кэрол к краю помоста. Повернувшись к трону, она призвала к тишине. Когда в зале восстановилось молчание, колдунья произнесла:

– Пришло время, когда вы будете удостоены чести видеть Серебряную розу.

Она скомандовала двум женщинам, чтобы они сопроводили королеву. Когда женщины исчезли наверху лестницы из двух широких пролетов, по залу снова прошел возбужденный шум. На время забытая Кэрол огляделась вокруг с недоумением, все еще удивляясь своей ошибке. Она вопросительно посмотрела на Одиль, но лицо женщины было таким же восторженным, как у всех. Теперь все взоры устремились на лестницу.

Первыми появились сопровождающие. Каждая женщина несла зажженную свечу, торжественно освещая путь таинственной фигуре позади них.

Черноволосая женщина прикоснулась к медальону и снова обратилась к присутствующим:

– На колени, все на колени. Покорно приветствуйте и прославляйте Мегеру, нашу Серебряную розу, нашу будущую королеву.

– Да здравствует Мегера! – воскликнули женщины, опускаясь на колени.

Урсула и Одиль сделали то же самое, но Урсула, не дав Кэрол возможности добровольно последовать их примеру, так сильно дернула ее, что девушка просто свалилась на колени. Боли она почти не почувствовала, потому что ею снова овладел страх невероятной силы. Боже милостивый, если эта страшная слепая колдунья не Серебряная роза, сколько же у них настоящих ужасных колдуний! Она не смогла поднять глаза на процессию. В зале наступила полная тишина, было слышно только шуршание платья, легкие шаги, когда Серебряная роза исходила на помост.

Наконец-то справившись со страхом, Кэрол рискнула поднять глаза. Колдунья села на троне, ее маленькие тонкие пальцы обхватили подлокотники позолоченного кресла.

Кэрол подняла глаза выше и увидела маленькую фигуру, облаченную в королевские пурпурные одежды, украшенные серебряными розами. Небольшой венец украшал пышные каштановые локоны, ниспадавшие почти до пояса колдуньи, на бледном овальном лице блестели огромные зеленые глаза. Девушка от удивления открыла рот, она едва смогла выдержать второе потрясение за этот вечер.

Грозная колдунья, страшная Серебряная роза была… всего лишь маленькой девочкой.

ГЛАВА 12

Молния зигзагом рассекла небо, вдали послышался гром. Симон поднялся на крыльцо старого дома, надеясь, что здесь им посчастливится переждать ливень. Из-за грозы сумерки наступили очень рано, и Симон почувствовал, что путешествие пора прервать. Они с Мири сильно устали после очередного дня погони за двумя ведьмами и несчастной Моро. За несколько дней после ухода из деревни Лонгпре поиски ничего не принесли, кроме отчаяния. Удалось раздобыть лишь сомнительные сведения. Возможно, что старый лесник видел таких женщин, проходивших через земли его хозяина. Одна крестьянка не сомневалась, что видела троицу, но так была занята кормлением цыплят и воспитанием непослушных ребятишек, что едва могла вспомнить что-то путное.

Если им не удастся настичь Моро и ее компаньонок до того, как они затеряются в толпе обитателей парижского лабиринта, они их никогда не найдут. Симон был уверен в этом. Растирая ноющий затылок, Симон не мог отделаться от предчувствия неудачи, которое преследовало его уже три месяца. Только теперь это чувство было особенно тяжелым, потому что он не оправдывал надежд Мири. Он обещал, что найдет Кэрол Моро, убедится, что девушка в безопасности, но было бы лучше искать другой ключ, который Темная Королева дала ему в отношении того дня, когда исчезла «Книга теней».

«Поройтесь в своих воспоминаниях и тех записях, которые вы вели. Вспомните, кто еще был в гостинице «Шартр» в ту ночь и у кого была возможность украсть книгу, тогда сможете разоблачить Серебряную розу».

Но десять лет – слишком большой срок, чтобы вспомнить все детали конкретного дня, даже такого яркого. Симон был так увлечен собственным планом захвата графа Ренара, что мало обращал внимания на все остальное. В те годы он вел дневники, но они были заперты в надежно спрятанном сундуке.

Если вернуться к тем дневникам, то придется прекратить поиски ведьм и Моро. Такое решение сильно расстроит Мири. А она была такой терпеливой за последние дни, ни разу не пожаловалась на жару, изнуряющие часы и седле, бесконечное молчание мужчины, привыкшего хранить свои мысли при себе. Он даже не предупредил ее о намерении остановиться на ночлег в этом старом сарае.

У Симона было странное ощущение, что в последней деревне, через которую они проходили, за ними кто-то следил, – подсказала интуиция, которая помогала выжить во многих ситуациях. Объяснить это было трудно. Другой человек может посмеяться над ним, подумать, что он не в себе, но Мири сама была не от мира сего, она лишь кивнула с полным пониманием, безоговорочно приняв его решение сойти с большой дороги. Через лесную чащу и поля он привел их к ферме Мейтланов.

Супруги Мейтлан были тихие, скрытные люди, обязанные Симону за услугу, которую он им однажды оказал. Сам он не любил об этом вспоминать. Мейтланы достаточно настрадались. Симону не хотелось доставлять им новые неприятности, но с наступлением грозовой ночи он, прежде всего, заботился о том, чтобы найти для Мири какой-то кров.

Поскольку в доме Мейтланов было полно народу, месье Мейтлан с сожалением мог предложить месье Аристиду и его молодому попутчику для ночлега только сарай. Симона это совершенно устраивало, им с Мири было лучше находиться поближе к лошадям, чтобы никто не заметил, что она женщина. Мейтланы были хорошими людьми, но очень щепетильными в вопросах благопристойности. Для них было бы чудовищно узнать, что Симон путешествует с переодетой женщиной.

Сверкнула еще одна молния, осветив дом и невысокую каменную ограду вокруг него. В доме все было спокойно, месье Мейтлан и его семья уже улеглись спать Но у калитки сторожили два огромных мастифа, готовые разразиться громким лаем при малейшей попытке вторжения на их территорию.

Довольный тем, что охрана у него надежная, крестьянин ушел в дом. Несмотря на то, что гроза обронила им землю всего несколько капель дождя, воздух стал холодным, и в сарае не было душно.

Сарай был ухоженный, но очень маленький. Симон вышел наружу, чтобы дать Мири возможность привести себя в порядок и умыться водой из колодца, которую он для нее принес. Не желая застать ее в неловком положении, он позвал:

– Мири!

– Я здесь, – послышался ее голос.

Фонарь, висевший на крюке, проливал мягкий свет внутрь сарая. Дойная корова жевала пучок сена, глядя на Симона большими спокойными глазами. Лошадь Мейтланов спала, как и огромный конь Мири.

Симон нашел девушку в последнем стойле вместе с Элли. Ее волосы были распущены и спадали на плечи, Мири заплетала в косы черную гриву лошади. И они, и лошадь казались совершенно умиротворенными. Симон почувствовал, как напряжение дня покидает его, но к стойлу подошел с насмешливым грозным видом.

– Женщина, что, в самом деле, ты делаешь с моей лошадью?

– Заплетаю ей гриву. Это отвлекает ее от грозы и… – Мири от усердия сжала губы, заканчивая заплетать косичку, – и я подумала, что хотя бы одна из нас должна выглядеть красиво.

– Я охотник на ведьм. Я должен вселять страх в сердца неблагонадежных. Тебе когда-нибудь приходило в голову, как глупо буду я смотреться на лошади в косичках?

Мири виновато улыбнулась ему:

– Господь простит нас за то, что мы делаем с твоей грозной репутацией, месье Ле Балафр. Постараюсь расплести все косички, когда мы отправимся в путь утром, хотя Элли может возражать. Ей нравится новая прическа.

Элли фыркнула и тряхнула головой, словно гордилась собой, заставив Симона неохотно улыбнуться. Он прислонился к перегородке соседнего стойла, наблюдая, как Мири продолжает забавляться. Перед грозой Элли часто нервничала, но теперь казалось, что она совершенно равнодушна к раскатам грома.

Он не удивился, увидев, как спокойна Элли под руками Мири. Девушка всегда умела обращаться с четвероногими, а также с теми, кто ходил на двух ногах, неохотно признал Симон.

Одно только присутствие Мири рядом снимало с него все напряжение и усталость. Кожа ее светилась нежно-розовым светом, белокурые локоны, мерцая, струились по спине.

– Ты сильно ошибаешься, – тихо произнес он. – Элли не единственная, кто здесь прекрасен.

Зардевшись от его комплимента, Мири только засмеялась и осуждающе покачала головой. Она наклонилась к Элли, потерла ее нос и стала тихо напевать ей на ухо песенку, которая проникла до самых костей Симона. Это был какой-то странный язык, который он не понимал, но Элли ответила ей тихим ржанием.

Следовало бы насторожиться от невероятной способности Мири общаться с животными, но Симон начал привыкать к ее способностям, даже благоговейно наслаждался ими.

– Какие же у вас секреты, дамы? – спросил он игривым тоном, чтобы скрыть свое восхищение.

– Ничего особенного. Так, женские сплетни.

– Конечно же, про меня. Полагаю, Элли жалуется, какой я ужасный грубиян, не так ли?

Мири рассмеялась:

– Нет, я бы об этом и слушать не стала. По крайней мере, от Элли. – Глаза ее смягчились, когда она добавила: – Твоя лошадь обожает тебя, Симон. Она готова умереть за тебя.

– Бедная глупая дама, – произнес Симон, но вошел в стойло и погладил Элли по шее.

Лошадь легонько ткнулась в него носом. Он потер пальцами между ее глазами, отчего лошадь всегда встряхивала головой от удовольствия. Лицо его расплылось от восхищенной улыбки, но он быстро понял, что Мири, отойдя в сторону, наблюдает за ним. Грозные охотники на ведьм не должны так нежно относиться к своим лошадям. Продолжая ласкать Элли, он откашлялся и хрипло проговорил:

– Извини, не смог найти ничего лучше для ночлега, чем этот сарай. Надо было…

– Боже милостивый, Симон, – прервала его Мири звонким смехом. – Неужели ты совсем забыл, с кем имеешь дело? В детстве я с радостью спала рядом со своим пони, если мама разрешала. Я вообще считаю, что сараи – просто райское место.

– Особенно по вечерам, – уточнил Симон. – Когда животные отходят ко сну, когда чувствуешь, что заслужил отдых в конце тяжелого дня. Полный покой, конец пути. Даже если это всего лишь иллюзия.

Мири кивнула в знак согласия:

– Люблю ночные звуки, крик совы в темноте, шелест сена и стук копыт в стойлах.

– Тихое ржание и фырканье…

– И сладкий запах свежего сена.

– Запах теплой лошади и кожи…

Симон замолчал, слегка смущенный проявлением собственной сентиментальности. Мири тоже смолкла, застенчиво улыбаясь ему. Его взгляд на мгновение замер на ней, и между ними воцарилось полное взаимопонимание, чувство глубокого созвучия, которое, казалось, все ближе притягивало их друг к другу.

Симон почувствовал, как его сердце дрогнуло от ее близости, с чем он всегда боролся. В свете фонаря ее глаза и волосы мерцали особенным светом. Она казалась такой нежной и доступной, льняная рубашка облегала ее женственные формы, соблазнительно подчеркивая овал груди.

Симон напрягся всем телом от желания обнять ее, крепко прижать к себе и вдохнуть ее теплый женственный аромат. Он успел отвернуться, с огромным усилием подавив в себе желание, которое Мири возбуждала и нем в те дни, когда все его мысли должна была занимать охота на ведьм, а чувства нацелены на выявление приближающейся опасности.

Но когда они были наедине, в такие тихие моменты он опасался, что Мири сможет вопреки рассудку проникнуть ему под кожу и даже глубже, в самое сердце.

Хотя Мири отлично вычистила Элли, Симон схватил щетку и начал с усердием растирать лоснящуюся спину лошади. Послышалось мяуканье, и пестрая деревенская кошка стала тереться о ноги Мири. Взяв ее на руки, девушка спросила:

– Так кто же эти Мейтланы? Твои друзья?

– У охотников на ведьм друзей не бывает, Мири.

Его ответ ей не понравился. Почесывая кошку за ухом, она нахмурилась:

– У меня сложилось впечатление, что месье и мадам Мейтлан были очень рады предоставить тебе ночлег.

– Только потому, что чувствуют себя обязанными. Прошлой осенью я оказал им небольшую услугу.

– О?

Симону не хотелось обсуждать событие, но он знал, что Мири ни за что не отстанет от него. Она никогда не надавала ему вопросов и не требовала ответов. Она просто ждала, вопросительно глядя на него. Он вздохнул и продолжил чистить Элли.

– Кто-то совершил акт вандализма в местной церкви, залив свиной кровью алтарь. Подозрение пало на семью Мейтлан, и пьяная толпа из деревни заявилась сюда, чтобы расправиться с ними. Я… э-э… смог убедить добрых людей, что они ошибались, и уговорил разойтись но домам.

– Как, черт побери, тебе удалось это сделать?

– Я выхватил меч, поднял Элли на дыбы в темноте посреди дороги прямо перед ними. – Симон сжал губы, с удовольствием вспомнив трусливые лица в свете факелов, вытаращенные глаза, открытые от страха рты. – Мы с Элли иногда можем напустить страху, если захотим. Жаль, ты не видела, как она умеет щелкать зубами, бить копытами и вращать глазами, словно ночной демон, выпрыгнувший прямо из пасти ада. По крайней мере, когда она не в бантиках и косичках, – сухо добавил Симон.

Мири подошла ближе к стойлу. Элли с любопытством фыркнула на кошку в руках Мири, и та обиделась. Вырвавшись, она вскарабкалась на столб и убежала из сарая. Мири едва заметила это, слушая Симона.

– И это ты называешь небольшой услугой, которую ты оказал Мейтланам? Те злые люди могли поджечь их дом, сжечь их заживо вместе с тобой.

Симон пожал плечами:

– Это были простые трудяги, которых полно в каждой деревне. Но, должен признать, ситуация была очень неприятной. Даже обычные люди могут стать опасными, если их отвагу подогреть вином, плохим настроением и яростью. Надругательством в церкви была возмущена вся деревня.

– Почему все заподозрили именно Мейтланов? Я видела их мельком, но они показались мне очень добрыми, тихими людьми.

– Но они также известны как сторонники реформированной веры.

– И… и ты это знал, когда заступился за них? – удивилась девушка.

Симон понял ее недоумение. В то лето, когда он повстречал Мири, он помогал своему старому хозяину ле Визу охотиться на гугенота капитана Николя Реми. Приступив к вычесыванию холки Элли, он сказал:

– Я защитил Мейтланов потому, что они были не виноваты в том, что случилось в церкви. Это было сделано кем-то из сторонников Серебряной розы. Возможно, не случайно. Эти гарпии стараются сеять страх и разрушение в каждой деревне, где появляются, стравливают людей друг с другом, особенно гугенотов с католиками. Я обнаружил, что одна из них вырезала на алтаре некое подобие розы. Когда я показал это священнику, на следующий день настроения поутихли, я сумел убедить всех, что это работа колдуний и что Мейтланы невиновны.

– Невиновны? – Мири прикусила губу и неуверенно продолжила: – Прости, Симон, но… но я не ожидала услышать из твоих уст это слово. Особенно в отношении гугенотов. Разве Вашель ле Виз не учил тебя ненавидеть тех реформаторов, считать их еретиками?

– Он пытался.

Симон перестал чистить Элли, разволновавшись от воспоминаний тех далеких дней, когда он был учеником ле Виза, стараясь угодить тому, кто спас его жизнь, но не соглашаясь со многими его учениями. Выйдя из стойла, он рассеянно провел рукой по заросшему щетиной лицу.

– Как добрый христианин и истинный католик, он говорил, что я должен презирать всех еретиков, проклинать, чтобы они горели в аду. Он меня так расстраивал, что я часами молился за него. – Симон грустно засмеялся. – Хочешь верь, хочешь не верь, я до сих пор молюсь о тех днях. Хотел быть хорошим христианином, как проповедовал господин ле Виз, но его догматы очень отличались от умеренных доктрин, которым учил меня мой отец. Он невероятно терпимее большинства людей в нашей деревне, возможно, потому, что у него было больше опыта. Он часто рассказывал, как мой дедушка воевал в Испании и как его спас один добрый искусный врач-мавр. А однажды, когда мой отец ехал на ярмарку в другую деревню, на него напали бандиты, а купец-еврей спас его. Евреи и мавры… Господин ле Виз проклял бы их всех, вместе с гугенотами, какими бы добрыми и отважными они ни были. Но отец говорил, если к такому городу, как Париж, ведет столько дорог, то сколько же дорог должно вести в рай! Не обязательно следовать по одной и той же дороге, чтобы в итоге попасть туда.

Симон вдруг ясно представил себе Жавьера Аристида, сидящего у камина и вещающего свои простые истины. Это был большой человек с натруженными руками, которые всегда что-то строгали. Руки отца никогда не бездельничали, всегда что-нибудь создавали: новую ножку для сломанного стула, деревянную миску для мамы, какого-то забавного зверька для Лорены. Впервые за многие годы воспоминание было скорее ясным, чем горьким.

Он не понял, что позволил себе забыться, пока Элли не толкнула его носом, призывая продолжить чистку.

Мири пристально смотрела на него нежным взором, который ему хотелось заслужить.

– Не смотри на меня так, Мири Шене, – предупредил он.

– Как – так? – спросила она.

– Словно думаешь, что я похож на своего отца. Вовсе нет. Я помог Мейтланам потому… потому что мне так было надо. Вряд ли удастся разделаться с Серебряной розой, если в ее злодеяниях будут осуждены другие. Я вовсе не герой.

– Сомневаюсь, что Мейтланы согласятся с этим. Когда я думаю, что с ними могло случиться… – Мири содрогнулась. – Эти религиозные конфликты ужасны… Серебряная роза пытается их разжечь, тогда она просто чудовище. Когда же закончится бессмысленно жестокое противоборство между гугенотами и католиками? Я… я так боюсь за Габриэль и ее семью.

– Хотелось бы сказать, что у тебя нет причин волноваться, – ответил Симон мрачно. – Но из того, что я услышал ночью в Шенансо, война только усиливается. Если Темная Королева не сможет ограничить амбиции герцога де Гиза, он возьмет под полный контроль королевскую армию и двинется на Наварру, попытается разбить гугенотов раз и навсегда. Ты должна предупредить сестру.

– Уверена, Реми все знает об опасности и постарается защитить семью, но я пошлю им весточку при первой же возможности… – Мири замолчала, предательски покраснев. Опустив голову, она прошептала: – Я бы предупредила Габриэль, если бы знала, где она. А я… я этого не знаю.

Мири была плохой обманщицей. Но в мире, полном людей, гораздо более изощренных в обмане, Симон находил прозрачную честность Мири одним из ее самых очаровательных качеств.

– Можешь отправить им весточку в дом на берегу По, – предложил он.

Мири вскинула голову, посмотрев на него огромными глазами, и он добавил:

– Я давно знаю, где живут Габриэль и ее капитан-гугенот, но преследовать их мне не хотелось. Мне нужны были Хозяйка острова Фэр и ее супруг-колдун.

– Теперь, когда ты знаешь, что «Книга теней» не Ренара, у тебя нет повода искать его, верно? – спросила она.

– С книгой или без нее граф все еще опасно осведомлен в черной магии.

– Ренар никогда не воспользуется своими знаниями и недобрых целях, – сказала Мири, подняв к нему лицо и глядя на него умоляющими прекрасными глазами. – Ты должен мне верить.

Как ему хотелось верить ей! Он пожалел, что упомянул Ренара. Подобно камню, брошенному в тихий пруд, это нарушило гармонию, возникшую между ними. У Симона набралось бы немного спокойных моментов в жизни, особенно с Мири. Тем драгоценнее были эти мгновения. Он сжал губы и вдруг понял, что совершает признание, которое никогда бы не сделал.

– Если мне снова придется встретиться с Ренаром, и… я постараюсь уйти и оставить его в покое. Ради тебя.

– Он очень хороший человек, Симон. Ты бы лучше сделал это ради него.

– Ах, ты просишь слишком многого. Он внук знаменитой Мелюзины, колдуньи, которая причинила так много зла своим колдовством, включая чуму, уничтожившую мою деревню.

– Нельзя за это обвинять Ренара. Это все равно что… все равно как если бы я обвинила тебя в том, что тебя вырастил охотник на ведьм.

– Ле Виз не вырастил меня, – огрызнулся Симон. – Он спас мне жизнь.

Защищая ле Виза, он сильно переживал. Он отчаянно питался оправдаться перед Мири, а также перед самим собой за то, что так долго служил этому сумасшедшему.

– Считаешь, ле Виз был чудовищем, и у тебя есть повод так думать. Были времена, когда приступы бешенства у него были такие, что я сам… – Симон замолчал, прогоняя мрачные воспоминания. – Но бывали и такие моменты, когда он был самым терпеливым учителем. Он научил меня латыни и греческому, научил читать, писать и считать, научил тому, на что простой крестьянский мальчик не мог надеяться. Кроме образования, я еще обязан ему своим существованием. Я… я не знаю, кто заразил колодец в ту ночь, но чума разразилась с такой силой, что расползлась по нашей деревне и всей округе, включая замок, в котором я работал в конюшне. Мы были оторваны от остального мира, когда свирепствовала чума. Подойти можно было только к ближайшему холму, где оставляли пищу, но мало у кого были силы поесть, люди умирали один за другим.

Симон с трудом сглотнул, возвращаясь в свои самые мрачные воспоминания, туда, куда он редко заглядывал.

– У меня в семье первым умер отец, затем мама. Лорена была последней, она просто сходила с ума от страха и боли, она даже не узнавала меня, и я держал ее в своих объятиях, пока она не умерла.

Элли коснулась губами его рукава. Он рассеянно погладил ее, отошел в сторону, сев у противоположной стены, и закончил свой рассказ:

– Сам я так ослаб, что рыть могилу пришлось до конца дня, а она… она была такая маленькая девочка. Похоронив сестру, я просто свалился в канаву у дороги. Почему-то чума меня пощадила.

Мири слушала молча, только глаза ее наполнились печалью. Она подошла ближе и легонько притронулась к его руке.

– Так иногда бывает, Симон. Моя мама, которая прекрасно умела лечить чуму, часто говорила о том, как чудесным образом некоторые люди совершенно не поддавались этой болезни. Даже при всех своих знаниях древней медицины она никогда этого не понимала. Мама только благодарила Бога за то, что это случалось.

– Не знаю, Бог или дьявол позволил мне выжить, знаю только, что валялся в канаве у дороги в ожидании смерти, пока ле Виз не нашел меня. Никто не отваживался приблизиться к месту, проклятому колдуньей. Ом единственный посмел.

– Моя мама смогла бы, хочешь верь, хочешь не верь, и Ренар тоже. – Мири сжала его руку. – Рада, что ле Виз спас тебя, Симон. За это я благодарна ему, но как бы мне хотелось, чтобы тебя нашел кто-нибудь другой, а не он.

– Поверь, дорогая, я тоже хотел бы этого, – ответил Симон.

Он впервые признался в этом кому-то и самому себе. В последние несколько дней, проведенных с Мири, он заметил, как стал анализировать свое прошлое, которое держал под замком в течение многих лет. Ее волшебные глаза проникали глубоко в его душу, освещая самые мрачные уголки его сердца помимо его желания.

Казалось, она почувствовала, как трудно ему делиться с ней всем этим. Когда он замолчал, она не стала расспрашивать подробности. Подойдя еще ближе, она осторожно провела пальцами по его лбу, убрав локон волос так же ласково, как успокаивала его лошадь во время грозы.

Мири провела пальцами по его волосам, еще влажным после того, как он пытался смыть с лица дорожные нот и грязь. Он сморщился, представляя, каким чудовищем смотрелся со шрамом на лице, нечесаной бородой и спутанными черными волосами. Натолкнувшись на колтун в волосах, она терпеливо стала его распутывать.

После грустного разговора Симон попытался немного развеселить ее:

– Надеюсь, ты не собираешься приукрасить меня так же, как Элли. Тебе это не под силу, дорогая.

– Не собираюсь приручать тебя, месье Аристид.

Когда Мири прикоснулась к тесьме, державшей повязку на глазу, чтобы снять ее, он напрягся и схватил ее за запястье.

– Нет.

– Но, Симон, неудобно же все время носить повязку. Кожа должна дышать, а твою рану я видела и раньше. Помнишь, тогда, в Париже, ты показывал мне, помнишь?

– Только потому, что пытался напугать тебя, заставить почувствовать себя виноватой.

– Это сработало. Очень хорошо, я бы сказала.

Она попыталась засмеяться, но смех получился тихий и грустный, и ресницы опустились, скрывая печаль в ее глазах. Еще одна тень, причиной которой стал он.

Симон ослабил хватку и взял ее руку в свою ладонь.

– Я действительно был ужасным грубияном с тобой. Что бы я тогда ни говорил, все это было от отчаяния и досады. Ты ничего не сделала для меня такого, чего можно было бы стыдиться.

– Я вмешалась в вашу дуэль, именно поэтому меч Ренара настиг тебя.

– Но это я вызвал его на дуэль. Если мужчина обнажает меч, ему следует быть готовым к любым последствиям. Вполне возможно, что в тот день ты спасла миг жизнь. Ренар тогда владел оружием гораздо лучше меня. Если бы ты не остановила дуэль, он бы просто убил меня.

– Или ты его. Он тогда сильно ослаб после заточения в Бастилии. Тот день – самый мрачный в моей жизни, Я… я никогда не испытывала гнева и ярости. У меня просто душа разрывается, а смотреть, как вы с Ренаром бьетесь, было невозможно. Я не хотела, чтобы кого-то из вас ранили. Ты даже не представляешь, как это тяжело.

Он и не мог представить, по крайней мере, тогда. Ему только что сообщили, что его хозяин мертв, жестоко убит графом де Ренаром. Ле Виз, человек, который стал для него всем, его единственной родней, защитником, учителем. Симон почувствовал себя тогда таким же одиноким, как после чумы в деревне, уничтоженным, потерянным, испуганным и злым. Пытаясь дать выход своей ярости и страху, он выбрал колдуна Ренара, которого уже обвинил в попытке настроить Мири против него.

Но Симон справился с этим самостоятельно. Терзаемый темным вихрем собственных страданий, он совсем забыл про Мири, о том, какую боль причинит ей, воюя с тем, кто ей дорог, заставив ее принять чью-то сторону, разрывая ее сердце на две половины.

Он сжал ее руку:

– Мири, прости. Никогда не поступлю с тобой так снова. Клянусь.

Весьма поспешное обещание, такое же поспешное, как объятие. Но, казалось, он не способен оставить тяжелые воспоминания, прогнать эту боль из ее глаз. Он сделал то, о чем тосковал все эти дни: обнял и прижал девушку к себе. Она сопротивлялась всего мгновение и растворилась в нем, спрятав лицо у него на плече.

Она прижались друг к другу, и слышны были только шорохи животных в сарае да отдаленный раскат грома из темноты. Симон удивился, что так было всегда, с того момента, как они впервые повстречались, – всего несколько украденных мгновений тишины, перед тем как разразится новая гроза над их головами.

Это был один из таких моментов, и он еще крепче обнял ее. Наконец Мири пошевелилась, подняв голову. Когда она дрожащими пальцами попыталась снять повязку с глаза, он не остановил ее.

Было трудно ни скрыть эту часть лица в темноте, ни отвернуться от внимательного взгляда девушки. Он давно не видел себя в зеркале, но в юности гораздо больше переживал по поводу утраты красоты, чем глаза, и пристально изучал свое отражение, запоминая форму шрама. Уродливая складка на выбитом глазу разгладилась.

Он пользовался этим уродством, чтобы наводить страх на окружающих. Но с Мири этого делать не хотелось. Не хотелось вызывать в ней и жалость. Он вздрогнул, когда она осторожно прикоснулась к шраму на виске.

– Надо приготовить тебе одну из моих примочек, – прошептала она.

– А ты не думаешь, что немного поздно заниматься моим лечением?

– Постоянно раздражая кожу этой повязкой, ты только ухудшил ситуацию. Хочу, чтобы ты снял ее совсем… хотя бы когда мы вместе.

– Хорошо, – согласился он, пытаясь говорить равнодушно.

Тщеславие. Это было всего лишь глупое тщеславие, в котором ле Виз упрекал его очень часто, то немногое, в чем его покойный хозяин был абсолютно прав.

Он задохнулся, когда она прижалась еще сильнее и потерлась губами о его щеку, а потом о веко и лоб. Он почувствовал, как увлажнилось его лицо, и застонал.

– О Мири, пожалуйста, не делай этого. Не плачь. Ты уже пролила слишком много слез из-за меня, а я не стою пи единой твоей слезинки.

Он отстранил ее, взял лицо в ладони и поцеловал глаза и щеки. Просто хотел, чтобы она не плакала. Он готов был поклясться, что не желал ничего другого, только остановить слезу в уголке ее глаз, и поймал ее губами, не задумываясь. Их губы слились, и соль ее слез смешалась со сладостью ее дыхания.

Симон сделал слабую попытку оторваться от ее губ, но она зарылась пальцами в его волосах, крепко обняв его, и гостеприимно раскрыла губы. Сопротивляться он больше не смог. Поначалу он целовал ее нежно, но язык его проникал все глубже и глубже в теплую бездну ее губ, Мири охотно отвечала ему, прижимаясь все сильнее.

Через ткань рубахи он почувствовал тепло и нежность ее груди и услышал биение сердца, такое же неистовое, как его собственное. Напряжение в нем достигло предела, захотелось поднять ее на руки и отнести…

Куда отнести? Положить ее на грубые половые доски сарая, словно какой-то солдат-мародер, желающий позабавиться с молочницей? Не было ни кровати, ни достойного места, чтобы любить ее. Негде было спокойно уединиться вдвоем. Этого никогда не было и никогда не будет.

Он со стоном оторвал свои губы от нее, хотя все еще был не в силах разомкнуть объятия. Обхватив ее за талию, он прижался лбом к ее лбу, и дыхание их слилось. Она погладила его по щеке, и рука ее скользнула вниз к открытому вороту его сорочки. Сердце его бешено забилось от нежного прикосновения ее пальцев к обнаженной коже. Симон схватил ее за руку, прижал к сердцу.

– О боже, Мири. Это… это неразумно.

– Знаю, – прошептала она. – Но почему у меня чувство, что именно так правильно?

– Не знаю. Никогда не понимал этого сумасшествия между нами.

– Сумасшествия? – печально повторила она. – Да. Думаю… это так.

Она оттолкнула его, и он неохотно отпустил ее.

– Прости, – сказала она, покраснев. – Не знаю, что со мной было. Мне… мне так стыдно.

– Не надо стыдиться. Это скорее моя вина, чем твоя. Я обещал, что никогда не поцелую тебя снова.

Мири вздохнула:

– Если ты не заметил, Симон, я тоже целовала тебя.

Она провела пальцами по серебристой цепочке на шее, что часто делала, когда тревожилась или пугалась. Впервые он заметил, что на цепочке висит замысловато гравированный кулон.

– Что это? Какой-то амулет, отгоняющий демонов? Похоже, он не помогает.

Он старался снять напряжение между ними. Мири казалась виноватой, когда отвечала ему:

– Это подарок друга. Ты встречался с ним, когда останавливался в гостинице «Шартр», хотя вряд ли ты его помнишь. Его зовут Мартин Ле Луп.

Симон поморщился. Он очень хорошо помнил красивого, стройного юношу, который волочился за Мири, словно щенок.

– Ах да, уличный вор из Парижа. Не знал, что ты все еще дружишь с ним.

– Я… я должна была сказать о нем раньше. Не знаю, почему не сделала этого. Столько всего произошло, и помню, как ты его невзлюбил…

Симон сухо усмехнулся:

– Насколько помню, неприязнь была взаимной. Мальчишка всегда наскакивал на меня, словно хотел оторвать мне голову и пронести ее на копье.

– Мартину захотелось бы оторвать тебе еще кое-что, если бы он видел, что у нас с тобой было сейчас. Он посчитал бы меня самой отвратительной потаскухой…

– Мири, ты не сделала ничего плохого. Мы просто обменялись несколькими горячими поцелуями. Мы с тобой вместе днем и ночью в необычных условиях, оба и напряжении, немного расслабились. Неудивительно, что немного увлеклись. Такое случается, но мы остановились и не зашли слишком далеко. Это был просто глупый миг слабости, ничего, о чем твоему Волку стоит беспокоиться.

Вместо того чтобы успокоить, слова эти только еще больше опечалили ее. Но она кивнула, сделав попытку улыбнуться. Указав на кулон, он спросил:

– Можно взглянуть?

Мири неохотно показала ему большой серебряный овал с выгравированным на нем волком, воющим на луну. Он открыл кулон и постарался равнодушно прочесть надпись: «Твой до скончания времен». Вместо этого он сосредоточился на изящных часах и тихонько присвистнул.

– Дорогая штучка. Э-э… прости, что спрашиваю, но ты уверена, что твой друг не украл это?

– Конечно, уверена, – с негодованием произнесли Мири. – Кем бы он ни был в юности, Мартин больше не вор. На службе короля Наварры он много преуспел и стал настоящим вельможей. Он пользуется огромным успехом у придворных дам.

Симон в этом не сомневался. Он обожал женщин и, возможно, еще не утратил своей красоты и обаяния, Будь он проклят! Симон ощутил нечто похожее на ревность, но постарался скрыть свое чувство.

– Несмотря на ухаживания за другими дамами, он, вероятно, по-прежнему предан тебе, – заметил Симон.

– Он безнадежный романтик и относится ко мне, словно я неприступная богиня, называет меня своей Лунной девой и вечно стремится совершать отчаянные поступки в мою честь, чтобы завоевать мое сердце, – грустно улыбнулась Мири. – Порой мне хочется, чтобы он старался не так сильно и помнил, что… что…

– Что ты женщина с очень земными потребностями?

Она посмотрела на него, откровенно удивленная его словами. Кивнув в знак согласия, она все же заметила:

– Я не жалуюсь. Он действительно меня любит, и он всегда был моим самым верным другом многие годы, всегда веселил меня, всегда поднимал мне настроение, когда я грустила.

«Но любишь ли его ты?» – хотелось спросить Симону, но он смолчал, отчасти боясь ответа, отчасти считая, что это не его дело. Но не спросить он все же не мог.

– Так почему ты не вышла за него замуж? Твои сестры не одобряют?

– О нет. Габриэль давно хочет, чтобы я вышла за него замуж. Они с Арианн обожают Мартина.

«Так же, как они ненавидят меня», – подумал Симон, понимая разницу между собой и Ле Лупом. С одной стороны, ослепительно красивый придворный, преданный Мири все эти годы. С другой – изуродованный шрамами и потасканный охотник на ведьм, преследуемый бесконечными воспоминаниями и упреками, постоянно приносящий в их семью горе, проклятие ее семьи.

Это не имело значения. Он никогда не надеялся завоевать Мири, никогда не понимал, как сильно она ему нужна… до настоящего момента. Он захлопнул кулон и отпустил его, с наигранной веселостью произнеся:

– Уверен, твои сестры правы. Когда закончится эта погоня за Серебряной розой, ты должна сойтись со своим месье Волком. Он сможет дать тебе роскошный дом и семью. – «Все то, чего я дать никогда не смогу». – После всего пережитого горя ты заслужила счастья, моя дорогая, – тихо добавил он.

«А как насчет тебя, Симон? Чего заслужил ты?» – хотела спросить Мири, но он уже отошел от нее, бормоча, что нужно еще раз, на всякий случай, осмотреть двор. Она провела языком по губам, вспоминая вкус его поцелуя, все еще ощущая его объятия.

Когда он исчез за дверью сарая, она поежилась, вдруг почувствовав холод и одиночество. Зажав кулон Мартина в кулаке, она горестно посмотрела на него.

Выйти за него замуж. Именно это сказали ее сестры и Мари Клэр, и даже она сама обещала себе сделать это. А теперь и Симон советует. Но, убрав кулон под платье, Мири поняла, что после всего, что случилось, она никогда этого не сделает, и наконец-то поняла почему.

Она безнадежно влюблена в Симона Аристида.

Мири лежала на спине, подстелив под себя одеяло, которое дала мадам Мейтлан, чтобы она могла поудобнее устроиться на сеновале. Она устала, но сон все не шел, и в голову лезли бесконечные мысли о мужчине, который спал в другом конце сарая.

Ей пришлось потрудиться, чтобы убедить Симона прилечь, вместо того чтобы дежурить снаружи всю ночь. О малейшей опасности их могли предупредить собаки, убеждала она, и что будет с ним, если разразится гроза? Он может промокнуть, проведет ночь на сырой земле и совершенно устанет к утру. И все это без всякой разумной причины.

К ее большому удивлению, он согласился. Возможно, просто сильно устал, чтобы спорить с ней, хотя полностью понимал, что теперь не сможет закрыть между ними дверь, как это было в гостинице.

Однако Симону закрытая дверь не понадобилась. Как только они улеглись, он замолк и стал возводить между ними стену, которой не было. Это у него получалось превосходно.

Она повернулась на бок и смогла разглядеть его силуэт, едва заметный в тусклом лунном свете, проникавшем сквозь тучи и открытое окно сарая. Симон Аристид, человек, которого она любила всю свою жизнь, как бы она этого ни отрицала.

Она полюбила его, когда была еще наивной девочкой, очарованной красивым мальчиком с темными кудрями, темными как ночь глазами и невероятно очаровательной улыбкой, которого повстречала на скалистом холме в полночь.

Но то, что она чувствовала к Симону теперь, было гораздо глубже, чем увлечение молодости, когда ее привлекла его физическая красота. Она отчетливо видела все его недостатки. Не те шрамы, которые изуродовали его лицо, а те, которыми было покрыто его сердце, видела боль и мучительные воспоминания, которые заставили его уйти в себя, отгородиться от мира.

Она понимала, что он мог быть крайне безжалостен, если считал это оправданным. Жесткий и подозрительный, он не принимал ничего магического. Особенно упрям и непреклонен он был во всем, что касалось Ренара. Любовь к Симону была бы предательством не только Мартина, но и всей ее семьи.

Даже понимая, как это верно, видя суровую действительность ситуации, сознавая, что это невозможно, она все равно хотела прикоснуться к Симону, приласкать его, изнывала по теплу его губ в темноте. Пришлось крепко обхватить себя руками, чтобы сдержать свой порыв.

После того лета, когда он, молодой и амбициозный, нагрянул, словно ураган, на остров Фэр, Симон прошел длинный путь. Как бы он ни преуменьшал свою заслугу, но ради спасения Мейтланов он сильно рисковал. И вовсе не из личных интересов, как утверждал он, а из того же сострадания, которое заставило его утешать мадам Пиллар, грустить и молиться над могилой брошенного ребенка. Это была проверка его характера: горе, которое он пережил, после того как вымерла его деревня и вся семья, сломало бы многих.

Возможно, он сожалел, что был учеником ле Виза, этого фанатика, превратившего его в Ле Балафра, безжалостного охотника на ведьм. Симон мог расслабиться полностью только со своей лошадью, ухаживая за Элли с невероятной нежностью, подарить которую не мог больше никому. Мири это понимала. Любить лошадь, собаку или кошку было гораздо безопаснее… Общение с этими простыми существами давало человеку полнейшее понимание, любовь и доверие. Существование Симона было гораздо более одиноким, чем Мири, когда она вернулась на остров Фэр полгода назад в надежде обрести покой и счастье, которых там уже не было.

Девушка тяжко вздохнула. Ворочаясь в соломенной постели, она услышала, как пошевелился Симон, и поняла, что он тоже не спит. Почувствовал ли он, что она следит за ним? Его голос напугал ее.

– Кажется, гроза прошла стороной.

– Да, – согласилась Мири с грустью, глядя вверх через открытое окно. Последние тучи рассеялись, вышла яркая луна. – Еще один засушливый день. Бедная матушка-земля, – вздохнула она.

– Ле Виз сказал бы, что засуха – Божье проклятие, что французы прокляты за свои грехи.

– И он бы ошибся. Бог не такой жестокий, Симон. Он бы никогда не разрушил то, что создавал с такой любовью. Думаю, он стремится исправить даже самые худшие души. Я не особенно верю в ад.

– А я верю. Хотя не думаю, что это какой-то котел с расплавленной лавой или раскаленными углями, как заявлял ле Виз.

Мири хотелось разглядеть его лицо. Но даже в ярком лунном свете она видела лишь тень его головы, лежавшей на руках. Он тоже глядел в окно.

– Какой он, по-твоему? – тихо спросила она.

– Холодный. Темный. И если ты протягиваешь руку в пустоту, чтобы прикоснуться к кому-то, никого не находишь.

Пустота в его голосе ранила ее сердце. Намерения держаться от него на расстоянии сразу были забыты. Она пододвинулась ближе, он остался на месте, и пальцы их переплелись. После долгого молчания он заговорил, но уже не так уверенно:

– Мой отец согласился бы с тобой… о засухе. Помню его слова, когда урожай был уничтожен проливными дождями. Тогда он сказал мне, что природу понять невозможно. Можно только жить в гармонии с землей, радоваться дням изобилия, делая запасы на трудные времена, и верить в Бога, чтобы он хранил тебя.

– Жить в гармонии с природой, – прошептала Мири. – Именно этому учила меня мама.

– Ты бы поняла моего отца. Он… он бы с тобой отлично поладил.

– Уверена, он бы мне понравился. Расскажи мне о нем еще, – попросила она, ласково погладив его пальцы.

Она боялась, что он откажется. Заставить Симона говорить о семье было очень трудно, но, возможно, под покровом темноты ему будет легче, когда только руки касаются друг друга.

Поначалу он говорил медленно, потом стал охотнее описывать свою жизнь в маленькой деревне, пока она ясно не представила себе всю картину – от просторного поля до ухоженного дома.

Жавьер Аристид с натруженными руками делился с Симоном своей мудростью. Учил его всему, что знал об уходе за животными. Его мать, вечно занятая на кухне, содержала и дом, и семью в идеальном порядке, но всегда готова была приласкать его, лучезарно улыбаясь. А маленькая сестренка Лорена ходила за обожаемым старшим братом как привязанная, бежала к нему за утешением, когда разбивала коленку, или показывала маленькое сокровище, которое нашла.

Мири была уверена, что неосознанно Симон поведал ей, каким добрым, открытым, смешливым и шаловливым ребенком он был. Она заметила в нем ту деликатность, которую увидела во время их первой встречи, даже после того как он попал под влияние ле Виза, уловила драгоценные крупицы добра в мужчине, теперь крепко державшем ее за руку.

Незаметно Мири начала рассказывать о своей матери, удивительной Хозяйке острова Фэр, научившей ее магии составления отваров из трав, искусству врачевания людей и остальных обитателей земли. Ее храбрый красавец отец путешествовал с ней в воображаемом мире, охотился с ней в лесу на единорога. Она рассказала про сестер – степенную и нежную Арианн, которая заменила ей мать, импульсивную, задиристую Габриэль, с которой Мири так часто ссорилась, но на кого всегда могла положиться как на самую надежную защитницу.

Держа Симона за руку, она вдруг поняла, как опасно обмениваться воспоминаниями. Это лишь усиливало ее чувство к нему, связывало их гораздо сильнее, чем обычная страсть. Но при этом ее наполнял покой, которого она не знала очень долго.

Веки ее стали тяжелыми, и она заснула, держа Симона за руку. Но покой длился недолго, и постепенно она погрузилась в темный мир своих снов…

По стенам вверх ползли саламандры. Мири старалась уклониться от них, колотя в тяжелую дверь замка, отчаянно добиваясь, чтобы ее впустили. Остановившись перевести дух, она услышала голоса, которые доносились откуда-то издалека с широкого зеленого поля.

Девушка пошла в том направлении по тропинке, спускавшейся к сверкающей реке. Впереди появились статуи. Нет, не статуи, догадалась она с замиранием сердца. Над ней возвышались знакомые ужасные шахматные фигуры.

Но в них было что-то странное, что-то тревожное. Мири замерла, увидев, что белой королевы нет, только две черные королевы, между которыми был зажат беспомощный белый рыцарь.

Пешки пошли в атаку, как прежде. Мири попыталась криком предупредить, но вместо крика послышалось хриплое карканье. Одна самая маленькая пешка выступила вперед, неся не булаву и не жезл, а книгу. Когда пешка раскрыла книгу, из нее появился зловещий зеленый туман, окутавший белого рыцаря.

Он вдохнул и упал на землю, а остальные пешки напали на него. Мири бросилась ему на помощь, но, как всегда, оказалось слишком поздно. Каменные доспехи рассыпались, обнажив окровавленное тело мужчины.

Когда Мири погладила его черные волосы, пальцы ее испачкались в чем-то черном и липком. Но теперь она увидела его лицо совершенно ясно, по его изуродованному шрамом лицу текла кровь.

– Симон, – простонала она.

– Мири!

Она почувствовала, как сильные руки схватили ее за плечи. Хотя она отчаянно пыталась освободиться, руки и голос настойчиво тащили ее из темных глубин сна.

– Мири, проснись!

Она открыла глаза и задохнулась, не зная, где находится, пока не увидела тень мужчины, склонившегося над ней.

– Симон!

Сон все еще не отпускал ее. Она резко села и тревожно провела пальцами по его лицу, щеке и бороде. Не найдя крови, зияющей раны, она наконец проснулась и облегченно вздохнула.

Симон поймал ее дрожащие пальцы и сжал их.

– Мири, что случилось? Видела кошмарный сон?

– Да, – прошептала она.

– Иди сюда.

Он обнял ее и стал укачивать, прижимая к плечу. Гладя ее по волосам, он приговаривал:

– Тихо, ты больше не спишь, и я с тобой. Ничего страшного, просто плохой сон.

Мири прижалась к нему, успокоенная его лаской и хрипловатым голосом. Но слезы продолжали течь по лицу, когда она, заикаясь, произнесла:

– Нет, ты… ты не понимаешь. Я… я вижу эти сны с самого детства. Странные сны, которые возвращаются снова и снова… Пока не станут реальностью.

Его рука у нее на голове замерла.

– Хочешь сказать – как пророчество?

– Д-да.

Мири почувствовала, как он нахмурился, и поняла, что охотник на ведьм в нем не приемлет ничего, связанного с видениями или предсказанием будущего. Но он продолжал гладить ее по голове и тихо приговаривать:

– Хорошо, расскажи мне все.

Всхлипнув, она вздохнула и сбивчиво рассказала ему твой сон про дворец, наполненный ящерицами, про гигантские шахматные фигуры, которые разбили белого рыцаря.

– А потом я поняла, что это вовсе не шахматная фигура, а ты. И ты был побежден и весь в крови, – закончила она шепотом.

Симон молчал очень долго, словно не знал, как отреагировать. Наконец он похлопал ее по плечу и сказал:

– Очень хорошо. Обещаю держаться подальше от ящериц и никогда не играть в шахматы.

Несмотря на то что говорил он серьезно, Мири понимала, что это шутка. Изо всех сил он старался прогнать се дурной сон. Она прекрасно осознавала, каким бредом ему все это казалось, но на душе от этого легче не стало. Уткнувшись головой ему в грудь, она отодвинулась и подняла голову, чтобы разглядеть его в темноте.

– Это не шутка, Симон. Ты должен отнестись к этому серьезно. Знаю, что все выглядит невероятным, просто сумасшествием, мои сны поначалу всегда неясные. Это маски, символы события, которые я не могу понять, пока не станет слишком поздно. – Она скривила губы. – И мои кошмары почти всегда сбываются. Самый страшный был несколько лет назад. Я… я постоянно видела во сне резню в День святого Варфоломея. Всех этих невинно убиенных. Не могу даже описать, как: это было ужасно.

– И не надо, – попросил Симон. – Я был в Париже с моим хозяином, помнишь?

Мири помнила, но всегда думала об этом с отвращением, представляя себе, какие страшные дела мог совершить Симон в ту ночь под руководством ле Виза. Она уставилась на него, желая разглядеть его лицо.

– Значит, ты был с ле Визом в ту ночь, чтобы… чтобы…

– Нет. – Симон ответил резко, но она восприняла его тон с облегчением и снова прижалась к нему. – Господин ле Виз решил, что я не готов к… осуществлению Божьей кары в отношении еретиков, как он это назвал. Он запретил мне покидать дом, но даже глубоко в подземелье я мог слышать крики… женщин и детей. Да простит меня Господь, Мири, я ничего не сделал, чтобы помочь им. Казалось, что в ту ночь все буквально сошли с ума, я словно бы отравился. Никогда не испытывал такого страха, но… но и такой злости и ненависти тоже.

– Это дело рук Темной Королевы, – попыталась Мири успокоить Симона. – Злодейка наполнила воздух миазмой.

– Что?

– Это самый опасный яд. Если вдохнуть его, помрачается ум, вызывая к жизни самые низменные и страшные чувства.

– Неужели такое возможно? Было бы спокойнее думать, что за ужасы той ночи в ответе колдовство, но в людях столько ненависти, что они вряд ли нуждаются в чьей-то помощи. Я… я почти сошел с ума от ярости. Даже схватился за нож, чтобы вырваться на улицы и… и пришлось сильно постараться, чтобы усмирить свои порывы. Выбросил нож подальше, упал на колени, и меня даже стошнило. Господин ле Виз всегда осуждал меня за мою слабость.

– Нет, ты не был слаб! – Мири погладила его по щеке. – Взрослые мужчины не способны противостоять силе миазмы, но ты смог, потому что был всего лишь растерянным мальчиком пятнадцати лет. Ты понимаешь, как замечательно… – Мири замолчала, потрясенная тем, что осознала. – Симон, я… я, кажется, знаю, что означают мои сны. По крайней мере, некоторые из них. Две черные королевы. Это Серебряная роза и Екатерина, а ты каким-то образом будешь между ними в западне. И одна из них что-то выпустит… миазму, возможно, чтобы навредить тебе.

– Ну что же, если верить тебе, однажды я выжил…

– Но… на этот раз я не уверена.

– Надеюсь, ты ошибаешься, но даже если нет… Мири, я не могу прекратить поиски Серебряной розы только потому, что ты видела сон.

– Знаю, – ответила она, прижимаясь к нему. – О Симон, я начинаю сомневаться, что мы когда-нибудь победим этих ведьм. – Она сглотнула и наконец-то произнесла то, чего боялась: – Мы… мы потеряли след Кэрол и этих страшных женщин, которые ее увели, правда?

Симон вздохнул, поцеловав ее в макушку.

– Боюсь, что так, – тихо сказал он. – Поэтому я подумал, что надо подобраться к ним с другой стороны, отыскать зацепки где-то в другом месте. Но, чтобы сделать это, я должен отвести тебя домой.

– Нет! Я уже сказала. Я не вернусь на остров Фэр.

– Я имел в виду не твой дом, Мири. – Он помолчал, и хрипло добавил: – Я отведу тебя в свой дом.

ГЛАВА 13

Серебряная роза поднялась по ступеням к своей спальне и отпустила свиту взмахом маленькой руки. Венец у нее на голове снова начал сползать на уши, и она раздраженно поправила его. Худенькие плечи сгибались под тяжестью мантии и бархатного платья, таких невыносимых в жаркий день. Платье промокло от пота и неприятно липло к телу.

Мегера устала после очередной аудиенции с толпой женщин, которые ежедневно собирались в зале старого дома, чтобы глазеть на нее с благоговением и страхом, поклоняться ей, искать ее расположения. Мама называла их ее придворными.

Нет, не мама, напомнила Мегера сама себе. К Кассандре Лассель надо было обращаться «госпожа», как все остальные. Мама сильно злилась, когда она забывалась. Мэг прикоснулась к пятиконечному медальону у нее на груди и содрогнулась. С раннего детства девочка усвоила одну вещь: крайне неразумно злить маму.

Она вошла в спальню и захлопнула дверь, прислонившись к ней, со вздохом облегчения отгородившись от рьяных поклонниц, даже несмотря на то что это было ненадолго. Какое счастье освободиться от всех этих просящих рук, молящих глаз, лиц, которые устремлялись к ней, словно голодные мыши. У нее стоял звон в ушах от их бесконечных просьб.

«Великая королева, пожалуйста, верни мне молодость… излечи мою больную ногу… прокляни того мужчину, который украл мою невинность».

Больше всего Мэг не любила такие просьбы: «О, могущественная Серебряная роза, я потеряла сестру… мать… дочь. Не могла бы ты воскресить их, как маленькую Лизетту, когда она утонула в пруду?»

Мэг хотелось закричать во все горло, что Лизетта не утонула, она просто захлебнулась. Она только казалась бездыханной. Она не умерла, иначе Мэг никогда не смогла бы вернуть ее к жизни простым живым поцелуем, что это всего лишь прием, которому она научилась у своей старой няни.

Но мама строго запретила Мэг рассказывать об этом.

– Пусть думают, что ты оживила ребенка. Это лишь повысит твою репутацию великой колдуньи.

– Но… но это ложь, – недоумевала Мэг. – Я не обладаю такой силой.

– Могла бы обладать, глупое дитя. Если научишься вести себя.

Мэг не знала, что пугало ее больше: перспектива, что никогда не сможет выполнить все сомнительные обещания, которые ее заставляли давать, или что однажды она сможет…

Она отстегнула застежку мантии и вздохнула с облегчением, когда тяжелая одежда упала с ее плеч. Ей захотелось пнуть ненавистную мантию ногой, но она не сделала этого, потому что знала, как ее отругают за то, что недостаточно аккуратно обращается с «государственным облачением».

Мэг брезгливо подняла мантию и повесила ее на крючок в стене. Потом сняла с себя платье. Пальцами она прикоснулась к медальону; цепочка, на которой он висел, врезалась ей в шею, и от пота появилось покраснение на коже.

Мэг хотела снять медальон, но знала, что не посмеет. Она содрогнулась, думая, какие страшные последствия могут быть, если она попытается это сделать. Нет, вероятнее всего, она не отважится на такое.

Мэг обреченно посмотрела на себя в небольшом зеркале над умывальником. Без короны и мантии она больше не была Серебряной розой. Эта мысль оказалась единственным утешением, которое она увидела в зеркале. Она рассмотрела свои острые угловатые черты лица, копну каштановых волос, недовольно сморщила нос и отвернулась.

Чувствуя себя усталой и измученной жарой, она сбросила туфли и упала на огромную кровать, занимавшую большую часть комнаты. Дубовая кровать была тяжелая, резная, под балдахином из голубой парчи с вышитыми серебряными розами. Это ложе создано для королевы, как говорила ее мать.

Мэг ненавидела кровать еще больше, чем мантию и корону. В ней неплохо было поспать в полдень, но по ночам, когда она оставалась совершенно одна в темноте, ей казалось, что огромная кровать готова проглотить ее, словно пасть, как только она закроет глаза.

Для девочки девяти лет это была совсем недетская фантазия, Мэг это знала, но ничего не могла поделать. С замиранием сердца она обычно крепко прижимала подушку к груди и тихонько плакала в нее, стыдясь своей детской слабости.

Она плакала и вспоминала дни, проведенные в Англии, где они жили с мамой, перед тем как переехать во Францию три года назад. Мэг отчетливо помнила маленький домик возле моря в Дувре и свою няню, которая ухаживала за ней с раннего возраста. Толстая, добрая и мудрая женщина по имени Пруденс Вотерс, но для Мэг она всегда была ее любимой Норис.

Девочка совсем не боялась темноты, когда Норис заботливо укладывала ее в уютную кроватку, укачивала ее на ночь под шепот моря. Няня всегда называла ее своей маленькой Мэгги, что приводило маму в ярость.

– Ее зовут Мегера, – возмущалась мать.

Но англичанка только пожимала плечами. Норис была одной из немногих, кто, как казалось, никогда не боялся Кассандру.

Но бояться стоило, думала Мэг, глядя в резной потолок спальни. У нее в горле застрял комок, когда она вспомнила весенний день и подругу мамы Финетту, взявшую ее на прогулку вдоль берега, чтобы собрать ракушек. Мэг спешила обратно в дом, чтобы показать Норис морскую звезду, которую она нашла.

Но женщина не встретила ее сияющей улыбкой, чтобы порадоваться вместе с ней ее сокровищу, вытряхнуть соленый песок из ее волос, вымыть ей руки и личико и накормить ужином. Норис нигде не было – ни на кухне, ни в саду. Единственным объяснением матери было: «Мегера, ты теперь слишком большая, чтобы у тебя была нянька. Она научила тебя всему, что могла. Я отослала госпожу Вотерс обратно в ее семью».

Мэг было запрещено плакать и задавать вопросы. Ей этого не хотелось, потому что сурово сжатый рот матери стал для нее пугающим предостережением. Она проглотила свое горе, смирилась с тем, что Норис исчезла из ее жизни. Точно так же, как Цербер, старая собака, которая долгое время служила маме поводырем.

Вытянув руку, Мэг потрогала бледный шрам с тыльной стороны руки, где Цербер укусил ее в то лето, когда ей исполнилось пять лет. День был душный, как сегодня, и Мэг не сомневалась, что Цербер укусил ее нечаянно. Бедный старый мастиф просто умирал от жары, как и все остальные, и не хотел, чтобы маленькая девочка гладила его потными руками.

Но мама посадила собаку на цепь. Они с Финеттой отвели его вниз на берег моря, а спустя несколько часов вернулись без Цербера, и мама резко сказала:

– Я от него избавилась.

– Но, мама, почему? – спросила Мэг, потрясенная и напуганная.

Мать любила собаку больше всего на свете. Даже больше Мэг.

Кассандра лишь холодно ответила:

– Из-за тебя. Ничто не должно пугать мою Серебряную розу.

Она сказала не «мою дочь» или «единственного ребенка», а Серебряную розу, с горечью вспомнила Мэг.

Ради легенды, на которую мать возлагала все свои надежды, она готова была принести в жертву даже любимого Цербера. Но за это она возненавидела Мэг. Даже в таком юном возрасте девочка это почувствовала.

Мэг поежилась, думая, как сильно ей хотелось предупредить ту новенькую девушку, которой она позволила войти в их тайное общество. В ночь, когда Кэрол Моро, съежившись, стояла перед ней на коленях, Мэг заглянула ей глубоко в глаза. Она отлично владела искусством мудрых женщин читать по глазам. Норис учила ее хорошо, и у Мэг был природный дар, хотя она не любила часто пользоваться своей способностью. Если долго смотреть в самую глубину чьих-то глаз, можно увидеть тайные мысли, о которых знать не следует.

Но, узнав Кэрол, Мэг поняла сразу, что девушка отличается от остальных злых, амбициозных женщин, собравшихся в большом зале. Кэрол была напугана, смущена и расстроена, почти как сама Мэг, и она сразу почувствовала привязанность к девушке. Кэрол просто хотелось уйти домой, обратно на остров Фэр, и Мэг хотелось отпустить ее. Но мама никогда не позволит этого. Помочь девушке можно было, только сказав, что она годится для того, чтобы стать членом их тайного ордена.

И когда Кэрол покорно приняла ее решение и поцеловала руку, Мэг захотелось наклониться и прошептать ей на ухо: «Будь осторожна. Никогда не зли и не расстраивай мою мать. Иначе ты исчезнешь».

Иногда Мэг думала, что случилось с ее отцом. Она никогда его не видела, никогда не подозревала, что у ребенка может быть отец, пока не увидела на берегу, как отец учит своего маленького сына чинить рыболовную сеть.

Мэг прямиком направилась домой и потребовала, чтобы ей сказали, где ее папа, и вопрос этот задавала много раз. В более спокойном настроении Кассандра Лассель сочиняла истории про отца Мэг, говорила, что он был большим миссионером и много путешествовал по миру как отважный воин, что он был таким грозным, что его прозвали Бичом.

В другие моменты, которые Мэг называла темными временами, мама выпивала слишком много вина и ворчала на Мэг, говорила, что она порождение дьявола. Мэг все варианты казались одинаково пугающими, и постепенно она перестала спрашивать, но начала сочинять собственные истории.

На самом деле ее отец был королем, решила она. Красивым мужчиной, высоким и храбрым, с густыми волосами и сияющими глазами. Он смеялся, поднимая ее высоко на руки, и танцевал с ней по комнате, называя ее своей маленькой принцессой. Мэг украли из колыбели но дворце.

Но папа ищет ее. Однажды он приедет на большом белом коне и увезет Мэг в свое королевство за морем. Была только одна проблема с ее фантазиями, когда она воображала себя в седле с этим великим человеком: она казалась себе безобразной маленькой девочкой. Поэтому в своих мечтах и представляла себя прекрасной принцессой с золотыми кудрями и голубыми глазами.

Такого никогда не могло случиться. Девочка была достаточно взрослой, чтобы понимать это, но ей было все равно. Она поняла, что жить с отцом, который ее обожал, гораздо приятнее, чем в реальном мире, в доме, полном женщин с пугающими надеждами, с матерью, которая презирала ее за слабость.

Успокоенная мечтами, Мэг повернулась на бок, уткнула носик в подушку и заснула. Но вскоре проснулась от того, что что-то тряс ее грубой рукой за плечо.

– Мегера! Проснись, ты, ленивая девчонка.

Мэг распахнула глаза. Солнечный свет погас, в спальне было темно. Она попыталась разглядеть в сумраке женщину, которая ее разбудила. Не надо было особенно всматриваться, чтобы понять, кто это. Она знала резкий голос и едкий запах Финетты слишком хорошо.

Вывернувшись из ее рук, Мэг зевнула и протерла сонные глаза.

– Какого черта ты тут делаешь, девчонка? – вопила Финетта. – Валяешься в постели посреди дня.

– Не знаю, – промямлила Мэг.

Кроме Кассандры Лассель, Финетта была единственной женщиной их ордена, кто осмеливался грубо разговаривать с Мэг. Возможно, потому, что Финетта была самой старой и самой надежной служанкой Кассандры, если мама вообще кому-то доверяла. Мэг эта женщина никогда не нравилась. В отличие от доброй и мягкой Норис Финетта была вся из углов, начиная с лица, хитрых глаз и кончая плоской грудью и костлявыми бедрами. Независимо от того, какое на ней было платье, Финетта всегда выглядела неряхой, потому что никогда не мылась. Ее кожа была покрыта слоями грязи, а липкие волосы дурно пахли, все ее тело источало смесь запахом пота, грязи и мочи.

Она стояла над Мэг подбоченясь и пронзительно кричала:

– Представляет ли ваше величество, который теперь час?

Едва сдерживая желание зажать нос, Мэг переползла на другой конец кровати. Взглянув в окно, она увидела, что солнце уже почти село. Она и не представляла, что проспала так долго.

– О нет, – застонала она.

– О нет, – передразнила ее Финетта. – Госпожа ждет тебя целую вечность. Ты должна быть на занятиях уже давно.

Мэг внутренне сжалась при упоминании о матери, но не хотела, чтобы Финетта это заметила. Выбравшись из кровати, отыскала туфли, пока Финетта ворчала на нее:

– Какая же ты маленькая эгоистка. Понимаешь ли ты, сколько женщин рискуют своей жизнью, отказались от всего, чтобы последовать за тобой? Они надеются, что ты расшифруешь «Книгу теней» и разгадаешь заклятья.

Мэг нагнула голову, чтобы волосы, упавшие ей на глаза, скрыли выражение страха и отвращения на лице. Она ненавидела эту книгу, хотела, чтобы она сгорела в огне, но, зная, какая это дьявольская вещь, сомневалась, что книга сгорит.

Давным-давно Норис научила Мэг разбираться в таинственных символах и рунах, радуясь ее стремительным успехам.

– Какое ты чудо, моя маленькая куколка. В твоем возрасте ты так быстро учишься. Я знала взрослых женщин, которые никогда не смогли освоить древний язык, а у тебя просто талант. Клянусь, однажды ты превзойдешь свою старую нянюшку. Я так горжусь тобой, милая.

В то время Мэг заливалась румянцем от удовольствия, когда Норис хвалила ее, но теперь воспоминания печалили ее. Норис больше не будет гордиться ею, особенно когда узнает, как Мэг использует полученные знания.

Она смогла расшифровать старинные символы, несмотря на то что «Книга теней» была исключительно трудной для чтения. Но чем больше она старалась понять эти волшебные страницы, тем больше ужасалась. Даже самые безобидные заклятья оказывались страшными. Порошок для сохранения свежести роз превратился в смертельный яд. Магическая игла для введения лекарства в кровь больного превратилась в страшное оружие. По крайней мере, в руках ее матери.

Иногда Мэг опасалась, что плохой была не книга, а Кассандра. Однако для маленькой девочки страшно так думать о своей матери. Закончив надевать туфли, Мэг отогнала эту мысль. Финетта стояла над ней, постукивая ногой.

– Так какое же заклинание ты собираешься переводить сегодня?

– Не знаю. Что скажет мама… хочу сказать, что прикажет госпожа, – угрюмо ответила Мэг.

– Не забывай, что именно я добыла эту книгу, украв ее из-под самого носа охотника на ведьм и Темной Королевы, – бахвалилась Финетта. – И совершенно не рискуя сама. Я…

– Да-да, – прервала ее Мэг с долгим усталым вздохом.

Она слышала истории о том, как Финетта обманула шпиона Темной Королевы и выкрала книгу, не меньше миллиона раз. Всем остальным эта история тоже надоела. Девочка вздрогнула, когда Финетта больно ущипнула ее за руку.

– Ты должна помнить, что все это благодаря мне, понятно? Я ждала вознаграждения гораздо больше, чем все эти простушки. Хочу, чтобы ты нашла для меня снадобье, которое сделало бы меня красивой и желанной.

Мэг понимала, что во всем мире нет заклятья, которое способно было бы совершить такое чудо. Ей очень хотелось предложить Финетте одно волшебное средство под названием «горячая вода и душистое мыло». Но она предпочла не открывать женщине своих мыслей. Отпрыгнув от нее, Мэг вышла из спальни, высоко подняв голову.

Комната, которую занимала Кассандра Лассель, находилась на самом верху дома. Те, кого хозяйка вызывала к себе, отправлялись в ее покои с неохотой. Не нравилось это и ее собственной дочери. Даже в самое светлое время суток северная башня казалась мрачной и зловещей, полной теней и тайн.

Потными руками цепляясь за перила, Мэг карабкалась вверх по винтовой лестнице. Она представляла себе, как сердита на нее мать из-за того, что она опаздывает. Настроение Кассандры портилось, если винные демоны выползали из бутылки и заполняли ее сердце.

Мэг сжала в руке медальон и сделала вдох, ощущая его на себе словно аркан, готовый затянуться на шее. Но, задерживаясь, она только ухудшала ситуацию. Вокруг было совсем темно, но можно было разглядеть свет под дверью материнской комнаты.

Мэг сделала глубокий вдох и постучала.

– М-мама… Э-э… госпожа?

Ответа не последовало. Возможно, она слишком тихо позвала и мама ее не услышала, хотя это было маловероятно.

Несмотря на то, что мать была слепа, ее другие чувства были предельно остры, особенно слух.

Девочка постучала еще раз, немного громче. Когда она снова ничего не услышала, сердце ее сильно забилось. Иногда, когда мама пила слишком много вина, ей становилось плохо и она впадала в долгий сон, из которого Мэг не могла ее вывести.

Испугавшись за мать, Мэг повернула ручку двери и приоткрыла ее, чтобы заглянуть внутрь. Обстановка в комнате башни была скудная: узкая кровать, стул, стол, комод, где мама хранила сушеные травы, необходимые для составления отваров, и небольшой сундучок, в котором хранилась ужасная книга. Нельзя было прикасаться ни к чему в этой комнате и передвигать с места на место, чтобы она ни в коем случае не потеряла что-нибудь и всегда знала, где что лежит. Мэг давно поняла, что это сильно злит Кассандру.

– Госпожа?

Девочка осмелилась открыть дверь немного больше, пока не заметила мать возле пустого камина. Мэг замерла, едва удержав испуганный крик при виде того, что предстало перед ее глазами. Мать снова вызывала духов…

Кассандра склонилась над медным чаном посередине стола, тихо бормоча какое-то заклинание. Подсвечник с белыми свечами, горевшими белым светом, отбрасывал зловещий свет на костлявое лицо женщины. Она откинула назад седеющую черную копну волос и размахивала рукой над котлом.

Ее мать была зловещей женщиной, но становилась просто невменяемой, когда впадала в транс. Казалось, что она стала выше, сильнее, и ее тень расползалась по стене. Ее глаза, обычно такие темные, горели внутренним огнем, когда она пристально смотрела в котел. Мать была слепа только в обычной жизни. Погружаясь в потусторонний мир, Кассандра прозревала.

Мэг отпрянула, дрожа всем телом. Как часто Норис предостерегала Мэг от общения с духами, от запретного вызывания духов умерших.

«Это самая черная магия, моя крошка. Опасно не только просто тревожить души усопших, как бы сильно мы их ни любили при жизни, общение с духами просто очень опасно. Всякий раз, когда нарушается покой умерших, возникает опасность высвобождения злых и мстительных духов, ищущих возможности вернуться в мир живых».

Видя, как ее мать ворожит над медным котлом, Мэг захотела вбежать в комнату и остановить ее, схватить ее за юбку и молить ее не делать этого.

Но матери не только не нужны ее мольбы, она могла заставить Мэг участвовать в этом заклинании. Она несколько раз пыталась научить ее ворожбе, но безуспешно.

– У тебя совершенно нет способностей к общению с душами мертвых, – жаловалась мать, когда у Мэг ничего не получалось. – Ты слишком глупая, чтобы научиться этому.

Мэг знала, что это не так, ей просто не хотелось изучать черную магию.

Когда из котла начал подниматься страшный дым, Мэг отпрянула от двери, ей захотелось ее закрыть и ничего не видеть. Но она продолжала смотреть со страхом и удивлением, как ее мать все громче произносила заклинание.

– Нострадамус! Услышь меня, учитель. Вызываю твой дух из мертвых. Приди ко мне. Буду говорить с то бой о будущем.

Вода в котле закипела, с шипением выбрасывая клубы пара. Из глубины котла раздался низкий голос, от которого у Мэг по спине пробежал мороз.

– Что теперь, колдунья? Зачем ты снова тревожишь мой покой своими бесконечными вопросами о будущем. Что еще могу я тебе сообщить?

Мэг поежилась. Ей говорили, что при жизни Мишель де Нострадам был ученым доктором и предсказателем, своими советами помогавшим многим людям. Когда мама вызывала его дух, он всегда возмущался, но теперь голос призрака звучал, скорее, устало, чем сердито. Злилась мама.

– Что ты можешь мне сказать? Как насчет одной правды вместо всех твоих бесконечных, фальшивых разглагольствований и намеков?

– Каких еще фальшивых разглагольствований? Когда я тебя обманывал?

– Ты сказал мне, что однажды во Франции будет революция, и королей свергнут с трона. Ты предсказал, что настанет время, когда женщины больше не будут подчиняться мужчинам, и ты предсказал, что Мегере предстоит великое будущее.

Мэг вздрогнула при упоминании ее имени. Услышать собственное имя от призрака было страшно, даже несмотря на то что Нострадамус согласился с ее матерью.

– Ребенок, которого ты называешь Мегерой, станет могущественной женщиной. Все, что я предсказал, свершится.

– Когда? Не вижу пока ничего, подтверждающего, что это правда, хотя приложила все усилия, чтобы это случилось. За многие годы я нисколько не приблизилась к тому, чтобы возвести дочь на французский трон. Ты… ты обманул меня.

– Ты сама себя обманула, колдунья, – ответил замогильный голос. – Я никогда не говорил о том, что Мегера будет править Францией. Именно ты собрала все отдельные события, о которых я говорил, в одну бредовую картину.

– Потому что ты ввел меня в заблуждение. Ты заставил меня поверить! – Кассандра сжала кулаки, заскрипев зубами. – Мне не нужны больше твои рассуждения и пророчества. Скажи раз и навсегда: что ты имел в виду, когда говорил, что у моей дочери будет великая сила? Станет она королевой или нет?

– Судьба Мегеры в…

Голос перешел в шепот. Сердце Мэг бешено забилось. В чем? В чем ее судьба? Она припала к щели, стараясь расслышать.

Мама наклонилась ниже над котлом:

– Нет, мастер! Ты не смеешь уйти, пока не убедишь меня… – Она исступленно уставилась в туманную волу. – Кто… кто это там маячит? Кто явился? Я вызывала мастера Нострадамуса, не тебя. Уходи. Уходи, говорю тебе, и… – Кассандра замолчала, отшатнувшись от котла с испуганным криком: – Мама, это ты? Нет, нет!

Она отчаянно замахала руками, словно отбиваясь от удара.

– Змеиный зуб, проклятая колдунья, – раздался женский голос, такой резкий, что Мэг показалось, он пронзит ее, и ей захотелось зажать уши руками.

– Ты предала своих сестер…

– Нет. Нет, я не предавала, – взвизгнула Кассандра, отпрыгнув от стола. – Оставь меня.

Пар начал кружиться, принимая более темный, зловещий оттенок. К ужасу Мэг, ей показалось, что она увидела костлявую руку скелета, поднявшуюся из тумана, тянущуюся к ее матери. Кассандра закричала, и Мэг закрыла глаза от страха. Послышался удар, громкий треск, и Мэг поняла, что ее мать бросилась вперед и опрокинула котел со стола. Наступила гробовая тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание Кассандры. Или это было ее собственное дыхание?

Когда Мэг отважилась открыть глаза, то увидела, что туман исчез, оставив лишь легкое облачко. Котел был перевернут, вода разлита на полу. Мать сидела возле стола, и слезы струились по ее щекам.

Мэг прикусила губу и почувствовала, как что-то сжалось в груди. Ей довелось видеть, как плачет мать, только раз, когда пропал Цезарь. Мать сидела и теребила в руках поводок собаки, рыдая так, словно у нее готово было разорваться сердце. Мэг бросилась к ней, чтобы обнять, пытаясь сквозь собственные слезы извиниться перед ней, сказать, как сожалеет, что мама из-за нее была вынуждена избавиться от собаки. Она лишь хотела успокоить маму, но Кассандра с ненавистью отбросила ее от себя.

Так поступит мать и сейчас, если Мэг попытается приблизиться к ней. Кассандра считала слезы проявлением слабости, и девочка чувствовала, что ей не хочется выглядеть слабой перед кем бы то ни было. Особенно перед дочерью. Любая попытка успокоить мать приведет лишь к тому, что она станет презирать Мэг еще больше.

Мэг топталась на пороге, расстроенная слезами матери, не зная, что делать. Переминаясь с ноги на ногу, она потеряла равновесие и упала на дверь, которая при этом скрипнула.

Кассандра замерла, вскинув голову. Вытерев слезы со щек, она крикнула:

– Кто так шумит?

Мэг сглотнула слюну, проведя языком по нёбу. Было глупо молчать, мать обязательно догадается, что это она. Она всегда знала благодаря одинаковым медальонам, которые они носили и благодаря которым между ними существовала темная, неизбежная связь, позволявшая Кассандре чувствовать присутствие Мэг где бы то ни было до недавнего времени.

За последние несколько месяцев Мэг научилась делаться невидимой. Надо было только вообразить внутри своего сердца волшебный ларец, а потом представить, как она забирается в него, опускает крышку и прячется. Тогда мать не могла ее найти даже своим черным внутренним взглядом.

Но теперь Мэг не успела отреагировать. Кассандра зажала в руке медальон и распустила свои мысленные щупальца. Мэг выдала себя учащенным дыханием и сердцебиением. В панике она стала искать свой волшебный ларец. Но было слишком поздно. Мать выкрикнула:

– Мегера! Я знаю, что ты здесь. Что я тебе говорила о подсматривании и подслушивании? Иди сюда.

Сморщившись, Мэг с трудом толкнула дверь, пока та не открылась достаточно широко, чтобы она могла проскользнуть в комнату. Схватившись за ножку стола, Кассандра поднялась на ноги и уставилась в пространство прямо перед собой.

– Иди сюда. Немедленно.

Мэг подалась вперед, поскользнувшись в луже воды из перевернутого котла. Медный сосуд заскрипел по полу, когда она попыталась его поднять.

– Что за звук? Что ты делаешь? – взвыла мать.

– Я… я просто поднимаю твой котел, пытаюсь…

– Я тебя воспитываю, чтобы ты была королевой или прислужницей? Оставь это для Финетты.

– Да, мадам.

Мэг покорно поставила котел на стол. Она подошла к матери на расстояние ее вытянутой руки. Мать схватила ее за плечи, поставив Мэг прямо перед собой. Холод рук матери пронзил девочку сквозь ткань платья.

– Что ты делала весь день? – спросила Кассандра. Не успела Мэг ответить, как мать выпалила: – Проводила время с этой девчонкой Моро?

– Н-нет.

– Финетта сказала, что, с тех пор как эта девчонка была допущена в наш орден, ты проявляешь к ней особый интерес.

Мэг снова сглотнула. Ей нравилась Кэрол. Более старшая девушка стала ей самым близким другом, с тех пор как они приехали в Париж. Но мама не хотела слышать об этом.

– Мадемуазель Моро… немного стесняется, – сказала Мэг. – Я просто пыталась помочь ей чувствовать себя как дома.

– Как дома? Девчонка тут не гостья. Она здесь, чтобы служить нашим целям, чтобы приумножать славу Серебряной розы и нового века власти мудрых женщин. Твоим интересам, Мегера.

«Нет, это твои интересы, мама, не мои». Мэг быстро подавила свои мысли. Мать не умела читать по глазам, но превосходно вытягивала мысли и воспоминания с помощью прикосновения рук.

Девочка почувствовала облегчение, когда Кассандра ослабила свою ледяную хватку, но не осмелилась отступить ни на дюйм от того места, куда поставила ее мать. Она попыталась отвлечь гнев матери, пожаловавшись на Финетту.

– Финетта… она такая несносная, госпожа. Я… я должна быть ее королевой тоже, но она со мной очень груба. И постоянно болтает…

– Замолчи! В обязанности Финетты входит докладывать мне про то, как ты себя ведешь. Если хочешь, чтобы Финетта уважала тебя как королеву, ты должна вести себя как королева, перестань фамильярничать со своими подчиненными. Слышала, что ты разрешила Кэрол Моро называть тебя Мэг.

Мэг уставилась в пол и промямлила:

– Мне… мне это нравится больше, чем Мегера. У меня такое странное имя.

– Мегера была богиней, одной из мстительных фурий греческой мифологии. Но какой смысл давать тебе такое величественное имя, если ты ведешь себя как простолюдинка?

– Н-не знаю, мама. Я хотела сказать «госпожа». Я постараюсь вести себя лучше, обещаю.

– Ты вечно обещаешь. – Мать тяжело вздохнула. – Почему мне никак не удается заставить тебя понять, Мегера? С момента твоего рождения и даже раньше тебе предназначено стать великой. Было предсказано, что у меня родится дочь, которая будет очень могущественной. Но это не власть, данная тебе мужчиной, а взятая в результате революции мудрых женщин. Я рассказывала тебе легенды, дитя. В далекие времена Дочери Земли не были рабынями мужчин, они могли заниматься магией без страха, и никто не сжигал их за колдовство. Нострадамус предсказал, что в будущем Дочери Земли займут свое законное место, только я не могу заставить старого дурака сказать мне, когда именно это случится. – Кассандра нетерпеливо протянула руки. – Но я не собираюсь ждать десятилетия, пока не умру. Все должно произойти в мое время. Дочери Земли займут троны и избавятся от власти мужчин, начиная отсюда, из Франции. Тебе предстоит возглавить нас в эпоху славы, Мегера. Королева среди королев, самая могущественная колдунья, какую когда-либо знал мир.

Глядя на мать, Мэг содрогнулась. Она ненавидела, когда мама так разговаривала: словно в лихорадке, с искаженным лицом, почти как сумасшедшая. Норис тоже так думала. Мэг нахмурилась, вспомнив ссору между матерью и Норис, услышанную в ночь перед тем, как исчезла Пруденс Вотерс.

«– Святые небеса, Кассандра, – воскликнула Норис. – Ужасно, что ты занимаешься общением с душами умерших, но все эти разговоры о предсказаниях, революции, возведении Мэг на французский трон – совершенный бред. Не может быть, чтобы ты верила во всю юту чепуху.

– Уверяю тебя, верю, – холодно ответила Кассандра. – И ты можешь либо поддержать меня и мою дочь и наших планах, либо уйти.

Норис редко бывала суровой, но Кассандра ее разозлила.

– Уйти, чтобы оставить этого несчастного ребенка для ублажения твоих сумасшедших амбиций? Я так не думаю, и, кроме того, если ты не прекратишь свое опасное сумасбродство, мне придется известить об этом Хозяйку острова Фэр.

– Хозяйку острова Фэр, – усмехнулась Кассандра. – Она теперь никто, после того как сбежала со своего острова, загнанная в ссылку.

– Ты сильно ошибаешься. Арианн Шене все еще пользуется уважением среди порядочных мудрых женщин, чтобы остановить тебя. Что же касается Мэгги, я забираю ее из-под твоей опеки и увезу ее туда, где ты ее никогда не найдешь…»

Мэг потерла лоб, стараясь вспомнить. Действительно ли ее добрая Норис угрожала матери или ссора была всего лишь ее воображением? Уверена она была только в одном: на следующий день Норис исчезла, и мама заставила Мэг носить медальон.

– Мегера! – Резкий голос матери вывел Мэг из задумчивости. – Ты меня слушаешь?

– Да, госпожа.

– Тогда будь добра как-то реагировать. Я говорю тебе о твоем великом будущем, о том, как много я для тебя сделала. Благодаря мне за тобой теперь следуют многие мудрые женщины, готовые убивать и умереть за тебя. Тем не менее, я не слышу от тебя ни слова благодарности.

– Б-благодарю вас, госпожа, но… но…

– Но что?

Мэг опустила голову, зная, что лучше придержать язык. Как могла она объяснить матери, что не желает, чтобы кто-то убивал или умирал ради нее? Как было больно знать, что все эти злые дела ее сторонницы совершают во имя ее! Словно удар кулаком в сердце.

Она тихо произнесла:

– Полагаю, я многого не понимаю. Особенно про этих беззащитных младенцев. Почему эти мальчики должны умирать?

Мать сжала губы.

– Сколько еще надо объяснять? Новорожденные мальчишки бесполезны для нашего ордена. Вижу, что расправа с ними кажется тебе жестокой, но то же самое делали с беспомощными новорожденными девочками в течение столетий.

– Но разве справедливо поступать так же с маленькими мальчиками? – не унималась Мэг. – Получается, что творится сразу два злых дела. И если для того, чтобы я стала королевой, надо делать это, то я не хочу быть королевой.

Мэг поняла, что зашла слишком далеко. Рука Кассандры сразу сжала медальон так сильно, что у нее побелели суставы пальцев. Девочка чувствовала, как ярость матери проникает через амулет, словно раскаленный нож, пронизывая ее сердце.

Она схватилась за грудь и закричала, опускаясь на колени, почти теряя сознание от боли.

– Мама! П-пожалуйста, не надо.

– Чтобы я никогда больше не слышала ничего подобного, – шипела Кассандра.

– Не буду, мама. Госпожа! Пожалуйста… пожалуйста, прекрати, – рыдала Мэг.

Кассандра отпустила медальон, и он повис у нее на шее. Боль прошла, словно из сердца Мэг вынули нож. Она упала к ногам матери, обессиленная.

Кассандра склонилась над ней, положив руку на ее голову. Злость прошла, и она вдруг показалась уставшей и изнуренной.

– О дитя, зачем ты заставляешь меня наказывать тебя?

Она подняла дочь и обняла ее настолько крепко, что Мэг едва не задохнулась. Но девочке так хотелось ласки от матери, что она проглотила слезы и покорно стерпела удушающее объятие.

Кассандра попятилась, пока не натолкнулась на стул. Она села и сделала то, что удивило Мэг, чего она никогда не ожидала от нее: посадила дочь к себе на колени и обняла.

Девочка не знала, как вести себя. Осторожно положила голову на плечо матери. Кассандра провела пальцами по лицу Мэг, пока не почувствовала слезы, и быстро вытерла их.

– Мегера, ты так мало знакома с суровостью жизни. Это моя вина. Я слишком оберегала тебя, чего не было в моем детстве. Знаешь ли ты, что я выросла в этом самом доме?

– Н-нет.

– Так и было, но в отличие от тебя у меня не было красивой кроватки, как у изнеженной принцессы. Большую часть лет, проведенных здесь, я спала в потайной комнате под домом.

Мэг подняла голову и уставилась на мать. Когда они впервые переехали в этот дом, мама показала ей тайный проход за нишей в главном холле. Если вдруг на дом нападут охотники на ведьм или солдаты Темной Королевы, Мэг должна спуститься по каменным ступеням и спрятаться, но мысль об этом пугала. Подземная комната была темная и холодная, словно каземат, полная пауков и крыс.

– Ты жила в той ужасной комнате? Но почему, мама?

Мать снова не упрекнула ее за то, что она не назвала ее госпожой. Лицо Кассандры было затуманено воспоминаниями, и, судя по морщине у нее на лбу, они были не из приятных.

– Я пряталась от охотников на ведьм. Они обыскали этот дом, схватили маму и трех сестер. Ты знаешь, что делают охотники на ведьм с колдуньями?

– Да.

Мэг содрогнулась. Финетта с наслаждением рассказывала ей истории об участи пойманных ведьм, и обязательно делала это перед сном, чтобы Мэг преследовали кошмары про страшные застенки, женщин, кричащих от боли, с вывернутыми руками, раздробленными пальцами и вырванными ногтями.

– Ведьм мучают до тех пор, пока они не сознаются и не выдадут имена своих сообщниц. Потом их обязательно сжигают на костре. – Мэг поежилась. – Живьем.

– Именно так. Из всех женщин в моей семье страшной участи избежала только я.

Мэг задумалась, вспоминая последний сеанс матери, который почему-то не удался. Какой бледной и напуганной выглядела мама, когда появился другой призрак, который мама назвала… матерью.

Неужели тот страшный голос и костлявая рука принадлежали бабушке Мэг, женщине, о которой она почти ничего не слышала до сих пор? Если так, то почему ее бабушка была так разгневана, словно обвиняла Кассандру в своей страшной судьбе?

Кассандра не была склонна обсуждать прошлое или отвечать на вопросы о семье, которую Мэг никогда не знала. Но, сидя на коленях Кассандры, которая гладила ее по голове, девочка отважилась спросить:

– Какие они были, моя бабушка и тетушки?

Кассандра нахмурилась, словно этот вопрос застал ее врасплох. Она пожала плечами:

– Они были колдуньями, хотя и не такими искусными, как я. Я была самая лучшая из всех, хотя и слепая.

Мэг вспомнила тревожный шепот среди своих сторонниц, слухи о слепоте матери. Она осторожно произнесла:

– Мама, я… я слышала, как некоторые женщины говорили, что… что моя бабушка заключила договор с дьяволом. Она продала твои глаза, чтобы у тебя был дар общения с душами мертвых.

– Глупая сплетня, – ответила Кассандра, к большому облегчению Мэг. Рассеянно играя с локоном волос Мэг, она продолжила: – Но твоя бабушка в ответе за мою слепоту. Все потому, что она любила моего отца, епископа, больше, чем меня.

– Твой отец был епископ? Но он же святой человек? Не думала, что они вправе иметь жен.

Губы Кассандры искривились в уродливой улыбке.

– Моя мать не была его женой, а мой отец – весьма далек от святости. Моя мать, я и мои сестры были большой тайной его преосвященства. Несмотря на то, что он дал нам этот прекрасный дом, он вынужден был тайно приходить сюда, чтобы изредка повидаться с нами. Но, когда он здесь появлялся, для матери весь мир переставал существовать. Она хотела ублажать только его. Поэтому в ту ночь, когда я заболела скарлатиной, она оставила меня ради его постели. Именно так я потеряла зрение, и я никогда не простила мать за это.

Мэг заерзала от неловкости таких воспоминаний, способная понять лишь часть того, что рассказывала ей Кассандра. Но она чувствовала горечь и боль матери. Импульсивно она обняла Кассандру, желая, чтобы у мамы все было по-другому и у нее тоже.

Как было бы приятно вернуться в Париж, но не в этот дом, полный сумасшедших женщин, а к бабушке и дедушке.

Не к какому-то холодному епископу и ведьме, но к добрым и ласковым женатым бабушке и дедушке, которые обнимали бы ее и называли Мэгги, радушно принимая ее в своем доме.

И ее папа был бы с ними тоже. Возможно, не король, но красивый и обаятельный. Он бы ужасно любил маму, и тогда, возможно, она бы забыла о завоевании Франции и была бы просто счастлива….

– Прекрати! – Мэг сморщилась от того, что ногти матери впились ей в плечо. – Проклятие, девчонка. Знаю, о чем ты думаешь. Я читаю тебя, как открытую книгу.

Мэг съежилась. Захваченная во время своих мечтаний, она забыла о способности матери проникать в нее через прикосновение. Кассандра сильно встряхнула ее:

– Ненавижу твою привычку забываться в сладких мечтах и убегать от реального мира.

«Ты, мама, делаешь то же самое. Но используешь для этого бутылку вина».

Крамольная мысль пронеслась в голове раньше, чем она успела ее погасить. Кассандра сделала шумный вдох, залепила Мэг звонкую оплеуху, от которой у той брызнули слезы, и стряхнула дочь с коленей. Девочка упала на пол с громким стуком. Медленно она села, потирая ушибленную щеку, и заморгала, чтобы удержать слезы. Захватившее чувство показалось ей незнакомым. На то, чтобы понять его, ушло время. Это была злость.

Но на смену этому чувству пришел обычный страх, когда Кассандра встала со стула. Мэг зажала в руке медальон на своей груди. Она затаила дыхание, готовая к наказанию.

Несмотря на то что губы Кассандры сжались, она не попыталась взяться за свой амулет.

– Хватит этой ерунды, – заявила она. – Время выполнить свой долг в отношении меня и твоей страны. – Кассандра ощупала свой пояс и отыскала на нем тяжелый железный ключ. – Вот. Пойди принеси «Книгу теней».

Мэг встала с пола, взяла ключ дрожащими пальцами и пошла открывать небольшой сундук возле кровати матери. Там лежали два предмета: тяжелая печать с буквой К и книга, не больше той Библии, что была у Норис.

Страшная «Книга теней» выглядела такой безобидной – просто старинный том с пожелтевшими страницами в потертом кожаном переплете. Но, как только Мэг взяла ее в руки, книга словно обрела собственную страшную жизнь. Каким-то странным образом она чувствовала пульс ее темной мудрости, которая была ей отвратительна, и книга призывала к себе.

Мэг отнесла книгу на стол и положила, нервно вытерев руки о платье. Кассандра взялась за свой посох. Простукивая путь перед собой, она подошла к Мэг.

– Над чем мне сегодня работать, мама? – равнодушно спросила девочка. – Заклинание для возвращения вам зрения?

– Если бы ты была хорошей дочерью, ты бы это уже нашла, – презрительно ответила Кассандра.

Мэг замерла, пытаясь не выдать своего секрета малейшим шорохом или дыханием. Она разгадала заклинание давно, но, если у матери восстановится зрение, кому-то другому придется ослепнуть. Кассандра без сожаления принесет в жертву любого, но Мэг содрогалась при этой мысли. Возможно, тогда мама не будет такой злой, если сможет видеть, но цена была слишком высока.

Как ей хотелось умолять Кассандру: «Мама, давай избавимся от этой ужасной книги, забудем все бредовые планы и оставим надежды, пока ничего не случилось. Давай уедем, и будем снова жить в нашем прелестном маленьком доме в Дувре. Я буду хорошо заботиться о тебе. Клянусь. Я стану твоими глазами, как Цезарь».

Но такие мольбы лишь разозлят мать, поэтому Мэг смолчала. Она все больше училась скрывать мысли от Кассандры, и эта растущая сила пугала ее.

– Пока забудь про заговор о возвращении мне зрения, – приказала Кассандра и напугала Мэг, внезапно потребовав: – Ты знаешь, что такое миазма?

– Д-да, – нервно ответила Мэг. – Норис объяснила мне, когда я услышала несколько историй про Темную Королеву. Она сказала, что миазма – ядовитый дым, который… от которого люди сходят с ума, начинают нападать друг на друга, и что только Темная Королева способна использовать такую черную магию. Но миазма так опасна, она может выйти из-под контроля колдуньи, даже Темная Королева с ней больше не связывается.

– Тебе все это рассказала госпожа Вотерс, да? – нахмурившись, прошептала Кассандра. – Женщина была большой дурой, и, кажется, я запретила тебе упоминать о ней при мне. – Колдунья провела пальцами по столу, пока не нащупала «Книгу теней», и положила на нее руку. – Считается, что в этой книге содержатся самые могущественные заклинания Дочерей Земли. Где-то здесь должно быть упоминание миазмы. Хочу, чтобы ты нашла и перевела для меня.

Мэг с ужасом уставилась на мать. Это было самое ужасное, что Кассандра когда-либо просила ее сделать.

– Но… но зачем, мама? Какая тебе польза от такого страшного колдовства?

– Наша революция приближается слишком медленно. Собираюсь ускорить события, но это все, что ты должна знать на данный момент. Просто делай, что я велю.

Мэг крепко сжала руки. Она не могла… она не будет… Но вслух перечить матери она не осмелилась. Отчаянно ища способ избежать такой страшной задачи, она произнесла:

– Даже если в книге это есть… будет очень трудно… и к тому же уже поздно. Не поужинать ли нам сперва, а завтра…

– Тебе не будет ни ужина, ни завтрака. Ты останешься под замком, пока не узнаешь, как сделать миазму, более сильную и могущественную, чем у Темной Королевы.

Губы Мэг упрямо сжались в тонкую линию. Вряд ли мать станет держать ее под замком в башне, пока она не умрет от голода. Но, заметив мрачную решимость в лице Кассандры, она засомневалась.

– Да, моя госпожа, – прошептала она.

Схватив посох, Кассандра направилась к двери. Она задержалась на пороге, чтобы предупредить:

– Не хочу снова тебя наказывать. Поэтому не подведи меня, Мегера.

– Да, моя госпожа, – повторила Мэг.

Она села за стол, уставившись в книгу и подперев подбородок рукой. Только после того как дверь закрылась и она убедилась, что мать ее не услышит, она осмелилась медленно произнести:

– Но мое имя Мэг.

ГЛАВА 14

Когда они свернули с главной дороги и направились через лес, Симон придержал Элли после быстрого галопа и пустил ее шагом. Узенькая тропинка была непроходима зимой, а после проливного дождя колеса повозок вязли в густой грязи.

Засуха сделала дорогу пригодной, и деревенские телеги оставили на ней глубокие борозды. Но здесь хотя бы деревья давали тень, спасая от полуденного палящего солнца.

Элли немного вспотела, но галоп мало сказался на ее выносливости и скорости. Симону приходилось сдерживать ее, чтобы она не шла слишком быстро, иначе Мири никогда бы не поспела за ними. Хотя Самсон был более крепкий, чем Элли, огромный мерин давно бы глотал пыль, если бы Симон дал Элли волю, и это тревожило мужчину.

Когда они утром собирались в путь у дома Мейтланов, он предложил Мири обменяться лошадьми. Элли могла капризничать с другими, но позволила бы ей оседлать ее. Однако девушка категорически отказалась.

– Нет. Элли огорчится и будет ревновать, если увидит, что ты на другом коне. Даже если я попытаюсь ей объяснить, она все равно будет думать, что огорчила тебя, будет бояться, что сделала что-то не так.

Но чувства кобылы интересовали Симона не так сильно, как безопасность Мири. Если придется встретиться с какой-нибудь опасностью на дороге, ему хотелось быть уверенным, что Мири сможет уйти, особенно если будет погоня. Почти сразу после того, как они покинули дом Мейтланов, он заметил, что его подозрения предыдущей ночи были обоснованными.

За ними действительно следили трое всадников, едва заметные на дороге позади них, иногда пропадавшие за горизонтом, но всегда появлявшиеся снова. Казалось, что трио исчезло, когда они остановились отдохнуть в последней деревне. Но, как только они выехали на дорогу, Симон заметил знакомые силуэты позади, которые никогда не приближались, но и не отставали от них, настойчиво преследуя. И теперь он не сомневался, что за ними следят.

Эти трое не агенты Серебряной розы, это было очевидно. Они шли за ними днем, и все трое были мужчинами. Устав от игры в кошки-мышки, Симон подал Мири сигнал, и они перешли на быстрый галоп. Он достаточно хорошо знал эту местность, и у них была возможность оторваться от преследователей, погоняв их по холмам, полям, через речку, а потом свернув на узкую тропинку в густом лесу.

Заставив Мири ехать впереди, Симон углубился в чащу леса и немного отстал. Развернувшись в седле, он посмотрел назад. Ничего не было слышно, кроме стука копыт Элли и Самсона, легкого шума ветерка в кронах деревьев и дроби дятла на дереве.

Симон увидел только тихую лесную тропинку. На какое-то время им удалось оторваться от преследователей, но он не хотел радоваться слишком рано, подозревая, что люди следят за ними. Наконец Симон разглядел первого всадника и узнал его. Если он не ошибался, его преследователи знали, куда он направляется. С этого леса начинались скромные владения, подаренные ему королем.

Мири придержала Самсона, пока их не догнал Симон. Тропинка была достаточно широкой, чтобы они могли ехать рядом, и ее колено касалось его ноги. Устало глядя на него из-под шляпы, она спросила:

– Думаешь, мы оторвались от них?

– Пока да, но ненадолго. Если это те люди, о ком я думаю, они представляют, где я живу. Темная Королева отлично знает обо всех владениях, подаренных мне ее сыном.

– Стало быть, ты думаешь, что они работают на Екатерину?

– Кажется, я узнал Амбруаза Готье. Вполне закономерно, что Темная Королева следит за мной. Надо было этого ожидать. – Симон устало добавил: – Ее величество не особенно доверчива.

Мири похлопала Самсона по горячей шее.

– Что мы собираемся сделать, Симон? Если удастся отыскать, где прячется Серебряная роза, мы приведем людей Екатерины прямо к «Книге теней».

– Не беспокойся. Постараюсь отделаться от Готье до того, как это случится. Мы почти доехали. Мой дом всего в миле за этим лесом.

Симон пришпорил лошадь, Мири сделала то же самое, и они молча поехали среди деревьев. Ситуация была немного неловкая, после того как они проснулись в объятиях друг друга, таких теплых и нежных, будто стали любовниками. Мири покраснела, отодвинувшись от него, а он замолчал, словно юный мальчик после первой ночи с девушкой. Ему было бы легче, если бы они действительно стали близки в ту ночь.

Тем не менее он никогда не чувствовал себя более обнаженным и ранимым, чем в то утро, хотя и сильно устал. Успокоив Мири после ее кошмарного сна, он еще долго лежал не сомкнув глаз.

Выехав из леса, Симон и Мири продолжили путь по тропинке, которая теперь вилась через открытое поле в сторону дома, уютно расположенного на вершине невысокого холма. Симон построил дом сам. Это было скромное двухэтажное сооружение из серого камня, единственным украшением которого были граненые окна, сверкавшие на полуденном солнце.

Симон почти год не был дома. Но когда они подъехали ближе, Элли навострила уши. Завидев пастбище, где она резвилась жеребенком, кобыла радостно потянула поводья.

– Тпру, потише, девочка, – сказал Симон решительно, но ласково, придержав ее.

Прищурившись от солнца, он осмотрел свои владения. Дом окружали несколько ухоженных хозяйственных построек, конюшня, курятник, прачечная, амбар для зерна, навес для плуга. Небогатый урожай пшеницы уже был собран. Но двор выглядел ухоженным, и воды в пруду было достаточно.

Симон посмотрел на Мири, поднявшуюся в стременах и вытянувшую шею, чтобы оглядеться вокруг. Прошлой ночью решение привести ее в свой дом показалось ему простым. Здесь, на ферме, он хранил журналы, дневники, которые могли помочь найти ключ к поиску Серебряной розы. Но теперь он почувствовал себя странно, словно обнажил еще одну скрытую сторону своей души.

– Значит… значит, это твой дом? – удивленно спросила девушка.

Симон никогда не думал о ферме так, никогда не называл это место домом, по крайней мере, пока не заговорил об этом с Мири.

– Мой дом, – медленно повторил он, будто слово это было непривычно для его языка. – Да, полагаю, так и есть.

Мири сдвинула шляпу на затылок, широко открыв глаза от удивления. Симон не понял, радоваться ему или обижаться.

– А что ты ожидала? Что я живу в каком-нибудь темном подземелье, окруженный орудиями пыток?

– Я вообще не думала, что у тебя есть дом. В первую ночь ты говорил о том, что пытался где-то осесть, но у меня сложилось впечатление, что ты оставил надежду. Ты сказал, что считаешь себя неприкаянным.

– Так и есть, но мне нужно где-то хранить свои документы, одежду и книги. Становлюсь слишком старым, чтобы жить тем, что могу унести с собой в седле. Но здесь я не был с тех пор, как Серебряная роза начала покушаться на мою жизнь. Не хочу подвергать опасности людей, которые тут живут. Не стал бы рисковать и теперь, если бы не потребовалось просмотреть записи. У меня отличный управляющий, и все идет гладко, так что мое присутствие здесь не обязательно.

Его объяснения вызвали знакомую складочку на лбу Мири. Когда они медленно спускались в долину, она вертела головой из стороны в сторону. Симон пытался представить, какой ей показалась ферма. Вряд ли она могла произвести большое впечатление на женщину, которая выросла в прекрасном особняке среди красот острова Фэр, с его дивными лесами и восхитительными берегами.

Несомненно, ферма не шла ни в какое сравнение с тем, что ждет ее, если она выйдет замуж за Мартина Ле Лупа. По словам Мири, ее великолепный Волк занимал высокое положение при дворе короля Наварры, который вовсе не был похож на извращенца короля Франции, которому Симон служил с большой неохотой.

Генрих Наваррский был проницательным и отважным, с невероятной жаждой жизни, похожий на самого Ле Лупа. У них с Мири, возможно, будут роскошные апартаменты в королевском дворце. Возможно, Мартин получит собственные владения, гораздо более впечатляющие, чем скромный дом Симона. Это не имеет никакого значения, убеждал себя Симон, не собирается же он стать соперником Ле Лупа. Тем не менее, он с нетерпением ждал реакции Мири.

– Земля простирается от того леса, где мы были, до тех холмов вдали. – Симон сделал широкий жест рукой. – Там, за холмом, маленькая деревня, и некоторые крестьяне из тех домов помогают убирать пшеницу и яблоки осенью. Поле граничит с ручьем и частью леса, где козы могут свободно пастись. Есть еще небольшая отара овец, несколько свиней и…

Симон замолчал, снова поняв, что слишком много говорит. У него появилась жалкая привычка вести себя так в присутствии Мири.

– Вот и все, – закончил он, опустив руку на поводья. – Всего лишь маленькая ферма. Ничего особенного.

Мири посмотрела на него, поудобнее усевшись в седле.

– Симон, это же замечательно, – сказала она, и ее улыбка расцвела внутри него.

Ему пришлось сделать усилие, чтобы не улыбнуться в ответ ей, и еще большее усилие, чтобы не поцеловать ее в сладкие губы. Как этой женщине удавалось выглядеть такой привлекательной с растрепанными волосами, в пыльной шляпе и бесформенной рубахе и штанах? Но ее прекрасное лицо светилось, а в серебристо-голубых глазах отражались ажурные облака.

Симон попытался представить Мири во дворце, в центре придворной жизни, затянутую в корсет, в фижмах, дорогих шелках и драгоценностях, а ее волосы лунного сияния упрятанными под модный чепец. Но у него ничего не получилось. Выходило нечто похожее на пойманную лесную фею, спрятанную в стеклянном кувшине, потускневшую, с поникшими крылышками.

Гораздо легче было представить ее здесь, на своей ферме, скачущей по полям или плещущейся в пруду с распущенными по плечам волосами, гуляющей в лугах с искрящимися от смеха глазами и с новорожденным ягненком на руках, который доверчиво упирается ей в подбородок.

Глупое и бессмысленное видение. Только потому, что за последние несколько дней неравенство между ними, как казалось, исчезло, это ничего не меняло. Неравенство снова возникнет с достаточной остротой, если семья Мири узнает, что она с ним, и пошлет кого-нибудь за ней. Или когда он настигнет Серебряную розу и ее орден и ему придется судить их за колдовство.

Он сделает все возможное, чтобы сдержать обещание в отношении девушки Моро, и передаст ее на попечение Мири. Он не сомневался, что после этого она долго не задержится с ним. Как бы сильно Мири ни осуждала Серебряную розу, ее доброе сердце никогда не сможет выдержать суда над ней и казни.

Она заберет Кэрол и вернется на остров Фэр. Он никогда больше не увидит Мири, и так должно быть, так лучше для них обоих. У них не было будущего, их прошлое омрачено мучительными воспоминаниями, в которых слишком много сожалений. У них было только настоящее. Хотя Симона мучило опустошительное ощущение утраты, он постарался избавиться от него, решив не портить той радости, которую видел в глазах Мири, когда она осматривала его ферму.

Когда они подъехали к конюшне, он указал ей на огород за домом. Девушка кивнула, взгляд ее был прикован к Симону. Не успела она подумать, что узнала его, как он снова удивил ее.

Она не знала, как понимать его слова о том, что он собирается отвести ее домой. Это могло быть какое-нибудь жилище над торговой лавкой или комната в гостинице, которую он снимал, но совершенно не такое процветающее обширное хозяйство.

Ей казалось, что он одинокий странник, который не мог назвать своим ни одно место на земле. Несмотря на то? что эта ферма принадлежала ему, он продолжал утверждать, что не имеет никакого отношения к ней. Но к этому замечательному дому не имел отношения только Ле Балафр, охотник на ведьм, с его зловещей повязкой на глазу, устрашающим черным облачением и беспокойным взглядом. Симону Аристиду все это было вполне свойственно, подумала Мири, если бы только он позволил себе.

Когда из конюшни вышли старый конюх и молодой помощник, чтобы заняться их лошадьми, Мири не заметила на их лицах особого раболепия перед Симоном. Они вели себя уважительно, приветствуя Симона с возвращением домой. Отчужденность чувствовалась со стороны Симона, когда он слез с лошади. Он не был груб или недружелюбен, отвечая на приветствия мужчин, просто сдержан и замкнут, отгородившись от них своей невидимой стеной.

Но эта стена никак не отпугнула молодого юношу, работавшего в саду. Завидев Симона, он уронил мотыгу и с громким возгласом помчался через конюшенный двор в сопровождении черно-белой собаки. Юноша был большой и нескладный, с копной светлых волос, круглым румяным лицом и оттопыренными ушами. На бегу он размахивал своими длинными большими руками, радостно крича:

– Господин Симон! Господин Симон! Вы вернулись.

Он мчался к Симону так быстро, что, казалось, мог сбить его с ног. Но в последний миг юноша остановился, крепко обнял Симона, а собака радостно носилась вокруг них и лаяла.

Мири слезла с лошади, передав Самсона в руки конюхов, едва замечая, что делает, потому что не могла оторваться от восторженной сцены. Она почти ожидала, что Симон одернет юношу или оттолкнет его. Несмотря на то, что вид у Симона был довольно растерянный, потому что эту сцену наблюдали Мири и конюхи, он неуклюже похлопал молодого человека по рыхлому плечу.

– Э-э… я тоже рад тебя видеть, Ив. Но дай мне перевести дух.

Юноша отпустил Симона, радостно улыбаясь. Собака припала к земле, прижала уши и зарычала, но Ив резко оттолкнул ее.

– Эй, ладно, Бью! Молчать! Что с тобой? Это наш господин Симон. Ты его помнишь. Веди себя прилично и поприветствуй его как следует.

Собака склонила голову набок и еще раз глухо гавкнула. Но Симон сделал именно то, что сделала бы Мири: присел на корточки и, без лишних движений, протянул руку, чтобы собака ее понюхала. Бью подполз ближе и в следующий миг уже размахивал хвостом, когда Симон чесал его за ухом.

– Так-то лучше, – одобрил Ив. – Бью просто слишком бдительный. Как вы нам говорили, господин Симон. Если вдруг все эти ведьмы заявятся…

Он замолчал, заметив Мири. Конюхи смотрели на девушку вопросительно, но учтиво. Ярко-голубые глаза Ива разглядывали ее с нескрываемым любопытством. Заглянув в глубину этих глаз, Мири увидела добрую простую душу, одну их тех, что обречены оставаться детьми навечно, несмотря на огромный рост и длинные руки и ноги.

– Кто это, господин Симон? – потребовал ответа Ив.

Продолжая гладить собаку, Симон посмотрел на Мири с улыбкой:

– Мой друг. Мири, это Ив Паскаль, сын моего управляющего.

Мири ласково улыбнулась Иву, но, когда она протянула ему руку, чтобы поприветствовать, мальчик покраснел, отступил и умчался к дому, крича во все горло:

– Мама! Мама!

Когда собака убежала за ним, Симон встал, отряхивая руки.

– Извини, – сказала Мири. – Не хотела напугать его.

– А ты и не напугала. Просто Ив очень застенчив, вот и все… И немного слаб умом, – поспешил добавить Симон. – Но он работящий парень и отлично ладит со всеми животными. Он прекрасно справляется с работой, если хорошенько ему объяснить, что нужно делать. Все на ферме с ним очень терпеливы.

«А недостаточно терпеливые, – подумала Мири, – будут иметь дело с Симоном». Когда он говорил о мальчике, в его голосе слышались защищающие нотки.

– Очевидно, что Ив тебя обожает, – заметила она.

– У него нет выбора, – пожал плечами Симон, как всегда, пытаясь преуменьшить свои заслуги.

Не успела Мири возразить, как Ив выбежал из дома, таща за руку миниатюрную женщину.

– Скорее, мама, – торопил он ее. – Господин Симон вернулся домой и привел с собой друга. Скорее!

– Я и так спешу, – со смехом возмущалась мать.

Эта маленькая женщина была одета в простое платье и фартук. Белоснежные седые волосы покрывал скромный льняной чепец. При виде Симона лицо ее засияло. Она не стала обнимать его, как Ив, но поспешила взять за руку.

– Господин Симон! – воскликнула она. – Добро пожаловать домой. Вас так давно не было. Мы все очень волновались. Какое счастье, что вы дома и невредимы.

– Э… да, спасибо, мадам, – мрачно ответил Симон.

– Но вы очень похудели, – пожурила его маленькая женщина. – Как же вы будете сражаться с этой ужасной Серебряной розой без достойного ухода за собой…

– Мама, – прервал ее Ив, потянув за рукав. Он указал на Мири. – Смотри, вот друг. Ее зовут Мири, – добавил он громким шепотом. – Она девушка, несмотря на мужское платье.

Мири застенчиво отпрянула, когда мадам Паскаль пристально посмотрела на нее.

– Мири, это мадам Эсмея Паскаль, – представил Симон. – Она работает у меня управляющим.

Мири допускала, что женщина работает в доме Симона, но управляющим? Это должность, требующая большой ответственности и доверия, немногие могли поручить такое дело женщине. Она не смогла скрыть удивления, глядя на мадам Паскаль. Женщина не менее пристально уставилась на Мири. Ростом она едва достигала девушке до плеча, ее аккуратное, но морщинистое лицо было похоже на сушеное яблоко, но глаза были ярко-голубого цвета, как у сына, умные и проницательные.

Когда их глаза встретились, Мири сразу узнала, что это Дочь Земли, и сняла шляпу. Симон уже раскрыл ее секрет, назвав по имени, представляя Ива, но это не имело никакого значения. Невозможно было обмануть такую мудрую женщину, как мадам Паскаль.

– Мадам Паскаль, это Мирибель Шене, – начал Симон. – Она…

– Я знаю, кто она, – остановила его Эсмея Паскаль, делая глубокий реверанс. – Она сестра Хозяйки острова Фэр.

– Нет, – удивил Симон, добавив с улыбкой: – Да, конечно, она сестра Арианн. Но Мири известна еще и как Хозяйка леса.

Эсмея суетилась на кухне, напоминая Мири трудолюбивую колибри. Она привела весь дом в движение, отослав одну молоденькую служанку проветрить спальни, другую принести воды из ручья, а поваренка послала домой.

– …и скажи маме, чтобы прислала обеих твоих сестер. Поскольку месье Аристид сегодня с гостьей, потребуются помощники.

Сидя с краю широкого кухонного стола, Мири раздумывала, сознавал ли тот, кто считал себя непричастным к этому дому, какой радостный переполох вызвал его приезд. Симон позволил Иву утащить себя посмотреть на корову, готовую родить в любой момент. Мири охотно пошла бы с ними, но Симон настоял, чтобы она освежилась после тяжелого утреннего путешествия. Он передал Мири на попечение Эсмеи Паскаль, которой так хотелось поухаживать за ней, что девушка не смогла отказать.

Кроме того, ей хотелось осмотреть дом Симона, узнать о мудрой женщине, которая жила под крышей охотника на ведьм. Если Симон имел представление, кем была Эсмея, то он никак не выдавал себя, а поэтому у Мири было мало шансов поговорить с женщиной.

Пока Эсмея отдавала распоряжения, девушка тихонько ждала, разглядывая обстановку. В доме не было торжественного главного зала, весь этаж занимала огромная кухня, служившая местом приготовления пищи и столовой. Очаг огромный, полки завалены кухонной утварью, чайниками, дуршлагами, шумовками, ложками, половниками, вертелами и шампурами, котелками, ступками, скалками и терками. Кроме массивного стола со скамьей и стульями, здесь находился еще ладно сделанный шкаф для специй и вешалка для сушки трав, свисавшая с потолка.

Передав кипу свежего белья молодой служанке, Эсмея послала девушку наверх и протянула Мири ложку какой-то кипящей ароматной жидкости.

– Простите, что заставляю вас ждать и что мы так плохо подготовились к вашему приему, госпожа. Но господин Симон приезжает сюда очень редко, и у нас никогда не было такой высокопоставленной гостьи.

– Я вовсе не высокопоставленная, – возмутилась Мири, печально взглянув на свою потрепанную в дороге одежду. – У меня и титулов никаких нет.

– Господин Симон говорит, что есть, и этого мне достаточно.

Девушка только улыбнулась и покачала головой. Она растерялась и удивилась, когда Симон представил ее как Хозяйку леса, и это ее сильно тронуло. Он так долго не признавал, кто и что она есть, но, представляя ее мадам Паскаль, почти гордился ею.

Подойдя ближе, Эсмея подала ей кружку:

– Пожалуйста, не откажите в любезности, отведайте моего травяного чая. Понимаю, что он гораздо более годится для холодных зимних дней, но он отлично восстанавливает силы после долгого и трудного путешествия.

Эсмее не надо было ничего объяснять. Мири поднесла кружку к лицу и вдохнула аромат, который сразу напомнил ей об Арианн и доме. Старшая сестра научила девушку готовить такой же отвар, но чай Мири никогда не был таким вкусным, как у Арианн.

Отхлебнув из кружки, девушка поняла, что именно приготовила мадам Паскаль, и благодарно вздохнула.

– Благодарю вас… – начала она, но голос служанки с лестницы прервал ее.

Девушка хотела знать, какая спальня предназначалась для Мири.

– Она будет спать в комнате хозяина, Маргарита, – ответила Эсмея.

Мири подавилась чаем. Она была так переполнена впечатлениями от дома, что совсем не подумала о том, какие выводы сделает Эсмея, увидев, что она путешествует вместе с Симоном. Она покраснела и, запинаясь, произнесла:

– О нет, мадам, я… я понимаю, как странно это выглядит со стороны… но, уверяю вас, Симон и я не…

Вспомнив, что она провела предыдущую ночь в объятиях мужчины, Мири покраснела еще больше.

– Не хочу, чтобы вы думали…

– Я ничего не думаю, госпожа. Не беспокойтесь по поводу спальни. Господин Симон никогда не пользуется своей спальней, но это самая лучшая комната в доме, и он бы желал, чтобы она досталась вам. – Эсмея состроила гримасу. – Если он вообще спит, то предпочитает ютиться в ящике, который называется кабинетом.

Мири успокоилась, и Эсмея принесла ей свежего хлеба и меда.

– Это чтобы вы немного подкрепились. Обещаю, ужин сегодня будет великолепный. – Эсмея вздохнула. – Только господин Симон не заметит. Он мало интересуется, чем питается, и по вашему виду могу догадаться, что вы тоже. Но, клянусь, постараюсь угодить вашему вкусу.

Мири вполне хватило бы хлеба с медом, но, не желая разочаровывать Эсмею, она заявила, что после стольких дней в дороге соскучилась по вкусной еде. Когда Эсмея уселась на скамью рядом с ней, Мири постаралась сдержать застенчивость, охватывавшую ее в присутствии незнакомцев, у которых не было ни шерсти, ни хвоста, ни четырех лап.

– У вас и чай замечательный, и кухня прекрасная, мадам, – сказала она.

– Благодарю вас, но кухня не моя, хотя господин Аристид настаивает, чтобы я чувствовала себя здесь как дома. Все здесь сделано, как он хотел. – Эсмея вытерла капельки пота на лбу. – Когда я впервые повстречалась с ужасным Ле Балафром, я думала, что он гораздо более осведомлен в орудиях пыток, чем в кухнях. Уверена, когда он планировал эту кухню, его голова была занята воспоминаниями о матери, и он создал такое место, о котором мечтала она.

– Симон рассказывал вам про свою мать? – воскликнула Мири.

– Нет… не прямо.

Эсмея виновато покраснела, опустив глаза, и подозрения Мири о женщине подтвердились.

– Тогда я правильно поняла, что вы мудрая женщина. Вы умеете читать по глазам.

– Немного, – робко призналась Эсмея. – Как это делали поколения женщин в моей семье до меня.

– А Симон знает о том… что…

– Что предложил кров одной из нас? Он не мог не знать, учитывая, что спас меня от пыток и костра. Полагаю, это вас удивляет.

– Нет. – Мири сделала еще глоток чая. – Когда-то, возможно, я бы удивилась, но после того, что узнала о Симоне Аристиде за эти несколько последних дней, нисколько не удивляюсь.

– Отлично. – Эсмея вздохнула с огромным облегчением. – Хотела бы объяснить это вам прямо теперь. Я почувствовала, что вы догадались, кто я, и подумала, что вам это покажется неправильным и странным, что мудрая женщина работает у охотника на ведьм.

– Не более странным, чем я сама, – сказала Мири. – Хотя я и не работаю на Симона, просто мы объединили наши силы, чтобы… чтобы…

– Охотиться за Серебряной розой.

– Стало быть, вы уже все знаете?

Эсмея грустно кивнула:

– Господин Симон обычно никогда не рассказывает о своих делах здесь. Но он посчитал долгом предупредить нас о Серебряной розе на случай, если кто-нибудь из этих ужасных ведьм появится на ферме. Хотелось бы что-нибудь сделать для него, но, клянусь, черная магия меня дико пугает. Рада, что вы с ним. Какая вы храбрая, моя дорогая!

– Нисколько. Просто больше некому было заняться этим. – Смущенная восхищением пожилой женщины, Мири поспешила сменить тему разговора. – Расскажите мне, как Симон спас вас?

– Это не очень занятная история.

Эсмея щедро намазала медом ломоть хлеба и подали его Мири. Девушка откусила немного, с нетерпением ожидая рассказа Эсмеи.

– Когда-то я была замужем за процветающим купцом-виноторговцем. У нас с Марселлом было много детей, но выжил только Ив. Он добрый и любящий сын, и мы считали себя успешной парой, жили в достатке и счастливо. – Лицо Эсмеи помрачнело. – Так было, пока мой муж не попал под грозу и не простудился. Здоровый мужчина однажды слег с лихорадкой, его легкие были настолько поражены пневмонией, что ни одно из моих старинных средств не помогло. Он… он умер теплым майским утром, когда розовые бутоны только начинали наливаться. – Взор ее затуманился, и она быстро заморгала. – У мужа не осталось родственников, кроме племянника, сына его сестры. Марселл еще не успел остыть в могиле, когда объявился Роберт, заявив, что муж мой не мог оставить все свое имущество женщине и «идиоту сыну», как он называл моего Ива. Мой сын, возможно, не самый умный юноша, но он не идиот. – Эсмея замолчала, раскрасневшись. – Ах… простите, моя госпожа.

– Не извиняйтесь. Из того, что я узнала об Иве, у него есть то, что гораздо ценнее ума. У него богатое сердце. Никогда не видела этого Роберта, но вынуждена назвать его негодяем.

Эсмея благодарно улыбнулась. Она глубоко вздохнула и продолжила:

– Роберт великодушно предложил нам с сыном домик, но забрал целиком виноградник и канцелярию. Представляете его негодование, когда он узнал, что мой муж был достаточно мудр, оставив завещание, где назвал меня и Ива своими наследниками. Роберт мог бы опротестовать завещание в суде и выиграть дело. Но он нашел более быстрый и надежный способ завладеть собственностью. В округе я была известна как искусная повитуха, опытная во многих старинных травных рецептах. У меня частенько бывали стычки с местным лекарем из-за его глупых методов лечения, поэтому Роберту не стоило труда…

– Обвинить вас в колдовстве, – закончила фразу Мири.

– Не стоит объяснять, моя дорогая, что любая мудрая женщина сильно рискует, проявляя свои незаурядные способности. Обычно не требуется никаких реальных доказательств, достаточно одних подозрений, чтобы объявить женщину колдуньей. Когда я услышала, что ужасный Ле Балафр прибыл для участия в моем допросе, я была в полном отчаянии, испугавшись не столько за себя, сколько за моего несчастного Ива, думая, что он пропадет, если меня не будет. Когда я предстала перед Ле Балафром, смелость покинула меня. Взглянув в это изуродованное шрамом лицо, я задрожала, боясь смотреть в единственный черный безжалостный глаз, ожидая увидеть там дьявола. – Эсмея улыбнулась, покачав головой и вспоминая. – Но увидела разумного человека, который все отлично понимает. Месье Аристид сразу разгадал замысел племянника. Но у Роберта была такая поддержка со стороны местных властей, что даже Ле Балафр не мог помешать исходу дела. Он смог только спасти нам с Ивом жизнь. Я потеряла все имущество, кроме нескольких вещей, которые мне удалось припрятать, перед тем как мы с Ивом бежали. Организовав наш побег, Симон привел нас сюда, с тех пор мы так и живем здесь. Ив помогает на ферме, а мне месье Аристид поручил присматривать за домом в качестве экономки, хотя сам предпочитает величать меня управляющим.

– Весьма престижное положение для женщины.

– Положение престижное для каждого. Я делю обязанности и ответственность со старым Жаком, который следит за конюшней и скотным двором. Когда-то он работал старшим конюхом в большой гостинице в Париже, пока его не уволили из-за преклонного возраста. Месье Аристид прекрасно умеет дать людям новый шанс.

– Всем, кроме себя самого, – тихо заметила Мири.

– Ах, вы тоже заметили это?

– О да, и когда его спрашиваешь, почему он помог кому-нибудь, он только пожимает плечами, делая вид, что помог исключительно из корыстных соображений.

– Знаю. Он даже меня пытался убедить, что я сделала ему одолжение. Что мое спасение обеспечило ему отпущение прежних грехов. – Женщина неспокойно взглянула на Мири. – Из того, что я увидела в его глазах, он думает о вас, о том разорении, которое принес на остров Фэр.

Девушка подперла руками подбородок, нахмурив лоб, думая над словами Эсмеи.

– Это объясняет, почему он позволил моей подруге Мари Клэр сбежать. Похоже, Симон считает, что ему необходимо искупление, – сказала она скорее себе самой, чем Эсмее. – Возможно, Симон думает, что это его задача.

Эсмея с любопытством посмотрела на нее.

– Но вы так не думаете?

– Не думаю, что его мотивы так просты.

Мири провела пальцами по краю кружки, пытаясь разобраться во всех противоречиях Симона Аристида и понять этого человека. Неуверенно она произнесла:

– Возможно, поведение Симона связано с тем мальчиком, которым он когда-то был, пока не вымерла вся его семья и деревня. До того, как это чудовище ле Виз попытался переделать Симона в печально известного Ле Балафра, который так противоречит природе Симона, что почти уничтожил его. – Мири беспомощно взмахнула руками, подыскивая нужное слово. – За свою жизнь Симон несколько раз переживал тяжелые потрясения, и теперь он словно весь состоит из осколков, отчаянно пытаясь сложить их воедино.

– Это он должен сделать самостоятельно, но любовь и понимание доброй женщины могут ему помочь.

Эсмея встревожила Мири, подняв бровь и многозначительно посмотрев на нее.

– О нет, мадам, – спохватилась девушка. – Что бы вы ни думали, эта женщина не я.

– Неужели? Ваши глаза говорят мне другое, моя дорогая.

Мири зарделась:

– Что бы я ни испытывала к Симону, быть вместе нам невозможно. После того, что он сделал нам, особенно после рейда на остров Фэр. Я… я могла бы ему простить, но моя семья – никогда.

– Судьбу большинства женщин определяют их семьи, организуя свадьбу. Но мудрым женщинам часто везло в этом отношении, и они могли следовать зову собственного сердца, особенно женщины острова Фэр.

– В отношении моих сестер это может быть правдой, но не в отношении меня. Между Симоном и моей семьей слишком большая пропасть, особенно между мужем моей сестры Ренаром. Хотя Симон поклялся мне, что никогда на поднимет на Ренара меч, уверена, Арианн может заставить Ренара…

Мири замолчала, взвешивая возможности. Вероятно, если бы семья узнала, как Симон спас Эсмею и защитил Мейтланов, они могли бы…

Мири отогнала несбыточные мечты, покачав головой.

– Нет никакой надежды, – произнесла она, напомнив себе и Эсмее. – Симон считает Ренара злым колдуном, а Ренар терпеть не может охотников на ведьм. И даже если я постараюсь убедить Арианн, что Симон изменился, Габриэль никогда в это не поверит. Точно так же, как мои родственники любят меня, не думаю, что кто-нибудь из них смог бы… смог бы полюбить Симона или вообще принять его.

– Милое дитя, родственники вовсе не обязаны сходить с ума из любви друг к другу. Достаточно того, что они не втыкают друг в друга вилки за обедом. – Эсмея потянулась к Мири через стол и нежно пожала ее руку. – Мои родители тоже не особенно любили Марселла, но в итоге смирились. Уверена, ваши сестры любят вас достаточно сильно, чтобы поступить так же.

Мири печально улыбнулась:

– Даже если бы это было правдой, существует гораздо большая преграда между мною и Симоном – он сам. Он избегает любого проявления нежности. Как могу я предложить свое сердце мужчине, который считает нежность проявлением слабости?

– Вы можете переубедить его. – Эсмея быстро встала. – Надо заняться вашим туалетом и привести вас в подобающий вид. Мои вещи вам не подойдут, но, уверена, у других женщин в доме найдется кое-что для вас.

– Нет. Мадам, пожалуйста, я не могу…

– Можете, и не спорьте, – решительно сказала Эсмея и добавила с озорным блеском в глазах: – Не сомневаюсь, что мужская одежда гораздо удобнее, но в этих потрепанных штанах у вас с господином Симоном ничего не получится.

Через несколько часов Мири бродила по двору конюшни в светло-голубом платье до самых лодыжек, Платье было ей немного тесновато, корсет слегка жал в груди, но нежный голубой цвет шел ей так, словно она была окутана лоскутом ясного неба.

Мири нервно одернула юбку, думая, что не стоили одалживать чужое платье, только поощряя этим своднические наклонности Эсмеи Паскаль. Но после того как открылась ее тайна, оставаться в мужском платье было бессмысленно. Ради пристойности Мири пришлось согласиться на все.

Но это не объясняло глупого волнения внутри, такого же, что она испытывала в детстве, когда наряжалась в женское платье, решив заставить Симона обратить на себя внимание и не думать, что она все еще ребенок. Чувствуя себя совершенно уверенно, она подняла руку и проверила ленточку, которая удерживала ее расплетенные волосы, спускавшиеся по спине. Она не забыла провести рукой по шее и почувствовала вину за то, чего на ней не было. Кулон Мири сняла, когда купалась, и забыла… Нет, если честно, она нарочно оставила кулон на маленьком столе возле кувшина с рукомойником. Что бы ни случилось, она знала, что обязательно вернет его Мартину, и заранее переживала за ту боль, которую причинит своему дорогому другу.

Пройдя через двор, она вздрогнула, увидев выбежавшего из конюшни Ива. Заметив ее, юноша замер, и Мири ожидала, что он смутится, как прежде. Но он бросился к ней и потянул за руку.

– О Лесная госпожа. Вы должны пойти скорее. Вы нужны господину Симону. Больше никого нет. Жак ушел загонять стадо овец, и один ягненок потерялся, пришлось позвать Бернарда на помощь, поэтому здесь только я один…

– Ив, пожалуйста. – Мири осторожно прижала руку к его губам, чтобы он замолчал. – Спокойно скажи мне, что произошло. Что-то случилось с Симоном?

– Нет! – Мальчик готов был расплакаться. – Это Мельда. У нее теленок застрял.

Мири бросилась в конюшню, где уже был Симон. Раздевшись по пояс, он в полном отчаянии лежал на соломе рядом с коровой в коричневых пятнах. Перепачканный кровью и грязью, он засунул руку глубоко в корову и морщился от боли, когда у коровы начинались схватки. Но, увидев Мири, с облегчением вздохнул.

– Симон, что случилось?

Он простонал:

– Предлежание плода неправильное. Голова развернута, и совсем нет места. Он пойдет ногами вперед.

Объяснения не потребовались, она сразу все поняла. Если теленок выйдет ногами вперед, тазовые кости коровы будут сломаны и оба могут погибнуть.

– Хочу перевязать теленка веревкой, чтобы развернуть голову.

Мири кивнула. Не задумываясь, она скинула корсет, спустила сорочку, не обращая внимания на выпученные глаза Ива, и устроилась рядом с Симоном.

– Пусти меня. Моя рука тоньше.

– И скорее всего, что сломается. – Симон сморщился от нового спазма. – Я сам справлюсь. Мне… мне нужно только, чтобы ты подержала конец веревки и потянула, когда я скажу.

Мири присела рядом с Симоном, вытерев ему пот с лица и попытавшись протолкнуть его руку глубже. Ив слонялся рядом, ломая руки. Мири с волнением следила за действиями Симона, но надежды было крайне мало. С ее большим опытом в обращении с животными она знала, что при таком предлежании телята обычно рождались мертвыми. Будет чудом, если не погибнет корова.

Симон стиснул зубы и продвинулся еще глубже. Напряжение в лице прошло, и он наконец выдохнул.

– Хорошо. Думаю… петля уже вокруг теленка. Тяни веревку, а я постараюсь протолкнуть его, чтобы развернуть голову.

Мири сделала, как он сказал, схватив конец веревки, и заняла удобное положение. Лицо Симона засветилось от радости.

– Мири, кажется, голова теленка повернулась. Продолжай тянуть.

Симон протянул руку, чтобы помочь ей, и они начали синхронно тянуть. Появилась голова, а потом быстро вышел весь теленок. Ив даже затанцевал от радости, но лицо его помрачнело, когда он увидел, что новорожденный теленок лежит без движения.

– О господин Симон. Он мертвый.

– Нет, – сказала Мири, не желая сдаваться.

Она прочистила морду теленка и стала дуть ему в рот, а Симон начал надавливать ему на ребра. Теленок вздохнул и дрыгнул ногами.

Они оба упали на солому в изнеможении, заливаясь радостным смехом, Ив присоединился к ним. Симон подхватил теленка и поднес его к матери. Корова устало подняла голову, понюхав теленка, а потом, забыв про усталость, начала его вылизывать. Малыш выпрямил ноги и попытался встать.

Мири много раз наблюдала это чудо, но никогда не переставала радоваться и удивляться. До сих пор ей не доводилось делиться радостью с кем-то еще. Когда она встретилась глазами с Симоном, то поняла, что он тоже несказанно рад. Он взял ее за руку, и между ними возникло глубокое молчаливое согласие, гораздо более прекрасное, чем слова.

Мири склонилась через перегородку и почесала лоб теленка. Он поднял голову, взглянув на нее своими бархатными карими глазами. Ив радостно побежал сообщить маме о прибавлении на скотном дворе, оставив Мири и Симона убираться.

Они занялись уборкой со знанием дела, вычистили стойло, насыпали свежей соломы. Казалось, что они с Симоном работали вместе всю жизнь.

Счистив с себя грязь, она оделась, но не захотела затягивать корсет, который стеснил бы ее движения. Девушка улыбнулась, когда теленок начал цепляться за тесемки корсета.

Отойдя от перегородки, чтобы спасти корсет, она заглянула в столярную, где Симон умывался из ведра с водой, которое принес ему Ив.

Когда напряжение миновало, Мири позволила себе внимательнее осмотреть то, что видела мельком: широкую грудь Симона, мощные сильные руки и плечи. Когда-то она пленилась красотой юноши, но зрелый мужчина теперь выглядел просто великолепно.

Она восхищенно вздохнула. Когда Симон обернулся к ней, она опустила глаза, немного смутившись, что ее поймали за подглядыванием. Но она все же вошла в столярную, чтобы подать ему полотенце.

Симон поблагодарил ее, и возникло неловкое молчание. Мири прислонилась к двери комнаты, пытаясь не смотреть на Симона, который вытирал свою волосатую грудь.

– Как здорово ты развернул теленка в утробе. Где ты этому научился?

– У себя в деревне, – тихо ответил он. – Я родился не охотником на ведьм, Мири.

– Знаю. Рада, что ты наконец-то вспомнил об этом. Он промолчал, немного поморщившись, когда вытирал руку.

– Похоже, будут синяки, – прошептала Мири.

– Дело того стоило, – ответил Симон, мягко улыбнувшись и посмотрев, как корова кормит теленка.

Девушка легонько провела пальцами по теплой коже его обнаженной руки. От этого прикосновения Симон напрягся, но, когда их глаза встретились, Мири почувствовала, как между ними возникло желание. Она неохотно убрала руку и поглядела на стойла.

– Большое сооружение, большое и просторное но почти все стойла пустые.

– Когда-то я думал устроить здесь конезавод.

– Почему же не сделал этого?

– Не знаю. Редко бываю здесь, особенно после того, как начались нападения Серебряной розы.

– Но когда она будет повержена, ты можешь вернуться сюда. Осесть и…

Он прервал ее, покачав головой:

– Я пытался сделать это раньше. Не получилось.

– Это потому, что ты считаешь, что не принадлежишь этому дому. А я думаю: пытался ли ты на самом деле? Из того, что рассказала мадам Паскаль, у тебя отлично получается помогать другим. Но почему бы не помочь Симону Аристиду?

Он повесил полотенце на шею, мокрые волосы рассыпались по лицу, и он подозрительно посмотрел на нее.

– Так, ты уже обсуждаешь меня не только с моей лошадью, но и с моей экономкой. Не знал, что мадам Паскаль такая же сплетница, как Элли.

– У Эсмеи я узнала только то, чего бы ты никогда не рассказал: как ты спас ей жизнь. И не пытайся убедить меня, что тебе это было выгодно. Никогда не слышала, чтобы охотникам на ведьм было выгодно спасать приговоренных за колдовство.

– Эсмея не более колдунья, чем ты, – нахмурился Симон. – Скажу только то, что говорил ей. Помощь ей была лишь искуплением за мои прежние грехи, а у меня, их предостаточно, разве ты не согласна? Сколько бы я ни сделал, будет недостаточно исправить случившееся на острове Фэр и то, что я сделал с тобой.

Мири нежно посмотрела на него:

– Вполне достаточно, что ты пытаешься как-то помочь. Большинство мужчин просто извиняются, повторяя одни и те же ошибки снова и снова.

– Нет никаких гарантий, что я не повторюсь. – Симон отвернулся от нее и ударил руками по столу. – Этот страх мешает мне забыть прошлое. Здесь хорошо жить, и я… я признаюсь, что люблю это место, по крайней мере днем, когда занят на земле или в хлеву. – Лицо Симона помрачнело, мучительно исказилось. – Но по ночам это совсем другая история. У меня слишком мало времени думать, и невозможно избавиться от себя самого, оттого, что я натворил. Я ужасно одинок.

– Так не должно быть, Симон. Есть люди, готовые забыть твое прошлое, даже если ты сам не можешь, готовые… любить тебя, если ты им это позволишь.

Одна из них стояла перед ним, хотя и не смела сказать ему об этом. Мири потянула его за руку, пока он не повернулся к ней лицом, и, дрожа от собственной смелости, положила ладони ему на грудь. Пальцами она провела по темным волосам на груди и почувствовала приятный контраст, коснувшись шелковистой кожи. Подняв на него взор, она позволила сердцу просиять через глаза, чтобы они сказали ему все, чего не могла произнести вслух. Симон смотрел на нее, затаив дыхание от понимания того, что она ему предлагала, и чего он не мог взять.

– Мири…

Но она накрыла его губы сладким, восхитительно легким прикосновением. Он едва смог усмирить свою неистовую плоть. Схватив ее за плечи, он попытался осторожно отодвинуть ее, но ее губы раскрылись, и язычок игриво прошелся по краю его рта. Тихо простонав, он крепче прижал ее к себе, и все его разумные помыслы в отношении этой женщины растаяли.

– Мири, – хрипло взмолился он. – Не делай этого со мной. Ты знаешь, как трудно мне сопротивляться тебе.

– Тогда перестань противиться, – прошептала она, сомкнув руки у него на шее и прижимаясь так близко, чтобы он мог почувствовать биение ее сердца, тепло нежной упругой груди под открытым платьем.

Ее губы отвечали ему, и его последние бастионы пали. Он жадно целовал ее, зарывшись руками в ее волосы. Но вдруг он резко отстранился от нее, заслышав голоса, шаги Ива, бегущего к конюшне, несомненно, в сопровождении матери.

Симон поспешно отошел от Мири, оба испуганно взглянули друг на друга. Лицо ее раскраснелось, и у нее был вид зацелованной женщины, а он испугался, что его лицо так же предательски сияет. Собравшись с мыслями, он вышел из столярной, стараясь развеять их замешательство.

Ив вбежал в конюшню, радостно сообщив:

– Входите прямо сюда, месье. Она здесь.

Месье? Симон насторожился. Он предупреждал юношу об осторожности с незнакомцами, но человек, вошедший в конюшню за Ивом, не выглядел опасным. На высоком красивом мужчине был плащ на подкладки и шляпа с перьями, наряд этот выглядел очень элегантно, несмотря на трудное путешествие. Угроза исходила из стального взгляда мужчины.

Их глаза встретились, и Симон его узнал. Кто этот человек, он понял еще до того, как Мири вышла из столярной. Она побледнела от испуга и воскликнула:

– Мартин!

ГЛАВА 15

Мартин Ле Луп прошел до середины конюшни и резко остановился, когда Симон преградил ему путь. Мужчины уставились друг на друга со старой ненавистью, хотя на лице Симона изобразилось больше усталости, пока он рассматривал своего соперника. Перед ним был уже не развязный мальчишка, которого он помнил с того далекого лета. Казалось, что Мартин Ле Луп подрос на несколько дюймов, раздался в плечах, па тонком лице появились аккуратная бородка и усы. Он был чертовски красив, как утверждала Мири, но в нем не осталось и следа от придворного лоска, несмотря на модный камзол и короткие штаны. Откинув плащ, он положил руку на рукоятку меча, и в его сощуренных зеленых глазах мелькнула опасная смесь обиды и осуждения.

Симон перевел взгляд туда, где он оставил свой меч: возле стойла Мельды, рядом с рубашкой и камзолом. Но, увидев лицо Мири, он сдержался и попытался улыбнуться.

– Мартин, какой сюрприз!

– Очевидно, – сказал Ле Луп, глядя на распущенный корсет Мири так, что она покраснела.

Девушка стала затягивать шнуровку с виноватым видом. Симону захотелось набить Волку физиономию. Он заслонил собой Мири, и от этого жеста Мартин нахмурился.

Не догадался о напряженной ситуации только Ив, который бросился вперед, счастливо воскликнув:

– Какой сегодня замечательный день! Сперва господин Симон вернулся и привез с собой Хозяйку леса, потом Мельда родила теленка, а теперь еще друг госпожи Мири приехал. Какой же он красивый! – Ив с восторгом глядел на Волка. – Смотрите, какая на нем замечательная шляпа… – Ив отошел в сторону, переводя беспокойно глаза с Волка на Симона, начав что-то понимать. – Господин Симон, я сделал что-то плохо? Забыл правило о незнакомцах, да? Но… но месье Ле Луп сказал, что он друг Мири.

– Так и есть, – поспешила успокоить юношу Мири. – Ты не сделал ничего плохого.

– Тогда почему господин Симон смотрит на меня так сердито?

– Я не сержусь на тебя, мальчик. – Несмотря на напряжение, Симон постарался разговаривать с Ивом ласково. – Не беспокойся. Все хорошо.

– Сожалею, что должен не согласиться с вами, месье Ле Балафр, – ответил Волк, обнажая зубы. – Я нахожу эту ситуацию далекой от нормы.

– Мартин, пожалуйста, – попыталась успокоить его Мири, но он отстранил ее, грозно надвигаясь на Симона.

– Между нами есть давние счеты, господин охотник на ведьм. И вы только что увеличили свой долг. Ужасно все зло, которое вы причинили Мири в прошлом, но как вы посмели выманить ее с острова Фэр? Подвергнуть опасности, требуя, чтобы она помогла вам в охоте на эту колдунью?

– Мартин, все было совсем не так, – вмешалась Мири, но Волк гневно продолжил:

– Ради бога, если вы сомневаетесь в невинности моей дамы, надругались над ее честью, я…

– Вы единственный, кто теперь сомневается в ее невинности, – зарычал Симон. – Понимаю, как все это должно выглядеть. Но советую вам взять себя в руки и хорошенько подумать, перед тем как произнести еще хоть слово.

Волк дернул пряжку своего плаща и отбросил его в сторону, следом полетела и шляпа.

– Не люблю лишних слов. Предпочитаю действовать.

– Неужели? Насколько я помню, вы не способны помолчать двух минут кряду.

Волк сверкнул глазами. Симон мало разрядил ситуацию, но стремление молодого гостя к драматизации ему надоело. Ему хотелось просто схватить Волка за ворот щегольского камзола и выкинуть из хлева. Однако все же справедливо было признать, что Волк имел повод для негодования.

Он прекрасно знал, что бы почувствовал он, если бы увидел Мири в объятиях ненавистного врага, поэтому постарался сдержать свои эмоции.

Как только Волк начал вынимать меч из ножен, Мири схватила его за руку.

– Нет, Мартин, перестань! Ты же видишь, что Симон даже не вооружен.

– Это легко исправить.

Скинув руку Мири, Волк подошел к мечу Симона, подхватил его и бросил Симону меч, ножны, ремень к все остальное. Симон поймал меч, но не сделал ни одного движения, чтобы надеть его. Ив прижался к стене стойла и захныкал, не понимая, что происходит, но испугавшись вида обнаженного меча. Симон услышал и Элли. Почуяв угрозу хозяину, кобыла громко заржала и стала биться в стойле. Но Симон пристально смотрел в лицо Мири. Она побледнела, с ужасом вспоминая другое место и время, когда ей пришлось быть свидетелем битвы двух мужчин. Симон обещал ей никогда больше этого не делать.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала девушка, но ее мольба была адресована только ему, словно он один имел власть предотвратить беду.

И она оказалась совершенно права. Ле Луп был вне себя.

– Не беспокойся, дорогая, – успокоил ее Симон. – У меня нет желания драться с ним.

Он отбросил меч, который с глухим стуком упал на выстланный соломой пол. Губы Волка искривились в усмешке.

– В чем дело, охотник на ведьм? О, я забыл. Ты предпочитаешь сражаться с беззащитными женщинами и даже тогда берешь в помощь целую армию.

Слова Волка достигли цели. Симон стиснул зубы, решив, что с него довольно.

– Мартин, замолчи, – грозно произнесла Мири, но Волк не обратил на нее внимание.

– Мири могла забыть про то разорение, которое ты со своими людьми принес на остров Фэр, но я все помню. Банда жалких трусов терроризировала старушек и молоденьких девушек. Ты только на это способен? Боишься противостоять мужчине?

Симон пристально посмотрел на Волка:

– Нет, просто у меня хватает здравого ума, чтобы не ввязываться в бессмысленную драку, которая причинит Мири лишнюю боль. Если бы ты вообще что-то знал о ней, то понял бы, как сильно это расстраивает ее. Не говоря о том, что ты напугал Ива и расстроил мою лошадь. Поэтому либо успокойся, либо убирайся из хлева.

– Прекрасно. Давай выйдем.

Симон сложил руки на груди:

– Никуда мы не пойдем. Я сказал, что никогда не дерусь с мужчинами без веских оснований.

– Оснований? Тебе нужно основание? – зарычал Волк. – Попробуй это.

Кулак настиг его с такой скоростью, что Симон не успел увернуться. Удар попал прямо в лицо, он даже отступил, и челюсть пронзила острая боль. Мири возмущенно крикнула, но не успела она что-то сделать, как Ив схватил Мартина за руку.

– Нет, вы не должны обижать господина Симона, – закричал он.

Волк грубо оттолкнул мальчика, и тот отлетел к стене. Терпение Симона лопнуло. Резко выругавшись, он бросился на Ле Лупа и прижал его к перегородке стойла. Волк сопротивлялся, пытаясь еще раз стукнуть Симона в челюсть, но промазал и попал в ухо. Симон несколько раз ударил его в живот, и Волк обмяк, упав на колени. Симон уже собирался нанести еще удар, когда между ними встала Мири. Вид ее испуганного лица, когда она склонилась над Волком, рассеял гнев Симона.

Он отступил, тяжело дыша, и в этот момент на шум в конюшню вбежали Жак и второй конюх Бернард. Старый Жак понял ситуацию сразу. Они оба схватили Ле Лупа, не обращая внимания на протест Мири, и казалось, что Бернард готов завершить дело хозяина.

Симон выпрямился, тяжело и часто дыша. Он вытер кровь на губе и оглядел беспорядок в конюшне. Ив сидел, съежившись, на корточках, обхватив голову руками, и плакал. Элли билась и брыкалась в стойле, угрожая пораниться от бесполезных попыток добраться до Симона. Даже солидный Самсон нервно топтался и фыркал, а новорожденный теленок жалобно мычал.

Когда люди Симона приготовились вытащить Волка наружу и «дать ему хороший урок», Симон вмешался:

– Нет, отпустите его.

Не сразу Жак и Бернард ослабили хватку. Волк высвободился, выпрямился, пытаясь вернуть прежнее достоинство. Симон подошел к Иву и ласково обнял его, а Жак и Бернард поспешили успокоить Элли и остальных животных.

Симон взял мальчика за подбородок, осторожно заставив беднягу взглянуть на него.

– Все кончилось, Ив, – успокаивающе произнес он. – Видишь? Все хорошо. А теперь пойдем успокоим Элли.

Заплаканный мальчик всхлипнул и кивнул. Мири переводила яростный взгляд с Волка на Симона. Она сделала шаг к Симону и замерла.

– Я так сожалею…

Симон резко остановил ее:

– Ничего страшного. – Он грозно взглянул на Волка. – Просто уведи этого дьявола отсюда.

Он не стал дожидаться исполнения своего приказа и полностью занялся наведением порядка у себя в конюшне. Пока ему не удалось успокоить дрожащих Ива и Элли, он ни разу не взглянул, куда ушли Волк и Мири.

Симон очень жалел, что прикрикнул на Мири. Ему не хотелось, чтобы она считала себя виноватой в случившемся. Если бы они с Волком могли сдержаться, ситуация никогда бы не стала такой ужасной, хотя этот дьявол видел, как он старался. Он потер ноющую челюсть тревожась, что Мири наедине с Волком теперь, когда она в таком плохом настроении. Симон не боялся, что Волк обидит ее, по крайней мере не физически. Но для Мири грубые слова были хуже ударов.

Оставив Ива на попечение Жака, Симон надел рубашку, кожаный камзол и вышел из конюшни, высматривая Мири и не желая стать причиной нового конфликта с ее пылким поклонником.

Он заметил их силуэты у пруда на фоне последних золотых лучей заходящего солнца. Лошадь Волка паслась рядом. Симон расслабился и вздохнул с облегчением. Несмотря на то что Волк держал Мири за плечи, казалось, что он умоляет ее и ругает, пытаясь убедить сесть с ним на лошадь и немедленно уехать, напоминая ей о том, как сильно он ее любит и какой негодяй Симон. Мири качала головой, упрямо подняв подбородок. Симон отлично знал это выражение ее лица. Но она не делала попыток отойти от Волка.

Симон не мог вмешаться. Глядя на них, он чувствовал, как его сердце гложет демон ревности. Теперь он отлично представил себе, что испытал Волк, застав их с Мири вместе.

Разница была в одном: Симон не имел права ревновать, потому что Мири ему не принадлежала, не так, как она принадлежала этому красивому мужчине, который был ее преданным другом в течение многих лет, чьи ухаживания приветствовались ее семьей.

За несколько мгновений в конюшне Симон позволил себе войти в рай глупых мечтаний и забытых надежд. Держа Мири в своих объятиях, он целовал ее, а она смотрела на него с такой же жадностью, как он, едва веря той любви, которая сияла в ее лице. Да поможет ему Господь, он, как безумец, готов был принять это.

Если бы Волк не появился в тот момент! Симон вздохнул с сожалением. Нет, хорошо, что Волк пришел, напомнив им с Мири о том, что они позабыли. Эта ферма, какой бы безмятежной она ни казалась, не была очарованным островом, изолированным от остального мира. Невозможно было убежать от прошлого ни здесь, ни где бы то ни было, и Симон знал это очень хорошо.

Он постарается сдержать свое обещание, данное Мири, и не допустит трагических событий в этот раз. Но ни ее друзья, ни ее семья не отдадут ее такому негодяю, как он. После всего, что он сделал, они имеют на это право. Когда в следующий раз за ней кто-нибудь придет, события могут обернуться не так бескровно. Если бы это был колдун Ренар…

Мартин схватил Мири за плечи, яростно впившись в нее своими зелеными глазами.

– Проклятие, Мири. О чем ты думала, отправляясь в путь с этим вероломным негодяем? Как ты могла так поступить со мной, с твоей семьей? И какого черта ты извинялась перед этим подонком?

Разрываемая между собственной виной и гневом, Мири пристально посмотрела на него:

– Кто-то должен был это сделать, и конечно же не ты. Хотя бы извинился перед Ивом. Как можно обращаться с ним так? Несмотря на большой рост, совершенно очевидно, что это нежная душа, не более чем ребенок.

Мартин виновато покраснел, чувствуя себя неловко.

– Полагаю, что теперь виноват и я. Не хотел… – Он отпустил ее, отчаянно взмахнув руками. – Проклятие! С каких это пор я стал злодеем?

– Когда ворвался бессовестно на территорию Симона, изрыгая проклятия и размахивая мечом… словно плохой актер в пустой пьесе.

– Плохой актер, – обиженно повторил Мартин. – Боже мой, женщина! Ты представляешь, что я передумал за эти последние недели, разыскивая тебя по всей Франции, до полного изнеможения беспокоясь, что ты в лапах охотника на ведьм. Когда Мари сказала мне…

– Не верю, что она это сделала, – перебила его Мири. – Она обещала мне, что никому не скажет.

– А чего ты ждала от бедной женщины, отправившись в эту безумную погоню за злой колдуньей, надеясь на помощь этой подколодной змеи? Когда я появился на острове Фэр, она была почти в истерике.

Мири тревожно посмотрела на него:

– Мари никогда не впадает в истерику, и ты это отлично знаешь, Мартин. Сожалею, что побеспокоила ее. Но она хотя бы поняла, почему я это сделала. Другого выбора не было.

– Да, ты это сделала. – Мартин ударил себя кулаком в грудь. – Могла бы позвать меня.

– Даже если бы у меня было время это сделать, где, позволь узнать, я могла бы тебя найти? Когда я жила в По с сестрой, большую часть времени я представления не имела, где ты. Ты вечно был на каком-то задании или в каком-нибудь сумасшедшем походе короля Наваррского.

– В сумасшедшем походе? Это ты мне говоришь про сумасшедшие походы? – воскликнул Мартин, помахав пальцем перед ее носом. Когда она оттолкнула его руку, он отступил на несколько шагов и воскликнул: – Это невероятно. Мы ссоримся, как любовники, а на самом деле любовниками никогда не были. Все это время я боготворил тебя, уважал так сильно, что не осмеливался поцеловать край твоих одежд. А теперь приезжаю сюда и нахожу тебя с Аристидом полуобнаженной в распущенном корсете.

– Мы только что приняли роды у коровы, Мартин!

– Ах, именно так это называется здесь, в деревне? В Париже это называется совсем другими словами.

Мири сильно покраснела:

– Моя честь не задета, если именно это тебя волнует.

– Меня волнует то, что этот подонок обнимал тебя, соблазнял…

– Он меня не соблазнял. Это я его соблазняла. Я его люблю. – Слова вырвались неожиданно для нее самой. Более тихо она прибавила: – Всегда любила.

Мартин побледнел, но покачал головой в привычном несогласии.

– Н-нет, это не так. Ты просто не в себе, вот и все. Он всегда действовал на тебя так, будь он проклят. Наверное, он сам Богом проклятый колдун, если сумел так очаровать тебя. Но ты не можешь любить его после всего того, что он сделал с твоей семьей, после того, как предавал тебя много раз.

– Симон изменился…

– Черта с два. Злодей – он всегда злодей. Мартин скрестил руки на груди, но за его гневом Мири чувствовала, какую глубокую рану нанесла ему. Она осторожно положила руку ему на плечо и посмотрела на него глазами, полными сожаления.

– Единственный злодей здесь – я. Ты имеешь полное право сердиться на меня. Я… я никогда не хотела сделать тебе больно, но я тебя предала.

Мартин горестно взглянул на нее:

– Ты сказала, что в хлеву ничего особенного не произошло. Что он… что ты не… что ты все еще девушка.

– Я говорю не про сегодня. Я предала тебя, когда позволила надеть на себя этот кулон, позволила тебе надеяться…

– Не говори этого, Мири, – остановил он ее, затаив дыхание, и убрал волосы с ее шеи. – Мой кулон… ты не надела его.

Мири было трудно поднять на него глаза.

– Нет, но он в надежном месте. Хотела вернуть его тебе при встрече.

– Я не возьму его, – резко произнес он, с трудом сглотнул и попытался улыбнуться. – Что, моя Лунная дева? Похитив мое сердце, ты хочешь отобрать у меня еще и надежду?

– Мой дорогой друг! – Мири приложила ладонь к его щеке. – Я знала давным-давно, что никогда не стану такой, как ты хочешь. Но мне было так одиноко, я была так несчастна, мне очень нужна была твоя дружба. Однако это не оправдание. Никогда не надо было давать тебе надежду. Я поступила с тобой очень плохо.

– Нет! – возмутился он, схватив ее за руку и поцеловав ее. – Теперь не лучшее время обсуждать это. Мы оба устали и расстроены, говорим не то, что думаем. Ты права, я всегда где-то в поисках приключений. Но… но я изменюсь, постараюсь остепениться, клянусь. Уверен, король достаточно ценит меня и предложит хорошую должность при дворе, и тогда мы сможем жить во дворце. Или в прекрасном доме в Нераке..

– О Мартин! – простонала Мири.

Он по-прежнему не слушал, что она ему говорила, и не унимался.

– Не надо ничего решать прямо сейчас. Главное – увезти тебя из этого ужасного места.

Схватив ее за руку, он потащил ее к лошади, словно собирался усадить в седло и увезти. Ему бы даже в голову не пришло, что у нее есть своя лошадь и в доме остались вещи, пока они не оказались бы за много миль от этого места. Он даже не обратил внимания на то, что она пыталась вырваться от него.

– До Парижа недалеко. Успеем к утру. Надо посоветоваться с одним банкиром относительно денег, которые придется тайно переправить в Наварру. Потом я смогу организовать нашу поездку обратно в По.

Мири уперлась каблуками в землю.

– Я никуда не собираюсь уезжать. Ты забыл, почему я поехала с Симоном? Надо решись вопрос с Серебряной розой.

– Предоставь охотнику на ведьм заниматься этой колдуньей. Это его обязанность, не так ли? И возможно, если нам повезет, они друг друга прикончат.

– Мартин! – Она высвободила руку. – Это и моя обязанность. Ты забыл, кто я?

– Ты та, кого я боготворю, единственная и неповторимая, ради кого я живу.

Мири тревожно вздохнула:

– Я еще Дочь Земли и одна из сестер Шене острова Фэр. И в отсутствие Арианн я в ответе за то, чтобы разыскать Серебряную розу и не дать ей сотворить новое зло.

– Хорошо-хорошо. После того как отвезу тебя домой, я займусь этой ведьмой.

– Ты вообще слушаешь, о чем я говорю? – возмутилась Мири. – Никуда ты меня не отвезешь. Ты не должен в это вмешиваться. Возвращайся в Париж и займись делами короля…

– Оставить тебя здесь наедине с человеком, которому не доверяю? С тем, у кого подозрительная склонность… принимать роды у коров? Не уверен, моя дорогая.

Они упрямо уставились друг на друга, два человека с сильной волей, но Мартин снова понял, насколько решительно она настроена.

– Прекрасно! – Он закатил глаза, театрально воздел руки, сдаваясь. – Если хочешь охотиться на ведьм, можешь охотиться. – Его губы печально сжались. – Сомневаюсь, что смогу убедить тебя справиться без помощи месье Циклопа. – Мири нахмурилась, резко вздохнув, но он протянул руку, предостерегая ее. – Не стоит. Это было всего лишь предположение, совершенно разумное и нормальное, как мне показалось, но вижу, что ты от этого не в восторге, как и я.

Она сжала его руку и честно сказала:

– Мой дорогой друг, ты очень умный и храбрый, один из храбрейших, кого я знаю. Но сомневаюсь, что Симон захочет, чтобы ты к нам присоединился. Особенно после сцены в конюшне. И, если честно, я бы сама не выдержала, чтобы вы оба снова были на ножах.

– Клянусь, этого не повторится. Если он сможет сдержать себя, я тоже сумею, – запротестовал Мартин с видом оскорбленной невинности. – Ты меня знаешь, Мири. Я повинуюсь каждому твоему желанию. Если моя Лунная дева прикажет, то буду обращаться с этим подлым ничтожеством, словно он мой брат. Мы будем как… как Каин и Авель.

Мири вернулась в конюшню, растирая лоб. От попытки убедить Мартина уехать у нее стучало в висках. Она забыла, каким упрямым мог быть ее друг. Он захотел остаться, несмотря на то, разрешит ему Симон или нет. Даже если придется поставить шатер на пороге дома.

В конюшне все успокоилось. Ив и конюхи ушли, оставив Симона одного. Он был в стойле Элли и, склоняясь, осматривал ее передние ноги. Опасаясь, что Элли поранилась, когда металась по стойлу, Мири подбежала к ним и воскликнула:

– Симон, что такое? Элли ранена?

Несмотря на то? что Симон напрягся при ее появлении, он даже не взглянул в ее сторону. Закончив осмотр Элли, он коротко сказал:

– Нет, похоже, что у нее все в порядке.

– А что Ив?

– С ним все хорошо. Отослал его к маме.

– А… а ты?

– Я тоже в порядке.

Когда Симон выпрямился, Мири подумала, что все не так уж хорошо, как он говорил. Она не ждала, что он обрадуется приезду Мартина, и даже допускала, что он все еще сердится. Это было бы гораздо лучше, потому что теперь он выглядел замкнутым и чужим. Губа от удара Мартина распухла, но, когда Мири попыталась осмотреть рану, Симон отвернулся от нее.

– Позволь мне приложить примочку к ране.

– Сам справлюсь.

– Уверена, справишься, но…

Мири замерла, потрясенная суровым выражением его лица. Учитывая то, как он обнимал ее перед появлением Мартина, контраст в поведении Симона сильно ранил ее. Элли была гораздо более приветливой, тихонько фыркнув и ткнувшись в нее мордой.

Погладив бархатистый нос лошади, девушка произнесла:

– Симон, сожалею о том, что случилось. Я… я не представляла себе, что Мартин здесь появится и будет вести себя подобным образом. Не могу выразить, как я благодарна тебе за то, что ты не принял его вызова.

– Я же сказал, что никогда больше не причиню тебе боль, – сухо произнес он. – После всей моей лжи тебе настало время сдержать хотя бы одно из своих обещаний.

– И все же понимаю, как трудно было тебе сдержаться, когда Мартин вел себя так вызывающе. Для меня это было гораздо важнее, чем ты думаешь. – Она нервно облизала губы и продолжила: – Уверена, Мартин извинился бы перед тобой, если бы не был таким ужасно гордым и упрямым. Он бы хотел… хотел бы…

– Спасти тебя от меня? Я именно этого и ожидал, что он приедет и заберет тебя домой, но теперь слишком поздно для путешествия. Скоро настанет утро. Обещаю потерпеть твоего суженого, пока он здесь.

Симон вышел из стойла и ушел, будто тема была закрыта. Вздрогнув, Мири поспешила за ним.

– Я Мартину не суженая и не собираюсь быть ею. Если бы я была его суженой, неужели ты думаешь, я бы целовала и обнимала тебя? За кого ты меня принимаешь?

– За совершенно неопытную особу в отношении страсти. Надо было остановить тебя, пока ты не поддалась минутному порыву. Ты просто была не в себе…

К его удивлению, глаза Мири наполнились яростью.

– Если еще кто-нибудь скажет мне, что я не в себе, то получит хорошую затрещину. Я сама знаю, что говорит мое сердце.

– То, что оно тебе говорит, неправда. Мы всего лишь обменялись несколькими жаркими поцелуями, вот и все. Хорошо, что Ле Луп приехал за тобой…

– Никуда я не уеду, пока мы не покончим с Серебряной розой, и мне до смерти надоело выслушивать, что мне делать и что чувствовать.

Мири резко развернулась и помчалась к выходу их конюшни. На пороге она остановилась, чтобы оглянуться на него через плечо.

– О, не беспокойся, Симон, я не стану больше вешаться на тебя. И за Мартина выходить я тоже не собираюсь. От мужчин одни только неприятности. Когда все закончится, уеду домой к своему коту.

Было поздно, и взошла луна. Мири сидела на деревянной скамейке на берегу пруда, подняв юбки выше коленей, и болтала стройными ногами в воде. Распущенные по спине волосы переливались в лунном свете.

Симон наблюдал за ней из небольшой рощи. Надо было настоять, чтобы она вернулась в дом. Безрассудно находиться ночью не дома даже на его территории. Но он понимал, что заставило ее это сделать. Она была обижена его отказом и встревожена конфликтом между ним и Ле Лупом. Мири пришла к воде подышать прохладным ночным воздухом, чтобы восстановить гармонию в себе.

Ле Луп просто романтический идиот, но Симон теперь понял, почему он назвал ее Лунной девой. В Мири было что-то эфемерное, но была также страсть и сила, которые тот, другой, не хотел замечать.

– Может быть, направишь свой взгляд куда-нибудь еще, охотник на ведьм? Пока не потерял второй глаз.

От шипения шелкового голоса Симон вздрогнул. Он развернулся и увидел рядом Волка, сжимавшего рукоятку меча.

– Мой бог, не пронзить ли мне тебя прямо сейчас?

– Почему же ты этого не делаешь? – удивился Симон.

Волк свирепо посмотрел на него, но руку с меча убрал.

– Потому что боюсь, что она никогда мне не простит.

– За границами прощения Мири место пустое и холодное. Старайся избегать его. Поверь, я знаю, – устало ответил Симон. – Я смотрю не из похотливых соображений. Ей небезопасно сидеть там ночью в одиночестве.

– Присматривать за Мири моя работа, а не твоя. Я ее самый преданный и пылкий поклонник в течение многих лет.

– Вместо того чтобы присматривать за ней, может быть, посмотрел бы на нее более внимательно, – сказал Симон. – Она вовсе не богиня, не Дева Луны, чтобы на нее молиться. Она всего лишь женщина, хотя и совершенно замечательная, с женскими потребностями…

– Не нуждаюсь в рассказах про мою госпожу от таких, как ты, – огрызнулся Волк.

– Нет? Ты действительно думаешь, что она будет счастлива, запертая в каком-нибудь дворце, вдали от просторных полей и лесов?

– Она будет гораздо счастливее со мной, чем с тобой на этой ужасной ферме. По крайней мере, у нее будет семья. Однажды ты испортил ей жизнь на острове Фэр. Хочешь разлучить ее с сестрами навечно? Возможно, я не стою моей Лунной девы, но не стоишь ее и ты, это совершенно точно.

– А ты не думаешь, что я это уже знаю? – равнодушно спросил Симон. Развернувшись на каблуках, он ушел, сказав: – Охраняй ее. И проследи, чтобы она вернулась в дом.

Глядя, как соперник исчез в темноте, Мартин нахмурился. Он едва ли ожидал такой спокойной реакции от безжалостного Аристида. На мгновение показалось, что этот негодяй действительно беспокоился за Мири. Но Аристид всегда был хорошим притворщиком, не раз предавал доверие Мири. Хотя в этом охотник на ведьм был не единственным, с тревогой подумал Мартин. Грех тяжелым камнем лежал у него на душе, как бы сильно он ни старался забыть, спрятать его в самый темный, самый глубокий уголок памяти.

В ту ночь много лет тому назад, когда его любви к Мири было всего несколько дней, он позволил ведьме увлечь себя в постель…

ГЛАВА 16

Мегера лежала посреди огромной кровати, свернувшись калачиком, обхватив себя руками так, словно хотела защититься от удара. Устав от работы над «Книгой теней», она крепко спала, не ведая о матери, молча склонившейся над ней. Кассандра пошарила руками, пока не нащупала одеяло, и с необычайной нежностью прикрыла им хрупкие плечики дочери. Мегера беспокойно пошевелилась на подушке, когда Кассандра провела холодными пальцами по щеке ребенка.

Даже во сне дочь пыталась отстраниться от матери. В последнее время она делала это все чаще. Кассандра прикоснулась к медальону и задумалась. Теперь она не была так сильно уверена. Казалось, что дочь с каждым днем становилась все скрытнее, самостоятельнее, и это сильно печалило Касс. Для нее самыми лучшими были дни, когда Мегера была в ее утробе, когда их сердца бились в унисон, когда у них было общее дыхание и кровь. Тогда само существование ребенка полностью зависело от Касс. Она чувствовала себя очень близкой дочери, когда Мегера была совсем крошкой, сгустком всех надежд, притязаний и мечтаний, полным обещаний. Тогда не было ни разочарований, ни огорчений, ни предчувствия неудач. Не было мрачного отчуждения Мегеры, откровенного предпочтения других людей, няньки Вотерс, а теперь этой девчонки Моро. Девочка не доверялась незнакомцам, оставаясь только во власти материнской любви. Касс опасалась, что теперь единственной связью с ребенком был медальон, висевший на груди Мегеры.

Сердце самой Кассандры сжалось от отвращения, что она позволяла себе очень редко. Если она выносила и вытерпела роды, посвятила всю свою жизнь ребенку, продумывая и просчитывая каждый миг, приближавший к величию, этот ребенок просто обязан любить ее… даже если никто другой ее не любит.

Касс с трудом сглотнула, убеждая себя, что это не имеет значения.

– Можешь любить меня или ненавидеть, моя Серебряная роза, но ты моя. И всегда будешь моей, – прошептала она, проведя пальцами по лицу Мегеры.

Мегера захныкала во сне, перевернувшись на другой бок, и отвернулась от матери. Касс стиснула зубы и убрала руку, но поздравила себя, что в последней битве характеров она вышла победительницей: заставила дочь перевести рецепт миазмы, записать его на листке пергамента, который теперь был сложен и спрятан в корсете Касс. Усталая и голодная, Мегера наконец завершила перевод сегодня утром.

– Ты уверена, что перевела рецепт миазмы правильно? – уточнила Кассандра. – Что это именно то могущественное снадобье, которое мне нужно?

– Да, мама… то есть госпожа, – ответила девочка тем тихим голосом, от которого Касс захотелось ударить ее. – Но то, что описано в книге, не совсем снадобье. Это скорее порошок или пыль.

– Мне не важно, в какой форме будет миазма. Мне важно только одно: будет ли она столь сильной, как у Темной Королевы?

– Она будет еще хуже. В книге сказано, что против этой миазмы никто не устоит. Она сведет всех с ума, каждый, вдохнувший ее, станет злым и полным ненависти, будет жаждать убивать и разрушать, даже себя самого. Единственной защитой от миазмы должна стать мазь, которую надо втереть в ноздри. Я записала рецепт и этого средства.

Касс взяла лицо Мегеры в ладони, не зная, верить ей или нет. Она схватила девочку за подбородок, пытаясь проникнуть ей в мысли, но Мегера… Кассандра нахмурилась. Мегера не закрыла доступ в свое сознание, но ее мысли смутили мать, оказались вне досягаемости, словно играли с ней в прятки.

Касс захотелось сжать свой медальон, преподать дочери еще один болезненный урок за вызывающее поведение, но записи, которые сделала Мегера, казалось, говорили сами за себя. Касс не могла прочесть слова, но, когда ее пальцы коснулись пергамента, она будто почувствовала их силу, а также следы от покаянных слез дочери.

Губы женщины сжались. Больше всего она сожалела по поводу мягкосердечности Мегеры, ее нежелания обращаться к черной магии, необходимой для возведения ее на французский престол.

За эту слабость Касс винила Пруденс Вотерс. Она искренне сожалела, что наняла эту женщину в няньки Мегеры, но большого выбора у нее тогда не было. Госпожа Вотерс была одной из немногих мудрых женщин, достаточно умелой в обучении Мегеры искусству расшифровки древних рун.

Если бы англичанка ограничилась только этим, все было бы хорошо. Вместо этого она забила голову Мегеры всякой ерундой об истинном призвании Дочерей Земли – распространять сострадание, мир и врачевание и остерегаться более полезной черной магии. Касс считала, что надо было больше внимания обращать на то, что происходило с Мегерой в ее ранние годы. Но ей претило сентиментальничать с детьми, как другие женщины.

Младенцы для нее были совершенно неинтересными существами, способными только плакать и пачкаться. Маленькие дети были не лучше. От пронзительно тоненького голоса Мегеры у Касс часто болела голова. Когда она поняла, какое плохое влияние оказывает на Мегеру ее любимая Норис, было слишком поздно. В то же время Пруденс Вотерс узнала про «Книгу теней» и об истинных планах Кассандры в отношении дочери.

Женщина фактически пыталась запугать Касс, заявив, что заберет у нее Мегеру. Однако госпожа Вотерс не учла способности колдуньи защищать то, что принадлежало ей, считая ее беспомощной лишь потому, что она слепа. Это была большая ошибка с ее стороны.

Касс задумалась, будет ли тело женщины когда-либо найдено. Но это не имело значения. Едва ли можно опознать англичанку по тому, что от нее осталось.

Что же касается нежелательно мягкого воспитания госпожи Вотерс, которое она дала Мегере, Касс надеялась, что со временем Мегера перерастет этот недостаток. Но, к ее глубокому разочарованию, этого не произошло. Кассандра начала тревожиться, что слабость Мегеры была скорее наследственной, результатом плохой крови, виной не госпожи Вотерс, а неизвестного отца девочки.

Ощупывая путь посохом, женщина очень осторожно прошла через спальню к окну. Ставни были открыты, но не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Даже ночью горячий воздух был неподвижен. Как непохожа была эта ночь на ту, десять лет назад, когда небеса содрогались от грома и молний и темные ветры бушевали вокруг гостиницы, где ждала Касс.

Пока бушевала гроза, она не сомневалась, что ночь была вполне подходящей для зачатия ребенка, обреченного стать великой колдуньей, предводительницей мудрых женщин, завоевательницей, по сравнению с которой Александр Великий и Чингисхан покажутся шаловливыми мальчишками. Безупречная ночь, в которую Касс выбрала совершенного мужчину для зачатия своего ребенка. Николя Реми, капитан гугенотов, известный как беспощадный и безжалостный воин, получивший прозвище Бич Божий. Огонь и сталь Бича, соединенные с ее темной силой, произведут на свет девочку, которая будет сильна и неукротима.

Единственным препятствием было то, что Реми обожал Габриэль Шене, женщину, которую Касс некогда считала своей единственной подругой. Но Габриэль была у нее в долгу, а это казалось такой ничтожной просьбой. Она хотела воспользоваться Бичом только одну ночь и пришла в ярость, когда Габриэль эгоистично отказала ей в этой просьбе.

Но Касс была готова к возможной неблагодарности Габриэль. Она смогла заставить девушку дать Реми медальон, который позволил бы Касс контролировать его.

Однако она не ожидала, что Габриэль сможет провести ее и в этом…

Колдунья вцепилась в оконную раму, и сердце ее запылало злостью и возмущением от воспоминания, как она ждала, что Габриэль пришлет ей Реми. Как переживала она, зная, что все ее будущее зависит от этой единственной ночи.

Ожидание было особенно трудным, потому что она недавно решила преодолеть свою давнюю страсть к крепким напиткам. Несмотря на дрожь во всем теле, она сумела усмирить своего зеленого змия, решив сохранить голову трезвой в такой важный момент своей жизни.

И наконец он вошел в спальню, притворившись слугой, принесшим напитки, которые она не заказывала. Она приказала ему уйти, но он был настойчив. Какой смышленый мерзавец! Своим шелковым голосом он уговорил ее отведать бокал крепкого вина, а ей так хотелось выпить. Всего только один стакан, чтобы успокоить нервы.

Но за первым стаканом последовал другой, пока ее силы не скрылись на дне бутылки, как это бывало прежде. Помутненный разум смог лишь отметить, что ее будущее опасно ускользало от нее. Предсказания Нострадамуса снова оказались весьма специфическими. Ее волшебный ребенок должен быть зачат в эту ночь, а Реми так и не пришел.

Обезумевшая, одурманенная вином, Касс сделала лишь то, что могла. Она использовала особые духи, которые составила специально, чтобы соблазнить безымянного злодея, вторгшегося в ее спальню. Даже после всех этих лет она представления не имела, кто это был. Все, что она помнила, это сладкий голос и фраза, что он считает себя одиноким волком.

Потом она так была занята своей дочерью и большими надеждами на нее, что стремлению отомстить пришлось подождать. В настоящее время она не могла позволить себе этого удовольствия. Но когда-нибудь она выследит Габриэль и ее Бича и заставит заплатить за крушение своих надежд. Что же касается одинокого волка, она сделает все, чтобы обречь его на смертельные муки, которые не способен выдержать обычный человек. Он будет валяться у ее ног, умоляя о смерти, пока она не…

Тихий шум за дверью спальни отвлек ее от горьких мыслей. Не успела она отозваться, как дверь скрипнула и кто-то вошел. Не было надобности спрашивать, кто это. Ей слишком хорошо был знаком зловонный запах служанки.

Финетта тихонько подошла к окну, где стояла Касс.

– Госпожа, – произнесла она тихим голосом. – Прибыл посыльный. От вашей шпионки в доме королевы известие.

– Приму ее у себя в башне, – ответила Кассандра.

Она достала из корсета сверток пергамента.

– После того как проводишь меня туда, подбери двоих из нашего ордена, особенно искусных в составлении снадобий. Думаю, Одиль и Иолетту. Пускай займутся миазмой и защитной мазью немедленно.

Финетта стремительно выхватила пергамент из ее рук.

– Думаете, Мегера действительно сумела правильно перевести состав миазмы? Можем ли мы доверять ребенку?

– Конечно можем. Она моя дочь и делает то, что я приказываю.

Кассандра прикусила язык, не желая открывать даже Финетте, что начала терять контроль над Мегерой.

Дверь комнаты в башне со скрипом распахнулась. Касс услышала шуршание юбок и знакомый вздох, когда Нанет вошла в комнату.

– Приветствую вас, моя госпожа, уважаемая мать нашей Серебряной розы. – Девушка приготовилась приложиться к руке Кассандры, но та сразу ее отогнала.

– Не стоит увлекаться всеми этими формальностями. Скажи-ка лучше то, что я хочу услышать.

– Хорошие новости, госпожа. Встреча, которую вы ждали, должна состояться. Король Франции, Темная Королева, герцог де Гиз – все соберутся в Лувре через несколько дней. Мы сможем уничтожить их всех сразу.

Касс нахмурилась. Это лишало ее возможности составить и испытать миазму.

– Но есть одна проблема.

Кассандра вцепилась в посох. Ей не хотелось слышать ни о каких проблемах.

– Какого черта теперь?

– Это охотник на ведьм. Ле Балафр все еще жив, и, что еще хуже, он теперь работает вместе с Темной Королевой, чтобы уничтожить вас.

Кассандра прислонилась к стене, вдруг почувствовав усталость.

– Значит, Агата Феррер не смогла. У этого человека жизней больше, чем у кошки. Как это возможно? Неужели никто не избавит меня от этого дьявола?

– Я могла бы, – вызвалась Нанет. – Я даже знаю, где он. Союз между охотником на ведьм и Темной Королевой очень непростой. Она следит за ним. Джилиан сообщила мне, что она выследила охотника на ведьм у него дома.

– У него есть дом? – удивилась Касс. – Почему этого никто не знал раньше?

– Потому что он очень умен, госпожа. Но он вернулся домой, и это недалеко отсюда.

– Пусть кто-нибудь займется им, и никаких ошибок на этот раз. Надо послать самых лучших людей и, возможно, разработать тактику. Кто бы ни охотился на него, должен быть готов положить на это свою жизнь и верить, что Серебряная роза воскресит его.

– Позвольте мне, госпожа, – взмолилась Нанет. – Молю вас удостоить меня этой великой чести.

Кассандре хотелось, чтобы энтузиазм девушки соответствовал ее росту.

– Можешь идти, но понадобится также женщина недюжинной силы. Урсула подойдет больше всего. Она будет просто жаждать крови этого человека, когда узнает об Агате Феррер. Та была ее кузиной.

– Урсула жаждет крови многих мужчин, – хихикнула Нанет. – Это ее любимый напиток.

Кассандра забарабанила пальцами по подоконнику. Мысль пришла в ее голову мгновенно, и губы ее искривились в улыбке.

– Мы пошлем еще одну. Новенькую по имени Кэрол Моро.

– Простите, госпожа, – проговорила Нанет. – Считаете, разумно посылать на такое важное задание кого-то непроверенного?

– Серебряная роза высокого мнения о мадемуазель Моро.

«Слишком высокого мнения», – мрачно подумала Касс. Это прекрасная возможность проверить лояльность Моро. И если она погибнет, то смерть ее будет героическая во славу Серебряной розы, что тоже очень хорошо. Нескольких тихих слов на ухо Урсулы вполне хватит, чтобы это организовать.

ГЛАВА 17

Завтрак оказался весьма напряженным. Мири ковыряла еду, чувствуя себя как в западне между двумя мужчинами за столом. Мартин согнулся над своей тарелкой, с аппетитом поедая завтрак, но Симон тоже едва дотронулся до еды. Он хранил мрачное молчание. В это утро он не был холоден и безразличен, но выглядел усталым и печальным. Мадам Паскаль прислуживала, но потом ушла, чтобы заняться утренними делами, оставив троих в одиночестве. Мири старалась снять напряжение, болтая с усиленной веселостью.

– Наконец-то наступит облегчение от этой засухи.

– Почему ты так уверена, моя любовь? – удивился Мартин.

– Лягушки рассказали, когда я сидела у пруда прошлой ночью.

Мартин чуть не подавился. Он предостерегающе ей улыбнулся, ясно намекая: осторожнее в словах, когда рядом охотник на ведьм.

Но Симон совершенно удивил его, согласившись с Мири.

– Я тоже слышал.

Мартин выругался, словно они оба сговорились посмеяться над ним.

– Когда лягушки квакают, значит, точно будет дождь. Ты разве об этом не знаешь? – спросил Симон.

Мартин пожал плечами:

– В Париже, чтобы узнать, идет ли дождь, надо просто высунуть руку из окна.

Снова наступило молчание. Симон перестал притворяться, что завтракает, оттолкнув тарелку в сторону. Несмотря на все свои старания не встречаться с Мири взглядом, он посмотрел на нее, и ей показалось, что она увидела скрытое желание, схожее с ее собственным.

Когда она сидела одна у пруда, то почувствовала, что Симон смотрит на нее из темноты, и надеялась, что он подойдет, чтобы они могли загладить размолвку, возникшую между ними. Она гадала, смог бы он это сделать, если бы не Мартин. Ей было стыдно за себя, потому что она хотела, чтобы ее дорогой, преданный друг оказался где-нибудь далеко-далеко.

Вздохнув, девушка снова попыталась нарушить молчание:

– У пруда было так замечательно и покойно вчера ночью. Кажется, я начинаю обретать прежнюю способность общения с природой, которую, как мне казалось, я потеряла на острове Фэр.

– Боже мой, Мири, не говори, что ты снова ласкала деревья, – пошутил Мартин.

К его удивлению, Симон заступился за нее:

– Когда я был молод, я делал нечто подобное. Растянувшись на земле, думал, что чувствую пульс земли. Но потом не мог делать это в течение многих лет.

– Может быть, не сильно старался. Опустись немного глубже, футов на шесть, месье Циклоп.

– Мартин! – упрекнула его Мири.

Симон сморщился от обиды и встал.

– Не волнуйся. Меня и хуже обзывали. Простите, мне надо работать.

Он вышел из комнаты и поднялся по лестнице. Мири сердилась на Мартина:

– Догадываюсь, что ты Симона не любишь. Но ты у него в гостях.

– Это просто шутка. Я часто шучу.

– Но прежде ты не был так жесток.

– Я прежде так не ревновал. – Она ничего не ответила, и он добавил: – Теперь твоя очередь, Мири. Следующей фразой должно стать: «Мой дорогой Мартин, у тебя нет повода для ревности».

– Это не представление, Мартин.

– Если бы это было представление, то скорее фарс, чем трагедия, – проворчал Мартин. – С тех пор как я сюда приехал, его защищаешь не только ты, но и вся его челядь старается расхвалить мне добродетели Аристида. Какой великий, добрый человек их хозяин, такой справедливый и правильный, щедрый для бедных, защитник вдов и сирот, спаситель беременных коров. Похоже, что из злого Ле Балафра он чудесным образом превратился в святого Симона. Как бы у него голова не закружилась.

Мири устало вздохнула:

– Хотелось бы, чтобы ты понял Симона. Ты даже не представляешь, сколько ему пришлось перенести. Какая у него была жизнь.

– А как насчет моей жизни, Мири? Несмотря на то, что я не жалуюсь, мое детство тоже было не праздник. Незаконнорожденный ребенок, брошенный матерью, не имевший ни малейшего понятия, кто был мой отец. Вырос на улицах Парижа, выжил благодаря воровству и мошенничеству. У него была семья хотя бы до одиннадцати лет.

– Это верно, но тебе повезло встретить в жизни Николя Реми. Муж моей сестры – хороший, благородный человек. Симона спас полусумасшедший охотник на ведьм. Одно только то, что он выжил, – хорошая проверка его характера.

Мартин заерзал на стуле, сильно обиженный.

– Прекрасно! Если в мужчинах тебя восхищает именно это, то я мог бы… мог бы научиться принимать роды у коров.

Неожиданно для себя Мири рассмеялась, представив Волка, обожавшего красивые камзолы и белье из тонкого кружевного полотна, лежащим в грязи и крови в хлеву.

– Я смог бы, – настаивал тот обиженным голосом. – Уже кое о чем подумал. Тебе кажется, что я никогда тебя не слушаю и не знаю, какая ты. Я знаю. Просто я вырос в нищете и поднялся высоко, поэтому мне хочется дать моей возлюбленной самые прекрасные платья, и драгоценности, и красивый дом. Но если хочешь, чтобы я жил в деревенском доме на острове Фэр, я сделаю это не задумываясь.

– О Мартин. – Она потянулась через стол и коснулась его руки. – Тебе все ужасно надоест уже через две недели.

– Нет, не надоест, – не сдавался он. – Не надоест, потому что я буду с тобой.

Мири только грустно улыбнулась и покачала головой. Она знала этого человека гораздо лучше, чем он себя.

– Больше всего я жалею о том, что случилось в тот день, когда я сняла кулон. Боюсь, что я потеряла друга.

Он нежно улыбнулся ей, взяв за руку и едва коснувшись ее губами.

– Нет, он все еще здесь. Что бы ни случилось, Мири, обещаю тебе: я твой вечный друг.

Удаляясь по лестнице в крепость своей спальни, Симон услышал тихий смех Мири, в ответ на какую-то шутку Ле Лупа. Этот человек был полон очарования, умел заставить окружавших его людей улыбаться и смеяться, а не бежать в страхе. Когда-то и Симон был таким.

Несмотря на враждебность, проявленную сразу после приезда, Мартин уже успел успокоить его людей, добился ласковых улыбок от мадам Паскаль, заставил смеяться даже сурового старого Жака. Ему пришлось потрудиться, чтобы заслужить прощение у Ива, и не ради того, чтобы ублажить Мири или манипулировать мальчиком. Во всех широких жестах Мартина была искренняя доброта в отношении Ива. Симон мог бы полюбить его за это, если бы Мартин не смотрел так; на Мири, не называл бы ее своей любовью и всякими ласковыми словами, которые просто сыпались с его языка. Симон этого никогда не умел.

Он взглянул в зеркало над рукомойником, безнадежно разыскивая хотя бы намек на красивого, беззаботного юношу, каким был когда-то. На него смотрела усталая, злобная физиономия человека, чье лицо было изуродовано так же, как и его душа.

В этой комнате, как ни в какой другой, к Симону приходили мечты, которые он никогда не признавал до этого момента, надежды, которые он вложил в стены дома, когда строил его.

Комната и кровать были слишком велики для одинокого человека, они кричали о присутствии женщины, жены, которую он мог бы обнимать в холодные зимние ночи, где бы она могла уютно примоститься у окна, вышивая и мечтая. Место рядом с кроватью отлично подошло бы для детской кроватки…

Но здесь уже стояло нечто наполненное горькими воспоминаниями о его прошлом – сундук, который он редко открывал. Здесь хранились все записи, дневники и журналы, которые он старательно вел, когда самонадеянно верил, что охота на ведьм чрезвычайно важна. Он перестал вести журналы много лет назад, когда захотел позабыть, не вспоминать те суды, свидетелем которых был.

Дневники изобиловали злобными записями жестокого и злого человека. Он стыдился, что был таким, и боялся стать им снова. Сундук казался ему ларцом Пандоры, мирового зла, к которому он когда-то принадлежал. Но теперь в сундуке можно было найти необходимые ему ответы, поэтому оставалось лишь открыть его.

Симон поднял крышку и начал рыться в многолетних мрачных воспоминаниях, в делах, которые он вел. В голову пришла мысль о том, сколько еще ошибок он совершил помимо нападения на остров Фэр.

Многие записи более раннего периода были утрачены в огне гостиницы «Шартр». Позднее он пытался восстановить их, полагаясь только на свою память. Он просматривал журналы, пока не нашел тот, где говорилось о последних днях в гостинице «Шартр». Раскрыв журнал, он начал читать с большим стыдом, потому что в те дни был далек от справедливости. Записи были мрачные, полные горечи, мстительности в отношении к Ренару, злости к Мири за то, что она вселяла в него слабость, вины за предательство ее доверия и попыток оправдать себя.

Тогда в Париже он занимался допросами сотен людей, предлагая деньги всем, кто готов был донести на колдунов. В то время он льстил себя сознанием, что этот метод был гораздо более справедливым и законным.

В отличие от своего хозяина, он никого не пытал, чтобы добыть сведения, использовал только легкие средства, правильный опрос, запугивание и подкуп.

Он с сожалением узнал, что есть люди, готовые всего за копейку продать собственную мать. Знаменательным был случай, когда одна женщина предала Габриэль Шене.

Кассандра Лассель. Она заявила, что Габриэль ее подруга, но по какой-то причине именно она сказала Симону, как добыть доказательства, необходимые для ареста девушки. У нее были кольцо Темной Королевы и те проклятые медальоны, которые исчезли вместе с «Книгой теней».

Он до сих пор не знал, насколько сестра Мири виновна в колдовстве или просто в собственной глупости. Это его не интересовало. Ее арест нужен был лишь для того, чтобы заманить графа Ренара в ловушку.

Тогда он намеревался допросить госпожу Лассель более тщательно. Охотникам на ведьм она выдавала своих не в первый раз. Согласно записям его старого хозяина ле Виза, Кассандра пыталась спасти собственную шкуру, выдав свою мать и сестер охотникам на ведьм. Но для ее спасения простого предательства было мало. Однако молодость девушки и слепота тронули ле Виза до такой степени, что он пощадил ее. После обыска в ее доме Кассандра исчезла на многие годы, появившись только в то лето, когда выдала информацию о Габриэль.

Но Симон не думал, что она могла быть причастна к исчезновению «Книги теней» в хаосе пожара, не только потому, что женщина слепа. Симон знал, что ее даже не было поблизости от гостиницы.

Он не проводил допросов, прогонял всех, кто желал продать своих соседей за горсть монет. Кроме его людей и Шене в записях упоминался только один человек: назойливая, костлявая, вонючая девица, ждавшая приема возле кухни. Согласно записям Симона ее звали Финетта, и она жаловалась, что пришла за вознаграждением от имени своей госпожи, которая предоставила Симону информацию неделю тому назад.

Как раз за неделю… приблизительно в это время Симон арестовал Габриэль. Он выругался. Неужели именно Финетта прихватила «Книгу теней», и ее госпожой была Кассандра Лассель? Похоже, что Лассель выдает себя за Серебряную розу.

Просматривая записи в поисках дополнительных подсказок, он услышал стук в окно. Он давно не слышал этого звука, и потребовалось время, чтобы понять, что это.

Дождь… и не те несколько капель, которые дразнили Францию все лето надеждой на избавление от засухи. После всех сухих и бессмысленных громов и молний, которые только шумели и пугали, небесные хляби наконец-то разверзлись, пролив на высохшую землю обильный дождь. Это был настоящий ливень.

Симон радостно бросился к окну, чувствуя, что он не одинок. Мири выскочила из кухни прямо под дождь, не обращая внимания на то, что промокла насквозь. Истинная Дочь Земли, она воздела руки к небесам, обнимая дождь, закружившись по двору в неистовом танце, заставив Симона улыбнуться.

Волк, вероятнее всего, наблюдал за ней с порога дома. Мири вбежала в дом, смеясь, и схватила его за руки, увлекая за собой под ливень. Симон почти ожидал, что Мартин вернется в дом, но тот весело смеялся. Взявшись за руки, они вдвоем закружились в диком танце.

Симон следил за ними, завидуя, что у него больше нет этой легкости сердца, что он не способен настолько забыть себя. Вместо этого он напрягся, и в затылке появилось странное предчувствие чего-то недоброго.

Он быстро понял, что это. Элли. Ее оставили в загоне, и она вела себя странно, испуганно металась и трясла головой. Она боялась гроз, но не было ни грома, ни молний. Если бы она хотела спрятаться под навес, то могла бы спокойно пройти в боковой выход и вернуться в стойло. Нет, ее напугал не ливень.

Симон прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть сквозь проливной дождь. Почти ничего не было видно. Поначалу показались простые тени, но если нет солнца, не может быть и теней. Это были три силуэта, подкрадывавшиеся все ближе, и Симон сумел разглядеть, что это женщины.

Нет, не женщины, подсказал ему инстинкт. Ведьмы.

Симон схватил меч, выбежал во двор и смахнул с лица намокшие от дождя волосы. Волк, обняв Мири, кружился с ней по двору, все еще не подозревая об опасности.

Симон пробежал мимо по лужам, прорычав им предупреждение. Как только показалась первая фигура, Волк сразу насторожился. Он оттолкнул Мири в сторону и хотел выхватить меч, но сделал роковую ошибку.

Увидев перед собой женщину, он заколебался, поддавшись инстинкту типичного романтического идиота, как подумал про него Симон. Только после того, как огромная женщина взмахнула ножом, Волк отреагировал. Он схватил ее за руку, но она ударила его своей головой в челюсть.

Волк отлетел назад прямо в грязь. Сильно ударившись, он растерялся и оказался беззащитным. Великанша оскалилась и подняла нож, чтобы прикончить его. Симон подскочил к Волку, вовремя отразив удар.

Женщина набросилась на Симона с яростным воем, и взмахом меча он уложил ее на месте. Он не стал смотреть, как она упадет, едва обратив внимание на ее мучительный крик. Надо было отбиваться от нападения двух других ведьм.

Одна из них набросилась на Мири, обхватив ее за талию и пытаясь свалить с ног. Когда Симон кинулся девушке на помощь, третья ведьма напала на него. Сквозь дождь он разглядел невысокую темноволосую женщину с бешеными глазами, сжимавшую в руке знакомое смертельное оружие – ведьмин кинжал.

Она стала ходить вокруг Симона кругами, пытаясь найти уязвимое место. Но в тот же миг на них бросилась другая тень. Элли перепрыгнула через ограду и, встав на дыбы, яростно взмахнула копытами.

Ведьма отступила назад с диким криком, руками заслонившись от лошади. Элли сбила ведьму с ног, снова и снова ударяя по ней копытами.

Когда Симону удалось поймать кобылу под уздцы и оттащить в сторону, ведьма была мертва. Ее кровь смешалась с размокшей от дождя грязью. Элли была ранена и дрожала от страха и ярости. Симон стал гладить ее и шептать успокоительные слова, отчаянно пытаясь отыскать глазами Мири. Но Волк успел подняться и бросился на помощь, оттаскивая от нее третью ведьму, которая больше была похожа на испуганного ребенка, чем на ведьму. Она безнадежно пыталась что-то сказать Мири, но так и не смогла произнести ни слова.

Мири замерла, уставившись в пространство, и побелела, увидев двух мертвых ведьм. Симон постарался заслонить собой это зрелище, прижав ее к себе и гладя по голове. Ярость, заставившая его броситься в атаку на ведьм, прошла, и остались лишь холод, дрожь и страх за то, что могло случиться с ней.

Мири на мгновение обмякла у него в руках, но потом попыталась высвободиться, словно хотела увидеть больше.

– Нет, моя дорогая, не смотри, – хрипло произнес Симон. – Сожалею о том, что пришлось сделать, но выбора не было. Это ведьмы.

– Нет, я не о ведьмах, – произнесла с трудом Мири. – Симон, смотри, что с Элли…

Он не понимал, о чем она говорит, пока не оглянулся и не увидел, как над Элли склонился Жак, осматривая ее грудь. Неужели она ранена? Симон бросился к лошади.

– Что случилось?

Жак молча посмотрел на него, протянув предмет, вынутый из груди Элли. Ведьмин кинжал с открытым лезвием.

– Нет, – задохнулся Симон.

Он в отчаянии погладил лошадь по плечу и груди, словно надеялся остановить медленное, но неизбежное распространение яда по ее венам. Отступил на шаг, убрав с лица мокрые волосы и схватившись за голову, чувствуя, что готов взорваться от злости и отчаяния. С ревом он бросился на единственную выжившую ведьму. Она прижималась к Мири, но Симон оторвал ее, схватил за горло и стал трясти, словно тряпичную куклу.

– Будь ты проклята! Будьте прокляты все ведьмы! Скажи мне немедленно, пока я не свернул тебе шею, какой дьявол послал вас? Серебряная роза? Кто эта Серебряная роза?

Девушка задыхалась, стуча зубами от страха.

– Нет, я не могу.

Симон еще раз встряхнул ее.

– Это Кассандра Лассель? Говори, а то я тебя…

Мири и Волк схватили его за руки, оторвав от него девушку. Волк встал между ними, оттеснив Симона назад.

– Прекрати. Неужели не видишь, что напугал ее почти до смерти? Так ты ничего не добьешься.

Симон зарычал и отшвырнул Волка. Но девушка уже почти потеряла сознание. Мири успела подхватить ее, не дав упасть на землю, а Волк поспешил на помощь.

Симон отступил, задыхаясь. Его гнев уступил место отчаянию, когда он повернулся к Элли.

– Хозяин, можно я… – начал было старый Жак, глядя на него с нескрываемым сочувствием.

Симон взял у него поводья и покачал головой.

– Нет, она моя единственная. Она всегда мне доверяла…

Он замолчал, не в состоянии продолжить. Голова Элли уже поникла, но темные глаза смотрели на Симона с прежним обожанием и доверием. Потянув за поводья, он отвел ее в конюшню.

Отвел домой в последний раз.

ГЛАВА 18

Дождь шумел по крыше конюшни. Безликий и монотонный, всего несколько часов назад этот звук казался таким долгожданным. Мири и Симон хлопотали над Элли. В промокшем платье Мири ставила примочки на рану, пытаясь вытянуть из нее как можно больше яда. Но ничто не помогало. Рана выглядела свежей и угрожающей, шкура лошади покрылась потом. Симон отчаянно пытался сбить температуру лошади, постоянно смачивая губкой тело Элли. Голова кобылы повисла, но совсем не так, как она делала это обычно. Она немного оживилась, подавшись вперед, когда Симон погладил ее по шее.

Он почесал ее в любимом месте между глазами, хрипло прошептав:

– Ничего, моя красавица, я с тобой. Не бойся. Я не позволю… – Он замолчал, горько засмеявшись над собственными словами. – Не позволю никому обидеть тебя. Господи, да я уже это сделал. Не способен сдержать обещание ни Элли, ни кому-либо другому.

– Симон…

Мири выпрямилась и попыталась успокоить его, положив руку на плечо, но он стряхнул ее. Вид у него был почти бешеный, мокрые волосы растрепаны, лицо под густой бородой мертвенно-бледное.

Он сорвал промокшую повязку с глаза и стал похож на измученного в битве воина, пробившегося сквозь грозу. Симон нежно погладил кончиками пальцев гриву Элли.

– Надо было сделать этот проклятый забор выше. Я… я знал, что она сможет его перепрыгнуть, одолевала его еще жеребенком. Но меня это не заботило, потому что она никогда не убегала, как другие лошади. Она… просто подходила к дому, чтобы отыскать меня.

– Не важно, какой высоты забор, Симон. Она бы его сломала, покалечилась бы ради твоего спасения.

– По крайней мере она бы никогда не встала между мной и этой Богом проклятой ведьмой. Зачем ты это сделала, Элли? Зачем? – прохрипел Симон.

Темный глаз Элли моргнул. Несмотря на свое состояние и страх, лошадь нежно коснулась губами руки Симона, не понимая его огорчения, но пытаясь успокоить его. Симон не смог сдержать своих чувств, прижавшись лбом ко лбу Элли и в отчаянии опустив плечи.

Готовая расплакаться, Мири страдала за них обоих: величественное и невинное существо, не сделавшее ничего, чтобы заслужить эту боль, и мужчина, проживший в одиночестве так долго, никогда не осмеливавшийся привязаться ни к кому, кроме этой лошади. Жизнь послала Симону Аристиду много разочарований и тяжелых утрат. Мири не могла допустить, чтобы он пережил еще одну.

Она быстро заморгала – ее бесполезные слезы не помогут ни Элли, ни Симону. Чтобы думать, надо сохранять спокойствие. Пока Симон обтирал Элли влажной губкой, Мири провела рукой по нижней челюсти Элли, нащупала пульс и стала его считать. Пульс сильно превышал норму. Ноздри лошади тревожно дрожали и раздувались, было заметно, что дыхание становится все более затрудненным. Мири отчаянно пыталась вспомнить средства, которые применяла при любых состояниях, начиная от кишечных колик до аллергий.

Положив руку на взмокший бок Элли, Симон обреченно взглянул на девушку.

– Бесполезно, Мири. Не понимаю, почему я вообще согласился использовать твои бесполезные снадобья. Едва заметив, как Жак вытаскивает из Элли этот проклятый нож, я понял, что ей конец.

– Нет, Симон, не конец. Мы не должны сдаваться. Мне надо…

– Что? – быстро перебил ее он. – Ничего нельзя сделать, Мири. Мы можем только продлить ее мучения. Я наблюдал действие колдовского яда раньше и знаю, как он убивает.

– Тогда расскажи мне.

– Точно так же, как это происходит с Элли. Мне казалось, что на лошадей он действует иначе. Она гораздо больше, сильнее человека и, возможно, могла бы, если… – Он замолчал, безнадежно покачав головой. – Но яд распространяется точно так же, как я видел раньше. Сперва пот, возбуждение и лихорадка, тяжелое дыхание. И будет еще хуже. Начнутся сильные мышечные спазмы, конвульсии, бред, и все это длится несколько дней. Я видел, как взрослые мужчины сходили с ума, крича от боли до хрипоты. – Симон сжал губы, глотая слезы. – Моя девочка… моя девочка послужила мне добросовестно, доверяла мне слишком долго, чтобы я мог позволить ей умереть вот так. Не хочу, чтобы она страдала.

– Она и не будет страдать, – крикнула Мири. – Но я так просто не сдамся. Ты должен хотя бы дать мне шанс победить эту отраву.

– Что ты собираешься делать? Что ты знаешь о ядах?

– Только то, что узнала у Ренара. – Мири заметила, как Симон сразу насторожился при упоминании этого имени. Она упрямо подняла подбородок. – Благодаря своей бабушке Ренар отлично разбирается в ядах, но он использует свои знания в благих целях, разрабатывая противоядия, и он научил меня…

– Мне безразлично, чему он тебя учил. Если думаешь, что я позволю и дальше мучить мою Элли колдовской черной магией…

– Какая же это черная магия, если я могу ее спасти? – возмутилась Мири. – Но мне потребуется использовать ведьмин кинжал.

Лицо Симона побагровело от ярости. Он вышел из стойла, подбоченясь и грозно уставившись на нее.

– Проклятие, женщина. Не могу даже представить, чтобы ты предложила такое. Мало того, что она получила один удар, а ты предлагаешь использовать это дьявольское оружие, чтобы…

– Это никакое не дьявольское оружие и не ведьмин кинжал, – сердито произнесла Мири. – Это всего лишь шприц, и я могу воспользоваться им, чтобы ввести противоядие в кровь Элли.

Симон раздражен