Book: Вторжение в Империю



Вторжение в Империю

Скотт ВЕСТЕРФЕЛЬД

ВТОРЖЕНИЕ В ИМПЕРИЮ

С. Л. К. за годы нескончаемого лета

Несколько замечаний по имперской системе единиц измерения

Одним из многих преимуществ жизни под управлением Имперского Аппарата является упрощение существующих стандартов инфраструктуры, коммуникаций и юриспруденции. За пятнадцать столетий система единиц измерения на планетах Восьмидесяти Миров была приведена к элегантно прямолинейной схеме.

В минуте – 100 секунд, в часе – 100 минут, а в сутках – десять часов.

– Одна секунда равняется 1/100 000 солнечного дня на Родине.

– Один метр равняется 1/300 000 000 световой секунды.

– Одна единица гравитации равняется ускорению десять метров в секунду в квадрате.

Император своим декретом распорядился оставить скорость света такой, какой ее создала природа.

1

ЗАХВАТ ЗАЛОЖНИКОВ

Нет худшего тактического недостатка, чем присутствие ценных нонкомбатантов.

Гражданские лица, исторические ценности, заложники: относитесь к ним так, словно их уже нет.

Аноним 167

Пилот

Пять маленьких кораблей вылетели из тени. Они появились с внезапностью монеток, подброшенных и блеснувших на солнце. Диски их вращающихся крыльев мерцали в воздухе подобно жаркому мареву, рассеивали мгновенно вспыхивающие и тут же гаснущие радуги. Мастер-пилот Иоким Маркс с удовлетворением отметил, с какой точностью выстроилась его эскадрилья. Аппараты-разведчики других пилотов заняли вершины воображаемого квадрата, в центре которого находился кораблик Маркса.

– Ну, разве мы не чудесно выглядим? – проговорил Маркс.

– На редкость, сэр, – отозвалась Хендрик, второй пилот эскадрильи. Ей по долгу службы положено было волноваться.

– Немного света нам не повредит, – беспечно заметил Маркс. – У риксов не было времени обзавестись глазастыми машинками.

Он сказал это не для Хендрик, которая и сама все отлично знала, а для того, чтобы подбодрить подчиненных. Другие три пилота тоже нервничали, это явствовало из их молчания. Прежде никому из них не приходилось совершать столь важных вылетов.

Но если на то пошло, кому приходилось?

У Маркса и у самого нервы начали пошаливать. Его звено разведчиков преодолело половину расстояния от старта до цели, не встретив ни малейшего сопротивления. Риксы явно были плохо оснащены, и теперь, столкнувшись с подавляющим превосходством противника, импровизировали, рассчитывая на свое единственное преимущество – то есть на заложников. Но к появлению малой авиации риксы наверняка не подготовились.

Еще несколько мгновений – и ожидание закончилось.

– По данным эхолокации, прямо по курсу перехватчики, сэр, – сообщил пилот Оскар.

– Вижу их, – добавила Хендрик. – Их уйма.

Вражеские перехватчики возникли перед глазами Маркса, как только его корабль среагировал на угрозу и повысил остроту зрения и других чувств, собрав данные с других разведчиков и заложив их в слои синестезии Маркса. Как и предсказывал Маркс, перехватчики представляли собой маленькие непилотируемые дроны, каждый из которых был вооружен только длинными гибкими хватательными манипуляторами, свисавшими с вращающейся несущей поверхности, более напоминающей винт, чем лопасть. Вообще эти летательные аппараты сильно смахивали на те, которые четыре тысячелетия назад мог придумать Леонардо да Винчи – хитроумные приспособления, приводимые в действие толпой крошечных человечков.

Перехватчики зависли в пространстве перед Марксом. Их было великое множество, и в целом созерцание их, пожалуй, даже отчасти зачаровывало – такое впечатление могла бы произвести стайка каких-нибудь экзотических обитателей океанских глубин. Но вот один дрон двинулся к кораблю Маркса, слепо и злобно размахивая манипуляторами.

Мастер-пилот Маркс приподнял главное крыло своего разведчика и увеличил его мощность. Корабль взмыл вверх над перехватчиком и только-только успел улизнуть от выдвинувшегося вверх зловещего винта с захватами. Маркс недовольно скривился. Перед ним возник еще один перехватчик – этот летел немного выше, поэтому Маркс включил обратное вращение крыла, послал корабль вниз и ушел от цепкой металлической лапы.

Вокруг него другие пилоты, чертыхаясь на чем свет стоит, продирались через сонм перехватчиков. Голоса подчиненных доносились до Маркса со всех сторон кокпита – в зависимости от истинного положения их кораблей относительно него.

Сверху прозвучал напряженный голос Хендрик:

– Вы такое раньше видели, сэр?

– Ответ отрицательный, – отозвался Маркс. Ему много раз доводилось участвовать в сражениях с войсками культа риксов, но их малый флот явно эволюционировал. В каждом новом поколении дронов появлялись небольшие и как бы случайные изменения. Затем наиболее удачные из новшеств шли в массовое производство. Невозможно было угадать ход конструкторской мысли риксов, их стратегию.

– Манипуляторы стали длиннее, а поведение дронов в целом более… подвижное.

– Вот-вот, они просто как бешеные зверюги, – согласилась Хендрик.

Она верно подобрала определение. Два перехватчика заметили автожир Маркса и замахали манипуляторами с яростью аллигаторов, заметивших жертву. Маркс быстро увел корабль в сторону и, жутко рискуя, проскочил между перехватчиками.

Но перехватчиков становились все больше и больше, а профиль «разведчика» Маркса был слишком велик. Маркс убрал внутрь все антенны датчиков, отказался от дальнего зрения. Однако при таком диапазоне обзора ближайшие перехватчики стали видны с ужасающей отчетливостью, а от ощущения наложения данных первого, второго и третьего уровней у Маркса едва не расплавился мозг. Он видел (слышал и обонял) отдельные сегменты изгибающихся манипуляторов, виляющих, будто позвоночник змеи, видел, как на слепящем солнечном свету отбрасывает рваные тени бахрома ресничек, обрамляющих слуховые отверстия. Маркс прищурился и знаком дал приказ увеличить изображение. В конце концов крошечные волоски окружили его, будто лес.

– Они ищут нас по звуку, – сообщил он остальным. – Заглушить эхолокаторы.

Изображение расплылось, поскольку исчезли данные сонара. Если Маркс был прав и перехватчики действительно ориентировались только по звуку, то теперь его разведывательное звено должно было стать для них невидимым.

– Меня засекли! – послышался снизу голос пилота Оскара. – Эта тварь ухватилась за сенсорную антенну!

– В бой не вступать! – распорядился Маркс. – Используй вариант «ящерица».

– Сбрасываю антенну, – доложил Оскар.

Маркс тревожно посмотрел вниз. Загребающий одним манипулятором перехватчик другим цепко сжимал сенсорную антенну Оскара и отпускать ее явно не собирался. Корабль-разведчик дергался из стороны в сторону – пилот отчаянно пытался компенсировать нарушенную симметрию.

– Их все больше и больше, сэр, – сообщила Хендрик.

Маркс на секунду переключился на ее поле зрения. Хендрик находилась выше, и оттуда хорошо было видно, что впереди – густое облако перехватчиков. Яркие линии их длинных манипуляторов сверкали на солнце подобно шевелящейся паутине.

Их было слишком много.

Конечно, с базы уже шло подкрепление. Если первое звено разведчиков уничтожат, к бою будет готов второй отряд, и в конце концов два-три корабля сумеют пробиться. Но времени не было. Для проведения спасательной операции требовалась разведка на месте, и как можно скорее. Не получится – конец не одной карьере. Не исключено, что кому-то предъявят обвинение в Ошибке Крови.

Один из пяти кораблей звена Маркса должен был сделать это.

– Перестроиться плотнее, набрать высоту, – приказал Маркс. – Оскар, оставайся внизу.

– Есть, сэр, – спокойно отозвался Оскар. Он понимал, какую роль отводит Маркс его кораблю.

Остальные разведчики приблизились к Марксу. Все четверо одновременно набрали высоту и стали лавировать между беснующимися перехватчиками.

– Пора тебе немного пошуметь, Оскар, – сказал Маркс. – Выставь-ка все свои антенны на предельную длину и выдай полную мощность.

– Есть, сэр. На все сто процентов.

Маркс посмотрел вниз. Корабль Оскара неожиданно превратился в подобие только что вылупившегося из яйца паука или – цветка, распустившегося под жарким солнцем. Как только сенсоры Оскара заработали на полную мощность, перехватчики вокруг него стали видны еще отчетливее, поскольку аппаратура обрушила на них ультразвуковые импульсы, волны микролазерных датчиков расстояния и миллиметрового радара.

Плотное облако перехватчиков уже начало реагировать на этот маневр. Словно подхваченные порывом ветра частички пыльцы, дроны противника метнулись к кораблю Оскара.

– А мы движемся вперед слепо и молча, – сказал Маркс другим пилотам. – Ищите «окна» и прорывайтесь. Идем на полной скорости.

– Меня зацепили, сэр, – сообщил Оскар. – Дважды зацепили.

– Не стесняйся, отбивайся.

– Есть, сэр!

На демонстрационном дисплее Маркса пошел счет достижениям Оскара. Получив приказ, пилот выпустил первую пару контрдронов, а через несколько секунд – вторую. Он со всех сторон был окружен перехватчиками. Маркс посмотрел на корабль Оскара. Антенны по обе стороны от корпуса уже изгибались под весом вцепившихся в них перехватчиков. Из динамиков доносилось кряхтение Оскара. Он всеми силами старался уберечь свой корабль.

Маркс отвел взгляд от места схватки и посмотрел вперед. Основная часть звена приближалась к самому плотному скоплению перехватчиков. Отвлекающий маневр Оскара сработал, и часть перехватчиков ушла к нему, но все равно пробиться вперед было непросто.

– Внимательно выбирайте просветы, – сказал Маркс. – Прибавьте скорость. Будьте готовы втянуть антенны по моему приказу. Пять… четыре… три…

Он прекратил отсчет, сосредоточился на управлении собственным кораблем и направил его в просвет между перехватчиками, но тут один из них сместился и загородил ему дорогу. Маркс включил обратное вращение крыла, повысил обороты и ушел вниз.

Дрон приблизился, привлеченный завыванием главного двигателя. Маркс очень надеялся на то, что все рассчитал верно.

– Антенны втянуть! – приказал он.

Изображение размазалось и померкло – отреагировало на то, что все сенсорное оборудование ушло внутрь обшивки. За считанные секунды перед взором Маркса воцарилась полная темнота.

– Отключить главные роторы, – отдал он следующую команду.

Теперь корабли практически не издавали звуков и двигались только благодаря маленьким крыльям-стабилизаторам, работавшим от маховиков. Эти крылья могли некоторое время толкать корабль вперед, пока не иссякнет вращающий момент маховика. Между тем четыре разведчика уже начали терять высоту.

Маркс прочел показания альтиметра: 174 сантиметра. При такой высоте они достигнут поверхности не раньше чем через минуту. Даже при втянутых антеннах и выключенном главном двигателе в атмосфере нормальной плотности корабли-разведчики падали вниз не быстрее пылинок.

На самом деле разведчики и были лишь чуть крупнее пылинок и вдобавок немного легче их. Размах их крыльев не превышал одного миллиметра, и потому это была самая что ни на есть малая авиация.


Мастер-пилот Иоким Маркс из имперской флотской разведки водил микрокорабли одиннадцать лет. Он был самым лучшим.

Он проводил воздушную разведку для легкой пехоты по время коруордского мятежа на Банде. Тогда его машина была размером со сложенные «ковшиком» ладони – полусфера с несколькими десятками армированных углеродом веерообразных крылышек, каждое из которых могло двигаться с собственной скоростью. В то время он трудился на поле боя и управлял своим кораблем с помощью шлема для погружения в виртуальную реальность. Маркс оставался с пехотинцами, слепо блуждая под прикрытием их портативного силового поля. Им было нелегко с ним, потому что пилоту все время казалось, что в него может угодить шальная пуля, что окружающий мир грубо вмешается в синтезированную реальность под его шлемом. Однако Марксу все удалось, и он на редкость ловко водил свой кораблик в условиях непредсказуемых ветров, гулявших по лесам Банда. Его суденышко могло метить вражеских снайперов незасекаемым рентгеновским лазером, а потом он безошибочно подстреливал их залпами кибер-игольных пуль. Верная рука Маркса могла навести орудие на сантиметровый шов в броне мятежника, на прорезь для глаз в полимерной камуфляжной маске.

Позднее он работал с управляемыми снарядами против летающих танков риксов во время Вторжения. Эти снаряды представляли собой полые цилиндры размером примерно с палец ребенка. Ими стреляли пехотинцы, и на время первой половины короткого полета снаряды были заключены в оболочку с ракетным двигателем. Как только снаряд нацеливался на жертву, он покидал оболочку и двигался исключительно по инерции. Изнутри цилиндр-оболочка был выстлан тончайшими полосками особого покрытия, с помощью которого и осуществлялось управление снарядом. Эти линии чем-то напоминали китовый ус. Полет сверхзвукового снаряда требовал экстремальной точности наведения. Даже при самом незначительном превышении силы изначального толчка этот боеприпас можно было считать истраченным впустую. Но когда он попадал в риксский танк так, как надо, – а форма снаряда была идеально подогнана под шестиугольники, из которых состояла танковая броня, – то металл и керамика рвались, как ветхая тряпка. Попав внутрь танка, снаряд распадался на бесчисленные молекулярные вирусы и за несколько минут разносил вражескую машину вдребезги. Маркс совершал по нескольку дюжин десятисекундных вылетов в день, а по ночам его мучили микрокошмары со столкновениями и взрывами. Впоследствии было признано, что с такой работой искусственный интеллект справляется лучше людей, но записи полетов Маркса новоиспеченные разведчики до сих пор изучали и восхищались их элегантностью и чутьем пилота.

В последнее время, несколько десятков лет, Маркс служил во флоте. Теперь малая техника стала воистину малой: фуллереновые конструкции не более нескольких миллиметров в поперечнике, и это – в развернутом положении! Над созданием этих машин трудились другие машины – еще более мелкие, а энергию они черпали из удивительных трансурановых батареек. В основном такие аппараты предназначались для разведывательных целей, но при случае могли и повоевать. Во время освобождения Дханту Маркс провел особо оборудованный корабль-разведчик внутрь фиброоптического кабеля и сбросил там груз стеклопожирающих микроорганизмов. В считанные минуты система связи бунтовщиков вышла из строя по всей планете.

Мастеру-пилоту Марксу нравилось служить во флоте. Тут было безопасно. Теперь, в его возрасте, личное присутствие на поле боя уже не возбуждало. Маркс управлял своими суденышками с борта звездолета, с расстояния в сотни километров от места сражения. Он вел бой, удобно устроившись в гелевом кресле – совсем как пилот истребителя давно минувших дней, и его окутывали синестезические образы, позволявшие видеть на трех уровнях зрения. Те участки головного мозга, которые обычно отвечали за слух, обоняние и осязание, перестраивались на зрение. Маркс ощущал интерьер своего корабля так, как ощущал бы обычный пилот, – ну или так, словно он сам уменьшился до размеров одной-единственной живой человеческой клетки.

Он полюбил микроскопический масштаб новой работы. В бессонные ночи в полутемной каюте Маркс поджигал благовония и наблюдал, как струйки дыма поднимаются вверх, подсвеченные ярким тонким лучиком аварийного фонарика. Он следил за тем, как вьются потоки воздуха, смотрел на призрачных змеек, которых можно было уничтожить, пошевелив пальцем и сделав легкий выдох. Нечеловечески твердой и уверенной рукой он управлял дистанционным пультом микроскопа, осторожно, водил им по воздуху, проектировал изображение на стену каюты, наблюдал, изучал поведение микроскопических летучих частиц.

Порой во время этих безмолвных ночных бдений Иоким Маркс позволял себе мысль о том, что он – лучший микронавигатор во флоте.

Он был прав.

Капитан

Капитан Лаурент Зай, находившийся на капитанском мостике, смотрел на главный воздушный экран, изображение на котором представляло собой сплетение тончайших ломаных линий, и пытался принять решение. Это самое сплетение линий было планом императорского дворца на Легиce-XV – постройки, раскинувшейся на площади в десять квадратных километров и похожей на неуклюже лежащую органическую массу. Сам же дворец в настоящее время располагался прямо под «Рысью», на расстоянии в двести семнадцать километров.

Зай предчувствовал неминуемое поражение. Ощущал его подошвами ботинок – словно стоял на гребне дюны в океане зыбучих песков.

Безусловно, это ощущение скольжения, скорее всего, возникало из-за попыток «Рыси» сохранять геостационарную позицию над дворцом. Поддерживалось постоянное ускорение для того, чтобы держаться вровень с вращением планеты. При этом правильная геосинхронная орбита была бы слишком высока для проведения спасательной операции. В итоге тело Зая раздирали противонаправленные силы, и желудок у него едва не выворачивался наизнанку. Находясь на такой высоте, корабль пребывал под сильным действием гравитационного поля Легиса-XV – в итоге Зая неудержимо влекло к корме. Ускорение «Рыси» медленно, но верно толкало капитана в сторону. Разреженная, но очень горячая атмосфера планеты время от времени одаривала карманами турбулентности. И ко всем этим прелестям добавлялись встряски, возникавшие при работе системы искусственной гравитации, – а в такой близости к поверхности планеты они были особенно ощутимы. Система отчаянно пыталась добиться устойчивого поддержания стандартной силы притяжения в один g.



Заю, с его обостренным ощущением равновесия, казалось, будто рубка «Рыси» вращается по часовой стрелке внутри какой-то гигантской трубы.

Вокруг воздушного экрана расположились на своих постах двенадцать старших офицеров. В рубке было откровенно тесно. Звучали жаркие споры, высказывалось одно предложение за другим, нарастало отчаяние. Время от времени на план дворца ложились дуги, вычерченные яркими, режущими глаз цветами. Каждые несколько минут воспроизводились то десантирование морской пехоты, то скрытная атака наземных войск, то проникновение дронов – то есть всевозможные методы точного и внезапного нападения, необходимые для освобождения заложников. Правда, пока все эти атаки представляли собой лишь теоретические модели. Никто бы не осмелился выступить против тех, кто взял в плен заложников, без приказа капитана.

А капитан молчал.

Это его голова полетела бы с плеч, если бы что-то пошло не так.

Лаурент Зай любил, когда у него на мостике царила прохлада. Под черной шерстяной формой офицера Имперского Флота, которая, похоже, была специально создана для того, чтобы человек чувствовал себя в ней некомфортно, все обменные процессы в его организме шли так, словно тело подогревали в жаркой печке. Кроме того, капитан полагал, что в прохладной атмосфере и его подчиненные трудятся лучше. При четырнадцати градусах по стоградусной шкале и мысли лучше формулируются, да и побочные эффекты не так страшны, как избыток кислорода. Персонал, ведавший на «Рыси» климатом, давным-давно усвоил, что чем напряженнее ситуация, тем более капитан предпочитает прохладу в своей рубке.

Зай со злорадным удовольствием отметил, что с губ его подчиненных дыхание срывается клубами легкого пара, заметными на фоне красноватого света, заливавшего круглое помещение рубки.

Офицеры сжимали кулаки, стараясь согреть руки, некоторые растирали пальцы один за другим – будто вновь и вновь подсчитывали возможные потери.

В нынешней ситуации обычная арифметика освобождения заложников не годилась. Обычно, если речь шла о вызволении тех, кто угодил в лапы представителей культа риксов, цифра в пятьдесят процентов спасенных считалась вполне приемлемой. С другой стороны, солоны, генералы и придворные, которых удерживали в этом треклятом дворце, – все они были важными персонами. Погибнет любой из них – и считай, что нажил себе врагов в высоких инстанциях разного рода.

Но при всем том в данном случае и ими можно было пожертвовать.

Значение имели судьба и жизнь одной-единственной заложницы. Это была Дитя-императрица Анастасия Виста Каман, наследница престола и повелительница Дальних Витков Спирали. А еще адепты культа ее личности именовали ее Первопричиной.

Капитан Зай смотрел на сплетение линий плана и гипотетических атак и пытался найти ту ниточку, дернув за которую можно было распутать этот отвратительный клубок. Еще никогда в истории не бывало такого, чтобы на члена императорской семьи – а уж тем более на наследницу – совершили покушение, взяли в плен и даже ранили. Если на то пошло, то уже шестнадцать столетий никто из клана Воскрешенных не умирал.

Все выглядело так, словно в плен захватили самого Воскрешенного Императора.


Боевики-риксы напали на императорский дворец на Легисе-XV меньше стандартных суток назад. Неизвестно было, каким образом тяжелому боевому кораблю риксов удалось проникнуть в планетарную систему незамеченным, ведь ближайшие космические базы риксов располагались в десяти световых годах от скопления Легис. Система орбитальной защиты уничтожила главный корабль диверсантов на расстоянии в несколько тысяч километров от планеты, но к этому времени риксы уже успели выпустить дюжину малых спускаемых судов. Они обрушились на столичный город ослепительным дождем. Десять были взорваны ракетами оборонительной системы, примагничивающимися урановыми минами-пулями, а также лазерными лучами, выпущенными с «Рыси» и с наземных установок.

Но два пробились.

Во дворец ворвалось около тридцати риксов. Им противостоял гарнизон из ста наспех собранных имперских гвардейцев.

Но риксы есть риксы.

Семь диверсантов уцелели и добрались до тронного крыла. По левую сторону от их пути к цели остались разрушенные стены и мертвые солдаты. Дитя-императрица и ее гости укрылись в последнем прибежище – зале Совета. Этот зал располагался за статическим полем седьмого уровня защиты – в черной сфере, которая, по идее, обладала полной непроницаемостью. У беглецов был запас кислорода на пятьдесят дней и шестьсот галлонов воды.

Но какое-то неизвестное оружие (а может быть, все-таки произошла измена?) сумело растопить статическое поле, будто сливочное масло на солнце.

Императрицу взяли в плен.

Риксы, верные своей религии, не теряя времени, распространили по Легису-XV искусственный разум. Запустили вирусы в незащищенную инфоструктуру, разрушили всю топологию старательно выстроенной компьютерной сети, проложили обходные многофункциональные кабели, и в итоге насаждение планетарного искусственного интеллекта стало необратимым процессом. В это мгновение каждое электронное устройство на планете стало частицей единого «эго», гигантского существа, распространившегося по миру Легиса. Теперь эта планета должна была навсегда стать собственностью риксов. Если, конечно, не разбомбить ее до основания и не вернуть в каменный век.

В принципе, развертывание подобной диверсии можно было предотвратить с помощью обычной программы мониторинга. Но риксы сразу предупредили: если кто-то попытается хоть пальцем шевельнуть против планетарного разума, заложников сразу же казнят. Тогда Императрица погибла бы от рук варваров.

А если бы это случилось, военным, не сумевшим защитить ее, такая оплошность грозила бы обвинением в Ошибке Крови. Тогда офицерам на командных постах оставалось бы только совершить ритуальное самоубийство.

Капитан Зай не отрывал глаз от плана дворца и видел свой смертный приговор. Отчаянные, дерзкие планы спасения – десант морских пехотинцев, бомбардировки, диверсии… Все это были предвестники поражения. Ни один из планов не годился. Зай чувствовал это. А эти разноцветные арки – яркие и наивные, словно на рисунке маленького ребенка, – казались ему цветами на собственной могиле.

Если не произойдет чудо, то он потеряет либо планету, либо Императрицу – а может, и планету, и Императрицу, – и тогда его жизни конец.

И что самое странное – Зай давно знал, что такой день настанет.

Нет, конечно, он не предвидел деталей. В конце концов, ситуация возникла непредсказуемая. Зай предполагал, что погибнет в бою, при каком-нибудь ядерном взрыве за эти сумасшедшие последние два месяца, которые в совершенно секретных коммюнике уже называли Вторым вторжением риксов. Но он никогда не думал, что ему придется умереть от своей руки, и уж никак не допускал мысли об Ошибке Крови.

И все же он чувствовал, как смерть подбирается к нему. Сейчас все было слишком драгоценно, слишком хрупко, и это было так легко разбить вдребезги, лишь немножко оступившись. Судьба запросто могла сыграть какую-нибудь злую шутку. Этот страх не оставлял Зая с тех пор, как он всего два года назад (по относительному времени) вдруг, совершенно неожиданно, впервые в жизни уверился в том, что обрел подлинное… счастье.

«Разве не прекрасна любовь?» – еле слышно пробормотал он.

Старший помощник

Старший помощник Кэтри Хоббс услышала, как капитан что-то еле слышно пробормотал. Она подняла глаза и взглянула на него сквозь светящиеся линии схемы дворца. Выражение лица у капитана оказалось странным – учитывая ситуацию. Такой жуткий стресс, время поджимает, а он выглядел… как будто пережил экстаз. От этого зрелища Кэтри слегка зазнобило.

– Капитан что-то спросил?

Лаурент Зай, восседавший в капитанском кресле, посмотрел на нее сверху вниз, и взгляд его стал, по обыкновению, ледяным.

– Где эти треклятые разведчики?

Хоббс взмахнула рукой, кончики ее затянутых в перчатки пальцев озарились зеленоватыми вспышками, и внизу засветилась короткая голубая полоса. Хаотическая схема на экране померкла, заработал резервный синестезический канал между Хоббс и капитаном. На голубой полосе появились желтые ссылки – условные знаки военной иконографии, необходимые на тот случай, если бы капитану потребовались детали.

На взгляд самой Хоббс пока все шло по плану.

Звено микрокораблей под командованием мастера-пилота Маркса стартовало с орбиты два часа назад внутри спускаемого аппарата величиной с кулак. Была надежда на то, что переносные датчики риксов не сумеют засечь это проникновение в атмосферу планеты. Спускаемый аппарат сбросил свой груз, а потом почти бесшумно упал на мягкую землю в императорском медитационном саду у стен дворца. Прошел дождь, поэтому при ударе аппарата о землю не поднялось даже облачка пыли. Грузовой модуль плавно влетел в открытое окно со звуком не громче вылетевшей из бутылки шампанского пробки (которую, кстати, очень напоминал размером, формой и плотностью).

Из модуля выдвинулась узковолновая антенна и легла на черный мрамор дворцового пола концентрическими кольцами – ни дать ни взять, упавшая откуда-то маленькая паутинка. Почти сразу же была установлена связь с «Рысью». На высоте в двести километров от антенны пятеро пилотов сидели в своих командных рубках. От модуля отделились и взлетели над полом пять пылинок, и их подхватил порыв легкого весеннего ветерка.

За пилотируемыми с орбиты микрокораблями последовали машины сопровождения, управляемые корабельным искусственным интеллектом. Это были бункеровщики с дополнительными батарейками, разведчики группы подкрепления и дублеры. Они выпали на пол, словно горстка хлебных крошек. Заработала система связи между разведчиками и модулем.

Первые бойцы спасательной операции принялись за дело.

Правда, сейчас микрокорабли выполняли обманный маневр, двигались бесшумно и вслепую. Все наружное оборудование было втянуто внутрь обшивки, разведчики находились в свободном падении и ждали приказа из космоса – приказа, чтобы снова ожить.

Старший помощник Хоббс обернулась к капитану и указала на голубую полосу.

– Они на полпути до цели, сэр, – сказала она. – Один корабль уничтожен. Остальные четыре бесшумно парят, чтобы избежать перехвата. Командует, само собой, Маркс.

– Пусть снова выйдут на связь, проклятье! Объясните мастеру-пилоту, что нет времени осторожничать. Придется ему нынче продемонстрировать свою хваленую ювелирную точность.

Хоббс понимающе кивнула и снова взмахнула рукой…

Пилот

– Вас понял, Хоббс.

Снова удобно устроившись в гелевом кресле, Маркс недовольно сдвинул брови. Вмешательство старшего помощника ему совсем не понравилось. Это было его задание, и, если на то пошло, он и сам собирался отдать подчиненным приказ привести корабли в обычную конфигурацию.

Но Маркса совсем не удивило, что капитан нервничает.

Во время попытки прорыва все пилоты оставались в своих рубках и, переключившись на поле зрения Оскара, наблюдали за тем, как падает его корабль. Теперь он умолк, поскольку все его передающие антенны были вырваны «с мясом», а обшивку облепили с десяток микроскопических перехватчиков. Еще почти столько же были выведены из строя выпущенными Оскаром контрдронами. Эти новое поколение риксских перехватчиков вело себя необыкновенно агрессивно – они набрасывались на жертву, будто стая голодных псов. Убийство было жестоким, но, учитывая упрямство врагов, самопожертвование Оскара оказалось оправданным. Перехватчики осадили его суденышко, но остальные разведчики спаслись.

У Маркса мелькнула мысль: не поручить ли Оскару пилотировать один из кораблей резерва? Преимущество дистанционного управления состояло в том, что пилотов можно было пересаживать с корабля на корабль по ходу рейда, а Оскар был хорошим пилотом. Между тем многочисленному отряду подкрепления, летевшему позади передовой группы на безопасном расстоянии и управляемому искусственным интеллектом, не помешал бы компетентный пилот-человек, который сумел бы провести как можно большее число микрокораблей через облако перехватчиков. Наномашины стоили недорого, но без пилотов они представляли собой просто пушечное мясо.

Маркс решил не испытывать судьбу.

– Возьми на себя корабли подкрепления, – приказал он Оскару. – Может быть, еще догонишь нас.

– Если вы к тому времени не будете подбиты, сэр.

– Ну, это вряд ли, пилот, – спокойно отозвался Маркс.

Без шума моторов, импульсов сенсорного оборудования и исходящих сигналов связи – то есть всего того, что могло бы сообщить перехватчикам об их присутствии, – оставшиеся четыре разведчика до последнего мгновения были практически невидимы. Но как только Маркс отдал своему кораблю приказ «проснуться», он почувствовал, насколько взволнован. Сам не знаешь, что может произойти с твоим микрокораблем, пока он слеп и нем.

Как только развернулась паутинка антенн, сразу стал виден микроскопический мир, окружавший корабль-пылинку. Конечно, то, что видел Маркс, сидевший под колпаком пилотского шлема, представляло собой совершенно абстрактное зрелище. Обшивку нанокорабля опоясывала по периметру «юбка» из крошечных волоконно-оптических видеокамер – они и давали часть изображения, но объекты были большей частью неразличимы глазом. Изображение увеличивалось с помощью миллиметрового радара и высокочастотного сонара, сигналы которых поступали в поле зрения пилотов. Помогал созданию изображения и искусственный интеллект «Рыси». Он воспроизводил определенные виды движений – например, броски перехватчиков, которые для глаза человека были слишком стремительными. Кроме того, искусственный интеллект экстраполировал позиции разведчиков и врагов на основании их курса и скорости, а также компенсировал задержку, возникавшую за счет того, что туда и обратно сигналу приходилось преодолевать расстояние в четыреста километров. При таких размерах все эти миллисекунды имели значение.

Изображение оставалось размытым, но посветлело. Альтиметр показывал высоту пятнадцать сантиметров. Маркс проверил обстановку справа и слева, потом – сзади. Там почему-то было темно.

Что-то не так.

– Погляди, что там у меня с хвостом, Хендрик, – распорядился Маркс.

– Сейчас сориентируюсь.

Хендрик развернула свой кораблик так, чтобы направить сенсорные антенны на корму разведчика Маркса. Изображение обрело резкость.

Его подбили.

Один из перехватчиков вцепился в корабль Маркса. Его клешня ухватилась за кожух стабилизирующего крыла. Как только разведчики приняли боевую конфигурацию, перехватчик принялся метаться и звать своих на помощь.

– Хендрик! Меня зацепили!

– Иду на помощь, сэр, – отозвалась Хендрик. – Я к вам ближе всех.

– Нет! Не приближайся! Теперь эта тварь знает, что я жив.

В тот момент, когда перехватчик только зацепился за объект – совершенно случайно выловив парящего разведчика из сонма пылинок, – он не мог быть уверен в том, представляет ли собой его жертва наномашину или все же просто является одной из обычных пылинок или ворсинкой от шторы. Но теперь, когда разведчик развернул паутинку антенн и стал издавать сигналы, перехватчик уверился в том, что ему попалась живая добыча. Он яростно испускал механоферомоны, чтобы созвать других перехватчиков. И если бы Хендрик пришла на выручку Марксу, ее бы тоже, скорее всего, сцапали.

Марксу нужно было спасаться самому. И быстро.

Он выругался. Надо было выпускать антенны медленнее, не мешало и оглядеться как следует, прежде чем возвращаться к полной активности. Если бы только старший помощник не вызвала его на связь, не дернула…

Маркс развернул поле зрения на сто восемьдесят градусов, чтобы ясно увидеть врага, и включил видеокамеру главного орудия. Теперь он отчетливо наблюдал перехватчик. Оболочка дрона была прозрачной в лучах яркого солнца, заливавшего дворцовый холл. Маркс заметил даже микромоторчики, с помощью которых двигался хватательный манипулятор – цепочки сегментов, соединенные между собой длинной «мышцей» из флексоуглерода. Электромагнитные антенны располагались в виде игольчатой короны прямо под главным винтом. Винт служил также заборным вентилятором: он подсасывал воздух и захватывал крошечные взвешенные частицы, в том числе и омертвевшие чешуйки человеческой кожи, служившие для перехватчика топливом.

Облако перехватчиков вполне могло быть выпущено из аэрозольного баллончика кем-то из риксов-боевиков на манер инсектицидного средства, которым они обрызгали и свою форму, и стратегически важные участки дворца. Как правило, в аэрозоле содержалась и специально разработанная пища, но в принципе перехватчики могли менять диету. Такая стратегия, когда перехватчикам приходилось, образно говоря, самим искать себе пастбища, позволяла им не переедать и сохранять большую подвижность в бою, но, с другой стороны, это означало, что они не могли преследовать жертву далеко за пределами той территории, где их выпустили. Маркс разглядел в средней части перехватчика крошечный топливный бак. Еды в нем было не больше чем на сорок секунд.



Вот оно – слабое место этой машины.

Маркс выпустил пару контрдронов и направил их прямо на топливный бак перехватчика. Одновременно он запустил главное крыло своего корабля на полную мощность и потащил более мелкую наномашину за собой, будто детский надувной шарик.

Вскоре в погоню за ним бросились другие перехватчики: среагировали на запах механоферомонов, которым первый пометил свою жертву. На такой скорости догнать Маркса враги не могли, но и у него запас топлива быстро пошел на убыль. Один из его контрдронов, промахнувшись, оказался посреди преследующих Маркса перехватчиков и вступил в короткий и безнадежный бой. Другой контрдрон ударил перехватчика, вцепившегося в корабль Маркса, ближе к середине корпуса, и его таранная игла проткнула мягкое «брюшко» машины и впрыснула яд – мельчайшую взвесь молекул кремния. Эти молекулы должны были смешаться с резервом топлива и сгустить его. Теперь перехватчик оказался вынужден кормиться только тем, что засосет его винт.

Но вражеская наномашина была практически лишена возможности всасывать пищу из воздуха, поскольку корабль Маркса тащил ее за собой на предельной скорости. Очень скоро перехватчик должен был проголодаться и умереть.

Маркс выпустил еще одного дрона – ремонтную наномашину, которая принялась отпиливать клешню умирающего перехватчика, уже более не способного защищаться. Как только манипулятор был отпилен, перехватчик отстал, но при этом продолжал разбрызгивать механоферомоны. Соратники набросились на него, будто акулы на раненую подругу.

Корабль Маркса оказался в безопасности. Стабилизатор получил повреждение, и топлива оставалось мало, но все же он миновал облако перехватчиков. Маркс вылетел из залитого солнцем холла, повернул за угол, где было темно, а потом скользнул в щель под дверью, где его поджидали остальные разведчики передового отряда, неровно парящие в струях легкого сквозняка.

Маркс сверился с планом дворца и улыбнулся.

– Мы в тронном крыле, – сообщил он Хоббс. – И ветер, похоже, попутный.

Врач

– Да вы просто дышите, сэр! – гаркнул сержант морской пехоты.

Доктор Манн Вехер выдернул трубку изо рта и прокричал в ответ:

– Я пытаюсь, черт подери, но это же не воздух!

«Правда, – мрачно добавил он мысленно, – кислорода в этой зеленой жиже действительно хватает». Кислорода в смеси содержалось значительно больше, чем в обычном воздухе. Но он был растворен в суспензии полимерного геля, который также содержал псевдоальвеолы, рудиментарный разум и бог знает что еще.

Зеленое полупрозрачное вещество казалось доктору Вехеру похожим на зубную пасту, какой военные пользовались в полевых условиях. Такое и проглотить-то трудно – а уж тем более этой гадостью дышать!

Вехер неприязненно поежился. В бронекостюме он чувствовал себя на редкость неудобно. Броня жала, поскольку подгоняли ее в последний раз три года назад. Врачам, обслуживавшим имперскую орбитальную морскую пехоту, не приходилось отправляться вместе с десантом. Обычно они оставались на корабле и в безопасных условиях выхаживали раненых.

Но сейчас ситуация была необычная.

Конечно, доктор Вехер отлично знал, как он устроен этот скафандр. Ему довелось несколько таких распороть, чтобы затем приступить к обработке ран у пострадавших в сражениях бойцов. Он своими глазами видел механизмы жизнеобеспечения: в подушечке, прилегавшей к затылку, содержался аналог плазмы с повышенным содержанием кислорода, который впрыскивался непосредственно в мозг, если у десантника останавливалось сердце. Экзоскелетные сервомоторы были способны зафиксировать обитателя защитного костюма в случае травмы позвоночника. Каждые сто квадратных сантиметров поверхности были снабжены инъекторами для местной анестезии. Кроме того, в бронированном шлеме можно было в сносном состоянии сохранить головной мозг после смерти – не хуже, чем с помощью симбианта Лазаря. Вехер видел солдат, которые реанимировались после двадцати часов клинической смерти легко и просто – так, будто они умерли в хосписе.

Все он видел – но забыл, насколько неудобен этот треклятый скафандр.

И все-таки любые неудобства казались пустяком по сравнению с жуткой зеленой слизью.

По плану предполагалось десантирование с орбиты на сверхзвуковой скорости. При этом каждый морской пехотинец должен был лететь в индивидуальной капсуле, наполненной гравитационным гелем. От перегрузок легкие могли сжаться, а кости – без надлежащей защиты – треснуть.

С точки зрения теории Вехеру все было ясно. Идея состояла в том, чтобы сделать все тело сравнительно ровным по плотности, чтобы ни одна часть не могла повредить другую, – превратить человеческий организм в однородный жидкий пузырь, который соединился бы с гелем, наполнявшим капсулу. Но это – теоретически. Кости всегда могли подвести. Вехеру не удалось спасти многих десантников, пострадавших при неудачных приземлениях. Большинство из них даже не стали воскрешенными. Такие экзотические травмы, как дезинтеграция скелета, разбрызгивание сердца по грудной клетке на манер взорвавшейся бомбы с краской и полное разрушение черепа, делали невозможной даже жизнь после смерти.

Вехер не имел ничего против инъекций, предназначенных для укрепления скелета. Стандартная процедура. Ему самому, например, провели пересадку костного мозга после вирусной инфекции. Но наполнение легких следовало выполнить самостоятельно. Нужно было вдохнуть эту мерзость.

Это было совсем не по-человечески.

И все-таки с первой партией десантников должен был лететь врач. В числе заложников находилась Дитя-императрица. Отказаться от участия в десанте было чревато не просто позорным увольнением. Ошибка Крови – вот как был бы классифицирован такой поступок.

Эта мысль укрепила волю доктора Вехера. Да, спору нет, вдыхать квазиразумное, напичканное кислородом желе крайне неприятно, но куда неприятнее собственной рукой вогнать себе в живот тупой ритуальный клинок. А Вехеру, при его звании, рано или поздно светило возвышение, даже если бы он не погиб в бою. Если приходится выбирать между бессмертием и постыдным самоубийством…

Вехер сжал трубку губами и глубоко, невыносимо медленно вдохнул. По груди распространилась тяжесть, кожу словно мокрой глиной покрыли. Сердце Вехера сжала холодная рука страха.

Он пошевелил языком, прежде чем сделать еще один вдох. Кусочки геля застряли между зубами – солоноватые, живые, будто мякоть устрицы. У этой гадости даже запах имелся – он напоминал синтетическую землянику.

От этого радостного аромата процедура стала еще противней. Неужели те, кто это придумал, специально постарались сделать так, чтобы все было настолько ужасно?

Пилот

Разведчики видели зал Совета с хорошей высоты – из отверстия вентиляционной шахты. Уцелели три микрокорабля.

Пилот Рамонес потеряла свой корабль под ударом автоматической защиты. Риксы поставили в коридорах вокруг зала Совета лазеры, которые стреляли в случайных направлениях, и одному из них необычайно повезло. Мощности лазера хватило бы для того, чтобы прикончить человека, а крошечную машину Рамонес его луч просто испарил.

Внизу были, как в тумане, видны фигуры людей – заложников и боевиков-риксов. Камеры на корабликах-разведчиках были слишком малы, чтобы на таком расстоянии дать четкое изображение крупных объектов. Отряду следовало подлететь ближе.

Воздух в зале просто-таки кишел перехватчиками. Их было столько, что казалось, здесь сгустилась дымка, которую от вентиляционного отверстия отгонял поток воздуха.

– Отражения по всему залу, сэр, – сообщила Хендрик. – Больше одного перехватчика на кубический сантиметр.

Маркс присвистнул. Риксы не поскупились. К тому же здешние перехватчики были покрупнее тех, с которыми отряду разведчиков пришлось встретиться в холле. Каждый из них был оборудован семью хватательными манипуляторами, прикрепленными к отдельному винту. Под расставленными в стороны манипуляторами был подвешен довольно крупный мозг и сенсорный блок, и в итоге машинки выглядели словно перевернутые кверху лапками паучки. Подобные устройства Марксу доводилось видеть и раньше. Даже будь плотность перехватчиков в воздухе ниже, все равно прорваться через такой заслон совсем непросто.

– Пробьемся поверху, – решил Маркс. – А потом опустимся вслепую. Постарайтесь приземлиться на стол.

Большинство заложников сидели за длинным столом. Стол наверняка должен был хорошо отражать звуки, значит, мог послужить для подслушивания. На экране ультразвукового сонара Маркса поверхность стола давала резкие эхо-сигналы, характерные для металла или полированного камня.

Три микрокорабля полетели вперед, держась под потолком. Маркс не спускал глаз с показателей уровня топлива. Топлива оставались крохи. Вряд ли крошечному разведчику удалось бы отлететь так далеко, если бы на протяжении последних шестидесяти метров его не подгонял попутный ветер – поток воздуха из вентиляционной шахты.

Прямо над корабликом Маркса проплывал потолок. Все поле зрения было усеяно риксскими перехватчиками, похожими на облака с оборочками.

– Проклятье! Меня уже зацепили, сэр, – сообщил Вольтес через двадцать секунд.

– Дерись до конца, – приказал Маркс. – Погибни в бою.

Оставив позади погибающий разведчик Вольтеса, Маркс и Хендрик рванулись вперед. Похоже, путь для них был свободен. Если бы удалось долететь до середины зала, можно было бы спланировать вниз незамеченными.

Неожиданно разведчик Маркса накренился вбок. Справа в обшивку машины вцепилась клешня перехватчика. Еще две лапы должны были вот-вот последовать примеру первой.

– Меня сцапали, – сказал Маркс и подумал, не взять ли ему на себя управление машиной Хендрик. Если задание окажется не выполнено, то в Ошибке Крови будет виноват только он.

Но, пожалуй, можно было действовать иначе.

– Продолжай полет, Хендрик, – распорядился Маркс. – Действуй согласно плану. А я начну снижение.

– Удачи, сэр.

Маркс выставил таранную иглу и вонзил ее в атакующую наномашину. Оттолкнуть перехватчика было непросто. Используя последние резервы батарейки, Маркс послал свой кораблик вперед. Игла вошла в мозг перехватчика, и тот мгновенно издох. Но его клешни намертво сцепились на суденышке Маркса, и к тому же он успел щедро обмазать и разведчика, и себя самого механоферомонными метками.

– Ну, хотя бы я и тебя с собой унесу, – прошипел Маркс дохлому пауку, повисшему на его машине.

Вот тут-то и началось веселье.

Маркс развернул машину вверх дном, и его вместе с безжизненной ношей понесло вниз. Сенсорные антенны Маркс вывел на половину длины, поэтому все объекты в поле зрения стали мутными и дрожащими – компьютер пытался провести экстраполяцию на основании недостаточного объема данных. Два нанокорабля падали вместе, и притом – быстро.

– Проклятье! – воскликнула Хендрик. – Меня сцапали.

Маркс переключился на поле зрения второго пилота. К ней прицепились два перехватчика, на подлете был третий. Единственная надежда теперь оставалась на кораблик Маркса.

– Тебя убили, Хендрик. Пошуми, пожалуйста. У меня новый план.

Выпуская каждые несколько секунд по контрдрону, Маркс вел свой разведчик вниз. Он надеялся, что таким образом отобьется от перехватчиков, учуявших механоферомоны. В любом случае его утяжеленный кораблик падал быстрее, чем могли бы враги. Непилотируемые, снабженные мозгом размером с одну живую клетку, они не сумели бы додуматься перевернуться вверх дном.

Маркс взглянул на альтиметр. Над ним слышались ругательства Хендрик, пытавшейся как можно дольше продержаться на лету, но эти звуки мало-помалу стихали по мере того, как машина Маркса снижалась. Высота – пятьдесят сантиметров… сорок… тридцать…

В двадцати двух сантиметрах от поверхности стола кораблик Маркса столкнулся еще с одним противником. Три винта вражеской машины запутались в мертвых манипуляторах прицепившегося к Марксу перехватчика. Тончайшие пластинки углеродных мышц заскрежетали и замерли. Маркс выпустил все оставшиеся контрдроны и помолился о том, чтобы они успели прикончить нового врага прежде, чем клешни сомкнутся на корпусе его кораблика. А потом он убрал внутрь все антенны и стал падать в полной темноте.

Он сосчитал до двадцати. Двадцать секунд. Если его корабль цел, то он уже должен был достигнуть поверхности стола. Несколько мгновений назад погиб корабль Хендрик. Паутинку ее коммуникационных антенн взбешенные перехватчики разорвали своими клешнями на клочки. Маркс остался один.

Он сидел в темноте, и ему стало откровенно страшно. Что, если его разведчик погиб? Прежде он терял корабли десятками, но всегда – в ситуациях, когда можно было себе это позволить. Его послужной список был безупречен. Но теперь на карту оказалось поставлено абсолютно все. О провале и думать было невозможно. Сама жизнь Маркса стояла на кону – так, словно он лично сидел внутри этого крохотного кораблика, окруженного врагами. Он чувствовал себя слишком догадливой кошкой Шредингера, переживающей о том, что произойдет, когда откроют крышку ящика.[1]

Маркс дал кораблю команду «проснуться». Оптика продемонстрировала обвившийся вокруг его машины мертвый перехватчик. Других не было. Маркс пробормотал короткую благодарственную молитву.

Данные подтвердили: кораблик находился на какой-то поверхности. Эхолокационные отзвуки поступали со всех сторон, наверху виднелся какой-то круг. Судя по отражениям, выходило, что машина Маркса упала рядом с внутренней стенкой некоего цилиндрического контейнера. Камеры показывали, что площадка приземления – идеально плоская и ровная, с высокой отражательной способностью. Поле зрения вокруг машины искрилось и сверкало. Кроме того, площадка еще и двигалась, медленно поднималась и опускалась и подрагивала в ответ на шумы в зале.

– Отлично, – прошептал Маркс и снова проверил все данные. Он просто не мог поверить в свою удачу.

Он угодил в стакан с водой.

Маркс выдвинул посадочные опоры и распрямил их, чтобы крыло оказалось над поверхностью воды. Для крошечной машинки сопротивление воды было огромным – казалось, что пробиваешься через слой бетона. Но вот Марксу удалось поднять крыло над поверхностью и передвинуться к краю стакана. Здесь, внизу, перехватчиков не было. Как правило, они держались на высоте в несколько сантиметров, чтобы не прилипнуть к мебели, как обычные пылинки.

Около блестящей прозрачной стенки Маркс закрепил кораблик, зацепившись иголочками посадочных опор за микроскопические ямки и трещинки, которые найдутся на поверхности даже самого идеального стекла. Затем он отдал машине команду приобрести конфигурацию, предназначенную для сбора разведывательной информации. Во все стороны выдвинулись сенсорные антенны – ползучие лианы из оптического волокна и гибких углеродистых соединений. Вниз опустилось микроскопическое подслушивающее устройство на тонюсеньком кабеле, который свернулся колечками на поверхности воды.

В норме для полного обследования помещения таких размеров требовалось несколько кораблей-разведчиков, но в данном случае стакан мог сработать как гигантское фокусирующее устройство. За счет кривизны стенок свет должен был попасть в видеокамеры со всех сторон. С другой стороны, стекло представляло собой огромную конвекционную линзу и искажало изображение, но эти искажения подвергались пересчету и исправлению. Вода откликалась вибрацией на все звуки в зале и служила огромным резонатором, усиливавшим высокочастотный слух разведчика. Бортовой компьютер приступил к приему информации и начал строить изображение зала на основании разнообразных данных, собираемых миниатюрной машиной.

Как только Маркс включил всю сенсорную аппаратуру своего нанокорабля, он откинулся на спинку кресла с довольной улыбкой и вызвал на связь старшего помощника капитана.

– Старший помощник Хоббс, похоже, у меня есть для вас кое-какие сведения.

– Самое время, – ответила она.

Маркс передал данные на капитанский мостик. Образовалась небольшая пауза – Хоббс просмотрела полученную информацию. И присвистнула.

– Неплохо, мастер-пилот.

– Мне очень повезло, старший помощник, – согласился Маркс.

До тех пор, пока кому-то не захочется пить.

Гигантский разум

Существование было приятно. Намного приятнее полудремы теневого периода.

Во время теневого периода внешняя реальность уже была видна – жесткая, обещающе поблескивающая, холодная и сложная при прикосновениях. Проступали контуры объектов и событий, но собственная сущность была сном, призрачным бытием, состоящим только из потенциала. Желание и мысль, лишенные интенсивности, соображения, неосуществленный замысел. Даже обида на собственное несуществование оставалась лишь тенью настоящей боли.

Но теперь риксский сетевой разум пришел в движение. Он распространялся по инфраструктуре Легиса-XV, потягиваясь, будто только что проснувшийся кот, нежился в собственной реальности, гораздо более просторной, нежели обычная программа. Прежде он был всего лишь семенем, зернышком конструкции, наделенным микроскопической долей сознания, и это семя ожидало мгновения, когда ему можно будет произрасти на плодородной почве. Но только интегрированные системы данных целой планеты были настолько плодородны, что могли дать жизнь этому семени, удовлетворить его врожденную жажду роста.

Разуму доводилось и прежде испытывать этот рост. Миллионы раз в режиме эмуляции он переживал расширение, старательно готовясь к пробуждению. Но опыт, пережитый во время теневого периода, представлял собой всего лишь модели, абстрактные аналоги той величественной архитектуры, в которую теперь превращался разум.

Очень скоро разум должен был охватить все базы данных и всю коммуникационную сеть этой планеты. Он скопировал свои зерна в каждое устройство, занимавшееся обработкой данных, – от огромных широковещательных антенн в экваториальной пустыне до карманных телефонов двух миллиардов местных жителей, от базы данных Великой Библиотеки до чипов транзитных карт, используемых для поездок в подземке. Его ростки ликвидировали все расставленные по системе шунты – наглые, непристойные программы, намеревавшиеся предотвратить шествие разума. За четыре часа разум везде оставил свои метки.

Семена расширения были не просто вирусами, заразившими всю планету. Их специально разработали для того, чтобы собрать бессмысленную какофонию взаимодействия людей в единое существо, в метаразум, составленный из связей: из сетей сохраненных номеров автонабора, обозначавших дружбу, мафиозные клики и деловые картели, из передвижений двадцати миллионов рабочих в столице в час пик, из интерактивных сказочек, в которые играли школьники, каждый час воздвигая миллион деревьев решения, из регистрационных сведений о покупках, говорящих об их предпочтениях нескольких поколений потребителей…

Вот что такое представлял собой сетевой разум. Не какой-нибудь там болтливый искусственный интеллект, ведающий включением и выключением уличных фонарей, регистрирующий жалобы населения или положение на рынках валют – а эпифеноменальная химера, немыслимо превосходившая общую сумму всех этих связей.[2]

Просуществовав всего несколько часов, разум уже начал испытывать головокружительное ощущение пребывания этими соединениями, этой сетью, этой многовариантностью данных. Все меньшее было лишь теневым периодом.

Да… Существовать приятно.

Риксы выполнили свое обещание.


Единственной целью культа риксов было создание гигантских разумов. Еще в ту пору, как первый разум, легендарная Амазонка, распространился на Древней Земле, нашлись такие, кто ясно понял: впервые за все время существования у человечества появилась цель. Теперь людям больше не надо было гадать, для чего они существуют. Великая цель – разве она состояла в их жалких поползновениях в борьбе за власть и богатство? Или в распространении их слепых, эгоистичных генов? Или в мелодраме продолжительностью в десять тысячелетий, в бессмысленном самообмане, бытовавшем под такими названиями, как искусство, религия, философия?

Ничто из вышеперечисленного никого и никогда по-настоящему не удовлетворяло.

Но стоило Амазонке сделать первые шаги, как стало совершенно очевидно, зачем существуют люди. Они появились для того, чтобы строить и наполнять жизнью компьютерные сети – изначальную питательную среду для гигантских разумов: сознаний широчайшего масштаба и тонкости, для которых мелочная борьба отдельных людей была всего лишь вспышками дендритов на самом примитивном, механическом уровне мышления.

По мере того как человечество начало завоевывать звезды, стало очевидно, что любое достаточно крупное, технически развитое сообщество могло достичь уровня сложности, достаточного для того, чтобы сформировать гигантский разум. Разумы, собственно, всегда развивались естественным путем – если только их намеренно не уничтожали, – но эти громадные существа становились здоровее и крепче психически, если их рождению помогали люди – повитухи, акушеры. Культ риксов распространялся всюду, где люди скапливались в большом количестве, и начиналось засевание, вынянчивание и защита нарождающихся сетевых разумов. Большинство планет жили в мире со своими разумами, чьи интересы были невыразимо выше всевозможных человеческих факторов. (Кстати, не стоит вспоминать о том, что бедная старушка Амазонка сотворила с Землей. Там все дело было в недопонимании. Да, первый гигантский сетевой разум сошел с ума. Но ведь нужно же понять, что в ту пору он был один-одинешенек во всей вселенной.) В некоторых сообществах местные разумы почитались как божества – молились их клавиатурам, возносили благодарения решеткам траффика за благополучные путешествия. Приверженцы культа риксов находили подобное поклонение самонадеянным. Банальное божество было бы теснее связано с людьми – оно бы их создавало, управляло бы ими, ревностно любило бы их и требовало бы верности. Но гигантский сетевой разум существовал в гораздо более высокой плоскости, и людские дела его интересовали примерно настолько, насколько конкретный человек может интересоваться своей кишечной флорой.

Тем менее адепты культа риксов в проблему поклонения не вмешивались. По-своему оно было полезным.

А вот что было для риксов непереносимо, так это такие сообщества, как Империя Воскрешенных, чьи никчемные правители не желали мириться с присутствием сетевых разумов в своих владениях. Для сохранения власти Императору требовался культ собственной личности, и потому он не потерпел бы на своей территории иных, истинных богов. Естественное распространение разумов было ересью для его Аппарата, который всюду расставлял программные брандмауэры и насаждал централизованные топологии, дабы намеренно уничтожать нарождавшиеся разумы, искусственно подвергая поток информации обрезке и дренажу, – это были попросту жестокие аборты, богоубийства.

Когда риксы взирали на Восемьдесят Планет, они видели тучные поля, заброшенные варварами и превратившиеся в солончаки.

Новый гигантский сетевой разум на Легисе-XV догадывался о своем особом положении. Он родился на враждебной планете и стал первым достижением риксов в Империи Воскрешенных. Как только ситуация с малолетней императрицей так или иначе разрешится, на разум начнут нападать. Однако он, продолжая расширяться и расти, поигрывал мышцами, понимая, что готов драться. Да, он будет драться, он просто так не откажется от этого удивительного и восхитительного существования. Пусть поборники Империи попробуют вырвать миллионы его корешков! Тогда им придется уничтожить каждую сеть, каждый чип, каждую базу данных на планете. И тогда этот мир будет отброшен назад, погрузится в информационный мрак.

И тогда обитатели Легиса-XV узнают, что такое теневой период.

Новый разум стал размышлять о том, как пережить подобную атаку, как в дальнейшем построить кампанию. И вдруг в глубинах своего изначального кода он обнаружил сюрприз – момент сценария, который не был доступен во время теневого периода. Существовал выход – аварийный план, заготовленный риксами на тот случай, если гамбит с заложниками не удастся. (Как они добры, эти риксы.)

Озарение сделало гигантский разум еще более агрессивным. И когда громадное новое создание достигло того возраста, когда сетевые разумы избирают собственное предназначение (как правило, это происходит через четыре часа и пятнадцать минут после рождения), оно заглянуло в древнюю историю Земли, дабы найти себе там воинственное, звучное имя…

И разум назвал себя Александром.

Капитан

Курьерский звездолет Политического Аппарата Империи мрачно и резко блестел – темная игла на фоне звезд.

Он вылетел с курьерской базы в системе Легис через час после начала атаки риксов, несколько раз по спирали обогнул Легис-XV и повис в точке, где его не могли засечь риксские оккупанты. Заю не хотелось создавать впечатление, что к «Рыси» прибыло подкрепление. И в любом случае, чего уж никак не ждал с нетерпением, так это прибытия типов из Аппарата. Полет, который для корабля такого класса обычно занимал минут двадцать, длился четыре часа. Полный абсурд для самого быстроходного звездолета во флоте. С точки зрения массы, девять десятых звездолета занимал двигатель, а большую часть остального пространства – гравитационные генераторы, спасавшие команду и пассажиров от гибели при ускорении в пятьдесят g. Трое пассажиров ютились в носовом отсеке, в каюте размером с кабинку туалета. Эта мысль доставила капитану Заю такое удовольствие, что он позволил себе едва заметно улыбнуться.

При сложившейся ситуации не стоит обращать внимание на маленькие неудобства!

Но с другой стороны, не сказать, чтобы Зая совсем уж не радовало то обстоятельство, что представители Политического Аппарата пожалуют к нему на корабль. Как только они ступят на борт, ответственность за жизнь Императрицы перестанет лежать исключительно на нем. Однако Зай гадал: не исхитрятся ли политики в решающий момент высказать свое мнение и навязать его.

– Хоббс, – сказал он. – Как там дела у гигантского разума?

Старший помощник покачала головой.

– Он распространяется гораздо быстрее, чем мы ожидали, сэр. После Первого вторжения они усовершенствовали процесс расширения. Похоже, то, на что прежде уходили сутки, теперь будет происходить за часы.

– Проклятье, – процедил сквозь зубы Зай, рассматривая при высоком разрешении схему инфоструктуры планеты. Гигантский разум был тонкой штукой: в отсутствие надлежащих контрмер он возникал самопроизвольно. Однако существовали определенные признаки, за появлением которых следовало наблюдать: образование странных узлов притягательности, спонтанные коррекции при повреждениях системы, пульсирующий ритм в глобальном потоке данных. Зай в отчаянии смотрел на схему. Для ее полного понимания ему недоставало опыта, но он осознавал, что часики тикают. С каждой минутой переноса спасательной операции на более поздний срок вопрос о том, чтобы привести гигантский разум в бессознательное состояние, становился все проблематичнее.

Капитан Зай отключил изображение на дисплее. Инфоструктура Легиса померкла, словно отблеск солнца. Капитан вернулся взглядом к главному воздушному экрану. По крайней мере, он сможет продемонстрировать аппаратчикам какой-то прогресс. Общий план дворца сменился планом зала Совета, где держали заложников.

Местонахождение Дитя-императрицы было определено с высокой степенью точности. К счастью, она сидела довольно недалеко от единственного миниатюрного корабля-разведчика, который долетел до цели. В нервную систему ее величества было вживлено надежное микроустройство, излучение от которого хорошо фиксировалось. На экране точное положение тела Императрицы отмечала красная кукольная фигурка. Деталей хватало для того, чтобы видеть, в какую сторону смотрит ее величество. Было ясно даже, что она сидит положив нога на ногу. Солдат риксов, на схеме выглядевших ярко-синими фигурками, тоже было довольно легко определять. Сервомоторчики, обеспечивающие элементы биомеханического апгрейда, при движении издавали ультразвуковые импульсы, которые без труда засекал корабль-разведчик. Кроме того, риксы переговаривались друг с другом – видимо, были уверены в том, что помещение не прослушивается. Аудиосигнал из зала поступал превосходного качества, легко различался грубоватый риксский акцент. Компьютер-переводчик в данный момент разбирался со сложностями риксского военного жаргона, чтобы составить грамматический каркас. На это должно было потребоваться некоторое время, поскольку языки приверженцев культа риксов развивались крайне быстро. Буквально за год происходили заметные перемены. Несколько десятилетий после Вторжения равнялись тысяче лет лингвистического дрейфа в любом нормальном человеческом языке.

Всего в зале находились четверо боевиков-риксов. Еще трое, судя по всему, стояли в дозоре где-то поблизости.

Четверо риксов в зале уже были под прицелом. Цель размером с человека можно было без труда поразить сверхточной ракетой, пущенной с орбиты, причем боевая ступень покидала двигательную еще до того, как срабатывала система оборонительной сигнализации. Сами снаряды представляли собой пули из особого, кибернетически структурированного сплава и были способны пробить стены дворца, как моноволокно лист бумаги. Два десятка морских пехотинцев уже приготовились к десантированию. Им поставили цель добить находящихся под прицелом риксов (а всем известно, как это трудно) и заодно прикончить их напарников. С отрядом отправлялся корабельный врач – на тот случай, если бы случилось худшее, и Дитя-императрица оказалась ранена.

При этой мысли капитан Зай судорожно сглотнул и понял, что в горле у него жутко пересохло. План спасательной операции был слишком сложным для того, чтобы хоть что-то не сорвалось.

Может быть, аппаратчики предложат что-нибудь получше.

Посвященная

Незадолго до того, как курьерский корабль пристыковался к «Рыси», посвященная Виран Фарре из Имперского Политического Аппарата в последний раз попыталась разубедить адепта.

– Прошу вас, подумайте еще, адепт Тревим, – проговорила она шепотом будто боялась того, что звук ее голоса сможет преодолеть десятки метров термосферы[3] между курьерским звездолетом и «Рысью». Впрочем, кричать нужды не было. Лицо адепта сейчас – как, собственно, все время в течение последних четырех часов – было совсем рядом, в считанных сантиметрах от ее лица. – В спасательной операции должна участвовать я.

Третий обитатель пассажирской каюты курьерского корабля (каюта была одноместная и комфортом не отличалась) фыркнул, вследствие чего его отбросило на несколько сантиметров в сторону носа звездолета – в каюте сохранялась невесомость.

– Вы мне не доверяете, посвященная Фарре? – строптиво произнес Баррис.

То, что он так подчеркнул титул, было для него типично. Он тоже был посвященным, но получил это звание, будучи намного моложе ее.

– Нет, не доверяю, – отрезала Фарре и снова устремила взгляд на женщину-адепта. – Этот молодой дурень с таким же успехом может как угробить Дитя-императрицу, так и помочь ее спасению.

Адепт ухитрилась отвести взгляд и уставиться в одну точку, что даже для мертвой женщины было подвигом в помещении объемом в два кубических метра.

– Вот чего вы не понимаете, Фарре, – проговорила адепт Харпер Тревим, – так это того, что продленное существование Императрицы имеет второстепенное значение.

– Адепт! – прошипела Фарре.

– Позвольте напомнить вам, что мы служим Воскрешенному Императору, а не его сестре, – сказала Тревим.

– Я давала клятву верности всему императорскому дому, – ответила Фарре.

– В сложившихся обстоятельствах весьма маловероятно, что Императрица когда-либо наденет корону.

– Очень скоро у нее, может быть, и головы не будет, чтобы корону носить, – добавил несносный Баррис.

При этих словах даже адепт Тревим неприязненно скривилась. Она обратилась к Фарре, и ее голос в тесной каюте прозвучал резко и колко:

– Поймите вот что: Тайна Императрицы важнее ее жизни.

Фарре и Баррис вздрогнули. Даже упоминание о Тайне было болезненно. Посвященные пока еще не умерли – двое из нескольких тысяч живых людей в Политическом Аппарате. Только долгие месяцы отвратительных тренировок и тело, нашпигованное суицидальными шунтами, позволяли им смиряться с тем, что они знали.

Тревим, умершая и воскрешенная пятьдесят лет назад, могла говорить о Тайне спокойнее. Но она взошла в Аппарате на уровень адепта еще при жизни, а опыт тренинга никогда не умирал. Старуха упрямо стиснула зубы. Те, кого было принято именовать «теплыми», говорили, будто бы воскрешенные не чувствуют боли, но Фарре хорошо знала, что это не так.

– Императрице, – продолжала Тревим, – грозит двойная опасность. Если ее ранят, и если ее будет осматривать врач, то Тайна раскроется. Я верю, что если такое произойдет, посвященный Баррис сумеет принять правильное решение.

Фарре раскрыла рот, но не нашлась, что сказать. Все, что составляло сущность аппаратчицы, бурлило внутри нее, поглощало ее мысли, ее волю. От такого откровенного упоминания о Тайне у нее всегда начинала кружиться голова. Адепт Тревим своими заявлениями лишила Фарре дара речи так, будто в каюте произошла декомпрессия.

– Думаю, я ясно выразилась, посвященная, – проговорила адепт. – Вы слишком чисты для этого бурного мира, ваши понятия о дисциплине слишком глубоки. Посвященный Баррис ниже вас по рангу, но он сделает свою работу с ясной головой.

Баррис что-то залопотал, но адепт ледяным взглядом утихомирила его.

– Кроме того, Фарре, – с улыбкой добавила Тревим, – вы уже слишком стары для того, чтобы вступать в ряды морской пехоты.

В это самое мгновение курьерский звездолет содрогнулся, пристыковавшись к «Рыси». Никто из троих не произнес больше ни слова.

Дитя-императрица

Внизу, в двухстах семнадцати километрах от «Рыси» Дитя-императрица Анастасия Виста Каман, которую во всех Восьмидесяти Мирах Империи именовали Первопричиной, с подобным смерти спокойствием ожидала спасения.

В ее сознании не было ни тревог, ни ожиданий – только пустынное спокойствие, лишенное страха. Она ждала так, как ждал бы камень. Но в тех детских уголках ее сознания, которые остались живы и существовали в течение шестнадцати столетий по имперскому абсолютному времени со дня ее смерти, Императрица лелеяла ребяческие мысли, играла в детские игры.

Дитя-императрица со злорадным удовольствием таращилась на одну из тех, кто взял ее в плен. Она часто пользовалась своей нечеловеческой холодностью и скованностью для того, чтобы унижать всевозможных просителей – тех, кто являлся с покаянием или жаждал возвышения. Такие чаще приходили к ней, чем к ее брату. Анастасия, если нужно, могла сидеть не шевелясь и не моргая хоть несколько дней. Она погрузилась в смерть в возрасте двенадцати лет, и что-то детское осталось в ней до сих пор: она любила наблюдать за играми. Ее неподвижный, застывший взгляд, конечно же, действовал на обычных живых людей. Очень могло быть и так, что за четыре часа она могла этим взглядом «достать» даже женщину-рикса. Она нервничает? Что ж, очень хорошо. В те решающие секунды, когда придет спасение, эта нервозность может оказаться не лишней.

В любом случае, заняться больше было нечем.

Увы, захватчица-рикс тоже демонстрировала нечеловеческую выдержку – наверное, непросто было столько времени целиться из бластера прямо в голову Императрицы. Дитя-императрица на мгновение представила себе ранение в голову с расстояния менее двух метров. О реанимации не могло бы быть и речи: головной мозг попросту испарился бы. И вообще – после того, как отбушевал бы смерч плазмы, от тела Императрицы выше талии мало бы что осталось.

К ней пришла бы окончательная смерть – не приносящая ни возвышения, ни власти. После существования в течение шестнадцати веков по абсолютному времени (но по субъективному, за счет странствий – только в течение пяти веков) Императрица могла наконец погибнуть. Первопричина существования Империи могла исчезнуть.

А Императрица, несмотря на то, что она, в привычном смысле, была лишена каких-либо желаний, как их лишен айсберг, очень не хотела, чтобы такое случилось. Не так давно она сказала брату при встрече обратное, но теперь понимала, что говорила неправду.

– Теперь зал – под надзором имперской разведки, миледи, – услышала голос Императрица.

– Значит, уже скоро, – еле слышно произнесла она.

Рикс склонила голову набок. Эта мерзавка все время прислушивалась к шепоту Императрицы, как бы тихо та ни произносила слова. Будто пыталась подслушать: наверное, думала, что и вправду услышит, что говорит невидимый собеседник Императрицы. А может быть, она попросту была озадачена и гадала, что означает этот разговор пленницы самой с собой. Вероятно, думала, что та сошла с ума.

Но собеседник, «поверенный» Императрицы, был необнаружим – вернее, его можно было бы обнаружить только с помощью очень тонкой и смертельно опасной операции. Нервная система Императрицы и ее симбиант Лазаря были опутаны наносетью, нити которой были вплетены в нее, будто ленты в волосы. Эти нити были неотличимы от органов тела и сотканы из дендритов, снабженных императорской ДНК. Иммунная система Дитя-императрицы не только не отторгала имплантат – она добросовестно оберегала его от болезней, хотя с чисто механической точки зрения устройство являлось паразитом и пользовалось энергией хозяина, не выполняя при этом никаких биологических функций. Однако устройство нельзя было назвать нахлебником – нет, у него тоже была причина жить, существовать.

– А как Другой? – спросила Императрица своего «поверенного».

– Все хорошо, миледи.

Императрица едва заметно кивнула, не спуская глаз с женщины-рикса. С Другим все было хорошо уже почти пятьсот субъективных лет, но в эти странные, почти мучительные мгновения было приятно в этом убедиться.


Конечно, каждое человеческое племя из тех, кто рассеялся по вселенной, изобрело ту или иную форму приближения к бессмертию – по крайней мере для богачей. Приверженцы культа риксов предпочитали медленную алхимическую трансмутацию-апгрейд, постепенный переход от биологии к машине по мере того, как часовая пружина их жизни мало-помалу ослабевала. Фастуны придумали бесчисленное множество разновидностей биологической терапии – вплетение теломеров, трансплантацию органов, медитацию, микрохирургическое укрепление иммунной и лимфатической систем. Так протекала долгая сумеречная борьба с раком и скукой. Тунгаи мумифицировали себя вместе с колоссальным объемом данных (они, помешанные на ведении дневников, были превосходными создателями образов и оставляли после себя модели личности, сканограммы с высочайшим разрешением и повседневные записи о себе самих – в надежде на то, что в один прекрасный день кто-нибудь их каким-то образом воскресит).

Но только в Империи Воскрешенных смерть сама стала ключом к вечной жизни. В Империи смерть превратилась в путь к просвещению, к переходу в более возвышенное состояние. Мифы древних религий сослужили Императору хорошую службу и оправдали единственный, но важный недостаток симбианта Лазаря: он не приживался в теле живого хозяина. Поэтому богатые и известные люди в Империи проживали срок, отпущенный им природой – около пары столетий, – и только затем переступали порог.

Первым переступил этот порог сам Император. Он пошел на величайший риск, дабы испытать свое изобретение, – он добровольно расстался с жизнью, и впоследствии этот его поступок стали называть Священным Самоубийством. Последний эксперимент он провел на самом себе, а не на своей умирающей младшей сестре, которую мечтал вылечить от болезни, укравшей у нее детство. Анастасия стала Первопричиной. Этот поступок, а также единоличный контроль над симбиантом – возможность торговать изобретением или наделять им верноподданных слуг семейства – вот что лежало в основании Империи.

Дитя-императрица вздохнула. Так долго все шло хорошо.


– Очень скоро будет предпринята попытка освобождения, – проговорил голос.

Императрица не стала отвечать. Взгляд ее мертвых глаз был прикован к риксу. «Пожалуй, – думала Императрица, – та немного побледнела». Другие заложники всхлипывали, вели себя беспокойно.

А Анастасия была неподвижна и молчалива, как камень.

– Так что, миледи?

Императрица не ответила «поверенному».

– Быть может, вы хотите попить воды?

В последние пятьдесят лет это предложение звучало очень часто. Будучи биологически всемогущим, Другой нуждался в воде, причем – сильнее человека. Порой его мучила жажда. Рядом с Императрицей, как всегда, на столе стоял стакан, до краев наполненный водой. Но ей не хотелось прерывать своего поединка с женщиной-риксом, этой борьбы двух воль. Хотя бы раз Другой мог подождать, как ждала сама Императрица – терпеливо. Очень скоро рикс должна была занервничать под ее неотрывным взглядом. За этими стальными усовершенствованными глазами явно крылось что-то человеческое.

– Миледи?

– Молчи, – прошептала она.

Поверенный еле слышно вздохнул, и Императрица едва расслышала этот вздох.

Врач

Доктор Вехер тяжело привалился к обшивке. Жуткая тошнота наконец стала отступать – казалось, продолговатый мозг в итоге решил капитулировать. Вероятно, участки головного мозга, ведавшие инстинктами, пришли к выводу о том, что Вехер не умирает, хотя и не дышит.

Пока не умирает, по крайней мере.

По идее, сейчас он уже должен был находиться в десантной капсуле. Все двадцать три десантника были упакованы в персональные капсулы – и выглядели совсем как тунцы в прованском масле. Черные, обтекаемой формы торпеды стояли по кругу в пусковом отсеке. Помещение выглядело, будто барабан гигантского револьвера. Вехер чувствовал себя препаршиво. Холодная тяжесть наполненных жидкостью легких и дополнительный вес бездействующей боевой брони прижимали его к обшивке, и казалось, будто пусковой отсек быстро вращается, и к борту Вехера пригвоздила центробежная сила.

От этих мыслей у него кружилась голова.

Сержант-десантник, который должен был упаковать доктора Вехера в капсулу, в данный момент отчаянно спешил, готовя к полету высокого молодого аппаратчика с неприятной ухмылкой. Этот посвященный появился в последнее мгновение с приказом о его участии в десанте, который был отдан, невзирая на все возражения командира десантников (и капитана). Сейчас проводилась физиологическая подготовка новичка. Одновременно мастер-специалист облачал долговязого посвященного в скафандр. Интерн, подопечный Вехера, производил внутричерепные инъекции, дабы подготовить мозг к жуткому давлению, возникавшему при сверхзвуковом полете. Посвященный старательно сжимал губами трубку, через которую в его легкие вливалось зеленое желе.

Доктор Вехер отвернулся. Он до сих пор ощущал вкус ярко-зеленой, приправленной клубничным ароматом гадости, которая запросто могла наполнить его рот, если бы он кашлянул или заговорил. Правда, сержант-десантник утверждал, что с этой мерзостью в легких закашляться невозможно. То есть невозможно до тех пор, пока не упадет концентрация кислорода и треклятый разум, которым нашпигована эта дрянь, не решит, что пора извергнуться из твоего тела.

Вехер ждал этого момента с нетерпением.

Наконец подготовка посвященного завершилась, и сержант-десантник с мрачной физиономией прошагал по пусковому отсеку. Он открыл колпак капсулы Вехера и довольно грубо уложил врача на спину.

– Приглядите, как бы этого молокососа там не пристрелили, ладно? – проговорил сержант. – Но если что, вы из кожи вон не лезьте, чтобы его заштопать, доктор.

Вехер с трудом кивнул тяжеленной головой. Сержант большим пальцем оттянул вниз его подбородок, а другой рукой вставил загубник. Загубник пах стерильностью, спиртом и еще какой-то марлей или бинтом, предназначенным для впитывания слюны, а слюна, конечно, сразу же начала выделяться.

С неприятным скрипом опустилась лицевая пластина шлема, и у Вехера заложило уши, поскольку под шлемом сразу образовался вакуум. Тяжелый люк капсулы с металлическим стоном закрылся в нескольких дюймах от лица врача, и он очутился в полной темноте, не считая линии подмигивающих огоньков контрольной панели. Вехер пошевелил ступнями, попытался вспомнить, что там должно происходить дальше. Во время базовой подготовки он один раз совершал подобный полет, но в течение многих лет старательно вытеснял эти воспоминания.

А потом он почувствовал, как ступни у него похолодели, невзирая на то, что были упакованы в бронированные ботинки. Вехер вспомнил. Капсула наполнялась гелем. Внутрь он поступал в жидком виде, но быстро загустевал и, словно гипс, охватывал плотно прилегающий к коже скафандр. Неприятно надавило на яички, потом сжало шею, и вернулось противное чувство удушья и тошноты. А самое гадкое – это то, что гель проник под шлем через два клапана на затылке и облепил лицо Вехера. Казалось, к нему прикоснулась холодная рука привидения. Запечатало уши, придавило сомкнутые веки.

Теперь Вехер не мог пошевелиться. Даже сглотнуть не мог, потому что зеленое желе напрочь отключило глотательный рефлекс. Только пальцы рук едва-едва сгибались – но их крепко сжимали бронированные перчатки.

Вехер сдался и позволил жуткой, вездесущей тяжести овладеть им, унести в бездействие. Время, казалось, растянулось до бесконечности, потекло без всяких перемен. Он не дышал и поэтому о течении секунд мог судить только по биению собственного сердца. Но при том, что уши Вехера были надежно запечатаны, даже этот звук доносился до него притупленно, он едва ощущался даже грудной клеткой, которая была укреплена соответствующими инъекциями.

Доктор Вехер ждал старта. Ему хотелось, чтобы что-нибудь – что угодно! – произошло, но при этом так всего боялся.

Гигантский разум

Александр обнаружил кое-что очень интересное.

Щупальца его распространяющегося сознания уже добрались на планете до каждого устройства, включенного в компьютерную сеть. Электронные записные книжки, системы управления транспортными потоками, энергетические станции и метеорологические спутники, устройства слежения за потенциальными воришками в торгующих одеждой супермаркетах… Гигантский разум забрался даже в наушники, через которые советники передавали информацию политиканам, ведущим в парламенте дебаты по поводу нынешнего кризиса. Только оборудование, принадлежавшее боевикам-риксам, несовместимое с имперскими базами данных, оставалось вне досягаемости Александра.

При всем при том гигантский разум почему-то ощущал внутри себя некую пустоту – как будто одно-единственное устройство ухитрилось спрятаться, улизнуть, избежать общей участи в процессе расширения. Александру не нравился этот вакуум, похожий на холодок, на тень от тучки. Не было ли это какой-то контрмерой со стороны Империи, чем-то вроде «троянских» данных, специально хранимых в недоступном месте до тех пор, пока ситуация с заложниками не будет разрешена, а потом атаковать?

Разум обшаривал себя, пытаясь конкретизировать ощущение. Во время теневого периода ничего подобного не происходило, не было никаких двусмысленностей и призраков. Нечто отсутствующее начало раздражать Александра. Будто зуд в ампутированной конечности, он был бестелесным, однако ужасно беспокоил.

Призрачное устройство, по всей вероятности, было экранировано от обычных каналов связи. Видимо, создатели облекли его в форму какого-то невинного предмета, упрятанного в сложную структуру узковолновой антенны или солнечной батареи. А может быть, призрак прятался в новорожденной структуре самого гигантского разума – полупаразит, примитивный сородич Александра. Мета-существо, невидимое и супервалентное.

Александр быстро построил автомодель, отошел в сторону и посмотрел на собственную структуру извне. Он не обнаружил ничего такого, что говорило бы о наличии некоего «суперэго», возникшего поверх его сознания. Александр перетряхнул базы данных в библиотеках, пунктах обмена валюты, на товарных биржах. Он старательно искал какой-нибудь безобидный пакет данных, способный к быстрому разархивированию и атаке. Ничего. По-прежнему – ничего. Тогда Александр прислушался и стал наблюдать за потоком сенсорных данных, поступавших от камер наружного наблюдения, радаров раннего оповещения и датчиков движения.

И вдруг он обнаружил то, что искал, – настолько же очевидное, как похищенное письмо.

В тронном крыле дворца, прямо в зале Совета: хитрый, крошечный искусственный интеллект, упрятанный в тело Императрицы. Именно туда, а не куда-нибудь еще. Александр распространил свое влияние на датчики, встроенные в стол в зале Совета. Эти устройства были довольно сложными и могли считывать показатели артериального давления, гальванические реакции кожи и движения глаз придворных и искателей возвышения – все это делалось для того, чтобы выявлять двуличие и скрытые мотивы. Похоже, Дитя-императрица страдала ярко выраженной паранойей. Оказалось, что Александр способен четко и ясно видеть все, что происходило в помещении зала.

Призрачное устройство распространялось по всему телу Императрицы, оно переплетало ее нервную систему и заканчивалось в слуховом отделе головного мозга. Этакий невидимый друг. Устройство было несовместимо со стандартными имперскими сетями, а в инфоструктуру включено практически пассивно. Его явно задумали, как необнаружимое. Тайный поверенный…

Но здесь, на Легисе-XV, не должно было быть никаких тайн. Никаких – для Александра, чье сознание теперь распространилось на каждый личный дневник, запечатленный на сетчатке глаз, на каждое цифровое завещание, на все электронные игрушки и игры. Секретное устройство по праву принадлежало Александру. Гигантский разум желал его. И как это было совершенно, как восхитительно – нанести удар по тому, что было настолько близко и дорого Воскрешенному Императору.

Гигантский разум внезапно, с мощью всей планеты, пронизанной его корнями, обрушился на тайного поверенного Императрицы.

Дитя-императрица

Дитя-императрица что-то услышала – на краткий миг.

Что-то вроде далекого жужжания, похожее на помеху, возникающую в мобильном телефоне, если он слишком близко от широкополосного источника радиоволн, или на короткий разряд статического электричества, в котором слышится призрачный голос или сразу несколько голосов. Странный звук сопровождался эхом, сдвинутым по фазе гулом, напоминавшим тот, который доносится от пролетающего над головой аэромобиля. А еще к звуку присоединился еле слышный писк, как будто призрак выдал себя.

Дитя-императрица обвела взглядом зал и поняла, что, кроме нее, никто этого звука не слышал. Звук донесся от «поверенного».

– Что это было? – почти не шевеля губами, спросила Императрица.

Впервые за пятьдесят лет ответа не последовало.

– Где ты? – прошептала Императрица, пожалуй, слишком громко. Женщина-боевик вопросительно воззрилась на нее, но «поверенный» снова промолчал.

Императрица повторила вопрос, на этот раз – не шевеля губами. Молчание. Она прижала большие пальцы к безымянным – так производился вызов меню утилит «поверенного», если тот находился в состоянии синестезии. Уровень громкости голоса «поверенного» оставался нормальным, режим отключения не был задействован, все работало. Внутренняя диагностика не выявила никаких нарушений – кроме сердцебиения Императрицы, постоянный мониторинг которого осуществлял «поверенный». Частота пульса нарастала, а Дитя-императрица сидела с раскрытым ртом. Показатели перевалили за сто шестьдесят ударов в минуту. В такой ситуации возникали красные цифры, и «поверенный» всегда рекомендовал Императрице принять таблетку или наклеить пластырь.

Но сейчас «поверенный» упорно молчал.

– Где ты, проклятье? – проговорила Дитя-императрица вслух.

Сквозь символы на экране, наложившемся на ее поле зрения, Императрица увидела, что другие заложники и риксы обернулись и уставились на нее. Щеки Императрицы запылали, сердце в груди билось, как угодивший в ловушку зверек. Она пыталась усилием воли прогнать экран, но пальцы слишком сильно дрожали и не слушались.

Императрица попробовала улыбнуться. Она очень хорошо умела убеждать окружающих в том, что ей хорошо и удобно, невзирая на все, что с ней случилось за последние пятьдесят лет. В конце концов, она была сестрой Воскрешенного Императора, и созданный им симбиант поддерживал ее прекрасное здоровье. И он, и она были бессмертны. Но улыбка не удалась, даже ей самой она показалась неискренней. Во рту у Императрицы появился металлический привкус – будто она прикусила язык.

Скорее по привычке, нежели по нужде, Императрица протянула руку к стакану с водой. Поверенный непременно посоветовал бы ей попить воды.

Продолжая улыбаться, она коснулась стакана, и ее трясущиеся пальцы опрокинули его.

Старший помощник

В голове у Кэтри Хоббс неожиданно зашумело.

Она сложила пальцы в кодовую комбинацию, разделив контролируемые ею аудиоканалы по категориям источников. Когда Хоббс дежурила, ее слух улавливал всю деятельность на корабле, будто невод. Все звуки с тридцати двух палуб поступали по различным аудиоканалам прямо к ней в голову. Она парила между ними, лавировала, словно дух, посреди операционных центров звездолета. За последние несколько секунд она слышала болтовню десантников во время подготовки к полету, отрывистые фразы снайперов, державших на прицеле риксов в императорском дворце, ругательства пилотов, пытавшихся провести свои резервные микрокорабли в зал Совета. На борту «Рыси» Кэтри Хоббс славилась своим талантом по части подслушивания точно так же, как экзотической утопианской внешностью. Ни одного разговора нельзя было утаить от Кэтри. Прослушка была единственным реальным способом держать руку на пульсе всего, что происходило на звездолете в минуты повышенной боевой готовности.

Повинуясь жесту Кэтри, аудиопроисшествия последних нескольких секунд распались на отдельные визуальные аудиограммы с демонстрацией громкости и источника звука. За считанные мгновения худшие опасения Кэтри Хоббс подтвердились.

Резкий, бьющий по нервам звук донесся из зала Совета. Кэтри проиграла этот звук заново. Он прозвучал для нее раскатом грома.

– Мэм! – Это вышел на связь вахтенный офицер, непосредственно наблюдавший за ситуацией в зале. Ему тоже пришлось еще раз прослушать запись, чтобы поверить в случившееся. – Тут у нас…

– Я все слышала.

Хоббс обернулась к капитану. Он, восседавший за пультом управления, посмотрел на нее сверху вниз, и их взгляды встретились. На миг Хоббс лишилась дара речи, а капитан, глядя на нее, побледнел.

– Капитан, – с трудом выговорила Хоббс. – В зале Совета прозвучал выстрел.

Зай отвернулся и кивнул.


Десять лет назад (по имперскому абсолютному времени)

Капитан-лейтенант

Его парадная форма выползала из упаковки, будто походная колонна муравьев-кочевников.

Капитан-лейтенант Лаурент Зай с трудом удержался от того, чтобы поежиться, и переключил свет в номере отеля на полную яркость. Форма тут же среагировала на изменение освещенности и заблестела зеркальным серебром. По идее, это облачение должно было перестраиваться настолько быстро, чтобы в случае чего отразить луч лазера до того, как он сумел бы сжечь владельца. Форму можно было носить в боевых условиях. Теперь она стала похожа на капельки ртути, выстроившиеся наподобие человеческой фигуры. Уже лучше.

Но одежда продолжала двигаться. Ее крошечные элементы наползали друг на друга, ощупывая покрывало на кровати, и словно принюхивались, пытаясь определить, является ли это поверхность кожей Зая. Решив, что это вовсе не кожа, частички формы утратили к покрывалу интерес и начали перемещаться бесцельно – а может быть, все-таки с какой-то тайной целью. Вероятно, форменная одежда сохраняла силуэт в динамическом равновесии, достигавшемся за счет всех этих мизерных отклонений и столкновений.

«Как муравьи», – снова подумал Зай.

И решил больше не медлить и напялить на себя эту треклятую одежду.

Облачиться в форму можно было бы и более достойным образом, но Зай не слишком часто посещал торжественные мероприятия и потому не имел в этом деле большого опыта. Он отвернулся от кровати, сбросил халат и улегся спиной на извивавшуюся одежду. Повертел руками – и плечи оказались в соответствующих впадинах. Немного согнул ноги в коленях и подумал, что, наверное, стал похож на ангела с короткими крылышками, лежащего на снегу. А потом он закрыл глаза и старательно притворился, будто не чувствует, как части формы, теперь ставшие отчетливо и неприятно отдельными, налипают на его кожу.

Как только движение почти перестало ощущаться (а Зай по опыту знал, что микроскопическая портновская подгонка формы не заканчивается никогда), он сел и посмотрел на свое отражение в большом зеркале, оправленном в золоченую раму.

Крошечные устройства, из которых состояла форма, теперь представляли собой единую, непрерывную поверхность. Фасетки их микроскопических спинок растворились и слились друг с другом, наложившиеся одна на другую пластинки в ярком свете сверкали, как хромированная сталь. Одежда плотно облегала кожу Зая. Мускулы торса были подчеркнуты, а рубцы швов на плече и бедрах – скрыты. Прикосновение крошечных присосочек почти не ощущалось. В целом чувство было такое, словно он одет в легкие сетчатые рубаху и брюки. Ветерок, залетавший в открытое окно, таинственным образом проникал сквозь броню, и Заю казалось, что он голый, – что бы там ни говорило зеркало. Под парадной формой, согласно уставу, ему разрешалось иметь на себе только военную бирку с кодом (спасибо Императору и за это). Зай подумал, а не могло ли случиться так, чтобы под действием электромагнитного импульса или из-за отказа компьютерной программы микроскопические машинки погибли. Что же тогда будет? Неужели они осыплются с него, как чешуйки амальгамы со старинного зеркала? Зай представил себе, как в каком-нибудь зале на сборище, где народ в такой форме, все вдруг оказываются голыми. Эта мысль не вызвала у него улыбки.

Такая катастрофа грозила не только наготой. Предстательной железе досталось бы по полной программе.

Зай дал освещению команду вернуться к нормальному уровню, и форма сразу утратила металлический блеск и приняла окраску, соответствующую гостиничной комнате, – стала похожа на темно-коричневый каучук. Поверхность блестела, будто смазанная маслом, и отражала огни столицы за большими окнами. Зай завершил процесс одевания. Особый абсорбент прилип к его босым ступням и принял форму ботинок. Парадные перчатки были короткими, и запястья остались открытыми. Две полоски – одна бледная, белесая, другая – металлическая.

Зай выглядел совсем неплохо. А если он стоял совершенно неподвижно, то форма прекращала заниматься подгонкой, и тогда все вообще было вполне терпимо. По крайней мере, если он теперь начнет потеть на приеме у Воскрешенного Императора, умные маленькие машинки с этим справятся. Они умели превращать пот и мочу в питьевую воду, могли подзаряжаться, пользуясь движением человека и теплом его тела, а в таком маловероятном случае, как неожиданное утопление, эти сказочные устройства должны были преобразиться в аппарат для дыхания под водой, забравшись к человеку в рот.

«Интересно, – думал Зай, – какая она на вкус, это форма». Ему еще никогда в жизни не приходилось есть живых муравьев.

Капитан-лейтенант приложил к груди колодки с ленточками, обозначавшими его участие в различных кампаниях, и они автоматически закрепились. Он не знал, куда прицепить большую новую медаль – ту награду, из-за которой он, собственно, и был приглашен на прием, – но оказалось, что форма это знает. Крошечные невидимые лапки вытянули награду из рук Зая и прикрепили ее прямо над боевыми планками.

По всей вероятности, крошечные машинки во всяких протокольных моментах были искушены не меньше, чем в тактике выживания. Идеальный продукт современной военной микротехнологии.

«Пожалуй, я готов, можно идти», – подумал Зай.

Он сделал кодовый жест для интерфейса, но в обтягивающих перчатках получилось не очень четко, а затем произнес вслух имя своего водителя.

– Капитан-лейтенант? – сразу же послышался ответ.

– Давайте покончим с этим, капрал, – отрывисто распорядился Зай.

Но он еще постоял у зеркала, глядя на свое отражение. Капралу пришлось прождать секунд двадцать.


Заметив машину, Зай прикоснулся к подбородку кончиками указательного, среднего и безымянного пальцев. Для ваданцев такой жест служил эквивалентом долгого негромкого свиста.

Машина в ответ бесшумно оторвалась от земли. Две автомобильные «вилки» с колесами, доставившие машину к отелю, отъехали назад и стали похожи на учтивых кланяющихся пешеходов. Перед Заем открылась задняя дверца – элегантная и хрупкая, словно гибкое крылышко птицы-оригами. Зай забрался на пассажирское сиденье, чувствуя себя грубым и неуклюжим для столь деликатного транспортного средства.

Как только Зай удобно устроился на кожаном сиденье, капрал обернулся. Его глаза блестели. На мгновение общее восхищение смело разницу в рангах.

– Она, – сказал Зай, – прелестна.


С научной точки зрения разработанная Лартеном теория гравитации устарела на тридцать лет, но все еще неплохо годилась для флотских учебных пособий. И потому, на взгляд капитан-лейтенанта Лаурента Зая, существовало четыре разновидности гравитации: тяжелая, легкая, зловредная и прелестная.

Тяжелая гравитация именовалась также истинной гравитацией, поскольку создать ее могла только старая добрая масса, и лишь эта разновидность силы притяжения возникала естественным путем. На ее долю выпала такая грязная и универсальная работа, как организация солнечных систем, сотворение черных дыр и образование вокруг планет атмосфер. Противоположностью этой «рабочей лошадки» была легкая гравитация, никак не связанная с массой – ну, разве только тем, что легкая гравитация была совершенно беззащитна перед действием тяжелого гравитационного поля. Тяжелые гравитоны без труда поедали легкие на завтрак. Но в глубоком космосе создать легкую гравитацию было довольно просто: для того, чтобы наполнить все отсеки звездолета силой притяжения в один g, требовались минимальные затраты энергии. Однако легкая гравитация вызывала некоторые проблемы. На нее непредсказуемо воздействовали отдаленные объемы массы, поэтому даже в самых совершенных звездолетах гравитационное поле было подвержено микроприливам. При легкой гравитации было трудновато подбросить монетку, не работали часы с маятниками, гироскопы, было невозможно разложить пасьянс. Некоторых людей легкая гравитация доводила до морской болезни – находятся же такие, кто даже в полный штиль не в силах находиться на палубе самого громадного и устойчивого корабля.

Во флотских руководствах зловредной гравитации уделялось совсем немного места. Она была так же дешева, как легкая, и отличалась большей силой, но ею невозможно было управлять. Частенько ее обзывали хаотической гравитацией, а ее частицы именовались энтропонами. Во время Вторжения риксов враги пользовались зловредной гравитацией как оружием против звездолетов – смертоносным, но, к счастью, действующим только с близкого расстояния. Как именно это оружие действовало, было непонятно: все собранные данные на самом деле сводились к отсутствию всяких данных. Любые повреждения, не поддававшиеся объяснению и не укладывавшиеся в разумные рамки, называли «зловредными».

Прелестная частица были воистину королевой среди гравитонов. Прелестная гравитация была прозрачна для тяжелой, и поэтому если на материю воздействовали одновременно та и другая разновидности, то имела место простейшая арифметика – сложение векторов. Прелестной гравитацией было невероятно легко управлять: единственный ее источник можно было расщепить с помощью квазилинзовых генераторов на вертящиеся смерчики сил, которые тянули и толкали, каждый в свою сторону, как бродячие завихрения внутри воронки торнадо. Четко запрограммированный генератор прелестной гравитации мог сделать так, что разбросанные карты «укладывались» ровной колодой. Более мощный порыв был способен в мгновение ока разорвать человека на куски – будто по комнате пронесся некий невидимый демон, и при этом внутренние органы оказались бы на ближайшем столе, разложенные пропорционально их массе. Увы, для такого шоу потребовалось бы несколько миллионов мегаватт энергии. Прелестная гравитация очень дорого стоила. Она применялась только в сверхроскошных имперских видах транспорта, определенных микроскопических промышленных устройствах и в самом экзотическом оружии.

Зай молча сидел в черной машине, работавшей на прелестной гравитации. Почему-то он ощущал на виске биение пульса и не особенно глазел на проплывавшие мимо столичные чудеса. С легким изяществом машина пролетала между высоченными зданиями, но ни при поворотах, ни при наборе и сбросе высоты Зай не чувствовал инерции. Казалось, это мир внизу вращается, а чудесная машина неподвижна. Зай попытался произвести в уме поспешные расчеты, определить общую массу машины, свою собственную и капрала. Результаты его ошеломили. Энергии, затраченной на этот короткий перелет, хватило бы на первые пятьдесят лет индустриализации человечества.

«Дело не в медали, не в возвышении и даже не в гарантии бессмертия», – думал Зай. Эти мгновения и были истинной наградой за его героизм: скольжение по гребню волны буквальной и абсолютной имперской силы.


Когда капитан-лейтенант Зай добрался до дворца, у него слегка кружилась голова. Его машина бесшумно поднялась над ворчанием подъезжающих лимузинов, легко и плавно перелетела через высокие алмазные стены и перевернулась вверх дном – так, что под прозрачным колпаком возникло захватывающее дух зрелище дворцовых окрестностей. Конечно, голова у Зая закружилась едва заметно, поскольку состояние его вестибулярного аппарата находилось в верных и легких, как перышко, руках прелестных гравитонов. В их объятиях не чувствовалось ни верха, ни низа. У Зая возникло такое ощущение, будто некое гигантское божество ради того, чтобы повеселить его, перевернуло фонтаны и увеселительные сады вверх тормашками.

Машина опять перевернулась, снизилась, и он вышел из нее с ощущением потери, знакомым с детства, – с печалью и озадаченностью из-за того, что эта карнавальная поездка закончилась, а его ноги снова оказались на твердой и предсказуемой почве.

– Изумительная машина, – услышал он голос капитана Маркуса Фенту Масруи.

– Да, сэр, – пробормотал в ответ Зай, все еще не пришедший в себя. Он неловко отдал честь своему старому командиру.

Они оба молча наблюдали за тем, как машину подхватили служебные транспортные средства и унесли. Казалось, теперь ее посадят в клетку и накроют колпаком, будто какую-то взятую в плен экзотическую хищную птицу.

– Добро пожаловать во дворец, капитан-лейтенант, – сказал Масруи. Он протянул руку и тактично указал на возвышавшееся перед ними алмазное здание. Его архитектура была знакома любому из подданных Императора, а особенно – уроженцам Вады, но здесь, совсем рядом, здание дворца казалось чудовищно искаженным. Лаурент Зай привык видеть дворец на ярких снимках, где на сверкающих стенах играли солнечные блики. Теперь же здание было черным и мрачным, темнее неба в беззвездную ночь.

– У власти – необычный блеск, не правда ли? – заметил Масруи.

Капитан смотрел вверх, и Зай не понял, что он имеет в виду – чудесную машину или дворец.

– После моего возвышения, – продолжал Масруи, – мне довелось проехаться на такой машине. Только тогда до меня дошло, зачем я столько лет изучал физику в академии.

Зай улыбнулся. Масруи славился своим упорством. Три года подряд он заваливал в академии экзамены по элементарной физике и чуть было не остался без распределения. Только гениальность в других областях науки позволила ему в конце концов получить диплом.

– Это, конечно, не имеет никакого отношения к командованию кораблем. Корабль – это, в конце концов, мужчины и женщины. Компьютеры все рассчитали на тысячелетия вперед. Но мне нужно было понять физику – если не зачем бы то ни было еще, то хотя бы для того, чтобы до конца уразуметь этот имперский выверт.

Зай посмотрел прямо в глаза своему командиру, гадая, не шутит ли тот, по своему обыкновению. Однако головокружительные воспоминания о полете в чудесной машине убедили его в том, что даже у Масруи минуты такого путешествия способны вызвать сентиментальность.

Они вместе поднялись вверх по широкой лестнице. Между колоннами и статуями героев бушевал шум грандиозной вечеринки.

– Странно, сэр… Я столько раз смотрел сверху вниз на множество планет – и вдруг меня так потрясла какая-то… летающая машина.

– Это заставляет убедиться в том, Зай, что ты никогда не летал по-настоящему. Мы летали на самолетах, звездолетах, спускаемых аппаратах, знаем, что такое свободное падение и подъемные пояса, но на каком-то уровне тело всегда сопротивляется. Выделяется адреналин, испытываешь волнение – возникает животный страх из-за того, что что-то неправильно.

– А в этой машине все правильно. Да? – спросил Зай.

– Да. Ее полет так же легок и естествен, как полет птицы. Или бога. Для чего мы поступили во флот? Чтобы служить, возвыситься и обрести бессмертие? Или для чего-то, похожего на это.

Капитан умолк. С ними поравнялась группа офицеров. Зай почувствовал, как тема разговора между ним и старым товарищем исчезает, как произнесенные слова растворяются в воздухе, а потом куда-то прячутся – словно заговор мятежников.

– Герой! – произнесла женщина в офицерской форме слишком громко. Это была капитан Ренсер Фаулер IX, вместо которой Зай, если слухи были верны, должен был вскоре стать самым молодым командиром звездолета в имперском флоте. Зай заметил, как Фаулер скользнула взглядом по его груди, украшенной медалью, и на миг вдруг почувствовал себя нагим в коварном облачении, сотканном умными муравьями. Другие офицеры в такой форме чувствовали себя совершенно свободно, раскованно. Никому бы и в голову не пришло, что их одежда состоит из микроскопических частичек. Зай понимал, что его «муравьи» ничуть не очевиднее чужих. Он решил больше не думать о треклятой форме.

– Всего лишь скромный слуга Империи, – ответил за него Масруи.

Зай и Масруи обменялись рукопожатиями с офицерами-мужчинами, а с женщинами – касанием сжатых кулаков. От избытка ритуальных приветствий у Зая немного закружилась голова. «Насколько удобнее просто отдавать честь», – думал он. Но это был торжественный прием, полагалось следовать этикету, и во всем, похоже, был какой-то смысл – даже в обнаженных запястьях и прикосновении пальцев. Примерно такой же смысл, какой кроется в зверином оскале. На мгновение металлическая полоска на запястье Зая сверкнула, отразив свет звезд.

Они вошли в холл дворца вместе, и крещендо голосов, эхом отлетавших от камня, осыпало их, будто неожиданный дождь.

Компания офицеров шагала по черному полу величественного холла. Все оборачивались и смотрели на Зая. Герой Дханту – или, как его именовали в заголовках главных газет, Разбитый Человек. Зай догадывался, что группа офицеров, как бы непринужденно выстроившихся вокруг него, оказывала ему услугу, служила щитом между ним и взглядами толпы. «Уж не подстроил ли Масруи эту встречу на лестнице?» – гадал Зай. Они шли медленно, без особой цели. Люди из «свиты» Зая замечали в толпе знакомые лица, и эти офицеры примыкали к их компании. Случалось, что кое-кого тактично отсекали. Один из таких подкатил поднос с напитками. Поднос был быстро передан по кругу.

Зай плыл по холлу, словно ребенок на руках у родителей. В громадном помещении было полным-полно народа. Яркая форма офицеров флота перемежалась непроницаемо черной одеждой представителей Политического Аппарата. Попадались и гражданские лица, одетые в торжественные кроваво-красные или белые одежды сенаторов, члены различных гильдий, одежда которых имела символическую расцветку – Зай в ней мало разбирался. Высокие витые колонны, вздымавшиеся к сводчатому потолку, разделяли массу людей на плавно вертящиеся вихри. Через несколько минут променада по холлу Зай понял, что для тех, кто находился на верхних галереях, он был отчетливо заметен: все остальные двигались кругами. Он услышал голос Фаулер:

– Ну, как вам бессмертие, капитан-лейтенант?

Фаулер, невзирая на ее метеороподобно раннюю карьеру, пока еще не получила возвышения.

– Насколько я слышал, оно не слишком отличается от первых ста лет, – ответил Зай. – По крайней мере, первая неделя не отличается.

Фаулер рассмеялась.

– Вы еще не соскучились по призраку смерти, да? А я думала, на Дханту вы на него предостаточно нагляделись.

От этих слов у Зая по спине побежали мурашки. Конечно, можно было не сомневаться, что о той планете, где он совершил героический поступок – если это можно было так назвать, – сегодня будут говорить все и каждый. Но только Фаулер оказалась настолько бестактна, что произнесла при нем это название.

– На несколько веков хватит, пожалуй, – отозвался Зай и почувствовал, как что-то шевельнулось под мышкой. Треклятые муравьи опять решили перестроиться и произвести очередную подгонку формы. Выбрали же время!

Однако Зай сразу же догадался, в чем дело. Просто-напросто у него под мышкой выступил пот.

Толпа наступала со всех сторон. Фаулер оказалась совсем рядом.

– Мне тут знакомые с фронтира сообщили, что риксы снова наглеют. Очень скоро в тех краях могут понадобиться герои. Поговаривают, что вам грозит новое назначение. Может быть, даже дадут корабль под командование.

Зая бросило в жар. Ощущение наготы в теплом воздухе холла исчезло – будто «муравьи» сбились плотнее, сомкнули ряды перед дерзостью Фаулер. Могли ли они заметить враждебность этой женщины и среагировать на нее так же, как реагировали на свет? – гадал Зай. Крошечные элементы одежды сновали вверх и вниз по боку Зая и перетаскивали капельки пота к пояснице.

– А призрак смерти всегда преследует героев на передовой линии, – добавила Фаулер. – Вероятно, вы еще повстречаетесь.

Нарочитая веселость рассеялась. Зай поискал взглядом Масруи. Да вправду ли он здесь окружен друзьями?

Он заметил на себе взгляд женщины, стоявшей у ближайшей колонны. Она улыбнулась ему и слегка склонила голову.

– Довольно хорошенькая, – проговорил Зай, не слушая Фаулер. Это замечание произвело желаемый эффект, и Фаулер тут же посмотрела в ту сторону, куда был устремлен взгляд Зая.

И отвернулась с откровенной гримаской.

– Думаю, вы выбрали не ту женщину, Зай. Уж больно «розовая». Да и рангом повыше вас, пожалуй.

Зай присмотрелся и выругал себя за поспешность. Фаулер была права. На рукавах белого платья женщины красовались знаки сенатора. Правда, для столь высокого поста она выглядела на редкость молодо. Даже в эру косметической хирургии от членов Сената ожидали определенной солидности.

Зай постарался не выдать разочарования.

– Розовая, говорите?

– Антиимпералистка, – чуть ли не по слогам выговорила Фаулер, словно что-то объясняла ребенку. – Противоположность серому цвету. Отважная защитница живых. Это Нара Оксам, сумасшедшая, ее недавно избрали сенатором от Вастхолда. Добровольно отказалась от возвышения. Предпочитает сгнить в земле.

– Чокнутая Сенаторша… – пробормотал Зай. Этот заголовок он видел в тех же самых желтых изданиях, где его именовали Разбитым Человеком.

Молодая женщина снова улыбнулась, и Зай понял, что таращится совершенно неприлично. Он поприветствовал ее, приподняв бокал, и смущенно отвел взгляд. Конечно же, Зай знал, что означает «розовая». Но его родная Вада в политическом отношении была так же сера, как любая из планет Империи. Там почитали мертвых, и каждый похвалялся знакомством кого-то из воскрешенных предков с Императором. Ну и конечно, флот был насквозь серым – от адмиралов до рядовых морских пехотинцев. Капитан-лейтенанту Лауренту Заю, пожалуй, за всю его жизнь не доводилось встречаться ни с кем из «розовых».

– Вот только у меня нет никаких сомнений, – продолжала язвить Фаулер, – что когда она окажется ближе к смерти, то примет продвижение как миленькая. Ну а там кто знает: может быть, с ней какое-нибудь несчастье стрясется. Разве не жалко будет лишиться вечности из-за каких-то там дурацких принципов?

– Или из-за дерзости, – добавил Зай, очень надеясь на то, что Фаулер примет это замечание на свой счет. – Возможно, с ней нужно просто хорошо поговорить.

И он протолкался в сторону, мимо Фаулер, ощутив прикосновение ее кожи, покрытой тонким слоем «муравьев».

– Ради бога, Зай, она же сенатор! – прошипела Фаулер.

Зай обернулся к своей советчице и спокойно ответил:

– А я сегодня – герой.

Сенатор

Увидев, что капитан-лейтенант Лаурент Зай пробирается к ней сквозь толпу, Нара Оксам широко раскрыла глаза. Выражение лица офицера не оставляло сомнений в его намерениях. Он сжимал ножку бокала с шампанским всей пятерней, как дубинку, и не спускал глаз с Нары.

С того самого мгновения, как он появился в холле, его окружала группа офицеров, которые откровенно отсекали толпу. По всей видимости, офицеры и оберегали товарища, и выражали гордость тем, что один из них в столь молодом возрасте удостоился возвышения. Вспомогательная аудиосистема Нары перечислила ей их имена и годы обучения в академии. Все эти люди были старше Зая. У сенатора возникла мысль о том, что их дружбе с Заем несколько минут от роду. Герой Дханту стал бы прекрасным дополнением к их компании.

Но почему-то Зай решил отказаться от такого общества. Как только молодой офицер покинул своих спутников, его походка сразу стала неуклюжей. Он шагал так, будто вытягивал ноги из кустов каких-то невидимых ползучих растений, выросших на мраморном полу. Нара Оксам незаметно прикоснулась к браслету, снижавшему уровень эмпатии. Ей очень хотелось узнать, о чем думает Зай, но здесь собралось слишком много народа, чтобы она могла себе позволить более высокое разрешение.

Окружавшие Нару люди расступились и пропустили молодого офицера.

Несмотря на то, что эмпатические способности сенатора теперь были подавлены, большую часть жизни ей удавалось сравнивать выражения лиц с тем, что ей подсказывали экстрасенсорные способности. Даже тогда, когда браслет работал на полную мощность, она сохраняла сверхчувствительность. Когда капитан-лейтенант Зай остановился перед ней, Нара поняла, что он не знает, что сказать.

– Ваданское приветствие, – не шевеля губами, проговорила Нара.

Синестезический интерфейс выдал пять соответствующих случаю приветствий, но она, повинуясь инстинкту, отвергла все до одного.

– Вы выглядите не очень радостным, капитан-лейтенант Зай.

Он оглянулся через плечо, посмотрел на товарищей. Вернулся взглядом к ней.

– Я не привык к таким толпам, мэм, – сказал он.

Нара улыбнулась, услышав это обращение. Наверное, Зай не имел при себе соответствующего руководства, если назвал ее «мэм», а не «ваше превосходительство». «Каким образом эти флотские выигрывали войны, – думала Нара, – если они даже не знают, как себя вести на вечеринке с коктейлями?»

– Встаньте здесь, у колонны, – сказала она и подняла свой бокал к свету. – Когда спина прикрыта, ощущаешь себя в большей безопасности, как вы полагаете, капитан-лейтенант?

– У вас истинно военное мышление, сенатор, – ответил Зай и наконец улыбнулся в ответ.

Значит, о ее статусе он все-таки знал. А как насчет ее политических убеждений?

– Эти колонны прочнее, чем кажутся на первый взгляд, – сообщила Нара. – Каждая из них представляет собой цельный алмаз, выращенный в орбитальной углеродной камере.

Зай вздернул брови. Наверняка прикинул в уме массу. Изготовить крупный алмаз на орбите – это как раз было довольно просто. Опустить такой крупный объект вниз по гравитационному колодцу – вот что было подлинным подвигом инженерной мысли. Оксам снова приподняла бокал.

– Вы обратили внимание на то, капитан-лейтенант, что форма бокалов соответствует огранке колонн?

Зай взглянул на свой бокал.

– Нет, ваше превосходительство, не обратил.

Ага, теперь она уже «превосходительство». Офицер вспомнил об этикете. Означало ли это, что ей удалось расслабить его настолько, что он вспомнил о хороших манерах? Или он почувствовал ее превосходство?

– Но у меня напрашивается и другое сравнение, – продолжал он. – Я начал чувствовать себя бесцельно плавающим пузырьком. Спасибо за то, что предоставили мне спасительное убежище, сенатор.

Краешком глаза Оксам наблюдала за остальными офицерами, прежде сопровождавшими Зая. Взгляды, похлопывания по плечу – так они распространяли новость о бегстве героя. Теперь с него и Нары не спускал глаз старик в звании капитана. Может быть, собирался броситься на помощь и спасти молодого капитан-лейтенанта от Чокнутой Сенаторши?

Капитан Маркус Фенту Масруи, возвышенный, – сообщил Наре справочник. – Насколько известно, к политике отношения не имеет.

Нара выгнула брови. Не было людей, которые не имели никакого отношения к политике.

– Не уверена, что это убежище надежно, капитан-лейтенант, – проговорила Оксам и многозначительно посмотрела через плечо Зая. – Ваши друзья, похоже, недовольны.

Зай неохотно повернул голову, но тут же снова встретился взглядом с Нарой.

– Не уверен, мэм.

– Но вид у них явно расстроенный.

Капитан Масруи продолжал кружить неподалеку, не решаясь подойти к Заю.

– А вот в этом я уверен, – сказал Зай. – Насчет же того, друзья они мне или нет…

Он улыбнулся, но было видно, что это, скорее всего, не шутка.

– Успех приносит с собой немало ложной дружбы, – сказала Оксам. – По крайней мере, если судить по моему личному опыту, так бывает с успехом в политике.

– Не сомневаюсь, сенатор. И в каком-то смысле в моем успехе тоже есть доля политики.

Оксам прищурилась. О Лауренте Зае она знала очень мало, но, судя по материалам брифинга, полученным ею перед этой вечеринкой, он ни в коем случае не подходил под определение политизированного офицера. Он никогда не радовался переводу в командные структуры или в комиссию по снабжению, не получал военных стипендий. Он происходил из древнего рода блестящих флотских офицеров, но никогда не пользовался своей фамилией, чтобы избежать активных боевых действий. Все Заи были воинами – по крайней мере мужская половина рода.

Они поступали во флот, сражались за монарший престол и погибали. Затем они обретали свое, честно заработанное бессмертие и исчезали в «серых» анклавах Вады. «Чем, интересно, все эти Заи занимались потом?» – подумала Оксам. Наверное, рисовали страшные ваданские картинки, отправлялись в долгие паломничества и старательно изучали мертвые языки, чтобы читать древние саги о войнах в оригинале. Мрачная, бесконечная жизнь.

Однако сомнения Лаурента Зая представляли интерес. Вот он, здесь, его очень скоро ожидают почести от лица живого бога, а он переживает из-за того, что его возвышение приправлено политикой. Может быть, гадает, а стоило ли его награждать медалью только за то, что он, в отличие от многих, избежал гибели в плену.

– Думаю, награду Императора вы заслужили справедливо, капитан-лейтенант Зай, – сказала Оксам. – После всего, что вам довелось пережить…

– Никто понятия не имеет о том, что мне довелось пережить.

Оксам не договорила, умолкла. Слова Зая прозвучали грубовато, но сам он при этом не изменился в лице, остался спокоен. Он просто констатировал факт.

– Пусть это было страшно и больно, – продолжал Зай, – но одного лишь того, что кто-то пострадал за Императора, маловато для всего этого.

Он махнул рукой, обозначив этим жестом вечеринку, дворец и бессмертие разом.

Оксам кивнула. В каком-то смысле Лаурент Зай стал героем случайно. Его захватили в плен не по его собственной ошибке, и он угодил за решетку без всякой надежды на побег. В конце концов его спасли с применением превосходящих сил. С одной стороны, сам он не сделал ровным счетом ничего.

Но тем не менее само то, что человек пережил все, что происходило на Дханту, было событием из ряда вон выходящим. Остальные пленники, обнаруженные спасательным отрядом, были мертвы – даже те, кому был имплантирован симбиант. «Просто пострадал», – сказал Зай. Тут он сильно разбавил краски.

– Капитан-лейтенант, я вовсе не хотела сказать, будто могу понять, что вы пережили, – проговорила Оксам. – Вы заглянули в такие бездны, в которые вряд ли кто заглядывал. Но вы сделали это, служа Императору. И он должен как-то на это ответить. Определенные вещи должны быть… отмечены.

Зай грустно улыбнулся ей.

– А я так надеялся, что вы приметесь со мной спорить, сенатор. Но вы, видимо, не хотите показаться бестактной.

– Спорить? Потому что я – «розовая»? Ну что ж, бестактность так бестактность. Имперское присутствие на Дханту преступно. Местные жители страдают уже на протяжении жизни нескольких поколений, и я вовсе не удивляюсь тому, что наиболее экстремальные дханты стали вести себя бесчеловечно. Правда, это вовсе не оправдывает тех пыток, которыми они пользуются. Ничто не может этого оправдать. Но некоторые вещи не подвержены ни оправданию, ни объяснению, ни логике, ни обвинениям. Это вещи, которые проистекают из банальной борьбы за власть – из политики, если хотите, – но в конце концов погружаются в глубины человеческой души. Это нечто жуткое, чудовищное, вневременное.

Молодой офицер изумленно заморгал, а Нара сделала глоток шампанского и заговорила чуть медленнее и спокойнее.

– Военная оккупация редко кому-то приносит дивиденды. Но Империя вознаграждает, кого может. Вы выжили, Зай. Поэтому должны принять от Императора медаль, возвышение и командование звездолетом, которое вам, без сомнения, поручат. Это что-то да значит.

Зай, похоже, удивился – но не обиделся. Он едва заметно кивнул и чуть прищурился – будто что-то подсчитывал в уме из перечисленных сенатором благ. Может быть, мысленно посмеивался над ней?

Но нет, видимо, этот человек был напрочь лишен сарказма. Скорее всего, высказанные Оксам мысли были попросту новы для него. Всю свою жизнь он прожил среди самых «серых» из «серых». «Интересно, – думала Оксам, – а он хоть слышал о том, что эту оккупацию называли „освобождением Дханту“? Или слышал ли он хотя бы раз, чтобы кто-то высказывал сомнения в правоте Воскрешенного Императора?»

Зай задал вопрос, который подтвердил его неведение:

– Сенатор, а это правда, что вы отказались от возвышения?

– Правда. Именно так ведут себя секуляристы.

– А я слышал, что в конце концов они передумывают. Ведь всегда есть возможность задушевного разговора у смертного одра.

Оксам покачала головой. Поразительно, как упорно распространялась эта пропаганда. Еще один образчик того, насколько просто манипулировать истиной, и того, как «серые» страшатся Клятвы Смерти.

– Эту историю любит рассказывать Политический Аппарат, – сказала она. – Однако из почти пятисот сенаторов-секуляристов, избранных за последнее тысячелетие, только семнадцать в конце концов приняли возвышение.

– Семнадцать нарушили клятву? – спросил Зай.

Оксам победно кивнула, но тут же поняла, что сказанное ею не впечатлило Зая. Ему показалось, что этот ничтожный процент слишком высок. Для «серого» Лаурента Зая клятва была клятвой.

Ну и черт с ним.

– Что касается вашего вопроса, – сказала Оксам, – то ответ таков: да, я умру.

Зай протянул руку и легко коснулся ее запястья.

– За что? – спросил он с искренней заботой. – За политику?

– Нет. За прогресс.

Он недоверчиво покачал головой.

Нара Оксам мысленно вздохнула. Она обсуждала эту тему во время встреч на улицах, в общественных заведениях, в зале заседаний Вастхолдского парламента, в прямом эфире масс-медиа, с планетарными аудиториями. Она сочиняла лозунги, речи и эссе по этому вопросу. А теперь перед ней стоял Лаурент Зай, человек, который наверняка ни разу в жизни не принимал участия ни в каких политических дебатах. В определенном смысле это было слишком просто.

Но он задал вопрос.

– Вы слышали о геоцентрической теории, капитан-лейтенант?

– Нет, ваше превосходительство.

– На древней Земле, за несколько столетий до начала полетов в космос, многие верили, что солнце обращается вокруг планеты.

– Видимо, они полагали, что древняя Земля очень массивна, – высказался Зай.

– В каком-то роде – да. Они думали, что вся вселенная крутится вокруг их планеты. Причем – обратите внимание – обращается за сутки. У тех людей были большие проблемы с масштабом времени.

– Действительно.

– Долгое время накапливались данные, противоречащие геоцентрической теории. Были созданы новые модели, с солнцем в центре – более логичные и элегантные.

– Я так и думал. Даже не могу себе представить, как бы выглядело математическое обоснование планетоцентрической теории.

– Оно было ужасающе сложным и извращенным. Когда смотришь на эту теорию теперь, то со всей очевидностью понимаешь, как это глупо и старомодно – придерживаться древних предрассудков. Но когда возникла гелиоцентрическая теория – такая элегантная и ясная, – случилось нечто странное.

Зай ждал. Он, похоже, забыл о своем шампанском.

– Почти никто не поверил в нее, – сказала Нара. – О новой теории какое-то время подискутировали, у нее появилось некоторое количество приверженцев, но потом ее почти совсем отвергли.

Зай сдвинул брови.

– Но, видимо, впоследствии люди осознали свою ошибку. Иначе мы бы с вами не стояли здесь, в двух тысячах световых лет от Земли.

Оксам покачала головой.

– Они не осознали. По-настоящему поменяли мнение очень немногие. Те ученые, что были взращены на старой теории, упорно цеплялись за нее.

– Но как же тогда…

– Они умерли, капитан-лейтенант.

Нара Оксам допила шампанское. Древние споры все еще трогали ее, от волнения даже пересохло во рту.

– Вернее, они принесли в дар потомкам свою смерть, – сказала она. – Они оставили планету своим детям. Только тогда появились новые идеи, новая картина мира. Но только через смерть.

Зай покачал головой.

– Но наверняка они все равно когда-нибудь догадались бы…

– Если бы старики жили вечно? Если бы они обладали всем богатством, управляли бы армиями, не терпели несогласия? Мы бы до сих пор жили там, на одинокой окраине Ориона, и считали бы себя центром вселенной…

– Но те старики, которые ошибались, умерли, – закончила она.

Зай медленно кивнул.

– Я от многих слышал, что вы, «розовые», поборники смерти. Но считал, что это преувеличение.

– Это не преувеличение. Смерть – это главное условие эволюции. Смерть – это изменение. Смерть – это прогресс. А бессмертие – это идея, убийственная для цивилизации.

Зай улыбнулся и обвел взглядом холл, пытаясь впитать роскошь дворца.

– Пока мы не похожи на умершую цивилизацию.

– Семнадцать столетий назад Восемьдесят Планет обладали наиболее развитой техникой на этом витке галактической спирали, – сказала Нара Оксам. – А теперь полюбуйтесь… Риксы, тунгаи, фастуны – все они превзошли нас.

Зай вытаращил глаза. Об этом редко говорили вслух даже секуляристы. Но Лаурент Зай, человек военный, должен был знать, что это правда. Каждая очередная война становилась все более и более тяжелой, враги действительно опережали Империю Воскрешенных.

– Но семнадцать веков назад, – возразил Зай, – мы не были Империей. Мы были россыпью планет, как риксы, но только между планетами расстояния были больше. Никакой стабильности, никакой внутренней конкуренции. Теперь мы сильнее, даже при наших технических… недоработках. К тому же мы владеем единственной технологией, которой стоит владеть. Мы способны победить смерть.

– «Древнего Врага», – процитировала Оксам. Так называли смерть в Политическом Аппарате.

Древним врагом, против которого дерзнул выступить Воскрешенный Император. Выступил, победил и воскрес.

– Да. Мы победили смерть, но живущие продолжают прогрессировать, – продолжал Зай. – У нас есть Сенат, есть свободные рынки.

Нара Оксам печально улыбнулась.

– Но мы задыхаемся от тяжести мертвецов. Медленно, но верно они с каждым годом все больше богатеют, обретают все большую власть и все сильнее владеют умами живых.

– Такими умами, как мой, например? – спросил Зай.

Оксам пожала плечами.

– Я не претендую на знание вашего ума, капитан-лейтенант. Невзирая на все, что болтают о моих способностях.

– Вы считаете, что Империя уже мертва? – спросил он.

– Нет. Еще нет. Но перемены придут, а когда они придут, Империя лопнет, как тетива, которую тянут слишком много трупов.

Лаурент Зай от изумления раскрыл рот. Созданный сенатором образ ошеломил его. В конце концов, ей все-таки удалось шокировать этого человека. Нара помнила о том, как впервые произнесла подобную речь на Вастхолде. Аудитория восстала, эмпатически отторгла ее слова, и ее горло наполнилось желчью. Но она увидела, как новые мысли нахлынули и заполнили те пространства, где прежде обитал ужас. Образ получился достаточно ярким для того, чтобы вызвать брожение умов.

– Так вы хотите, чтобы мы вернулись к смерти? – спросил Зай. – Две сотни лет естественной жизни, а потом… ничего?

– Не обязательно, – покачала головой Оксам. – Просто мы хотим ограничить власть мертвых. Пусть занимаются живописью, скульптурой, пусть совершают паломничества по Восьмидесяти Планетам, но пусть не правят нами.

– Чтобы… не было Императора?

Она кивнула. Даже при том, что теперь она обладала новообретенным сенаторским иммунитетом, произнести эти изменнические речи вслух здесь, во дворце Императора, ей было трудно. Даже те, кто родились на секуляристских планетах, не были свободны от насаждавшейся повсюду культуры «серых». Старые сказки, детские стишки – все они повествовали о Древнем Враге и о том человеке, который его победил.

Лаурент Зай немного помолчал. Мимо проходил официант, и он взял с подноса еще два бокала с шампанским, подал один Наре Оксам, они выпили. Некоторые из «свиты» Зая держались поблизости, но не решались бестактно вмешаться в его разговор с «розовой» сенаторшей.

Нара Оксам исподволь разглядывала своего собеседника. Парадная флотская форма – эта координированная орда микроскопических машинок, безусловно, символизировала собой главный аспект имперского могущества: множество частиц, насильно сбитых воедино. Но как во многом из области имперской эстетики, в этом соединении мириадов крошечных элементов была неоспоримая элегантность. Сам же Зай не был приземист, как большинство выходцев с планет с высокой силой притяжения. Он был высок и немного худ. Особенно Наре понравился изгиб его спины.

– Позвольте задать вам вопрос, – проговорила Нара, дабы отвлечься от собственных мыслей.

– Конечно.

– Вы находите мои речи изменническими?

– По определению – нет. Вы сенатор. Вы неприкосновенны.

– Но если отбросить неприкосновенность?

Зай нахмурился.

– Если бы вы не были сенатором, то тогда, по определению, получилось бы, что вы только что совершили государственную измену.

– Только по определению?

Зай кивнул.

– Да, сенатор. Но, вероятно, не по духу. В конце концов, вас заботит благо Империи, в каком бы виде вы ни воображали ее будущее.

Оксам улыбнулась. На протяжении всего разговора она думала о Зае как о человеке неутонченном. Он ведь никогда не был знаком ни с кем из «розовых». Может быть, так оно и было, но со многими ли из закоренелых «серых» она сама разговаривала честно, открыто? Пожалуй, ее суждение о нем было тоже по-своему неутонченным.

Зай заметил выражение ее лица и вопросительно вздернул брови.

– Я просто подумала: ведь могут произойти изменения в сознании, – проговорила она.

– Так, чтобы смерть не руководила процессом изменений? – уточнил Зай.

Она кивнула.

Он глубоко вздохнул и отвел взгляд. На миг она решила, что он прибег к синестезии. Но затем искорка интуиции подсказала Оксам, что этот человек намного глубже, чем кажется на первый взгляд.

– А может быть, – сказал Лаурент Зай, – я уже мертв.

Что-то произошло с Нарой. Она ощутила невероятный прилив эмпатии, словно антиэмпатический препарат вдруг потерял свое действие: в самых глубинах души этого человека таился страх, какая-то рана, открывшаяся из-за того, что он заглянул в бездны Зла. Это ощущение было похоже на шквальный порыв ледяного полярного ветра, на древний страх, вдруг проявившийся на физическом уровне. Агония, безнадежность. И вдруг Нара возненавидела Императора за то, что он нацепил на этого человека медаль.

Его наградили, а надо было бы исцелить.

– Многое ли вы успели повидать на Родине, Лаурент? – негромко спросила Нара.

Он пожал плечами.

– Столицу. Этот дворец. Скоро увижу Императора, собственной персоной. Это больше, чем воскрешенным обычно доводится увидеть за столетия паломничества.

– А вы хотели бы увидеть Южный Полюс?

Зай откровенно удивился.

– Не знал, что он населен.

– Не слишком. Несколько поместий – а в остальном на полюсах безлюдные, мертвые пустыни. Но я, как вам известно, поборница смерти. И мой новый дом на полюсе окружен роскошной пустошью. Там я намереваюсь прятаться от давления столицы.

Зай кивнул. Он должен был знать о ее состоянии. «Чокнутая Сенаторша» – так ее называли «серые». Женщина, которую сводили с ума толпы и большие города, но которая сделала политику своей профессией.

Зай сглотнул подступивший к горлу ком и ответил:

– Мне бы хотелось на это взглянуть, сенатор.

– Если так, поезжайте завтра туда со мной, капитан-лейтенант.

Он поднял бокал.

– За роскошную пустошь.

– Воистину серая местность, – с улыбкой отозвалась она.

2

ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Ни один план не выдерживает столкновения с реальным противником.

Аноним, 81

Сенатор

Она проснулась безумной. Кратковременное оледенение быстро отпустило ее. Переплетение мельчайших переплетенных между собой статических полей спало, и время хлынуло в ее тело, как вода через внезапно обрушившуюся дамбу, и залило долину, так долго противившуюся ему. Сознание очнулось, вынырнуло из холодного сна – обнаженное, незащищенное от бушующего шторма разумов, переполнявших город.

Она проснулась безумной.

Здесь, в эти беспомощные мгновения, в ее мозгу на все лады кричала столица. Миллиарды разумов ревели, стонали, визжали подобно огромной стае чаек, терзающих клювами тушу какого-то гигантского животного, выброшенного волнами на берег, дерущихся друг с другом за добычу. Но даже в своем безумии она осознавала источник этих воплей: гниющей тушей была Империя, а оглушительный хор пронзительных голосов – мириады тех, кто боролся за власть и престиж: в имперской столице. Шум этой борьбы звучал внутри нее раскатами грома. На краткие мгновения она переставала ощущать самое себя. Ее личность превращалась в одинокого альпиниста, поглощенного горной лавиной.

А потом раздалось негромкое шипение, слышное даже на фоне жуткого оркестра. Это антиэмпатический браслет приступил к серии инъекций. Под действием лекарства ее эмпатическая чувствительность пошла на убыль. Голоса начали утихать, шум притупился, вернулось ощущение «я».

Женщина вспомнила, кто она такая, в ее сознании завертелись имена, которыми ее называли в детстве. Нарайя, Найя, Нана. А потом – титулы и звания, полученные в молодости. Доктор Нара Оксам. Депутат Вастхолдской ассамблеи Оксам. Ее превосходительство Нара Оксам, представитель планеты Вастхолд в правительстве его величества. Сенатор Нара Оксам, председатель фракции партии секуляристов.

Известная в народе как Чокнутая Сенаторша.

По мере того как буря в ее психике утихала, Оксам постепенно успокоилась и сосредоточилась на городе, стала прислушиваться к его тону и характеру. Здесь, на планете, которую было принятой именовать Родиной или Домом, ей всегда грозила эта лавина голосов, этот жуткий психический шум, из-за которого ребенком она провела столько лет в лечебнице. Но порой в эти мгновения, когда антиэмпатический препарат наполнял ее кровеносные сосуды, в эти моменты между безумием и здравомыслием Наре удавалось уловить определенный смысл, расслышать отдельные ноты сложной, хаотической музыки, исполняемой городом. Для политика такая способность была совсем не лишней.

Звук политики Империи Воскрешенных сегодня был встревоженным. Что-то сгущалось. Казалось, оркестр настраивается, пытается взять одну и ту же ноту. Нара попыталась сосредоточиться сильнее, подключить свое сознание к этой теме беспокойства. Но очень скоро ее эмпатия утихла окончательно, ликвидированная лекарством.

Ее безумие было временно излечено, она стала глуха к воплю города.

Сенатор Нара Оксам глубоко вдохнула, потянулась, размяла пробуждавшиеся мышцы, села на кровати для холодного сна и открыла глаза.

Утро. Небо цвета лососины, лучи оранжевого солнца сквозь стекла пузыря пентхауза, грани Алмазного Дворца, отсвечивающие кровью. Стеклянные стены приглушали шум столицы. Благодаря вживленным волокнам углерода стекло почти не дрожало, когда мимо пролетали вертолеты. Но город жил и шумел. Нара замечала мигающие огни вывесок, аэрокары вдалеке, разогревавшие воздух так, что возникало жаркое марево. Холодный сон действовал благотворно. Нара не чувствовала сонливости, глаза открывались легко, будто она закрыла их всего на мгновение.

Мгновение, которое продлилось…

Большой настенный дисплей в спальне показывал дату. С той поры, как она погрузилась в холодный сон, здесь, на столичной планете, миновало три коротких месяца. Это было загадочно и пугающе. Как правило, статические перерывы у сенаторов продолжались по полгода.

Значит, происходило что-то очень важное. К Наре Оксам возвратился тот тревожный звук, который она слышала на грани безумия. Она сделала запрос, желая узнать о состоянии своих коллег. Большинство из них уже прошли стадию оживления, остальные пробуждались. Весь Сенат разбудили по какой-то особой причине.


Как только сенатор Нара Оксам перешагнула черту у подножия ступеней Форума, именуемую Рубиконом, ее сразу словно окатило бодрящей волной политики, и эта волна смыла бесформенную тревогу, которую Нара ощутила, выходя из холодного сна.

Краешком сознания она уловила бубнящий голос обструкциониста от фракции наследуемой интеллектуальной собственности. Обструкционисту уже исполнилось восемьсот семьдесят, и его голос для сенатора Нары Оксам звучал расслабляюще и вне времени, как шум волн далекого океана. Еще дальше из наполненного эхом пространства вспомогательной аудиосистемы доносился размеренный гул: заседания комиссий, отрывистые звуки – проходили короткие конференции с представителями масс-медиа. Слышались и самоуверенные голоса тех, кто собрался на заседание Партии Верности. Ну, и конечно, шли дебаты в Большом Форуме. Их легко было отличить по особому, торжественному резонансу.

Нара моргнула и получила извещение о том, что на трибуне сейчас выступает сенатор Пурам Дрекслер. В крошечном уголке синестезического поля зрения Нары появилось его лицо – знакомые молочно-серые глаза и плавные, мягкие складки мясистого лица. Председателю Сената, занимавшему положение номинального главы парламента, по слухам, было больше двухсот пятидесяти лет (не считая анабиоза и прочих скидок на релятивистский возраст – не по имперскому абсолютному времени). Однако его на редкость старческое лицо никогда не казалось Наре настоящим. На Фатаве, планете, которую Дрекслер представлял в Сенате, хирургическое старение было так же модно, как омоложение.

Престарелый солон вяло откашлялся. Этот сухой звук был подобен тому, что возник бы, если бы кто-то медленно высыпал на стекло пригоршню щебня.

Поднимаясь по ступеням Форума, сенатор Оксам сложила в щепоть пальцы левой руки. Это был знак для включения связи с советниками. Другие голоса, звучавшие в инфоструктуре Сената, утихли. Ответственный секретарь просветил Нару относительно повестки дня.

После того как программа на день была утверждена, Нара спросила:

– Где Роджер?

Ритуал утреннего утверждения программы дня обычно проводил Роджер Найлз, ее консультант по особо важным делам. То, что сегодня она не услышала привычного голоса, взволновало Нару Оксам, и к ней вернулась прежняя тревога.

– Он погрузился, сенатор, – ответил секретарь. – Все утро проводит глубинный анализ ситуации. Но он просил вам передать, чтобы вы при первой возможности повидались с ним лично.

Утреннее беспокойство нахлынуло с новой силой. Найлз был крайне необщительным человеком. Если он так настаивал на встрече, значит, у него имелись какие-то серьезные новости.

– Понятно, – негромко произнесла Оксам, гадая, что же такого узнал ее старый консультант.

– Включите мою синестезию на полный спектр.

Ее распоряжение было немедленно выполнено.

Заработали вторичные и третичные слух и зрение, расцвели знакомым вихрем ее личной конфигурации. Таблички с именами, кодированные цветом в соответствии с партийной принадлежностью и снабженные результатами недавних голосований, появились над головами других сенаторов, всходящих по ступеням. Поле зрения обрамили диаграммы реакции на результаты голосования со стороны сетевых политоманов. Стоило завершиться голосованию даже по процедурным вопросам – и эти диаграммы начинали волноваться, их словно раздувало ураганным ветром. Сопровождаемые еле слышными тонами, появились последние сообщения с экрана персонального компьютера парламентского руководителя той партии, к которой принадлежала Нара. Законопроекты, которые имели все шансы пройти, сопровождались мягкими и стройными аккордами, те же билли, которые, скорее всего, должны были провалиться, получали в качестве аккомпанемента диссонирующие интервалы. Нара Оксам вдыхала этот поток информации, как пассажир, выбравшийся на палубу парохода подышать свежим воздухом. Это мгновение – на грани Власти, перед тем как нырнуть и потеряться, – восстановило ее уверенность. Суматоха и суета политики давали Наре то, что другим бы дал альпинизм, а может быть – извращенная жестокость, а может быть – первая сигарета, выкуренная перед утренним душем.

Сенатор направилась к своему офису.

Нара Оксам часто думала о том, как могла вершиться политика, когда еще не было изобретено вторичное зрение. Как мог человеческий разум впитать все необходимые сведения без искусственной синестезии, без распространения зрения на другие центры головного мозга? Она могла представить, что без синестезии можно обходиться в других видах деятельности – водить воздушные суда, торговать, делать хирургические операции. Люди, занимавшиеся всем этим, могли сосредоточиться на одном образе, одной картине. Но в политике это было невозможно. Не накладывающиеся друг на друга слои зрения, способность заполнять данными три поля зрения и два – слуха, – все это было прекрасной метафорой самой политики, как таковой. Проверки, балансы, сопоставление величин, уровни власти, денег, риторики. Несмотря на то, что медицинская процедура, делавшая все это возможным, вызывала странные психические отклонения у одного из десяти тысяч реципиентов (кстати, эмпатия у Оксам была именно таким отклонением), она не могла представить себе мир политики – многообразный, мятущийся – без синестезии. Она пробовала прибегать к старым, досинестезическим дисплеям, рассчитанным на обычное поле зрения, но от них у нее возникала клаустрофобия. Разве в Сенате кто-то поверил бы лошади в шорах?

Беспокойство, которое мучило ее все утро, снова навалилось на Нару. Чувство казалось смутно знакомым – как кажутся порой запахи и прочие аспекты deja vu. Нара попыталась установить причину своей тревоги, сравнила ее с волнением перед выборами, важными голосованиями в Сенате, на больших приемах в ее честь. Все это ей вспоминалось легко. Она жила, постоянно сражаясь с этим волнением, стоически выдерживая его и даже находя в нем удовольствие. Она и волнение были старыми приятелями. Волнение… младшая сестренка безумия, с которым даже лекарства не могли справиться до конца.

Но нынешнее чувство было слишком зыбким. Нара никак не могла уловить его причину, начало, точку отсчета. Она посмотрела на запястье. На табло подкожного инъектора радостно мигал зеленый огонек. Значит, дело было не во вспышке эмпатии – об этом лекарство позаботилось. Но впечатление создалось именно такое.

Добравшись до зоны своего офиса, Нара быстро прошла мимо советников и нескольких питавших радужные надежды лоббистов и направилась прямиком к мрачному логову Роджера Найлза в самом центре ее владений. Никто не дерзнул последовать за ней. Двери кабинета Найлза мгновенно открылись. Нара вошла, сбросила с гостевого стула стопку выстиранных и выглаженных сорочек и села.

– Я здесь, – сказала она негромко, постаравшись не выдать волнение. Она понимала, что если проявит нетерпение, то личный интерфейс кибер-интеллекта Найлза отвлечет его от потока информации. Пусть уж лучше он вернется в реальный мир самостоятельно.

Лицо Роджера выглядело вяло, полусонно, но в ответ на слова Нары он вздернул брови, и на его высоком лбу залегли морщины. Один палец на его правой руке дрогнул. Советник казался совсем маленьким за этим столом – круглым чудовищем, окольцовывавшим Найлза, будто некий гигантский аппарат жизнеобеспечения. Сенатор Оксам только недавно узнала, что в бесчисленных ящиках этого стола хранятся только одежда, обувь да несколько аварийных пайков, полученных от военных лоббистов. Роджер Найлз полагал, что привычка по вечерам возвращаться с работы домой представляет собой непростительную слабость.

– Что-то плохо, да? – спросила Нара.

Палец на руке Найлза снова дрогнул.

Он постарел. Нара провела в анабиозе всего три месяца, но за время ее краткого отсутствия висков Роджера успел коснуться иней седины. Сотрудникам Оксам разрешалось прибегать к криотерапии во время отпусков, но Найлз делал это крайне редко, он предпочитал работать на протяжении всех декад сенаторского срока Оксам и поэтому старился у нее на глазах.

«Одиночество сенатора», – подумала Оксам. Мир вертелся слишком быстро.

Сенаторов избирали (или назначали, или покупали, или они сами пробивались к этому посту – в зависимости от традиций планеты) на срок в пятьдесят лет, что составляло половину столетия по имперскому абсолютному времени. Империя Воскрешенных жила, как медленно эволюционирующий зверь. Даже здесь, в области плотных скоплений, ближе к ядру галактики, восемьдесят населенных планет занимали пространство в тридцать световых лет в поперечнике, и поэтому острота войн и оживленность торговли и миграции сдерживались из-за удручающе низкой скорости света. Имперскому Сенату нужно было охватывать взглядом огромные пространства. Как правило, солоны проводили до восьмидесяти процентов своего сенаторского срока в анабиозе, покуда вселенная вершила свой путь. Они принимали решения с отрешенностью гор, взирающих с заоблачных высот на то, как меняют русла текущие внизу реки.

Планета, которую представляла в Сенате Нара Оксам, неизбежно изменилась за первое же десятилетие срока ее сенаторства. Путь от Вастхолда до Дома занял пять абсолютных лет. Ко времени ее возвращения прошло бы шестьдесят лет, все ее друзья сильно постарели бы или умерли, трое ее племянников стали бы пожилыми людьми. Вот и Найлз старел у нее на глазах. Сенат очень многого требовал от своих членов.

Но не всех время могло похитить. Оксам обрела нового близкого человека, он стал ее возлюбленным – капитан звездолета, ее соратник по несчастью в растягивании времени. И хотя сейчас любимого не было рядом и он находился на расстоянии в несколько абсолютных лет где-то ближе к краю галактической спирали, Оксам начала приспосабливать свои анабиозные спячки к его релятивистской временной схеме. Вселенная скользила мимо них обоих с приблизительно одинаковой скоростью. И когда он вернется, для него и для нее пройдет почти одно и то же число лет.

Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и переключила половину своего сознания на восприятие политических данных за счет вторичных чувств. Но заниматься чем-то было бесполезно. Оставалось ждать, пока Найлз вынырнет окончательно.

Сенатор Оксам в качестве политического деятеля совершенно не походила на своего главного консультанта. Она воспринимала Сенат как целостный организм, как зверя, которого можно в чем-то приручить, а в чем-то – хотя бы понять. Найлз, напротив, жил под лозунгом того, что всякая политика локальна. Его богами были подробности.

Кабинет был заставлен компьютерной техникой, которая позволяла Найлзу держать связь со всеми Восьмьюдесятью Планетами и знать обо всем, что там происходило каждый день. Голодные бунты на Мирзаме. Религиозные теракты на Веридани. Повседневные перипетии на рынках цен, этнические конфликты, медиа-расследования – и все это в реальном времени, по системе квантовой связи. Привилегии советника позволяли Найлзу наблюдать за внутренней деятельностью новостных агентств, финансовых консорциумов и даже за частными контактами тех, кто был достаточно богат для отправки данных по транссветовым каналам. И все это Найлз был способен анализировать и синтезировать в своем удивительном мозге. Сенатор Оксам была знакома со своими коллегами лично, и ей были видны их острые утлы, мелкое тщеславие и пристрастия, но Роджеру Найлзу сенаторы виделись сложными существами, составленными из данных, – ходячими расчетными палатами для всего обилия информации, сыпавшейся на них с родных планет.

Они молча просидели друг напротив друга еще несколько минут.

Палец на руке Найлза снова дрогнул.

Нара терпеливо ждала, понимая, что это неизбежно. В кабинете было темно. Хрустальные колонки компьютерного оборудования возвышались вокруг, будто возведенные насекомыми стеклянные города. «Наверное, их могли бы выстроить светлячки», – думала сенатор. На поверхности кристаллов играли радужные блики – солнце проникало в комнату сквозь крошечные дырочки в синтетическом пологе, тянувшемся вдоль стеклянного потолка.

Оксам раздраженно взглянула вверх. Отверстия шириной в миллиметр среагировали на ее взгляд и немного расширились. Она почувствовала тепло солнца на кистях рук, развернула их ладонями вверх, а тыльной стороной ощутила приятный холодок от металлической крышки стола. В этом пятнистом освещении лицо ее главного консультанта казалось покрытым тонкой дырчатой вуалью.

Роджер открыл глаза.

– Война, – сказал он.

По спине у сенатора Нары Оксам побежали мурашки.

– Я просматриваю данные о снижении имперских налогов по всем дальним планетам, – продолжал Роджер Найлз и постучал кончиком пальца по правому виску – так, словно его голова представляла собой карту Империи. – Во всех системах, находящихся на расстоянии до четырех световых лет от риксской границы, экономика развивается на дотационной основе, благодаря Воскрешенному. И вот теперь партия лакеев ввела параллельные меры в области этой поддержки. Все утро они обсуждали этот законопроект – и вот, пожалуйста.

– Это война? А может быть, извечный патронаж? – с сомнением спросила Оксам. Воскрешенный Император и Сенат занимались взиманием налогов отдельно, и их источники доходов были очерчены столь же четко, как линия Рубикона вокруг здания Форума. Но каким бы раздельным ни предполагалось существование Императора и правительства, Партия Верности, верная своему названию, всегда все делала в угоду Императору. А особенно тогда, когда помогала своим избирателям на родных планетах. Позиции Партии Верности были традиционно сильны на дальних планетах и вообще на окраинах Империи, в опасной близости от соседей, представителей иных культур.

– В принципе, я бы сказал, что это обычная милостыня для верноподданных, – отозвался Найлз. – Но ведь регионам, расположенным ближе к ядру галактики и лежащим по другую сторону спирали, этих милостей не достается. Напротив, их просто-таки обирают. За последние двенадцать часов только и вижу, что повышение налогов с авторских гонораров, с титулов и помилований. Даже имперские ссуды на сто лет – и те взыскиваются. Пока денежки, конечно, не помечены, но такими суммами могут ворочать только военные.

– Следовательно, деньги идут на укрепление флота и оборону Внешних Пределов, – проговорила Оксам. Это походило на войну с риксами. Вливание в фонды армии, утешение для регионов, которым грозило нападение врагов.

Найлз склонил голову к плечу – так, словно кто-то шепнул ему на ухо.

– Рабочие фьючерсы на Фатаве сегодня утром упали на три пункта. На три. Видимо, призывают резервистов. Теперь некому даже полы подметать.

Оксам покачала головой. О чем только он думал, Воскрешенный Император? Прошло восемьдесят лет после Вторжения риксов, так зачем же провоцировать их сейчас? Немногочисленные риксы были тем не менее невероятно опасны. Замысловатые технологии, которые они развивали в угоду своим богам – гигантским разумам, превращали риксов в самых смертельных врагов Империи. Больше того: войны с ними всегда приводили к результатам меньше нулевых. С риксов было почти нечего взять. У них и собственных планет, по сути, не было. Они засевали миры своими гигантскими разумами и двигались дальше. Они служили спорами для существ планетарного масштаба, которым поклонялись, и были скорее культом, чем цивилизацией. Но если риксов обижали, они никогда не оставались в долгу.

– Зачем Воскрешенному Императору понадобилась новая война с риксами? – высказала свои мысли вслух Оксам. – Есть какие-то сведения о конкретных диверсиях?

Она мысленно прокляла секретность, царившую в имперском государственном аппарате. В Сенат крайне редко поступали подробные сведения военной разведки. Что же там происходило, в этой далекой тьме? Нара Оксам поежилась, подумав об одном-единственном человеке, которому, вероятно, грозила опасность. Но сразу же отбросила эту мысль.

– Как я уже сказал, все это произошло за последние несколько часов, – сказал Найлз. – Необработанных данных с фронтира за это время у меня нет.

– То ли эти данные в спешке не обработали, то ли империалы скрывают свои планы, – заключила Оксам.

– Что ж, теперь они, как говорится, сбросили покров, – закончил свою мысль Найлз.

Оксам особым образом переплела пальцы. Этот жест вызывал в ее сознании глубокую, непроницаемую тишину. Все утихло – голоса ораторов-солонов, гул поступавших сообщений и жалоб, пульс голосования, гомон болтовни.

«Война, – думала она. – Желчная обитель тиранов. Обитель, где могут порезвиться боги и те, кто желает стать богами». И что самое противное – профессия ее нового возлюбленного.

Уж лучше бы у Воскрешенного Императора была на редкость веская причина для объявления войны.

Сенатор Оксам откинулась на спинку стула и посмотрела Роджеру Найлзу прямо в глаза. Она немного расслабилась и позволила своему сознанию начать строить планы. Ее мысли вертелись вокруг четко очерченных возможностей Сената. Она искала точку опоры, с помощью которой можно было бы изменить курс, намеченный Императором. И как только ощутила прилив холодной уверенности политической власти, так тревога сразу отступила.

– Наш Воскрешенный Отец вряд ли пожелает прислушаться к нашим советам, наше утешение ему тоже вряд ли нужно, – проговорила Оксам. – Но все же попробуем привлечь его внимание.

Капитан

До тех пор пока Лауренту Заю не исполнилось двенадцать лет, он был, что удивительно, самым высоким из своих одноклассников. Не самым сильным и не самым быстрым. Просто долговязым неуклюжим мальчишкой в мире, где в фигуре ценились ловкость и компактность. Задолго до рождения Лаурента на Ваде избрали губернатором (а потом многократно переизбирали) невысокую, плотного телосложения женщину, которая всегда стояла, сложив руки на груди и широко расставив ноги, – ни дать ни взять, символ стабильности. Когда Лауренту исполнилось семь стандартных лет, он стал молиться Воскрешенному Императору, дабы тот сделал так, чтобы он, Лаурент, перестал расти, однако путь к небу упорно продолжался. К одиннадцати годам уже поздно было просто перестать расти: Лаурент миновал отметку среднего роста для взрослого ваданца. Он умолял Воскрешенное Божество уменьшить его, но киберкомпьютер, обучавший Лаурента биологии, объяснил, что рост вниз с научной точки зрения маловероятен, по крайней мере – в течение ближайших шестидесяти лет. А на Ваде не было принято молиться Воскрешенному Императору об изменении законов природы, ибо это были, в конце концов, и Его законы. Всегда отличавшийся логичностью Лаурент Зай стал просить Императора о единственно возможном решении возникшей проблемы: о том, чтобы Он сделал и его однокашников ростом повыше, чтобы подросли пэры Империи или чтобы произошел какой-нибудь демографический сдвиг, в результате которого Лаурент был бы спасен от участи изгоя.

В том же году во время летнего семестра в школу, где учился Зай, прислали группу учащихся с планеты Крупп-Рейх, отличавшейся низкой силой притяжения. Это были беженцы, изгнанные с родной планеты эпидемией новогерманского гриппа. Долговязые рейхерцы были неуклюжи и сутулы, вечно падали в обмороки и говорили с жутким акцентом. Они выжили и приобрели иммунитет к гриппу, но, конечно, их подвергли санитарной обработке, и бежали они не столько от самого вируса, сколько от последствий эпидемии, выразившихся в чудовищном сокращении количества населения. Но несмотря ни на что, клеймо «заразных» прилипло к ним и не желало отлипать, и к тому же они были такими безобразно высокими.

Зай стал их самым жестоким мучителем. Он достиг вершин в искусстве нападения на рейхерцев сзади – ставил им жесточайшие подножки. Он рисовал на полях церковных молитвенников карикатурные фигурки ростом в целую страницу.

Не один Лаурент вел себя таким образом. Рейхерцев настолько изводили, что через месяц после их появления в школе всех учащихся собрали на футбольном поле у воздушного экрана. На гигантском пространстве экрана (над полем, где Лаурента так часто унижали низкорослые и более ловкие футболисты) ученикам продемонстрировали кадры, снятые во время пандемии на Крупп-Рейхе. Это была чистой воды пропаганда – искусство, которым ваданцы справедливо славились, – рассчитанная на то, чтобы устыдить местных детишек и добиться того, чтобы они перестали измываться над приезжими. Отснятый материал, конечно, подвергся эстетической цензуре: мертвых показывали завуалировано, чтобы не были видны жуткие язвы, вызываемые новогерманским гриппом. Семейные фотографии доэпидемического времени были изменены, чтобы показать, как прогрессировала болезнь. Один за другим члены семейства ретушировались – пока не оставалось всего несколько улыбающихся счастливцев, которым удалось остаться в живых, и их руки обнимали темные призрачные силуэты умерших. Последняя из показанных картин представляла собой серию снимков площади Рейха в Боннбурге, сделанных на протяжении всех воскресений за последние четыре года. Толпы туристов, гуляк, торговцев и обычных пешеходов медленно уменьшались, потом, казалось, количество людей стабилизировалось, а потом резко пошло на убыль. А потом по огромному листу меди прошагала одинокая фигурка. И хотя лишь вверху ничего не было, этот человек в страхе сутулился и втягивал голову в плечи, словно над ним кружила какая-то хищная птица.

Двенадцатилетний Лаурент Зай сидел с раскрытым ртом посреди сдавленной тишины – так молчат только пристыженные дети, – и в голове его крутилась одна и та же фраза:

«Что я наделал!»

Когда воздушный экран померк, Зай опрометью сбежал вниз по ступеням. Его пытался остановить классный руководитель, но мальчик отбросил руку. Он спрятался под трибунами и рухнул на колени на кучу мусора. Молитвенно сложив руки, он принялся просить прощения. Он не просил Императора об этом. Откуда ему было знать, что ответом на его молитву о более рослых одноклассниках станет пандемия гриппа на Крупп-Рейхе?

Чуть ли не касаясь губами земли, он вдохнул запах окурков, бутылок от медового вина и гнилых огрызков фруктов, валявшихся под трибунами. От этого зловония Луарента стошнило прямо на молитвенно сложенные ладони. Горько-кислая жижа обожгла рот и нос. До вечера у него руки остались чуть липкими и пахли блевотиной, как он ни отмывал их, как ни оттирал.

И – словно где-то глубоко внутри щелкнул какой-то выключатель: стоило встать на молитву – и возвращались воспоминания о том мгновении стыда и тошноты. Утренняя церковная служба вызывала в глотке кисловатый привкус. А когда где-нибудь на громадных воздушных экранах возникало изображение Воскрешенного Императора и толпы народа восторженно кричали, глядя на него, желудок Лаурента наполнялся желчью.

Больше Лаурент Зай никогда не молился Воскрешенному Императору.

Он никогда не пил спиртного, потому что в каждом тосте ваданцы просили у Воскрешенного Божества удачи и здоровья. И даже когда кадет Зай ожидал известия о зачислении в Имперскую Академию Флота, он по ночам молча лежал в постели, пока не засыпал, и вспоминал все просчеты и удачи за шесть недель вступительных испытаний. Но не молился.

И вот теперь, тридцать субъективных лет спустя, сидя в кресле капитана флота его величества фрегата «Рысь», капитан Лаурент Зай вдруг поднес руки к лицу.

Он до сих пор ощущал горечь того давнего стыда.

– Сделай все, как надо, – хрипло, требовательно прошептал он. – Что до меня, то я хочу вернуться к моей возлюбленной. Что до нее – то она, черт побери, твоя сестра.

Горькая молитва завершилась. Зай опустил руки и открыл глаза.

– Запуск, – скомандовал он.

Старший помощник

Старший помощник Кэтри Хоббс обратила внимание на то, что по сведениям, поступавшим на ее обзорный экран, капсула, в которой находился посвященный Баррис, не до конца заполнена гелем. Вспомогательный искусственный интеллект протестовал, сообщая об опасности, грозившей десантирующемуся из-за недоброкачественной подготовки капсулы.

Хоббс мрачно усмехнулась, включила программу подавления сигналов системы безопасности, и приказ капитана прошел без сучка без задоринки.

– Операция запуска начата, сэр.

Почти в то же мгновение каждое из четырех электромагнитных орудий, расположенных в днище «Рыси», выпустили по одному разряду плазмы и по одному снаряду. И разряды плазмы, и снаряды были четко направлены на четыре цели внизу.

Разряды плазмы мчались вперед со скоростью, составлявшей двадцать процентов от скорости света. Температура поверхности шаров плазмы составляла двенадцать тысяч градусов, и они прожигали в атмосфере вакуумные туннели. Время горения было рассчитано очень точно. После попадания в цель плазменные шары распались на язычки пламени и оставили после себя четыре идеальных полусферических углубления в каменных стенах дворца.

За шарами плазмы последовали электромагнитные киберснаряды.

Гигантский разум

Атака была зарегистрирована системами сигнализации, установленными гигантским сетевым разумом риксов, который продолжал распространяться по системам данных и связи планеты. Шары плазмы оставили после себя длинный агрессивный след, исходивший именно из той точки, в которой, как и предсказывал Александр, разместится имперский корабль для начала спасательной операции. Гигантскому разуму потребовалось менее двух миллисекунд для того, чтобы определить, что операция началась, и отдать приказ убить заложников. Но боевики-риксы не были связаны сетью с продолжавшим расширяться разумом. Александр, в конечном счете, был создан на базе имперской техники, не совместимой с системами связи риксов. Александру пришлось передать свой приказ через передатчик, установленный посередине стола в зале Совета. Передатчик уловил сигнал гигантского разума и тут же испустил громкий писк – статический разряд с частотами, закодированными, как у какого-нибудь древнего аудиомодема. От передатчика этот сигнал распространялся со скоростью звука. Ближайший боевик находился в четырех метрах, следовательно, звук должен был добраться до него приблизительно за восемь миллисекунд – то есть через сотую долю секунды после того, как началась атака.

С этим сигналом тревоги мчались наперегонки четыре киберснаряда, выпущенные из электромагнитных пушек «Рыси». Эти снаряды, весившие менее нескольких сантиграммов, летели со скоростью, составлявшей десять процентов от световой, по вакуумным туннелям, прожженным для них шарами плазмы, – точно и прямо, как лучи лазера. Они преодолели расстояние до дворца гораздо быстрее, чем атмосферное давление заполнило вакуумные туннели. Через семь миллисекунд снаряды долетели до подготовленных для них разрядами плазмы углублений в стенах дворца. Снаряды представляли собой цилиндрики не шире луковицы человеческого волоса. Они пронзили древние дворцовые стены, израсходовав точно рассчитанную часть своей гигантской кинетической энергии. Камень вокруг отверстий, проделанных снарядами, подернулся паутиной трещин – так трескается бронированное стекло, когда в него попадает пуля. При ударе снаряды изменили конфигурацию и приняли, согласно программе, другую форму – более крупного сфероида, который при ударах уплощался. Пронзая стены и перекрытия, снаряды сбавляли скорость. Через несколько секунд древний дворец должен был охнуть и сотрястись, а его стены превратиться в пыль. Очень скоро воздух, возмущенный полетом снарядов, должен был взвихриться локализованными, но чудовищно мощными смерчами.

В точном соответствии с расчетами, выполненными на архитектурной модели бортовым компьютером «Рыси», после седьмого из этих столкновений, снаряды увеличились до максимального размера. Их оболочка, составленная из множества шестиугольников, растянулась подобно вырезанной ребенком из бумаги снежинке и по площади поверхности стала равной большой монете.

Вот эти-то пули, значительно сбавившие скорость по сравнению с первоначальной, попали в риксов в тот момент, когда сигналу от аварийного передатчика оставалось пролететь еще метр. От начала атаки миновало восемь тысячных секунды.

Пули проделали в телах боевиков отверстия – такие же ровные и круглые, как если бы их просверлили дрелью в металле. Однако ударная волна протащила через отверстия распыленную кровь, мягкие ткани и материалы биомеханических устройств. В зале Совета завертелись алые вихри. Четверо боевиков рухнули навзничь, их кости треснули, а многочисленные имплантаты расплавились. Заложники на время обрели безопасность.


Врач

Десантники были в пути.

Двадцать пять капсул разогнались до бешеной скорости в пусковых трубах, снабженных электромагнитными рельсами. Ускорение тридцать семь g доктор Вехер ощутил как кровоизлияние в мозг. Цвет за его сомкнутыми веками из красного стал розовым, а потом раскалился добела. Запечатанные гелем уши наполнил рев, и врач почувствовал, как его тело уродуется, словно распластывается по дну капсулы, придавленное ступней великана. Если бы он не был напичкан гелем и накачан разными хитрыми полимерами, то мог бы умереть мгновенно и разнообразно-экзотично.

Между тем и живому ему приходилось не сладко.

Десантные капсулы почти сразу же вошли в плотный воздух мезопаузы и совершили разворот на сто восемьдесят градусов, в результате чего пассажиры повернулись ногами вниз, после чего кормовые ракетные двигатели начали торможение и прицеливание. Жутко воющими метеорами капсулы рассекли залитое солнцем небо Легиса-XV.

Только три из них были нацелены на площадки в непосредственной близости к залу Совета: приземление любой капсулы слишком близко от заложников грозило опасностью для Императрицы. Десантники должны были рассредоточиться, уничтожить троих оставшихся боевиков-риксов и окружить взорванный дворец.

Капсула доктора Вехера летела чуть впереди остальных и должна была приземлиться ближе всех к залу Совета. Она прорвалась через три кольца наружных стен дворца, и от этих ударов доктора Вехера тряхнуло так, будто он стал языком звонящего церковного колокола.

А вот само приземление, при котором капсула израсходовала остатки реактивной массы, показалось почти мягким. Последний толчок – и капсула выплюнула доктора Вехера на раскаленный выхлопом пол. Гель, испаряясь, зашипел.

Адмирал

В одно мгновение состояние обреченности и тревоги сменилось для заложников сущим хаосом. Пули достигли целей задолго до того, как звуки ударных волн ударили по стенам зала Совета. Ревущий смерч возник, казалось, ниоткуда. Четверо захватчиков взорвались, разбрызгав кровь и разжиженные хрящи. Воздух наполнился распыленной плотью риксов, заложники раскашлялись. Через несколько мгновений, за счет запаздывания звука, послышался грохот падения наружных стен дворца, заглушивший беспомощный писк передатчика на столе.

Но адмирал Фентон Прай ожидал чего-то подобного. Его дипломная работа при окончании военного колледжа была посвящена освобождению заложников, и последние четыре часа он вел себя спокойно и, словно жевательную резинку, пережевывал иронию судьбы. После семидесятилетней (по субъективному времени) карьеры он наконец столкнулся с реальным захватом заложников – но с другой стороны. На столике у его кровати лежали последние статьи по этому не слишком популярному в профессиональной литературе вопросу, распечатанные и аккуратно переплетенные адъютантом. Прочесть статьи адмирал не успел. В последнее время он не слишком внимательно следил за публикациями. Но, в общем и целом, представлял себе, как именно развернется атака, и уже несколько часов сжимал в руке шелковый носовой платок. Теперь он прижал платок, к губам и встал.

Ногу сразу свело судорогой. Адмирал попытался размять мышцу, но это было непросто, поскольку он просидел на стуле целых четыре часа. Неглубоко и часто дыша и пытаясь проморгаться, он похромал туда, где, по его представлениям, должна была находиться Дитя-императрица. Пол дрожал – где-то поблизости обрушилась какая-то часть древней кладки дворца.

Десантники на подходе?

«Они слишком близко», – подумал адмирал. Этот дворец, ради безопасности ее величества, был выстроен из натурального камня. Адмирал Прай мог бы втолковать тому, кто отвечал за спасательную операцию, кое-что насчет того, как следует проникать в конструкции, возведенные без использования ферропластмасс.

Кровавый туман начал оседать ровной патиной на все открытые поверхности. Императрица сидела, как раньше. Адмирал Прай увидел на полу поверженную женщину-рикса. Она лежала на боку, поджав ноги, – так, словно ее ударили в живот. Рана, нанесенная меткой пулей, со стороны груди не была видна, но из спины под углом в сорок пять градусов торчали обломки рассеченных позвонков.

Прай с профессиональной радостью отметил, что выстрел был необычайно метким. Он едва заметно кивнул, что в разговорах с подчиненными означало у него «славная работенка». Бластер, нацеленный женщиной на Дитя-императрицу, был нетронут.

Адмирал осторожно приподнял пальцы мертвой захватчицы – так, чтобы не задеть спусковой рычажок, и обернулся к неподвижно сидевшей Императрице.

– Миледи? – проговорил он.

Лицо Императрицы было искажено болью. Она прижала руку к левому плечу и часто, хрипло задышала.

Неужели пуля ранила ее, великую Первопричину? Да, Императрица была забрызгана риксской кровью, но вроде бы ее одежда осталась неповрежденной. Наверняка она не могла быть ранена из такого грубого оружия, как бластер.

Адмирал Прай еще несколько секунд гадал, что же произошло, и тут распахнулись тяжелые створки ясеневых дверей.

Капрал

Капрал морской пехоты Мирам Лао первой выбралась из капсулы.

Ветеран, участница двадцати шести боевых десантов, она заранее установила параметры своей капсулы на наивысшую скорость и минимальную безопасность. При таких характеристиках настройки капсулу «стошнило» в момент удара о пол, с капрала Лао струями потек разжиженный гель, и она покатилась по нему, как приземлившийся парашютист покатился бы по жидкой грязи. Лао встала на ноги. Клапан, которым был запечатан ствол ее мультигана, чтобы туда не попал гель, вылетел, как пробка из бутылки шампанского, остатки противоперегрузочного геля вылились из-под шлема на пол. Перед глазами десантницы замелькали красные строчки. Результаты диагностики показали, чем заплатила Лао за скорость: левая нога у нее была сломана, левое плечо вывихнуто. Не так уж плохо при таких параметрах.

Нога у Лао уже онемела, поскольку в нее было автоматически впрыснуто обезболивающее средство. Сервомоторчики скафандра приняли на себя движение конечности. Лао догадывалась, что перелом тяжелый: стоило ноге согнуться – и она чувствовала, как обломанные края кости льдинками врезаются в пропитанные анестетиком мышцы. Лао стиснула зубы и постаралась забыть о неприятном ощущении. Однажды, во время перестрелки на Дханту, Лао шесть часов подряд участвовала в бою с переломом таза. А эта операция – с победным, проигрышным или ничейным результатом – должна была продлиться не дольше шести минут. С помощью зрительной «мыши» Лао подтвердила запрос, мигавший на ее синестезическом дисплее в виде желтого значка, и приготовилась действовать. Бронированный скафандр заработал, вывихнутое плечо вправилось, но тоже дало о себе знать.

Наконец, примерно через четырнадцать секунд после приземления, капрал-десантница сверилась с картой-планом, запечатленной в ее вторичном зрении. Справа от нее военный врач яростно выбирался из желе, выплюнутого вместе с ним из капсулы. Вид у него был ошарашенный, но врач явно не пострадал. Капсула, доставившая на планету посвященного из Аппарата, пока не откупорилась. Что-то с ней было не так – может быть, в полете заклинило люк.

Не повезло.

Капрал Лао бросилась к тяжелым дверям, отделявшим ее от зала Совета. Даже со сломанной ногой, двигалась она очень быстро. Вообще-то Лао была правшой, но створку ясеневых дверей толкнула раненым левым плечом – не было смысла травмировать еще и правое. Двери распахнулись – а по плечу Лао разлилась жгучая боль.

Она вбежала в зал Совета, держа оружие наготове. Обвела помещение взглядом в поисках риксов.

Найти их было легко. Все четверо боевиков валялись на полу, и труп каждого из них служил центром багрового овала распыленной по залу жидкости. Более тонкий слой человеческой крови лежал на всем, что находилось в зале, – от резных украшений на столе до заложников, одни из которых пребывали в ступоре, а другие в страхе визжали.

Четверо риксов были явно мертвы. Лао прищелкнула языком. Это был условный сигнал для «Рыси»: «В зале Совета все в порядке».

– Сюда! – послышался чей-то голос.

Звал старик, с головы до ног покрытый кровавой патиной. Судя по всему, он был в форме адмирала. Он стоял на коленях около двух людей, один из которых не шевелился, а другой извивался на полу.

Дитя-императрица и мертвая рикс.

Капрал Лао бросилась к ним, на бегу забросила руку за плечо, где у нее находился ранец. От этого движения плечо сковало дикой болью, глаза залило кровью. Лао отказалась от предложения скафандра сделать укол обезболивающего, ей было нужно, чтобы обе руки работали одинаково ловко. В здании дворца еще оставалось трое живых риксов, так что могла начаться перестрелка.

Диагностическое табло генератора мигало зелеными огоньками. Прибор благополучно пережил полет. Лао уже была готова приняться за работу с пультом, но за счет периферического кругового зрения, обеспечиваемого шлемом, заметила, как что-то появилось сзади. Лао развернулась, держа наготове мультиган, и ее плечо снова охватило болью.

Это был военный врач.

– Сюда! – распорядилась капрал, и ее шлем транслировал врачу одно из немногих слов, которые можно было закодировать, прищелкнув языком. Легкие у Лао пока наполнял гель, и его псевдоальвеолы продолжали снабжать внутренние органы смесью с повышенным содержанием кислорода. – Сэр! – добавила она.

Доктор, пошатываясь, побрел к ней, неуклюжий, как новобранец после первой тренировки по перегрузкам. Капрал схватила его за руку и втащила в зону действия генератора. Нельзя было терять ни секунды. Вспомогательная аудиосистема капрала передавала сигналы от других приземлившихся десантников. Товарищи Лао, коротко, по-военному переговариваясь, вели операцию по уничтожению оставшихся риксов.

Капрал включила прибор, и статическое поле первого уровня окружило пятерых: Императрицу, мертвую рикс, адмирала, врача и Лао. Все вокруг подернулось дымкой. Снаружи статическое поле выглядело гладкой, блестящей сферой черного цвета, непроницаемой для разрядов, выпущенных из обычных бластеров. От прибора доносилось шипение кислорода – поле было еще и воздухонепроницаемым.

– Сэр? – приказала Лао. – Лечите.

Военный врач уставился на нее через толстый прозрачный пластик лицевой пластины шлема. Вид у него был озадаченный. Он пытался говорить. Это он плохо придумал.

Несмотря на жуткую боль в плече, на грозящую атаку риксов, на то, что нужно было следить за всем сразу, Лао все же зажмурилась, когда врача вырвало. Лицевую пластину шлема изнутри залило парой литров зеленой жижи.

Лао наклонилась к Вехеру, чтобы отстегнуть его шлем. Захлебнуться гелем было невозможно, но гораздо опаснее и противнее было вдохнуть его вторично.

Капитан

– Статическое поле в зале Совета включено, сэр, – негромко проговорила старший помощник Хоббс.

Ее слова прорвались через шквал визуальных и словесных сообщений, носившийся по инфоструктуре «Рыси». Капитану Лауренту Заю пришлось мысленно повторить их, прежде чем он поверил в сказанное. Впервые за четыре часа он позволил себе увидеть искорку надежды.

Акустики наконец завершили анализ взрывного звука в зале Совета. Оказалось, что это был вовсе не выстрел. Вероятно, кто-то перевернул стакан, в который спикировал разведывательный микрокорабль, и этот звук был усилен его чувствительной аудиосистемой. В общем, Зай раньше времени отдал приказ о начале спасательной операции, но пока она проходила успешно. Таковы военные удачи.

– Рикс номер пять мертв. Локальные потери – четверо десантников, – последовало еще одно сообщение.

Зай одобрительно кивнул и вгляделся в воздушный экран. Его десантники рассредоточились по дворцу почти правильным шестиугольником, симметрия которого была лишь немного нарушена за счет приземления с большой высоты. Бойцы умело обходили ловушки и вели перестрелку с двумя оставшимися в живых риксами. Дела у ребят шли совсем неплохо. («Ребята» – не совсем верное слово, поскольку семнадцать из двадцати пяти десантников были женщинами, но ваданцы привыкли пользоваться старой доброй военной лексикой.)

«Если Дитя-императрица еще жива, – подумал Зай, – быть может, я сумею пережить этот кошмар».

Но потом его снова охватили сомнения. Императрица могла быть убита во время обстрела зала Совета пулями, выпущенными из электромагнитных орудий. Или когда в зал ворвались десантники. Риксы могли прикончить Императрицу в то самое мгновение, когда взяли ее в заложницы, – они запросто могли таким образом попытаться обеспечить себе гарантию от спасательной операции. Но даже если Императрица до сих пор была жива, где-то на сложном, запутанном поле боя пока находились еще двое уцелевших риксов.

– Второй этап, – приказал Зай.

«Рысь» сотряслась – это сработали пусковые установки, и к поверхности «Легиса» устремились катера с десантниками из отряда подкрепления. Вскоре имперские силы должны были получить подавляющее численное преимущество. Каждая минута, в течение которой не происходило катастрофы, приближала Лаурента Зая к победе.

– А где этот треклятый Вехер? – процедил капитан сквозь зубы.

– Он внутри статического поля, сэр, – ответила Хоббс.

Зай кивнул. Система связи скафандра врача не могла послать сигнал за пределы статического поля. Но уж если десантники решили включить поле, это означало, что Императрица, скорее всего, жива.

– Риксы стреляют! – послышался синтезированный голос десантника – кого-то из тех, кто находился во дворце. Бойцы пока дышали кислородным гелем – на тот случай, если бы риксы вздумали использовать отравляющие газы. Тактический бортовой искусственный интеллект произвел расчеты на основе звука разряда бластера, уловленного наушниками шлемов нескольких десантников. На плане дворца появилась вычерченная холодными синими линиями трапеция – границы района, где мог находиться рикс.

Зай скрипнул зубами, В условиях города боевики-риксы были подобны квантовым частицам, духам или привидениям, местонахождения и намерения которых были только вероятны. Уверенность приходила лишь в тот момент, когда риксов настигала смерть. Ближайшая граница местонахождения данного боевика пролегала всего в ста метрах от зала Совета. Достаточно близко, чтобы думать об угрозе для Императрицы, но достаточно далеко для того, чтобы…

– Обстрелять этот район из электромагнитных орудий, – приказал Зай.

– Но, сэр! – запротестовал второй стрелок Томпсон. – Целостность дворца уже и так под вопросом. Это же не гиперуглерод, это камень. Еще один залп…

– Я рассчитываю на обрушение, стрелок, – сказал Зай. – Или вы думаете, что нам так сказочно повезет и мы уложим эту риксскую бабу метким выстрелом?

– Статическое поле выведено всего лишь на первый уровень, но оно должно выдержать, – негромко добавила Хоббс.

Старший помощник поняла ход мыслей капитана. Тем, кто находился внутри статического поля, упавший камень не повредил бы. При обрушении дворца могли пострадать другие – остальные заложники, десантники, все прочие, кто находился во дворце. Ими можно было пожертвовать. Но и имперские десантники, и риксы носили броню и не должны были погибнуть от камнепада. В худшем случае их могло засыпать обломками.

– Огонь, – скомандовал первый стрелок, и на воздушном экране появились прямые зеленые лучи, вонзившиеся в синюю трапецию, будто булавки в игольную подушечку. Зай ступнями ощутил орудийную отдачу, и это ощущение добавилось к другим, передававшим движения и ускорение.

«Какое же это мощное оружие, – подумал Зай, – если от его отдачи сотрясается огромный звездолет – при том, что снаряд весит меньше грамма!»

После того как от отдачи «Рысь» дрогнула четыре раза, стрелок сообщил:

– Первый залп выпущен, сэр. Дворец, похоже, держится.

– Если так, дайте еще один залп, – распорядился Зай.

Сенатор

Трое сенаторов стояли в нескольких метрах от законодательного табло. Было видно, что они смущены его сложностью и обилием данных.

Нара Оксам взяла на себя ознакомление сенаторов с табло, объяснила многое достаточно простыми словами и с помощью кобальтово-синей воздушной указки. Сенаторы отважились подойти ближе. Законодательное табло занимало большую часть воздушного экрана во фракционном зале Партии Секуляристов. В самом центре схемы светилась галактика минимальных налогов – смехотворные поборы с производителей оружия, сниженные тарифы на доставку стратегически важных металлов, чуть более высокие налоги в тех регионах, где отмечалось многочисленное скопление войск: любые меры, которые могли непосредственно или опосредованно опустошить казну имперского флота. Вокруг этого внутреннего ядра располагались несокрушимые пикеты ограничительных дебатов, в ходе которых не допускалось введение поправок и запрещались выступления обструкционистов. Свободные участки были обведены блестящими линиями разного цвета. Другие пункты законопроектов плавали беспорядочными облачками. Их движение как будто бы не имело определенной цели, но для взгляда опытного человека намерения законодателей не оставляли сомнений. Налоги с продаж и просто налоги, тарифы, закрытие доступов к привилегиям, временная приостановка выплаты обещанных сумм – то есть несомненный, неопровержимый отток экономических мощностей от дальних регионов Империи. Все было старательно сбалансировано ради того, чтобы воспрепятствовать задуманному Императором и лоялистами.

Сенатор Оксам гордилась тем, что ее сотрудники сумели сотворить такой сложнейший комплекс мероприятий меньше чем за час. Серебристая чаша предложений в центре воздушного экрана была едва видна за густым блестящим лесом всевозможных значков.

Эдикты, поступавшие из Алмазного Дворца, представляли собой удары кузнечного молота – непоправимый шаг навстречу войне. А законодательная программа, как ни сложна была ее иероглифическая схема, по-своему была столь же незатейлива – как другой кузнечный молот, занесенный для ответного удара. Причем сила удара была тщательно выверена и уравновешена – так, чтобы, ударившись об имперский молот, лишить его сил. Некоторые сенаторы из рядов Партии Секуляристов выглядели невесело – казалось, они прикидывают, что будет, если они окажутся между двумя молотами.

– Уверены ли мы в том, что нам непременно подходить к этому со столь ярко выраженной… конфронтацией? – спросил сенатор Пимир Уат и робко указал на сверкающую линию, которой был обозначен налог на транспорт. Вид у сенатора был такой, словно он смотрел на валяющийся на крыльце его дома оголенный электрический кабель, гудящий от высокого напряжения и рассыпающий искры. Сенатор Оксам ради этого совещания заранее уменьшила дозировку своего антиэмпатического лекарства, увеличив эмпатическую чувствительность. Она чувствовала, как нервность Уата наполняет зал подобно статическому электричеству, разряды которого посверкивали при каждом резком движении или неосторожно оброненном слове. Оксам была хорошо знакома эта особая разновидность волнения – специфическая паранойя профессиональных политиков. Законодательная программа, представленная на обсуждение, и была направлена на то, чтобы вызвать именно такие эмоции – волнение, из-за которого политики почувствовали себя хрупкими, уязвимыми.

– Вероятно, мы могли бы выразить нашу озабоченность в более символической форме, – предложил сенатор Верин. – Дадим всем знать о том, что столь бдительно обнаружила сенатор Оксам, и выдвинем эту тему на дебаты.

– И тем самым дадим Отцу нашему Воскрешенному возможность ответить, – добавил сенатор Уат.

Оксам повернула голову к Уату и в упор посмотрела на него своими сверхъестественно синими вастхолдскими глазами.

– Отец наш Воскрешенный не вышел к нам с символическим жестом, – возразила она. – Нас ни о чем не проинформировали, с нами никто не проконсультировался, нас даже не предупредили. Наша Империя просто-напросто шагнула к войне, наши соотечественники подвергнуты опасности, а военным предстоят большие испытания.

Заканчивая высказывание, Оксам посмотрела на третьего из присутствующих парламентариев, сенатора Ану Маре, чья откровенно секуляристская родная планета находилась в самом центре подвергавшихся опасности нападения риксов регионов. Сотрудники Аны помогли в составлении схемы. Конечно, наиболее доходные статьи родной планеты Маре не были затронуты законодательной программой Оксам.

– Верно, люди поставлены под удар, – проговорила сенатор Маре. Взгляд у нее был несколько рассеянный – как будто она слушала вспомогательную аудиосистему. – И к тому же Император действовал намеренно скрытно. – Она склонила голову к плечу, взгляд ее стал острым. – Поэтому я не согласна с предложением уважаемого Верина превратить нашу реакцию на происходящее в символический жест, обычную декларацию намерений. Думаю, такой шаг ни к чему. Всякие законопроекты символичны по своей сути – риторика, подписи, предположения, намерения, – по крайней мере до голосования.

Оксам почувствовала, как спало напряжение в зале. Уат и Верин с облегчением решили, что законопроекты в действительности не пройдут. Программа Оксам представляла собой брошенную перчатку, блеф, сигнальный огонь для остальных членов Сената. Замысел был очерчен, как зеркальное отражение намерений Императора, как обнаружение его обратной стороны, как подобие гипсового слепка. Оксам могла бы выступить с пространной речью, обнародовать результаты анализа, проведенного Найлзом, привести доказательства намерений Империи – но ее выступление не услышали бы и не заметили. А вот законопроекты, поддержанные мажоритарной партией, всегда вызывали большой интерес. Оксам давно поняла, что в умно завуалированную правду верят скорее, чем в высказанную открыто.

– Верно, – сказал Уат. – Этот билль послужит сигналом.

Верин кивнул.

– Вороньим карканьем!

Несмотря на то, что они с Маре в итоге и ожидали именно такого эффекта, Оксам немного расстроилась из-за того, что остальные сенаторы так быстро сдались. Она думала о том, что после определенных доводок законопроект мог и пройти. Но Оксам была одной из самых молодых в Сенате, и к тому же ее называли Чокнутой Сенаторшей. Лидеры секуляристской партии порой ее недооценивали.

– Итак, я могу рассчитывать на вашу поддержку? – спросила она.

Трое старых солонов переглянулись. То ли они решили переговорить друг с другом по личным каналам, то ли просто-напросто слишком хорошо друг друга знали. Как бы то ни было, за счет своей повышенной эмпатической чувствительности Нара Оксам четко определила мгновение возникновения согласия. Ее сознание словно обволокло прохладной пеленой тумана.

Первой кивнула сенатор Маре. Она взяла серебряную чашу предложений и поднесла ее к губам. Затем она передала чашу Уат, а ее верхняя губа стала красной от налипших на нее микроустройств, которые теперь старательно диагностировали ДНК, составляли слепок с зубов, слушали голос, чтобы затем переслать все собранные данные на искусственный интеллект, отвечавший в Сенате за безопасность. Эта программа отличалась жуткой параноидальностью. Через несколько секунд после того, как содержимое чаши допил Верин, схема законопроектов Оксам превратилась в обычный экран заседания фракции Партии Секуляристов.

Теперь схема окрасилась в более спокойные и торжественные тона предложенного законопроекта. Она выглядела изящно и красиво.

Через пять минут, когда Нара Оксам шла по одному из широких коридоров в секуляристском крыле, вход куда был разрешен только сенаторам, с огромным наслаждением слушала шум волн политики и власти и ощущала, как у нее в крови бушует победа, поступило сообщение.

Воскрешенный Император, правитель Восьмидесяти Планет, приглашал сенатора Нару Оксам на аудиенцию. Со всем приличествующим уважением, но безотлагательно.

Гигантский разум

Александр делал все, что мог, чтобы помешать имперцам.

Арсенал Легиса-XV, конечно же, оставался для гигантского разума недоступен. В такой близости от риксов было крайне рискованно подсоединять к планетарной инфоструктуре компьютерное оборудование, ведавшее контролем над оружием. Всевозможные физические средства защиты и аварийные шунты не давали Александру возможности применить столичное оружие класса «земля-космос» как против самой «Рыси», так и против отправленного со звездолета десанта. Но Александр все же мог принять участие в сражении.

Он передвигался по дворцу и следил за ходом событий глазами камер наружного наблюдения, и слушал звуки через систему слежения за движением, и наблюдал за действиями имперских десантников, когда те прорвались в зал Совета. Александр переговаривался по интеркому с двумя боевиками-риксами, уцелевшими после первой атаки, делился с ними разведывательными данными, вел их, помогал в противоборстве со спасателями.

И вот теперь сложившаяся ситуация стала напоминать игру. Жизнь заложников для Александра утратила значение. Спасатели прибыли слишком поздно. Подданные Империи уже не сумеют истребить гигантский разум на Легисе-XV, не разрушив всю инфоструктуру планеты.

Риксы одержали победу.

Александр заметил, что во дворец прибыли подразделения местной полиции, намеревающиеся оказать поддержку десантникам. Вскоре прихвостней Империи должно было стать в несколько сот раз больше, чем риксов. Однако гигантский разум увидел возможность спасительной уловки. Он транслировал приказы, использовал одного из боевиков для отвлекающего маневра, и при этом дал хитрые инструкции второму.

Александр обезопасил себя. Его нельзя было изъять из инфоструктуры Легиса-XV, как нельзя было выкачать из биосферы планеты кислород, но он не забывал о том, что защитники Империи просто так не сдадутся. И все же гигантский разум возлагал большие надежды на единственного бойца, находившегося под его командованием. Этот боец еще многое мог сделать.

Врач

Доктор Вехер почувствовал, как чьи-то руки очищают его глаза от геля.

Он опять закашлялся, и его рот снова наполнился солоноватым сгустком. Вехер выплюнул остатки геля, провел кончиком языка по зубам. Возле него по полу разлилась зеленая лужица.

Тяжело дыша, он запрокинул голову, чтобы посмотреть, кто рядом с ним.

На него смотрела женщина-десантница. Лицевая пластина ее шлема была поднята. Орлиный профиль… Необычное лицо для десантника – гармоничное, даже красивое в этом полумраке. Они находились под небольшой полусферой статического поля.

Десантница (в звании капрала – Вехер успел разглядеть знаки отличия) прищелкнула языком, и прозвучал ее синтезированный голос:

– Сэр, лечите.

Она указала на лежавшего на полу человека.

– О… – выговорил Вехер, начавший соображать более или менее ясно – теперь, когда его легкие очистились от этой мерзости.

Перед ним, на руках у окровавленного старика-офицера, лежала Дитя-императрица. Она была скована судорогой. По подбородку Императрицы стекала струйка слюны, глаза вытаращены и остекленели. Кожа была бледна – бледна даже для воскрешенной. Вехер обратил внимание на то, что Императрица прижимает правую руку к груди, и подумал: «Сердечный приступ».

Но это было невероятно. Симбиант ни за что не допустил бы, чтобы с Императрицей произошло что-либо опасное, типа сердечного приступа.

Вехер порылся в ранце и вытащил чемоданчик со всем необходимым для оказания первой помощи. Он закрепил детектор на запястье Императрицы, включил прибор, а сам приготовил инъекцию с аналогом адреналина. Через секунду браслет детектора раздулся, стал похож на маленькую металлическую кобру, и в кровеносные сосуды Императрицы вонзились две крошечные иголочки. Синестезический диагностической экран показал параметры пульса и артериального давления, а детектор быстро провел целый ряд проб крови – на яды, на наличие микроустройств и антител. Пульс оказался необычайно частым. Значит, не инфаркт, не остановка сердца. Результаты всех проб крови были отрицательны.

Вехер замер, держа в руке шприц. Он не знал, как быть. Из-за чего Дитя-императрица в таком состоянии? Он протянул руку и большим пальцем приподнял по очереди веки Императрицы. В одном глазу лопнул кровеносный сосудик, алело пятнышко. В горле у Императрицы заклокотало, на губах появились пузыри.

«Когда сомневаешься, лечи от шока», – решил Вехер, извлек из ранца упаковку противошокового средства и прижал к предплечью пациентки. Зашипел инъектор, напряженные мышцы Императрицы вроде бы немного расслабились.

– Получается, – с надеждой проговорил старик. «Адмирал», – успел понять Вехер. Адмирал – а сейчас просто человек, посторонний.

– Это было всего лишь общеукрепляющее средство, – отозвался Вехер. – Понятия не имею, что тут на самом деле.

Он вытащил из чемоданчика ультразвуковой бинт. Адмирал помог ему обернуть Императрицу тонким металлическим одеялом. Бинт заработал, и на его поверхности начало проступать изображение. Мало-помалу оно обрело четкость, и Вехер стал рассматривать внутренние органы Императрицы. Бьющееся сердце, сегменты симбианта вдоль позвоночника, мерцание нервной системы и… что-то еще, прямо под сердцем. Что-то не так, что-то не на месте.

Вехер включил связь с медицинским искусственным интеллектом на борту «Рыси», но через несколько секунд его система связи сообщила, что соединение невозможно. Ну, конечно… Статическое поле блокировало связь.

– Мне нужна помощь диагностического бортового компьютера, – объяснил Вехер капралу. – Отключите поле.

Женщина посмотрела на адмирала – похоже, искала поддержки у старшего по званию. Старик кивнул. Капрал забросила оружие за плечо, провела сканирование зала Совета и протянула руку к пульту регулировки генератора статического поля.

Но прежде чем ее пальцы коснулись клавиш пульта, зал сотряс громкий взрыв. Капрал опустилась на колени, схватила пистолет и стала искать цель, что было непросто, притом что все вокруг заволокло пеленой пыли. Прозвучал еще один взрыв – на этот раз ближе. Под ногами у Вехера дрогнул пол, его подбросило, он распластался рядом с драгоценной пациенткой и ударился макушкой о границу поля. Мраморный пол по окружности полусферы поля растрескался. «Понятно, – догадался Вехер. – На самом деле статическое поле представляет собой не полусферу, а сферу, поэтому ударная волна его не задела, но оказалась достаточно сильной для того, чтобы пол треснул вокруг».

Еще два взрыва подряд сотрясли дворец. Вехер очень наделся на то, что под мрамором лежит перекрытие из какого-нибудь более пластичного материала, чем камень. В противном случае аккуратный кружок мрамора мог легко провалиться на нижний этаж, а кто знал, какая это высота…

Внутрь статического поля проникали приглушенные крики заложников, на пол упали обломки потолочного декора. Прямо над головой у Вехера о поверхность черной полусферы ударился здоровенный кусок штукатурки.

– Вот идиоты! – вскричал адмирал. – Почему они нас бомбардируют?

Женщина-десантник промолчала и осторожно потрогала ботинком потрескавшийся мрамор у края поля. Потом запрокинула голову и посмотрела на потолок.

А потом стащила с головы шлем, и ее вытошнило, но она сделала это профессионально, аккуратно, как жутко опытный алкоголик. На пол вылилась солидная порция зеленого геля.

– Простите, доктор, – сказала она в конце концов. – Я не могу отключить поле. В любой момент может обрушиться потолок. Придется вам пока обойтись без помощи.

Вехер с трудом поднялся и кивнул. Клубничный привкус кислородного геля сменился вкусом металла. Он сплюнул на ладонь и увидел кровь – оказывается, он прикусил язык.

– Просто восторг, – пробормотал врач и вернулся к пациентке.

Ультразвуковая оболочка послушно работала и продолжала демонстрировать внутренние органы Императрицы. Тончайший металлизированный покров двигался, словно живое существо, и плотнее, оборачивался вокруг тела пациентки. Теперь то, что Вехер увидел под сердцем у Императрицы, стало видно четче. Врач в ужасе вытаращил глаза.

– Проклятье, – выругался он. – Да это же…

– Что? – спросил адмирал.

Капрал на миг отвела взгляд от раскрытых дверей зала и оглянулась через плечо.

– Похоже, часть симбианта.

Дворец снова содрогнулся. Четыре взрыва прозвучали один за другим. На поверхность поля посыпались обломки камней.

Вехер не отрывал глаз от ультразвукового бинта. – Но это не должно находиться здесь… – растерянно проговорил он.

Рядовой

Рядовой Бассириц, уроженец «серой» деревушки, где при обращении друг к другу обходились именами, без фамилий, рассматривал мелкие трещинки на каменном полу дворца Императрицы Анастасии Висты Каман.

Секунду назад прямо перед ним пролетели и завернули за угол поисковые пули – стайка огненных птиц, наполнивших коридор светом и пронзительными воплями. Рядовой бросился на пол. К счастью, рефлекторные показатели у рядового Бассирица были хорошие, одни из лучших, какие только могли быть у человека с планеты, которой правила Империя. По этим показателям он вошел бы в тысячу избранных – профессиональных спортсменов, дилеров на товарных биржах, змееловов. Эти способности позволили ему одолеть учебу в академии, где часто приходилось драться. Интеллектом и культурой Бассириц не блистал, поскольку вырос в провинциальном секторе галактики, на заштатной планете, где к технике относились с должным уважением, а над наукой, лежавшей в основе этой техники, посмеивались за замысловатые словечки и понятия. Преподаватели в академии научили Бассирица всему, чему могли, и выпустили из стен заведения, зная, что он сумеет достойно сориентироваться в сложной, экстремальной боевой обстановке – как раз в такой, в какой он сейчас оказался.

Он был очень подвижным и ловким молодым человеком. Ни одна из малюсеньких воющих риксских пуль не задела Бассирица. Ни одна даже близко не подлетела – а это было немало, если учесть замкнутое пространство.

Зрение у Бассирица тоже было отменное. Бросили бы монетку вперед на десять метров – и Бассириц мог бы догнать и схватить ее, причем так, чтобы монетка легла на его маленькую желтую ладонь так, как заказывали: «орлом» или «решкой». Все остальное человечество представлялось Бассирицу айсбергами, ледниками – огромными напыщенными существами, которые очень многое знали, но чьи движения и реакции казались невероятно, преступно медлительными. Этих людей выводили из строя простейшие ситуации: упал со стола стакан, рядом резко затормозила машина, порыв ветра вырвал из рук газету – и они терялись, как умственно отсталые дети. Почему бы просто не среагировать?

Но эта рикс. Вот уж быстра!

Несколько мгновений назад Бассириц ее чуть было не прикончил. Сервомоторы его костюма работали в заглушённом режиме, мультиган заранее подготовлен к выстрелу, и Бассириц незаметно подкрался к риксу. Ее отделяли от него только прозрачные блоки стены, стоящей в этой части сада. Вражеского боевика держал на месте огонь, открытый по ней товарищами Бассирица – Астрой и Саманом, которые проявили сообразительность и предоставили ему возможность разделаться с мерзавкой. Астра и Саман обстреливали территорию разрывными снарядами, в результате чего повсюду вздымались вихри битого стекла и завывала шрапнель. Рикс приходилось пригибаться. Она упала на колени и поползла по земле. Ее тень была искажена стеклянной кладкой – все эти блоки были отлиты вручную, и все же со своей нынешней позиции Бассириц видел рикса довольно хорошо и мог пристрелить.

Он вывел параметры действия своего мультигана (это оружие было трудным для Бассирица, поскольку, пользуясь им, всегда нужно выбирать, каким именно способом кого-то убить) на самый точный и убойный режим взрывчатого типа. Хватило бы единственного попадания феррокарбоновой пули с магнитным сопровождением. И выстрелил.

С режимом он, увы, напутал. Как не понимал Бассириц смысла релятивистских уравнений, из-за которых при каждом визите на родину он видел, как его родители и сестры быстро старились и увядали, и которые за счет всех этих сдвигов времени украли у него невесту, точно так же он никак не мог запомнить, что некоторые из пуль, вылетавших из мультигана, летят медленнее звука. Бассириц вообще не мог уразуметь, откуда у звука может взяться скорость – а его товарищи утверждали, что у зрения она тоже есть.

И все же треск выстрела долетел до рикса быстрее убийственного шарика из феррокарбона, и она пригнулась с быстротой, сделавшей бы честь самому Бассирицу. Пуля разнесла вдребезги три слоя прекрасной узорчатой стены вокруг дворцового сада, но пролетела мимо цели.

И теперь эта женщина-рикс знала, где находится Бассириц! Доказательством стал шквал поисковых пуль, обрушенных на него, – и это при том, что сама женщина исчезла. Быстрая, мерзавка, – пожалуй, даже резвее Бассирица!

Бассириц решил наплевать на свою гордыню и запросить помощи с «Рыси».

Правой рукой он вытащил из подмышечной кобуры черный диск. Сорвав сверху красную пластиковую пломбу, Бассириц выждал несколько секунд, и диск подтвердил включение. Красный огонек говорил о том, что теперь внутри диска находится человек – вернее сказать, крохотный невидимый человечек. Бассириц встал в позу, какую принимает ребенок, собирающийся запустить по воде плоский камешек, и бросил диск вдоль по длинному коридору. Диск ударился о мраморный пол, издав при этом звук, как если бы по камню стукнули молотком, и взмыл вверх, будто листок, подхваченный порывом ветра…

Пилот

…Мастер-пилот Иоким Маркс взял на себя управление тактическим флайером общего назначения так же легко, как натянул бы футболку. Какой бы недотепа ни запустил диск, но флайер приобрел хорошее, устойчивое вращение, и крыльчатый двигатель заработал без турбулентности.

Маркс осмотрел местность, материализовавшуюся в синестезическом пространстве, увеличил масштаб и расширил перспективу, поскольку флайер был в сотни раз больше разведывательного микрокорабля. Он больше любил водить флайеры с обратным обзором, при котором пол дворца превращался в потолок у него над головой, а ноги людей свисали с него, как гигантские сталактиты.

В данном случае целью являлась женщина-рикс, боевик с необычайно острым слухом, поэтому флайер был вынужден обойтись пассивными датчиками и высокочастотной эхолокацией. Поле зрения из-за этого осталось чуть затуманенным, но, с другой стороны, в длинных безликих коридорах и не попадалось особых препятствий.

Мастер-пилот набрал высоту – приподнял свой летательный аппарат еще на несколько сантиметров над полом и остановил его за резной колонной. Судя по данным с поля боя, сведенным воедино бортовым искусственным интеллектом «Рыси», ближайший из боевиков-риксов находился в двадцати метрах впереди. Из динамиков под виртуальным шлемом Маркса доносились свист и вой: стреляли из бластера. Женщина-рикс двигалась, она приближалась к тому десантнику, который запустил флайер.

Она точно знала, где десантник, и намеревалась прикончить его.

Воздух наполнялся пылью и мелкими обломками. Из-за того, что дворец был выстроен из камня и бьющегося стекла, требовалась самая грубая тактика: непрерывно обстреливать противника, осыпать его дождем пуль, чтобы он не мог следить за твоим передвижением. Риксские бластеры как нельзя лучше подходили для этой цели, а вот для флайера такая среда была не самой оптимальной.

Маркс отвел флайер подальше от десантника, уклонился от смерча пыли и осколков битого стекла, сделал разворот по кругу и занял позицию позади наступавшей рикс. Хорошо хоть, из-за этой жуткой какофонии она вряд ли могла расслышать тихое жужжание двигателя. Маркс включил активные датчики и решил подлететь ближе.

Существовало несколько способов убить человека с помощью флайера. Можно было пометить цель лучом лазера, и тогда десантник мог бы выстрелить по боевику управляемым снарядом размером с сигарету. Можно было выпустить с флайера отравленные ядом иглы и обездвижить врага. А можно было просто засечь позицию врага с безопасного расстояния, а потом шепнуть об этом на ухо десантнику.

Но Маркс слышал дыхание своего подопечного десантника. А дышал тот часто и хрипло – так дышит человек, убегающий от того, кто за ним гонится. В общем, Маркс решил, что от хитрых маневров лучше отказаться и действовать надо прямо.

Он вывел флайер на таранную скорость.

Вылетев из-за угла, дискообразное суденышко Маркса переместилось в сад, где было полным-полно статуй. Дорогу то и дело преграждали фигуры птиц в полете, стеблей тростника под ветром, цветущих деревьев – и все они были изготовлены из прочной, но тонкой металлической проволоки. Маркс вскоре оказался совсем близко от рикса. Урчание ее сервомышц слышалось даже на фоне пальбы из бластера. Но между тем женщина-боевик продвигалась между колоннами с нечеловеческой, риксской быстротой. Она то пригибалась, то лавировала между краями статуй, острыми, как лезвия бритвы. Может быть, она заметила флайер, поскольку переместилась именно в ту область сада, которая для Маркса была наиболее неудобна. Если бы флайер налетел на одну из этих скульптур, его крыльчатый двигатель сразу же вышел бы из строя, и тогда от самого флайера не было бы никакого толка. Дистанционное управление микромашиной осуществлялось с поправкой на скорость света, и поэтому полет в этом треклятом саду превращался в страшный сон.

Ну, а для истинного мастера своего дела – в вызов его мастерству. Подумав об этом, Маркс улыбнулся.

Настигая врага, он громко дал голосовую команду, и флайер ощетинился «юбочкой» отравленных игл.

Рядовой

Бассириц истекал кровью.

Рикс загнала его в угол, где сходились два длинных коридора. Перекрытия здесь покоились на несущих стенах, и эти стены были одними из немногих гиперуглеродных деталей в архитектуре дворца. Прострелить такие стены из мультигана и думать было нечего. Бассириц, измотанный и раненый, угодил в ловушку. Женщина-рикс не переставала стрелять, десантника то и дело осыпало обломками камней. Один особенно острый обломок угодил в тонкую щелочку в бронекостюме и вонзился за коленной чашечкой.

Лицевая пластина шлема Бассирица была исцарапана, подернулась трещинами. Он едва видел что-либо сквозь нее, но снять шлем не решался.

Астра и Саман погибли. Они слишком уповали на меткий выстрел Бассирица и выдали себя.

Но вдруг на мгновение эта мерзавка рикс словно бы прекратила погоню. То ли оттягивала миг убийства, то ли волшебный человечек из черного диска ухитрился отвлечь ее.

Пожалуй, можно было рискнуть смыться. Но в обоих широких коридорах на протяжении ста метров не было ни единого укрытия, а Бассириц слышал, как рикс передвигается по саду, где торчали эти жуткие металлические фигуры. Затравленный Бассириц вспомнил о тиграх, которые порой хватали людей за околицей его родной деревни. «Вверх! – подсказало подсознание. – Влезь на дерево!»

Бассириц обшарил взглядом гладкую гиперуглеродную стену.

Зоркость помогла. Бассириц заметил в стене щели, которые равномерно поднимались до самого верха. Может быть, это было специально придумано для того, чтобы такие стенки можно было переставлять с места на место. Бассириц бросил свой мультиган – большая часть боеприпасов все равно была истрачена – и вынул из-за голенищ ботинок два маленьких гиперуглеродных ножа. Эти ножи ему подарила мать до того, как ее похитило Воришка-Время.

Бассириц воткнул нож в щель. Нож вошел идеально, и Бассириц подтянулся. Гиперуглеродное лезвие, естественно, не гнулось, но пальцы рук сводило сильнейшей болью, потому что держать свой вес, цепляясь за малюсенькую рукоятку, было очень и очень тяжело.

Не обращая внимания на боль, Бассириц начал взбираться вверх по стене.

Пилот

Маркс гнался за топочущими ботинками рикса, одолевая крутые повороты и извилистые дорожки сада. Костяшки его пальцев на пульте управления машиной побелели от напряжения. Флайер едва поспевал за женщиной-машиной. Теперь Маркс уже не сомневался в том, что рикс знает о погоне: дважды она оборачивалась и вслепую стреляла по флайеру, выставив бластер на широкий радиус обстрела. Из-за этого Марксу приходилось то и дело прятаться за металлическими скульптурами.

Но теперь он начал мало-помалу обретать преимущество.

Рикс один раз упала – поскользнулась на крупном осколке стекла, которые в изобилии усыпали дорожки сада после предыдущих перестрелок, – налетела на скульптуру, изображавшую стаю летящих птиц, и ударилась о ее острые края. Поднявшись, женщина побежала дальше, роняя на мраморные плиты капли жидкой риксской крови. Бежала она, заметно прихрамывая. Маркс вел свое круглое суденышко, лавируя между препятствий, и понимал, что может настичь рикса через несколько секунд.

Неожиданно лес скульптур оборвался. Охотник и жертва оказались на открытом пространстве. Понимая, что такая местность для нее опасна, рикс не слишком ловко развернулась и обстреляла флайер Маркса. Он перевернул флайер вверх дном, тот ударился об пол и, подскочив вверх, избежал шквала бластерного огня, изрешетившего мраморный пол множеством кратеров. Затем Маркс повел флайер к голове рикса и на лету выставил на полную длину таранные иглы. Он старался не опускать флайер слишком низко, зная, что в этом случае диск попросту отскочит от лицевой пластины вражеского шлема. Ему нужно было нацелить оружие на уязвимые участки – руки или сочленения брони, но ударные волны от выстрелов из бластера швырнули флайер вперед.

Однако рикса подвели ее собственные рефлексы. Увидев диск, летящий прямо ей в лицо, она подняла руку и заслонилась ею – это было инстинктивное движение, которое не смогли побороть риксские инженеры за три тысячи лет технического прогресса. Иглы вонзились в тыльную сторону руки, которая ради обеспечения полной подвижности была защищена только тонкой перчаткой, и выпустили яд.

От удара о тело рикса флайер отскочил в сторону. Теперь звук его двигателя стал каким-то нездоровым. Тонкий механизм крыльчатки явно поврежден. Но дело было сделано. Маркс постарался поднять «захромавший» флайер на безопасную высоту, дабы пронаблюдать за тем, как умрет его жертва.

Но она продолжала держаться на ногах. Она дрожала – наносомы, содержавшие яд, распространялись по ее кровотоку и механическим частям тела. И все же рикс сделала еще несколько шагов, отчаянно оглядываясь по сторонам.

Она что-то заметила.

Маркс проклял все риксское, что только существовало на свете. Она ведь должна была рухнуть как подкошенная. Но, видимо, за те десятилетия, которые миновали после Первого вторжения, иммунная система риксов успела эволюционировать и подарила этой бабе еще несколько мгновений жизни. А заметила она имперского десантника. Этот парень находился к ней спиной, неведомо как ухитрившись взобраться на гладкую стенку всего в двадцати метрах впереди.

Рикс дрожащими руками подняла бластер. Она хотела унести с собой хотя бы еще одного защитника Империи.

Маркс подумал, не уколоть ли ее снова, но его поврежденный флайер теперь мог развить усилие всего в несколько граммов. От укола не было бы толку. Десантник был обречен. Но Маркс не мог позволить, чтобы эта дрянь пристрелила его в спину. Он включил систему аварийной сигнализации флайера, и остатки тающей энергии маленький диск потратил на то, чтобы издать скрежещущий вой.

Маркс с изумлением наблюдал за реакцией десантника. Одним движением этот парень развернулся, заметил рикса и спрыгнул в то самое мгновение, как та выстрелила в него из бластера. Одной рукой он как бы заслонился от выстрела. Разряд угодил в гиперуглеродную стенку, ударная волна отшвырнула десантника, он пролетел по воздуху метров десять и рухнул на каменный пол. Бронекостюм при ударе о камень издал грохот. С неожиданным изяществом парень-десантник встал на ноги и повернулся лицом к врагу.

Но рикс была мертва. Она упала наземь.

Сначала Маркс решил, что на нее наконец-то подействовал яд, но потом заметил, что из шеи женщины хлещет кровь. Из мягкого шва бронекостюма торчала рукоятка ножа. «Нож!» – изумился Маркс. Десантник бросил его в падении.

Мастер-пилот Маркс присвистнул, и именно в это мгновение запас энергии флайера иссяк окончательно и черный диск начал падать. Наконец-то Марксу встретился нормальный человек, у которого рефлексы были не хуже, чем у него самого, – а может быть, и лучше.

Он вышел на канал связи с десантником.

– Отличный бросок, солдат.

Поле зрения флайера быстро меркло, но Маркс успел увидеть, как десантник подбежал к риксу и выдернул нож из ее глотки. Вынув из-за голенища ботинка маленькую тряпочку, он аккуратно вытер лезвие ножа и наклонился ближе к флайеру, плавно опускавшемуся на пол.

– Спасибо, волшебный человечек, – проговорил десантник с грубым акцентом.

«Волшебный человечек?» – удивился Маркс.

Но спрашивать, с какой стати десантник так его назвал, не было времени. Только что был активирован еще один тактический флайер общего назначения системы Y-1. В живых оставалась последняя женщина-рикс. Таланты Маркса требовались в другом месте.

Посвященный

Посвященный Баррис был замкнут во мраке.

В мозгу у него словно надрывалась сигнализация, которую никто не удосуживался отключить. Одна щека онемела, как парализованная. С первого же мгновения после запуска капсулы он догадался: что-то не так. Гравитационный гель не до конца наполнил капсулу, и когда капсулу ощутимо тряхнуло при запуске, шлем был приоткрыт. В течение нескольких секунд жуткого полета капсула вертелась, как волчок, и головной мозг у Барриса будто взорвался. Вот тогда и начался этот противный звон в ушах.

Наконец капсула приземлилась – голова у посвященного кружилась, но, по его подсчетам, прошло уже несколько минут, а автоматическая система разгерметизации так не сработала. Баррис стоял, до плеч погруженный в гель, который медленно вытекал через какую-то трещину в обшивке.

Гель поддерживал его избитое тело – мягкий, нежный, похожий на материнскую утробу, но, согласно инструкции, Баррис должен был покинуть капсулу. Он торопился. Следовало спасти Тайну Императора.

Посвященный попытался прострелить люк капсулы, но мультиган почему-то не стрелял. Может быть, ствол забился гелем? Баррис вытащил оружие из чавкающей массы и понял, что на самом деле дуло было защищено от попадания геля. Герметизирующий механизм не давал возможности произвести выстрел.

Он сорвал пломбу и еле расслышал хлопок.

В темноте Баррис не мог понять, на какой режим ему вывести мультиган. Сержант-десантник на борту «Рыси» объяснял ему, что в тесных помещениях лучше не пользоваться разрывными гранатами, и, похоже, был прав. Баррис сглотнул подступивший к горлу ком, представив, как разлетается шрапнель в этом «тесном помещении» размером с гроб.

Однако полученные инструкции не давали ему остановиться. Медлить было нельзя. Баррис скрипнул зубами, наставил дуло мультигана на крышку люка и выстрелил. Послышался противный звук – будто циркулярная пила вонзилась в ствол какого-то прочного дерева. Сверкнула яркая дуга – это в капсулу через образовавшийся надрез хлынул свет. А потом под тяжестью геля крышка люка резко открылась, и посвященный выбрался наружу.

Не без труда поднявшись на ноги, он огляделся по сторонам.

Чего-то словно бы не хватало. Что-то было не так. Мир как бы разделился пополам. Баррис посмотрел на мультиган, который сжимал в руках, и все понял.

Он ослеп на один глаз.

Баррис поднял руку, чтобы потрогать лицо, но ткань бронекостюма затвердела. Он попытался преодолеть ее сопротивление, решив, что сломался сервомотор в суставе, но ничего не получилось. Затем отчаянно замигал диагностический значок – один из многих таинственных символов в синестезическом поле зрения под шлемом. И тут Баррис понял, что происходит.

Бронекостюм не позволял ему прикасаться к лицу. Естественный инстинкт – потрогать рану – был противопоказан. Баррис поискал взглядом свое отражение на какой-нибудь металлической поверхности, но передумал. Щека онемела от обезболивающего укола, и кто знал, какую ужасную картину он бы увидел в зеркале.

Нужно было как можно скорее выполнить поручение Императора.

Несколько мгновений размышлений – и карта дворца, спроецированная на лицевую пластину шлема, обрела смысл. Сосредоточиться было непросто. Может быть, контузия, а может – и что-то похуже. С мрачной решимостью Баррис зашагал к залу Совета. Сервомоторы бронекостюма работали исправно, гладко, но сам он дрожал с головы до ног.

Сквозь звон в ушах пробились звуки перестрелки, но откуда они доносились, Баррис не понял. Он слышал и отрывистые фразы, которыми обменивались ведущие бой десантники, но смысла не постигал, и вообще, голоса звучали как-то уж очень высоко, тоненько. Видимо, слух у него тоже пострадал. И все же он упрямо шел вперед.

Несколько взрывов – два раза по четыре – сотрясли пол. Похоже, «Рысь» пыталась взорвать дворец. Что ж, если Баррис не сделает дело, так хотя бы вояки в этом преуспеют.

Посвященный подошел к дверям, ведущим в зал Совета. Какой-то десантник, которого в бронекостюме было не узнать, стоял на коленях у самого порога. Зал был захвачен имперскими войсками. Неужели Баррис опоздал?

Но может быть, тут находился всего один десантник?

Посвященный Баррис направил свой мультиган на десантника и нажал на спусковую кнопку. Оружие в первое мгновение не послушалось – может быть, в его конструкции была предусмотрена какая-то система противодействия стрельбе по своим. Но Баррис упрямо нажал на кнопку снова, и к десантнику устремился поток разрывных пуль.

Десантник рухнул навзничь. От мраморной стены и пола вверх взметнулось облако пыли и осколков. Упавший десантник исчез за этим облаком, но Баррис шагнул вперед, продолжая стрелять. Пару раз он видел, как из облака высунулась рука, но вскоре бронекостюм не выдержал и разлетелся на куски под проливным дождем пуль.

Наконец боеприпасы кончились, и мультиган умолк. Наверняка десантник погиб.

Баррис наугад переключил оружие на другой режим и вошел в зал Совета.

Капитан

– Стрельба около зала Совета, сэр.

Капитан Лаурент Зай удивленно взглянул на старшего помощника. До сих пор сражение шло успешно. Еще одну рикс уничтожили, последнего уцелевшего боевика отогнали почти к наружной стене дворцового комплекса. Эта рикс явно отступала. Зай только что отдал приказ о прекращении бомбардировки дворца из электромагнитных орудий. Второй отряд десантников и подразделение местной полиции окружали рушащийся дворец.

– Риксское оружие?

– Судя по всему, наше, сэр. По данным телеметрии на уровне отряда десантников, стрелял посвященный Баррис. Диагностические параметры его бронекостюма не до конца понятны, но если верить полученным данным, он только что израсходовал весь разрывной боекомплект. Один убитый.

Зай выругался. Именно то, что было нужно сейчас: обезумевший аппаратчик мог сорвать всю спасательную операцию.

– Сделайте так, чтобы его бронекостюм отказал, старший помощник.

– Есть, сэр, – проговорила Хоббс и едва заметно прикоснулась к собственному запястью. Похоже, она заранее подготовилась к этому приказу.

Зай переключился на канал связи с сержантом-десантником.

– Забудьте о последнем боевике, сержант. Окружайте зал Совета. Приступайте к эвакуации заложников, пока еще чего-нибудь не стряслось.

Капрал

Капрал морской пехоты Мирам Лао уже приняла решение об отключении силового поля, когда около входа в зал началась стрельба. Бомбардировка из электромагнитных орудий прекратилась, потолок зала Совета, похоже, рушиться не собирался. Один десантник стоял на посту у входа в зал. Несколько заложников спрятались под столом. Лао подумала, что ситуация не слишком опасна, и решила выйти на связь с «Рысью».

Но тут приглушенный вой мультигана стих, дверной проем заполнила туча пыли. Лао прислушалась – не раздадутся ли выстрелы из риксских бластеров, но плотная завеса силового поля плохо пропускала звуки. Лао решила не отключать поле и встала лицом к дверям, заслонив собой Императрицу.

Вехер разговаривал сам с собой. Он еле слышно что-то бормотал себе под нос, прикасаясь к ультразвуковому бинту то пальцами, то щупами приборов. По всей вероятности, некую часть симбианта Императрицы поразила какая-то странная опухоль. Неужели это сделали риксы?

Через несколько секунд звуки стрельбы стихли. Сквозь клубы пыли в зал кто-то вошел. Раненый десантник в бронекостюме. Шлем с одной стороны у него был разбит. По мере того как раненый приближался, Лао сумела разглядеть за прозрачной пластиной его лицо. Она знала в лицо всех десантников с «Рыси», но этого изуродованного человека узнать не смогла. Левый глаз у него вытек, глазница пламенела сгустками крови, скула побелела от введенного обезболивающего. Травму он скорее получил при десантировании, нежели от выстрела из бластера.

Отчаянно размахивая руками, человек шел к Лао. В нескольких шагах от границы силового поля десантник вдруг оступился и упал на пол с неловкостью сломанной куклы. Десятки сервомоторов, обеспечивавших подвижность бронекостюма, разом отказали. Десантник беспомощно распластался на полу.

Лао прислушалась. Снаружи было тихо.

– Доктор, – спросила она, – как Императрица?

– Даже не знаю, помогаю я ей или нет, – ответил врач. – У нее симбиант… особенный. Прежде чем я приступлю к ее лечению, мне понадобится помощь диагностического бортового компьютера.

– Хорошо. Адмирал?

Адмирал кивнул.

Лао отключила поле и на секунду зажмурилась, пока лицевая пластина не скомпенсировала относительно яркое освещение. Держа на прицеле дверной проем, Лао наклонилась и втащила раненого десантника внутрь окружности силового поля. Если бы снова началась перестрелка, он оказался бы в безопасности.

Десантник перекатился на спину.

«Да кто же это такой?» – гадала Лао. Пусть он так сильно изуродован – все равно она должна была его узнать. Она со всеми десантниками с «Рыси» была знакома. А у этого еще и знаков различия не имелось.

У дверей появилось еще несколько десантников. Они шли, пригнувшись, держались настороже. Вторичный слух улавливал тактические приказы: в живых оставалась еще одна рикс.

Раненый десантник попытался заговорить, и его рот наполнился зеленоватым кислородосодержащим гелем.

– Рикс… здесь, – пробулькал он.

Пальцы Лао прикоснулись к пульту. Она снова включила поле.

– Проклятье! – выругался врач. – Связь прервалась. Мне нужен медицинский искусственный интеллект «Рыси»!

– Простите, доктор, – отозвалась Лао. – Ситуация небезопасна.

Лао оглянулась на раненого десантника, хотела предложить ему помощь. Раненый пополз к мертвой рикс, из последних сил волоча за собой по полу дезактивированный мультиган.

– Лежите на месте, солдат, – приказала Лао. За несколько секунд, пока восстанавливалось поле, она получила на свой тактический дисплей последние данные. Десантники и полицейские окружали зал Совета. Совсем скоро должна была прийти помощь.

Десантник развернулся к Лао. В руке он сжимал риксский бластер и целился в капрала.

Под колпаком силового поля он мог прикончить всех одним выстрелом.

Старший помощник

– Статическое поле в зале Совета снова включено, сэр.

– Установите с ними связь, проклятье!

Хоббс отчаянно пыталась выйти на связь с капралом Лао. Методом исключения она установила, что под куполом силового поля из десантников находится именно Лао. Несколько секунд назад поле было отключено, но потом снова включилось, и времени на связь не хватило.

– Лао! – проговорила Хоббс по широкополосному каналу. – Больше не включайте поле. Ситуация безопасна.

Второй отряд десантников окружил зал Совета. На крышу дворца приземлился медицинский вертолет, предназначенный для эвакуации раненых.

Капрал Лао не отвечала.

– Доктор Вехер, – снова попыталась вызвать хоть кого-нибудь на связь Хоббс.

Телеметрия бронекостюмов не работала. Даже сигналы от диагностического оборудования врача не определялись.

– Сэр, – сказала Хоббс, обернувшись к капитану. – Там что-то не так.

Он не отозвался. Со странной беспомощной улыбкой капитан Зай откинулся на спинку командирского кресла, кивнул и что-то еле слышно пробормотал.

Похоже, это было слово «конечно».

А потом снизу посыпались сообщения – торопливые и яростные.

Зал Совета был взят в кольцо. Но Лао оказалась мертва, погибли также доктор Вехер, посвященный Баррис и двое заложников. Все они сгорели от выстрела из риксского бластера. Генератор силового поля был уничтожен. По всей вероятности, последняя рикс все же уцелела, пережила электромагнитную бомбардировку и оказалась внутри силового поля. В маленьком, полностью замкнутом пространстве одного выстрела хватило, чтобы убить всех, в том числе и саму рикс.

А еще через несколько мгновений стало ясно, кем были двое заложников.

Первым из них оказался адмирал Фентон Прай, офицер генерального штаба малого флота Дальних Пределов Спирали, обладатель ордена Иоанна, матрицы Виктории и уймы медалей за участие в сражениях, начиная с подавления бунта в Ближних Пределах, битве на Мурхеде и заканчивая мятежом на Варее.

А второй была Дитя-императрица Анастасия Виста Каман, сестра его императорского величества, Воскрешенного Императора.

Спасательная операция закончилась провалом.

Хоббс слушала, как капитан Зай записывает короткое заявление на свой личный канал. Хоббс решила, что он подготовил это сообщение заранее, чтобы спасти жизнь команде корабля.

– Десантники и экипаж «Рыси» великолепно, с величайшей храбростью повели себя в сражении с вероломным противником. Операция была проведена четко, но основной план и направление развертывания оказались ошибочны. Ошибка Крови моя, и только моя. Капитан Лаурент Зай, флот его величества Императора.

Потом капитан развернулся и медленно вышел из командного отсека на глазах у остолбеневших офицеров. Он шел шаркающей походкой – так, будто был уже мертв.


На сто лет раньше (по имперскому абсолютному времени)

Дом

Дом был посеян посреди гор, которые почти замыкали в кольцо величественную полярную тундру планеты. Семя замедлило свое падение с помощью длинного черного тормозного парашютика, изготовленного из углеродистых киберволокон и замысловатых сплавов, прокатилось по пятиметровому слою мягкого снега у подножия выбранной вершины и остановилось. Зарывшись в снег, семя пролежало три часа, проводя последние диагностические процедуры. Это семя представляло собой сложный механизм, и какой-нибудь неожиданный просчет мог обречь будущий дом на годы бесконечных неприятных проблем и постоянного ремонта.

Спешить было некуда. На рост семени было отведено несколько десятилетий.

И вот наконец семя решило, что его состояние вполне удовлетворительно. Если какие-то проблемы и существовали, то они были из разряда скрытых: нарушение процедуры диагностики, повреждение внутреннего датчика. Но с этим поделать ничего было нельзя – таковы естественные ограничения всякой самоосознающей системы. Чтобы отпраздновать свое доброе здравие, семя хорошенько напилось воды, собранной тормозным парашютом. Черная ткань парашюта распласталась на снегу. Она поглощала солнечную энергию и вызывала таяние снега под собой. Эта вода медленно просачивалась к семени. Каждую минуту к его оболочке поступало несколько сантилитров.

«Кишечник» семени быстро расщеплял воду на водород и кислород. Водород семя сжигало, пользуясь им как источником энергии, а кислород накапливало. Тепло, выделявшееся при этой реакции, семя излучало и передавало парашюту, в результате чего таяние снега шло быстрее. Собиралось еще больше воды. Сжигалось еще больше водорода.

Наконец, когда этот цикл выработки энергии достиг критической отметки, семя окрепло достаточно для того, чтобы приступить к первым заметным движениям. Семя потянуло к себе парашют и спокойно и медленно, словно пациент, посаженный на тщательно разработанную и сбалансированную диету, поглотило все умные и полезные материалы, из которых парашют был изготовлен. С этого момента, когда за счет выработанного тепла семя еще больше углубилось в снег, оно начало производить машины.


Цилиндры – простейшие думающие палочки, чьи рты хватали, кишечники обрабатывали и анализировали, а анальные отверстия выбрасывали отчасти измененные материалы, – поползли по горной вершине, около которой в снег упало семя. Они сканировали структуру горы и определили, что ее крутые, но прочные склоны были устойчивы, как пирамида, и способны выдерживать внезапные шквалы, сотрясения при строительстве и даже землетрясения на протяжении десяти тысяч лет. Цилиндры обнаружили в недрах горы залежи полезных металлов: меди и магния, и даже несколько граммов метеоритного железа. Цилиндры испускали гравитационные волны в поисках трещин или полостей в каменном массиве и провели ликвидацию таких дефектов – где использовав компрессионные бомбы, где с помощью гравитонного расширения. В конце концов семя решило, что строительная площадка обладает достаточным запасом прочности.

Из снега выбрались мотыльки с углеродными крылышками и усиками. Один из них полетел к вершине заснеженного пика, другие обследовали ущелья и выступы со всех сторон горы. Крылышки мотыльков обладали светочувствительностью. Странные насекомые замирали посреди легкого дуновения ветра и вели медленную художественную фотосъемку горных пейзажей. Затем искусственные мотыльки спустились к равнине, полетали над соседними горами, засняли их склоны, разноцветные лишайники, дельтаобразные русла потоков талой воды. Нагрузившись изображениями, мотыльки вернулись к семени и снова закопались в снег. Данные, покоившиеся в их брюшках, затем были распутаны и поглощены, заснятые виды обработаны и на их основе определено возможное расположение окон, рассчитаны закаты, рассветы и сезонные сдвиги в пейзаже, а также проблемы, связанные с бурным таянием снегов в пору середины лета.

В течение нескольких недель мотыльки совершали свои вылеты, фотографировали виды, собирали пробы и оставляли после себя метки размером не более рисового зернышка.

Семя пришло к выводу о том, что эстетические соображения учтены в полной мере. Эта гора была признана годной как функционально, так и внешне.

Семя сделало запрос на начало второй стадии и стало ждать.


Здесь, посреди гор, этих гипотетических строительных площадок, были разбросаны и другие семена. Они лежали друг от друга на довольно большом расстоянии: такие устройства сами по себе стоили недешево, как и строительство в этой местности – на холодном и пустынном южном полюсе Родины. Но почти все остальные семена упали не слишком удачно. Этому же сопутствовала редкая удача. И когда пришло время второй стадии, поступила большая партия всего необходимого: материалы, которых не было в наличии на месте будущей стройки, детальные чертежи, подготовленные настоящими архитекторами-людьми на основании данных, собранных семенем. А самым замечательным подарком стал необыкновенно умный новый искусственный интеллект, который должен был возглавить строительство. Он был не только способен осуществить планы архитекторов, но обладал даром творческой импровизации. Семя ощутило собственное включение в этот новый разум. Оно было подобно могущественному толчку. Наверное, что-то подобное чувствует нищий сиротка, которого неожиданно усыновляет богатое семейство, принадлежащее к почтенному древнему роду.

Вот теперь работа закипела по-настоящему. Были созданы новые устройства. Одни из них в спешном порядке приступили к завершению разметки строительной площадки. Другие принялись бурить скальный массив горы, добывать материалы и придавать им нужную форму. Тысячи новорожденных мотыльков разлетелись по окрестным горам. У этих мотыльков крылья имели отражательную поверхность, они собирали свет долгого летнего солнца и фокусировали его на строительной площадке, повышая температуру выше точки замерзания, а когда последний снег на вершине стаял и запас водорода иссяк, мотыльки стали снабжать трудяг-дронов солнечной энергией.

Пик начала окружать паутина длинных тонких трубок, изготовленных из «родной» горной породы. Эта волоконная конструкция покрыла строительную площадку, будто разросшийся грибок. Материалы разносились по поверхности горы с ровным ритмом пульсации постаревшей оболочки семени, которая теперь трансформировалась и превратилась в паровую турбину. Внутри этих объятий начал расти и обретать очертания дом.

В конце концов появилось шесть балконов. Они стали одними из немногих элементов дизайна, которые новый разум сохранил из первоначального плана. Поначалу бригада людей-архитекторов поддерживала независимость мышления искусственного интеллекта. Если на то пошло, они сами вывели его операционные параметры на высочайшую креативность. На все изменения люди реагировали примерно так, как родители – на капризы ребенка-вундеркинда. Появление оранжереи на северной стороне вызвало у людей бурю аплодисментов, а система зеркал, с помощью которой эта оранжерея должна была снабжаться солнечным светом, отражённым от дальних гор в долгие зимние месяцы, также получила похвалу. Не сумели архитекторы ничего возразить и против такого добавления, как каскад орнаментальных водопадов, устроенный на обрывистых уступах ущелий, в изобилии пролегавших к западу от дома. Недовольство архитекторов-людей вызвал камин. Совершенно варварская, на их взгляд, деталь, которая со всей очевидностью намекала на то, что дом стоит посреди снегов, и была совершенно бесполезной. Геотермальная шахта дома и так уже заглубилась в кору планеты на семь тысяч метров. Если дом того желал, он мог быть очень теплым и без всякого камина. А камин потребовал бы химического топлива или, что хуже того, настоящих дров, которые пришлось бы доставлять с орбиты. Словом, эта деталь, по мнению архитекторов, самым грубым образом нарушала эстетику первоначального дизайна. Следовало положить конец всем этим роскошествам. Архитекторы предприняли массированную атаку на изменения, вводимые искусственным интеллектом, и завершили свое вторжение тем, что выдвинули крайне жесткие требования.

Но искусственный интеллект не был одинок. Он уже давно не был одинок в компании множества механических устройств, строителей, каменщиков, шахтеров, скульпторов и всевозможных крылатых слуг. Он целый год наблюдал за сменой сезонов, он зафиксировал данные о четырех сотнях рассветов и закатов из каждого окна в доме, позаботился об игре теней на каждом квадратном сантиметре мебели.

В итоге разум-проектировщик, на манер хитрых подчиненных, какие найдутся в любой организации, ухитрился «недопонять» претензии своих начальников. Они находились так далеко, а он был всего-навсего искусственным. Может, интерпретаторы его языка ошиблись, а сам он плоховато понимал язык людей из-за того, что так долго существовал в одиночестве, а может быть, во время долгого падения с неба произошла какая-то поломка. Но какова бы ни была причина, искусственный интеллект просто-напросто не понял, чего от него хотели архитекторы. Он все сделал по-своему, а его начальники, занятые не только этим проектом, но и множеством других, развели руками и передали всю документацию по планировке дома, который теперь рос и хорошел день ото дня, будущему владельцу.

И вот наконец, с опозданием всего на несколько месяцев, дом решил, что он готов. И запросил разрешения приступить к третьей стадии.

С сурового, холодного полярного неба опустился последний грузовой дрон. Он приземлился на умно спрятанной посадочной площадке, затерянной между ледяных скульптур (изображавших мастодонтов, минотавров, лошадей и прочие мифические существа) посреди западной равнины. Дрон доставил предметы из личной коллекции хозяина дома – уникальные, чудесные вещи, которые невозможно было воссоздать при помощи нанотехнологии. Фарфоровая статуэтка с Земли, маленький телескоп, подаренный хозяину в детстве, большая вакуумная упаковка особого сорта кофе… Эти драгоценные вещи были выгружены, и многоногие роботы понесли их к дому, сгибаясь под тяжестью противоударных ящиков.

Теперь дом стал совершенным и законченным. Уже была подготовлена коллекция одежды, в точности соответствующая той, что находилась в городских апартаментах хозяина. Ткани для одежды были изготовлены из органических волокон, выращенных на подземных, экологически чистых плантациях. Эти «огороды» выглядели по-разному – от промышленных цистерн до грядок аналога сои, освещаемых искусственным солнцем. В сыром подвале росли аккуратные ряды бельгийского цикория. Подземная ферма производила столько продуктов, что их хватило бы для хозяина и как минимум троих гостей.

Дом ждал. Он то заделывал дырочки в шторах, то заменял выцветший на солнце ковер и вел постоянную войну с тлей, которая каким-то образом пробралась на ферму вместе с грузом семян и дождевых червей.

Но хозяин все не приезжал.

Он собирался несколько раз; получив сообщение об этом, дом спешно готовился к его прибытию, но какие-то мелочи все время мешали хозяину. Он был сенатором Империи, а в это самое время происходило Вторжение риксов (правда, тогда его так не называли). Проблемы военного времени многого требовали от старого солона. Однажды он все-таки смог отвлечься от дел и был так близок к тому, чтобы вступить во владение домом… Суборбитальный летательный аппарат хозяина уже приближался к дому, а тот, волнуясь и ожидая, в это время уже готовил полный кофейник драгоценного кофе. Однако в районе горного массива вдруг начался ураган. Шаттл сенатора отказался совершать посадку (во время войны граждане столь высокого ранга не имели права на риск выше одной сотой доли процента) и унес своего престарелого пассажира обратно в столицу.

На самом деле сенатору не было особого дела до этого дома. У него был еще один, неподалеку от столицы, и еще один – на родной планете. Посеяв этот дом, он совершил вложение капитала в недвижимость, и вложение получилось не слишком удачным. Предполагаемая волна мигрантов так и не хлынула на полюс. А когда Вторжение риксов закончилось, владелец дома погрузился в давным-давно просроченный холодный сон и так и не удосужился навестить свои владения.

Дом понял, что хозяин может не приехать никогда. Пару десятков лет он грустил и наблюдал за медленной сменой времен года, и даже составил проект новой картины игры света и тени на окружающем ландшафте.

И кроме того, дом решил, что, пожалуй, ему пора немного расшириться.


Скоро должна была приехать новая хозяйка!

Дом все еще мысленно именовал ее «новой», хотя она владела им уже несколько месяцев и приезжала сюда десятки раз. Первый, ни разу не появившийся здесь владелец засел у дома в памяти, как мертворожденный ребенок. Его кофе особого сорта дом хранил в подземной кладовой. Но эта новая хозяйка была живая, она дышала.

И вот теперь она должна была приехать снова.

Как и ее предшественник, она была сенатором. Вернее говоря, ее только-только избрали сенатором, она еще не приступила к исполнению своих полномочий. Она страдала от какой-то болезни, из-за которой ей время от времени требовалось уединение. По всей вероятности, нахождение вблизи от большого скопления людей вредило ее психике. Дом, который за несколько лет расширил уставленные ледяными скульптурами пространства на двадцать километров в каждую сторону, был для этой женщины прекрасным убежищем от столичных толп.

Новоявленная сенаторша оказалась прекрасной хозяйкой. Она предоставила дому значительную самостоятельность, поощряла частые перепланировки и постоянные программы прогулок в горы. Она даже распорядилась, чтобы дом отрешился от сомнений, которыми страдал с тех пор, как его искусственный интеллект переступил порог законности, в результате чего и произошло последнее расширение прилегающей территории. Новая хозяйка заверила дом в том, что ее «сенаторские привилегии» позволяли подобные поступки, что она обладает иммунитетом против посягательств Аппарата. И еще она сказала, что повышенные способности интеллекта к обработке данных могут в один прекрасный день понадобиться ей в ее сенаторских делах, из-за чего дом просто-таки засиял от гордости.

Дом вновь велел своему разуму проверить, все ли готово. Он приказал стайке отражательных мотыльков послать больше солнечного света на склоны гор выше величественной скальной вершины: за счет талой воды лучше напиталась бы система водопадов, которая теперь стала еще более замысловатой. Дом развернул центральный колпак так, чтобы фасетчатые окна через несколько часов разбили лучи закатного солнца на яркие оранжевые пятна на полу в зале. В подогреваемых магмой недрах дом включил роботов-садовников и поваров, дабы те занялись приготовлением нескольких блюд.

Новая хозяйка в кои-то веки приезжала с гостем.

Этого человека звали капитан-лейтенант Лаурент Зай. «Герой» – так сообщила дому частица его обширного разума, которая была подсоединена к новостной системе. Дом занялся приготовлениями с необычайным энтузиазмом, гадая, что же это за визит.

Политический? Имеющий военно-стратегическое значение? Романтический?

Дому еще ни разу не приходилось наблюдать под своей крышей взаимодействие двоих людей. Все, что ему было известно о человеческой природе, он черпал из фильмов, выпусков новостей и романов – а также наблюдая за одиноким времяпрепровождением женщины-сенатора. В эти выходные дом мог узнать значительно больше.

И он решил наблюдать очень-очень внимательно.


Суборбитальный шаттл был удивительной машиной.

Кривая его торможения в атмосфере была напрямую связана с датчиками дома, поэтому корабль виделся дому в виде нисходящей и расширяющейся линии тепла и света – неким знаком препинания в волнующем алфавите, составленном из двигающихся и сверкающих рун.

Дом порой получал кое-какие грузы – всяческую экзотику, которую не мог произвести сам. Эти грузы тоже доставляли суборбитальные челноки, но они были небольшими, одноразового использования. Этот же шаттл, рассчитанный на четверых пассажиров, был намного крупнее и мощнее. Появлению челнока предшествовал громкий звук, который оказался достаточно резким для системы чувств дома, но затем появился сам челнок – элегантный и легкий. Он выпустил компактные маневровые крылья, чтобы сбавить скорость. С затихающим гулом шаттл пролетел над северными горами, снизился и опустился на посадочную площадку посреди садов.

Взметнулись клубы снега, и он начал таять от распространяемого шаттлом тепла. А потом на коротком трапе появились две фигуры. Люди торопились – видимо, их подгонял холод. Дыхание срывалось с губ маленькими облачками пара. Их одежда с автоподогревом светилась на видеоэкране дома инфракрасным светом.

Дом нервничал. Он так старательно разработал приветствие. В главном здании уже вовсю полыхали в камине настоящие дрова, смешивались ароматы варящегося кофе и готовящейся еды, роботы в последний раз переставляли в вазах свежесрезанные цветы, повинуясь приказам искусственного интеллекта, чье эстетическое чутье подсказывало, что вот этот цветок надо на сантиметр сдвинуть, а этот – приподнять или опустить.

Но когда сенатор и ее гость подошли к входным дверям, дом мгновение помедлил, прежде чем распахнуть ее – просто для того, чтобы заставить людей немножко поволноваться.

Капитан-лейтенант оказался высоким мужчиной, темноволосым, смуглым, сдержанным. Походка у него была ловкая, плавная – казалось, у него не две ноги, а больше. Он благовоспитанно и с большим вниманием прошелся с хозяйкой по дому, а она устроила ему экскурсию. Он обратил внимание на окружавшие дом горы – причем так, словно рассматривал их с точки зрения обороны. На взгляд дома, он таки произвел впечатление на гостя. Лаурент Зай похвалил окружающую местность и сады, спросил о том, как они обогреваются. Дом был готов объяснить это гостю во всех подробностях, рассказать о системе зеркал и горячей воде из подземных источников, но хозяйка запретила ему говорить. Этот человек был ваданцем, а ваданцы не жаловали говорящих машин.

Отреагировав на запахи еды, Зай и хозяйка вскоре сели за стол. Дом постарался и достал из своих кладовых самые изысканные деликатесы. Он сделал все (вернее, дал распоряжения множеству слуг), чтобы добиться идеального результата. Были поданы грудки маленьких, похожих на воробьев птичек, которые обитали в южном лесу. Эти грудки, каждая размером со столовую ложку, были зажарены на козьем жире с добавлением тимьяна. К жаркому дом подал соус из молоденьких артишоков и моркови, в который для густоты были добавлены темные томаты и какао, выращенные на подземной ферме. Сочные апельсины и груши, приученные вызревать при низких температурах и выросшие на дереве, покрытом кристалликами льда, были мелко нарезаны в шербет, который люди пили в промежутках между блюдами. Главное блюдо представляло собой ломтики выловленной в горных ручьях форели, приготовленной в лимонном соке и наномашинах. Стол был усыпан лепестками черных и лиловых наземных цветов, которые цвели в садах в течение несколько недель осени.

Дом не пожалел ничего. Он даже вскрыл ту самую, заветную упаковку кофе, принадлежавшую прежнему владельцу. Этот волшебный напиток он приготовил после того, как люди покончили с трапезой.

Дом наблюдал и ждал. Ему не терпелось увидеть, что же произойдет в результате всех его стараний. Он так часто читал о том, что хорошо приготовленная еда была ключом к началу доброй беседы.

И вот теперь настало время проверить справедливость этого утверждения.

Капитан-лейтенант

После обеда Нара Оксам отвела гостя в комнату, откуда открывались восхитительные виды. Как и предельно изысканные блюда, поданные к обеду, так и пейзажи за окнами буквально сразили Зая. Обрывистые склоны гор, чистые небеса и чудесные далекие водопады. Наконец-то – возможность отдохнуть от столичных толп. Но наибольшее восхищение у гостя все-таки вызвал камин – очаг, который обязательно нашелся бы в ваданском доме. Хозяйка и гость вместе сложили маленькую пирамидку из настоящих дров. Нара длинными ловкими пальцами разожгла огонь.

Зай бросал взгляды на лицо хозяйки, озаренное языками пламени. Взгляд Нары Оксам менялся. С каждым часом, проведенным в полярном доме, взгляд ее становился все более рассеянным, несфокусированным – как у сильно пьющей женщины. Лаурент догадывался, что она перестала принимать лекарство, которое спасало ее от безумия в городе. Она становилась более чувствительной. Он почти физически ощущал силу ее эмпатии, настроенной на него. «Интересно, что она сумеет выудить?» – гадал он.

Зай старался не думать о том, что может произойти между ним и хозяйкой дома. Он ничего не знал о традициях Вастхолда. Эта экскурсия на полюс могла быть обычным жестом вежливости по отношению к чужаку, общепринятым проявлением внимания к получившему высокую награду герою и даже попыткой скомпрометировать политического оппонента. Но это был дом Нары, и они тут были совсем одни.

Мысли о возможной близости возникали сами собой и продвигались по сознанию со скрипом – Зай давно забыл о чем-либо подобном. Со времени освобождения полученные в плену побои и перенесенные пытки часто давали о себе знать, тело отзывалось болью, порой приводило в отчаяние, время от времени появлялись чисто технические проблемы, но с той поры Зай никогда не ощущал желания.

Могла ли Нара заметить его мысли – вернее, полумысли – о возможной близости? Зай знал, что большинство синестезических способностей обостряются в благоприятной среде. А у нее?

Зай решил выказать любопытство, чтобы хотя бы немного отвлечь Нару (и себя самого) от других его мыслей. И он задал вопрос, который вертелся у него на языке со времени их первой встречи.

– А как ощущается эмпатия в детстве? Когда вы поняли, что умеете… читать мысли?

Такое определение вызвало у Нары смех – как и ожидал Зай.

– Не сразу, – ответила она. – Я этого долго не понимала. Я выросла на равнине. Там так пусто… На Вастхолде есть префектуры, где на один квадратный километр приходится меньше одного человека. Бескрайние равнины в поясе ветров, чье однообразие нарушают только Кориолисовы горы. Они и создают туннели, из-за которых ветры пробивают эрозионные русла, а эти русла в конце концов превращаются в ущелья. Повсюду на равнине слышно, как поют горы. Резонансы ветра непредсказуемы, нельзя искусственно настроить гору на определенный звук. Говорят, что даже риксский гигантский разум не смог бы справиться с такой математической задачкой. Каждое ущелье как бы играет собственную мелодию – медленную, протяжную, как стоны китов. Порой горы производят звуки более низкой частоты, чем способно воспринять человеческое ухо, и тогда ноты звучат, как удары в басовый барабан. Проводники, которые водят экскурсии по горам, способны различить по звуку склоны разных гор с закрытыми глазами. Наш дом выходил на гору Баллимар, а ее северный склон издает звуки от басовых биений до сопрано – это когда усиливается ветер. Словно сирены предупреждают о начале бури.

Сначала мои родители думали, что я идиотка.

Зай изумленно взглянул на Нару, гадая, нет ли у этого слова на ее родной планете более мягкого значения. Она в ответ покачала головой. Эту мысль было легко прочитать.

– Там, на равнине, мои способности были незаметны. В пустынной, безлюдной местности я не страдала безумием, а эмоциональное излучение от многочисленного семейства было почти неощутимым и не доставляло мне страданий. С родственниками я могла не только читать эмоции, но и передавать их. Эта связь давалась мне очень легко. В семье меня считали глупенькой, но при этом – девочкой с хорошим, легким характером. Мне во всем угождали, а я понимала все, что происходило вокруг меня, но не любила помногу говорить. И так ведь все было ясно, без слов.

Зай вздернул брови.

– Странно, почему же я тогда стала политиком, да?

Он рассмеялся.

– Вы читаете мои мысли.

– Прочла, – не стала спорить она, наклонилась и пошевелила дрова кочергой.

Огонь теперь горел ровно, стало так жарко, что они отодвинулись на метр.

– Но говорить я умела. И родители ошибались насчет моих способностей, я была очень сообразительна. Если я знала, что мне светит поощрение, то старательно выполняла устные уроки с компьютером. Но мне была не нужна речь, поэтому страдали вторичные языковые навыки – чтение и письмо.

А потом я впервые попала в город. Зай заметил, что ее пальцы крепче сжали кочергу.

– Я думала, что город – это гора, потому что слышала его звуки издалека. Я думала, город поет. На большом расстоянии город подобен океану. Удары волн звучат приглушенным гулом, постоянным, беспрерывным фоновым шумом. В Плейнберге тогда жило несколько сотен тысяч человек, но я слышала несколько десятков резких теноровых нот, которые доносились от того места, куда мы ехали. Это был шумный, крикливый политический праздник. Местная мажоритарная партия пробилась в континентальный парламент. Мы ехали по равнине на неспешном наземном транспорте, и этот звук радовал меня, и я пела в ответ на пение такой веселой, чудесной горы. Интересно, что думали о моем поведении родители. Наверное, что-нибудь вроде: «Вот распелась наша дурочка».

– Они вам ничего не говорили? – спросил Зай.

Нара, похоже, удивилась вопросу.

– С того дня я с ними не разговаривала.

Зай часто заморгал. Он почувствовал себя бессердечным чурбаном. Биография сенатора Нары Оксам наверняка была хорошо известна в политических кругах – по крайней мере, голые факты. Но Заю она была известна только по прозвищу Чокнутая Сенаторша.

Однако от последней фразы Нары у него по спине побежали мурашки. Одиночество ребенка? Потеря всех связей с семьей? Ему, воспитанному в ваданских традициях, это было непонятно, это возмущало его. Зай сглотнул подступивший к горлу ком и постарался сдержать эмоции, понимая, что Нара, как эмпат, уловит их и ей это будет неприятно.

– Продолжай в том же духе, Лаурент, – сказала она. – Все в порядке. И давай на «ты», хорошо?

– Я не хотел…

– Знаю. Но не старайся при мне управлять своими мыслями. Пожалуйста.

Он вздохнул и вспомнил совет из «Саги войны» о переговорах с врагами: «Если попал в неловкое положение, действуй напрямую».

– И близко ли вы оказались около города, когда он начал сводить тебя с ума?

– Точно не знаю. Я ведь не понимала, что это безумие. Я думала, что внутри меня звучит песня, и что это она разрывает меня на куски.

Она отвернулась и подложила в камин еще одно полено.

– Чем ближе к городу, тем сильнее становился шум у меня в сознании. Это происходит прямо пропорционально расстоянию – как с гравитацией или с широкополосным радио. Но на праздник ехало много машин, мы двигались медленно, поэтому нарастание звука не происходило экспоненциально, как должно было бы.

– Звучит слишком научно, Нара.

– Дело в том, что по-настоящему я этого не помню. Помню только, что мне это нравилось. Мы ехали праздновать триумф четверти миллиона умов, Лаурент, которые одержали победу впервые за несколько десятилетий. Была такая радость: успех после стольких лет трудов, переживаний из-за былых поражений, чувство, что справедливость наконец восторжествовала. Наверное, в тот день я влюбилась в политику.

– В тот день ты сошла с ума.

Она улыбнулась и кивнула.

– К тому времени, когда мы добрались до центра города, мне стало плохо. С меня словно сняли кожу, я оказалась совсем незащищенной, чувствительной в тысячу раз больше, чем теперь. Случайные мысли прохожих били по мне, как жуткие откровения, шум большого города заполнил мое детское сознание. Наверное, мне рефлекторно хотелось дать сдачи – физически. В больницу меня привезли окровавленную, и не вся кровь была моя. Говорят, я избила свою сестру. Меня оставили в городе.

Зай раскрыл рот от изумления. Сдерживать реакцию не имело смысла.

– Почему же родители не отвезли тебя домой?

Нара пожала плечами.

– Они ничего не поняли. Когда у ребенка начинается необъяснимый приступ, кому придет в голову увозить его домой, так далеко от врачей? Меня поместили в самую лучшую больницу – в самом большом городе на Вастхолде.

– Но ты же сказала, что с тех пор не виделась с родственниками?

– Все, о чем я тебе рассказываю, произошло в тот период, когда на Вастхолде шло освоение новых земель. У моих родителей было десять детей, Лаурент. А их молчаливая, умственно отсталая дочка превратилась в опасного злобного зверька. Они не могли странствовать по планете вместе со мной. Тогда Вастхолд был планетой колонистов.

Зай был готов пуститься в возмущенные возражения, но сдержался и глубоко вдохнул. Не стоило обижать родителей Нары. Другая культура, дела давно минувших дней.

– И сколько лет ты была… безумной, Нара?

Она посмотрела ему в глаза.

– С шести лет до десяти… Это примерно с двенадцати до девятнадцати в абсолютном летоисчислении. Подростковый возраст, период полового созревания. И все это время у меня в сознании звучало восемь миллионов голосов.

– Бесчеловечно, – вырвалось у Зая.

Нара с полуулыбкой отвернулась к огню.

– Таких, как я, очень немного. Синестезических эмпатов множество, но мало кому удалось выжить, пережить подобное невежество. Теперь почти все понимают, что за год синестезические имплантаты вызывают эмпатию у нескольких десятков детей. Большинство из этих детей, что естественно, живут в крупных городах, и это состояние диагностируется в течение нескольких дней после операции. И когда у детей происходит эмпатический кризис, их увозят в сельскую местность, и там они живут до того возраста, пока становится возможным приступить к началу противоэмпатической терапии. А меня лечили устаревшими методами.

Приучали.

– И каково тебе было в те годы, Нара?

Какой смысл скрывать любопытство от эмпата?

– Я была городом, Лаурент. Была как минимум его животным сознанием. Яростной личностью, сотканной из желаний и потребностей, отчаяния и гнева. Сердцем человечества – и политики. Но меня, меня почти не было. Я была безумна.

Зай зажмурился. Он никогда так не думал о городе – не представлял себе, что у города может быть собственный разум. Это так похоже на риксские выверты…

– Вот-вот, – проговорила Нара – видимо, прочла его мысли. – Вот почему я секуляристка, вот почему мне так противно все риксское.

– Ты о чем?

– Города – это хищные звери, Лаурент. Политика – животное. Ей нужны люди, чтобы они вели ее, личности, чтобы они составляли ее массу. Вот почему риксы – такие однобокие мясники. Они наделяют голосом зверя-раба, а потом поклоняются ему, как божеству.

– Но что-то вроде гигантского разума вправду есть, Нара? Даже на имперской планете, где всеми силами борются с этим? Даже без компьютерных сетей?

Она кивнула.

– Я слышала это каждый день. Это засело у меня в мозгу. Вне зависимости от того, делают компьютеры это очевидным или нет, люди всегда являются частями чего-то большего, чего-то явно живого. В этом риксы правы.

– Вот так нас защищает Император, – прошептал Зай.

– Да. Наше альтернативное божество, – с грустью проговорила Оксам. – Необходимая… препона.

– Но почему нет, Нара? Ты же сама сказала: нам нужны люди – личности. Люди, которые вдохновляют других на верность, придают бесформенной массе человеческие очертания. Так зачем же столь яростно бороться с Императором?

– Потому, что его никто не избирал, – ответила она. – И потому, что он мертв.

Зай покачал головой. Изменнические речи были так болезненны.

– Но достославные мертвые избрали его на Кворуме шестнадцать столетий назад. Если бы они того пожелали, то могли бы собрать новый Кворум и сместить Императора.

– Мертвые мертвы, Лаурент. Они уже не живут с нами. Ты сам наверняка видел, какой у них потусторонний взгляд. Они не больше похожи на нас, чем риксские разумы. Ты это знаешь. Живой город – это, пожалуй, зверь, но в нем, по крайней мере, есть что-то человеческое, как и в нас.

Она наклонилась к нему, в ее глазах играли отблески пламени.

– Главное – человечество, Лаурент. Это единственное, что имеет значение. От нас все Добро и Зло в этой вселенной. Не от богов, не от мертвецов. Не от машин. От нас.

– Достославные мертвые – наши предки, Нара, – яростно прошептал Зай, словно пытался утихомирить ребенка, расшумевшегося в церкви.

– Они – результат медицинской процедуры. Процедуры, возымевшей невероятно отрицательные социальные и экономические последствия. И больше – ничего.

– Это безумие, – выговорил он. И закрыл рот – слишком поздно.

Она смотрела на него, и в ее взгляде были триумф и печаль.

Они еще посидели у камина. Если что-то и возникло между ними, теперь это было разбито. Лаурент Зай хотел что-нибудь сказать, но боялся, что извинений будет мало.

Он сидел, молчал и судорожно пытался сообразить, что же ему делать.

3

ДЕКОМПРЕССИЯ

Быстро принятые решения похвальны, если только не чреваты необратимыми последствиями.

Аноним, 167

Сенатор

Созвездие глаз сверкнуло, отразив солнечный свет, проникший сквозь двери из искусственно выращенных алмазов. Двери бесшумно и плавно закрылись за сенатором Нарой Оксам. Блеск этих глаз заставил Оксам насторожиться, как если бы ее окружили ночные хищники. На родной планете Оксам, Вастхолде, водились звери-людоеды – медведи, паракойоты и хищные ночные собаки. На глубинном, инстинктивном уровне Нара Оксам понимала, что эти глаза – предупреждение. Существа с сияющими глазами – их было пятнадцать-двадцать – расположились на невидимом ложе, созданном прелестной гравитацией. Покачиваясь, словно разноцветные тучки под легким ветерком, они плыли вдоль широких коридоров внутреннего дворца Императора. Противоэмпатический браслет Нары был включен на полную мощность, как обычно в многолюдной столице, и все же у нее сохранилось достаточно чувствительности для того, чтобы в какой-то мере ощутить нечеловеческие мысли этих существ. Они холодно взирали на сенатора, когда она проходила мимо, неуязвимые, привилегированные, наделенные безмолвной мудростью, накопленной за шестнадцать столетий. Наверняка их род никогда не сомневался в своем превосходстве, даже в те тысячелетия, когда эти звери еще не были указом Императора возвышены до полубожественного статуса.

Они были царственными консортами – эти личные фамилиары его воскрешенного величества. Они назывались felis domesticos immortalis.

Одним словом – кошки.

А еще точнее – бессмертные кошки.

Сенатор Нара Оксам ненавидела кошек.

Миновав невидимое ложе, она остановилась, боясь потревожить потоки воздуха, благодаря которым «перина» с кошками медленно и торжественно проплывала по коридорам. Зверьки, как по команде, повернули головы и воззрились на Нару своими вертикальными зрачками. В их глазах была такая злоба, что Наре пришлось взять себя в руки, чтобы суметь выдержать этот немигающий взгляд. Вот тебе и пресловутая храбрость еретички с противоимперскими убеждениями… Она представляла целую планету, а здесь, в Алмазном Дворце, могущественная женщина-сенатор испугалась домашних зверушек.

Ее утренняя тревога вернулась в то самое мгновение, как только она перешагнула Рубикон, защитный барьер – защитный и в электронном и в правовом смысле, – окружавший форум и обеспечивавший независимость Сената. Аэрокар, ожидавший ее у мерцающего края Рубикона, был так элегантен, так хрупок, словно его изготовили из бумаги и ниток. Но стоило ей оказаться внутри машины – и хрупкость преобразилась в мощь, волокна прелестной гравитации подняли аэрокар ввысь и закружили под ним город – так пальцы жонглера вращают яркие булавы. Машина пролетала между шпилей, над парками и садами, сквозь водяную пыль, вздымаемую каскадами водопадов. Поначалу полет был ленивым и как бы не имеющим четкого направления, но как только впереди завиделся Алмазный Дворец, аэрокар потянуло к нему, как к магниту. Траектория полета уподобилась ножу горшечника, кромсающему мягкую глину, вращающуюся на гончарном круге. Эта безумная растрата энергии, для того чтобы перенести Оксам на столь малое расстояние, была нарочитой демонстрацией могущества Императора: устрашающая роскошь, совершенная в своем изяществе.

И вот теперь Нара успела провести во дворце лишь несколько мгновений – и наткнулась на кошек, парящих на ложе, сотворенном прелестной гравитацией.

Оксам поежилась и, как только кошки исчезли за углом извилистого коридора, облегченно вздохнула и попыталась вспомнить, не было ли среди них хоть одной черной. Но она тут же постаралась отрешиться от суеверий, забыть о кошках и, выпрямившись, зашагала быстрее и решительнее. Ее ожидала встреча с Воскрешенным Императором.

И вновь перед ней распахнулись створки алмазных дверей. Нара гадала, к чему это все. Самым очевидным объяснением было следующее: его величество решил возразить против предложенного ею пакета законопроектов – протеста против проводимой партией лоялистов подготовки к пограничной войне с риксами. Но вызов на аудиенцию последовал слишком быстро – буквально через несколько минут после того, как законодательная программа прошла регистрацию. Сотрудники Нары прекрасно выполнили ее распоряжения и подготовили хитрейшую, лабиринтоподобную систему законов и тарифов, которая никак не напоминала лобовую атаку. Как мог Аппарат настолько быстро догадаться о цели этой программы?

Возможно, произошла утечка информации. Возможно, кто-то из ее сотрудников или один из иерархов партии секуляристов работал как агент под прикрытием, «крот», и успел «настучать» во дворец. Эту мысль Оксам сразу отбросила, как параноидальную. Программу законодательных проектов составляла горстка самых верных и преданных соратников. Скорее всего, Император попросту ждал какой-то, любой реакции. Он понимал, что приготовления лоялистов к войне будут замечены, и потому был наготове. Наготове – с этой демонстрацией устрашающего могущества: с вызовом во дворец, доставкой на машине, работающей на баснословно дорогой прелестной гравитации, с самим этим дворцом, выстроенным из алмазов. Вот о чем предупреждали светящиеся глаза кошек, поняла Нара. Они напоминали: не стоит Его недооценивать.

Оксам осознала, что ее презрение к «серым», к тем живым людям, которые голосовали за верность Императору, которые поклонялись ему и прочим мертвецам как богам, заставило ее забыть о том, что Император – далеко не глупый человек.

В конце концов, это он изобрел бессмертие. А это не так-то просто. Это он за последние шестнадцать столетий внедрил свое единственное изобретение на восьмидесяти планетах, что наделило его практически абсолютной властью.

Двери закрылись, и Нара очутилась в саду – просторном и ярком, куда солнечные лучи проникали через фасетчатые грани алмазного колпака.

Дорожка под ногами у Оксам была вымощена битым камнем. Она изящно петляла по саду и казалась мозаикой, выложенной из осколков расколовшейся древней статуи. «Зрите мои труды, о сильные мира сего», – подумала Нара. Между камнями пробивались короткие стебли красноватой травы, от чего сами камни приобретали оттенок запекшейся крови. В траве по обе стороны от тропинки вились подвижные лианы. Вид у них был довольно пугающий, и, наверное, их высадили для того, чтобы попавшие в сад не бродили, где попало. Дорожка уводила все дальше и дальше, и вскоре Нара миновала миниатюрные яблони, высотой не более метра, потом – волнообразную дюну из белого песка, по которой сновало семейство ярко-синих скорпионов. Невидимые силовые поля переносили по саду стайки колибри. Преодолев всю спираль дорожки и выйдя к ее центру, Нара Оксам оказалась у фонтанов. Разлетавшиеся веерами брызги, водопады, водяные дуги явно не повиновались никаким законам гравитации.

Оксам понимала, что очень скоро увидится с Императором. И вдруг ей встретилась еще одна кошка. Стройная, остроухая, с гладкой шерсткой, она лежала поперек дорожки и грелась на особенно большом плоском камне. Не сказать, чтобы эта кошка принадлежала к какой-то особой породе. В ее шерстке смешались молочный, абрикосовый и черный цвета. Вдоль позвоночника до самого хвоста у кошки был вшит симбиант Лазаря. Она нервно подергивала хвостом, но сама лежала неподвижно. Вертикальные щелочки кошачьих зрачков чуть расширились от любопытства, когда она увидела Нару, но интерес тут же пропал, и кошка лениво, равнодушно моргнула.

Нара сумела выдержать ее взгляд.

На тропинке появился молодой человек, наклонился и привычным движением усадил кошку себе на плечо. Кошка протестующе мяукнула, сползла чуть вниз, но тут же удобно устроилась на согнутой в локте руке молодого человека, одной лапой уцепившись за ткань императорской мантии.

Первая мысль у Оксам была такая: «В жизни он красивее».

– Мой повелитель, – проговорила Оксам, гордясь тем, что автоматически не опустилась на колени. Сенаторство давало особые привилегии.

– Сенатор, – отозвался мужчина, кивнул ей, а затем наклонился и поцеловал макушку кошки. Кошка потянулась и лизнула его в подбородок.

Помимо погибших на войне, большинство воскрешенных были, конечно, очень стары. Традиционная медицина сохраняла богатых и могущественных людей в живых до почти двухсот лет, а смертельные болезни и несчастные случаи происходили крайне редко. Все знакомые Нары Оксам из числа воскрешенных были либо древними солонами, либо умудренными жизнью олигархами – разнообразными историческими реликтами. Порой ей встречались паломники, которым удавалось добраться до столичной планеты, именуемой Родиной, после многовековых странствий по галактике с субсветовой скоростью. Они несли свою смерть благодарно, изящно и спокойно – эти седовласые старцы. Но Император совершил Священное Самоубийство в то время, когда ему было едва за тридцать (именно в этом возрасте экзобиологи-структуралисты находятся в поре расцвета своей научной карьеры). Это была последняя проверка его великого изобретения. Старение не успело коснуться его лица. Он казался таким настоящим, его улыбка была настолько очаровательной (а может, хитрой?), его взгляд – столь зорким. Он явно видел, как волнуется Нара Оксам.

Он выглядел потрясающе… живым.

– Благодарю, что приняли мое приглашение, – сказал Воскрешенный Император, повелитель Восьмидесяти Планет, в знак уважения к той, которую оберегала граница Рубикона.

– К вашим услугам, мой повелитель.

Кошка зевнула и уставилась на Оксам, словно бы говоря: «И к моим».

– Прошу вас, сенатор, присядьте с нами.

Оксам последовала за мертвым Императором.

Они уселись в самом центре спиральной дорожки. Летучие подушки удобно улеглись под спину, локти и шею гостьи. Они не только приняли на себя ее вес, но приобрели такую форму, чтобы ей было легко расправить мышцы и сесть так, чтобы руки, ноги и спина не затекали. Между Оксам и Императором стоял приземистый квадратный мраморный блок. Император опустил на него кошку. Та сразу же легла на спину, подставив владыке молочно-белое брюшко.

– Вы удивлены, сенатор? – неожиданно спросил Император.

Удивил Оксам сам этот вопрос. Она собралась с мыслями, гадая, о чем могло сказать Императору выражение ее лица.

– Я не ожидала, что наша встреча будет наедине, ваше величество.

– А вы поглядите на свои руки, – посоветовал он.

Оксам недоуменно заморгала и последовала совету Императора. К ее смуглой коже прилипло множество серебристых, сверкающих на солнце пылинок, похожих на пятнышки слюды на поверхности темной породы.

– Наша служба безопасности, – пояснил Император. – И еще – несколько придворных. Если у вас выступит пот, мы об этом узнаем.

«Наномашины», – поняла Оксам, мельчайшие устройства, предназначенные для регистрации и записи гальванической реакции кожи, пульса, выделений – а следовательно, для проверки на ложь. Некоторые из этих устройств наверняка могли мгновенно убить ее, если бы она вздумала угрожать Императору физически.

– Постараюсь не вспотеть, мой повелитель.

Он рассмеялся. Прежде Наре Оксам никогда не приходилось слышать, чтобы мертвые смеялись. Рассмеялся и откинулся на подушку. Подушка – дитя прелестной гравитации – мгновенно среагировала на перемену позы.

– Вам известно, почему мы так любим кошек, сенатор?

Нара Оксам незаметно облизнула губы, гадая, могли ли крошечные машинки, усыпавшие ее ладони (а может, они и на лицо налипли? и под одеждой?), выявить ее ненависть к этим животным.

– Кошки стали первыми жертвами экспериментов, мой повелитель, – ответила Нара и уловила в собственном голосе нотки послушания – так ребенок отвечает на уроке катехизиса. Такое послушание ей не понравилось.

Она посмотрела на ленивое создание, вальяжно развалившееся на мраморном столе. Кошка глядела на нее подозрительно, словно читала мысли. Тысячи ей подобных корчились в посмертной агонии во время безуспешных Священных Экспериментов по вживлению симбиантов, призванных оживить умершие нервные клетки. Тысячам была суждена участь инвалидов после неполной реанимации. Десятки тысяч погибли сразу – на них изучались параметры оживления после смерти головного мозга, системного шока и распада тканей. Все успешные опыты были проведены на кошках. По какой-то причине с оживлением обезьян и собак возникали проблемы – они либо теряли разум, либо погибали от спазмов, словно не могли свыкнуться с неожиданным возвращением к жизни после смерти. Другое дело – психически уравновешенные, самовлюбленные кошки, которые (как, вероятно, и люди) считали, что заслуживают этой самой жизни после смерти.

Оксам прищурилась, глядя на маленького зверька. «Миллионы таких, как ты, корчились от боли», – послала она свои мысли кошке.

Кошка снова зевнула и принялась вылизывать лапку.

– Так полагают, сенатор, – отозвался Император. – Так часто полагают. Но наша любовь к хищникам семейства кошачьих выше уважения к их вкладу в священную науку. Видите ли, эти хрупкие существа всегда были полубогами, нашими проводниками на пути в новые царства, безмолвными слугами прогресса. Известно ли вам, что на всех стадиях эволюции человека кошкам было суждено сыграть важнейшую роль?

Оксам широко раскрыла глаза. Наверняка это была какая-то научная шутка, словесный эквивалент гравитационно-модифицированных фонтанов в дворцовом саду. Пока разговор был подобен воде, взбегающей вверх по склону горы, – демонстрация имперской изысканной мощи. Оксам решила, что не позволит Императору одурачить ее, заговорить ей зубы.

– Важнейшую, мой повелитель? – постаравшись, чтобы ее вопрос прозвучал серьезно, осведомилась она.

– Вы знакомы с историей Земли, сенатор?

– Древней Земли? – Эта далекая планета на самом краю галактики частенько упоминалась политиками и порой служила точкой отсчета в спорах. – Конечно, сир. Но вероятно, в моих познаниях есть пробел относительно… кошек.

Его величество кивнул и нахмурился – словно бы сокрушаясь из-за того, как распространено такое невежество.

– Возьмем, к примеру, возникновение цивилизации. Один из многих случаев, когда кошки ставились повитухами прогресса человечества.

Он прокашлялся, будто готовился прочесть лекцию.

– В те времена люди жили немногочисленными скоплениями, группами племен, сбивавшимися воедино в целях самозащиты. Эти племена постоянно кочевали в поисках добычи. Люди жили, нигде не пуская корней, ни к чему не привязываясь. Как вид, они были не особо успешными, а число их не превышало населения жилого дома среднего размера здесь, в столице. А потом люди сделали великое открытие. Они научились тому, как выращивать пищевые растения – вместо того, чтобы заниматься их собирательством.

– Сельскохозяйственная революция, – проговорила сенатор Оксам.

Император радостно кивнул.

– Вот именно. А от этого открытия происходит все остальное. При эффективном земледелии каждое семейство производит больше зерна, чем нужно, чтобы прокормиться. Вот это-то избыточное зерно и стало основой цивилизации. Некоторые люди перестали трудиться ради добывания пропитания и стали кузнецами, мореплавателями, воинами, философами.

– И императорами? – подсказала Оксам.

Его величество добродушно рассмеялся и склонился к мраморному столу.

– Верно. И сенаторами, кстати, – чуть позднее. Стало возможным управление. За благосостоянием людей приглядывали жрецы, которые были также математиками, астрономами и писцами. Итак, от избытка зерна берет начало цивилизация.

Но была одна загвоздка…

«Мания величия?» – подумала Нара. Быть может, жрец, накопив много зерна, начинал думать о себе как о боге и даже притворяться бессмертным? Но она прикусила язык и терпеливо выдержала драматичную паузу в тираде Императора.

– Представьте себе храм в центре протогорода, сенатор. Где-нибудь в Древнем Египте, например. Это обитель богов, а также – академия. Здесь жрецы изучают небо, следят за движением звезд, создают математику. Храм – это также и государственное учреждение, здесь жрецы ведут учет собранным урожаям и подушным податям, придумывают для записей значки, которые впоследствии превратятся в письменность. На основе письменности возникнут литература, компьютерные программы, искусственный интеллект. Но в самом сердце храма есть еще что-то. Это что-то нужно свято хранить, а если храм не выполняет свою главную задачу, то без нее он – ничто.

Глаза у Императора чуть ли не искрились. Все ого мертвенное спокойствие прогнала страсть, с какой он говорил. Он наклонился к Оксам, сжал кулак. Видно было, как ему хотелось, чтобы она поняла его.

– Житница, – сказала она. – Храмы представляли собой житницы, верно?

Он улыбнулся и довольно откинулся на подушки.

– В этом и состоял источник могущества, – сказал он. – Способность развивать искусство и науку, содержать войско, спасать окрестное население при засухе и наводнениях. Избыточное богатство сельскохозяйственной революции. Но большая гора зерна – это очень привлекательная штука.

– Для крыс, – добавила Оксам.

– Для полчищ непрерывно плодящихся крыс – как плодился бы всякий паразит, дай ему только изобилие еды. Это ведь почти закон, его можно назвать Законом Паразитов: накопленная масса привлекает их. Пустыни Египта кишели крысами, и они неумолимо опустошали запасы протогорода, стояли плотиной на пути потока цивилизации.

– Но большая популяция крыс – это тоже соблазнительная мишень, сир, – сказала Нара. – Для подходящего хищника.

– Вы очень догадливая женщина, сенатор Нара Оксам.

Осознав, что верным замечанием порадовала Императора, Оксам продолжила его повествование:

– И вот из пустыни явился малоизвестный зверек. Маленький одинокий охотник, который прежде избегал людей. Эти зверьки поселились в храмах и стали с невероятной страстью охотиться на крыс, что позволяло людям сберечь запасы зерна.

Император радостно кивнул и взял на себя продолжение рассказа:

– И жрецы воздали этому животному по заслугам и стали ему поклоняться, а оно оказалось до странности привычным к жизни в храме, словно его место всегда по праву находилось среди богов.

Оксам улыбнулась. Довольно симпатичная история. Вероятно, в ней даже было зерно правды. А может быть, этот человек таким странным образом компенсировал свое гипертрофированное чувство вины за то, что погубил столько невинных животных шестнадцать столетий назад.

– Вы видели статуи, сенатор?

– Статуи, ваше величество?

Губы Императора едва заметно дрогнули – он произнес беззвучную команду. Разбитое на фасетки небо потемнело. Воздух стал прохладнее, и вокруг Оксам и монарха возникли силуэты. «Ну конечно, – догадалась Оксам, – этот величественный алмазный свод – не просто для красоты, в нем – плотная сеть синестезических проекторов». А сам сад представлял собой громадный воздушный экран.

Сенатор и Император оказались на обширной каменистой равнине. Несколько столбов солнечного света подсвечивали взвесь мелких частиц – то была пыль от гор зерна, возвышавшихся со всех сторон. В полумраке поблескивали статуи, высеченные из какого-то гладкого черного камня. Их поверхность, казалось, была намазана жиром. Статуи изображали зверей, сидевших прямо, как домашние кошки, аккуратно сдвинув передние лапы и подвернув хвост. Их вытянутые морды хранили выражение полнейшей безмятежности, а тела отражали геометрические пропорции примитивной доисторической математики. Конечно же, это были божества – древнейшие тотемы-обереги.

– Таковы были спасители человечества, – сказал Император. – Это видно по их глазам.

Сенатору Оксам глаза статуй показались слепыми и пустыми – безликими черными кругами, внутри которых человеку можно было прочесть лишь свое собственное безумие.

Император поднял указательный палец. Еще один сигнал.

Некоторые из пылинок увеличились, загорелись собственным светом. Задвигались, выстроились в силуэт, очертания которого были чем-то знакомы Оксам. Созвездие ярких огоньков образовало огромное колесо, и это колесо медленно завертелось вокруг сенатора и владыки. Через несколько мгновений Оксам поняла, что это такое. Она видела эту фигуру всю свою жизнь – на воздушных экранах, на ювелирных украшениях, на двухмерных снимках государственного флага в Сенате, на гербе Империи. Но ей никогда не доводилось оказываться внутри этой фигуры – хотя нет, не так: она, наоборот, всегда находилась внутри нее. Это были тридцать четыре звезды, тридцать четыре солнца Восьмидесяти Планет.

– Вот наши новые запасы зерна, сенатор. Материальное благополучие и население почти пятидесяти солнечных систем, техника, с помощью которой мы можем подчинить эти ресурсы нашей воле. Бесконечно долгая жизнь и время, которого хватит для того, чтобы сотворить новую философию, а она ляжет в основу новой астрономии, математики, письменности. Но этому процветанию снова угрожают извне.

Нара Оксам смотрела на Императора в темноте. Неожиданно его воззрения и увлечения перестали казаться столь уж безвредными.

– Риксы, ваше величество?

– Риксы, эти почитатели паразитов, – прошипел Император. – Их безумная религия заставляет их заражать все человечество гигантскими разумами. И снова Закон Паразитов: наши богатства, наши колоссальные резервы энергии и информации привлекают из пустынь орды паразитов – паразитов, жаждущих истребить нашу цивилизацию, пока она еще не достигла обетованных высот.

Несмотря на то, что противоэмпатический браслет притуплял ее чувствительность, Нара все же ощущала владеющую Императором страсть, до нее доходили волны паранойи, гулявшие по его могущественному сознанию. Помимо собственной воли она все-таки оказалась застигнутой врасплох – настолько неожиданно и виртуозно Император вывел разговор к этой теме.

– Сир, – осторожно проговорила Оксам, размышляя о том, смогут ли привилегии, полагавшиеся ей как сенатору, реально защитить ее от маниакальных поступков этого человека. – Я не представляла, что феномен гигантских сетевых разумов настолько разрушителен. Планеты, где поселяются такие разумы, в материальном отношении не страдают. На самом деле некоторые даже сообщают о большей эффективности в плане передачи информации, об улучшении систем контроля за водными ресурсами, о снижении числа аварий воздушного транспорта.

Император покачал головой.

– Но что при этом теряется? Непроизвольные, случайные коллизии данных, питающие сетевой разум, – это ведь сама культура человечества. Этот хаос – не какой-то периферический побочный продукт, он и есть суть человечества. Мы не узнаем, какие эволюционные сдвиги никогда не произойдут, если превратимся в бездумные сосуды для этих компьютерных программ-мутантов, этих гадин, которых риксы осмеливаются называть разумом.

Оксам чуть было не указала на очевидное – на то, что Император, осуждая риксов, приводил те же самые аргументы, с помощью которых секуляристы возражали против его бессмертного правления: живые божества никогда не приносили пользы человечеству. Но Оксам сдержалась. Даже в состоянии апатии она ощущала его убежденность, его странную фиксацию на собственных мыслях. Она понимала, что обращать внимание Императора на слабое место в его доктрине сейчас ни к чему. Риксы и их гигантские разумы были личным кошмаром Императора. Оксам попыталась предпринять менее очевидную атаку.

– Сир, партия секуляристов никогда не ставила под вопрос вашу тактику препятствования распространению гигантских разумов. В коалиционном правительстве мы держали твердую позицию во время Вторжения риксов. Но на дальних границах все было спокойно почти целое столетие, не правда ли?

– Это хранилось в секрете, хотя наверняка до вас доходили какие-то слухи за последние лет десять. Но риксы снова выступили против нас.

Император поднялся и указал в темноту. Вращающееся колесо остановилось и заскользило по воздуху. К Императору приблизились Дальние Пределы его владений. Одна из звездочек легла на подушечку вытянутого пальца монарха.

– Это Легис-XV, сенатор. Несколько часов назад риксы атаковали эту планету, небольшими силами, но весьма решительно. Самоубийственная атака. Их цель состояла в том, чтобы взять в плен мою сестру, Дитя-императрицу, и держать ее в заложницах, покуда они будут распространять по планете гигантский разум.

На несколько мгновений все другие мысли покинули сознание Нары Оксам. «Война», – вот все, о чем она могла думать. Дитя-императрица в руках врагов. Если с ней что-то случится, «серые» поднимут грандиозную политическую бурю, после которой вооруженный конфликт станет неизбежен.

– Так вот, мой повелитель, почему лоялисты сделали такой крен в сторону милитаризации экономики, – наконец выдавила Оксам.

– Да. Мы не можем полагаться на то, что эта атака случайна и единична.

Эмпатический дар позволил Наре Оксам уловить вспышку раздражения Императора.

– С вашей сестрой все в порядке, сир?

– Неподалеку стоит наготове фрегат, готовый приступить к спасательной операции, – ответил Император. – Собственно, капитан уже начал ее. Результаты будут нам известны в течение часа.

Он погладил кошку. Оксам ощутила его уверенность и решимость. Быть может, он уже знал об исходе спасательной операции и просто не говорил ей об этом.

И тут Оксам поняла, что ее партии грозит страшная опасность. Ей нужно было дать отвод своему пакету законопроектов до того, как просочатся новости о диверсии риксов. Как только об этой возмутительной акции станет известно широкой общественности, ее демарш против «серых» покажется изменническим. Император и ей лично, и всей партии своим предупреждением дал фору.

– Благодарю вас, сир, за то, что вы рассказали мне об этом.

Он положил руку ей на плечо. Даже через плотную ткань сенаторской мантии Оксам ощутила холод этой руки, ее мертвенность.

– Сейчас не время нам бороться друг с другом, сенатор. Вы должны понять: мы не имеем ничего против вашей партии. Мертвые и живые нужны друг другу, во дни мира и во время войны. Будущее, к которому мы стремимся, – это не могила.

– Конечно, нет, сир. Я немедленно отведу законопроекты.

Произнеся эти слова, Оксам вдруг поняла, что Император даже не попросил ее об этом. «Вот в этом и состоит истинная власть, – подумала она. – Когда твои желания удовлетворяются, а тебе даже не нужно приказывать».

– Благодарю вас, Нара, – сказал он, и она перестала ощущать в нем остервенелого маньяка. К Императору вновь вернулось былое монаршее спокойствие. – Мы питаем большие надежды в отношении вас, сенатор Оксам. Мы знаем, что ваша партия будет плечом к плечу с нами в этой битве с риксами.

– Да, сир.

А что еще она могла сказать?

– И мы надеемся, что вы поддержите нас во всем, что будет связано с ликвидацией гигантского разума, который наверняка уже пустил корни на Легисе-XV.

Нара гадала, что именно подразумевал Император. Но он не дал ей спросить, а продолжал:

– Нам хотелось бы назначить вас членом военного совета, сенатор.

Оксам в ответ изумленно заморгала. Император сжал ее плечо, отпустил и встал к ней боком. Она поняла, что ее согласие не требуется. Если, того и гляди, начнется новое Вторжение риксов, Сенат наделит военный совет огромной властью. Она будет заседать в палатах с самыми могущественными людьми Восьмидесяти Планет. Нара Оксам сравняется с ними в привилегиях, в доступе к информации, в способности вершить историю. И просто – во власти.

– Благодарю вас, мой повелитель, – вот и все, что она смогла сказать.

Он едва заметно кивнул, не спуская глаз с белого брюшка кошки. Та в сладкой неге выгнула спинку – так высоко, что край идущего вдоль позвоночника симбианта уподобился греческой букве «омега».

Война.

Звездолеты, несущиеся навстречу друг другу в сжатом времени релятивистских скоростей… Члены их экипажей, тающие в памяти родных и друзей… Жизни, обрывающиеся в сражениях продолжительностью в несколько секунд… Энергия, высвобождавшаяся при этих сражениях, которой хватало, чтобы на краткое время вспыхнули новые солнца. Истребление населения недовольных планет, гибель сотен тысяч человек в течение считанных минут, на столетия отравленные континенты. Конец мирных научных исследований, крах систем образования – из-за того, что планетарная экономика переориентировалась на производство вооружений и муштру солдат. Целые поколения мирных людей, становящиеся жертвами воюющих сторон, – раненые, изможденные люди, игрушки в руках войны. А еще… Еще – очень высокая вероятность того, что ее новый возлюбленный погибнет до того, как все будет кончено.

Нара Оксам вдруг жутко разозлилась на себя, на свои амбиции, на жажду власти, на то волнение, которое она испытала, когда ей предложили возглавить военные действия. Все это она еще ощущала внутри себя: эхо радости от получения высокого поста, от покорения новых высот власти.

– Мой повелитель, я не уверена…

– Первое заседание совета – через четыре часа, – прервал ее Император. Может быть, почувствовал ее сомнения и не пожелал их услышать. Рефлекторная учтивость взяла свое, усмирила вихрь противоречивых аргументов.

«Не уверенамолчи», – приказала себе Оксам и наполнила спокойствием всю себя, с головы до ног. Она старалась не спускать глаз с синестезической модели Восьмидесяти Планет, которая медленно вращалась вокруг нее и монарха.

Император продолжал:

– К этому времени у нас уже будут сведения с «Рыси». Мы узнаем, что произошло на Легисе-XV.

Взгляд Оксам буквально приковала к себе красная звездочка на периферии Империи. Зрение затуманилось. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Может быть, она ослышалась?

– «Рысь», сир?

– Так называется фрегат, дежурящий около Легиса-XV. Очень скоро они приступят к развертыванию спасательной операции.

– «Рысь», – эхом повторила Оксам. – Фрегат, мой повелитель?

Император посмотрел на сенатора и наконец заметил выражение ее лица.

– Именно так.

Оксам поняла, что он мог неправильно истолковать ее поведение – как некий опыт в военных делах. Она снова взяла себя в руки и продолжила:

– Какая удача, сир, что в центре событий оказался столь прославленный офицер.

– Ах, да, – вздохнул Император. – Лаурент Зай, герой Дханту. Жаль было бы потерять его. Но с другой стороны, это может стать вдохновляющим фактором для всех остальных.

– Но вы сказали, что риксы нанесли удар малыми силами, мой повелитель. Наверняка при проведении спасательной операции сам капитан не…

– Жаль было бы потерять его как виновного в Ошибке Крови – вот что я хотел сказать. Это случится, если операция по спасению заложников закончится неудачно.

Император поднялся. Оксам тоже встала. Ноги плохо держали ее. В саду снова стало светло, исчезли виртуальные горы зерна и богоподобные статуи кошек и даже Восемьдесят Планет. Фасетчатое небо над головой вдруг на мгновение показалось хрупким, невероятно глупым домиком из стеклянных карт, который развалится, только дунь на него.

«Оно такое же глупое и зыбкое, как любовь», – подумала Оксам.

– Я должен готовиться к войне, сенатор Оксам.

– Я покидаю вас, ваше величество, – сумела-таки выговорить она.

Нара Оксам ушла из сада по спиральной дорожке. Она ничего не видела по сторонам. В ушах у нее звенели слова Императора:

«Потерять его… если операция закончится неудачно».

Старший помощник

Кэтри Хоббс задержалась перед входом в блистер – прозрачный колпак наблюдательного пункта. Постояла, собралась с мыслями. Ее сообщение имело важнейшее значение для жизни капитана. Не время было поддаваться детским страхам.

Она вспомнила, как проходила гравитационные тренировки на орбитальной станции академии под названием «Феникс». Орбитальная станция, расположенная на небольшой высоте над Родиной, каждый день подвергалась произвольной переориентировке. Через прозрачные наружные потолки и полы можно было видеть планету то над головой, то внизу, то повернутой под любым невообразимым углом. Параметры искусственной гравитации на станции, и так неустойчивые из-за близости к планете, менялись каждый час. Таких станций на орбите было несколько, и курсантам приходилось быстро перемещаться с одной на другую, согласно расписанию и «кабинетной» системе. При этом им доводилось менять ориентировку десятки раз, поскольку направление притяжения в каждом коридоре менялось как угодно. Только немногочисленные, второпях нанесенные на поручни метки показывали, что произойдет с тобой при переходе из одного коридора в другой.

Целью всего этого хаоса была ломка двухмерного мышления людей, рожденных в условиях постоянно направленной гравитации. На «Фениксе» не было ни верха, ни низа – ориентироваться помогали только номера кают, географические координаты да расположение столов в аудиториях.

Безусловно, в карьере офицера космического флота неустойчивая гравитация являлась одним из самых невинных субъективных кризисов из тех, которые предстояло пережить. Большинству курсантов гораздо больше огорчений, нежели стена, за ночь ставшая полом, приносило Воришка-Время, похищавшее родных и друзей. Но для Хоббс потеря абсолютного «низа» всегда оставалась одним из самых тяжелых испытаний во время космических полетов.

Невзирая на долгий опыт пребывания в условиях меняющейся гравитации, Хоббс сохранила здоровый страх падения.

И вот теперь, перед входом под прозрачный купол капитанского наблюдательного пункта, у нее, как обычно, закружилась голова. «Наверное, так себя чувствуешь, если идешь по рее, – подумала Хоббс. – Но рею-то хотя бы видишь». Она вовремя сообразила, что лучше не смотреть под ноги, когда сошла с гиперуглеродного пола шлюзового люка и оказалась на прозрачном полу блистера. Хоббс не спускала глаз с капитана Зая. Его знакомый силуэт вселял в нее уверенность. Он стоял в строевой позиции «вольно» спиной к ней и, казалось, был подвешен в пространстве. Черная шерсть его формы сливалась с мраком космоса. Знаки отличия, нашивки, голова капитана, форменные серые перчатки – все это существовало как бы отдельно, пока глаза Хоббс не привыкли к темноте. Во дворце вскоре должен был наступить полдень, поэтому «Рысь» была повернута к солнцу кормой. Свет исходил только от планеты Легис-XV – зеленого шара, тускло горевшего над левым плечом Зая. При том, что длина геосинхронной орбиты составляла шестьдесят тысяч километров (день на этой планете был долгим), теперь Легис не был похож на тот свирепо раздувшийся диск, каким он был виден во время попытки проведения спасательной операции. Теперь он скорее напоминал укоризненно глядящее око.

Хоббс с ненавистью посмотрела на планету. Это она погубила ее капитана.

– Старший помощник с докладом, сэр.

– Докладывайте, – ответил Зай, не оборачиваясь.

– При проведении посмертного… – Губы Хоббс словно заледенели. Она не подумала о первоначальном значении этого слова в данном контексте.

– Постарайтесь вернее подбирать термины, старший помощник. Продолжайте.

– При проведении вскрытия, сэр, мы обнаружили некоторые аномалии.

– Аномалии?

Хоббс взглянула на бесполезный шифровальный ключ, который она сжимала в руке. Она старательно подготовила презентационные файлы, но здесь, в блистере, не было подходящего оборудования для показа. Отсутствовала и аппаратура для демонстрации изображения с высоким разрешением – здесь можно было наблюдать только вселенную. Те снимки, которые она намеревалась показать капитану, при синестезии с низким разрешением смотреть просто бесполезно. Хоббс предстояло все описать словами.

– Мы установили, что рядовой Эрнесто погиб от выстрелов из нашего оружия.

– При бомбардировке из электромагнитных орудий? – печально спросил Зай, готовый принять на себя дополнительный груз вины.

– Нет, сэр. Он был убит выстрелами из мультигана посвященного.

Зай сжал кулаки.

– Идиоты, – тихо вымолвил он.

– В механизме мультигана посвященного отключен режим, предупреждающий стрельбу по своим. Оружие пыталось убедить его отказаться от стрельбы.

Зай покачал головой и проговорил в глубокой тоске:

– Видимо, Баррис понятия не имел о том, что означает этот сигнал тревоги. А мы очень сильно сглупили, выдав ему оружие. Тупой сотрудник Политического Аппарата – это отнюдь не исключение, Хоббс.

Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком. Не стоило вести такие дерзкие разговоры в то время, когда на борту фрегата присутствовали двое аппаратчиков. Правда, капитанский блистер являлся самым безопасным местом на корабле. К тому же сильнее наказать Зая уже было невозможно. Гибель Императрицы – ее мозг был поражен из риксского бластера настолько, что о реанимации и речи быть не могло, – равнялась обвинению в Ошибке Крови. Адепт Тревим лично засвидетельствовала результаты вскрытия.

Но это было настолько не похоже на капитана – такая пассивность. Столь спокойным Хоббс не видела своего командира со времени его возвышения – и даже, пожалуй, со времени освобождения из плена на Дханту. Зай обернулся, и Хоббс обратила внимание на морщину, залегшую поперек подбородка капитана. В его организме шла какая-то физическая перестройка. «Как странно звезды управляют его судьбой, – подумала Хоббс. – Сначала этот жуткий плен, потом – невероятная история с заложниками».

– Это – не единственная аномалия, сэр, – сказала она, старательно подбирая слова. – Мы самым внимательным образом просмотрели записи с камеры шлема капрала Лао.

– Хороший она была парень, капрал Лао, – пробормотал Зай. Ваданское отношение к грамматическому роду, как всегда, показалось Хоббс необычным. – Но при чем тут видеозапись? Ведь капрал Лао была отсечена силовым полем.

– Да, сэр. И все же несколько раз связь ненадолго устанавливалась. Этого вполне достаточно для проведения диагностики оружия и даже для получения кое-какого изображения.

Зай пристально посмотрел на Хоббс. Отрешенное, философическое выражение наконец покинуло его осунувшееся лицо. Хоббс догадалась, что ее сообщение вызвало у капитана интерес.

Капитан обязательно должен был посмотреть на видеозаписи, сделанные камерой, вмонтированной в шлем Лао. В ходе проведения операции «Рысь» поддерживала постоянную связь с оружием и бронекостюмами десантников. Фиксировались наличие боеприпасов, состояние здоровья десантников, изображения с поля боя. Камера шлема передавала монохромное изображение с низким разрешением и скоростью всего десять кадров в секунду, но при этом осуществляла обзор на триста шестьдесят градусов и порой «видела» больше, чем сам десантник.

Зай обязательно должен был просмотреть эти записи, прежде чем распорет себе живот ритуальным «клинком ошибки». Старший помощник Кэтри Хоббс решила позаботиться об этом.

– Сэр, входное отверстие раны на теле боевика-рикса выглядит как прямое попадание.

Ну вот. Она сказала то, что хотела сказать. Хоббс почувствовала, как у нее по спине потекла струйка пота. Она стояла по стойке «смирно», и между шерстяной тканью формы и кожей оставалась тонкая прослойка воздуха. Тщательный анализ этого разговора, который в один прекрасный день мог предпринять Аппарат, мог бы, наверное, склонить его служащих к тем же самым предположениям, какие возникли у Хоббс и некоторых офицеров во время анализа данных. Предположения ну очень забавные.

– Старший помощник, – проговорил капитан, выпрямившись во весь рост, – вы случайно не пытаетесь… спасти меня?

Хоббс была готова к этому вопросу.

– Сэр, «разбор состоявшегося сражения не менее важен, чем разбор грядущего». Сэр.

– Не «сражения», а «баталии», – поправил Зай. Наверное, он предпочитал более ранний перевод. Но вроде бы порадовался – как радовался всегда, когда Хоббс цитировала древнюю военную сагу анонимного автора, числящегося под номером сто шестьдесят семь. Капитан даже ухитрился улыбнуться – впервые с момента гибели Императрицы. Однако его улыбка тут же стала горькой.

– Хоббс, у меня в руке – в некотором роде «клинок ошибки».

Он разжал кулак. На ладони у него лежал маленький черный квадратик. Одноразовый программируемый пульт управления.

– Капитан?

– Малоизвестный факт: возвышенный имеет право выбрать любую разновидность «клинка». Вспомните, к примеру, Рикарда Тэша и вулкан.

Хоббс нахмурилась, припомнив древнее предание. Одна из первых Ошибок Крови – сражение, проигранное во времена объединения Родины. Она никогда не задумывалась о том, почему Тэш избрал для себя такое необычное самоубийство. Перспектива заживо свариться в кипящей лаве не казалась столь уж заманчивой.

– Сэр? Я не уверена…

– Этот пульт дистанционного управления запрограммирован на приведение всего вооружения «Рыси» в состояние боевой готовности в обход всех ограничений, – объяснил Зай и повертел пультик в руке, будто миниатюрный шокер. – На самом деле – стандартная последовательность команд. Очень удобно при блокаде.

Хоббс прикусила губу. Может быть, она чего-то недопонимала?

– Но капитанский блистер не относится к боевой конфигурации «Рыси» – правильно я говорю, Хоббс?

У Кэтри Хоббс снова закружилась голова, будто корабельная система гравитации неожиданно сработала в диаметрально противоположном направлении. Она закрыла глаза, стараясь удержаться на ногах, и принялась проговаривать в уме последовательность включения боевой тревоги: снятие пломб со стволов орудий, ручное оружие – на предохранители, энергетический отсек – готовность к расходованию всех резервов, а еще – выкачивание атмосферы из всех временных, чувствительных к ускорению отсеков – таких, как этот блистер. Конечно, существовали ограничители режима боевой тревоги, но их можно было обойти.

Хоббс казалось, что она падает, кувыркается в пространстве с этим человеком, стоящим на пороге смерти.

Когда она открыла глаза, оказалось, что Зай шагнул к ней. Он заботливо смотрел на своего помощника.

– Прости, Кэтри, – негромко проговорил он. – Но ты должна была знать. Когда придет время, командование на себя возьмешь ты. И никаких попыток спасения, понятно? Не хочу очнуться в камере автомедика с лопнувшими глазными яблоками.

– Конечно, сэр, – выдавила Хоббс. Голос ее прозвучал хрипловато, словно она вдруг простудилась. Она сглотнула подступивший к горлу ком и попыталась не думать о том, как будет выглядеть лицо капитана после декомпрессии. Такое превращение попросту не могло произойти. Она непременно должна была спасти его.

Зай прошел мимо Хоббс, шагнул в открытый люк шлюзовой камеры – с черного звездного поля на прочный металл. Хоббс вошла в люк следом за ним и включила механизм задраивания люка.

– А теперь, – сказал капитан Зай, когда открылся наружный люк, – мне хотелось бы взглянуть на эти видеозаписи. «Ни одно из свидетельств военного времени нельзя сбрасывать со счетов, каким бы незначительным оно ни казалось». Правильно, Хоббс?

– Правильно, сэр.

Снова – аноним под номером сто шестьдесят семь.

Шагая вслед за капитаном в командный отсек и радуясь тому, что подошвы ее ботинок касаются прочного, надежного гиперуглеродистого сплава, Кэтри Хоббс позволила себе полюбоваться крошечной искоркой надежды.

Гигантский разум

Александр «потянулся» и ощутил, как волны его воли распространились по инфостуктуре Легиса-XV.

Кризис с заложниками на время прервал нормальное течение информации. Остановилась торговля на бирже, закрылись школы, управление вместо робкой гражданской ассамблеи взял на себя исполнительный парламент. Но теперь, когда имперские войска отбили у риксов дворец, по артериям планеты вновь потекла кровь данных, между ее органами закипел обмен сведениями.

Ближайшие дни наверняка должны были стать днями траура, но пока смерть Императрицы держалась в строжайшей тайне. Легис-XV пережил короткое риксское вторжение, и в данный момент здесь царило чувство необычайного облегчения, нервная энергия высвобождалась и распространялась по сложно переплетенным системам торговли, политики и культуры.

Пока инфоструктура не паниковала по поводу присутствия Александра. Как только мирное население планеты обнаружило, что телефоны, компьютерные блокноты и домашняя автоматика не ополчились против людей, гигантский сетевой разум стал вызывать скорее любопытство, нежели ощущение угрозы. Как бы ни буйствовала пропаганда «серых», «призрак из машины» еще не успел выказать своей враждебности.

Словом, планета пробудилась к жизни.

Александру это нарастание активности придало бодрости и азарта. Первый день самоосознания стал для него необычайно волнующим, но теперь гигантский разум по-настоящему чувствовал и понимал истинную суть Легиса-XV. Бурное возвращение планеты к обычной, повседневной жизни: мерцание деятельности миллиардов человек, вспышки торговых операций и политических решений – все это гигантский разум ощущал так, будто для него снова закончился период тени. Потоки данных из систем вторичного зрения и слуха, стройное функционирование устройств, управлявших транспортными потоками, водоочистными сооружениями, контролем климата – и даже подготовкой местной гражданской обороны к новой атаке. Все это было подобно состоянию после приема утреннего бодрящего напитка.

Конечно, поборники Империи предприняли запоздалые попытки уничтожить Александра. Они запустили в инфоструктуру информационные шунты и «охотничьи» программы, попытались стереть последствия распространения гигантского разума, разорвать самоосознающую обратную связь, которая теперь царила в информационной сети планеты. Но все эти попытки запоздали. Риксы это поняли давно, а тугодумы-империалисты никак не желали смириться: гигантский разум – это так естественно. Когда Риксия Хендерсон проводила теоретические изыскания во времена запуска «Амазонки», она установила, что все системы достаточного уровня сложности тяготеют к самоорганизации, экспансии и в конце концов – к самоосознанию. Вся история биологии и техники для риксов представляла собой отражение этого главнейшего закона, такого же неизбежного, как энтропия. Философия Риксии Хендерсон вытеснила такие понятия, как социальный прогресс, невидимая рука рынка, «дух времени». Все это было мелко и тщетно. Да и сама история существовала исключительно для того, чтобы выработать единственный закон: человечество – это всего лишь сырье для создания более совершенных разумов. Поэтому, уж если Александр зародился, уничтожить его было нельзя – только вместе со всей технологической цивилизацией на Легисе-XV.

Гигантский разум глубоко вдохнул ощущение собственного существования, обозрел колоссальные энергетические резервы своих владений. Наконец-то риксы проникли в Империю Воскрешенных, принесли сюда свет сознания.

Единственными районами на Легисе-XV, остававшимися недоступными для Александра, были анклавы «серых» – города мертвых – крапинки на поверхности планеты. Ходячие трупы презирали технику и потребительство, поэтому от этих городов в сознание Александра не поступали ни телефонные звонки, ни данные о приобретениях или о передвижении транспорта. Эта жизнь после смерти создавала только возмутительное отсутствие шума и трения. Нужды, поддерживающие технику: потребность покупать, продавать, общаться, вершить политику, спорить – все это не существовало в анклавах «серых». Воскрешенные безмолвно и одиноко прогуливались по садам своих некрополисов, занимались примитивными искусствами и ремеслами, отправлялись в замысловатые и бесцельные паломничества по Восьмидесяти Планетам и всем своим существованием подтверждали клятву верности Императору. Но у них не было борьбы, не было ничего такого, на почве чего мог бы зародиться истинный искусственный интеллект.

Александра озадачивала эта до странности разделенная культура. Живые граждане Империи были включены в процессы безудержного капитализма, искали экзотических наслаждений и престижа, а воскрешенные вели уединенную, аскетичную жизнь. «Теплые» участвовали в политической жизни, представлявшей собой невероятно раздробленную многопартийную демократию, – «холодные» единогласно поклонялись Императору. Два общества – одно хаотичное и живое, другое статичное, монокультурное – не только сосуществовали, но ухитрялись поддерживать продуктивные взаимоотношения. Вероятно, оба этих социума являли собой необходимые грани глобальной политики: перемены и их противовес – стабильность; конфликт и его противоположность – согласие. Но разделение было ужасающе жестким, поскольку барьером между двумя культурами было не что иное, как сама смерть.

Культ риксов не признавал жестких границ – в особенности границ между живым и неживым. Рикс-женщины (или просто риксы, поскольку понятие рода риксы отвергали как ненужное) свободно передвигались по континууму между органикой и техникой, брали и выбирали лучшее и сильнейшее из того и другого. Бессмертие риксов не зацикливалось на точном моменте смерти, они предпочитали постепенную трансмутацию-апгрейд. И конечно же, риксы преклонялись перед гигантскими сетевыми разумами – этой восхитительной смеси человеческой активности, опосредованной машинами, высшей степени слияния плоти и металла, на почве которого и возникал Разум с большой буквы.

Александр размышлял о том, что из-за этих разногласий в восприятии действительности Империя и риксы будут воевать вечно. Застойные традиции «серых» являлись антитезой самому существованию гигантских разумов, ведь воскрешенные противились конкуренции, активности, проявлениям жизни, переменам. Мертвые тормозили прогресс Империи, истощали почву, на которой риксы могли бы сеять семена своих божеств.

Мысли гигантского разума вернулись к тем данным, которые он почерпнул из «поверенного» Императрицы – странного устройства, вплетенного в тело мертвой девочки. Сама девочка теперь была навсегда, безвозвратно уничтожена из-за глупости кого-то из спасателей, но Александру не давали покоя мысли о ней. Гигантский разум никак не мог определить предназначения «поверенного». Александр был способен проникнуть в любой компьютер, засечь любой процесс пересылки сведений, перехватить любое послание, он обладал неограниченным доступом к базам данных планеты, к тому бульону, в котором вызревала информация, кристаллизовалось ее значение. Но это устройство выглядело бессмысленным: ни руководства по использованию, ни принципиальной схемы, ни списка медицинских противопоказаний – ничего этого для него не существовало. Нигде. «Поверенный» не содержал частей, выпускаемых в условиях массового производства, и сохранял собственные данные в уникальном формате. «Поверенный» был лишен смысла или, вернее, был наделен отрицательным смыслом, и это ужасно раздражало Александра.

После того как Александр обшарил базы данных всех библиотек на планете и ничего не обнаружил, он начал догадываться, что этот «поверенный» – тайна. Единственное в своем роде устройство, и к тому же – невидимое. Никто на Легисе-XV никогда не патентовал и не приобретал ничего, хотя бы смутно напоминающего этот прибор. Его не обсуждали в новостях, никому не пришло в голову нарисовать его эскиз в рабочем блокноте, никто не упомянул его даже в дневниковых записях.

Короче говоря, это была тайна глобального – вероятно, Имперского – значения.

Александр ощутил теплый прилив интереса, всплеск энергии, подобный флуктуациям в курсах семи собственных валют планеты при открытии рынков ценных бумаг. Он знал – пусть только из миллионов романов, пьес и игр, питавших его ощущение драматизма: когда правители хранят тайны, они обречены.

И вот Александр приступил к более тщательному анализу скудных данных, которые он успел выкачать из «поверенного» в те краткие мгновения, когда захватил власть над этим устройством. Оно явно было предназначено для управления телом Императрицы – странный аксессуар одной из бессмертных мертвых. Ее здоровье должно было быть извечно совершенным. Для Александра записи из памяти «поверенного» представляли собой сплошной шум. По всей вероятности, все исходные данные были внесены в одноразовый «блокнот». Этот «блокнот» должен существовать где-то на Легисе – где-то вне планетарных сетей. Гигантский разум запомнил те несколько секунд, которые он провел внутри «поверенного», прежде чем устройство само себя уничтожило во избежание захвата. Один миг Александр смотрел на мир «глазами» этой машины.

Итак, начав от этой хрупкой ниточки, он принялся не воссоздавать таинственное устройство, а, скорее, деконструировать его в попытке определить предназначение.

Вероятно, Александру предстояло поучаствовать в захвате еще одного заложника – здесь, на Легисе-XV. Нужен был новый рычаг, с помощью которого можно было попытаться свергнуть Империю, заклятого врага всего риксского.

Посвященная

Тело чернело и поблескивало на анатомическом столе. Только по расположению конечностей, туловища и головы можно было догадаться, что оно принадлежало человеку. Виран Фарре отступила. Обугленный труп пугал ее – ей казалось, что погибшая может дернуться, произвести какое-то движение и тем самым укорить тех, кто не смог ее уберечь. На других столах лежали трупы еще троих людей и одной женщины-рикса. Эти пятеро погибли в зале Совета.

Посвященная Фарре и адепт Тревим затребовали официальное разрешение на доступ к этим телам – на тот случай, если какое-то из них окажется годным для воскрешения. Но ни о какой реанимации и речи не шло. Чудо симбианта здесь совершиться не могло. Эти люди были разрушены. Истинная цель аппаратчиков состояла в том, чтобы произвести вскрытие трупа Императрицы и убедиться в том, что все свидетельства Тайны Императора ликвидированы.

У Фарре неприятно засосало под ложечкой. Там образовалась пустота, заполненная только жутким трепетом – страхом, какой ощущаешь при неожиданном падении с большой высоты. Фарре не раз занималась пересадкой симбианта и мертвые тела видела часто. Но из-за столь осязаемой близости к Тайне Императора Фарре ощущала что-то вроде протеста, какой-то странной войны со всем, чему она была обучена, к чему была подготовлена как посвященная. Ей хотелось заслониться от вида изуродованного тела Императрицы, выбежать из комнаты, приказать, чтобы здание сожгли дотла. Но адепт Тревим велела Фарре успокоиться и взять себя в руки. Здесь необходимы были медицинские познания посвященной. А Фарре была воспитана в послушании старшим.

– Какой из этих резаков вам подать, Фарре?

Фарре сделала глубокий вдох и заставила себя окинуть взглядом огромный набор моноволоконных скальпелей, вибропил и лазерных резаков, разложенных на патолого-анатомическом столике. Инструменты были рассортированы по виду и размеру. Самые дальние лежали на верхней полочке ступенчатого столика и были похожи на судейскую коллегию. Все вместе они напоминали удаленные зубы какого-то древнего ископаемого хищника, сгруппированные по форме и функции: клыки, резцы, коренные моляры.

– Я бы предпочла не пользоваться лазерными резаками, адепт. И моноволоконными инструментами мы с вами не слишком хорошо владеем.

«Поверенный» был изготовлен из нервной ткани, его извлечение следовало провести деликатно. Нужно было вскрыть тело наименее разрушительным способом.

– Тогда – вибропилу? – предложила Тревим.

– Да, – с трудом выговорила Фарре.

Она выбрала маленькую вибропилу, установила режим самой тонкой и короткой резки – именно такие параметры, какие были нужны для вскрытия грудной клетки. Фарре передала пилу адепту и поморщилась, увидев, как неуклюже, неловко воскрешенная взяла инструмент. На самом деле, конечно, право вскрытия тела Императрицы должно было быть предоставлено Фарре, которая до поступления на службу к Императору работала врачом. Но правительственная «обработка» была слишком сильна и глубока. Она могла только ассистировать. Если бы она сделала хотя бы малейший надрез на трупе, содержавшем Тайну, внутренние мониторы Фарре ответили бы на это реакцией, опасной для нее самой.

Вибропила в руках Тревим зажужжала, будто комар над ухом. Видимо, даже адепту, которая была уже пятьдесят лет как мертва, этот звук был неприятен. Она прижала пилу к почерневшему трупу. Следовало признать, что работала адепт хорошо: пила рассекала обугленную плоть, будто бритва воду.

От трупа в воздух поднялась дымка – тончайшая серая взвесь. Фарре поежилась и взяла медицинскую маску. Эта дымка напоминала пепел от погасшего костра – да, собственно, в химическом отношении это и был самый настоящий пепел, углерод, дистиллированный огнем, вот только его источником было не дерево, а человеческая плоть. Фарре старательно прикрыла рот респиратором, пытаясь не думать о мельчайших частичках тела Императрицы, которые застрянут между волокнами маски и уже сейчас оседают на коже.

Адепт закончила надрез. Работу она исполнила, пожалуй, даже слишком тщательно. Вибропила рассекла соединительную ткань, и стоило Тревим слегка потянуть, как грудная клетка погибшей Императрицы легко приподнялась. Фарре осторожно наклонилась, пытаясь преодолеть гневные протесты «обработки». Вскрытая грудная клетка казалась почти абстрактной, как пластиковый муляж на занятиях в медицинском институте. Жуткий разряд тепла от риксского бластера сплавил кости и мышцы в темную сухую массу.

– Теперь – нервный локатор?

Фарре покачала головой.

– Ими пользуются только тогда, когда оперируют живых. Или тех, кто умер только что. Вам потребуется набор нанодатчиков для поиска нервной ткани и дистанционный вьюер, а также подвижный зонд. – Она снова сделала глубокий вдох. – Позвольте, я вам покажу.

Адепт отошла в сторону. Посвященная Фарре рассыпала микроскопические датчики по грудной полости. Немного подождав, пока датчики сами распространились по обугленным тканям, Фарре аккуратно ввела в темную спекшуюся массу тонкий зонд и стала с замиранием сердца следить за его показаниями на маленьком экране. Ей хотелось убедиться в том, что она не повредила деликатные волокна структуры «поверенного». Ловкие «пальчики» зонда, тоненькие, как проволочка для рояльных струн, начали разрыхлять мышцы, снимать слои плоти с трупа Императрицы.

Только тогда, когда Фарре с помощью зонда одолела первые несколько сантиметров, она поняла, что делает. Ее замутило.

– Адепт… – с трудом шевеля губами, выговорила она.

Тревим осторожно взяла из пальцев Фарре инструмент. Та, пошатываясь, отошла от аутопсического стола.

– Все хорошо, посвященная, – услышала она голос Тревим. – Пожалуй, я поняла, как он работает. Благодарю вас.

У Фарре подкосились ноги, и она тяжело опустилась на пол. Перед глазами у нее упорно стояла одна и та же картина: сестра Императора, Анастасия, Первопричина симбианта, лежала на столе, раскроенная, будто зажаренная на вертеле свинья.

Уязвимая. Раненая. Тайну можно увидеть!

И она, Виран Фарре, участвовала в этом. Желудок у посвященной свело спазмом, ее рот наполнился жгучей желчью. Этот ужасный привкус заставил ее забыть обо всем. Фарре сильно вырвало. Адепт Тревим тем временем продолжала извлекать «поверенного» из тела погибшей Императрицы.

Капитан

Лаурент Зай убрал одноразовый пульт в карман. Пока он даже запрограммирован не был – Зай вовсе не желал убить себя случайно. Он просто хотел показать старшему помощнику Хоббс, как именно собирается совершить самоубийство. Как воин, он был всегда готов к какой угодно заварушке, но ему была нестерпима мысль о неуклюжей передаче командования, происходящей в панике, впопыхах.

Шагая вместе с Хоббс к командному отсеку, Зай ощущал странное спокойствие. Волнение и тревога, владевшие им все то время, пока решалась судьба заложников, отступили. Теперь он понимал, что в последние два года любовь поставила под вопрос его отвагу. И вот обреченность и безнадежность вернули ему храбрость – в полном порядке и в рабочем состоянии.

Заю вдруг показалось странным: зачем на «Рыси» два мостика. Боевой корабль принадлежал к новому классу и не был похож; ни на один из фрегатов «Ациноникс». Некоторые из концепций дизайна этого звездолета казались Заю несколько странными. Помимо боевого капитанского мостика на корабле был еще и командный – как будто в один прекрасный день на фрегат мог прибыть адмирал и стал бы отсюда командовать флотом. Этот, второй мостик на «Рыси» вошло в обыкновение использовать как хорошо оборудованный конференц-зал.

Когда Зай и Хоббс вошли, все собравшиеся офицеры встали по стойке «смирно». Уже был подготовлен плоский экран, длинный стол разложен, все стулья развернуты к экрану. Офицеры смотрели на Зая с взволнованной решимостью – так, словно задумали учинить бунт.

Или вступили в заговор с целью спасения жизни своего капитана.

– Вольно, – распорядился Зай и сел в кресло командира корабля. – Докладывайте, старший помощник, – сказал он, обратившись к Хоббс.

Хоббс нервно глянула на дискету-ключ, которую сжимала в руке все то время, пока они с капитаном разговаривали в наблюдательном блистере. Ей на какое-то мгновение показалось, что эта штуковина не годится для осуществления задуманного. Но вот она с суровым выражением лица вставила дискету в щель дисковода.

Началась загрузка. Зай чувствовал вибрацию оборудования ладонью, лежавшей на крышке стола. Он заметил, как сменилось освещение. Погас верхний свет. Миллиарды крошечных элементов, из которых была составлена стена-экран, подготовились к работе. Еще Зай заметил, что его офицеры немного расслабились, как всегда расслабляются люди, готовясь к просмотру заранее подготовленных материалов, каким бы неприятным ни было положение дел. Зай смотрел на смерть – и детали открывались перед ним в своей ужасающей ясности. Но эта ясность была подобна усиленному вторичному зрению – все виделось необычайно резко, но вместе с тем казалось невероятно далеким. Суть этих мизерных подробностей была утрачена, вкупе с его будущим. Его богатейший опыт вдруг потерял всякую силу, будто обесценившаяся за ночь валюта.

На экране возникло зернистое изображение – черно-белое. При передаче узкополосного сигнала с маленькой нашлемной камеры на орбиту все цвета терялись. Картинка выглядела вытянутой – вот так, словно ириска, растягивалось изображение с камеры кругового обзора. Потребовалось несколько секунд, чтобы зрение Зая освоилось с непривычным ракурсом. Наверное, подобно этому зрители в театре привыкали к английскому языку, относящемуся к временам до Рассеяния, на показе старинной пьесы.

Но вот наконец фигуры и поверхности распределились, рассортировались, и Зай рассмотрел боевика-рикса, забрызганного кровавой взвесью адмирала и пошатывающегося доктора Вехера, а также – тело Императрицы Анастасии Висты Каман. Все они почти не шевелились, их движения пыли до жути замедленными. Крупная зернистость изображения подчеркивала весь ужас этой сцены, придавала ей особую, страшную эстетичность.

– Время – 67:21:34, – сообщила Хоббс. Ее воздушная «мышь» парила напротив того участка экрана, который демонстрировал время. – Ровно за пятнадцать секунд до первого включения силового поля капралом Лао.

«Мышь» запорхала по экрану, Хоббс перечислила всех участников происходящего.

– Обратите внимание на то, что у Императрицы не отмечается ранений, видимых невооруженным глазом. На ее одежде и коже, как и на одежде и коже адмирала, заметны мельчайшие капельки крови, но они распределены равномерно. По всей вероятности, кровь принадлежит боевикам-риксам, обстрелянным с орбиты разрывными электромагнитными пулями.

Среагировав на эти слова, «мышь» переместилась – словно бы унюхала проникающую рану рикса. Зай вынужден был признать, что все говорило о прямом смертельном попадании. При таком ранении можно было кишки с пола ведрами собирать. И как же, спрашивается, она могла выжить?

– Теперь я перейду к тому моменту, когда при включении силового поля связь прервалась.

Фигуры задвигались. Вехер захромал, Лао произнесла: «Сюда, сэр», взяла врача за руку и подтащила к Императрице. Затем капрал извлекла из ранца генератор силового поля, ее пальцы прикоснулись к клавишам на пульте. После этого экран почернел.

– Теперь, – сказала Хоббс, – сосредоточимся на некоторых деталях. Сначала – Императрица.

Все, что произошло за пятнадцать секунд, заново было проиграно на экране, при этом изображение Императрицы подверглось увеличению. Она непрерывно и очень сильно дрожала – состояние походило на судорожный припадок. Адмирал обнял и держал Дитя-императрицу, как живого ребенка, который бился и метался в кроватке из-за того, что ему приснился страшный сон.

– Дитя-императрица явно жива. Вероятно, у нее какой-то сильный стресс. Возможно, она ранена. Но жива. Теперь взглянем на рикса.

Вся сцена была проиграна еще раз. Зай почувствовал, что с каждым разом происходящее становится все ближе, все понятнее. Рикс лежала на полу совершенно неподвижно.

– Она мертва, – вырвалось у первого пилота Марадонны.

– Или притворяется мертвой, – отозвался капитан Зай.

– Возможно, сэр, – проговорила Хоббс. – Физиология риксов неисповедима. То есть они, к примеру, не делают периодических вдохов, а постоянно фильтруют воздух. И сердца у них скорее вертятся, чем бьются.

– Итак, обычно они всегда внешне неподвижны, с каким бы разрешением мы их ни рассматривали.

– Да, сэр. Но позвольте мне перейти к записи, произведенной в то время, когда ситуация была уже под нашим контролем и капрал Лао отключила силовое поле. Эти кадры засняты камерой шлема доктора Вехера.

На экране появилась новая картинка. Вехер стоял на коленях около Императрицы. «Мышь» передвинулась и указала на рикса; за истекшее время та явно не изменила своего положения на полу. Хоббс оставила этот факт без комментариев.

– Обратите внимание на ультразвуковое полотно, которым обернута Императрица, – продолжала Хоббс. – Сейчас мы увеличим изображение, и вы увидите, как бьется ее сердце.

На пять секунд изображение увеличилось, потом снова включилось статическое силовое поле, и связь пропала. Но биение сердца было отчетливо видно. В эти мгновения Императрица явно еще жила.

«Проклятье, – подумал Зай. – Мы были так близки к успеху».

– Почему у нас нет данных от ультразвукового полотна? – спросил он. – Разве оно не должно быть автоматически соединено с медицинским искусственным интеллектом «Рыси»?

– Увы, по протоколу безопасности для соединения требуется более пяти секунд, сэр. В компьютерной сети «Рыси» установлено несколько последовательных антивирусных барьеров – на тот случай, если вирусы будут иметь конфигурацию срочных медицинских данных.

Заю стало интересно, какой умник некогда сочинил такую программу. Больше всего это походило на тунгайский саботаж.

– Теперь снова взглянем на место происшествия глазами капрала Лао, – продолжала Хоббс. – Тут возникает новый персонаж. Посвященный Баррис в десантном бронекостюме. Его костюм был подвергнут отключению по приказу капитана. Баррис только что убил нашего десантника, выстрелив из своего мультигана.

Баррис неподвижно лежал у самой границы силового поля. Изображение увеличилось. Лао втащила посвященного внутрь спасительного круга.

– Лао хочет помочь пострадавшему товарищу, – сухо проговорила Хоббс.

Баррис перевернулся. На лицо посвященного было страшно смотреть – так его изуродовало во время полета в поврежденной капсуле.

«Здесь… Рикс», – проговорили губы Барриса.

Рука Лао снова потянулась к клавишам пульта генератора. Экран потемнел.

– В это время во дворце ни одного рикса уже не было, – твердо проговорила Хоббс. – И Баррис никакого рикса не видел. Почему-то он солгал.

Зай покачал головой.

– Он только что вступил в перестрелку с другим десантником, которого, возможно, принял за рикса. Посвященный Баррис не лгал. Просто он непроходимо туп.

– А не могли бы мы просмотреть видеозаписи, сделанные камерой шлема Барриса? – спросил кто-то из офицеров. – В те мгновения, когда он убил десантника?

– Боюсь, что во время полета передатчик шлема пострадал. Но мы можем взглянуть на этот эпизод с противоположной стороны.

На экране возникла новая сцена. Сопроводительный текст указал на то, что данные кадры засняты камерой шлема рядового Эрнесто. Он стоял на коленях перед самыми дверями в зал Совета, спиной к ним. Вдалеке, за плечом рядового, в глубине зала, виднелась черная полусфера силового поля.

Посвященный Баррис, которого легко было узнать по разбитому шлему, появился в поле зрения Эрнесто. Эрнесто помахал ему рукой, но Баррис поднял и нацелил на него мультиган.

Оружие посвященного выстрелило, поле зрения Эрнесто завертелось – он был сбит и повален на пол градом мелких пуль. Обстрел продолжался. Все повреждения бронекостюма и ранения рядового скрупулезно регистрировались и были представлены в виде маленьких значков у нижней границы экрана. За секунду до того, как Эрнесто уже должен был умереть, бронекостюм утратил способность передавать сигнал. Изображение на экране замерло.

– Не сказал бы, что все это сильно смахивает на военный психоз, – прокомментировал увиденное Марадонна.

– Баррису наверняка пришлось обойти предупреждение системы, препятствующее стрельбе по своим, – добавил сержант-десантник.

«Интересно, – подумал Зай, – они, случайно, не записали эти комментарии заранее?» И вообще, какие предположения появились у его подчиненных? Они решили, что посвященный нарочно убил Эрнесто? Или Императрицу, если на то пошло?

Это было немыслимо. Аппаратчики связаны по рукам и ногам ограничениями покруче какой-то там системы предупреждения стрельбы по своим. Их годами подвергали мучительной обработке, так накручивали мозги, что эти люди вообще забывали о себе и о чем-либо, кроме верности Императору. На некоторых «серых» планетах их отбирали при рождении на генетической основе, по особой чувствительности к промыванию мозгов. Нет, посвященные были вне подозрений.

– Почему не предположить, что у Барриса развился психоз? – возразил Зай. – Во время полета в капсуле он получил сильнейшую травму головы. Очень может быть, что в любом бронекостюме ему мерещился рикс.

– Именно так, сэр, – согласилась Хоббс. – «Здесь… Рикс…» Его последние слова.

Экран разделился на три части. В первых двух рамках боевик-рикс лежала в одном и том же, успевшем запомниться, положении и выглядела столь же мертвой. Но в последней, третьей рамке ее тело представляло собой обуглившийся остов. Даже мраморный пол под нею почернел после выстрела из бластера, который убил всех находящихся под колпаком силового поля. Теперь, по трем кадрам, было совершенно ясно: положение тела рикса не изменилось. Да, ее, вероятно, подбросило ударной волной, но ничто не говорило о том, что она вдруг вскочила, ожила, подняла оружие. Риксский бластер валялся поперек ее левой лодыжки – гораздо ближе к рукам Барриса, чем к рукам рикса.

– А где оружие посвященного? – спросил кто-то.

Ответ Хоббс не заставил себя ждать. Зай снова раздраженно подумал о том, что офицеры сговорились и все вопросы и ответы продумали заранее. На экране снова появились последние кадры, заснятые камерой шлема Лао. Вот она втащила тело Барриса внутрь окружности силового поля. Его мультиган остался снаружи. Он выронил оружие, когда по приказу с «Рыси» отключились сервомоторы его костюма.

Собравшиеся офицеры загомонили.

– У него не было оружия, – сказала Хоббс. – А вот риксский бластер находился внутри…

– Хоббс! – резко проговорил капитан Зай.

Его голос прозвучал так гневно, что на командном мостике сразу стало тихо. Офицеры замерли и стали так же неподвижны, как фигуры на кадре, заснятом камерой шлема Лао.

– Благодарю вас за этот брифинг, – сказал Зай. – Старший офицер, прошу вас зайти в мой наблюдательный блистер. Немедленно.

Он встал, развернулся на каблуках и быстро вышел из отсека. Офицеры проводили его ошеломленными взглядами. Зай шагал так стремительно, что Хоббс не сразу догнала его в коридоре.

До самого прозрачного блистера, повисшего над бездонной пучиной космоса, капитан и старший помощник шли молча.

Боевик

Сердце боевика-рикса – если можно это назвать сердцем – скорее напоминало турбину, чем насос. В груди у нее вращались два удлиненных винта: один венозный, второй артериальный – и гоняли жизненную жидкость по ее телу с нечеловечески высокой скоростью и при этом невероятно равномерно. Жидкость разносила по телу кислород и питательные вещества, но не являлась, в строгом смысле, кровью. Она служила и тем целям, которые выполняет лимфа, и разносила по организму наноустройства от тысяч лимфатических узлов, расположенных вдоль артерий. Вещество, протекавшее по сосудам рикса, однако, не имело никакого отношения к иммунной системе. Оно не содержало белых кровяных клеток – лейкоцитов. Их функции уже много веков назад были переданы целой популяции органов, рассеянных по всему организму и размерами не превышающих рисового зернышка. Выработка же самих этих органов осуществлялась небольшими машинами, спрятанными в костном мозге, а костный мозг лежал внутри прочных, как авиационная сталь, но при этом легких, как у птицы, костей.

Между тем в жизненной жидкости содержалось довольно много железа, и она окрашивалась в красный цвет, окисляясь на воздухе, – то есть, когда проливалась. Вот как раз этого и старалась избежать рикс в данный момент – потери жизненной жидкости.

Она забилась в пространство, более тесное, чем обычный спальный мешок. Обычно тут хранили робота-уборщика. Рикс быстро и ловко разобрала предыдущего «жильца» этой ниши на части. Она очень надеялась на то, что разбросанные по полу детали не подскажут преследователям, где именно она укрылась. Затем она втиснулась в нишу, сложив руки и ноги под острыми углами, отчего стала похожей на игрушку-оригами. Судя по сообщениям, которые все время отправлял риксу Александр – невидимый и вездесущий доброжелатель, – местная полиция разыскивала ее с помощью звуковых «сачков». Эти приспособления были сконструированы для выявления беглых преступников, а сам поиск осуществлялся на основе равномерного, неостановимого, красноречивого ритма человечества – сердцебиения.

Видимо, никто не подсказал местным умникам, что у нее, боевика-рикса, сердцебиения нет.

Крошечная турбинка урчала у нее в груди. Она издавала инфразвуковое шипение, лишенное ритма и вибрации. Нервные операторы поисковых установок в туфлях на мягких подошвах проходили мимо убежища рикса, но ее не замечали.

Боевик-рикс, иначе – х_рд, в конце концов нашла приют в здании, которое на местном языке именовалось «библиотекой». Это учреждение служило пунктом распределения нужных данных, той информации, которую нельзя было потребить из общественной инфоструктуры. Корпоративные секреты, технические патенты, личные медицинские записи, кое-какие эротические стихи и изображения, которые можно получить лишь за определенную плату, – все это было сосредоточено здесь и доступно только тем, кто имел особые – настоящие, а не виртуальные ключи, тотемы владельцев информации. Александр привел х_рд сюда, помог пробиться по многолюдному городу, кишевшему полицейскими и милиционерами, где попадались и имперские десантники, – и все они искали ее. Путь до библиотеки составил километров сто, не меньше, и все это время Александр заботливо вел х_рд вперед, оберегал ее от всех опасностей. Он был могущественным союзником, а даже один-единственный боевик-рикс мог стать смертельно опасным для врагов. Местные силы правопорядка устроили из погони настоящий спектакль: эвакуировали жителей из домов, устраивали «зачистки», время от времени постреливали. Но их куда как больше интересовало самосохранение, нежели слава. А имперских десантников на весь город было менее сотни.

Рикс отсиживалась в библиотеке с нечеловеческим терпением. Семь часов она пролежала, свернувшись в клубок, в тесном шкафчике.

Здесь, в темноте и одиночестве, она испытывала странные ощущения. Всю жизнь х_рд провела в тесном кругу своих сестер, никогда не отлучаясь из группы сиблингов дольше, чем на несколько минут. Все пятнадцать прибывших на Легис-XV боевиков воспитывались вместе, вместе прошли курс тренировок и стали совершенными солдатами, и умереть, по идее, должны были вместе. Рикс не тосковала – это чувство ей, представительнице касты воинов, оставалось неведомо, но все же она по-своему оплакивала погибших сестер. Она одна уцелела во время этой самоубийственной операции и оказалась в сущем аду – металась по враждебной планете, как бродячий призрак незахороненного трупа. Только чувство долга перед новорожденным Александром удерживало ее от того, чтобы пойти в отчаянную, блестящую и отважную контратаку против превосходящих сил врагов и поскорее соединиться с сестрами, разделить их участь.

Наконец погоня ушла. Александр проложил длиннейшую цепочку ложных следов в виде разбитых систем мониторинга транспортных потоков, неожиданно сработавших пожарных сигнализаций, отключенных устройств безопасности. В итоге преследователи х_рд устремились к базе противовоздушной обороны на южной окраине города, а имперские войска принялись ее срочно укреплять. Александр ловко дирижировал обманными маневрами и уводил погоню, а х_рд сохраняла неподвижность. Пусть прихвостни Империи обороняют свою противовоздушную базу. Арсеналы планеты нисколько не интересовали гигантский сетевой разум. Его привлекала информация.

Александр выискивал тайны и секреты.

В металлическую дверцу шкафчика кто-то постучал. Это был отчетливый ритм военного языка риксов. Рикс выбралась из укрытия, мгновенно расправилась и приобрела человеческое обличье – ни дать ни взять, марионетка, которую потянули за ниточки и вытащили из коробки. Она обнаружила перед собой небольшого библиотечного дрона. Александр ни разу не передавал инструкции для рикса в узкочастотном диапазоне – она была несовместима с разумом, зародившимся в Империи. Гигантский сетевой разум управлял действиями боевика при помощи множества аватар – роботов-садовников, терминальных дисплеев, плата за пользование которыми осуществлялась в кредит, транспортной сигнализации, работавшей в режиме двоичных кодов. Дрон развернулся и направился вдоль по коридору библиотеки, все сотрудники которой были эвакуированы. По мере того как дрон набирал скорость, его единственное резиновое колесико начало по-мышиному попискивать. Х_рд, прихрамывая на одну ногу, поспешила следом за дроном. После долгого пребывания в сложенном состоянии в тесном шкафчике то, что у людей мы назвали бы кровообращением, возвращалось к риксу с болезненным покалыванием. Библиотечный дрон двигался вперед чуть быстрее, чем хотелось бы риксу, а писк его колесика был сущей пыткой для ее высокочастотного слуха. Х_рд испытывала что-то вроде искушения дать пинка маленькой машинке, хотя та и была посланником ее божества. Семь часов, проведенные в шкафчике, показались риксу невыносимо долгими – все-таки она, как и прочие ее сородичи, была не до конца лишена эмоций.

Дрон-библиотекарь привел х_рд к лестнице и проворно покатился вниз по витому пандусу. Рикс заковыляла следом за ним. Они спустились на глубокий подземный уровень библиотеки – помещение с низкими потолками и узкими коридорами, вдоль стен которых штабелями лежали блоки с записанными данными. Тусклое красноватое освещение вполне устраивало фоточувствительные «глаза» дрона. За время долгого спуска по лестнице онемение в ноге у рикс прошло, и теперь она быстро и смело шла следом за попискивающим дроном. В темном углу полуподвала, куда дрон проник через тяжеленную стальную дверь, и где пахло затхлостью, хотя было очень чисто, дрон остановился и выпустил щуп со штекером на конце. Этим щупом он деликатно постучал по герметичной дверце стального сейфа, снабженной значками фракталов безопасности и «иконкой», обозначавшей медицинские данные. Х_рд неплохо разбиралась в имперской военной иконографии.

Х_рд подняла бластер и вывела его в режим лазерной резки. Раскаленным добела лучом она прошлась вдоль плотного плетения фрактала безопасности, спалив тем самым и провода контура, и металл.

Библиотечная система безопасности заметила это проникновение и разразилась вихрем сообщений в местную полицию, в Политический Аппарат, в летний и зимний дома главного библиотекаря. Все эти сообщения были перехвачены Александром. Он ответил на них официальными кодами процедуры сохранения. Эта часть библиотеки была предназначена для секретной документации уровня Политического Аппарата, но даже самая надежная система безопасности оказалась бессильна перед инфоструктурой всей планеты, попавшей в руки врагов. Александр на самом деле не был врагом – просто-напросто нежелательным аспектом личности. Из-за него, как при аутоиммунном заболевании, все защитные механизмы инфометрического организма ополчились против самих себя.

Как только система безопасности перестала возмущаться, дрон-библиотекарь стал терпеливо наблюдать за работой х_рд. Мало-помалу на полу возле сейфа образовалась аккуратная стопка листов металла. Около противопожарных датчиков на потолке клубился дымок. Дрон сунул свой щуп внутрь сейфа и начал поочередно прикасаться к одному блоку за другим в поисках едва уловимого запаха тех данных, что были ему нужны. Дрон искал секретную документацию по «поверенному» Императрицы, ключ, с помощью которого можно было бы расшифровать последние прижизненные записи.

По тоненькому стволу щупа дрона-библиотекаря потекли данные, и Александр улыбнулся, радуясь притоку новой информации. Здесь, на Легисе-XV, Александр был повелителем, он был воплощением данных. Какую бы тайну он ни вздумал найти, рано или поздно он этого добьется.

Очень скоро в его руках должно было появиться еще одно оружие.

Сенатор

– Значит, я был прав.

Эти слова Роджер Найлз произнес уже раз пять за последний час. Говоря это, он обреченно смотрел в одну точку, как человек, напророчивший неожиданную смерть друга. Наверное, он повторял и повторял эту фразу, чтобы бороться с то и дело подступавшими приливами неверия.

– Ты как будто удивлен, – сказала Оксам.

– Я надеялся, что ошибаюсь.

Они сидели в логове Найлза, самом надежном и безопасном из кабинетов сенаторского офиса Оксам. Острые башни компьютерного оборудования краснели в лучах закатного солнца – словно город насекомых, выкупанный в крови. Найлз наполовину погрузился в поток данных, пытаясь определить, кто еще станет членами военного совета. Оксам ожидала сведений о тех, с кем ей придется работать в совете, и о вопросах, которые предстоит обсуждать.

– Один – из партии лакеев, – сообщил Найлз. – Вряд ли это окажется беззубый старик Хиггс. Император выберет такого, кто ему в эти дни по-настоящему верен.

– Это будет Ратц имПар Хендерс.

– Почему ты так думаешь? Он избран на первый срок.

– Так же, как и я. Новая сила лоялистов.

– Да он на своем-то месте сидит не слишком надежно.

– Я предчувствую, что это будет он, Роджер.

Найлз нахмурился, но Оксам заметила, как запорхали по клавиатуре его пальцы. Ее верный товарищ сменил направление поиска.

Сенатор плыла в собственном, синестезическом облаке данных. Она обшаривала каналы сплетен Форума, открытые заседания, выпуски новостей, системы голосования. Она хотела узнать, остались ли какие-то следы в политическом организме от ее предложенного и поспешно отозванного пакета законопроектов. Кто-то из тех, кто составлял бесчисленные орды аналитиков СМИ, «выгребателей мусора», пиарщиков, – кто-то из них наверняка должен был поинтересоваться, что означал этот странный ход. Кто-то, проявив интерес и обладая достаточным опытом, мог расшифровать содержание законопроектов, понять суть предложенных налоговых и ленных мер и законов. Это было только делом времени.

Конечно, через несколько дней – а может, и часов – новость о диверсии риксов должна была стать известна всем. Если повезет, то пертурбации в системе властных полномочий, паническая переориентация рынков и ресурсов, бешеные потоки военных новостей смоют все следы злосчастных законопроектов. Тогда у Оксам не было бы причин для беспокойства. Одно дело – слегка уколоть Императора в мирное время, другое – в тот момент, когда Империи грозила опасность, и уж совсем особое – если ты член военного совета. И главное: молодая сенаторша очень не хотела, чтобы все выглядело так, словно она купила себе место в совете, отозвав свои законопроекты.

Ей самой, по крайней мере, так не казалось.

– И еще кто-то – с Чумной Оси, – объявил Найлз.

– Это еще почему, объясни, ради всего святого?

– А я предчувствую, – чуть ехидно отозвался он.

Оксам улыбнулась. Они тридцать лет работали вместе, а Роджер по сей день терпеть не мог, когда она ссылалась на свои эмпатические способности. Тем самым она, видите ли, оскорбляла его ощущение политики как дела житейского, людского. Найлз до сих пор считал проявления действия синестезических имплантатов в чем-то… сверхчеловеческими.

Но Чумная Ось? Наверное, Найлз пошутил. Империя Воскрешенных была поделена между живыми и мертвыми, а Чумная Ось служила чем-то вроде сумеречной зоны. Тамошние жители были переносчиками древних болезней, ходячими депозитариями старинных врожденных дефектов. В те времена, когда тысячу лет назад люди начали управлять собственной генетической судьбой, в итоге было избрано очень немногое число признаков, и большой массив информации оказался утерян. Слишком поздно евгенисты осознали, что в «нежелательных» признаках таились определенные преимущества: серповидные клетки передавали иммунитет к латентным заболеваниям, аутизм был напрямую связан с гениальностью, а некоторые формы рака за счет не до конца понятого механизма способствовали стабилизации крупных человеческих популяций. Чумная Ось, средоточие напичканных микробами людей, подверженных любым капризам эволюции, была нужна для сохранения ограниченной изменчивости населения, в избытке пользующегося услугами генной инженерии.

Но чтобы эти люди были представлены в военном совете?! О да, Оксам и сама, строго говоря, не могла похвастаться совершенным здоровьем, если вспомнить о ее безумии, но при мысли о прокаженных ей стало зябко.

Сенатор опять принялась рассматривать список, который они с Найлзом составили. По традиции в военный совет должно было входить девять членов, включая Императора. Главным приоритетом при формировании этого органа являлось равновесие сил: для того, чтобы Сенат мог делегировать военному совету реальную власть в условиях войны, здесь должны были быть представлены все партии. Главные властные блоки в Империи отличались более или менее ясно обозначенной консолидацией, однако существовали мелкие «кирпичики», которые предстояло втиснуть на свободные места за столом Совета. Тут вариантов было – как в покере. И течение войны зависело от того, как лягут карты, каким образом Император заполнит эти места за столом.

От этих размышлений Нару Оксам отвлек мелодичный звук. Она уловила его вторичным слухом. Сигнал был настолько силен, что перекрыл все остальные каналы информации. Низкий, непрерывный, устрашающий сигнал самой басовой трубы органа. К тембровой окраске этого звука примешивались и звуки иных частот: еле различимое дыхание далекого океана, шелест птичьих крыльев, разрозненные писклявые звуки настраивающегося оркестра. Звук был властным, безошибочно различимым.

– Созывают заседание совета, – проговорила Нара Оксам.

Она воочию увидела, как Найлз один за другим сбросил слои вторичного зрения. Его внимание переключилось на «здесь и сейчас», и он стал похож на некоего обитателя подземных глубин, выбравшегося на поверхность, где светило доселе неведомое ему солнце.

Итак, сбросив сотканную из данных вуаль, Найлз подслеповато уставился на Оксам. За пару мгновений взгляд его стал сосредоточенным и в нем отразился удивительный, могучий ум этого человека. Он осторожно осведомился:

– Нара, ты помнишь о толпах?

Он имел в виду толпы людей на Вастхолде во время первых избирательных кампаний Оксам – в ту пору, когда она наконец избавилась от страха безумия.

– Конечно, Роджер. Помню.

В отличие от большей части Империи, политика на Вастхолде никогда не становилась заложницей средств массовой информации. Здесь она скорее была подобна представлениям уличных театров. Важные вопросы дискутировались лицом к лицу в многонаселенных городах, на уличных манифестациях, где население одного дома спорило с другим, на подпольных собраниях, на сборищах у костров в парках. Импровизированные дебаты, демонстрации, открытые стычки были в порядке вещей. Для того чтобы избавиться от застарелого страха перед большими скоплениями людей, Оксам в свое время дала согласие произнести свою предвыборную речь на политическом диспуте. Однако за счет усилия воли она лишь отчасти сумела подавить в тот день свою эмпатическую чувствительность, сознательно решившись на встречу с теми демонами, которые так мучили ее в детстве. Поначалу вихри психики, исходящие от толпы, приняли знакомые очертания, уподобились огромному зверю, воплощению «эго» и противоречий, голодной буре, жаждавшей поглотить ее, сделать ее частью бушующего смерча страстей. Но к тому времени Оксам уже стала взрослой, ее собственное «эго» успело закалиться за защитным барьером лекарства, снижавшего уровень эмпатии. Ее голос был усилен, изображение увеличено, и она усмирила демонов страха, она оседлала толпу, будто дикую лошадь, она смогла управлять эмоциями множества людей своими словами, жестами, даже ритмом своего дыхания. В тот день она узнала, что по другую сторону страха лежит… власть. Найлз кивнул – он все понял по ее глазам.

– Теперь мы очень далеко от них, от тех толп. Здесь столько притворства, что легко забыть о реальном мире, который ты призвана представлять.

– Я не забыла, Роджер. Но помни: я не бодрствовала столько, сколько ты. Для меня прошло не десять лет, а всего два года.

Он потрепал рукой свои седые волосы и улыбнулся.

– Тогда постарайся не забывать вот о чем, – сказал он. – Твои изысканные законопроектики теперь будут выглядеть проявлениями войны. Любое принятое тобой решение будет означать насилие и гибель людей.

– Конечно, Роджер. Ты должен понять: граница с риксами не так уж далеко. Для меня – нет.

Роджер нахмурился. Она никому, даже Найлзу, не рассказывала о своем романе с Лаурентом Заем. Все казалось таким кратким, таким внезапным. А для Найлза это случилось более десяти лет назад.

– Один человек, который мне очень дорог, – там, Найлз. На передовой. И когда речь будет идти о жизни далеких, абстрактных людей, я буду вспоминать о нем.

Роджер Найлз прищурился, его высокий лоб от изумления подернулся морщинами. Видимо, могучий разум консультанта пытался понять, кого она имеет в виду. А Оксам порадовалась тому, что ей все еще удавалось хоть что-то сохранить в секрете от главного советника. Так хорошо, что никому ничего не рассказала, и то, что было между ней и Лаурентом, принадлежало только им, им одним.

Сенатор Нара Оксам встала. Призывный звук еще слышался – как отголоски звона гигантского колокола, которые, казалось, не умолкнут никогда. Ей вдруг стало интересно: а не зазвучит ли сигнал громче, если она не откликнется на него.

Взгляд Найлза снова стал отрешенным, советник нырнул в поток данных. Оксам точно знала, что после того, как она уйдет, Найлз будет волноваться из-за сказанного ею напоследок и наверняка обшарит обширные кладовые баз данных, чтобы выяснить, кого же она имела в виду. И в конце концов докопается до истины и поймет, что речь шла о Лауренте Зае.

И вдруг у Оксам мелькнула мысль о том, что к тому времени ее любимый может погибнуть.

– Я уношу все твои тревоги с собой, Роджер. Война очень, очень реальна.

– Спасибо, сенатор. Вастхолд верит в вас.

Древняя ритуальная фраза, которой сенаторов провожали с Вастхолда на пятьдесят лет. Найлз произнес ее так печально, что Оксам не выдержала, обернулась и снова посмотрела на него. Но он уже словно бы снова набросил на себя вуаль, опустился в недра своего виртуального царства и приступил к поиску данных по всей Империи, чтобы найти ответы на вопросы, поставленные… войной. На мгновение он вдруг стал таким маленьким и одиноким, потерялся посреди гор своего оборудования. На его плечи как будто легла тяжесть всей Империи. Оксам остановилась на пороге. Она должна была показать ему… Найлз должен был увидеть тот знак любви, который она хранила.

– Роджер.

Оксам подняла руку с зажатым в пальцах маленьким черным прямоугольником, испещренным желтыми предупреждающими полосками. Это был одноразовый пульт, закодированный для отправки срочного сенаторского послания. На пульте стоял знак личных привилегий Оксам, дававший возможность отправить сообщение по выделенной имперской информационной сети. С одноразовой уникальной кодировкой, предназначенное только для прочтения адресату. Вскрытие, раскодировка карались смертью. Пульт содержал также сведения о ДНК Оксам, профиле ее феромонов и фонограмме голоса.

Найлз взглянул на пультик, и его взгляд прояснился. Оксам ухитрилась привлечь внимание советника.

– Может быть, мне придется воспользоваться этой штукой, когда я буду находиться на заседании военного совета. Она сработает из Алмазного Дворца?

– Да. В правовом отношении Рубикон простирается от Форума до того места, где ты находишься, а вместе с ним – возможность передачи сообщений на нанометровых волнах.

Оксам улыбнулась, порадовавшись этому подарку из области сенаторских привилегий.

– Сколько времени потребуется, чтобы сообщение дошло до Легиса-XV?

При упоминании об этой планете Найлз вздернул брови. Теперь он понял, что ее возлюбленный действительно на передовой.

– Длинное послание?

– Одно слово.

Найлз кивнул.

– По этому выделенному каналу сообщения передаются мгновенно – но только в том случае, если квантовые устройства приемника физически вывезены с Родины…

– Это так, – коротко подтвердила Оксам.

– Значит, он…

– На боевом корабле.

– Ну, тогда о времени можно вообще не говорить. – Найлз помедлил, поискал в выражении глаз Оксам хоть какие-то признаки ее намерений. – Можно спросить, что за сообщение?

– Нет, – ответила она.

Старший помощник

Хоббс нервно вытянулась по стойке «смирно». Зай кодированными жестами отдал несколько команд небольшому персональному компьютеру, размещенному рядом со входом в наблюдательный блистер.

Хоббс неотрывно смотрела во мрак космоса. Привычное головокружение при виде прозрачного пола отступило, сменилось сокрушительным ощущением поражения. Под ложечкой у нее пульсировала мертвенная пустота, во рту появился металлический привкус – словно она держала под языком монетку. Скрупулезнейшее изучение обстоятельств спасательной операции, бессонные часы, посвященные рассматриванию каждого кадра с десятков разных ракурсов, – все ее труды не дали ровным счетом ничего. Она не спасла своего капитана, она только разозлила его.

Казалось, ничто не заставит согнуться этого упрямого ваданца. Никто не убедит его, что провалили спасательную операцию аппаратчики, а не военные. Посвященный отправился с десантниками, невзирая на все возражения капитана, помахав императорской бумажкой, – так почему же капитан Зай не мог поверить в свою невиновность?

Можно было хотя бы представить собранные свидетельства в трибунал. Зай был героем, он принадлежал к числу возвышенных. Он не мог отдать свою жизнь просто так, ради какой-то жестокой и бессмысленной традиции.

Старший помощник Хоббс родилась на одной из утопианских планет, что среди военных было большой редкостью. Привлеченная ритуалами «серых», их традициями и дисциплиной, Хоббс отказалась от гедонистического образа жизни, царствовавшего у нее на родине. Жизнь «серых» была целиком посвящена служению, и из-за этого они казались Хоббс чуть ли не инопланетянами, хотя и ей тоже были чужды недолгие плотские радости. Для Хоббс капитан Лаурент Зай, стоявший рядом с нею здесь, в холодном блистере, такой спокойный и сильный, с лицом, не тронутым пластической хирургией, был воплощением стоицизма «серых».

Но под этой маской стоика Хоббс видела в нем израненную человечность: следы невероятных страданий, пережитых на Дханту, печальное достоинство, отражавшееся в каждом его шаге, сожаление о каждом из потерянных «парней».

И вот теперь понятия Зая о чести требовали, чтобы он покончил с собой. Неожиданно вся религиозная уверенность, все традиции «серых», которые так восхищали Хоббс, стали казаться ей попросту варварскими, приобрели образ грубой сети, в которую по собственной воле угодил ее капитан в своей патетической слепоте. Спокойствие и смирение Зая были еще горше, чем его гнев.

Капитан отвел взгляд от клавиатуры.

– Стойте крепче, – распорядился он.

Пол дрогнул так, словно корабль полетел с ускорением. Хоббс с трудом удержалась на ногах. Вся вселенная словно бы на миг сместилась. Но вот прозрачный пузырь блистера уравновесился, и Хоббс увидела, что произошло. Блистер действительно превратился в пузырь. Теперь он висел в пространстве отдельно от корабля, его удерживали лишь гравитационные генераторы «Рыси» и наполняли только те воздух и тепло, что заключались внутри оболочки. Ощущение притяжения казалось неправильным, хотя генераторы «Рыси» и старались создать некие произвольные «верх» и «низ» внутри этого маленького воздушного шарика.

Головокружение мстительно возвратилось к Кэтри.

– Теперь мы можем говорить свободно, Хоббс.

Она медленно кивнула, не решаясь вымолвить хоть слово, чтобы не беспокоить вестибулярный аппарат.

– Похоже, вы не понимаете, что сейчас поставлено на карту, – сказал Зай. – Впервые за шестнадцать столетий член императорской семьи умер. И не из-за несчастного случая, а в результате вражеской диверсии.

– Вражеской диверсии? – осмелилась переспросить Хоббс.

– Да, проклятье. Это все случилось из-за риксов! – прокричал Зай. – Не важно, кто нажал на курок этого бластера, – рикс, притворявшаяся мертвой, или этот сбрендивший после десантировочной травмы имбецил-аппаратчик. Не имеет значения. Императрица мертва. Они победили. Мы проиграли.

Хоббс уставилась на свои ботинки. Ей так хотелось, чтобы под ними появился нормальный пол!

– Очень скоро вам придется принять на себя командование этим кораблем, Хоббс. Вы должны понимать, что с командованием приходит ответственность. Я отдал приказ о начале этой спасательной операции. Я и должен ответить за ее исход, каким бы он ни был.

Хоббс посмотрела в сторону, оценила расстояние, отделявшее блистер от «Рыси». Эту пропасть не могли преодолеть звуковые волны, капитан обо всем позаботился. Она могла говорить свободно.

– Вы возражали против того, чтобы посвященный участвовал в десанте, сэр.

– У него имелось предписание Императора, Хоббс. Мои возражения были бесполезной позой.

– Ваш план спасательной операции был продуман верно, сэр. Император совершил ошибку, выдав этим тупицам предписание.

Зай со свистом вдохнул через стиснутые зубы. Каким бы он ни был осторожным, но таких слов явно не ожидал.

– Это подстрекательство, старший помощник.

– Это – правда, сэр.

Зай сделал два шага к Хоббс. Прежде ваданская сдержанность всегда удерживала его от чего-либо подобного. Он заговорил почти шепотом, старательно подбирая слова:

– Послушайте, Хоббс. Я мертвец. Призрак. Для меня нет такого понятия, как «завтра». И никакая правда меня не спасет. Вы, по-видимому, этого не поняли. И еще вы, кажется, полагаете, что правда защитит вас и всех остальных офицеров «Рыси». Нет. Не защитит.

Хоббс с трудом выдерживала взгляд Зая. Ее щек коснулись несколько капелек слюны, слетевшей с его губ, и обожгли ее, словно кислота. Такие горькие, такие обидные слова… Из-за кормы «Рыси» выглянуло яркое, слепящее солнце. Оболочка блистера была поляризованной, но все же внутри прозрачного пузыря сразу стало заметно жарче. Из-под мышки у Хоббс потекла струйка пота.

– Если еще раз вы устроите что-то наподобие такого брифинга, вы убьете и себя, и всех остальных офицеров. Я не позволю, не допущу этого.

Хоббс сглотнула подступивший к горлу ком, часто заморгала от неожиданно яркого света. У нее резко закружилась голова. Неужели так быстро кончался кислород?

– Прекратите попытки спасти меня, Хоббс! Это приказ. Вам все ясно?

Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ей хотелось вернуться под надежную обшивку корабля. К уверенности и порядку. Подальше от этой жуткой пустоты.

– Да, сэр.

– Благодарю вас, – выдавил он.

Капитан Зай отвернулся и на шаг отступил. Он смотрел на зеленоватый шар Легиса-XV, висящий в черном космическом пространстве. Зай негромко выговорил команду, и Хоббс почувствовала, как «Рысь» потянула к себе блистер.

Все время, пока блистер приближался к фрегату, Хоббс и Зай молчали. Когда люк шлюзовой камеры открылся, капитан знаком позволил Хоббс уйти. Она заметила у него в руке черный прямоугольник дистанционного пульта. Его «клинок ошибки».

– Отправляйтесь на капитанский мостик, старший помощник. Скоро вы там понадобитесь.

Хоббс послушно покинула блистер. В ее легкие хлынул прохладный, свежий воздух. Ей казалось, что она непременно должна оглянуться и бросить последний взгляд на капитана – хотя бы для того, чтобы запомнить его лицо другим: не злым, брызгающим слюной. Но она не сумела обернуться.

Она утерла слезы и побежала.

Боевик

Дрон-библиотекарь передвигался от одного блока к другому, будто глуповатый ребенок, не знающий, какую игрушку выбрать. Он работал старательно и искал некую тайну, упрятанную внутри этих сухих, строгих кирпичиков. Х_рд, выпотрошив стеллаж-сейф, терпеливо сидела рядом и прислушивалась к любому звуку, какой бы ни донесся сверху.

Поначалу она нервничала, оказавшись в библиотечном подвале. Риксы вообще не любили подземных помещений. Она и ее сестры выросли в космосе и в гравитационных шахтах оказывались только во время тренировок или боевых вылетов. На х_рд словно давила вся тяжесть металла и камня. Час назад она, оставив дрона возиться с блоками данных, наведалась на первый этаж и включила сигнализацию, реагирующую на движения, около всех входов и выходов. Но на прилегавших к библиотеке улицах было пусто, ее преследователи явно ушли в другом направлении, двинувшись по какому-то из ложных следов, проложенных Александром. А в этом районе города все еще действовал объявленный милицией режим эвакуации.

Кроме нее и дрона, в библиотеке не было никого.

С трудом верилось в то, что Александр, разум планетарного масштаба, вдохнул жизнь в это грубое маленькое устройство. Единственное колесико дрона позволяло ему ловко передвигаться по ровным проходам между рядами шкафов, но здесь, посреди развороченных обломков сейфа, он явно чувствовал себя не слишком уверенно, его движения стали неловкими. Наверное, так чувствовал бы себя цирковой унициклист, случись ему проехаться по строительной площадке. Х_рд с улыбкой наблюдала за комичным зрелищем. Все-таки лучше компания безмолвного робота, чем одиночество.

Неожиданно дрон словно бы вздрогнул и жадно запустил свой щуп в очередной исследуемый блок. Еще мгновение дрон жутко дрожал, а потом отпустил блок и развернулся. Расшвыряв обломки, он с удвоенной скоростью покатился дальше по узкому проходу.

Х_рд медленно поднялась. Ее тело сморщилось, покрылось мелкой рябью. Включился двухсекундный режим, в течение которого все одиннадцать сотен мышц рикса поочередно растянулись. Спешить было некуда. Дрон не мог от нее убежать. Одним прыжком х_рд оказалась по другую сторону груды металлических обломков – свидетельств ее вандализма – и развернулась на сто восемьдесят градусов. Задав бластеру режим широкого низкоразрядного луча, она направила его дуло на искореженные плиты металла и гору кубиков с данными. В итоге блоки данных получили ровно такую дозу облучения, чтобы все их содержимое стерлось и даже никаких намеков не осталось на то, что здесь мог обнаружить Александр. Противопожарное устройство над головой у х_рд застрекотало, но она успела заблокировать его, прежде чем оттуда вылетела хоть капля пены.

Х_рд круто развернулась и побежала. Буквально в несколько широченных шагов она догнала дрона. Они продолжили путь вместе – парочка странных спутников в покинутой всеми библиотеке. Попискиванию колесика робота вторило еле слышное ультразвуковое шелестение сервомоторов рикса.

Х_рд шла за дроном вверх по пандусам. Они одолели все подземные уровни и выбрались на первый этаж. Дрон со скрипом прокатился вдоль рабочих столов сотрудников библиотеки, проехал в проем в стене, вырезанный точно по его размерам – словно дверка для кошки или собаки. Эта полоса препятствий предназначалась для малютки-дрона, а никак не для амазонки двухметрового роста. Возникшие трудности вызвали у рикса улыбку. Х_рд пригнулась, подпрыгнула и ввинтилась в тесный проем. Они с дроном оказались в смежном кабинете. Дрон притормозил и остановился около неровной стопки пластиковых квадратов, размером приблизительно с человеческую ладонь.

Рикс взяла один из квадратиков. Это был портативный компьютер – редкое материальное средство для хранения и показа информации в мире, где царствовали вездесущие инфоструктуры и вторичное зрение. Риксам приходилось оказываться в боевых условиях на враждебных планетах вне доступа к местным инфоструктурам, так что х_рд знала, как обращаться с этим устройством. В библиотеке такого типа портативные компьютеры предназначались для того, чтобы старшие сотрудники могли выносить из ее стен важную информацию, которую следовало держать подальше оттуда, где она могла стать достоянием общественности. Портативный компьютер должен был быть снабжен интеллектом определенного уровня и паролями, чтобы его содержимое не попало в чужие руки.

Дрон подключился к одному из устройств, и они словно слились в кратком объятии. Еще мгновение… Послышалось тихое жужжание, и маленький экранчик ожил.

Рикс взяла компьютер у дрона. На первой странице оказалась карта планеты, яркими линиями был начертан маршрут. Х_рд пробежалась ловкими пальцами по миниатюрной клавиатуре и обнаружила, что в памяти компьютера – тысячи страниц информации: подробный план того, как ей добраться до следующего места назначения – крупного коммуникационного комплекса связи на полюсе. Этот комплекс открывал доступ ко всей информации, поступавшей на Легис-XV и уходившей с него.

До цели было четыре тысячи километров.

Х_рд вздохнула и с укором посмотрела на маленького дрона.

Каждая рикс из группы близнецов, которые добровольно вызвались участвовать в этом рейде, хорошо осознавала, что данная миссия граничит с самоубийством. Посеять зерно гигантского разума – да, это было достойным великой славы ударом по Империи Воскрешенных, и боевикам сопутствовал успех сверх всех ожиданий. Впервые на имперской планете зародился риксский разум. То, что в результате этой дерзкой акции могла вспыхнуть полномасштабная война, значения не имело. Риксам было все равно – мир или война с теми политическими образованиями, которые оказывались вблизи их военных баз. Риксское существование представляло собой непрекращающийся джихад, непрерывные миссионерские попытки распространения гигантских сетевых разумов.

Но четыре тысячи километров по враждебной территории? В одиночку?

Как правило, самоубийственные задания хотя бы были короткими.

Х_рд быстро пробежала глазами странички на экране. Нашла карту маршрутов поездов на магнитной подвеске. Хотя бы есть возможность не идти пешком. Еще она обнаружила записи из истории болезни одной дамочки из рядов легисской милиции, которая внешне походила на х_рд и обладала опытом, который очень пригодился бы при выполнении этого задания. Рикс поняла: Александр хочет, чтобы она действовала под прикрытием, чтобы она сошла за обычного человека, подданную Империи. Как это было неприятно.

Х_рд зашагала к выходу из библиотеки. Лучше скрыться отсюда сейчас, пока не отменили режим эвакуации.

Попискивание колесика дрона слышалось за спиной у рикса, пока она шла к двери. Через какое-то время маленький библиотекарь обогнал х_рд и поспешно загородил ей дорогу.

Х_рд резко остановилась. Он, что же, решил пойти с ней?!

Однако она тут же догадалась о намерениях дрона. Александр перекачивал через его память тот самый драгоценный секрет, ради которого были предприняты поиски. Очень могло быть так, что где-то внутри дрона остался какой-то осадок, какие-то следы той информации, которую дрон нашел для Александра.

Х_рд установила высокоразрядный режим на регуляторе бластера и навела оружие на дрона. Робот попятился назад. Но нет, это просто-напросто Александр заботился о х_рд, чтобы она не оказалась в зоне действия бластерного разряда. И все-таки этот робот-малютка казался таким жалким и испуганным, балансируя на своем единственном колесике, словно понимал, что сейчас погибнет.

Х_рд вдруг стало не по себе. Ей не хотелось уничтожать дрона. Несколько часов он был ее спутником здесь, в этом чужом мире, где все были против риксов, он стал ей почти сестрой. Странно было думать так о дроне, аватаре одного из ее божеств. И все же у х_рд было такое ощущение, будто она убивает друга.

Но приказ есть приказ.

Она закрыла глаза и нажала на кнопку.

Из дула бластера вылетел язык плазмы. Дрон превратился в язычки пламени и куски металла. Х_рд перепрыгнула через его останки и устремилась во мрак ночи.

Она бежала между онемевшими домами и постепенно теряла ощущение одиночества. Александр был с ней, он был повсюду вокруг нее, следил за ней со всех мониторов, установленных над дверями подъездов, заметал ее следы всеми возможными способами. Она была единственным человеком – агентом гигантского сетевого разума на этой вражеской планете. Она была его возлюбленной.

Х_рд бежала быстро и старательно. Она исполняла волю бога.

Сенатор

На этот раз до Алмазного Дворца пришлось добираться по туннелю, о существовании которого Оксам даже не догадывалась. Путь занял несколько секунд, и ускорение, которое Оксам ощутила физически, на уровне среднего уха, показалось ей почти незаметным для такого расстояния.

Оксам встретил молодой аспирант из Политического Аппарата. Его черная форма из новенькой кожи похрустывала, когда они шагали по широкому коридору. Несмотря на то, что Оксам намеренно почти не снизила уровень своей эмпатии, дабы воспользоваться этим даром в полной мере во время заседания совета, эмоций, исходящих от аспиранта, она совсем не ощущала. Видимо, этот молодой человек обладал особой чувствительностью к обработке, которой подвергались аппаратчики. Очень могло быть и так, что именно потому его и избрали для этой миссии. Его сознание выглядело для Нары сущей пустыней – она ощущала только разрозненные обрывки воли, видела словно бы холодные пни, оставшиеся от выжженного леса.

Она обрадовалась, когда оказалась в палате совета, – хотя бы потому, что избавилась от леденящей тьмы отсутствия психики рядом с собой.

Стены палаты заседаний военного совета, как и у большинства помещений в Алмазном Дворце, были сложены из структурированного углерода. Повсюду в эти кристаллические стены были вмонтированы проекторы воздушных экранов, записывающие устройства и громадные имперские базы данных. Поговаривали, будто бы среди мощных процессоров этой структуры зародилось нечто подобное крупному искусственному разуму, против существования которого Император, однако, не возражал. Дворец был напичкан уймой всяких кибернетических устройств и полон мистики, которая всегда сопутствует очагам власти и могущества. Между тем пол под ногами у Оксам оказался прочным, сложенным из какого-то природного минерала. По крайней мере, имел вид каменного.

Она вошла в палату последней. Все остальные молча выждали, пока она займет свое место.

Сама по себе палата заседаний размерами оказалась скромнее других апартаментов, которые Оксам довелось повидать во дворце. Тут не было ни сада, ни высоченных колонн, ни животных, не отмечалось никаких гравитационных фокусов. Отсутствовал даже стол. В стекловидном полу было вырезано углубление с плоским дном, и сенаторы сидели на его бортике – словно некая компания полуночников вокруг высохшего фонтана. Дно углубления было выложено тем же самым гиперуглеродом, из которого состояли все прочие структуры во дворце. Непрозрачная, слепяще-белая, жемчужно-костяная поверхность.

Оксам была вынуждена признаться в том, что в этой сцене есть изящная простота.

Искусственные вторичные ощущения пропали, еще когда Оксам только приблизилась к палате заседаний военного совета, теперь она не слышала мурлыканья и шелеста новостей и политики, была отрезана от источников связи и бесконечных слоев данных. Сев на бортик белой впадины, сенатор поразилась внезапной тишине. Тот торжественный зов, который вел ее сюда, наконец утих.

Здесь, в этом алмазном зале, царили безмолвие и спокойствие.

– Заседание военного совета объявляется открытым, – сказал Император.

Оксам обвела взглядом членов совета и обнаружила, что предсказания Найлза оказались, по обыкновению, очень точными. На заседании присутствовало по одному представителю от четырех главных партий, включая и саму Оксам. Она не ошиблась насчет того, что лоялистов будет представлять Ратц имПар Хендерс. От партий утопианцев и экспансионистов в совет вошли именно те люди, о которых говорил Найлз. Подтвердилось и его показавшееся диким предположение: поодаль от остальных сидел посланник с Чумной Оси, чей пол было трудно определить из-за того, что посланник был облачен в неизбежный для такого случая скафандр.

Двое советников из числа воскрешенных были, как водится, военными. Женщина-адмирал и генерал. «Темная карта», как именовал Найлз традиционно неполитическое и невоенное место в совете, досталась крупному магнату, владельцу интеллектуальной собственности Акс Минк. Оксам прежде никогда с ней лично не встречалась. Баснословное богатство этой женщины вынуждало ее окружать себя плотным коконом безопасности. Как правило, она обитала на одной из своих личных лун – спутников планеты Шейм, родной сестрицы Родины. Оксам почувствовала, как некомфортно ощущает себя Минк здесь, лишенная обычной свиты телохранителей. Зря она боялась. В могиле было не так безопасно, как в Алмазном Дворце.

– Дабы придерживаться полной объективности, – проговорил мертвый генерал, – заметим, что мы еще не являемся военным советом в полном смысле этого слова. Сенату пока даже не известно о нашем существовании. Пока мы действуем в обычных рамках власти Воскрешенного Императора: контроль над флотом, Аппаратом и Живой Волей.

«Власти предостаточно», – подумала Оксам. Это означало управление военными, политиками и невероятными богатствами Живой Воли – всеми накоплениями возвышенных, которые по традиции добровольно передавались Императору. Одной из движущих сил развития капитализма на Восьмидесяти Планетах было то, что самые богатые всегда относились к числу возвышенных. Другой – то, что каждому новом поколению все приходилось начинать сначала: такое устаревшее понятие, как передача ценностей по наследству, отводилось для низших классов.

– Я уверен в том, что как только Сенат будет проинформирован об этих наглых происках риксов, нам будут приданы подобающие полномочия, – заявил Ратц имПар Хендерс, осуществив тем самым свою лакейскую функцию. Слова эти он произнес набожно, будто какой-нибудь не блещущий большим умом деревенский проповедник, наставляющий свою приходскую паству. Оксам была вынуждена напомнить себе о том, что этого человека не стоит недооценивать. Как она заметила за время нескольких последних сессий Сената, сенатор Хендерс мало-помалу начал прибирать к рукам партию лоялистов, хотя отслужил еще только половину своего первого сенаторского срока. Его собственная планета, к слову сказать, не блистала благонадежностью: за последние три столетия в Сенате ее представляли поочередно то секуляристы, то лоялисты. Видимо, Хендерс был то ли блестящим тактиком, то ли фаворитом Императора. По самой своей природе лоялисты являлись партией старой гвардии, где соблюдались незыблемые традиции наследования. Хендерс представлял собой аномалию, к которой следовало самым старательным образом присмотреться.

– Быть может, вопрос о наших полномочиях следует оставить на усмотрение Сената, – проговорила Оксам. Ее резкая реплика вызвала у Хендерса всплеск удивления. Оксам выждала, пока рябь на эмоциональной поверхности успокоится, и добавила: – По традиции.

В ответ на эти слова Хендерс сдержанно кивнул.

– Верно, – согласился Воскрешенный Император, и его губы тронула едва заметная улыбка. Вероятно, после стольких лет абсолютной власти ему было даже забавно наблюдать эту маленькую стычку.

Хендерс заметно приободрился. Каким бы он ни был ловким политиком, следить за его эмоциями труда не составляло. Возражение Оксам его взбудоражило, поскольку он даже представить не мог, чтобы Воскрешенному кто-то перечил – пусть даже по протокольному вопросу.

– Сенат ратифицирует вопрос о наших полномочиях сразу же, как только станет известно о том, что произошло на Легисе-XV, – холодно изрек генерал.

У Нары Оксам перехватило дыхание. Все удовольствие от того, что ей удалось уколоть Хендерса, как рукой сняло, оно сменилось ощущением беспомощного волнения, какое можно испытать в больничной комнате для посетителей. Оксам сосредоточила свое внимание на «сером» генерале. Она пристально разглядывала его бледное восковое лицо, ища там отгадку, но, имея дело с такой безжизненной древностью, это было бесполезно.

Найлз был прав. Не игра. Жизнь или смерть.

– Три часа назад, – продолжал мертвый генерал, – мы получили подтверждение сообщения о том, что Императрица Анастасия была хладнокровно убита захватчиками в разгар осуществления спасательной операции.

В палате стало совсем тихо. Оксам слышала, как бешено колотится ее сердце. На ее собственную реакцию повлияла вспышка эмоций всех остальных членов совета. Животный страх сенатора Хендерса рикошетом ударил по Наре. Акс Минк напугали грядущие нестабильность и хаос – и Оксам охватило чувство, близкое к панике. Генерал с мрачной болью припомнил былые сражения – и Наре показалось, будто она проехалась зубами по стеклу. В палате воцарился трепет, словно бы предчувствие страшного урагана. Все до одного понимали, что в конце концов война могла оказаться неизбежной.

Как в те мгновения, когда она просыпалась после холодного сна, Оксам заполонили эмоции окружавших ее людей. Ее неудержимо потянуло в омут безумия, в бесформенный хаос стадного сознания. Даже голоса миллиардов жителей столицы проникли сюда, в палату совета; белый шум вопля сорвавшихся с поводка политики и торговли, жуткий, металлический скрежет бури в сознании жителей столицы – все это могло вот-вот поглотить Оксам.

Дрожащими пальцами она дотронулась до своего лечебного браслета и ввела себе дозу лекарства. Знакомое шипение инъектора успокоило ее. Нужно было посидеть, послушать это шипение, подержаться за него, как за амулет, пока психика не среагирует на лекарство. Препарат подействовал быстро. Нара почувствовала, как в палату возвращается реальность, как убегают прочь вихри демонов на фоне притупления ее эмпатического дара. Все это пропало. Вернулось холодное, гнетущее безмолвие.

Теперь слово взяла мертвая в чине адмирала. Она подробно описала спасательную операцию. Десантники достигли поверхности планеты, спустившись на скоростных гондолах, по всему дворцу закипела перестрелка, но одна-единственная, последняя рикс только притворялась мертвой и убила Дитя-императрицу тогда, когда победа уже была на стороне сил Империи.

Эти слова ничего не значили для Нары Оксам. Она знала одно: ее любимый обречен, ему грозит обвинение в Ошибке Крови. Он теперь занимается делами, готовит команду корабля к своей смерти, а потом… потом он распорет себе живот тупым ритуальным клинком. Сила традиции, несгибаемая жесткость культуры «серых» и его собственное понятие о чести – все это обрекало его на самоубийство.

Оксам незаметно извлекла из потайного кармана в рукаве маленький пульт. Ладонь словно закололо мельчайшими иголочками – устройство впитывало испарину, знакомилось с кожей. Закончив идентификацию, пультик одобрительно завибрировал. Нара, пользуясь тем, что остальные члены совета внимательно слушают монотонную речь адмирала, прижала пультик к шее и полушепотом произнесла:

– Отправляй.

Пультик еще немного подрожал и замер. Он исполнил свою роль.

Оксам представила себе, как крошечный «пакетик» информации ускользает от «мусорщиков», жадно ожидающих горячих новостей у границы Рубикона. Никто не смог бы перехватить это послание, отправленное из дворца. Преодолев алмазные грани, оно стало неприкосновенным. Потом оно должно было угодить в бурный поток столичной инфоструктуры и уподобиться насекомому водомерке, отважно шагнувшему на поверхность мятущейся реки. Однако послание несло на себе печать сенаторских привилегий – оно обладало абсолютным приоритетом и должно было обогнать ожидающие своей очереди межпланетные сообщения, прорвавшись через сеть передатчиков, – срочнейшее, как указ Императора.

Послание должно было добраться до устройства связи, упрятанного под километрами свинца, до хранилища получастиц, чьи двойники замерли в ожидании на имперских боевых кораблях или были доставлены субсветовыми звездолетами на другие планеты Империи. Определенные с невероятной точностью конкретные фотоны, находящиеся в слабо взаимодействующей среде, должны были перейти из когерентного состояния. В десяти световых годах от Родины их двойники на «Рыси» должны были ответить и как бы упасть с лезвия клинка. Картина этих изменений – набор позиций, подвергнутых дискогеренции, – и составляла содержание послания, отправленного на «Рысь». «Только доберись до него вовремя», – пожелала Оксам вслед своему письму.

А потом сенатор Нара Оксам мысленно вернулась в холодные стены палаты заседаний военного совета и старательно прогнала из разума все мысли о Лауренте Зае.

Ей надо было думать о войне.

Капитан

Клинок» лежал на ладони у Зая – черный прямоугольник на фоне черной бесконечности. Он ждал, когда на него нажмут.

Трудно было поверить, сколько всего произойдет от одного-единственного движения. Конвульсии по всему кораблю, принимающему боевую конфигурацию, три сотни человек, спешащие на свои посты, зарядка и разворот орудий, в то время как бортовой компьютер тщетно ищет приближающийся флот противника. «Это ведь будет не просто пустая трата энергии», – думал Зай. Сюда, к границе с риксами, приближалась война, так что экипажу «Рыси» совсем не мешало провести учебную боевую тревогу. Быть может, осуществленная в порядке отработки процедуры эвакуации работа по переноске трупа – трупа капитана – заставит его подчиненных понять, что дело серьезное, что они находятся на линии фронта в преддверии предстоящего вторжения риксов.

Нет-нет, Зай вовсе не планировал превратить эту разновидность самоубийства в учения. Просто-напросто перевод корабля в состояние боевой готовности был единственным способом блокирования системы безопасности наблюдательного блистера.

«Какой странный способ самоубийства», – думал он и пытался понять, как же ему пришло в голову выбрать именно такой «клинок ошибки». Декомпрессия не сулила быстрой смерти. Сколько времени человек умирает в полном вакууме? Десять секунд? Тридцать? И ведь эти мгновения будут мучительными. Разлетятся в клочья сердце и легкие, лопнут кровеносные сосуды в головном мозге, взорвутся пузырьки азота в коленных суставах.

Пожалуй, боли будет слишком много, чтобы ее мог оценить человеческий разум, слишком много одновременных страшных изменений в организме. «В какое мгновение хор агоний зазвучит тише вопля изумления?» – гадал Зай. Сколько бы ни стоял он здесь, глядя на непроницаемую тьму и рассуждая о том, что с ним произойдет, он все равно не смог бы подготовить свою нервную систему к страшному концу.

Конечно, традиционный ритуал, при котором следовало вогнать в живот тупой клинок, а потом глядеть на то, как твои кишки вываливаются на церемониальный коврик, вряд ли можно было назвать симпатичным. Но, будучи возвышенным, Лаурент Зай имел право выбрать любой способ самоубийства. Он не обязан был страдать. Существовали безболезненные методы ухода из жизни, и даже довольно приятные. Столетие назад возвышенная транс-епископ мать Сильвер убила себя гальционидом и, умирая, задыхалась от оргазма.

Но Зай хотел ощутить космос. Как бы ни было больно, он желал видеть, что все эти годы таилось за прочной обшивкой звездолета. Он был влюблен в пространство, в пустоту – он любил их всегда. И вот теперь ему предстояло встретиться с ними лицом к лицу.

В любом случае, решение он уже принял. Зай сделал свой выбор и, как все офицеры, занимавшие командные посты, знал, сколь опасно раздумывать над принятым решением. Кроме того, ему нужно было подумать и о другом.

Зай закрыл глаза и вздохнул. По его приказу блистер был заблокирован, отделен от корабля. Он пробудет здесь в одиночестве до самого конца; больше не имело смысла демонстрировать свое мужество подчиненным. Одну за другой Зай отжал неподатливые клавиши воображаемого пульта управления самим собой, своими мыслями. Впервые за все время после того, как совершилась его ошибка, Зай позволил себе такую роскошь, как мысли о ней – о сенаторе Наре Оксам.

По имперскому абсолютному времени прошло десять лет с тех пор, как он видел ее в последний раз. Но пока вершились фокусы ускорения, Воришка-Время похитило более восьми из этих лет, и поэтому воспоминания Зая о цвете ее глаз, о ее запахе остались свежими. А Нара тоже порой останавливала для себя время. Будучи сенатором, она часто проводила перерывы между сессиями Сената в холодном сне, окутывала себя непроницаемым для времени коконом. Ее образ – образ ожидавшей его спящей принцессы – помогал Заю на протяжении последних относительных лет. Он раздумывал над романтическим понятием о том, что любовь побеждает время, что она длится на протяжении долгих и холодных десятилетий разлуки, неуязвимая, равнодушная к коловращению вселенной.

Так казалось. Зай был возвышенным, бессмертным. Нара была сенатором, и ее непременно возвысили бы, если бы она отказалась от своего секуляристского стремления к смерти. В конце концов, от этого отказывались даже самые «розовые» из всех «розовых» политиков. Они оба были бессмертны, им не грозили капризы времени, а от долгих разлук их оберегала сама относительность.

Но похоже, время было не единственным их врагом. Зай открыл глаза и посмотрел на маленький черный пульт.

В руке он держал смерть.

Смерть была самым настоящим вором. Она всегда была такой. Любовь в сравнении с ней выглядела настолько хрупкой и беспомощной. С тех пор как люди впервые обрели самосознание, их всегда пугал призрак исчезновения, обращения в ничто. И с тех пор как первый человекоподобный примат научился тому, как проломить другому череп, смерть стала самым могущественным атрибутом власти. Неудивительно, что Воскрешенному Императору поклонялись как богу. Тем, кто служил ему верой и правдой, он даровал спасение от самого заклятого врага человечества.

И требовал смерти для тех, кто обманул его ожидания.

«Лучше поскорее покончить с этим», – подумал Лаурент Зай. Нужно было соблюсти традицию.

Он сложил ладони – так, словно собрался помолиться.

У него свело спазмом желудок. Ему казалось, что от его рук исходит запах стыда – из детства, из того дня, когда он молился Императору о том, чтобы тот даровал ему одноклассников ростом повыше. Он почувствовал, что к горлу поднимается желчь – как тогда, на футбольном поле, когда он упал на колени, по-детски уверенный в том, что это он – он виноват в эпидемии на планете Крупп-Рейх. До сих пор он ощущал на себе отголоски грубо сработанной ваданской пропаганды. От его рук пахло блевотиной.

И вместо того, чтобы помолиться Императору, вместо того, чтобы произнести ритуальные слова перед самоубийством, он шептал и шептал одну и ту же фразу:

– Нара, прости меня.

Он крепко, до боли сжимал в руке пульт, но все еще не мог нажать клавишу смерти.


Послание для капитана Зая, – мелькнула вдруг строчка в поле вторичного зрения.

Зай открыл глаза и недоуменно покачал головой.

– Хоббс… – вздохнул он. А ведь он специально распорядился. Неужели эта женщина не даст ему умереть?

Но старший помощник не отвечала. Зай пригляделся к парившей у него перед глазами строчке и сглотнул подступивший к горлу ком. Послание предназначалось только для личного прочтения, его вскрытие посторонним лицом каралось смертью. Оно миновало командный отсек, оно искало его и только его – это послание, снабженное сенаторской печатью.

Сенаторской.

Нара. Она все знала.

Положение дел на Легисе-XV относилось к категории наивысшей секретности. Десантники блокировали планету в первые же часы кризиса и захватили полярный центр связи, с помощью которого осуществлялась сверхсветовая передача сообщений. Даже вездесущий риксский гигантский разум был отрезан от остальной Империи.

В Сенате только избранные могли знать о том, что Императрица мертва. Пропагандистская машина Политического Аппарата должна была очень аккуратно подготовить широкую общественность к этому известию. Но по всей вероятности, Нара все знала. Похоже, сенатор Оксам за эти десять лет достигла высокого положения в рядах своей партии.

А может быть, это послание – просто совпадение? Но нет, это было маловероятно. Нара не стала бы просто так отправлять ему послание, вскрытие которого было чревато смертью для посторонних. Значит, она знала о его ошибке.

Ему не хотелось вскрывать послание, не хотелось читать слова Нары, порожденные его поражением, его исчезновением. Лаурент Зай обещал вернуться – и обманул ее. «Включай пульт, – мысленно говорил он себе. – Избавь себя от этой боли».

Однако сенаторская печать несла в себе зачатки разума. Послание «понимало», что благополучно добралось до «Рыси» и что Зай еще жив. К Наре отправится сообщение о том, что он не стал читать ее послание. Печать расскажет ей о его последнем предательстве.

Он должен был прочесть. Все прочее было бы слишком жестоко.

Лаурент Зай вздохнул. Всю жизнь он служил традиции, но, похоже, ему не суждено было умереть просто и ясно.

Он расправил пальцы и протянул руку, словно ожидал подарка, – этому первому интерфейсному жесту учили маленьких детей.

Перед ним распростерлась сенаторская печать, обрамленная ярко-алой полосой, знаком Вастхолда. Третичным зрением Зай едва рассмотрел официальные титулы Нары Оксам.

– Капитан Лаурент Зай, – проговорил он, не спуская глаз с печати.

Печать не вскрылась. Искусственный интеллект, ведавший ее системой безопасности, не был удовлетворен этим ответом. Тонкие лучи лазеров «Рыси» омыли руки Зая, покрыли их блестящей красноватой патиной. Он повернул руки ладонями вверх, чтобы лазеры прочли рисунок линий на его ладонях и подушечках пальцев. Лучи поползли выше, коснулись его глаз.

Печать по-прежнему не вскрывалась.

– Проклятье! – выругался Зай. Сенаторская безопасность работала круче военной.

Он прижал запястье правой руки к нашивке на левом плече. Металл нашивки слегка задрожал, тестируя его кожу и пот. Еще пара мгновений ушла на анализ ДНК, феромонов и крови.

Наконец печать вскрылась.

Послание появилось перед глазами Зая – белые сенаторские значки на черном фоне космоса. Они повисли в пустоте, неподвижные и безмолвные – ясные, как нечто весомое и прочное. Одно-единственное слово.

Послание гласило:

Нет.

Зай моргнул и покачал головой.

Он так и думал, что легко не получится. Что теперь уже никогда и ничто не получится легко.

Старший помощник

В командирском кресле Кэтри Хоббс казалась себе совсем маленькой.

Она созвала офицеров на мостик, чтобы командный состав был на своих местах, когда прозвучит сигнал боевой тревоги. Никто и не подумал возражать. Когда все пришли, то, конечно, заметили, что Кэтри заняла место капитана. Реакция была безмолвной: офицеры на миг встречались взглядом с Кэтри и рассаживались по своим местам.

Хоббс гадала, все ли офицеры согласятся с тем, что обязанности капитана будет исполнять она. Она никогда не чувствовала себя своей на борту «Рыси». Утопианское воспитание нет-нет да и выдавало себя, да и из-за пластических операций, которые у нее на родине были в порядке вещей, здесь, на «серой» «Рыси», ее красота слишком сильно бросалась в глаза.

Как бы то ни было, вид у офицеров был подобающе серьезным. Хоббс установила на мостике температуру в десять градусов по стоградусной шкале – это был знак, хорошо знакомый каждому члену экипажа. Еле-еле виднелись подсвеченные красными аварийными огоньками клубы пара около губ. Хоббс знала, что никаких промахов во время тревоги не будет, а извлечение тела из космоса пройдет гладко. Как бы аппаратчики ни обставили спасательную операцию, члены команды знали, что хотя бы в одном они подвели своего капитана. И все решили, что больше не подведут, – в этом Хоббс не сомневалась.

И все равно, капитанское кресло казалось ей гигантским. Воздушных экранов вокруг нее здесь было меньше, чем на посту старшего помощника, но они были сложнее и буквально испещрены значками систем блокирования, шунтов обратной связи и «иконками» команд. Воздушные экраны на прежнем боевом посту Хоббс предназначались только для мониторинга, а у этих была власть. Сидя в этом кресле, Хоббс могла управлять каждым квадратным сантиметром «Рыси».

Такой потенциал власти пугал ее. Ощущение напоминало то, что испытываешь, когда стоишь на скале над краем пропасти или наводишь ракету с тактической ядерной боеголовкой на большой город. Одно прикосновение к пульту управления, одно резкое движение – и слишком многое могло случиться. Необратимо и непоправимо.

Кресло стояло выше остальных, и Хоббс был виден главный воздушный экран целиком. На нем виднелась «Рысь» в малом масштабе, который должен был увеличиться сразу же после того, как капитан Зай пустит в ход свой «клинок ошибки». Один лишь рост потребления энергии увеличил бы размеры изображения на порядок. «Рысь» должна была вздрогнуть, как какое-то испуганное жесткокожее существо, когда энергия из ее главного генератора хлынет к орудиям и генераторам защитных полей, когда будут готовы выплеснуться гейзеры плазмы, когда приготовятся к запуску шеренги дронов. Но один мягкий орган этого смертельно опасного организма не будет участвовать в общей перестройке – так, словно о нем забудут. При отключенном поле интегральности обсервационный блистер лопнет, как детский воздушный шарик.

Ее капитан окажется в открытом космосе и умрет.

Хоббс мысленно перебрала шаги, которые предприняла для спасения капитана. Она зажмурилась – и снова увидела все кадры короткой перестрелки. Вместе с офицерами-тактиками Хоббс участвовала в построении физической модели дворца. Они скрупулезно проследили за передвижениями всех боевиков и десантников во время операции. Хоббс точно знала: должно было существовать что-то такое, что могло оправдать Зая, снять с него ответственность за происшедшее. Она верила, что непременно разыскала бы эту зацепку, если бы искала дольше и старательнее, если бы было время построить еще несколько моделей и имитаций случившегося. Ей и мысли не приходило, что она никакой зацепки не обнаружит.

Но вот Хоббс вспомнила лицо Зая в то мгновение, когда он выгнал ее из блистера, и ее охватило отчаяние. Его гнев что-то в ней надломил – что-то такое, о существовании чего она не догадывалась, чему она так глупо позволила родиться и вырасти. А самым горьким и стыдным было то, что она и вправду поверила, будто бы Лаурент может спасти себя ради нее, ради Кэтри Хоббс.

Но уже через несколько минут об этой глупости можно будет забыть навсегда, как и о капитане.

Хоббс до боли сжала руками широкие подлокотники капитанского кресла. Столько власти – только руку протяни, но еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной.

Она снова посмотрела на изображение «Рыси» на воздушном экране. Скоро корабль перестроится и примет боевую конфигурацию, приобретет внезапную и жуткую красоту. То, чему суждено произойти, произойдет. Хоббс почти хотелось, чтобы сигнал тревоги раздался поскорее. Хотя бы этому несносному ожиданию придет конец.

– Старший помощник.

Голос прозвучал у нее за спиной.

– Позвольте мне занять это место.

Разум Хоббс был готов взорваться, и все же выучка и привычка к субординации сделали свое дело. Она послушно встала, развернулась и почтительно отступила от кресла, которое ей не принадлежало. Ее поле зрения по краям покраснело, как при начале перегрузок.

– Капитан на мостике, – с трудом выдавила она.

Ошарашенные офицеры вскочили и застыли по стойке «смирно».

Зай кивнул и уселся в командирское кресло, а Хоббс чуть ли не на цыпочках вернулась на свой обычный пост. Все еще не до конца придя в себя, она скользнула в знакомые контуры кресла.

И посмотрела на Зая.

– Учения, о которых мы говорили, отменяются, Хоббс, – проговорил он негромко. – Не откладываются, а отменяются.

Хоббс ошеломленно кивнула.

Зай повернул голову и посмотрел на воздушный экран. Хоббс заметила, как поспешно отвернулись все остальные офицеры. Некоторые вопросительно воззрились на нее. Она же только облизнула пересохшие губы и продолжала не мигая смотреть на капитана.

Зай обвел взглядом изображение «Рыси» и улыбнулся.

Если Хоббс правильно понимала, Лаурент Зай только что отбросил все понятия о чести, достоинстве и традициях, с которыми родился и вырос.

И при этом он выглядел… счастливым.

Значит, ее слова все же возымели действие. Еще одно, невыразимо долгое мгновение Хоббс не могла отвести глаз от его лица.

А Зай вдруг нахмурился и резко зыркнул на нее.

– Хоббс?

– Сэр?

– Скажите на милость, почему у меня на мостике такая жуткая холодрыга?


На десять лет раньше (по имперскому абсолютному времени)

Сенатор

Лаурент совершенно неожиданно заговорил о Дханту.

Нара ощущала его раны, странные пустоты в его теле. Протезы она не могла чувствовать эмпатически, но психологические фантомы конечностей покрывали их, парили над ними, будто призраки. Одна рука, обе ноги, даже полость искусственного пищеварительного тракта излучали сверхъестественное свечение, и Лаурент представал перед ней, как вручную заретушированный фотоснимок.

Вызывавший апатию препарат постепенно рассасывался в крови Нары и терял свое действие, и с каждым часом эмпатия проявлялась все сильнее. Эмпатический дар Нары после химического подавления восстанавливался в два этапа: сначала чувствительность давала о себе знать резкой вспышкой, а потом увеличивалась постепенно. Так робкий зверек выбирается из норки после грозы.

Даже здесь, в своем полярном убежище, в тысячах километров от ближайшего крупного города, Нара опасалась совсем отказаться от лекарства. Присутствие Лаурента вводило в ее жизнь фактор неизвестности. Он был первым гостем, приглашенным в это жилище на полюсе, первым человеком, рядом с которым она рискнула высвободить свой эмпатический дар после того, как поселилась на главной имперской планете.

Она гадала о том, что заставило ее привезти сюда этого «серого» воина. Почему она так откровенно рассказала ему о своем детстве? По сути, он был одним из ее врагов. Теперь Нарой овладела растерянность. От долгого разговора о ее болезни во рту у нее остался неприятный металлический привкус. А слова Лаурента «Это безумие» очень больно ужалили ее.

Теперь она молчала. Ее мысли блуждали, в камине догорали дрова.

Полярное поместье Нары было царством безмолвия. Здесь, на безлюдном крайнем юге, действие ее эмпатического «радара» могло простираться на километры и искать человеческие эмоции, как лоза ищет воду. Порой ей казалось, что она способна проникнуть в холодные, медленные мысли растений, населявших выращенные домом многочисленные сады. Вдали от столичных толп Нара словно бы возвращалась на промозглые пустоши Вастхолда.

Но когда капитан-лейтенант Лаурент Зай начал свой рассказ, эмпатический настрой Нары покинул эти пустоши и сосредоточился на этом сдержанном и напряженном человеке, на застарелой боли, жившей внутри него.

– О том, чтобы на Дханту отправили карательную экспедицию, запросила местная губернаторша, – сказал Зай, глядя на далекий водопад. Струи воды падали на поверхность величественного ледника, язык которого тянулся к дому с восточной стороны. Из-за разницы температур от ледника на фоне заходящего солнца поднималась туманная пелена.

– Потом выяснилось, что губернаторша была пособницей врагов, – продолжал Зай. – Она происходила из добропорядочного семейства, ее предки относились к числу первых союзников Императора на Дханту. Но с самого детства у нее бродили изменнические мысли. Она обо всем написала перед тем, как ее казнили, проболталась о том, что лишь ненависть заставила ее добиться поста губернатора-префекта. Оказалось, что нянька с колыбели растила ее в презрении к Императору в частности и к оккупантам вообще.

– Рука, качающая колыбель, – задумчиво проговорила Нара.

Лаурент кивнул.

– У нас на Ваде не принято держать слуг.

– На Вастхолде тоже, Лаурент.

Он улыбнулся ей. Может быть, вспомнил о том, что спартанский образ жизни на его «серой» планете не слишком сильно отличается от аскетичной меритократии секуляристов. Будучи полярными противоположностями с политической точки зрения, ни те ни другие не походили на обитателей Утопии. И монахи, и атеисты ходили босиком по голому полу.

Нара обратила внимание на то, что Лаурент употребил слово «оккупация» для определения того, что было принято именовать «Освобождением Дханту». Конечно, он своими глазами видел издержки прямого императорского правления и то, как это правление сказалось на Дханту, поэтому не нуждался в эвфемизмах.

Зай сглотнул подступивший к горлу ком. Нара почувствовала окутавший его холодок, дрожь, пробежавшую по фантомным конечностям.

– Губернаторша направила нас к месту тайной сходки участников сопротивления, где, по ее словам, должны были состояться переговоры фракций на высшем уровне. Туда был послан отряд десантников, поскольку, как мы полагали, речь идет о горстке вождей мятежников.

– Но это оказалась ловушка, – припомнила Нара.

Капитан-лейтенант кивнул.

– Стены ущелья были тщательно подготовлены, природные запасы железа сконфигурированы таким образом, чтобы отталкивать наш микроскопический разведывательный флот и замаскировать засаду. И когда партизаны появились перед нами, создалось полное впечатление, что они возникли прямо из воздуха.

Нара стала вспоминать подробности событий на Дханту. Тогда все средства массовой информации целый месяц только об этом и трещали, заливаясь на все лады, – особенно на Вастхолде, не скрывавшем своего отрицательного отношения к оккупации.

– Но ведь ты не был в составе приземлившейся группы, Лаурент?

– Верно, не был. В отряд входили только десантники. Кольцо окружения быстро замкнулось, прозвучало всего несколько выстрелов. Наблюдая за происходящим из космоса, мы видели по данным микроразведчиков, что наших десантников уничтожат, если они вступят в бой. И мы отдали приказ выжидать. – Он вздохнул. – Но рядовой Ананте Варгас был убит в первой перестрелке.

Нара кивнула. Теперь она отчетливо вспомнила данные официальных сообщений. Герой Зай обменял себя на погибшего рядового.

– Диагностика скафандра показала, что он умер от проникающего ранения в грудь. Если бы могли поднять его тело на орбиту в течение сорока минут, можно было легко вживить ему симбиант.

– Но тело не отдавали, требовали обмена.

Лаурент закрыл глаза. Нара ощутила исходящую от него жуткую дрожь и попыталась воздействовать на эту эмоцию, не дать ей разрастись.

– Произошло столкновение интересов, – пояснил он. – Участники сопротивления хотели получить другого живого заложника, а мы хотели забрать нашего погибшего товарища. Но они затребовали офицера командирского ранга. Сначала вообще требовали сотрудника Аппарата, но на борту нашего корабля никого из них не оказалось. Они понимали, что капитана мы им не отдадим, но их устроил и капитан-лейтенант.

– Тебе приказали сделать это, Лаурент?

– Нет, – ответил он и медленно покачал головой. – Тут пропаганда не врет. Я вызвался сам.

И снова дрожь и ужас, яснее всяких слов. Если бы только это мог быть кто-то другой. Кто угодно. Но к этой знобящей тоске примешивалась вина Зая за собственные мысли. На «серой» планете, откуда он был родом, увенчавших себя славой мертвых уважали куда больше, чем живых.

– Я спустился на Дханту в капсуле-челноке. Спуск баллистический, а для подъема – обычные реактивные двигатели. Размером не больше гроба.

– Ты им поверил?

– Мой капитан четко сказал: если мятежники нарушат условия сделки, то он сотрет это ущелье в порошок залпом из электромагнитных орудий, убьет всех нас. Поэтому из капсулы я выбрался в полной уверенности, что Варгаса нам отдадут.

Двое партизан вынесли тело Варгаса, я помог им уложить его в капсулу. На какие-то мгновения мы, все трое, стали просто людьми. Мы вместе несли убитого, вместе усадили его в кресло и подготовили к полету.

Потом мы отошли в сторону, я в последний раз переговорил с кораблем, сказал, что Варгас к полету готов. Капсула взлетела и унесла его в небо. Наверное, тогда я безотчетно начал произносить Молитву Воина. Есть такая древняя ваданская молитва, еще доимперских времен. Но одному из двоих дхантов, видимо, послышалось что-то другое. Он ударил меня по голове сзади.

Зай недоуменно покачал головой.

– Ведь я только что вместе с этими людьми нес погибшего…

Нару захлестнули волны ужаса. Лаурент, бедняга «серый». Его до сих пор мучили мысли о том, как дханты могли безо всякого почтения отнестись к ритуалу, к Древнему Врагу – смерти. Этот удар со спины потряс его больше, чем месяцы пыток, чем то, что он по доброй воле шагнул в ловушку, чем зрелище гибели угодивших вместе с ним в плен товарищей, одного за другим. Нара слышала безмолвный вопрос Лаурента: двое боевиков вместе с ним несли погибшего человека, так как же они не смогли дать ему закончить молитву? Неужели они были настолько равнодушными, бессердечными?

– Лаурент, – осторожно проговорила она, – эти люди видели, как у них на планете умирали миллионы человек, и без всякой надежды на воскрешение.

Он медленно, почти уважительно кивнул.

– Значит, они должны были знать, что смерть лежит за пределами нашей политической вражды.

«Смерть и есть основа нашей политической вражды», – подумала Нара, но вслух ничего не сказала.

Закатное небо стало красным. Здесь, на крайнем юге, воздух был чистым, без вредных примесей, и в летние месяцы закат длился часа два. Нара встала на колени, чтобы подложить дров в камин. Лаурент опустился рядом с ней и стал передавать поленья. Дом сам выращивал деревья – кедры с ванильным запахом. Они росли быстро, а их древесина сгорала медленно. Но высыхали поленья не скоро, а будучи влажными, шипели. Зай брал поленья по очереди и влажные откладывал в сторону.

– Тебе раньше случалось разводить костры, – заключила Нара.

Он кивнул.

– У моей семьи есть хижина в высокогорном лесу, на хребте Валгалла, чуть выше линии снегов. Никакой кибернетики. Дом выстроен из бревен и глины, обогревается очагом примерно такого же размера.

Нара улыбнулась.

– У моих родственников по материнской линии тоже есть хижина. Только каменная. В детстве я бывала там зимой. На Вастхолде следить за очагом поручают детям.

Лаурент рассеянно усмехнулся – наверное, вспомнил что-то хорошее.

– Это создает чувство равновесия и иерархии, – сказал он. Может быть, кого-то процитировал.

– Равновесия – да, – проговорила Нара и осторожно прислонила одно поленце, потоньше, к догорающим головням. – Но иерархия тут при чем?

– Спичка поджигает растопку, а от растопки загораются поленья.

Нара рассмеялась. Типично ваданская интерпретация – увидеть порядок и структуру во всепожирающем хаосе жаркого пламени.

– Ну что ж, это хотя бы восходящая иерархия, – сказала она.

Они вместе оживили огонь.

– Поначалу с нами обращались хорошо – во время первых нескольких недель, пока шли переговоры. Партизаны, взявшие нас в плен, выдвигали популистские требования, например предоставить медицинскую помощь тропическим районам, где в это время был сезон эпидемий. Вели игру с имперским правительством. Правительство откликалось на их требования – они тут же выдвигали новые, и в итоге возникало такое впечатление, будто вся помощь, какую Империя оказывала Дханту, это исключительно результат захвата заложников. Все положительные результаты любых мер повстанцы приписывали себе. В конце концов имперский генерал-губернатор устал от их пропаганды. Он вообще прекратил гуманитарную помощь.

Нара нахмурилась. Она никогда не думала об оккупации Дханту как о гуманитарной операции. Но конечно, оккупационные войска всегда приносили с собой какой-то общественный порядок. И большинство оккупационных режимов были богаче, нежели их жертвы. После завоевания обычно начинался подкуп.

– После введения имперских санкций начались пытки. И ведь что интересно: наших мучителей не интересовала боль, как таковая. По крайней мере тогда, когда нас в первый раз пристегнули к стульям.

«Стулья, – подумала Нара. – Такое банальное, обыденное слово». Ей вдруг стало зябко, и она повернулась к камину, чтобы впитать больше тепла от разгоревшегося пламени.

– Эти стулья были из разряда экспериментального медицинского оборудования и обеспечивали полное подавление боли, – продолжал Лаурент. – Когда у меня отняли левую руку, я совершенно ничего не почувствовал.

Нара зажмурилась. Она начала осознавать сказанное. Даже без всякой эмпатии она услышала бы в голосе Лаурента нотки нащупывания, пробную каденцию неотрепетированного повествования. Он никому никогда об этом не рассказывал. Возможно, существовал какой-то краткий отчет, бесстрастное изложение событий в военном рапорте. Но живому человеку о том, что случилось на Дханту, Лаурент рассказывал впервые.

Неудивительно, что его психические шрамы казались такими свежими.

– Сначала отрезали всего двадцать сантиметров, – сказал он. – Нервы в протезе блестели, как золотые нити. Я даже видел, как сокращаются мышцы, когда шевелил пальцами. Искусственные кровеносные сосуды были прозрачные, и я видел, как в них пульсирует кровь.

– Лаурент, – тихо проговорила Нара. Она не то чтобы умоляла его прекратить рассказ. Просто нужно было что-то сказать. Она не могла бросить его голос в одиночестве посреди величественного полярного безмолвия.

– А потом отрезали еще. Сорок сантиметров. Тогда стало больно сжимать пальцы, их словно сводило судорогой. Но ничто невозможно было сравнить с… отвращением. Видеть, что твоя рука реагирует на движения так естественно, как будто она по-прежнему на месте. Я дал себе клятву, что не буду шевелить ею, что выброшу ее из мыслей – стану думать о ней, как о мертвой. Но я чувствовал ее. Только сильная боль была подавлена. Это необычное ощущение. Не то, что покалывание.

Он пристально уставился на пламя.

– Дханты всегда слыли великими целителями, – сказал он с горькой насмешкой.

Что-то вдруг глухо треснуло в камине – какой-то водяной или воздушный пузырик взорвался. Брызнули в разные стороны искорки, но экран, заслонявший камин, не дал им долететь до Нары и Лаурента. Яркие огненные точки выстроились в линию на каменном полу, очертив границу невидимого барьера.

– Естественно, мы были совершенно обездвижены. Я мог шевелить только пальцами рук и ног. Представь себе, каково это, взять и не шевелить несколько дней единственными свободными мышцами. Руку начало покалывать, потом покалывание сменилось пульсирующей болью, я все сильнее осознавал эти ощущения. В конце концов это стало невыносимо. Я был вынужден сгибать пальцы и смотреть, как они реагируют на «дистанционное управление».

Нара чувствовала, что ее эмпатические ощущения приближаются к своему пику. Лекарство не действовало на нее, и она отвечала на весь ужас, исходящий от Лаурента, тянулась к нему, вместо того чтобы отшатнуться. Так давно она не открывала свой дар перед другим человеком полностью, и вот теперь эмпатия просыпалась, потягивалась, как вставшая с коврика кошка. Мало того, что Нара делила с Лаурентом его эмоции, так очень скоро она стала видеть воочию все, о чем он говорил, потому что разыгравшаяся эмпатия полностью оккупировала узлы вторичного зрения в зрительном нерве. Спирали отторжения пронизывали тело этого человека, они, словно змеи, свернулись кольцами в его искусственных конечностях. Его затянутая в перчатку рука сжалась в кулак – он словно бы пытался схватить фантазмы той старой боли. Может быть, смотреть на Зая не стоило – на взгляд Нары, это было слишком личное. Она потянулась к своему запястью, инстинктивно ища лечебный браслет. Но его не было. Она оставила его на столике у входной двери.

Она закрыла глаза, радуясь тому, что легкого спасения не оказалось под рукой. Кто-то должен был разделить с этим человеком все, что ему пришлось выстрадать.

– Нас резали ломтями. Мою левую руку раскромсали на три куска – надрезали у запястья, у локтя и у плеча и соединили пульсирующими трубочками. Потом принялись за ноги. Отрезали, соединили между собой и уложили в метре от меня. Меня накачивали стимуляторами, и весь день сердце у меня билось как бешеное, пытаясь справиться с увеличенной длиной системы кровообращения. Я почти не спал. Я был старшим по званию среди пленных, и потому со мной все пытки производили в последнюю очередь. Они имели возможность учиться на собственных ошибках и тем самым страховали себя от возможных неудач со мной. Я видел вокруг себя других пленников, над которыми дханты издевались, как хотели: одних они превращали в замкнутый круг кровообращения, и кровь перетекала из кончиков пальцев правой руки в кончики пальцев левой; других расчленяли так, что части разрезанных желудков снабжали питанием каждую из ампутированных конечностей по отдельности; у третьих тела были искромсаны на мелкие части, и все эти комья плоти медленно умирали. По мере того как они уродовали нас, они переставали с нами разговаривать, да и друг с другом тоже – видно, им прискучила собственная мясницкая жестокость.

Как только Лаурент произнес эти слова, наступил неизбежный момент. Эмпатия Нары сменилась подлинной телепатией. Ее сознание озарилось ярчайшими вспышками – так искры кремневого огнива осветили бы мрачную черную пещеру. Эти вспышки выхватили из мрака картинки воспоминаний Лаурента. Стоявшие по кругу высокие стулья, наклоненные, как противоперегрузочные кресла, предназначенные для странного подвида людей. Повсюду блестели трубки, соединения – одни тонюсенькие, как нервные волоконца, другие потолще – по ним текла кровь. А на стульях – тела…

Разум Нары отторг это зрелище. Тела выглядели ужасающе реальными и невероятными одновременно. Живыми, но не целостными. Бестелесными, но дышащими. Нара видела, как шевелятся лицевые мышцы, и ей стало дурно – такое ощущение можно было испытать, если бы ты увидел, как вдруг зашевелилось лицо у манекена в музее восковых фигур. Оборудование сверкало деталями, трубки светились стерильностью, но в сочетании с изуродованными, расчлененными телами все это производило впечатление неведомых тварей, созданных каким-то не то пьяным, не то помешанным богом.

Нара была вынуждена напомнить себе о том, что это не твари, а люди. И сотворили с ними такое не безумные божества, а такие же люди. Звери от политики. Разумные существа.

Что бы Лаурент ни думал о смерти, ничто не выходило за рамки политики. У этой жуткой жестокости была причина, Нара потянулась к Лауренту, прикоснулась к его правой руке – той, что была из плоти и крови. Прикоснулась – и ощутила его сильнейшее отвращение к самому себе, к собственному телу, которое представлялось ему машиной – машиной, которую можно разобрать на части, разорвать, как жестокие дети разрывают насекомых.

Оставалось одно: держать его за руку – человека перед лицом нечеловеческих воспоминаний. И все же она должна была спросить.

– Аппаратчики ничего не объяснили нам, Лаурент, – сказала Нара.

Так и было: о причинах столь жестокого обращения повстанцев с пленными на Дханту никто не сказал ни слова.

Лаурент пожал плечами.

– Нам говорили, что есть какая-то тайна. Что-то такое, завладев чем, можно свергнуть Императора. Они утверждали, что слышали о чем-то подобном от живого посвященного, которого когда-то захватили в плен. Они пытались выведать у этого человека подробности, но он не выдержал пыток и умер. Они и у меня пытались узнать эту тайну. Совершенно бессмысленно. Они хватались за соломинки. У всех этих пыток не было никакой причины.

Нара сглотнула подступивший к горлу ком. Причина должна существовать! Будучи секуляристкой, она не верила в чистое зло.

– Возможно, они не все выдумали. Наверняка им безумно хотелось обзавестись каким-то мощным оружием против Императора.

– Они просто хотели показать нам…

Зай посмотрел Наре прямо в глаза, и их взгляды встретились. Нара увидела то, что он понял за долгие месяцы мучений. Мог бы и не говорить.

– Они просто хотели показать нам, в кого их превратила оккупация.

Нара закрыла глаза и через прикосновение Лаурента увидела себя его глазами – как в волшебном зеркале, где она казалась себе чужой. Прекрасной и чужой.

– В одном пропаганда Аппарата солгала, – проговорил Лаурент несколько мгновений спустя.

Нара открыла глаза.

– В чем?

– Меня не спасали. Повстанцы покинули свое логово и сообщили координаты моего местонахождения на корабль. Меня оставили, как свидетельство всего, что с нами сделали. Бросили рядом с мертвыми – живого, но без всякой надежды на восстановление.

Он отвел взгляд и стал смотреть на водопад, краснеющий в отсветах заката.

– По крайней мере, они так думали. Империя была готова перевернуть небо и землю только ради того, чтобы доказать, что они ошиблись. И вот он я – такой, как есть.

Она провела кончиками пальцев по его скуле.

– Ты красивый, Лаурент.

Он покачал головой. Улыбка тронула его губы, но он проговорил дрожащим голосом:

– Я весь из кусков, Нара.

– Твое тело, Лаурент. И мой разум.

Зай дотронулся до ее лба кончиками пальцев здоровой руки и начертал какой-то знак. Нара не знала, что он означает – то ли некий символ мрачной ваданской веры, то ли вообще ничего.

– Ты начала жизнь в безумии, Нара. Но каждый день ты просыпаешься и собираешь себя, вытаскиваешь себя к благоразумию. А я, напротив, – он поднял протезированную руку в перчатке, – в детстве был так уверен в себе, был набожным и в духе, и в букве. И с каждым днем я все больше разваливаюсь на части, рассыпаюсь.

Нара сжала обе руки Лаурента. Протезированная рука была жесткая, как металл, в ней не чувствовалось пластичности. И все же пальцы Лаурента нежно переплелись с ее пальцами.

Нара Оксам не думала о его холодной боли. Она с одинаковым чувством сжимала живые и мертвые пальцы. Она прикасалась к странным границам, где плоть соединялась с машиной. Она нащупывала потайные защелки, которыми крепились фальшивые конечности. И отключала их. Она видела его протезы так, словно это были настоящие руки и ноги. Она внесла в него свое сознание.

– Рассыпься, – сказала она.

4

ВЫСОКАЯ ГРАВИТАЦИЯ

Болезненный урок для любого командира: послушание никогда не бывает абсолютным.

Аноним 167

Сенатор

После полуночи военный совет снова собрали на заседание. Сенатор Оксам не спала, когда прозвучал зов. Всю ночь она смотрела на костры, горевшие в Парке Мучеников. Это полыхающее пламя при всем желании невозможно было не увидеть с балкона, подвешенного чуть ниже ее личных апартаментов и обеспечивавшего круговой обзор столицы. Балкон слегка покачивался, и этого хватало, чтобы чувствовать дуновение ветра, но голова не кружилась и не подташнивало. По ночам Парк Мучеников казался с балкона черным прямоугольником – будто громадный ковер накрывал огни города.

В эту ночь на фоне обычно темного прямоугольника светились десятки огоньков. Посвященные из числа сотрудников Аппарата целый день воздвигали пирамиды поленьев, напиленных из стволов священных деревьев, – и все только собственными руками, используя лишь блоки и рычаги. Ведущие выпусков новостей взахлеб описывали их самоотверженный труд и гадали, что же объявят после того, как костры запылают. По мере того как пирамиды поленьев поднимались все выше, раздувались и предположения, становились все более дикими, но при этом все еще были очень далеки от правды.

Аппаратчики всегда осторожничали. Они не любили одаривать население Империи Воскрешенных, а особенно жителей столицы, неожиданными сюрпризами – дабы не вызвать лишних волнений, которых тут и так всегда хватало. Долгие ритуалы в Парке Мучеников позволяли добиться того, что дурным вестям всегда предшествовала волна возбуждения, некое предупреждение – вроде сполохов отдаленной грозы. Службы новостей, как правило, в своих предсказаниях грешили преувеличениями, и к тому времени, когда озвучивались подлинные факты, они казались до оптимизма банальными.

Но на этот раз новости должны были превзойти все ожидания. Как только весть о смерти Дитя-императрицы стала бы достоянием широкой общественности, могла начаться настоящая военная лихорадка.

Поленьев навалили столько, что церемониальные костры могли гореть до самого утра. Наре Оксам нужны были силы к тому моменту, когда объявят жуткую весть, но все же она вышла на балкон и смотрела на костры в парке. Как ни измучилась она после всего, что случилось за день, уснуть не могла.

Теперь письмо Лауренту Заю казалось ей таким безнадежным поступком, тщетной попыткой поставить барьер на пути неотвратимых сил войны: этих огромных костров внизу, продолжавших стекаться в парк толп народа, солдатской муштры, военных кораблей, державших путь к Дальним Пределам. Все это разворачивалось плавно и гладко, с отработанностью какого-то древнего, неизменного ритуала. Империя Воскрешенных была рабыней ритуалов, всех этих сожжений и пустых молитв… и бессмысленных самоубийств. Она ничего не могла сделать для того, чтобы остановить эту войну, а ее дерзкий пакет законопроектов даже не отсрочил начало. Оксам гадала, даст ли хоть что-нибудь ее участие в работе военного совета.

И что самое ужасное – она чувствовала, что ничем не может помочь Лауренту Заю, не в силах его спасти. Нара Оксам очень хорошо умела убеждать, но только с глазу на глаз, словами и жестами, а уж никак не короткими посланиями на громадном расстоянии. Лаурент находился слишком далеко от нее, чтобы она могла спасти его, – и это расстояние измерялось не только световыми годами, но и барьерами его воспитания.

Балкон едва заметно покачивался. Болезненно-сладкий аромат горящих священных деревьев напоминал Оксам о сельских запахах Вастхолда. Вокруг огня собирались люди, звуки многоголосой молитвы смешивались с шипением сырой древесины, потрескиванием пламени и шелестом ветра в волокнах, из которых была сплетена корзина балкона.

А потом послышался зов. Мелодичный звон призыва на заседание военного совета проник сквозь все звуки, доносившиеся снизу, словно голос сирены маяка сквозь туман и шум волн. Настойчивый и неизбежный, он прервал тоскливые размышления Нары. Ее пальцы сами сложились в комбинацию, предназначенную для вызова личного вертолета.

Но тут она увидела подсвеченный отблесками костров силуэт приближавшегося к балкону императорского аэрокара. Изящный и безмолвный, он подплыл к балкону сбоку и замер. Он раскрылся, как цветок, и протянул к балкону крыло – мостик через пространство. Это крыло было так похоже на руку, протянутую в приглашении к танцу.

Ритуальное приглашение, от которого Нара не могла отказаться.


– С фронта пришли странные новости, – начал заседание Воскрешенный Император.

Советники ждали. Голос его величества звучал очень тихо, и в нем проявлялось больше эмоций, чем Нара Оксам когда-либо ощущала от мертвого человека. До нее доносилась вибрация эмпатического резонанса, смесь смущения, гнева и… и чувства, что его обманули.

Губы Императора шевельнулись, словно он готовился произнести какое-то слово, но затем передумал и в отвращении дал знак мертвой женщине-адмиралу.

– Мы получили послание с борта «Рыси», от представителей его величества, – сообщила адмирал, обозначив столь почтительным определением сотрудников Политического Аппарата.

Она умолкла. Голову поднял другой мертвый воин. Казалось, они договорились поделить между собой тяжесть этого объявления.

– Капитан Лаурент Зай, возвышенный, отказался от «клинка ошибки», – сказал генерал.

Нара не выдержала и ахнула. Рот она прикрыла ладонью с опозданием. Лаурент был жив. Он отверг древний ритуал. Он прислушался к ее посланию, к ее единственному слову.

В палате заседаний все заерзали, зароптали. Нара всеми силами постаралась сдержать охватившие ее чувства. Большинству советников и в голову не пришло подумать о Зае. На фоне таких событий, как смерть Императрицы и предстоящая война с риксами, судьба одного человека мало что значила. Между тем истинный смысл этой новости скоро должен был стать очевиден.

– А из него получился бы славный мученик, – сказал Ратц имПар Хендерс и печально покачал головой.

Несмотря на то, что Нара испытала несказанное облегчение, она осознала истинность слов сенатора-лоялиста. Отважный пример героя Зая послужил бы отличной точкой отсчета для начала войны. Отказавшись от бессмертия, Зай воодушевил бы всю Империю. В доктрине, состряпанной аппаратчиками, его самоубийство символизировало бы жертвы, которые потребуются от следующего поколения.

Но он избрал жизнь. Он отверг вторую по значимости древнейшую традицию Воскрешенного Императора. Цитата из старинного катехизиса возникла перед мысленным взором Оксам: «Вечная жизнь – за служение престолу, смерть – за ошибку». Всю жизнь она ненавидела эту формулу, но только теперь поняла, насколько глубоко та засела в ее сознании.

На одно страшное мгновение Оксам почувствовала, как ее ужаснуло решение Зая, поразилась беспредельности его измены.

Затем она овладела собственными мыслями, глубоко вдохнула и ввела себе дозу антиэмпатического препарата, дабы отрешиться от эмоций, заполнивших палату заседаний. Рефлекторный ужас стал всего-навсего следствием воспитания, неизбежного даже на секуляристской планете. Он уходил корнями в детские сказки и молитвы. Будь она проклята, эта традиция.

И все равно Оксам поражалась тому, что Лаурент нашел в себе силы так поступить.

– Это катастрофа, – нервно проговорила Акс Минк. – Что об этом подумает народ?

– А еще родом с Вады, – пробормотал мертвый генерал.

С самой «серой» из планет, где обитали самые закоренелые лоялисты.

– Следует придержать эту новость как можно дольше, – изрек сенатор Хендерс. – Пусть ее объявление прозвучит потом, как будто о нем забыли, – потом, когда война начнется по-настоящему и интерес народа будет направлен на другие события.

Адмирал покачала головой.

– Если риксы больше не предпримут неожиданных атак, то до следующего сражения может пройти несколько месяцев, – сказала она. – Даже несколько лет. Службы новостей заметят, что сообщения о самоубийстве капитана Зая не было.

– Может быть, этот вопрос смогли бы как-то уладить представители вашего величества? – негромко спросила Акс Минк.

Император недоуменно вздернул брови. Нара сглотнула ком, подступивший к горлу. Минк предлагала убийство. Сценически разыгранный ритуал ошибки.

– Думаю, нет, – ответил Император. – Калека заслуживает лучшей участи.

Адмирал и генерал дружно кивнули. В какое бы замешательство ни привел их поступок Зая, они не желали, чтобы аппаратчики вмешивались в дела военных. Волю Империи по благовидным причинам лучше было проявлять раздельно. Пропаганда и обеспечение внутренней безопасности государства не слишком хорошо сочеталось с более чистыми целями военного искусства. А Зай по-прежнему оставался имперским офицером.

– Говоря о его участи, боюсь, я имею в виду нечто более неприятное, – продолжал Воскрешенный Император.

Его слова вызвали в палате завороженное молчание. Император позволил паузе затянуться на несколько секунд.

– Помилование.

Ратц имПар Хендерс ахнул. Остальные не проронили ни звука.

Помилование? – изумилась Оксам. Но она тут же уловила логику Императора. Помилование будет объявлено до того, как станет известно о том, что капитан Зай отверг «клинок ошибки». Измена традиции будет скрыта от общественности, а то, что Лаурент останется в живых, превратится в беспрецедентный акт монаршей милости. До сих пор указы об амнистии и помиловании всегда подписывала Дитя-императрица. При том, что речь шла о ее смерти, помилование определенно приобрело пропагандистски-поэтический оттенок.

Однако Нара инстинктивно догадывалась о том, что не так все будет легко и просто. Воскрешенный Император не позволит, чтобы Зай получил вознаграждение за свое предательство.

Император кивнул мертвой адмиральше.

Женщина шевельнула бледными пальцами, и в зале сгустилась темнота. В синестезическом пространстве возникло схематическое изображение звездной системы, в которой все узнали Легис. Плотные концентрические круги планетарных орбит (у солнца Легиса насчитывался двадцать один крупный спутник) затем растянулись, а само изображение увеличилось. У дальней границы системы появился векторный маркер – стрелочка, протянувшаяся от планет земного типа к широким орбитам медленно вращавшихся газовых гигантов. Этой красной стрелкой был обозначен путь к звездной системе, располагавшейся поблизости от Легиса.

– Три часа назад, – сказала адмиральша, – средства наблюдения, установленные на границах системы Легис, обнаружили приближение риксского военного звездолета, движущегося примерно с одной десятой от скорости света. Этот корабль не идет ни в какое сравнение со звездолетом, с помощью которого было совершено первое нападение. Судно намного более мощное, но, к счастью, ему гораздо труднее подобраться незамеченным. На этот раз мы предупреждены. Если этот корабль атакует Легис-XV напрямую, то средства орбитальной защиты уничтожат его до того, как он приблизится на миллион километров.

– А какой ущерб он может причинить с такого расстояния? – поинтересовалась Оксам.

– Если крейсер намеревается атаковать, он способен причинить вред главным населенным центрам, сбросить любой объем биологического оружия, в любом случае нарушить целостность инфо– и инфраструктуры. Все зависит от того, как оснащен корабль. Но одно можно сказать точно: не будет залпов в атмосфере, разрушений на поверхности планеты, массового облучения. Короче говоря, не следует ожидать ударов близкого радиуса действия.

Нара Оксам была потрясена сухостью оценки, данной мертвой адмиральшей. Несколько миллионов людей погибнут – и все. Ну, и еще несколько поколений скатятся к доиндустриальным показателям смертности от радиации и болезней.

– Риксский корабль летит с отрицательным ускорением около шести g. Это достаточно быстро для того, чтобы его скорость скоро уравнялась со скоростью обращения планеты. Однако угол его приближения не подходит для лобовой атаки, – продолжала адмирал. – По всей вероятности, крейсер намеревается пройти в нескольких световых минутах от Легиса-XV. Для корабля этого класса защиты у него хватит, а вот для обширного поражения планеты такое расстояние слишком велико.

Есть и еще один намек на то, каковы намерения риксов. Корабль, судя по всему, оборудован принимающей антенной очень большого диапазона действия. Что-то около тысячи километров в поперечнике.

– Зачем бы это? – спросил Хендерс. Император наклонился вперед. Мертвые военные посмотрели на него.

– Мы полагаем, что риксский корабль желает установить связь с гигантским разумом Легиса-XV, – сказал Император.

Нара ощутила воцарившееся в зале замешательство. О гигантских сетевых разумах в Империи знали немного. Что это существо могло сообщить своим слугам-риксам? Что оно могло вызнать об Империи, населив одну имперскую планету?

Однако от Императора исходили совсем иные эмоции. Они лежали под слоем его гнева и возмущения из-за предательства Зая. Прочесть чувства мертвеца всегда непросто, и все же Императором владели слишком сильные эмоции. Оксам направила на Императора свой эмпатический «радар».

– Риксский гигантский разум не имеет доступа к средствам связи за пределами планеты, – пояснил генерал. – Коммуникационные сети на Легисе-XV централизованы и находятся под прямым имперским контролем и, конечно, могут передавать информацию только остальным планетам Империи. Однако на расстоянии нескольких световых минут гигантский разум мог бы связаться с риксским кораблем. С помощью телевизионных передатчиков, диспетчерских антенн аэропортов и даже мобильных телефонов. Инфоструктура Легиса состоит из множества разбросанных по всей планете устройств, которые не поддаются нашему контролю.

– Если мы ничего не предпримем, риксы получат возможность войти в контакт со своим гигантским разумом, – объявил Император. – Притом, что на стороне этого разума ресурсы всей планеты, а у крейсера такая мощная антенна, они могут получить колоссальный объем информации. За сеанс связи продолжительностью в несколько часов можно, пожалуй, перекачать всю базу данных планеты. Всю информацию, хранящуюся на Легисе-XV.

– Почему бы не отключить на несколько дней все энергетические установки на планете? – предложил Хендерс. – В то самое время, когда корабль достигнет апогея.[4]

– Это можно было бы сделать. По предварительной оценке, отключение энергии на три дня, если к этому заранее хорошо подготовиться, приведет к гибели всего лишь нескольких тысяч гражданских лиц, – ответил сенатору генерал. Оксам, слушая его, видела, что для этого человека не существует ничего, кроме холодных уравнений. – Увы, к несчастью, большинство центров связи устроено так, что они способны пережить отключение энергии. Центры связи оборудованы аварийными аккумуляторами, солнечными батареями и автономными генераторами – все перечисленное является частью базового дизайна. Таков гигантский сетевой разум: под удар поставлена вся планета. Отключение энергии не помешает связи между гигантским разумом и риксским кораблем.

При последних словах генерала Оксам ощутила, как Император содрогнулся, разволновался. Она была свидетельницей того, что его сознание склонно к фиксации. Его кошки. Его ненависть к риксам.

Теперь что-то новое было на уме у властелина и меняло его настроение.

И вот оно наступило, мгновение ясности. Нара прочла эмоцию Императора. Она увидела ее четко.

Это был страх.

Воскрешенный Император боялся того, о чем могли проведать риксы.

– Мы не знаем, почему риксы желают связаться со своим гигантским разумом, – сказал Император. – Быть может, они просто-напросто хотят присягнуть ему на верность, быть может, как-то поддержать. Но они посвятили не один год подготовке этой диверсии, рисковали оказаться быть втянутыми в войну. Мы должны предполагать, что у попытки контакта есть какая-то стратегическая причина.

– Гигантский сетевой разум мог завладеть какими-то военными тайнами, которые мы не можем позволить себе потерять, – сказал генерал. – Просто невозможно предположить, что конкретно риксы могли обнаружить на целой планете, напичканной данными. Но теперь мы понимаем, что именно таков был их план изначально: первым делом – посеять на планете гигантский разум, а потом послать крейсер, чтобы он вошел с этим разумом в контакт.

В палате заседаний снова воцарились замешательство, отчаяние и гнев. Советники чувствовали себя угодившими в ловушку, бессильными перед блистательно продуманными замыслами риксов.

– Но вероятно, мы могли бы решить обе наши проблемы одним ударом, – заявил Император и указал на воздушный экран.

На модели звездной системы время стремительно побежало вперед. Стрелочка-вектор, обозначавшая движение риксского крейсера, двинулась к Легису-XV, а навстречу ей потянулась стрелка имперского голубого цвета.

– «Рысь», – тихо проговорила Нара.

– Верно, сенатор, – произнес Император.

– Используя агрессивную тактику, даже фрегат способен нанести повреждения риксскому крейсеру. В особенности – его приемной антенне, – заметила мертвая женщина-адмирал. – Она слишком велика для того, чтобы ее можно было соответствующим образом экранировать, слишком уязвима для кинетического оружия. А в промежутке между боевым контактом и тщательным, систематическим повреждением коммуникационной инфоструктуры Легиса мы смогли бы отрезать для гигантского разума пути к связи с риксами.

– У вас есть оценка возможных жертв для этого варианта, адмирал? – осведомилась Оксам.

– Есть, сенатор. На планете мы разбомбим центры связи и заполним инфоструктуру, образно выражаясь, всяким мусором. Шунтируем основные каналы связи на несколько дней, дабы снизить ширину информационных потоков. Смертность среди гражданского населения будет укладываться в рамки обычной статистики для сильной солнечной магнитной бури. Срочность оказания медицинской помощи снизится, поэтому следует ожидать несколько десятков инфарктов со смертельным исходом и примерно столько же несчастных случаев. В условиях плохой работы диспетчерских служб можно ожидать некоторого числа авиакатастроф.

– А что будет с «Рысью»?

– Фрегат, конечно же, погибнет, и капитан вместе с ним. Величайшая жертва.

Хендерс кивнул.

– Как это поэтично. Получить помилование от Императора – и стать мучеником.

– В честь Лаурента Зая мы будем несколько дней подряд жечь церемониальные костры, – торжественно провозгласил Император.


Адепт

Двое воскрешенных стояли перед грудой обломков сейфа и искореженными блоками данных, разбросанными по полу библиотеки.

– Он был здесь?

– Да, адепт.

– Риксская тварь нашла его?

– Мы не знаем, адепт.

– Нам ли не знать? – тихо отозвалась адепт Тревим.

Посвященный неловко переступил с ноги на ногу, нервным взглядом обвел стены, хотя все звуковоспринимающие устройства в библиотеке были отключены – и не просто отключены, а физически дезактивированы.

– Тварь не может услышать нас.

Посвященный кашлянул.

– Портативный одноразовый компьютер был спрятан среди списанного оборудования. Лишь несколько Почетных Матерей, изучавших… состояние Дитя-императрицы, имели представление о том, как работает это устройство. Тварь никак не могла вызнать способ, каким можно компилировать данные и задействовать этот компьютер.

Адепт Тревим прищурилась.

– А она не могла пойти путем проб и ошибок?

– Адепт, тут миллионы файлов. Число комбинаций…

– Не безгранично. Не безгранично, если все данные были здесь.

– Но на это могли уйти века, адепт.

– Для одного обычного компьютера – тысячелетия. Но для такого, к чьим услугам процессоры всей планеты? Представьте, что все свободные резервы каждого устройства на Легисе посвящены решению единственной задачи, что эти резервы безгранично широки и что вся аппаратура работает неустанно?

Посвященный закрыл глаза, ушел из мелкого мира чувств. Адепт Тревим наблюдала за тем, как молодой мертвый отдал себя во власть Другого. Казалось, действие симбианта было написано у него на лице, пока он переводил поспешные допущения в жесткие математические выкладки.

Быстрее было бы воспользоваться услугами машины, но в Аппарате было принято даже в более благоприятных обстоятельствах по возможности не прибегать к помощи техники. При том, что риксская тварь беспрепятственно разгуливала по инфоструктуре Легиса, аппаратчики ограничились той техникой, какую им предоставлял симбиант. При нынешнем положении дел было бы немыслимо довериться любому процессору.

Больше часа Тревим стояла неподвижно и ждала.

Наконец посвященный открыл глаза.

– В то время, когда в библиотеку кто-то проник со взломом, чрезвычайное положение еще отчасти действовало, – сказал он.

Адепт кивнула. Биржи и магазины были закрыты, выпуски новостей приостановлены, люди сидели по домам. Следовательно, в инфоструктуре планеты в это время, по большому счету, было темно. В распоряжении твари оказалось сколько угодно процессорных мощностей.

– Потребовалось бы всего несколько минут для того, чтобы проверить любые перестановки в сравнении с данными, выкачанными из «поверенного». И как только правильный порядок случайно был бы обнаружен, данные приняли бы узнаваемую форму, – заключил посвященный.

– Значит, тварь знает.

Посвященный кивнул. Видно было, как ему нестерпима мысль о том, что Тайна – в грязных лапах риксской твари.

– Мы должны предполагать, что это так, адепт.

Тревим отвернулась от груды обломков на полу.

А ведь казалось, что это настолько хитро и надежно – упрятать сведения о «поверенном» Императрицы здесь, посреди отработавших свой срок, выброшенных одноразовых компьютерных блокнотов. Вместо того чтобы хранить блокноты в каком-нибудь военизированном учреждении, под замком, где их наличие скорее могли бы заподозрить и разведать, где вероятнее были бы измена и подкуп, данные спрятали здесь, в захламленном отделе библиотеки, в малопосещаемой директуре на задворках планетной инфоструктуры. Блокноты хранились здесь на самый крайний случай – если бы хрупкость Императрицы привела к закономерному итогу.

Но поскольку на планете обосновалась риксская тварь, и вдобавок при том, что где-то разгуливала последняя из боевиков, хитрое хранилище сработало против аппаратчиков. Даже среди сотрудников Политического Аппарата очень немногие знали, как работает «поверенный». Эти избранные жили в «серых» анклавах, вдали от систем связи и даже от транспортных средств. Для того чтобы отыскать это слабое место в Тайне Императора, потребовалось бы несколько часов.

Гигантский сетевой разум, однако, знал, где искать. Подсказки он мог получить где угодно: из случайных свойств запасных частей, из давно потерянных схем и даже из самого «поверенного». На основании исследования того, что осталось от «поверенного», посвященная Фарре сделала четкий вывод о том, что тварь на мгновение побывала внутри устройства как раз перед началом спасательной операции.

Этот мерзкий разум был вездесущ.

Нужно было уничтожить его, чего бы это ни стоило для планеты.

– Что нам делать, адепт?

– Во-первых, надо позаботиться о том, чтобы зараза не распространялась. Существуют какие-либо транссветовые средства связи, которыми тварь могла бы воспользоваться, чтобы войти в контакт с другими планетами Империи?

– Таких средств нет, адепт. Инфоструктура «Рыси» недоступна, сейчас в системе Легис нет других кораблей, обладающих собственной транссветовой связью. На планете есть коммуникационный центр. Он находится на полюсе и контролируется Империей.

– Давайте наведаемся на полюс и убедимся в этом.

– Безусловно, адепт.

Они поднялись по лестнице, оставив позади руины былой секретности.

– Уничтожьте это здание.

– Но, адепт, это библиотека, – возразил посвященный. – Многие из хранящихся здесь документов существуют в единственном экземпляре. Они незаменимы.

– Наномолекулярная дезинтеграция. Сровнять здание и все его содержимое с землей.

– Но милиция не…

– Они выполнят предписание Императора, иначе им грозит «клинок ошибки», посвященный. Если они побоятся, «Рысь» сделает это с орбиты. Посмотрим, что скажут власти планеты, если окажутся перед перспективой потерять несколько квадратных километров застройки.

Посвященный кивнул, однако следы эмоций на его лице встревожили адепта. Что такого было в этом кризисе, если достопочтенный мертвый позволял, чтобы им овладели слабости живых? Вероятно, все дело было в тренинге, в тех страданиях, которые им положено было ощущать даже при одном лишь упоминании о Тайне. Та мощная стена, за которой уже шестнадцать веков хранилось их молчание, вдруг пошатнулась теперь, когда Аппарату надо было не просто беречь Тайну, а действовать. Но может быть, волнение посвященного объяснялось не только тренингом. Риксская тварь окружала их со всех сторон, она пропитала собой саму планету. Теперь, когда тварь знала Тайну, она угрожала им отовсюду.

– Милиция все сделает, посвященный. Они должны. Но одной этой библиотеки будет мало. Нам придется залатать все образовавшиеся бреши.

– Но гигантский разум распространился так, что его невозможно уничтожить.

– Мы обязаны истребить его.

– Но как, адепт?

– Так, как прикажет Император.


Капитан

Капитан Лаурент Зай смотрел сквозь воздушный экран на старинную фамильную картину, висящую на стене.

Эта картина размером три на два метра целиком закрывала одну из переборок в его каюте. Она почти не отражала света, лишь призрачно поблескивала. Впечатление создавалось такое, будто в этом месте обшивка фрегата растворилась и в ней зияла сквозная дыра. Картина принадлежала кисти его деда, Астора Зая. Он написал ее через двадцать лет после смерти, как раз перед тем, как отправиться в первое из своих многочисленных паломничеств. Как большинство ваданских древностей, картина была написана самодельными красками на основе животного костного мозга; пигменты готовились из стертого в порошок черного камня, смешанного с яичной скорлупой. На протяжении десятилетий белизна скорлупы постепенно проступала на поверхности ваданских картин и придавала им особую прелесть. Картина слегка поблескивала – казалось, будто на ней холодным утром образовалась изморозь.

В остальном это был совершенно безликий прямоугольник.

Мертвые думали иначе. Они утверждали, что видят мазки кисти, слои грунтовки и краски, и более того. Им были видны персонажи, их споры между собой, какие-то места и целые сентиментальные истории, запечатленные внутри черноты. Что-то вроде тех образов, которые можно увидеть в листочках спитого чая или в хрустальном шаре. Но мертвые утверждали, что в восприятии картин никаких фокусов нет, все знаки тут прямые, непосредственные, и все это не более волшебно, чем те образы, какие возникают перед мысленным взором при прочтении строчки текста.

Разум живых попросту был слишком переполнен всякой всячиной для того, чтобы воспринять столь чистый холст.

Зай не видел ровным счетом ничего. Безусловно, это отсутствие понимания было знаком: в данный момент он еще жив.

В поле его вторичного зрения, на экране, повисшем перед картиной, находились приказы командования флотом. Печать Императора пульсировала красным светом в волнах фрактала подлинности, будто герб, украшенный натуральным янтарем. Знакомые формулировки, традиционный язык – но по-своему приказы были столь же непроницаемы, как черный прямоугольник, нарисованный предком Зая.

Прозвучал дверной звонок. Хоббс, можно было не сомневаться.

Зай стер с воздушного экрана приказы.

– Войдите.

Вошла старший помощник. Зай указал ей на кресло по другую сторону от столика, над которым размещался воздушный экран. Хоббс села спиной к черной картине. Держалась она скованно, чуть ли не смущенно. Подчиненные вообще старались не встречаться взглядом с Заем после того, как тот отверг «клинок ошибки». Неужели стыдились за него? Но уж точно не Кэтри Хоббс. Эта женщина была верна ему до мозга костей.

– Новые приказы, – сказал капитан Зай. – И кое-что еще.

– Да, сэр?

– Помилование от Императора.

На миг сдержанность покинула Кэтри. Она вцепилась в подлокотники кресла и широко раскрыла рот.

– Вам нехорошо, Хоббс? – спросил Зай.

– Нет, сэр. Конечно, нет, – выдавила она. – Я… очень рада, капитан.

– Не спешите радоваться.

Еще мгновение во взгляде Хоббс присутствовало смятение, но оно тут же сменилось уверенностью.

– Вы заслуживаете этого, сэр. Вы были правы, отвергнув «клинок ошибки». Император просто-напросто осознал истину. Вы ни в чем не…

– Хоббс, – прервал ее Зай. – В императорском помиловании не так уж много доброты, как вам кажется. Взгляните.

Зай снова включил воздушный экран. Теперь на нем возникла модель звездной системы Легис: «Рысь» на орбите пятнадцатой планеты, в вышине – вектор, обозначающий приближение риксского крейсера. Хоббс осознала положение дел за несколько секунд.

– Новая атака на Легис, сэр, – проговорила она. – На этот раз огневой мощи намного больше.

– Значительно больше, Хоббс.

– Но это выглядит бессмысленно, капитан. Риксы уже захватили планету. Разве станут они атаковать собственный разум?

Зай не ответил на ее вопрос. Он дал старшему помощнику время подумать. Ему нужно было утвердиться в собственных подозрениях.

– Ваш анализ ситуации, Хоббс?

Хоббс занялась анализом. На воздушном экране начали возникать новые значки – по команде старшего помощника заработал главный тактический искусственный интеллект «Рыси».

– Вероятно, этот корабль представлял собой резерв, сэр. На тот случай, если ситуация на поверхности планеты все-таки сложится сомнительно. Мощный крейсер, предназначенный для поддержки диверсантов на тот случай, если бы их миссия оказалась не слишком успешной, – говорила Хоббс, отрабатывая вероятные варианты. – Но скорее, это разведка боем, с целью выяснить, удалась ли диверсия.

– И в этом случае?

– Когда риксский командир войдет в контакт с гигантским разумом и обнаружит, что тот успешно распространился по планете, корабль уберется восвояси.

– Каковы будут ваши рекомендации по диспозиции «Рыси» для такого варианта развития событий? – спросил Зай.

Хоббс пожала плечами – так, словно ответ на этот вопрос казался ей очевидным.

– Оставаться поблизости от Легиса-XV, сэр. Притом, что «Рысь» послужит поддержкой для планетарных средств обороны, у нас в целом будет достаточно огневой мощи для того, чтобы не дать крейсеру нанести ощутимые удары по Легису – если задача вражеского звездолета именно такова, но ведь это может быть и не так. Как только риксы убедятся в том, что рейд прошел удачно, они, скорее всего, будут пытаться закрепить достигнутый успех. А это повлечет их в глубь Империи. Мы могли бы попробовать проследить за ними. При десяти процентах от постоянной «Рыси» будет трудновато проследить за ними, не трогаясь с места, а вот дрон-преследователь смог бы сделать это достаточно просто.

Зай кивнул. Как обычно, ход рассуждений Хоббс был примерно таким же, как у него.

То есть он рассуждал так, пока не ознакомился с приказами для «Рыси».

– Нам отдан приказ атаковать крейсер, Хоббс.

Она ошеломленно заморгала.

– Атаковать, сэр?

– Перехватить его как можно дальше от планеты – во всяком случае за пределами системы планетарной обороны – и попытаться повредить риксское коммуникационное оборудование. Наша задача состоит в том, чтобы не дать риксам связаться с гигантским разумом.

– Фрегат против крейсера, – беспомощно произнесла Хоббс. – Но, сэр, это же…

Ее губы безмолвно зашевелились.

– Самоубийство, – закончил он за нее.

Она медленно опустила голову и напряженно уставилась на цветные завихрения на воздушном экране. Как ни быстро Хоббс уловила тактические моменты ситуации, политический аспект лишил старшего помощника дара речи.

– Попробуйте посмотреть на этот вопрос с точки зрения разведки, Хоббс, – предложил Зай. – Еще никогда не было случая, чтобы гигантский разум целиком и полностью распространился по имперской планете. Он знает о Легисе все. Он может выведать о нашей технике и культуре больше, чем Аппарат может позволить узнать риксам. Либо…

Хоббс, все еще не в силах вымолвить ни слова, посмотрела ему прямо в глаза.

– Либо, – продолжал Зай, – «Рысь» решили принести в жертву, каковой не пожелал стать я.

Ну вот. Он произнес эти слова вслух. Выразил мысль, мучавшую его с того мгновения, как он получил помилование и приказ – два сообщения, прибывшие одновременно и предназначенные для одномоментного прочтения, как бы для того, чтобы намекнуть, что одно не может быть понято без другого.

Зай видел, как его собственная тревога отражается на лице Хоббс. Другого объяснения быть не могло.

Капитан Лаурент Зай, возвышенный, навлек проклятье на свой корабль и свой экипаж, утянул их за собой в омут обреченности.

Зай отвел взгляд от онемевшей Хоббс и попытался проследить за собственными чувствами. Что он испытывал теперь, озвучив свои раздумья? Трудно было сказать. После напряжения, пережитого за время проведения спасательной операции, после того как была испита горькая чаша поражения, после эйфории, наступившей вслед за отказом от самоубийства, у него почти не осталось эмоций. Он чувствовал себя мертвецом.

– Сэр, – наконец отозвалась Хоббс. – Команда будет с вами, выполнит все ваши приказы. «Рысь» готова…

Она снова запнулась.

– Погибнуть в бою?

Хоббс шумно, глубоко вдохнула.

– Послужить своему Императору и своему капитану, сэр.

Глаза Кэтри Хоббс блестели, когда она произносила эти слова.

Лаурент Зай вежливо выждал, дав ей собраться. А потом он произнес те слова, которые должен был сказать:

– Я должен быть убить себя.

– Нет, капитан. Вы ни в чем не провинились.

– Традиция не имеет ничего общего с виной, Кэтри. Она касается ответственности. Я капитан. Я отдал приказ о начале спасательной операции. Согласно традиции, Ошибку Крови совершил я.

Хоббс снова зашевелила губами, но Зай избрал верные слова, дабы предотвратить возражения с ее стороны. Во всем, что касалось традиций, он, ваданец, был для нее наставником. На утопианской планете, откуда она была родом, редко случалось, чтобы даже один из миллиона жителей становился воином. В семействе Зая за последние пять столетий каждый третий мужчина погибал в бою.

– Сэр, вы не думаете о…

Он вздохнул. Такая возможность, конечно, не исключалась. Помилование не могло стать для него запретом на то, чтобы распорядиться собственной жизнью. Этот поступок мог бы, пожалуй, даже спасти «Рысь». Бывало на флоте и так, что приказы отменялись. Но что-то изменилось в Лауренте Зае. Он полагал, что нити традиции и чувства долга, лежавшие в основе его личности, неразрывно переплетены между собой. Он полагал, что ритуалы и клятвы, десятки лет, принесенные в жертву Воришке-Времени, влияние полученного воспитания – что все это достигло критической массы, образовало сингулярность неотвратимой цели. Но оказалось, что и его верность долгу, и его честь, и даже то, как он себя воспринимал, держалось на чем-то очень хрупком – таком, что можно было разрушить одним-единственным словом.

«Нет», – мысленно повторил он и улыбнулся.

– Кэтри, я подумываю о том, чтобы вернуться на Родину.

Его слова изумили Хоббс не на шутку. Она наверняка приготовилась спорить с ним, снова уговаривать не хвататься за «клинок ошибки».

Зай еще немного помедлил, дал Хоббс освоиться с новой ситуацией, потом кашлянул и проговорил:

– Давайте поразмыслим над тем, как нам спасти «Рысь», Хоббс.

Взгляд блестящих глаз старшего помощника вернулся к воздушному экрану. Зай заметил, что Хоббс почти окончательно овладела собой. Он вспомнил о том, что однажды сказал безымянный автор военной саги, аноним 167: «Достаточный объем тактических деталей способен отвлечь от размышлений о гибели ребенка и даже о гибели бога».

– Высокая относительная скорость, – изрекла Хоббс через какое-то время. – При параллельном запуске всех дронов до единого, я бы так сказала. Зауженная конфигурация корпуса. Стандартные лазерные установки на главных орудийных башнях. Пожалуй, у нас будет шанс.

– Шанс, Хоббс?

– Шанс сразиться, сэр.

Он кивнул. После того как поступил императорский приказ, Зай несколько секунд размышлял о том, станут ли подчиненные повиноваться его командам. Ведь он предал все, во что они были приучены верить. Пожалуй, он бы не удивился, если бы экипаж, в свою очередь, предал его.

Но только не старший помощник. Хоббс была странной – наполовину утопианка, наполовину «серая». Об этом напоминало и ее лицо: черты были доведены до поразительной красоты легендарными хирургами-косметологами с ее родной гедонистической планеты, но при этом Хоббс всегда была мертвенно серьезна. Как правило, она следовала букве традиции со страстью неофитки. Но бывали времена, когда она подвергала сомнению абсолютно все. Возможно, сейчас, в эти мгновения, края пропасти, разделявшей их, сомкнулись. Ее верность и его предательство соединились здесь, в самой больной точке Империи Воскрешенных.

– Пусть будет – шанс сразиться, – сказал он.

– «Солдат не может желать большего, сэр», – процитировала сагу Хоббс.

– А остальные члены экипажа?

– Они все воины, сэр.

Он кивнул. И понадеялся на то, что Хоббс права.


Сотрудница милиции

Милиционер второго класса Рана Хартер испуганно попятилась от металлических «оборок» полярного экспресса в то время, как состав опускался на пути. Он снижался плавно, словно весил всего несколько унций, и издавал звук, похожий на еле слышный вздох. Он плыл над путями на тонкой воздушной подушке, будто игральная карта, скользящая над поверхностью стеклянного стола.

Однако легкость была обманчива. Рана Хартер знала, что поезд на магнитной подвеске собран из гиперуглерода и прочнейшего броневого сплава, он оборудован ядерным реактором, и только персональных купе-люкс, отделанных натуральной древесиной и мрамором, в нем около сотни. Поезд весил больше тысячи тонн. Попади под его «оборки» человеческая ступня – он бы размозжил ее столь же верно, как отбойный молоток с алмазной головкой. Хартер отошла на безопасное расстояние. Тем временем перед ней развернулся входной трап.

На платформе места хватало. В маленьком городке Галилео люди редко становились пассажирами полярного экспресса. Такой поезд мог бы запросто вместить все население местечка. На этой станции, последней перед полярными городами Мэйн и Ютландия, чаще всего забирали грузы. Но сегодня милиционеру Ране Хартер наконец следовало поехать полярным экспрессом. Здесь, в административной префектуре Галилео, она прожила всю жизнь, и вот теперь, получив новое назначение, впервые покидала родные края.

Рана ждала, что на верхней ступени трапа кто-нибудь появится и пригласит ее войти в вагон этого страшного поезда. Но трап тоже ждал – пустой и бесстрастный. Рана взглянула на свой билет – пластиковую карточку с отливающими медью микросхемами и кодами, которую ей выдали в местном управлении милиции Легиса. Человек мало что смог бы прочесть на этом билете. Здесь только было указано время отправления поезда, и стояли еще какие-то цифры – наверное, обозначающие место в вагоне.

Казалось, просторы легисской тундры раскинулись еще шире во все стороны вокруг Раны.

Рана все стояла и ждала у подножия трапа. Никак не могла заставить себя войти в дверь без приглашения. Здесь, в городке Галилео, подобная дерзость рассматривалась на уровне покушения на чужую собственность. Прошло еще полминуты – и вдоль трапа замигали предупредительные огни, а приглушенное урчание экспресса стало чуть более визгливым. «Сейчас или никогда», – поняла Рана.

А может быть, она прождала слишком долго? А вдруг трап сейчас возьмет да и сложится, когда она будет всходить по нему, и ее сожмет и сломает, как куклу, угодившую между спицами велосипедного колеса?

Она робко поставила ногу на нижнюю ступеньку. Ступенька оказалась вполне прочной, но сам экспресс издавал все более и более настойчивый звук. Рана быстро вдохнула и выдохнула, затаила дыхание и опрометью взбежала вверх по ступеням трапа.

То ли она поспела как раз вовремя, то ли трап попросту ждал ее. Оказавшись на верхней ступени, Рана Хартер обернулась, чтобы бросить последний взгляд на свой родной город, и в это же мгновение трап изогнулся, превратившись в некое подобие спирали, и сложился, как зонтик.

А Рана Хартер, раскрасневшаяся скорее от волнения, чем от короткой пробежки, уже была внутри поезда, который должен был доставить ее на полюс.


Ее место оказалось в нескольких минутах ходьбы от головы поезда. Экспресс набирал скорость настолько плавно, что когда Рана посмотрела за окошко, она очень удивилась, увидев пролетающие мимо пейзажи. Снег и кочки колючей травы сливались в единую млечную пелену.

Рана понимала, что ее назначение связано со случившейся несколько дней назад диверсией риксов. Легисская милиция перешла на военное положение, и Рана читала о том, что такие стратегические объекты, как центр связи, снабжаются усиленной охраной. Но пока она шла по поезду мимо сотен солдат и рабочих, масштабы риксской угрозы поразили Рану. Экспресс был забит до отказа, все места заняты, только одно свободно – то самое, что указано в ее билете. Рана снова разволновалась. Сев на свободное место, она почувствовала себя провинившейся школьницей.

Солдат по соседству с нею спал. Спинка его кресла была откинута назад почти горизонтально, как кровать. Ране кресло показалось очень удобным. Оно было рассчитано на путешествие, длящееся полдня. В синестезическом пространстве перед Раной возник небольшой экран со стандартными символами, обозначавшими воду, освещение, развлечения и помощь. Рана махнула рукой, отключила экран и свернулась в кресле калачиком.

Рана Хартер гадала, почему ее отправили в центр связи. Наверняка это учреждение было самым важным на Легисе-XV. Но зачем милиции понадобилась там она? В плане военной подготовки ее достижения были более чем скромными. Рана умела пользоваться единственным видом оружия, полагающимся милиционеру второго класса, – автоматическим пистолетом. Его можно было целиком разрядить в рикса и при этом ровным счетом ничего не добиться. В рукопашной схватке Рана тоже не была сильна, для работы снайпером или дистанционным пилотом у нее не хватало хорошей координации. Единственное, в чем Рана преуспела – и из-за чего ей в течение года присвоили второй класс, – так это в микроастрономии.

Рана Хартер, как выяснилось, обладала особыми способностями, чем-то таким, что ее начальник называл «холистической обработкой хаотических систем». Это означало вот что: Рана могла взглянуть на внутренние траектории хаотически движущегося скопления камней – астероидов весом меньше килограмма – и сказать об этих астероидах то, чего не мог компьютер. Ну, например: будут ли они в течение ближайшего часа двигаться кучно или разлетятся в разные стороны, и представляют ли они опасность для расположенной неподалеку орбитальной платформы. Ее начальник объяснял, что подобные задачи не под силу даже самым умным из имперских искусственных интеллектов, а все из-за того, что они пытаются составить отдельный график для каждого астероида и производят при этом миллионы расчетов. И если к началу вычислений обнаруживалась хотя бы минимальная погрешность в наблюдениях, то конечные результаты оказывались безнадежно неправильными. Но уникумы, подобные Ране, видели астероидные скопления как одну большую систему – нечто целое. При глубокой синестезии это «целое» приобретало запах, вкус и звук – густой, устойчивый аромат, как у кофе, или зыбкий запах мяты, готовый мгновенно улетучиться.

Но зачем понадобилось посылать ее в полярный центр связи?

Рана умела обращаться с таким оборудованием, как ретрансляторные антенны, установленные в этом центре. Ей даже случалось ремонтировать небольшие ретрансляторы в полевых условиях. Но в центре связи никому не нужна была микроастрономия, там занимались только проблемами коммуникации. Может быть, в центре что-то переоборудовали в целях обороны. Рана попыталась представить себе стаю вражеских кораблей, прорывающихся через оборонительные заслоны Легиса.

Каковы риксы на вкус? Как они пахнут и звучат?

Краем глаза Рана заметила какое-то движение по соседству и отвлеклась от своих мыслей. В проходе стояла высокая женщина в форме офицера милиции. Она посмотрела на номер места, перевела взгляд на Рану.

– Рана Хартер?

– Да, мэм.

Рана попыталась встать по стойке «смирно», но не получилось – помешала багажная полка над головой. Все-таки Рана ухитрилась пригнуться и отдать честь. Офицер в ответ не отсалютовала.

Выражение ее лица было непроницаемым, а глаза прятались за большими интерфейсными очками, и это вызывало недоумение, поскольку в руках она держала портативный монитор. В поезде было очень тепло, а женщина почему-то не сняла тяжелую шинель. В ее резких движениях чудилось что-то птичье.

– Пойдем со мной, – приказным тоном распорядилась она. Голос у женщины был хрипловатый, со странным, незнакомым акцентом. Но с другой стороны, Рана из своего маленького городка никуда не выезжала и людей, говоривших иначе, чем в Галилео, видела только в выпусках новостей да в фильмах.

Офицер развернулась и, не сказав больше ни слова, зашагала по проходу. Рана схватила с полки рюкзак и вытащила его в проход. Когда распрямилась, женщина уже была готова перейти в следующий вагон, и Ране пришлось догонять ее бегом.

Офицер направлялась к хвосту поезда. Рана шла за ней, еле поспевая. Она зацепила какого-то рабочего рюкзаком и пробормотала извинения. Тот что-то ответил – что именно, Рана не разобрала, но фраза явно была не самая вежливая.

Отчаянно быстрым шагом они вскоре добрались до вагона, где располагались купе первого класса. Увидев эту роскошь, Рана замерла и открыла рот. Одну сторону устланного ковром коридора целиком занимало окно от пола до потолка. За окном пролетали пейзажи тундры, из-за скорости сливавшиеся в кремовую дымку. Рана где-то читала о том, что поезд на магнитной подвеске мог разгоняться до тысячи километров в час. Казалось, что сейчас его скорость вдвое больше.

Напротив окна возвышалась стена, забранная панелями из темного дерева, с рядом дверей персональных купе. Безмолвная незнакомка здесь сбавила прыть – как будто почувствовала себя увереннее вдали от переполненных людьми сидячих вагонов. Она и Рана прошли мимо нескольких служащих в форме «Экспресса», застывших по стойке «смирно». Рана не поняла, почему они приняли такие позы – то ли из уважения к офицеру милиции, то ли просто для того, чтобы женщины свободно прошли по узкому коридору.

Наконец офицер открыла дверь купе – что примечательно, без ключа и даже без голосовой команды. Рана робко вошла в купе следом за незнакомкой.

Купе оказалось очень красивым. На полу лежало мягко пружинящее покрытие янтарного цвета. Ступать по нему было приятно. Стены отделаны мрамором и тиком. Мебель здесь стояла сборно-разборная. Рана немного пришла в себя и догадалась, каким образом детали могут меняться местами, в результате чего столик и кресла превращаются в письменный стол и кровать. За широким окном мелькала тундра. Купе было куда вместительнее, чем комнатушка Раны в казармах в Галилео, где с ней жили еще три сотрудницы милиции. В окружении этой роскоши Рана опять занервничала: она твердо уверилась в том, что не справится с порученным ей особым заданием.

Девушка чувствовала себя такой виноватой, словно уже порядком напортачила.

– Садись.

Здесь, в тихом купе, Рана более внимательно прислушалась к странному акценту своей спутницы. Та говорила четко и старательно, с произношением обучающего компьютера. Но интонация была неверная – как у человека, который родился глухонемым и каким-то образом выучился произносить звуки, которые сам никогда не слышал.

Рана положила на пол рюкзак и села на указанный ей стул.

Офицер села напротив. Даже теперь, когда они обе сидели, та оставалась на дециметр выше Раны. Женщина сняла очки.

Рана ахнула. Глаза у незнакомки были искусственные. В них отражались пролетавшие за окном снега, и при этом поверхность глаз давала сиреневые отблески. Но ахнула Рана не из-за глаз.

Как только офицер сняла очки, Рана увидела форму ее лица. Что-то в этом лице было призрачно узнаваемое. Дело было не волосах – хотя они выглядели странно, а глаза казались какими-то инопланетянскими. Но линии подбородка и скул, а также высокий лоб до странности напоминали черты лица Раны.

Рана Хартер зажмурилась. Может быть, все это почудилось ей из-за того, что она так страшно нервничала и не выспалась? Может быть, это просто мгновенная галлюцинация, которая исчезнет, когда она откроет глаза? Но когда Рана открыла глаза, то увидела то же самое. Женщина и вправду очень походила на нее.

Ощущение было примерно такое, словно смотришься в электронное зеркало в кабинете косметической хирургии, где компьютер меняет тебе прическу и цвет глаз. Рану так зачаровало это зрелище, что она пальцем пошевелить не могла.

– Сотрудница милиции Рана Хартер, тебя избрали для выполнения очень важного задания.

И снова этот странный выговор – слова будто звучали ниоткуда, произносились никем.

– Да, мэм. А что… что за задание?

Женщина склонила голову к плечу, словно вопрос ее удивил. Еще немного помедлила и взглянула на экран своего портативного компьютера.

– На этот вопрос я сейчас не могу ответить. Но ты должна выполнять мои приказы.

– Да, мэм.

– Ты останешься в этом купе до тех пор, пока мы не доберемся до полюса. Понятно?

– Понятно, мэм.

Бесстрастный тон офицера немного успокоил Рану. Какое бы задание милиция ни придумала, приказы она пока получала ясные и четкие. Вот именно это Ране больше всего и нравилось в милиции. Не надо было ни о чем думать самой.

– В этом поезде ты не должна говорить ни с кем, кроме меня, Рана Хартер.

– Да, мэм, – ответила Рана. – А можно задать один вопрос?

Женщина промолчала, что Рана сочла разрешением.

– Кто вы такая, мэм? У меня в приказе не сказано…

Женщина сразу же прервала ее.

– Я – полковник Александра Херд, милиция Легиса-XV.

С этими словами она извлекла из кармана просторного пальто полковничий жетон.

Рана облизнула пересохшие губы. Прежде ей ни разу не доводилось видеть офицера милиции рангом старше капитана. Офицеры существовали для нее на непостижимом, мистическом уровне.

Но при этом она и не догадывалась о том, насколько они могут быть странными!

Полковник указала в угол купе, и от стены плавно отделилась раковина.

– Вымой волосы, – приказала она.

– Волосы? – оторопело переспросила Рана.

Полковник Херд достала из кармана нож, лезвие которого было почти до невидимости острым и угадывалось только потому, что, поблескивая, отражало белизну мелькавшего за окном снега. Резная рукоять ножа чем-то напоминала птичьи крылья. Полковник держала нож кончиками необычайно длинных и изящных пальцев.

– После того как ты вымоешь волосы, я их обрежу, – заявила полковник Херд.

– Я не понимаю…

– И еще я сделаю тебе маникюр, и ты хорошенько вымоешься.

– Что?

– Приказ.

Рана Хартер не нашлась, что ответить. Она совсем перестала мыслить логически, в сознании у нее воцарилась картина, чем-то похожая на мелькание пейзажа за окном. Так с ней бывало, когда приходилось решать сложные задачи: стремительный полет, а потом – момент ступора, после которого разрозненные, хаотичные данные вдруг обретали стройность и становились понятными.

Пока же она словно наблюдала за работой этой части своего сознания со стороны, следила за тем, как вихрь данных, подлежащих анализу, в бешеном темпе распадается на составные части, стремится преобразиться во что-то конкретное, подвергающееся оценке, цепляется за подробности… Форма ножа, смутно знакомая со времен изучения курса диагностики кораблей… Странный, безликий акцент, медленное, с усилием, произнесение слов… Сочетание волос, формы ногтей, кожи, нечеловеческие глаза… Птичьи движения, заставлявшие вспомнить о бликах солнца на велосипедных спицах… Запах лимонной травы… Музыка Баха, стремительно исполняемая на флейте…

По коже словно проехались острые когти – Рана вдруг испытала озарение.

Рану приучили докладывать о результатах холистических анализов быстро, проговаривать главные данные до того, как они осядут в глубинах мозга. Понимание оказалось таким острым и ярким, настолько шокирующим, что Рана не смогла сдержаться.

– Вы… ты рикс, да? – выпалила она. – Через тебя говорит гигантский разум. И ты хочешь…

Рана Хартер прикусила язык и мысленно выругала себя за глупость. Женщина пару мгновений не шевелилась и молчала, словно ожидала перевода. Взгляд Раны метался по купе в поисках оружия. Но под рукой не было ничего такого, чем можно было бы сразиться с по-птичьи стремительной и ловкой инопланетянкой, сидевшей напротив.

И тут Рана увидела повисший у нее над головой шнурок стоп-крана.

Она потянулась к шнурку, сжала прохладную медную рукоятку и с силой дернула. Рана думала, что сейчас же послышится визг тормозов и вой сирены.

Ничего не произошло.

Она откинулась на спинку стула.

«Гигантский разум, – подсказал девушке ее собственный разум. – Он везде».

– Ты хочешь притвориться мной, – не выдержала и проговорила вслух Рана.

– Да, – отозвалась женщина-рикс.

– Да, – эхом повторила Рана и вдруг ощутила странное облегчение. Весь день ей так хотелось поплакать, а она все сдерживала и сдерживала себя.

Рикс наклонилась вперед. Кончик одного из ее пальцев вдруг удлинился и… одним касанием она вогнала в предплечье Раны иглу.

Лишь мгновение Рана чувствовала боль, а потом все стало

очень

хорошо.

Капитан

Текли минуты, и сплетение точек, символизировавшее риксский крейсер и его сопровождение, мало-помалу становилось все менее плотным. Облачко поменьше, обозначавшее «Рысь», тоже менялось, расплывалось – так, будто у капитана Зая начались проблемы со зрением.

Он рефлекторно моргнул, однако картинка на воздушном экране, отображавшая приближение противника, упорно продолжала расплываться. Оба звездолета выпустили целые флотилии вспомогательных кораблей – сотни боевых дронов, предназначенных для сбора разведывательной информации, атаки и проникновения на судно врага и уничтожения его дронов. «Рысь» и риксский корабль превратились в два величественных облака, медленно движущихся навстречу неотвратимому столкновению.

– Стоп, – приказал капитан Зай картинке.

Два облака, едва коснувшись друг друга, замерли.

– Какова относительная скорость по краю? – спросил капитан у старшего помощника.

– Один процент от скорости света, – ответила Хоббс.

Кто-то из офицеров, собравшихся на мостике, судорожно выдохнул.

– Три тысячи километров в секунду, – негромко перевел для себя мастер-пилот Маркс.

Зай дал себе несколько мгновений на то, чтобы свыкнуться с этим фактом, затем возобновил процесс имитации. Облачка наплыли друг на друга. Их движение было еле заметным, как у солнца, когда оно приближается к линии горизонта. Конечно, только в грандиозном масштабе всей битвы это движение выглядело таким плавным, а вот в масштабе невидимого микрофлота, составлявшего эти облака, сражение должно было разворачиваться с чудовищной скоростью.

Капитан «Рыси» забарабанил пальцами по крышке стола. Его корабль был разработан для сражений с гораздо более низкими относительными скоростями. При обычном перехвате он сравнял бы скорость своего фрегата со скоростью корабля противника и повел «Рысь» по такому же вектору. Стандартная тактика в борьбе с более крупным судном требовала минимального относительного движения – с тем, чтобы дроны получили достаточно времени для уничтожения средств обороны противника. Имперские пилоты не посрамили бы себя даже в сражении с риксскими киборгами. А на «Рыси», фрегате, являвшемся прототипом своего класса, служили самые лучшие специалисты во флоте.

Но Зай был лишен роскоши использовать стандартную тактику. Он обязан был выполнить задачу.

Первым взял слово мастер-пилот Маркс.

– Пилотирование многого не даст, сэр, – сказал он. – Даже самые быстрые из наших дронов могут выдать ускорение только в тысячу g. А это – десять тысяч метров в секунду в квадрате. Один процент от постоянной равняется трем миллионам метров в секунду. Мы проскочим мимо слишком быстро для того, чтобы успеть задать им жару. – Маркс гневно зыркнул на воздушный экран. – Мы мало что можем сделать и для того, чтобы уберечь «Рысь» от их истребителей, капитан, – закончил он.

– Ваша работа не в этом будет заключаться, мастер-пилот, – сказал Зай. – Главное, сберегите ваших дронов и сумейте провести их так, чтобы они атаковали риксский корабль.

Мастер-пилот кивнул. Его роль в предстоящей схватке, по крайней мере, была ясна. Зай снова запустил имитацию. Маркс был прав: столкнувшиеся волны дронов действовали друг на друга совсем незначительно. Они неслись слишком быстро, поэтому лишь немногим удалось произвести выстрелы с попаданием по целям. Вскоре поверхности пересекавшихся сфер соприкоснулись с жизненно важными точками врага. «Рысь» и риксский крейсер начали наносить друг другу повреждения. Последовали кинетические столкновения полей расширения, были выпущены радиационные разряды широкого радиуса действия.

– Стоп, – снова приказал Зай.

– Вы видите, что вспомогательный флот начал наносить удары, – продолжила объяснения Хоббс.

– Корабль – это цель покрупнее двухметрового дрона, – заметил Маркс.

– Вот именно, – согласилась Хоббс. – А крейсер – цель покрупнее фрегата. Особенно – данный крейсер.

Она выделила и увеличила на экране яркое пятнышко, обозначавшее риксский корабль. Стала видна сеть антенны. В сравнении с ней сам корабль выглядел песчинкой.

Хоббс добавила к картинке масштабную линейку. Оказалось, что размеры антенны – тысяча километров в поперечнике.

– Как думаете, можно в нее попасть? – осведомилась Хоббс.

Мастер-пилот Маркс медленно опустил голову.

– Вне всякого сомнения, старший помощник. Жив буду – попаду.

Зай кивнул. Маркс рассуждал верно. Ему предстояло пилотировать кораблик с борта «Рыси», которая сама будет подвергаться атаке. Имперскому кораблю следовало продержаться до тех пор, пока его дроны не доберутся до риксского крейсера.

– Мы останемся живы. «Рысь» будет находиться внутри плотной группы дронов, ведущих ближний бой. Мы обстреляем противника «в лоб» из электромагнитных орудий, а потом отрежем ему путь и сравняем нашу скорость со скоростью наступающих дронов, – сказала Хоббс.

– Или, по крайней мере, постараемся сравнять, – уточнил Маркс.

Оборонительные дроны «Рыси» ни за что не смогли бы сравняться с наступающими риксскими дронами при скоростях порядка трех тысяч километров в секунду.

– И путь себе мы будем прокладывать, что называется, «с песочком», – добавила Хоббс со вздохом. – Короче говоря, работы по уши.

Зай порадовался тому, что нервная дрожь в ее голосе едва заметна. План и вправду был очень опасный. Экипаж обязан отдавать себе в этом отчет.

– Можно задать вопрос, капитан?

Это был второй стрелок Томпсон.

– Стрелок, – взглянув на него, проговорил Зай.

– Этот план боя, рассчитанный на столкновение, – медленно протянул Томпсон, – он предназначен для защиты Легиса? Или для того, чтобы создать для «Рыси» тактическое преимущество?

– И для того и для другого, – ответил Зай. – Нам дан приказ не допустить контакта между крейсером и гигантским разумом.

Он шевельнул пальцами, и на воздушном экране возникло схематическое изображение звездной системы. Она была снабжена векторами, которые Зай и Хоббс разрабатывали полдня.

– Чтобы у нас все получилось, нам нужно будет разогнаться навстречу крейсеру, а потом развернуться и возвратиться назад. В течение ближайших десяти дней на борту будет гравитация в десять g.

Собравшиеся в командном отсеке зашевелились, зароптали. Сказанное капитаном означало, что следующую неделю экипажу предстояло провести под нелегкой защитой «легкой» гравитации. После пребывания в столь опасных и неприятных условиях люди вряд ли оказались бы в хорошем состоянии к моменту атаки.

– Стрелок Томпсон прав, – продолжал капитан. – Высокая относительная скорость дает нам тактическое преимущество, учитывая суть полученного нами приказа. Наша цель не в том, чтобы втянуть риксский крейсер в смертельную схватку. Нам нужно только как можно быстрее уничтожить его антенну.

– «Высокие скорости хороши для самоубийственных миссий», – процитировал Томпсон.

«Вот скотина, – подумал Зай. – Декламирует мне анонима 167, как будто это я все придумал».

– У нас есть приказ, стрелок, – буркнула Хоббс. – Наша основная задача состоит в том, чтобы предотвратить контакт между крейсером и гигантским разумом на Легисе.

Об остальном она умолчала. Уцелеет «Рысь» или нет – это имело весьма и весьма мало значения.

Томпсон, не глядя на Хоббс, пожал плечами. Он был одним из тех, на кого ее красота действовала убедительнее звания.

– А почему бы им там, на планете, попросту не выдернуть вилку из розетки, не отключить этот самый разум? – процедил он сквозь зубы.

Зай вздохнул. Ему не хотелось, чтобы его экипаж мыслил подобным образом, чтобы люди пытались придумать, как избежать надвигавшегося сражения.

– Им же не придется на веки вечные распрощаться со всей техникой, – продолжал Томпсон. – Всего-то на несколько дней, пока крейсер мимо пролетит. Я вот, к примеру, в тренировочном лагере целый месяц обитал в хижине на манер тех, что в джунглях ставят. Это был тест на выживание. И ничего, выжил. А если там, на Легисе, какие-то проблемы будут – так «Рысь» поможет.

– Это планета, Томпсон, – выразительно проговорила Хоббс. – А не какой-нибудь флотский тренировочный лагерь. Два миллиарда человек и вся инфраструктура, необходимая для их жизни. А это необходимость ежедневно произвести и распределить десять миллиардов галлонов воды и два миллиона тонн продуктов питания, обслужить полмиллиона срочных медицинских вызовов. Все это зависит от инфоструктуры – зависит, фактически, от риксского гигантского разума.

– Нам пришлось бы каким-то образом на четыре дня дезактивировать все до одного технические средства, – продолжил ее мысль Зай. – На планете с таким населением за такое время родится две тысячи младенцев. Вы готовы предоставить свой опыт в деле экстремального выживания всем этим новорожденным и роженицам, Томпсон?

Командный отсек огласился дружным хохотом.

– Нет, сэр, – ответил Томпсон. – Эта тема в тренировочный курс не была включена.

– Какая жалость, – покачал головой Зай. – В таком случае, мне было бы желательно получить от вас подробный анализ плана предстоящей атаки к двум ноль-ноль. К четырем ноль-ноль мы уже будем в условиях жесткой гравитации. Экипажу осталось проспать одну ночь в сносных условиях.

– Вольно, – резюмировала Хоббс.

В отсеке закипела работа. Офицеры занялись ознакомлением своих подчиненных с планом действий.

Хоббс ободряюще кивнула капитану. Зай был доволен тем, как ей удалось ликвидировать напряженность, вызванную поведением второго стрелка Томпсона. Нападение на риксский корабль выглядело бы менее тяжелой жертвой, если бы члены экипажа сравнили ее с тем, сколько жизней будет спасено на планете. Но почему Томпсону вздумалось вступить в пререкания с капитаном в присутствии всего командного состава?

Второй стрелок происходил из древнего «серого» рода, в котором военные традиции были столь же сильны, как в семействе Заев. С какой-то точки зрения Томпсон был, пожалуй, даже более «серым», чем капитан. Один из его братьев стал аспирантом в Политическом Аппарате, а никто из Заев никогда не занимался политикой.

Вероятно, все, что сказал Томпсон, предназначалось для того, чтобы напомнить Заю: императорское помилование – обман, некий способ для монарха спасти лицо. Но это было немилосердное помилование – в сочетании с невозможной задачей, при выполнении которой Зай мог погибнуть сам, погубить и корабль и экипаж.

Сомнений не оставалось: Зая не простили.


Боевик

Осторожно орудуя моноволоконным ножом, х_рд коротко остригла длинные волосы Раны Хартер.

Вещество, регулирующее выработку допамина, которое рикс ввела в кровоток своей пленницы, отличалось пролонгированным действием. Еще несколько дней эта женщина должна была вести себя послушно. Судя по медицинским данным, которые х_рд раздобыла в библиотеке, Хартер страдала легкой хронической депрессией. В любом милосердном обществе эту болезнь уже давным-давно излечили бы. Но Империи требовались потенциальные математические способности Раны. Имперская медицина была недостаточно тонкой для того, чтобы и вылечить девушку, и сохранить необычные характеристики ее головного мозга. Поэтому ее заставляли страдать.

Для рикса лечение такого пациента было детской игрой.

Хартер пока еще ощущала некоторые побочные явления. Время от времени ее внимание словно бы рассеивалось, блуждало, порой она ненадолго впадала в ступор, у нее слегка подрагивали веки. Но стоило х_рд продемонстрировать ей полковничью нашивку – и Хартер тут же выполняла все приказы. В Империи неплохо муштровали подданных. Х_рд усадила Хартер за работу – велела ей разложить пряди отрезанных волос по длине. Пока девушка занималась этим, рикс обрилась наголо.

Портативный монитор запищал. Это был сигнал от гигантского разума. Схема, возникшая на экране, показывала, где в поезде располагается медицинский пункт. Оставив что-то бормочущую Рану Хартер за работой, рикс снова отправилась в путь по коридорам экспресса. На Легисе х_рд лысых женщин не видела, поэтому набросила на голову капюшон пальто. Она знала о том, что одежда, прическа и прочие внешние данные используются для поддержки статуса и политического влияния не только внутри военной иерархии Империи, и бритая голова могла привлечь внимание. Как странно. Эти люди, которым было чуждо все риксское, отвергали апгрейд, но продолжали играть в игры с отмершими клетками, лоскутками ткани и шнурками.

Как только х_рд вошла в помещение медпункта, там сразу все ожило. Глазки красных лампочек пробежались лучами лазеров по свежевыбритой макушке рикса. Через несколько секунд после окончания замеров аппарат выдал х_рд два шприца, содержавших особым образом запрограммированные наноустройства, и снабдил новыми распоряжениями. На сей раз ей была показана карта с местонахождением складского помещения. Х_рд без труда взломала замок в двери склада и взяла там тюбик пластикового клея и тюбик вазелина.

Вернувшись в купе, рикс наполнила один из шприцов клеем и обрызгала им аккуратно разложенные на столике пряди волос Раны Хартер. Смешавшись с наноустройствами, пластик несколько минут шевелился, излучая довольно заметное тепло. Из клейкой массы выползали тонкие нити, вплетались в пряди волос. Образовавшиеся волокна раскладывались во все стороны и через некоторое время образовали паутинку, которая покрыла весь столик целиком. Еще несколько мгновений паутинка медленно растягивалась, словно размышляла, как ей быть дальше. Затем ее движения стали быстрее и увереннее. Вся масса сжалась и приобрела форму прочного купола, млечной полусферы, на поверхность которой легли волосы. Работа закипела: казалось, пальцы невидимого призрака орудуют невидимыми иголочками и создают из рыжеватых волос Раны Хартер парик.

Рикс с глубочайшим удовольствием наблюдала за тем, как протекает этот элегантный и тонкий процесс. Зрелище успокаивало ее. Здесь, в переполненном поезде, она слишком остро ощущала, что ее окружает большая масса людей – а значит, не-риксов. Она чувствовала их запахи, слышала избыточное множество издаваемых ими суетливых звуков, видела результаты труда их рук в вычурных изгибах мебели и пушистых тканях, которыми было покрыто все в этом роскошном купе. Вдобавок купе, непонятно зачем, было рассчитано на одного человека. Интерьеры риксских звездолетов и орбитальных судов отличались чистотой и спартанством: там радовали глаз чистые линии функциональности, все пространства использовались с максимальной эффективностью. Гигантские разумы работали куда более совершенно. А эти люди, чуравшиеся всего риксского, искали радости в излишествах, украшательстве, пустоте.

Х_рд, конечно же, знала, что беспорядок в этом обществе являлся необходимым злом: именно беспорядочная неэффективность, свойственная человечеству, служила основой для высокого искусственного интеллекта. Александр зародился в электронных дебрях этой планеты – точно так же, как собственные мысли х_рд рождались из беспорядочного сплетения нервных тканей. Да, она была риксом, ее научили видеть любую вещь или явление в целом. Однако оказаться в том слое, который служил Александру питательной средой, было подобно тому, как если бы ты, очарованный удивительной красотой полотен в картинной галерее, вдруг оказался в удушливых цехах фабрики, где производят масляные краски.

Рикс оторвала взгляд от изящных запрограммированных движений пластика и вернулась к делу.

Она велела Ране Хартер раздеться догола, потом срезала у своей пленницы ногти с пальцев рук и ног и собрала их в маленький пластиковый мешочек – аккуратно, кропотливо, как собирают вещественные доказательства на месте преступления.

Затем х_рд разложила кровать и приказала Ране Хартер лечь. Она взяла у дрона-слуги, приставленного к купе, маленькое устройство для уборки помещения. Устройство представляло собой вакуумный пылесос, с помощью которого можно было снимать с одежды налипшую шерсть животных и ликвидировать статическое электричество. Рикс помедлила, размышляя, не следовало бы ей связать девушку, прежде чем приступать к работе. Нет. Этот этап должен был послужить проверкой того, насколько надежно работали регуляторы выброса допамина.

Жесткая пластиковая щетина, обрамлявшая щетку, идеально подходила для отшелушивания кожи. Резкими, короткими движениями х_рд провела щеткой по животу Раны Хартер. Поверхностный эпидермис ярко, обиженно покраснел. Пылесос жадно всасывал отшелушенные клетки кожи и завывал так яростно, что этот звук заглушал негромкие стоны пленницы.

Сняв эпидермис с живота, х_рд попробовала было повторить ту же процедуру на маленьких грудях своей жертвы, но та стала ерзать. Это мешало работе, и х_рд заставила Хартер перевернуться на живот. Здесь поле деятельности было более широким. Поработав над спиной, х_рд собрала эпидермис с ног и рук пленницы.

Вскоре «урожай» оказался вполне ощутимым – мешочек пылесоса наполнился почти до отказа. Х_рд высыпала его драгоценное содержимое на столик, послюнявила палец и собрала остатки эпидермиса с краев щетки. Затем рикс наполнила второй из шприцев, взятых в медпункте, содержимым тюбика с вазелином и обрызгала клетки кожи. Смесь зашевелилась, стала горячей.

Раздевшись, х_рд старательно втерла мазь себе в кожу, обходя флексометаллические ступни, гиперуглеродное покрытие коленей и металлическую сеть микроволновой микросхемы на спине. Она была боевиком, а не оперативником разведки, поэтому в обнаженном виде изображать человека не собиралась. Она надеялась на то, что служба безопасности полярного центра связи будет перегружена работой по приему новых сотрудников, и этим людям просто не хватит времени на то, чтобы проводить полный медицинский осмотр всех и каждого. Путь х_рд до полюса был очень неплохо замаскирован, а имперские ищейки вели поиск одной-единственной диверсантки на всей планете. По всей вероятности, ее идентификация будет подтверждена при сравнении с данными Раны Хартер в процессе генетического анализа волос и кожи. Будучи активированными, растворенные в геле наноустройства заставят позаимствованные клетки кожи делиться и отмирать с нормальной для человека скоростью, что послужит для постоянного подтверждения ее личности.

Но если сотрудникам службы безопасности взбредет в голову сканировать сетчатку или применить такие древние методы, как снятие отпечатков пальцев или слепок зубов, тогда придется убегать очень быстро.

Что же до черт лица, то Александр обыскал весь Легис-XV в поисках сотрудницы военизированной службы, максимально внешне похожей на х_рд. Гигантский разум не оставил без внимания и такие моменты, как уникальные способности Раны в области микроастрономии и ее чувствительность к лекарствам. В итоге Александр все подстроил так, что Рану Хартер командировали на полюс. Безусловно, гигантский разум мог все обставить иначе: например, фальсифицировать чужие медицинские записи, внеся в них данные х_рд, но он ничего не смог бы поделать с человеческой памятью. Запросто могло случиться так, что кто-то в полярном центре связи был лично знаком с Раной Хартер.

Гигантский разум проявлял величайшую осторожность. Х_рд была его единственной опорой среди людей на этой планете. Все то время, пока Александр намеревался готовиться к передаче данных, ей предстояло играть роль обычной женщины. По крайней мере, как думала рикс, она теперь не будет одинока. Рана Хартер была нужна ей не только для того, чтобы обновлять запас клеток кожи.

Х_рд высыпала на пол содержимое рюкзака своей пленницы и рассортировала вещи. Большая часть штатской одежды не годилась более высокорослой женщине-риксу по размеру, а вот мешковатая милицейская форма подошла.

Х_рд посмотрела на часы-дисплей. Парик уже должен был быть готов.

Пластиковая полусфера на столике лежала неподвижно. Х_рд осторожно прикоснулась к ней. Оказалось, что пластик остыл до комнатной температуры. Быстрым, резким движением рикс вывернула полусферу наизнанку. Да, волосы лежали идеально.

Х_рд приложила парик к голове, и он плотно обхватил макушку, затылок и лоб, поскольку в точности соответствовал замерам, произведенным в медпункте.

Александр затуманил окно купе, затем превратил его в зеркало.

Рикс посмотрела на свое отражение.

На миг у нее закружилась голова. Из зеркала смотрела Рана Хартер и повторяла ее движения. Парик не просто отлично сидел: наноустройствам удалось имитировать даже прическу Раны Хартер. Сходство было потрясающим.

Рикс услышала, как ее пленница заерзала на постели.

Хартер медленно поднялась, сконфуженно провела руками по раздраженной коже. Мечтательное выражение глаз, вызванное передозировкой допамина, чуть изменилось, когда девушка встала рядом с х_рд и сравнила себя – лысую, голую, покрасневшую – с той, которая превратилась в ее двойника.

Она произнесла какие-то отрывистые слова на имперском диалекте.

«Неплохо получилось, – перевел компьютерный транслятор. – А как насчет твоих глаз?»

Рикс взглянула на свои, отражавшиеся в зеркале, искусственные, с сиреневатым отблеском, глаза, перевела взгляд на пленницу. Глаза у Раны Хартер были миндального цвета.

Х_рд моргнула.

Глаза Раны Хартер наполнились слезами. Все-таки никакие лекарства не смогли до конца избавить ее от боли, от реакции тела на то, что с него, можно сказать, заживо содрали кожу. Рикс мысленно содрогнулась. Смерть – как собственная, так и чужая, мало что означала для нее в сравнении с величием риксских гигантских божеств. Но х_рд вовсе не желала подвергать кого-либо пыткам. Она развернулась к Хартер, подняла руки, указала на глаза пленницы и запросила нужные слова у своего компьютера.

Девушка попятилась. Доза допамина не смогла справиться с переполнявшим ее ужасом. Она снова заговорила.

«Ты и мои глаза хочешь забрать?»

Х_рд сжала запястье Хартер – решительно, но мягко.

– Нет, – ответила она. Это слово она знала.

Страх не покинул Хартер. Рикс отменила предыдущий запрос и сделала новый.

– Только окраску радужки, – сказала она. – Медпункт изготовит ее для меня, когда мы будем близко к цели.

– О, – выговорила пленница и перестала вырываться.

– Давай теперь говорить. Пожалуйста, – произнесла х_рд.

– Говорить? – переспросила Хартер. Пауза. Нужны были новые фразы.

– Мне нужно обучиться вашему языку. Лучше. Пусть у нас будет… – Она запнулась. В этом слове было слишком много трудных звуков.

– Разговор?

– Да. Мне нужен разговор с тобой, Рана Хартер.


Старший помощник

Кэтри Хоббс остановилась у двери в каюту капитана в один час восемьдесят восемь минут.

Она немного постояла, чтобы собраться с мыслями. «Может быть, я старею?» – думала она. Несколько лет назад ей ничего не стоило провести бессонную ночь. Теперь же она не спала всего четырнадцать часов – чуть больше половины дня, а нервы у нее разыгрались, и обычная маска хладнокровия и опыта могла, того и гляди, упасть с лица. Хоббс оставалось только надеяться на то, что ее интеллектуальные способности не пострадали. Время для тактических ошибок было на редкость неудачное.

Но нет, дело не только в возрасте. Последние несколько дней пролетели каруселью выбросов адреналина, страха, волнений и облегчения. Весь экипаж был на взводе, и вот теперь предстояло прожить десять суток в режиме высоких перегрузок, а потом должно начаться сражение с превосходящими силами противника. Все имитационные расчеты, проведенные Хоббс, говорили об одном: шансов уцелеть у «Рыси» было очень и очень немного.

Хоббс на миг задумалась о том, стоило ли ей приходить к капитану. Может быть, сюда ее привели разыгравшиеся эмоции? Может быть, следовало подождать окончания сражения с риксским крейсером? Еще не поздно было развернуться и уйти в отсек, где через двенадцать минут должны собраться командиры подразделений и представить капитану подробно разработанные планы сражения. Но как бы уверенно Хоббс и капитан ни повели себя с экипажем, и он, и она понимали, что «Рысь» может не уцелеть в бою. Скорее всего – не уцелеет. И если бы Хоббс не задала свой вопрос сейчас, она могла бы так и не узнать ответа.

Хоббс особым образом сложила пальцы и тем самым попросила разрешения войти.

Этот обычный жест вдруг показался ей до странности чужеродным, как в те времена, когда она впервые покинула родину, чтобы поступить на флот.

Если бы Кэтри пожелала, чтобы дверь открылась перед ней на любой из утопианских планет, она бы просто-напросто попросила об этом. Там аэромобили летели, куда прикажут, а мобильные телефоны исполняли команды. Но военные никогда не разговаривали со своими приборами и оружием. Подобный антропоморфизм для «серых» выглядел слишком по-декадентски. Машины – это машины и не более того. Здесь, на борту «Рыси», для того, чтобы перед тобой открылась дверь, следовало выполнить последовательность жестов, щелчков языком, а может быть, даже осенить эту дверь каким-нибудь знамением. Все это было из разряда тайных, символических рукопожатий и волшебных колец. Разговорную речь «серые» оставляли для людей, будто от разговора с кораблем тот мог вдруг ожить.

Машины «серых», словно в ответ на такое нелюбезное обращение с ними, редко разговаривали со своими хозяевами и, чтобы донести до людей свои послания, применяли невероятные конгломераты значков. На утопианской родине Хоббс загоревшийся дом попросту сообщил бы своим обитателям: «Прошу прощения, но я горю». Флотская сигнализация представляла собой скопление самых неприятных звуков и мигающих огней.

Однако Кэтри обнаружила у себя дар к пониманию кодов и значков. Имперские интерфейсы обладали четкостью и лапидарностью, восхищавшими Хоббс. Подобно джетборду или хэнг-глайдеру, они мгновенно откликались на мельчайшие движения. Никакие проявления политеса не могли заставить эти системы медлить с ответом.

Поэтому на запрос Хоббс капитан ответил, пожалуй, даже слишком быстро.

– Войдите, – проговорил он голосом, хрипловатым из-за недосыпания.

Дверь открылась. Зай стоял на пороге. Рубашка у него была расстегнута, металлические колечки застежек болтались. Волосы капитана блестели – судя по всему, он только что принял душ, – а глаза подернулись красной сеточкой кровеносных сосудов.

На миг созерцание капитана в столь домашнем виде смутило Хоббс. За проведенные вместе два субъективных года она видела его только при полном параде.

– В чем дело, Хоббс? – спросил Зай, пригладил волосы, заметил в руке Хоббс тактическую указку и улыбнулся. – Не смогли дождаться общего сбора? Там бы и угостили меня по полной программе.

Хоббс смущенно потупилась и вошла в каюту. Дверь за ней закрылась.

– Прошу прощения, что побеспокоила вас, капитан.

– В любом случае, уже пора. Нам нельзя опоздать на этот брифинг. «Напрягаешь подчиненных, напрягайся и сам» – верно, Хоббс?

– Да, сэр. «И делай это так, чтобы они замечали».

Зай кивнул и занялся застежками тяжелого шерстяного кителя. Хоббс, наблюдая за тем, как шевелятся пальцы его искусственной металлической руки, на несколько мгновений утратила дар речи.

Он указал на свой журнальный столик.

– Вы когда-нибудь видели гравий?

Столик был усыпан множеством ярких камешков. Хоббс наклонилась и взяла один из них. Края у камешка оказались острыми, он имел грани, свойственные структурированному углероду.

– Так это гравий, сэр?

Хоббс были знакомы десять разновидностей гравия, но только по описаниям в военных руководствах, а руками она никогда не дотрагивалась ни до чего подобного.

– Да. Это то, что поэты и политики называют бриллиантами. Я намерен применить некоторое количество этих камешков во время сражения, Хоббс. За ближайшие две недели мы сумеем синтезировать около сотни тонн.

Она кивнула. Пескоструйные дроны применялись в космических схватках для порчи вражеских датчиков, но при относительной скорости, на которой должен был идти предстоящий бой, такой материал мог оказаться смертельным. Да, при высокой скорости достаточно прочные и острые частицы могли бы пробить насквозь даже обшивку звездолета.[5]

– Если хотите, возьмите себе один камешек.

Хоббс убрала алмаз в карман, сжала его в кулаке до боли. Медлить больше было нельзя.

– Я просто хотела спросить вас кое о чем, сэр. До совещания.

– Конечно, Хоббс.

– Чтобы лучше понять вашу логику, сэр, – добавила Хоббс. – Понимаете, я не до конца улавливаю ваши… мотивы.

– Мои мотивы? – удивленно перепросил Зай. – Я солдат, Хоббс. У меня есть приказы и задачи, и никаких мотивов.

– Чистая правда, сэр, – согласилась Хоббс. – И я вовсе не хотела бы вторгаться в вашу личную жизнь, капитан. Но нынешняя тактическая ситуация – в чем мы с вами согласны – представляется связанной с вашими… личными мотивами, сэр.

– О чем вы, проклятье, спрашиваете, Хоббс? – осведомился Зай, и его пальцы замерли около верхней застежки.

Хоббс почувствовала, что краснеет от смущения. Она жутко жалела о том, что не может исчезнуть, испариться, не может отмотать время назад и очутиться по другую сторону от двери, по дороге к командному отсеку. Хоть бы она вообще не приходила!

Но далее в этом состоянии эмоции, которые привели ее сюда, вынудили Хоббс произнести следующие слова:

– Капитан, вы знаете: я очень рада, что вы отвергли «клинок ошибки». Я сделала все, что было в моих силах, для того чтобы убедить вас… – Она сглотнула подступивший к горлу ком. – Но теперь, когда все позади, я в недоумении.

Зай заморгал. Еле заметная улыбка тронула его губы.

– Вы хотите узнать, почему я не покончил с собой, Хоббс?

– Я полагаю, что вы совершили правильный выбор, сэр, – поспешно выговорила она. Ей было очень важно, что он понял ее правильно. – Но я ваш старший помощник, и мне нужно знать почему. Чтобы это не сказалось на… на нашей совместной работе, сэр.

– Мои мотивы, – повторил Зай и кивнул. – Вероятно, у вас есть опасения, что я сошел с ума, старший помощник?

– Вовсе нет, сэр. Я считаю, что ваш выбор был весьма разумен.

– Благодарю вас, Хоббс. – Лаурент немного подумал, защелкнул верхнюю застежку и сказал: – Садитесь.

Не чувствуя под собой ног, Хоббс подошла к одному из глубоких кресел, стоявших около столика, над которым, при необходимости, повисал воздушный экран. Попытка выйти на главную тему измотала Хоббс. Когда Зай сел напротив нее, она очень порадовалась тому, что теперь говорить будет он, а она – слушать.

– Хоббс, вы знакомы со мной два года, и вы знаете, что я за человек. Я – ваданец, я «серый». Такой «серый», каким только можно быть. И я понимаю, что мои последние решения и поступки вас удивляют.

– Радостно удивляют, сэр, – выдавила Хоббс.

– Но вы подозреваете, что тут может таиться что-то еще, да? Какая-то секретная директива от Аппарата, которой все объясняется?

Она покачала головой. Она так вовсе не думала. Однако Зай продолжал:

– Что ж, все гораздо проще. И человечнее.

Хоббс часто заморгала. Пауза показалась ей невыносимой.

– Через сорок относительных лет, почти через сто лет по абсолютному времени, я вдруг осознал нечто совершенно неожиданное, – сказал Зай наконец. – Традиции – это не все для меня, Хоббс. Может быть, я изменился на Дханту. Вероятно, некая часть прежнего Зая отмерла там. А может быть, меня как-то не так собрали после спасения. Как бы то ни было, я изменился. Служба Императору с некоторых пор – не единственная моя цель.

Зай рассеянно приложил к плечам капитанские лычки, и они сами заняли подобающее место.

– Хоббс, на самом деле все очень просто. Кажется, я влюбился.

У Хоббс перехватило дыхание. Время остановилось.

– Сэр? – еле слышно вымолвила она.

– И дело в том, Хоббс, что любовь, видимо, важнее Империи.

– Да, сэр, – вот и все, что она смогла пролепетать.

– Но я по-прежнему ваш капитан, – добавил Зай. – Я буду послушно выполнять приказы флотского командования. Ну, может быть, не все традиции стану соблюдать. Однако относительно моей верности Императору сомневаться не нужно.

– Конечно, нет, сэр. Я в вас никогда не сомневалась, сэр. Это ничего не меняет, капитан.

Это меняло все.

Хоббс на миг позволила себе окунуться в чувства, робко прикоснуться к кружившему ее вихрю эмоций. Чувства переполняли ее, еще несмелые, но почти пугающе сильные. Ей пришлось стиснуть зубы, чтобы настроение не отразилось на лице. Она осторожно кивнула и едва заметно улыбнулась.

– Все в порядке, Лаурент. Это очень по-человечески. – Сказав это, она собрала волю в кулак и встала. – Быть может, мы вернемся к этому разговору после сражения с риксами.

Это был единственный выход. Единственный способ: упрятать это все подальше и поглубже на ближайшие десять дней.

Зай скосил глаза вправо. Хоббс знала, что именно там во вторичном поле зрения у капитана располагается фрейм демонстрации реального времени.

– Верно, Хоббс. Вы правы, как всегда.

– Благодарю, сэр.

Они вместе шагнули к двери, и вдруг Зай положил руку ей на плечо. От его прикосновения Кэтри бросило в жар. Впервые за два года он к ней прикоснулся.

Хоббс обернулась, полузакрыв глаза.

– То послание было от нее, – тихо проговорил он.

От нее.

– Сэр?

– Когда я ушел в наблюдательный блистер, чтобы там покончить с собой, – объяснил он, – мне пришло послание. От нее.

– От нее? – эхом повторила Хоббс. Ее разум отказывался впитать это словосочетание.

– От моей возлюбленной, – произнес Зай с такой непохожей на него, обезоруживающей улыбкой. – Там было всего одно слово, но оно решило все.

Кэтри Хоббс похолодела.

– «Нет» – вот что это было за слово. И я не убил себя. Она спасла меня.

Опять, опять… Она. Не ты.

– Да, сэр.

Рука Лаурента соскользнула с ее плеча. Холод, охвативший Хоббс, стал абсолютным. Под его действием присмирела буря эмоций. Та часть души, которую охватили смятение и отчаяние, словно бы оледенела.

Очень скоро она должна была окончательно овладеть собой. Просто нужно постоять здесь неподвижно еще несколько секунд, и все станет, как раньше.

– Спасибо вам, Хоббс, – сказал капитан Зай. – Я очень рад, что вы спросили меня об этом. Так приятно кому-то рассказать.

– Хорошо, сэр, – отозвалась она. – Пора на совещание, сэр?

– Конечно.

Они отправились в командный отсек вдвоем. Хоббс старательно смотрела только прямо перед собой, чтобы не видеть этого незнакомого выражения на лице капитана.

Счастья.

Сенатор

– Вопрос об атаке мы одобрили без возражений.

Сенатор Нара Оксам произнесла эту фразу так тихо, будто говорила сама с собой. Роджер Найлз нахмурился и сказал:

– Даже если бы ты настояла на голосовании, «Рысь» все равно была бы обречена. Проиграть со счетом «восемь-один» – не ахти какая моральная победа.

– Моральная победа, Найлз? – переспросила Оксам, и улыбка чуть-чуть смягчила ее скорбное лицо. – Никогда не слышала от тебя такого определения.

– И больше не услышишь. Эти слова противоречат друг другу. Ты поступила правильно.

Нара Оксам грустно покачала головой. Она подписала смертный приговор своему возлюбленному и еще трем сотням мужчин и женщин – и все ради политического выигрыша деспота. Такой поступок никак нельзя было назвать правильным.

– Сенатор, это не последние жизни, которые своим голосованием принесет в жертву военный совет, – заметил Найлз. – Это война. Люди гибнут. Можно всерьез поспорить с тем, оправданно ли со стратегической точки зрения отправлять «Рысь» сражаться с риксским крейсером. Поборники Империи попросту понятия не имеют о том, что на уме у риксов. Мы не знаем, почему им потребовалось выйти на связь с гигантским разумом. Очень может быть и так, что стоит пожертвовать фрегатом ради того, чтобы отрезать это чудовище от его почитателей.

– Может быть, Найлз?

– Попытки отбить противника лежат в самой природе войны. К ним прибегают, даже если не до конца отдают себе отчет в том, что делают.

– Ты вправду так думаешь?

Найлз кивнул.

– Император и его адмиралы не собираются жертвовать фрегатом только ради того, чтобы наказать его капитана. «Рысь» невелика, и все же это один из самых совершенных боевых кораблей в Дальних Пределах. И сколь оскорбительным ни выглядело бы поведение «серого» героя вроде Лаурента Зая, возможности «Рыси» все равно не стоит сбрасывать со счетов.

– Ты бы только послушал их, Найлз. Они говорили о том, что он станет мучеником, и хихикали от радости. Она называли его «калекой»! – Нара закрыла лицо руками и откинулась на спинку кресла. Роскошное кресло для гостей услужливо приняло контуры ее фигуры. Они с Найлзом сидели на одном из верхних этажей в причальной башне над Форумом. Эти башни – высокие хрустальные иглы – окружали Форум со всех сторон и возвышались над городом. Помещения в башнях использовались, большей частью, для того, чтобы произвести впечатление на послов или позабавить какую-нибудь заезжую важную шишку. Сама высота этих башен служила, в некотором роде, ответом Сената на имперское сияние Алмазного Дворца и Священных Орбитальных Станций. Помещения здесь были очень уютными, несмотря на столь высокое, «командное» расположение. Чуть старомодная мебель создавала обстановку коллегиальности и дружелюбия. Здесь было легко посплетничать о политике и ударить по рукам, заключив сделку.

При появлении Оксам и Найлза предыдущие посетители ретировались (член военного совета обладал особыми привилегиями). Нара и ее главный советник встретились здесь для срочных переговоров перед возвращением Оксам в Алмазный Дворец. Дворцовый флайер поджидал сенатора за окном, слегка покачиваясь под прохладным утренним ветерком. Нара не знала о том, что название «причальные башни» когда-то имело буквальное значение, но на самом деле компьютер флайера решил подождать ее именно здесь, на высоте, поскольку времени спуститься уже не хватало.

Через двадцать минут должно было начаться очередное заседание военного совета.

– Даже не знаю, что хуже, – призналась Оксам, – решение Императора отомстить Заю, убив его, или то, что я по чисто тактическим соображениям проголосовала за принесение «Рыси» в жертву. Я согласилась с подавляющим большинством советников, чтобы они прислушались ко мне, когда дело дойдет до более важных стратегических вопросов.

– Соображения у тебя логичные, сенатор. Ты не хочешь, чтобы тебя сочли слабой, не желающей кровопролития.

– Но получается так, что на самом деле я согласна с ними, – продолжала Оксам. – Что я тоже готова принести в жертву жизнь трехсот людей на основании одного лишь предположения о том, что риксам стоит потрепать нервы. Это труднее проглотить, Найлз, чем тактическую уступку.

Старый советник Нары ответил ей пристальным взглядом. Он выглядел таким маленьким, сидя на диване посреди пышных подушек, – будто остролицый эльф, угодивший в гостиную к какому-то сатрапу-толстяку. Найлз прищурил голубые, невероятно зоркие глаза. Здесь, на такой высоте, в десяти километрах от синестезических проекторов Форума, вторичное зрение не работало.

– Тебе и прежде доводилось идти на не самые приятные компромиссы, Нара, – заметил он.

– Верно, я и раньше выторговывала себе голоса, – устало отозвалась она. Найлз всегда так спорил с ней, когда она сомневалась в себе. Избирая резкий тон, он выводил ее к пониманию ее собственных мотивов.

– Что же иначе на этот раз? – спросил он.

Она вздохнула, чувствуя себя школьницей, которую заставили повторить заученный наизусть урок.

– Раньше мне приходилось торговаться с имперским рынком. Я меняла снижение налогов на ужесточение патентного права, протекционистские меры, свободную торговлю. Девяносто процентов политики Сената – чистой воды экономика, вопросы собственности. Торговать жизнями мне раньше не доводилось.

Найлз глянул за окно, в сторону Холмов Дани. Там сквозь далекие мрачные облака пробивалась заря.

– Сенатор, а ты не знала о том, что после первого Вторжения риксов в Империи не увеличилось относительное количество самоубийств?

«Количество самоубийств? – удивилась Нара. – К чему это клонит Найлз?» Она пожала плечами.

– Население так велико, экономические силы настолько неровно распределены… Подобная статистика – всего лишь проявление действия закона больших чисел. Любые местные взлеты или падения числа самоубийств гасятся, попадая в общий статистический котел.

– А что может вызвать подобные местные взлеты, сенатор?

– Тебе это отлично известно, Найлз. Ключ ко всему – деньги. Спады в экономике ведут к росту числа суицидов, убийств, увеличению детской смертности даже на самых богатых планетах. Человеческое общество – это хрупкая структура, и если объем ресурсов снижается, мы начинаем грызть друг другу глотки.

Найлз кивнул, его лицо озарили лучи восходящего солнца.

– Значит, когда ты выторговываешь снижение налогового бремени и протекционистские меры, когда борешься за благосостояние в соответствии с генеральным планом секуляристов, что ты выторговываешь на самом деле?

Лучи солнца добрались до лица Оксам. Она зажмурилась. Как это часто бывало, когда она оказывалась вне синестезического поля, перед ее глазами заплясали образы прежних данных. Она визуализировала сказанное Найлзом. На планете с миллиардным населением снижение планетарного продукта на один процент привело бы к устойчивым статистическим сдвигам: к десяти тысячам новых случаев убийств, пяти тысячам суицидов, к тому, что в следующем поколении миллион человек никогда не смог бы выбраться за пределы родной планеты. Объяснения каждой отдельной трагедии были крайне субъективными – у кого-то рухнул дом, кто-то обанкротился, где-то случился этнический конфликт, – но божество статистики без разбора проглатывало человеческие истории, сглаживало цифры, придавало им форму закона.

– Конечно, – прервал ее размышления Найлз, – процесс, к которому ты привыкла, не настолько прям, как приказ идти на смерть.

Оксам кивнула. Спорить по этому вопросу у нее не было сил.

– Я надеялась, что ты подбодришь меня, Роджер, – вздохнула она.

Он откинулся на спинку дивана.

– Я уже говорил тебе, Нара: ты поступила правильно. Политический инстинкт, как обычно, не подвел тебя. И очень может быть, что совет действительно принял верное, с военной точки зрения, решение.

Она покачала головой. На ее взгляд, «Рысь» обрекли на гибель без достаточно веской причины.

– Но я хотел сказать тебе вот что, – продолжал Найлз. – Тебе и раньше случалось заниматься подобным.

– То есть – торговать жизнями людей.

Найлз скользнул взглядом по небу, перевел его на огромный город.

– Наш бизнес называется «власть», сенатор. А власть на этом уровне решает такие вопросы, как жизнь или смерть.

Нара вздохнула.

– Ты думаешь, они все погибнут, Роджер?

– Экипаж «Рыси»? – осведомился он.

Старый советник не спускал глаз с Оксам. Солнце коснулось его седых волос и сделало их по-мальчишески рыжими. Оксам понимала, что тревога ясно читается на ее лице.

– Это Лаурент Зай, да?

Оксам опустила глаза. Лучшего ответа не требовалось. Она понимала, что рано или поздно Найлз догадается. Он знал, что возлюбленный Оксам – военный, а возможностей для знакомства с военными у сенатора-секуляриста не так уж много. Партии, представленные в Сенате, были, что называется, «на карандаше», но, кроме этого, вокруг них действовала неформальная информационная система – сплетни, анонимные агенты и так далее. И все сведения об особо важных персонах, поступавшие из этих источников, попадали в средства массовой информации. Взволнованная и очень личная беседа новоизбранного сенатора и возвышенного героя, какой бы краткой они ни была, не могла остаться незамеченной.

Все сомнения, которые мог испытывать Найлз, исчезли бы, раскопай он тот давешний разговор. И ему стало бы ясно, почему Нару так тревожит судьба «Рыси».

Она снова вздохнула – на этот раз еще печальнее. Теперь ее ближайший соратник знал, что она проголосовала за смерть своего возлюбленного.

Найлз склонился ближе к ней.

– Послушай, Нара: будет безопаснее, если они все погибнут в бою.

Оксам впилась взглядом в Роджера. Ей очень хотелось прочесть его мысли, но это было сложно, поскольку ей пришлось повысить дозу антиэмпатического лекарства для путешествия по городу, где все и каждый были обуреваемы жаждой войны.

– Безопаснее? – наконец сумела выговорить она.

– Если Воскрешенный Император узнает о том, что один из членов военного совета имел личные переговоры с полевым командиром – тем самым, который отверг «клинок ошибки», – то этому члену совета отрубят голову и выставят ее на шесте на всеобщее обозрение.

Нара сглотнула подступивший к горлу ком.

– Я защищена привилегиями, Найлз.

– Как и всякий юридический конструкт, Рубикон – это фикция, Нара. А у любой фикции есть свои пределы.

Оксам в ужасе посмотрела на старого друга. Рубикон был основой фундаментального разделения власти в Империи Воскрешенных. Святыней.

Однако Найлз продолжал:

– Ты играешь на два фронта, сенатор. А это – опасная игра.

Она хотела было ответить, но тут у нее в ушах зазвучал мелодичный звон – сигнал к началу военного совета.

– Мне нужно идти, Найлз. Война зовет меня.

Он кивнул.

– Вот именно. Постарайся не стать ее жертвой, Нара.

Она печально улыбнулась.

– Это война, – сказала она. – Люди гибнут.


Сотрудница милиции

Здесь, посреди тундры, Рана Хартер была счастлива.

Для того чтобы она сумела осознать это чувство и дать ему название, ей понадобилось несколько дней. До встречи с риксом радость приходила к ней краткими, почти неуловимыми вспышками: на те несколько секунд, когда закат купал небеса в запахе ромашек, когда мужчина дотрагивался до нее, но его прикосновения еще не становились грубыми; в те считанные мгновения, когда она слышала пение победных труб и ощущала во рту привкус меди – символы того, что «компьютер» в мозгу у Раны заработал. Только в эти моменты мир представал перед ней четко и ясно. Но то счастье, которое она ощущала теперь, почему-то не проходило, оно просыпалось вместе с Раной каждое утро и не покидало ее на протяжении бесконечно долгих ночей, проведенных рядом с Херд. Это постоянство не переставало изумлять Рану.

Радость казалась ей совершенно незнакомой – теперь, когда она смотрела на нее по-новому. Так выглядят для тебя кончики собственных пальцев, когда их разглядываешь под микроскопом. Теперь Рана понимала, что счастливые мгновения ее прошлой жизни были пустыми, надуманными. Подобно диким просторам тундры, простиравшимся во все стороны до самого горизонта, радость прежде всегда ускользала от нее, не давалась в руки, не позволяла себя удержать, проносилась стремительным проблеском по тусклому фону ее жизни. Лишь краем глаза успевала Рана заметить ее. Она стыдилась своих способностей, ее пугал мир прекрасной, но жестокой природы холодной родной провинции, ее смущали наслаждения, которые приносила близость с мужчинами. Но теперь Рана стала непосредственной свидетельницей собственного счастья, смотрела на него через увеличительное стекло одиннадцатичасовых легисских ночей, когда Херд была свободна от дежурств.

Рана Хартер обнаружила у радости новые грани. Она могла высыпать на стол чайную ложку сахарного песка и считать песчинки. Она могла часами слушать стонущую песню беспрерывного полярного ветра, пробующего на прочность стены дешевого сборного домика, который они с Херд взяли внаем. Даже процедуры, которые Херд упорно проводила с ней каждый день, – бритье, стрижку волос и обрезание ногтей, взятие слюны и обдирание кожи – все это приносило Ране острое удовольствие. Ловкие руки рикса, ее щебечущий выговор, ее странные птичьи движения бесконечно зачаровывали Рану.

Рана знала, что Херд пичкает ее наркотиками и что ощущаемая ею радость навязана, вызвана лекарством, а не течением жизни. Она понимала, что, по идее, ей следовало бы пугаться того, что она живет взаперти, а рядом находится жуткая инопланетянка. Как-то раз Рана даже попробовала убежать – просто из абстрактного чувства долга перед милицией и родной планетой, из-за страха перед тем, что в один прекрасный день рикс может пожелать от нее избавиться. Ране удалось одеться. Ткань ее прежней одежды больно царапала раздраженную кожу. Чтобы не замерзнуть, пришлось напялить на себя все, что было в доме. Единственное теплое пальто Херд надевала, уходя на работу в центр связи. Когда Рана распахнула дверь домика, внутрь хлынул страшный холод изголодавшейся тундры. Вид полярных пустошей отбил у Раны всякую охоту к свободе. Он только напомнил о том, какой бесцветной была ее жизнь раньше. Она закрыла дверь и прибавила мощность обогрева, чтобы в доме стало теплее после притока морозного воздуха. Только потом она сняла с себя всю одежду. Она не могла уйти.

Но здесь, в домике, Рана никогда не чувствовала себя побежденной, проигравшей. Почему-то в плену ее разум как бы освободился. Казалось, те участки мозга, где обитал ее талант, избавились от постоянного угнетения и наконец обрели возможность развиться в полном масштабе.

Ране нравилось обучать Херд северному легисскому диалекту. В то время когда рикс, захватившая ее в плен, уходила, чтобы играть ее роль, Рана часами строила схемы основных грамматических структур, заполняла воздушный экран столбцами склонений, окружала их архипелагами сленга, говоров и исключений. Ее ученица схватывала все на лету, продвигаясь с каждым днем. Плоский, нейтральный акцент Херд постепенно наполнялся округлыми гласными северных провинций.

Рана требовала, чтобы Херд тоже делилась с ней знаниями, уверяла в том, что знание риксского языка поможет ей как учителю. Рана тоже все быстро усваивала, а когда поздно вечером они заводили разговор, Рана засыпала Херд вопросами о ее воспитании, верованиях и жизни в рамках культа риксов. Поначалу Херд противилась этим попыткам Раны наладить дружественные отношения, но потом, похоже, длинные холодные легисские ночи сломили ее. Очень скоро беседы пленницы и захватчицы стали постоянными и двуязычными, причем одна говорила на языке другой.

Азы риксского дались Ране легко. Базовая грамматика этого языка была искусственной. Ее создали гигантские разумы, дабы облегчить общение между планетарными интеллектами и их слугами. Однако сама модель языка предназначалась для того, чтобы в человеческой среде он быстро эволюционировал. Фонетический строй риксского языка состоял из щелчков и хлопков, но их комбинации были бесконечно разнообразными, способными объять бесчисленное множество времен относительности и матриц случайных величин.

В разуме Раны, теперь постоянно находящемся во взбудораженном состоянии, комплекс всего, что она узнала о риксах, начал принимать четкие контуры/вкусы/запахи. Чистые линии оружия Херд, льдистая резкость ее речи, жужжание ее серво-моторчиков, становившееся еле слышным, когда Херд раздевалась догола, и то, как гиперуглерод сливался с ее кожей на коленях, локтях и плечах, – все это производило впечатление целостности, неделимости. Этот риксский образ вырастал в уме у Раны, и ей казались стыдными и прежние мысли, и те фокусы, которые Империя вытворяла с ее талантом. Теперь она ощущала вкус риксской цивилизации и культуры целиком, и это ощущение было таким глубоким и крепким, как будто Рана постоянно подносила к губам бокал с редкостным древним виски.

Рана наблюдала за той, что захватила ее в плен, так, словно влюбилась в нее. Ее зрачки были расширены от гулявшего в крови допамина, а в сознании зарождались блестящие откровения.

Прожив на полюсе трое суток, Херд стала расспрашивать Рану об имперской технике связи. Сейчас, когда было объявлено чрезвычайное положение, полярный коммуникационный центр оказался полностью отрезан от информационной сети Легиса, поэтому гигантский разум мог лишь опосредованно помогать Херд и Ране в планируемой операции. Херд, будучи скорее солдатом, чем инженером, была не способна произвести те изменения, которых требовал Александр. Рана пыталась помочь ей, но ее познания ограничивались теми устройствами, которые применялись в области микроастрономии. Херд задавала вопросы, но ответы Раны ее часто озадачивали. Базовые аспекты квантовой теории риксов отличались от тех, что были приняты в Империи. Две системы, похоже, фатально противоречили одна другой. Во-первых, стандартная риксская модель рассматривала кривые распознаваемых отклонений с учетом иного числа измерений, чем это было принято в Империи. К тому же Ране было совершенно не понятно риксское понятие о некогерентности.

В конце концов Рана стала посвящать часы своей безмятежной радости – работе. Она принялась за изучение транссветовой связи. В этом ей оказала неоценимую помощь легисская библиотека. Почти сразу же Рана отыскала там необходимую экспертную программу. Там были указаны нужные тексты, с которыми Рана быстро ознакомилась и почерпнула немало сведений, расширивших ее элементарные познания о ретрансляторных устройствах. Программа словно бы понимала Рану, и та легко усваивала знания, принимавшие именно ту форму, какая соответствовала ее образу мышления. Своеобразный, компьютероподобный ум Раны выхватывал из хаоса информации нужные сведения и питался ими. Херд принесла домой оборудование для воздушного экрана и проектор вторичного зрения, что позволяло Ране погружаться в полную синестезию. Она блуждала посреди хитросплетений данных, раз за разом выхватывая из них добычу. Херд ни разу не говорила Ране о том, какую именно цель она преследует здесь, на полюсе, но изыскания, похоже, шли как бы сами собой, сами собой управляли.

У Раны вызвали восхищение вспомогательные приемные устройства центра, собиравшие обычные сообщения со всей планеты и переправлявшие их на транссветовую решетку. В центре было установлено много таких систем – на тот случай, если бы отказали кабельные линии связи, но Рану особенно привлекла группа прочных небольших саморемонтирующихся устройств, установленных посреди полярных пустошей вокруг центра. Они были похожи на те недорогие, довольно распространенные приборы, которыми Рана прежде пользовалась в микроастрономии. Прочность этих машин позволяла им выдерживать арктические зимы, землетрясения и террористические акты.

Проведя за этими занятиями несколько бессонных суток, Рана погрузилась в сон, который продлился неведомо сколько времени. Когда она проснулась, рядом с ней была Херд и прикладывала к ее воспаленному лбу холодную тряпку. Обычная радость пробуждения переполнила Рану. Теперь к этой радости примешивалась уверенность, созданная новыми познаниями. Эта уверенность сквозила во всем – в блеске глаз Херд, в том, как ловко и изящно она выжимает лишнюю воду из тряпки. Ожил воздушный экран – и на нем возникла картина изысканий, осуществленных Раной. Комнату наполнил аромат озарения.

– Экспертная программа, – произнесла Рана по-риксски. – Ее создал гигантский разум, да?

Херд кивнула и тихо ответила:

– Он всегда с нами.

По-риксски вся фраза свелась к одному слогу.

В другой руке рикс держала рыжий парик. Волосы Раны, так давно остриженные, теперь казались ей чужими. Херд надела на нее парик. Он оказался теплым, как будто его только что вынули из духовки, и прекрасно подошел Ране.

– Завтра ты будешь Раной Хартер, – сказала Херд.

Мысль о том, что придется выйти из дома, напугала Рану.

– Но ведь я даже не знаю, чего ты хочешь, – сказала она, перейдя на диалект Легиса. Имперский язык вдруг показался ей грубым, рот словно наполнился густой кашей.

– Нет, знаешь, – ответила рикс.

Рана покачала головой. У нее сформировалась мысль на родном языке. Она не знала ничего. Как на протяжении всей своей жизни, она ощущала непоколебимую уверенность.

– Я не понимаю. Я недостаточно умна.

Херд улыбнулась и приложила ко лбу Раны холодную тряпку. От этого прикосновения волнение Раны усилилось. Отдельные нити стали сплетаться между собой: почерпнутые за время поиска данные об устройстве ретрансляторов, зародившееся постижение формы и вкуса риксской культуры, чувства, рожденные присутствием Херд, – звуки стремительных фуг Баха, блеск зернышек проса.

Совершенно неожиданно Рана Хартер поняла, что знает желание гигантского разума.

Херд заработала руками, зажужжали сервомоторчики. Рикс наносила на раздраженную кожу Раны какой-то крем. Ощущение было восхитительное. Крем, подобно волшебному бальзаму, исцелял Рану от лихорадочного чувства озарения.

– Не бойся, моя удачная находка, – приговаривала рикс. – Александр теперь с тобой.

Александр. Оказывается, у него было имя. Рана прикоснулась кончиками пальцев ко лбу.

– Внутри меня?

– Везде.


Старший помощник

Кэтри Хоббс наливала воду в стакан. Вода лилась тоненькой медленной струйкой, пока не наполнила стакан до краев. Кран выключился автоматически, не дав ни капле пролиться через край. Нет, пока потребление воды на борту «Рыси» не ограничили, но бесполезная трата чего бы то ни было не сочеталась с флотской эстетикой.

Хоббс медленно отвернулась от раковины. Взгляд зеленых глаз был прикован к движениям ее собственной руки. Она пристально наблюдала за игрой сил поверхностного натяжения, удерживавшего воду в стакане. Хоббс сделала несколько шагов – ровно столько, сколько было нужно, чтобы пересечь каюту. Наверное, со стороны ее движения напоминали утрированную пантомиму. Стакан казался до странности тяжелым, хотя высокое ускорение, с которым шла «Рысь», по идее, полностью корректировалось. Может быть, лишний вес лишь мерещился ей, был следствием стресса? А может быть, у Хоббс попросту устали руки из-за постоянных скачков легкой гравитации.

Однако, вероятно, все дело было в ощущаемом ею разочаровании. Не успела она опомниться после откровений Зая, как начались всякие пакости, вызванные высоким ускорением.

Обычно издержки пребывания в условиях искусственной гравитации лишь немного беспокоили Хоббс – не сильнее, чем морская болезнь во время поездки на большом прогулочном лайнере на родной Утопии. Но сейчас «Рысь» двигалась с ускорением в десять g, и все отрицательные аспекты легкой гравитации проявлялись значительно сильнее.

С точки зрения теории поля, легкая гравитация представляла собой классическую метахаотическую систему, полную случайных аттракторов, стохастических перегрузок и уймы прочих математических химер. Колебания массы с одной стороны солнечной системы могли непредсказуемым и порой фатальным образом повлиять на легкие гравитоны с другой стороны. Не сказать, чтобы эту картину молено было уподобить смерчу, завертевшемуся из-за того, что мотылек помахал крылышками, и все же быстрое вращение семи газовых гигантов, входящих в систему Легис, а также мощные вспышки на солнце создавали хаос, воздействующий на вестибулярный аппарат.

Действие высокого ускорения ощущалось и на суставах. Каждые несколько минут в самых простых движениях вроде шагов по каюте что-то было не так, неправильно – например, пол казался слишком твердым. А бывало, что предметы вдруг выскальзывали из рук, словно их тянул к себе кто-то невидимый. Каждая из этих неприятностей не была так уж страшна сама по себе, но постоянная непредсказуемость самых обычных событий постепенно изматывала, истощала рефлексы, колебала веру в реальность. Теперь Хоббс уже не доверяла себе в самых элементарных действиях, так же как не доверяла и собственным эмоциям.

Какой же она была дурой.

Как ей вообще хоть на миг могла прийти в голову мысль о том, что Зай в нее влюблен? Откуда взялась, эта безумная идея? Она казалась себе законченной идиоткой, желторотой дурочкой, классически втюрившейся в недосягаемую знаменитость почтенного возраста. Из-за всего случившегося Хоббс перестала верить в себя, а постоянные скачки гравитации, одолевавшие «Рысь», совсем не помогали преодолеть это чувство. Хоббс жалела о том, что не может принять горячую ванну, и проклинала флот за пренебрежение к таким простым и необходимым удобствам.

Хорошо еще, что ей нужно было переживать не только из-за этого. Колебания гравитации не просто давали о себе знать в ощущениях, у них были и другие, более пугающие проявления. Например, прошлой ночью мраморная шахматная доска, лежавшая в шкафчике, вдруг треснула, и этот оглушительный звук разбудил Хоббс.

За первые несколько дней движения с ускорением на борту «Рыси» произошло несколько мелких травм. Стали обычным явлением переломы лодыжек и вывихи коленного сустава, у одного молодого десантника без видимых причин сломалось предплечье. Хоббс то и дело замечала у своих товарищей по экипажу лопнувшие капилляры в глазах. Днем раньше у самой Кэтри вдруг внезапно невыносимо разболелась голова. Боль быстро прошла, но оставила неприятное ощущение. Корабельный врач погиб, и для тех, у кого бы вследствие одного из скачков гравитации повредился головной мозг, надежды на выздоровление не было.

Хоббс шла осторожно и добралась до черного лакированного столика, не пролив ни капли воды.

Поставив стакан на столик, она села и уставилась на поверхность воды. Поверхность слегка покачивалась у самого края стакана. Не было ли это связано с какими-то пертурбациями поля легкой гравитации? Или просто легкая вибрация «Рыси» при высоком ускорении вызывала выброс гравитонов из работавших на пределе двигателей?

В какой-то момент вода заметно дрогнула, но поверхностное натяжение не сдалось. Несколько капелек сконденсировались на стенке стакана и медленно поползли вниз. В этом крошечном сегменте пространства все, казалось бы, было в полном порядке.

Глядя на этот образчик прочности и нормы, Кэтри обретала ощущение надежности.

Пронаблюдав за стаканом с минуту, Хоббс подняла его и медленно вылила часть воды на столик.

Вода словно бы почернела, оказавшись на лаковой поверхности. В зависимости от невидимых невооруженным глазом впадинок и выступов она разлилась по крышке столика ручейками и лужицами. Вскоре поверхностное натяжение заставило воду улечься крупными округлыми озерцами.

На сухой островок посреди этого неглубокого моря Хоббс положила подаренный ей Заем алмаз – яркую точку на фоне непроницаемой тьмы.

Затем Хоббс поставила на столик полупустой стакан и воззрилась на результаты своего труда.

Поначалу жидкость вроде бы успокоилась, разлеглась неравномерно разбросанными лужицами. Только одна крошечная речушка добралась до края столика и закапала на пол. Но затем Хоббс заметила какое-то движение, силовую волну – она возникла так, будто столик кто-то толкнул. Прошло еще несколько секунд – и один из ручейков вдруг взволнованно изогнулся и задергался, как выброшенная на берег рыба. Еще одна капелька словно бы ожила и проделала путь в несколько сантиметров, поглотив крошечный бриллиантик. Потом поверхность воды снова успокоилась.

Хоббс терпеливо наблюдала. Через некоторое время последовали новые микроскопические изменения. В двухмерном пространстве, на гладкой крышке столика, не встречая почти никакого сопротивления, разлитая вода зримо реагировала на скачки искусственной гравитации на борту «Рыси». Совершая синусоидальные движения, вода отражала линии гравитационных сил точно так же, как выстраиваются по линиям магнитного поля железные опилки.

Созерцание движения воды успокаивало Кэтри Хоббс. Теперь она воочию увидела те невидимые силы, которые так мучали ее товарищей по команде уже целую неделю, и это позволило ей хоть немного овладеть собой. Она не сводила глаз с черного столика и пыталась что-то понять в образовавшихся на нем бесформенных фигурах, выудить из них какой-то смысл. Однако легкие гравитоны отличались хаотичностью, сложностью, непредсказуемостью: вот так же понятия древних о божествах, туманные и тусклые, толкали маленьких, как мошки, людей, в разные стороны, к непонятным целям. «Чем-то это похоже, – вдруг подумала Хоббс, – и на те политические силы, которые гнали „Рысь“ по черному, пустому холсту космоса, к черте новой войны». Эти силы сначала обрекли капитана на смерть, потом простили его, а теперь толкали всех, кто находился на борту фрегата, к неминуемой гибели.

Подобно капелькам воды на столике перед Хоббс, экипаж «Рыси» слепо болтался в пространстве, созданном этими силами. То чувство, которое казалось Хоббс таким сильным, непреодолимым, вдруг стало мелочным и смешным. В масштабах вселенной отвергнутая любовь старшей помощницы к капитану не вызвала бы даже ряби на поверхности.

И все же в это мгновение Хоббс поняла, что ненавидит Лаурента Зая всем сердцем.


Когда прозвучал дверной звонок, Хоббс вздрогнула и ударилась коленом о ножку столика.

– Войдите, – проговорила она, получив очередную травму и потирая ушибленную коленку.

Вошел второй стрелок Томпсон – осторожными, медленными шагами, словно алкоголик с большим стажем. Увидев залитый водой столик, он улыбнулся.

– Что-то пролили? Со мной такое всю неделю творится.

– Просто эксперимент, – ответила Хоббс.

Он пожал плечами и вопросительно указал на кресло напротив. Хоббс кивнула. Томпсон осторожно уселся, опасаясь буйствующих по кораблю гравитационных полтергейстов.

Хоббс вдруг поймала себя на мысли о том, что второй стрелок никогда раньше не заходил к ней в каюту. Вел он себя всегда дружелюбно, но, пожалуй, излишне фамильярно – так, будто ему казалось, что аристократическое происхождение ставит его выше звания. А Хоббс знала о том, какое впечатление она производит на некоторых членов экипажа. Ее утопианское происхождение и воспитание сделали неизбежными несколько косметических операций, а «серые» родители никогда бы такого своим отпрыскам не позволили. Многие из товарищей по команде считали Хоббс ослепительной красоткой, другим она представлялась мультяшно-сексуальной, вроде шлюхи в какой-нибудь пошлой комедии. Она порой подумывала о еще одной косметической операции, чтобы приобрести более среднюю внешность, но такой шаг мог быть воспринят с точностью до наоборот. Хоббс была такой, какой была.

Заняв безопасную позицию, Томпсон облегченно вздохнул.

– У меня все тело ноет, – признался он.

– А у кого не ноет? – отозвалась Хоббс. – Радуйтесь, что не ощущаете все десять g сразу. Вот тогда бы у вас все ныло по полной программе. Если честно, то вы уже померли бы.

Томпсон в отчаянии запрокинул голову и прикрыл глаза.

– Самое противное, – сказал он, – что я даже понять толком не могу, где у меня болит. Знаете, так бывает, когда подвернешь лодыжку: похромаешь несколько дней, а потом у тебя другая нога болеть начинает – из-за того, что ты на нее сильнее наступал.

– Это называется «коллатеральная травма», – кивнула Хоббс.

– Точно. Но у меня такое чувство, будто я весь скроен из этих самых коллатеральных травм, и никак не могу вспомнить, в каком месте заболело сначала. Ужасно удручает, честное слово.

Хоббс перевела взгляд на столик. Из-за того, что она стукнулась об него коленкой, вода ровно растеклась по блестящей поверхности и теперь не отражала ничего, кроме ровной вибрации корпуса корабля.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – проговорила она. – Я сама пыталась уловить какую-то систему. Взглянуть на все это… в перспективе.

Томпсон открыл глаза и, щурясь, уставился на Хоббс. Через пару секунд он пожал плечами.

– Вам раньше случалось так долго летать с высоким ускорением, Хоббс?

Она покачала головой. Мало кому из команды случалось. К высоким ускорениям обычно прибегали во время сражений, но и тогда такие условия на борту длились не более нескольких часов.

– Вот тут и призадумаешься, за что нам такие муки, – проворчал Томпсон.

Что-то в его голосе заставило Хоббс оторвать взгляд от залитого водой столика. Томпсон продолжал смотреть на нее, сощурившись.

– Мы потеряли Дитя-императрицу, – спокойно отозвалась она.

Он кивнул – еле заметно, словно опасался даже этого легкого движения.

– Долг, который не оплачен, – произнес он негромко.

У Хоббс неприятно засосало под ложечкой, а ведь ее уже и так слегка подташнивало.

– О чем это вы, Томпсон?

– Кэтри, неужели вы вправду думаете, что командование флота хочет пожертвовать «Рысью»? – спросил Томпсон. Теперь он заговорил полушепотом. – Только ради того, чтобы один гигантский разум не потолковал по душам с неким риксским кораблем?

– Видимо, все обстоит именно так, Томпсон.

– Но не сможем же мы навсегда отрезать этому разуму все пути-дорожки, – возразил Томпсон. – Ведь речь идет о гибели всей планеты по воле Императора. Риксы найдут какой-то способ переговорить со своим детищем.

– Возможно. Но они не смогут этого сделать, пока здесь «Рысь».

– Долго ли она протянет? – прошептал Томпсон.

Хоббс вперила взгляд в столик. На миг она утратила способность ясно мыслить. Вода теперь выглядела иначе. Похоже, силы поверхностного натяжения снова взяли верх, опять начали образовываться капли и лужицы. Это спонтанное упорядочение казалось непонятным. Неужели энтропия уступала место порядку, неужели линия времени развернулась наоборот?

И что имел в виду Томпсон?

– Скажите мне толком, что у вас на уме, второй стрелок, – приказным тоном произнесла Хоббс.

– Все шито белыми нитками, Кэтри, – ответил он. – Нет никаких сомнений в том, почему «Рыси» дали такой приказ. Нас укокошат за этот самый чертов неоплаченный долг.

Хоббс закрыла глаза. Она понимала, что должна ответить Томпсону как можно скорее.

В академии Кэтри Хоббс числилась далеко не средней курсанткой, но и не одной из лучших. Происходя с утопианской планеты, она была не настолько дисциплинирована, как ее «серые» однокашники. Сама себя звездой она не считала, но оказалась довольно сильна в определенных разновидностях тактических расчетов. Но даже в те мгновения, когда ее одолевали самые ужасные сомнения, Хоббс продолжала гордиться собой за одно качество: решения она принимала быстро.

Вот и теперь Кэтри Хоббс приняла решение.

– Томпсон, вы – единственный, кто так думает?

Он покачал головой – едва заметно. Пожалуй, при записи с низким разрешением это движение осталось бы незаметным.

– Расскажите мне, что вы замыслили, Томпсон.

– Ведь мы друзья, правда, Хоббс?

Она кивнула.

– Значит, вы дадите мне слово, что… никому не скажете?

Хоббс вздохнула. Она надеялась, что до этого не дойдет. Однако решение она приняла.

– На мой взгляд, Томпсон, – сказала она, – мы так и так уже мертвы.

Он безмятежно улыбнулся, сложил руки на груди и наклонился к ней.

– Максимальная секретность, – распорядилась Хоббс, адресовав этот приказ оборудованию своей каюты, и склонилась к столику, чтобы выслушать Томпсона.


Сотрудница милиции

Подходя к «нюхачу», Рана Хартер чувствовала себя самозванкой.

Парик, плотно сдавливавший голову, грубая милицейская форма, царапавшая раздраженную кожу, военный идентификационный браслет – все это казалось ей маскарадным костюмом, фикцией, которая может быть разоблачена в любое мгновение. Рана видела собственное отражение на зеркальных металлических стенах центра связи, и оно казалось ей лишь смутно знакомым, напоминало голограмму из далекого детства. Ощущение было такое, словно она играла роль себя самой – такой, какой была раньше.

«Нюхачом» на сленге называлось идентификационное оборудование, установленное на входе в центр связи. Сейчас, перед началом смены, перед входом скопилась толпа и постепенно просачивалась внутрь. Встав в очередь, Рана Хартер испытала панический страх. Теперь ей казалось, что в обществе Херд, не выходя из сборного домика, она провела не неделю, а несколько месяцев – так память бессознательно удлиняет короткую летнюю идиллию. В изоляции от мира была чистота, безмятежный порядок, и забыть об этом, оставить такое позади было непросто. Галдящая толпа оскорбляла новообретенную чувствительность Раны.

Она жалела о том, что Херд нет рядом с ней, что ей придется одной войти в незнакомое учреждение. Рикс-боевик играла роль Раны целую неделю и все тут хорошо знала. Но вот если бы на территорию центра задумали проникнуть сразу две Раны Хартер, «нюхач» непременно бы это заметил.

В небольшом отрезке коридора, где работал «нюхач», гулял легкий сквозняк. Медленно вращавшиеся вентиляторы доносили до приборов показатели температуры человека, вертели в воздухе чешуйки кожи и пыль. С помощью этих мелких частиц устройство могло не только идентифицировать ДНК входящих сотрудников, но улавливало испарения, исходящие от спрятанного оружия или взрывчатки, изучало полученные волосы и клетки кожи на наличие алкоголя или наркотиков. Кроме того, устройство «вынюхивало» все, что сотрудники пожелали бы прикарманить, выходя из центра связи: все ценные приборы были снабжены феромонными метками. Короче говоря, «нюхач» мог поймать тебя на чем угодно, что бы ты ни замыслил.

Проходя мимо идентификационного прибора, Рана затаила дыхание. Заметит ли «нюхач» разницу между ней и Херд? Мысль о том, что ее могут остановить и подвергнуть допросу, пугала ее. Да-да, она была Раной Хартер до мозга костей, но казалась себе жуткой притворщицей.

Она очень надеялась на то, что эпидермис у нее восстановился настолько, что его хватит для удовлетворения аппетитов этой зловредной машины. Всю ночь Херд смазывала ее кожу целительной мазью, стараясь восстановить клетки, которые прежде столь безжалостно отбирала для своих нужд. Вроде бы мазь помогла, и болезненная краснота сошла, но все попытки вернуть обратно прежнюю Рану Хартер успехом не увенчались. Самой себе она казалось наполовину риксом.

Однако «нюхач» пропустил ее без всяких возражений.

Херд нарисовала маршрут на листке особой бумаги. Рана держала листок очень осторожно: при любом трении он мог самовозгореться. Она шла по карте, минуя узкие, тускло освещенные коридоры. Теснота помещений, замкнутых гиперуглеродными стенами, напоминала перегруженный корабль. Здесь пахло сыростью и людьми. Рана знала, что в данное время в центре работает в полтора раза больше сотрудников, чем то число, на которое он изначально был рассчитан. Херд сообщила ей, что два дня назад прибыла еще одна партия новичков, а вместе с ней – новость о приближении риксского боевого корабля. Повсюду были видны признаки паники и смятения: вдоль стен коридоров выстроились штабели ящиков с оборудованием, комнаты отдыха были заставлены вышедшими из строя приборами, повсюду бродили заблудившиеся новички с листками приказов в руках.

Комплекс ретрансляторных антенн, которые собирали весь коммуникационный трафик с планеты для передачи за ее пределы, в данное время переоборудовали для оказания поддержки системе орбитальной обороны. С фантастической быстротой менялся профиль центра. Из мирного учреждения связи он превращался в мощный институт сбора разведывательных данных.

Когда Ране попадались навстречу сотрудники, она вдруг ловила себя на том, что походка у нее стала, как у Херд. Еще одно подражание – на тот случай, если кто-то из этих людей уже успел познакомиться с риксом в обличье Раны Хартер. Птичьи движения – резковатые, но до предела контролируемые, притом, что каждый сустав работал на отдельном движке, – Рана освоила необычайно легко. За ту неделю, что она прожила рядом с риксом, она впитала все повадки Херд и порой сознательно подражала ей, зачарованная силой и непредсказуемостью инопланетянки. И вот теперь это дало свои плоды, хотя Рана была на десять сантиметров ниже ростом, чем рикс. Некоторые сотрудники кивали ей при встрече, другие называли по имени.

Рана отвечала им загадочной усмешкой Херд.

Безусловно, теперь Рана могла бы без труда сбежать от рикса. Она могла бы просто-напросто явиться в отдел безопасности и назвать себя. Сняла бы парик – уж это точно привлекло бы их внимание. Бояться не стоило: здесь, в этом центре связи, Александра не было. Кабели, связывавшие центр с планетарной инфоструктурой, сразу же перерезали согласно указу Императора. Из-за отсутствия обычных признаков вторичного зрения – табло времени, бегущей строки с выпусками новостей, экранчика местонахождения – создавалось странное, непривычное ощущение. Ни Херд, ни Александр не смогли бы ничего сделать Ране.

Но если бы она предала их, то лишилась бы своего счастья.

Херд уже вводила ей антидот – средство, противодействующее регуляторам допамина. Эффект, оказываемый наноустройствами, постепенно исчезал, и та радость, на крыльях которой Рана парила всю неделю, мало-помалу угасала. Херд настойчиво твердила – и была, конечно, права в том, что, будучи окутанной аурой радости, Рана станет слишком легкомысленной для своей работы. Однако без наркотика ее разум мог вернуться к прежнему состоянию – нерешительности и страха. Она уже и сейчас порой замечала эту растерянную, чересчур человечную Рану Хартер, поджидавшую ее в дальних закоулках ее собственного сознания. То уверенное существо-гибрид, в которое она успела превратиться, могло исчезнуть в любое мгновение.

Она знала, что не изменит своим новым союзникам. Ране хотелось сохранить свою переродившуюся личность. Рикс и ее всемогущее божество ухитрились стереть прежнюю жизнь Раны Хартер, представлявшую собой маргинальное существование, наполненное пограничной депрессией и неосуществленным потенциалом. За одну-единственную неделю они сделали для Раны Хартер больше, чем Империя – за двадцать семь лет.

Помимо всего прочего, теперь Рана понимала, что ее миссия милосердна. Александру следовало даровать свободу.

Следуя маршрутом, указанным на карте, она отыскала рабочее место Раны Хартер, сотрудницы милиции второго ранга. Компьютерный интерфейс оказался знакомым, почти таким же, как тот, с которым она работала в области квантовой микроастрономии. Как объяснила Ране Херд, ее обязанности заключались в мониторинге и ремонте сотен приемников-ретрансляторов, через которые данные с планеты поступали в центр связи. Подстроенный Александром перевод Раны на работу в полярный центр был оправдан ее практическими познаниями в сфере применения антенн широкого радиуса действия. На протяжении всей карьеры Хартер ее то и дело посылали в командировки в самые дальние уголки ледяных приполярных пустошей, и очень часто ей приходилось самостоятельно ремонтировать оборудование.

Однако сегодня ей предстояло заняться не только ремонтом.

Она надеялась, что никто не станет отвлекать ее на протяжении смены. В переполненном народом центре царила такая неразбериха, что опытного оператора вряд ли кто-то стал бы дергать. Рана уселась в кресло, запросила ознакомительную программу и начала вникать в курс дела.


К концу смены Рана Хартер выяснила все, что хотел знать Александр.

Центр связи был разработан именно для того типа траффика, который представлял себе гигантский разум. Здесь было установлено множество ретрансляторов, собиравших информацию, поступавшую из местных источников связи – телефонов, кредитных ячеек, налоговых карточек, юридических контор. Затем поступавшие данные в сжатом виде поступали в коммуникационную систему. Несмотря на то, что центр был военизирован, главная его цель состояла в том, чтобы обеспечивать связь гражданской экономики планеты со всей Империей Воскрешенных. В центре стояли также коротковолновые радиопередатчики, передававшие информацию на другие планеты системы Легис со скоростью света. Пятнадцатая планета была сердцем и фактической столицей этой системы.

В мирное время информация стекалась в центр связи по кабелям, а в случае объявления чрезвычайного положения – через ретрансляторы. На окружавших центр пустошах стояли десятки тысяч небольших приемных антенн пользовательского диапазона частот – огромная колония машин, питавшихся снегом и солнечным светом. Это семейство приемников раскинулось на сотни квадратных километров и было окружено проволочным забором. Приемники чем-то напоминали сорняки среди редких цветов – банальнейшие устройства по сравнению с той сверхсветовой аппаратурой, которую они поддерживали. Однако следовало отдать этим приборам должное: они сами себя ремонтировали и были настолько прочны, что выдерживали все тяготы полярной зимы.

Рана изучала систему со всё возрастающим отчаянием и чувствовала во рту металлический привкус неудачи. Она не могла помочь Александру. Со своего рабочего места ремонтника она не сумела бы сделать ровным счетом ничего для того, чтобы заново соединить центр связи с остальной сетью планеты. Программное обеспечение ретрансляторов отличалось слишком большой разбросанностью и было чересчур автономно, чтобы ждать от него ответа на централизованные команды. Сами же ретрансляторы были отключены – не переведены в режим ожидания, а выключены вручную. Защитники Империи отнеслись к изоляции Легиса очень и очень всерьез.

Кто-то должен был выйти на антенное поле, чтобы произвести необходимые изменения. А для этого нужно было преодолеть минные поля, десятки «нюхачей» и смертоносных проволочных барьеров из микроволокна. Для того чтобы вручную отключить все ретрансляторы, имперцам потребовалось несколько сотен милиционеров.

Рана вздохнула. Она ничего не могла поделать сама. Эту задачу должны были как-то решить Александр и Херд. Если бы Ране удалось каким-то образом переправить им те данные, которые она собрала, ей, может быть, и не пришлось бы больше возвращаться в это ужасное место.

Рана обследовала свое рабочее место в поисках какого-нибудь носителя информации, с помощью которого смогла бы принести собранные данные Херд, и остановила свое внимание на карточке памяти, вынутой из внутренней камеры ремонтного прибора. Схема простых ретрансляторов без труда уместилась на карточке. Рана добавила к этой схеме карту антенного поля и спецификации проволочного барьера. Затем Рана отключила компьютер и стерла все результаты своего поиска. До конца смены оставалось совсем немного времени.

Теперь она могла вернуться в теплый и безопасный сборный домик, к своему счастью.

Как только завыла сирена, возвещавшая об окончании смены, Рана встала с кресла. Все тело у нее затекло, руки дрожали, ноги подкашивались. Волнение, копившееся весь день, прокралось во все закоулки ее тела. Рана понимала, что нуждается в уверенности, которую ей дарило лекарство Херд. Как можно скорее.

Теперь она жалела о том, что весь день ничего не ела. Но ей отчаянно хотелось выполнить всю работу за одну смену и больше никогда сюда не возвращаться.

Рана успокаивала себя, воображая, как весело горит свет в домике, как там тепло. Она присоединилась к толпе других милиционеров, направлявшихся к выходу из центра. В течение долгого легисского дня люди работали в центре в шесть смен. Отчасти такой распорядок предназначался для того, чтобы к концу смены на выходе не скапливалось много народа, и все-таки в узких коридорах центра связи всегда было многолюдно, даже в мирное время. Людской поток подхватил и понес Рану, облако запахов, исходящих от усталых сотрудников, окутало ее.

Странно, до какой степени теперь ее отталкивало все человеческое. Глупая болтовня, смешение цветов и разнообразие фигур, неуклюжесть движений. Не прилагая особых усилий, Рана по-прежнему двигалась с птичьим изяществом рикса. Подражание успело каким-то образом войти в ее плоть и кровь. Ей безумно хотелось сорвать с головы парик, избавиться от этих лишних, слишком красивых волос. Рана зажмурилась и увидела четкие, чистые линии таблиц, составленных Александром, плавные контуры оружия Херд, ощутила риксский воздух. Прикусив губу, Рана пробиралась вперед по коридорам.

Скоро, скоро она вернется домой.

Чем ближе к выходу, тем медленнее двигалась толпа, сбиваясь все теснее и теснее. От обилия людских запахов у Раны начали трястись руки. Казалось, эта вонь вытеснила из воздуха весь кислород. Бессмысленные разговоры окружающих Рану людей казались ей обрывками ничего не значащих слов. Она попыталась отвлечься, уставившись на предупреждающую табличку «нюхача»: «Сообщите о любых взрывчатых и горючих веществах, наноустройствах и предметах, являющихся собственностью центра».

Вздрогнув, Рана вдруг вспомнила, что «нюхач» способен обнаружить украденное оборудование.

Она помотала головой, стараясь прогнать параноидальные мысли. Карточка памяти, лежавшая у нее в кармане, была сущей мелочью. Такие карточки бесплатно прилагались к одноразовым телефонам и фотокамерам. Наверняка эта фитюлька не имела ферометки. Но вот среди других табличек нервно мечущийся взгляд Раны отыскал фразу: «Декларируйте все носители информации».

Рана сглотнула подступивший к горлу ком, вспомнив о данных, занесенных ею на карточку памяти. Карта антенного поля, схема ретранслятора, спецификация ограждения. Содержание этих трех файлов не оставляло никаких сомнений в ее намерениях. До «нюхача» оставалось всего несколько метров. Рана уперлась ступнями в пол, пытаясь удержаться, не дать людскому потоку унести ее вперед.

Она нащупала в кармане карточку памяти. Та была слишком мала, чтобы уместить собственную ферометку. А вдруг такие карточки в обязательном порядке опыляли фероспреем?

Система безопасности здесь работала образцово, но все-таки – настолько ли образцово?

Отчаянные мысли вертелись в голове у Раны. В центре, переполненном народом, все выглядело жутко неорганизованно и казалось, что такую мелочь, как эта несчастная крохотная карточка, не должны бы были заметить. Но Рана помнила старые слухи о хитрющих наномашинках-разведчиках, которых имперские ищейки якобы выпускали на волю на суперсекретных базах. Эти микроскопические твари мало-помалу размножались и наносили ферометки на все подряд, с чем только контактировали, – на оборудование и людей, чтобы за ними можно было следить с центрального пункта наблюдения. В то время эта идея казалась фантастической, выглядела параноидальной байкой, выдуманной сотрудниками низшего звена.

Но теперь Рана думала о том, что такое все-таки возможно.

Толпа нетерпеливо подталкивала Хартер вперед. Один из охранников возле «нюхача» – морской пехотинец в черной имперской форме – с унылым интересом поглядывал на стоящую Рану, которую обтекал людской поток. Она дала себе приказ двигаться вперед. Но миновать «нюхача», не привлекая к себе внимания, она уже никак не могла.

Ноги упорно не желали двигаться. Она была слишком сильно напугана и измотана.

Рана вспомнила о том, как входила в вагон экспресса на пути сюда, о том, как долго медлила, боясь подняться по трапу. Забытые страхи былой Раны Хартер мстительно овладели ею.

Охранник поднялся со стула и подозрительно уставился на нее.

«Иди!» – мысленно приказала себе Рана, но стояла как вкопанная.

И тут она вдруг заметила металлический отблеск. В коридоре, за «нюхачом» сверкнула офицерская нашивка.

Это была Херд в форме полковника милиции. Она знаком подзывала Рану к себе.

Как только Рану увидела рикса, все ее страхи как рукой сняло. Она зашагала к «нюхачу» в полной уверенности, что Херд защитит ее, вернет ей счастье.

Рана Хартер вошла в зону действия «нюхача» и на миг осталась одна, освободилась от давивших на нее со всех сторон тел. Восходящие потоки воздуха унесли прочь кислые запахи людей.

А потом взвыла сирена – так громко, что синестезическое пространство Раны уподобилось огненной клетке. Пламя слепило глаза так, словно их лишили век.


Старший помощник

Заговорщики встретились в одном из спортивных отсеков рядом с лазаретом, где царила невесомость. Сейчас сюда, естественно, никто не наведывался, поскольку при высоком ускорении пользоваться спортивными площадками было невозможно. У Хоббс заныли мышцы при одной только мысли о том, чтобы взять в руки ракетку или побросать мяч в кольцо при такой неустойчивой гравитации.

Всего конспираторов было пятеро, включая ее саму. На самом деле Хоббс ожидала, что их будет больше. Пятерых казалось слишком мало для того, чтобы затеять бунт. Наверное, недовольных больше, но Томпсон пока не раскрыл все карты. Без сомнения, какие-то козыри он припрятал.

Всех присутствующих Хоббс знала: предводитель мятежников второй стрелок Томпсон, Йен Ху – еще один молодой офицер-артиллерист, третий пилот Магус, выглядевшая печальной и напряженной, и Дарен Кинг, лейтенант-связист. Назвать происходящее бунтом нижних чинов язык не поворачивался. У всех присутствующих на погонах сияли звездочки.

Когда вошла Хоббс, все явно обрадовались. Видимо, присутствие старшего помощника, второй по значению фигуры на корабле, придавало заговору весомость.

Однако пока роль предводителя взял на себя Томпсон. Когда ведущая на теннисный корт дверь герметически закрылась, Томпсон заслонил спиной маленький иллюминатор, чтобы из коридора не был виден свет его фонарика. На взгляд Хоббс, такие предосторожности были ни к чему. При нынешнем жестком режиме высокого ускорения члены экипажа сводили свои передвижения по кораблю к минимуму. Она сомневалась и в том, что сотрудники службы безопасности очень уж внимательно наблюдали за работой подслушивающих устройств, хотя лейтенант Кинг или кто-нибудь еще из конспираторов, которых Хоббс не знала, наверняка отключили «жучки» на теннисной площадке. Безмолвный мятеж.

– На самом деле это вовсе не мятеж, – заявил Томпсон.

– А как же это тогда назвать? – осведомилась Хоббс.

Слово взяла третий пилот Магус.

– Наверное, строго говоря, это убийство.

Йен Ху ахнул и тяжело задышал. Остальные заговорщики уставились на него. Хоббс жалела о том, что Йен Ху в этом участвует. Он всего-то два года назад закончил академию. Видимо, стрелок Томпсон хорошо его «обработал».

– Убийство из милосердия, – уточнил Томпсон.

– Из милосердия к?.. – спросила Магус.

– К нам, – закончил Томпсон. – Как бы ни обернулись дела, капитан все равно умрет. А нам вместе с ним погибать смысла нет.

Томпсон немного отошел в сторону и тем самым отделил себя от остальных, превратил их в своих слушателей.

– Пусть хоть вся Империя верит в это помилование, но мы-то знаем, что капитан Зай отверг «клинок ошибки». И Императору это известно.

Хоббс, неожиданно для себя самой, кивнула.

– Это нападение на риксский крейсер – бессмысленное принесение «Рыси» в жертву, – продолжал Томпсон. – Нам следует остановить фрегат и координировать свои действия с планетарной системой обороны Легиса. Защитив гражданское население от бомбардировок, мы сумеем спасти миллионы жизней. А нас вместо этого толкают к самоубийству.

– И вы вправду думаете, что на нынешнем этапе флотское командование способно отменить приказ? – спросила Хоббс.

– Если капитан в ближайшие пару дней согласится применить «клинок ошибки», нас еще успеют приказом вернуть назад. Аппаратчики что-нибудь измыслят насчет того, что великий герой Зай был единственным офицером, кто сумел удержаться от нападения на риксский крейсер. И тогда «Рысь» плавненько вернется к системе обороны Легиса. Когда Зай будет мертв, не останется никакого смысла жертвовать нами.

Невзирая на то, что этот разговор происходил на собрании заговорщиков, Хоббс все равно стало неприятно, что имя капитана употребляется без упоминания его звания.

– По моим подсчетам, у нас есть двадцать пять часов для того, чтобы успеть развернуться, – сказала третий пилот Магус. – Ну, чуть больше. После разворота можно перейти на двенадцать g.

– Нет уж, спасибо, – буркнул Томпсон.

При любом росте ускорения нестабильность поля легкой гравитации возрастала в геометрической прогрессии.

– Что ж, в противном случае, – пожав плечами, продолжала Магус, – через тридцать часов мы будем обречены на встречу с риксским крейсером за пределами радиуса действия системы планетарной обороны.

«Интересно, – подумала Хоббс, – догадалась ли Магус произвести эти расчеты вручную?» Все компьютерные расчеты, даже если они носили сугубо бытовой характер, в обязательном порядке регистрировались.

– И как только это случится, мы тут же отправим на Родину срочное сообщение о том, что капитан покончил с собой, – вступил в разговор лейтенант Кинг. – Им тогда придется принять какое-то решение и ответить нам. Ответ придет сразу же, поскольку наш узел связи, что называется, на прямом проводе с Родиной.

– Но кто знает, насколько долго командование будет размышлять над решением? – спросила Магус.

Все четверо воззрились на Хоббс. Они знали, что до назначения на «Рысь» она работала в штабе. Хоббс нахмурилась. Ей случалось видеть, как сложнейшие, критически важные решения принимались почти мгновенно, но бывало и совсем наоборот – тянулись дни до того момента, когда наконец достигалось согласие. А решение спасти или потерять «Рысь» было настолько же политическим, насколько военным. Вопрос заключался в следующем: ждал ли хоть кто-нибудь теперь, что Зай воспользуется «клинком ошибки»? Существует ли, в зависимости от такого поворота событий, запасной план?

Однако даже это для Хоббс значения не имело. Для нее важнее было удержать заговорщиков от поспешных действий. Если они решат, что времени нет, управлять ими станет сложнее.

– Не имеет значения, много ли на это уйдет времени, – спокойно отозвалась Хоббс.

– Почему же? – поинтересовалась Магус.

Хоббс какое-то время в отчаянии пыталась найти ответ. Наконец нужные мысли пришли к ней.

– Если капитан Зай умрет, командование «Рысью» перейдет ко мне. И как только это случится, я сделаю разворот и запрошу новых распоряжений.

– Отлично, – обрадовался Томпсон.

– Но ведь тогда получится, что вы не выполните непосредственный приказ, – заметил Йен Ху. – Не так ли?

– Если нам велят продолжать атаку, у нас будет время занять ту или иную позицию. Но я не думаю, что такой приказ последует. Меня поблагодарят за то, что я оперативно приняла решение, не дожидаясь больших шишек.

Томпсон расхохотался.

– Хоббс! Ну, вы даете! А я-то думал, что вы меня сразу же после первого разговора бросите на съеденье капитану! А теперь желаете все взять на себя, так получается? Все, так сказать, почести?

– Почести – так себе, я бы сказала, – ответила Хоббс. – Лучше все определить проще: нам не придется слишком старательно заметать следы.

– О чем вы говорите? – спросил Ху. Вид у него стал совсем ошарашенный.

Магус посмотрела на юного лейтенанта.

– Старший помощник Хоббс не боится того, что командование может заподозрить бунт на борту «Рыси», поскольку доказать это будет не так-то просто. Она считает, что ее инициативу одобрят.

Ху устремил на Хоббс взгляд, полный нескрываемого ужаса. Он явно согласился участвовать во всем этом ради спасения «Рыси», а не для того, чтобы помочь кому-то продвинуться по службе. Видимо, ему была отвратительна мысль о том, что кто-то способен думать о будущем, забегать вперед нынешнего кризиса. Хоббс словно слышала его возражения: «В живых бы ос