Book: Замок на скале



Симона Вилар

Замок на скале

Купить книгу "Замок на скале" Вилар Симона

1.

Анна стояла у высокого окна замка, вглядываясь в густеющий мрак. Уже совсем стемнело. Она не слышала вопроса, что задал ей герцог Бэкингем, граф Генри Стаффорд, тихим голосом ослабевшего от долгой болезни человека. Вот уже несколько недель он был невольным гостем Гнезда Бурого Орла, как называли родовой замок Майсгрейвов, и вот уже второй день так смущал ее своими откровенно восхищенными взглядами.

Боже, если бы он узнал, кто же, в самом деле, стоит перед ним! Но разве смог бы кто-нибудь сейчас разглядеть в леди Анне Майсгрейв, хозяйке отдаленного замка на английско-шотландской границе, жене прославленного рыцаря барона Филипа Майсгрейва, в этой красивой, довольной жизнью женщине, принцессу Анну Невиль, младшую дочь могущественного графа Уорвика, одно имя которого многие десятилетия заставляло трепетать английских королей.

Отец, милый отец… Ради того, чтобы отвоевать для нее корону, он, не раздумывая, пожертвовал и счастьем любимой дочери, выдав за Эдуарда Ланкастера, а затем и сложил голову в страшной битве, где схлестнулись мечами армии Алой и Белой Розы.

Для Анны это был самый близкий человек. Последнее время они часто ссорились, но она-то всегда знала, как бесконечно этот суровый честолюбивый человек любил ее. Зачем ему нужна была корона, которой он так добивался для своей любимицы! А ведь ей-то нужно было простое человеческое счастье рядом с тем, кого она, однажды встретив, полюбила всем сердцем.

Потеря отца стала страшным испытанием для Анны. И, если бы не любовь Филипа, которая укутала ее исстрадавшуюся душу, она не выдержала бы горя утраты.

Кто она сейчас? Просто счастливая женщина, живущая так трудно добытым счастьем, мать двоих прекрасных детей, хозяйка великолепного замка, трудами собственных рук превращенного в уютный дом для всех его обитателей.

– Вы о чем-то спросили, милорд? – спохватилась Анна, краем уха уловив удивленный тон герцога Бэкингема. – Ах да, книга… Мой супруг когда-то сделал мне подарок, доставив эту книгу из Йорка. Я ведь воспитывалась в монастыре и очень люблю читать. В Нейуорте есть также Библия на французском языке – наследие от матери барона. Если изволите, я вам ее пришлю.

Герцог Бэкингем, вглядываясь в лицо своей прекрасной собеседницы и спасительницы, видел, что Анна отвечает на его вопросы машинально. Его это задевало не меньше, чем равнодушие, с которым эта женщина относилась к его восхищенным взглядам.

Он не мог точно припомнить, как попал сюда… Последним ясным воспоминанием всплывали тени какого-то боевого отряда, который летел им навстречу с воинским кличем «Святой Георгий!», когда они с Ральфом уже отчаялись оторваться от отряда Дугласа. Это были англичане, а значит – в любом случае союзники. Воины о чем-то переговаривались, однако в ушах у Генри все звуки расплывались и множились тысячами эхо. Но, Господи, как приятно было слышать английский говор, пусть даже и с резкими нортумберлендскими нотками!

Еще он смутно припоминал, как из тьмы появился высокий рыцарь на коне. Под его меховым плащом тихо позвякивала сталь кольчуги.

– Эй, Эрик, доставь этих людей в Нейуорт! – резко приказал рыцарь. – А мы пока скажем пару слов этим Дугласам. Видно, только мечом и можно им втолковать, что не годится нарушать Господне перемирие в Святое Рождество!

Взметнув снежную пыль, они ускакали. Из ночи долетел пронзительный клич, стеклянными осколками впившийся в воспаленный мозг Бэкингема, а затем среди воплей и грохота доспехов он все же различил имя – Майсгрейв.

«Я где-то уже слышал о нем… Майсгрейв… Ах да – камень преткновения, разбойник из Пограничья…»

Но додумать Бэкингем не успел. Звездная ночь стремительно закружилась, и герцог стал проваливаться в черную глубину, где не было дна. А дальше наступил мрак.

Первыми словами, которые он уловил, очнувшись, была встревоженная тихая фраза:

– Лихорадка усиливается. Очень сильный жар. Генри увидел силуэт склоненного над ним мужчины. Он не мог разглядеть черты его лица, так как позади пылал огонь и человек казался сумрачной тенью.

– И вы считаете…

Бэкингем не разбирал слов. В голове стоял шум, который то усиливался, то стихал. Теперь звучал уже другой голос – женский, низкий, с легкой хрипотцой. Он даже подумал было, что говорит подросток, однако что-то в интонациях и строении фраз наводило на мысль о женщине. Она говорила по-латыни, но смысл был ему безразличен… Звук этого голоса завораживал.

«У нее, наверное, восхитительной формы губы, – сквозь бред почему-то подумал тогда Генри. – Такие губы сладко целовать… Этот голос…»

Он попытался открыть глаза – веки были тяжелые, как свинец, и слипались от пота. И все же он приподнял их. Вокруг был полумрак, слабый, зыбкий… Вот и она. Бледное и нежное, как цветок, лицо под белым покрывалом, и губы, пухлые и нежно очерченные. Они казались чуть великоватыми, но это не лишало их очарования.

– Мой Бог, да он, кажется, пришел в себя? – Женщина склонилась над Бэкингемом. – Вы слышите меня? Как вы себя чувствуете? Вы чего-нибудь хотите?

Теперь она говорила по-английски. Генри попытался улыбнуться запекшимся ртом.

– Я бы хотел вас поцеловать.

Она казалась озадаченной, но вдруг рассмеялась. В ее смехе не было ни издевки, ни деланного возмущения. Генри тоже хотел бы смеяться вместе с ней, но откуда-то вновь нахлынула тьма, и он стал проваливаться, все еще слыша этот журчащий смех. Да, журчащий, словно струи маленьких водопадов в горных долинах Брекон-Бикона.

Его чем-то напоили. Он пил с жадностью, ибо иссох от жажды. Было душно, хотелось содрать с себя одежду и броситься в воды Уска[1]. Порой, когда он приходил в себя, Генри видел каких-то людей и ту же прекрасную даму с чарующим голосом. Один раз он заметил среди присутствующих своего оруженосца Ральфа Баннастера. Генри обрадовался ему как родному, хотел окликнуть, но язык присох к гортани, и он лишь невнятно прохрипел что-то и закрыл глаза, проваливаясь в небытие.

Гораздо позже, когда тьма отступила, он огляделся. В небольшом, выложенном серым камнем камине ярко горели торф и смолистые корневища. У огня сидел его оруженосец и что-то хлебал, звучно чавкая, из глубокой деревянной плошки. Генри окликнул его:

– Ральф, разве так должен вкушать пищу оруженосец родовитого вельможи? Мне стыдно за тебя. Ты хлюпаешь, как мужик, привыкший есть вместе со скотиной.

Ральф Баннастер замер, не донеся до рта ложку. Улыбка растянула его рот до ушей.

– О, милорд! Вы пришли в себя! Какое счастье! А уж я-то боялся, что вы и впрямь помрете.

– Но аппетит от переживаний у тебя не ухудшился, я вижу. Что ты там ешь? Не мог бы ты и мне уделить немного?

Ральф сразу засуетился, швырнул ложку и выбежал, на ходу плеснув на себя похлебкой. Он всегда был неряхой, не то что щепетильный франт Гуго – царство ему небесное, бедняге… Генри Стаффорд вздохнул. Он лежал под теплыми одеялами из волчьих шкур на широкой деревянной кровати. Сбоку располагался камин, от которого тянуло теплом, напротив – два узких окна в неглубоких нишах, а между ними, в простенке, распятие. Стены были голые, но пол устлан буро-рыжими козьими шкурами. Под одним из окон стоял низкий столик с флаконами, пучками трав и глиняной ступкой для растирания снадобий. К кровати было приставлено тяжелое кресло, в котором ранее восседал Ральф, а у стены виднелся обитый кожей сундук, на котором была сложена стопкой одежда герцога и его меч. Камни на рукояти меча красиво мерцали, отражая пламя камина. Это было драгоценное оружие. Клинок из дамасской стали покоился в богатых ножнах кордовской кожи, украшенных филигранными накладками из серебра. Генри обрадовался мечу как старому доброму приятелю.

Вернулся Ральф, взбил подушки, усадил герцога поудобнее и принялся кормить его мясным отваром с хлебом. Хлеб он размачивал в отваре и осторожно подносил герцогу ложку.

– Вы четыре дня пребывали в беспамятстве. Бредили, временами даже говорили по-валлийски. Видно, решили, что вы в Брекноке, и все звали старую Мэгг.

– Где же мы?

– Вы разве не помните? Барон Майсгрейв отбил нас у Дугласов и привез в свой замок Нейуорт. Это место еще называют Гнездом Бурого Орла.

Генри кивнул. Да, теперь он вспомнил. Это тот Майсгрейв, которого за подписание договора об англо-шотландском перемирии требовал доставить к нему Яков Шотландский и проклинал аббат Мелроза.

– Этот Майсгрейв, он что, разбойник?

– О, что вы, сэр Генри! Это настоящий лорд, с которым сам герцог Нортумберлендский считается. И он спас нас, хотя граф Ангус и грозился камня на камне не оставить в Гнезде Орла. Пришлось вмешаться самому Перси. Он был здесь и даже посетил вас, но вы были в беспамятстве.

– Перси побывал здесь?

– Да, да! Он с Дугласом враждует испокон веков и как узнал, что шотландец готовится напасть на Нейуорт, тотчас прибыл, чтобы помочь Майсгрейву. Я уж было решил, не миновать нам сидеть в осаде. Да слава Всевышнему, вмешались отцы церкви. Епископ Иоркский Роттерхем отправил специальное послание королю Якову – мол, его лорд нарушает Господне перемирие. К епископу присоединилось и духовенство Шотландии, так что Дугласу пришлось повернуть свои войска вспять, пустив на стены Нейуорта стрелу с запиской, что, дескать, будет еще время поквитаться с Майсгрейвом. Вам он тоже угрожал и клялся, что отомстит за Молнию.

– Молнию? За какую молнию?

– Известное дело. Это его конь. Смею заметить, что этого неотесанного графа не так взбесило то, что вы приударили за его женой, как то, что вы увели его любимого жеребца.

– Экий вздор! Ну и отдали бы ему этого коня. Ральф, однако, от этих слов вдруг пришел в крайнее возбуждение.

– Силы небесные! Сэр, что вы такое говорите! Молния – лучший скакун во всей Шотландии, и теперь он ваш по праву.

– Из-за этого коня одни неприятности. Да будь у него хоть рог во лбу и крылья за спиной, как у коня Персея, он не стоит того, чтобы из-за него лилась кровь.

– Как раз кровь-то и не лилась. И пусть лучше Дуглас кипятится из-за лошади, чем вопиет о своей поруганной чести.

Но Генри уже и думать забыл о шотландской красавице, за которой он попытался приударить во время своего пребывания послом при дворе Якова Шотландского. Перед Бэкингемом стоял образ дамы, врачевавшей его, и он тотчас спросил о ней Ральфа. Оруженосец просиял:

– Это леди Майсгрейв. И пропади я пропадом, если она одна не стоит всех шотландских леди, вместе взятых. Но упаси вас Бог, милорд, повести себя с ней, как с Марджори Дуглас. Тотчас вам придется иметь дело с самим бароном, а он – гроза Пограничья.

Генри хмыкнул:

– Помилуй Бог, я еще и не видел толком этой леди, а ты уже трясешься от страха. Я вижу, люди в этих краях просто невежи, если они не позволяют оказывать внимание их дамам.

– Милорд, я заклинаю вас!.. – Голос Ральфа был совершенно серьезен. – Вы не должны ничего предпринимать хотя бы из уважения к человеку, который спас вам жизнь!

Генри никак не отреагировал на слова оруженосца. Он вспомнил, как рассмеялась леди Майсгрейв, когда он сказал, что хочет ее поцеловать. Или ему показалось, что он это сказал?

Он поудобнее устроился среди подушек. Белье пахло мятой и еловой хвоей. После еды он почувствовал себя гораздо лучше, и его стало клонить в сон. Поэтому он лишь вяло пробормотал, что у него и в мыслях нет ничего подобного, и, отвернувшись к стене, моментально уснул.

Он проснулся, когда белесый молочный свет уже лился сквозь круглые мутноватые стекла. Откуда-то долетал благовест колокола. Было слышно, как на стенах сменяется стража. Угли в камине остыли и подернулись пеплом. Генри подтянул одеяло до подбородка, повернулся на спину и долго лежал, разглядывая темный потолок, опирающийся на древние дубовые балки.

Из соседнего помещения доносился зычный храп Ральфа Баннастера. Скрипнула дверь, но никто не вошел, хотя за дверью явственно слышалась какая-то возня. Генри слегка повернул голову и, опустив веки, стал наблюдать сквозь сетку ресниц.

Дверь приоткрылась немного шире, и Бэкингем увидел темноволосую головку ребенка. Малыш с опаской заглянул в покой, потом обернулся и внятно прошептал:

– Он спит! Идем же, не бойся.

Он осторожно переступил порог – карапуз в зеленом, опушенном мехом кафтанчике, лет четырех-пяти. Волосы его падали до плеч, а из-под темно-каштановой, до бровей, челки на Бэкингема с любопытством глядели удлиненные, слегка раскосые ясные сине-зеленые глаза.

Следом за ним в комнату прошмыгнула девочка немного постарше. Хорошенькая, как ангел, с волнами рассыпавшихся по плечам белокурых волос, длинными густыми ресницами и неожиданно темными глазами.

«Красотка будет необыкновенная», – сразу же отметил про себя Генри.

Девочка испуганно взглянула на кровать, где лежал герцог, и попыталась удержать малыша:

– Не надо, Дэвид. Мама будет сердиться, если мы потревожим больного.

Когда она говорила, ее пухлые, как спелые ягоды, губы забавно надувались. Она была в том возрасте, когда девочки становятся нескладными и угловатыми, как кузнечики.

– Дэвид! – громким шепотом окликнула она, но мальчишка уже обежал кровать герцога и опустился на корточки возле меча Генри.

– Смотри, Кэтрин, какой красивый! Точно сам Экскалибур – меч короля Артура[2].

Дэвид присел на корточки и осторожно провел пальцем по ножнам.

Генри лежал, притворяясь спящим, но с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться и не вспугнуть малышей.

Девочка тоже приблизилась и встала рядом с братом.

Теперь она стояла лицом к Генри, и он лучше разглядел ее. На ней, как и на брате, был наряд из зеленой шерсти с меховой оторочкой и с черными бархатными манжетами. Одежда детей была незатейливой, но отменного качества, и герцог сразу понял, что это вовсе не отпрыски дворни.

Между тем эта парочка возилась с его мечом. Кэтрин заинтересовали камни в рукояти, Дэвид же усердно пытался извлечь меч из ножен, дабы рассмотреть клинок. В конце концов Бэкингем решил вмешаться:

– Разве столь маленьким детям позволительно забавляться оружием? – громко окликнул он своих гостей.

Они так испугались, что меч с грохотом упал с сундука. Кэтрин кинулась было к двери, но, увидев, что мальчик не двигается с места, остановилась. Теперь, когда ее бойкий приятель словно проглотил язык от неожиданности, она решила вступиться за него:

– Мы думали, что вы спите, сэр. А ваш Экскалибур мы просто хотели как следует рассмотреть. Отец говорил, что он необыкновенно красив.

– Ваш отец?

– Да.

Мгновение Кэтрин смотрела на герцога, потом гордо вскинула маленькую головку и заявила:

– Мы Майсгрейвы!

Брат и сестра! Как он сразу не сообразил! Хотя и немудрено – уж очень они непохожи.

Маленький Дэвид тем временем пришел в себя.

– У моего отца тоже есть меч. И ничуть не хуже, чем этот.

В отличие от старшей сестры, он говорил еще по-детски, слегка картавя. Это умилило Генри.

– Конечно, – с улыбкой сказал он. – Уж если ваш Отец – барон Майсгрейв, то у него и в самом деле должно быть лучшее оружие в Пограничном крае.

Похвала отцу растопила недоверие в маленьких сердцах. Брат и сестра переглянулись, сразу обнаружив черты сходства. Дэвид тут же, подтащив к ложу Генри его меч, стал допытываться, что означает изображение собаки или волка, которое он успел заметить у основания клинка. Герцог пояснил, что это клеймо мавританского оружейника из Толедо Редудона. Дэвид тут же пустился рассказывать, что и у его отца на клинке есть клеймо, но что там изображено, он не может понять.

Маленькой Кэтрин, видимо, не пришелся по вкусу этот разговор об оружии, и она вдруг выпалила:

– А Дэвида в День невинно убиенных младенцев избрали мальчиком-епископом!

Дэвид хихикнул, почесал за ухом и охотно поддержал эту тему. Вскоре дети наперебой рассказывали, как Дэвида облачили в рясу и на мечах вынесли из церкви Святого Катберта, а затем внизу, в деревне, он направо и налево отдавал приказы, и никто не смел его ослушаться.

– А как же Дугласы? – несколько удивился Генри. – Вы, я вижу, тут вовсю веселитесь, а мой оруженосец говорит, что замок едва не подвергся осаде.

Что осада, что представление с мальчиком-епископом – им все было весело. Они дружно закивали:

– Да-да, мама даже запирала нас в большой башне, а во дворе грели смолу.

– Вот дыму-то было! – перебивал сестру Дэвид. Он влез на кровать, усевшись едва не на герцога, и, размахивая руками, показывал, как клубился дым.

– А потом приехал крестный Дэвида, дядюшка Гарри Перси, и они все быстро уладили. Бэкингем был удивлен:

– Что я слышу? Граф Нортумберлендский – твой крестный, Дэвид?!

Генри показалось это невероятным. Видимо, барон Майсгрейв – персона весьма заметная, если сам Перси ходит у него в кумовьях.

Представление на святках, когда ребенка одевают в облачение духовного лица и все взрослые выполняют ту работу, что он им назначает.

Однако Кэтрин изумила его еще больше:

– Велика важность! А моя крестная – леди Баклю из Бракенстоуна!



Генри был сражен. Баклю, самый воинственный шотландский род в Пограничье! Таковыми же с английской стороны считали и Майсгрейвов. И вот, оказывается, эти исконные враги водили дружбу. Нет, он решительно ничего не понимает в этом Нортумберленде!

Между тем, дети вновь взялись взахлеб рассказывать о святочных представлениях, когда Дэвид заставил отца разносить воду и дрова по женским покоям, а капеллану, отцу Мартину, пришлось доить бурую бодливую корову, и вся дворня надрывала животы со смеху, глядя, как почтенный священнослужитель то и дело выскакивает из-за заграждения, пока леди Майсгрейв не сжалилась над ним и не упросила сына снять с бедняги столь непомерно суровую епитимью.

Дети перебивали друг друга и смеялись. Генри тоже стал вторить им. За стеною по-прежнему храпел Ральф, но на него не обращали внимания, пока Бэкингем не попросил Кэтрин и Дэвида разбудить его, чтобы затопить камин. Но дети в один голос воспротивились, сказав, что они с этим справятся гораздо лучше, а потому несносного оруженосца не стоит трогать, ибо он уже не раз гнал их прочь, когда они хотели сюда пробраться.

И действительно – они быстро развели огонь, хотя и едва не подрались за право высечь искру. В конце концов Генри вмешался, заявив, что поджечь растопку должна Кэтрин, так как Дэвид еще мал. Мальчишка тут же надулся и отошел, упрямо уставившись в окно. Кэтрин одарила герцога кокетливой улыбкой и заметила:

– А вы, между прочим, красивый рыцарь. Генри расхохотался так, что снова заныла грудь. Решив пойти на мировую с Дэвидом, он разрешил ему рассмотреть насечку на клинке меча у рукояти. Завершилось же все тем, что дети забрались к нему на кровать, а он принялся рассказывать им слышанную в детстве от Мэгг историю про пастуха Кэдуладера и его козу Дженни. Дети слушали эту старую валлийскую сказку, приоткрыв рты, но, когда Генри добрался до того, как коза превратилась в прекрасную девушку и повела Кэдуладера к козлиному королю, они услыхали где-то внизу шум и женский голос, громко звавший детей по имени.

-Это мама! – всполошилась Кэтрин. – Ох, не говорите ей, что мы были у вас, сэр!

Брат и сестра кинулись, было к выходу, но, сообразив, что путь к отступлению отрезан, тут же вернулись и торопливо юркнули под кровать. Бэкингему опять стало нестерпимо смешно. Но в этот миг он услышал, как за дверью с кем-то разговаривает пробудившийся наконец-то Ральф. Затем вошла баронесса. Рядом семенил с трещоткой в руках карлик на кривых ножках, а следом показался недоумевающий оруженосец.

Леди Майсгрейв взглянула на Генри и улыбнулась.

– Доброе утро, милорд. Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – отвечал Генри.

Первая мысль герцога при взгляде на хозяйку замка была – эта женщина необычна, вторая – она очаровательна.

Да, она была необычна. Все в ней – от небрежно переброшенной через плечо косы и великолепных чуть раскосых глаз цвета молодой травы, до свисавшего с широкого пояса, подхватывавшего платье, маленького кинжала в ножнах и безрукавки из оленьего меха – казалось непривычным для глаза лорда, привыкшего к жеманным и капризным леди английского двора или холодным горделивым дамам Шотландии.

Леди Майсгрейв не походила ни на тех, ни на других. Она была и проста, и привлекательна в одно время. Она держалась с герцогом так, словно они были знакомы давным-давно, но вместе с тем с таким тактом, что ни на миг не задела достоинства пэра Англии. Она не приветствовала его реверансом, что было бы нелепо в ее диком наряде, но в то же время была столь сдержанна и учтива, что Генри поневоле был очарован.

– Пусть ваша милость простит нас за столь бесцеремонное вторжение, но шут Паколет утверждает, что мои дети проникли в вашу башню.

– Пробрались, пробрались, – зазвенел бубенцами карлик. – И юная леди, и маленький лорд. Паколет видел, как они…

Баронесса дернула его за ухо, заставив умолкнуть.

– Простите, милорд. Мои дети сгорают от нетерпения познакомиться с вами. Их не пускали в башню, и это растравило их любопытство. Боюсь, они могут вас побеспокоить, хотя ваш же оруженосец утверждает, что здесь никого не было, и поэтому я прошу простить меня за то, что я нарушила ваш сон.

Какой голос! Чуть хриплый, грудной, завораживающий. Генри поймал себя на том, что снова не сводит глаз с ее губ.

– Будьте милосердны, миледи! Вам не за что просить прощения. Это ваши владения, и именно я должен извиниться перед вами за то, что доставил вам столько хлопот и волнений столь неожиданным появлением.

Она улыбнулась одними уголками губ и снова осведомилась о детях. Нелепейшая ситуация. Бэкингему вовсе не хотелось предавать своих маленьких приятелей, но и солгать он не мог.

– Ваши дети очаровательны, баронесса, – сказал он, зная, что ни одно материнское сердце не устоит против такой похвалы. – Я провел с ними чудесное утро, они даже развели для меня огонь в камине, согрев комнату, так что ни о каком беспокойстве не может быть и речи. И, если вы обещаете, что не будете с ними чрезмерно строги, я укажу, где они могут скрываться.

Леди Майсгрейв снова улыбнулась:

– Кажется, я уже сама догадываюсь, где они нашли убежище.

И она постучала по резной консоли ложа герцога. Все было тихо, но, когда шут упал на четвереньки и начал визгливо лаять, заглядывая под кровать, послышалась возня и показались сначала Дэвид, а затем и его сестра.

Мальчик замахнулся на шута:

– Гнусный предатель! Я велю тебя ежедневно пороть, когда вырасту.

Кэтрин немедленно начала оправдываться:

– Мы просто хотели украсить эту комнату к Новому году остролистом, и зашли взглянуть, сколько веточек следует взять.

При этом она оглянулась на герцога и лукаво подмигнула, приглашая в союзники. Дэвид начал было что-то толковать про меч и в конце концов, перебравшись через герцога на другую сторону кровати, взялся поднимать оружие. Леди Майсгрейв пришла в ужас от поведения сына и дочери и, торопливо извинившись, поспешила увести детей. Но Генри эта сцена позабавила, он пришел в отличное расположение духа, и даже дававшая о себе знать болезненная слабость, казалось, отступила.

С этого дня здоровье герцога пошло на поправку. К нему вернулся аппетит, жар спал, с каждым часом прибывали силы. Вскоре он уже начал вставать, хотя пользовавший его священник, отец Мартин, советовал ему провести в постели лишние день-другой. Но Генри категорически возражал. Мало того, что ему пришлось быть прикованным к постели все рождественские и новогодние празднества, но он чувствовал себя вдвойне униженным, когда за ним, словно за больным младенцем, ухаживала леди Майсгрейв.

Конечно, в рыцарских романах, которыми он некогда зачитывался, прекрасные дамы занимались тем же: Изольда, Элейна, Лионесса – все они лечили израненных воинов, а затем воспламенялись любовью к ним. Но разница состояла в том, что их рыцари получали свои раны в поединках, а отнюдь не были простужены и не страдали болезнью легких, как объяснил Генри, явившийся вскоре его проведать капеллан Нейуорта отец Мартин.

Это был необычный монах – крепкий и плечистый настолько, что Генри готов был биться об заклад, что он умеет владеть оружием не хуже, чем кропить святой водицей.

– Это вы говорили на латыни, когда у меня был жар? – осведомился герцог, пока капеллан осматривал его ногу. Герцогу, раны, так мучившие его в дороге, теперь казались едва ли не случайными царапинами, и он почти готов был пожалеть, что Дугласы не изранили его сильнее, чтобы предстать перед новой дамой сердца – а то, что леди Анна пленила его сердце, одним взглядом вытеснив оттуда Мэджори Дуглас, было ясно, как божий день.

Монах внимательно взглянул на своего пациента. У этого служителя церкви были проницательные темные глаза и темно-русые с проседью волосы. Он носил черную рясу братьев бенедиктинцев, но тонзуру давно не брил, и его слегка вьющиеся длинные волосы почти достигали плеч.

– Да, это был я, сын мой. В то время болезнь теснилась в ваших легких, наполняя ваше тело жаром и холодом, а к этому присоединилась еще и лихорадка от ран.

– Вы, оказывается, ученый человек, святой отец, – заметил Генри. – Ваши познания в медицине и в латыни говорят сами за себя. Вы, видимо, не всегда жили в этом диком краю?

– Это так. Я долго состоял при одном из монастырей в Кенте. В Нейуорте же я всего около четырех лет. Как раз столько, сколько исполнится Дэвиду Майсгрейву.

Он ловко наложил повязку, сказав, что если так пойдет и дальше, то вскоре герцогу не потребуется его помощь. После чего напоил Генри каким-то отваром, от которого герцога бросило в пот и вскоре пришлось менять ставшую совсем мокрой рубаху и простыни.

– Барон, ваша дочь очень похожа на вас. Майсгрейв кивнул.

– Я знаю. Даже не столько на меня, сколько на мою мать. Именно от нее Кэтрин позаимствовала мягкую женственность и карие глаза.

Он шагнул к окну – рослый, могучий.

– Вы ждете гостей? – спросил герцог.

– Да. В Нейуорт должен прибыть мой сосед Эмброз Флетчер с супругой и сыном. Сегодня последний день старого года, и всегда, когда представляется возможность, мы приглашаем их к себе на встречу Нового года. Это традиция.

Генри снова повел речь о том, что из-за него у барона серьезные неприятности, на что Майсгрейв возразил, что защитить англичанина от шотландцев – его прямой долг.

– К тому же, сэр, вы уже находились в Мидл Марчиз[3], а следовательно – в моих землях. Иначе мои люди не зажгли бы сигнальный огонь на скале.

К сказанному Майсгрейв добавил, что рад оказать гостеприимство пэру Англии, и если герцог не пожелает, когда поправится, перебраться во владения Перси, то он может оставаться в Нейуорте сколько пожелает, до тех пор, пока. не прибудет достойная его положения свита.

В это время на лестнице послышались легкие шаги, и в комнату вошла леди Анна.

Генри даже опешил, настолько изменившейся она показалась ему. Теперь это была настоящая дама, а не красивая девчонка-разбойница, какой она представлялась ранее. Ее волосы скрывал высокий эннан, богатое платье из переливающегося гранатового бархата было по бургундской моде перетянуто под грудью широким поясом, украшенным крупными рубинами, а ворот и подол опушены темным соболем.

Леди Анна присела в низком реверансе и, извинившись перед герцогом, сказала, что на дороге показались огни и, видимо, Флетчеры с минуты на минуту будут здесь.

Барон и его супруга простились с герцогом и покинули его, он же подумал о том, какая они превосходная пара – этот суровый северный воин и его очаровательная нежная жена. Он лежал, неподвижно созерцая пылающий в камине огонь и слушая отголоски праздничной суеты в замке.

Вскоре долетел вопль трубы, послышались щелчки подков по плитам двора, приветственные возгласы. Бэкингем прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Ему стало грустно, как не бывало уже давно. Вокруг него был незнакомый мир, тревожный, но знающий, что такое счастье. Здесь жили особой жизнью, текущей по своим законам, и, несмотря на проявленное к нему благорасположение, он оставался чужаком. В замке праздник, а он лежит один-одинешенек, трогая веточки остролиста, которыми дети барона все же украсили его покои…

В последующие дни барон и баронесса нередко наведывались к знатному гостю. Прибегали и дети. Теперь, когда Бэкингем чувствовал себя все лучше, леди Майсгрейв позволяла им навещать герцога. Генри, разумеется, не был против. Дэвид был замечательно живым ребенком, хотя порой и пытался напускать на себя важность, чем бесконечно забавлял Генри. Он был любимцем матери, Кэтрин же явно пребывала в фаворе у отца. Она не скрывала, что герцог Бэкингем ей весьма по нраву, а однажды даже заявила, что герцог, наверное, похож на архангела Гавриила, из-за чего у нее с младшим братом едва не вышла драка, поскольку Дэвид уверял, что если на кого и похож этот небесный воин, то не иначе, как на их отца.

Герцогу даже пришлось кликнуть Баннастера, чтобы тот разнял детей, а потом он подозвал Дэвида и стал внушать ему, что никогда мужчина не может назваться рыцарем, если поднимет руку на даму. Он даже поведал историю о том, как один из рыцарей Круглого Стола, сэр Гавейн, случайно лишил жизни некую даму и весь двор был из-за этого в таком страшном гневе, что рыцарю пришлось совершить немало подвигов и спасти множество дам и девиц, прежде чем он был прощен, и королева Джиневра вновь стала улыбаться ему.

Когда Бэкингем сообщил брату и сестре, что он родом из Уэльса, то они даже всплеснули руками.

– О, Уэльс, это же так далеко, это страна короля Артура! Мама нам о нем рассказывала. Они были в совершенном восторге.

– А вы видели Камелот или Карлсон? А пещеру мага Мерлина?

Их мать, безусловно, была образованной женщиной, если, живя на Севере, так хорошо знала валлийские легенды[4].

Генри с наслаждением рассказывал им о своей земле, о похожих на застывшие волны Уэльских горах, которые называются «куне», о водопадах и пещерах среди скал, где встречаются удивительные сталактиты и где можно заблудиться. Где располагалась столица короля Артура, он не знал, зато замок Тинтагель видел своими глазами, когда с двором короля Эдуарда ездил в Корнуол. Дети слушали, затаив дыхание.

– Ах, как бы я хотела тоже куда-нибудь поехать! – вздыхала Кэтрин. – В Йорк или Олнвик к лорду Перси. Уэльс, наверное, гораздо дальше Олнвика?

– А я никуда не хочу! – твердил Дэвид. – Я – Майсгрейв, и мое место в Нейуорте. И я буду таким же воином, как отец, и, как он, буду гнать с английской земли шотландцев. Вот так! И так!

И он принимался прыгать, размахивая своим деревянным мечом. Дэвид поклонялся отцу. Однажды он спросил у Бэкингема:

– А у тебя есть свой мальчик?

– Да. Его зовут Эдуард.

– И ты катаешь его на своей лошади и даешь нажать на спуск арбалета?

Генри грустно усмехнулся.

– Нет. Когда я уехал из своего замка Брекнок, он был еще грудным младенцем. С тех пор я там не бывал.

– А как зовут вашу жену? – вступила Кэтрин и, когда узнала, что они с герцогиней Бэкингем тезки, почему-то пришла в неописуемый восторг. Дэвид же вдруг сурово осведомился:

– Раз у вас есть свой мальчик и жена, почему вы так смотрите на мою маму?

Генри застыл с открытым ртом. Неужели его восхищение леди Майсгрейв так велико, что его заметил даже этот малыш?

Когда дети убежали, он надолго задумался. Леди Анна нравилась ему. Она была хороша собой и необычна. К тому же после замкнутых шотландских леди пленяла своей раскованностью. Она ежедневно навещала герцога, порой приходила одна, однако, когда Генри начинал произносить изысканные любезности, пропускала их мимо ушей.

В отличие от своей дочери, леди Анна не обладала и малой толикой кокетства, что отнюдь не умаляло в глазах герцога Бэкингема ее очарования. Правда, порой он досадовал на нее из-за того, что она не теряет самообладания от его восхищенных взглядов, а однажды, когда ему удалось поймать ее руку и поцеловать, лишь засмеялась и взъерошила ему волосы, как если бы он был ребенком и совершил какую-то не слишком предосудительную шалость.

Генри пребывал в недоумении. Он знал, что необыкновенно красив, знал, как обращаться с женщинами, однако леди Майсгрейв вела себя с ним так, как иной раз вела бы старая Мэгг. Она собственноручно приносила ему еду, оправляла подушки, присаживалась у камина и накладывала в металлическую грелку уголья. М-да, нелегкое дело ухаживать за дамой, когда ты беспомощен и она пестует тебя, как младенца. Любопытно было бы знать, как вел себя Тристан, когда за ним ходила белокурая Изольда? И когда супруга Зеленого Рыцаря попросила у сэра Гавейна поцелуи – до или после того, как пристроила у него в ногах грелку?

Он почувствовал себя несколько увереннее, когда начал вставать на ноги. И сейчас же понял, что леди Анна вовсе не так проста, как кажется. Она тотчас прекратила свои одинокие визиты, а если и появлялась, то либо с капелланом, и тогда они говорили только о здоровье герцога, либо со своей камеристкой Молли, или вместе с бароном.

В присутствии Майсгрейва Генри и в голову не шли всяческие любезности. И вовсе не потому, что он опасался супружеского гнева, нет. Герцогу искренне нравился владелец Гнезда Бурого Орла, нравились даже его сдержанность и немногословность. Но еще больше ему нравилась хозяйка замка. Он понимал, что обязан Майсгрейву жизнью, однако его сердце замирало при одном лишь взгляде на леди Анну, и он испытывал волнение всякий раз, заслышав ее низкий музыкальный смех.

Хотел Генри того или нет, но, едва поднявшись, он отправлялся бродить по замку, разыскивая его госпожу. Нейуорт был внушительной цитаделью, и Генри не скоро научился в нем ориентироваться. Это была смесь старых и новых построек, донжон же представлял собой тяжеловесный параллелепипед с башенками по углам, в одной из которых и поселили лорда Бэкингема. Закутавшись в теплый плащ и нетвердо ступая, он проходил по жилым помещениям Нейуорта или в сопровождении Ральфа поднимался на стены замка.



Замок располагался на скале в центре долины, со всех сторон обрамленной лесистыми Чевиотскими горами. Внизу, у подножия скалы, было озеро, из которого вытекал ручей, извиваясь между холмов и теряясь в болотистой низине. С другой стороны скала образовывала кремнистый, сливающийся с ближайшей горой перешеек, с которого спускалась вниз торная дорога. В долине темнели голые рощи, нетронутый снег покрывал пашни, стеклянно блестела полоска ручья, не желавшего замерзать, несмотря на установившуюся морозную погоду. Там же виднелась приходская церковь, выстроенная из грубо отесанных глыб камня и казавшаяся столь же древней, как и горы вокруг. В заводи дремало массивное колесо водяной мельницы, а вокруг располагались крытые соломой хижины довольно большого селения.

Как объяснили герцогу, в Пограничном крае селения обычно насчитывали до полусотни дворов – вместе легче отбиваться от набегов шотландцев или собственных соседей, разбойников из Норт-Тайна, которые добывали себе пропитание грабежом более зажиточных соседей. Крестьяне всегда стремились селиться вблизи от монастырей или замков феодалов, чтобы иметь защиту.

Нейуорт считался в этих краях грозной крепостью. Однако здесь еще не было того комфорта, как в обиталищах рыцарей на юге, хотя, как отметил Бэкингем, в этой суровой твердыне было сделано все, чтобы сберечь уют и тепло. Повсюду чувствовалась женская рука. Замок был на удивление чист, и целая армия слуг трудилась день-деньской не покладая рук.

Леди Майсгрейв вникала во все дела. Герцог не раз заставал ее то направляющейся на хозяйственный двор, то беседующей с пришедшими из селения крестьянами, то отдающей распоряжения слугам в большом зале замка. Барона он видел гораздо реже. Майсгрейв часто вместе со своим отрядом покидал долину – то, патрулируя неспокойные окраины своих владений, то, навещая арендаторов в соседней долине, то, отправляясь с обозом, чтобы привезти запас корма для скота, хранившийся в амбарах в горах.

Генри же, в свою очередь, пускался на поиски леди Анны, однако заставал ее то в ткацкой, восседающей за станком, то в кладовой, пересчитывающей с ключницей связки лука, а однажды он обнаружил ее в свинарнике, возящейся с новорожденными поросятами. И всегда она была в своем простом платье, оленьей безрукавке и с кинжалом за поясом.

Зато ее речь и манеры принадлежали настоящей леди. С герцогом она была в высшей степени учтива, однако всякий раз умудрялась дать понять, что чрезвычайно занята, и ему приходилось оставлять ее и отправляться к себе в покои, где единственным развлечением были игра в кости с Ральфом Баннастером да переплетенная в желтую кожу рукописная история Гальфрида Монмутского.

Когда Анна, видя, как он томится, принесла ему эту книгу, он несколько опешил.

– Разве в ваших краях отдают должное книгам?

Анна лишь улыбнулась. Уже заметно стемнело, но Филип, еще утром уехавший со своими людьми на отгонные пастбища в горах, до сих пор не возвращался.

Генри смотрел на леди Майсгрейв. В платье из темно-серой мягкой шерсти, облегавшем ее стан мягкими складками, она казалась стройной, словно девушка, и не верилось, что эта дама родила подряд двоих детей. Платье имело небольшой шлейф, и единственным его украшением служила шелковая черная шнуровка на груди и от запястий до локтя, сквозь которую виднелась белоснежная нижняя рубаха.

Леди Анна, казалось, не расслышала его вопроса, она стояла у окна, задумчиво вглядываясь в густеющий мрак. Генри упоительно разглядывал нежную округлость ее щеки, высоко зачесанные густые волосы, плавный поворот шеи…

К леди Анне его тянуло словно магнитом. Обнять ее, ощутить губами бархат кожи, коснуться ладонью бедра. От этих мыслей горло сдавил душный туман, он почувствовал, как нервно застучало сердце, как заныло все тело.

Лорд Бэкингем сделал Баннастеру незаметный знак удалиться, но, поднимаясь, тот неловко задел кресло, и баронесса, бросив скользящий взгляд на застывшего в неудобной позе оруженосца герцога, перевела глаза на Бэкингема.

Спокойный взгляд ясных зеленых глаз. Даже если она и заметила, что с ним твориться что-то неладное, то не придала этому значения. Или думала о другом.

– Вы о чем-то спросили, милорд? Ах да, книга… Мой супруг когда-то сделал мне подарок, доставив эту книгу из Йорка. Я ведь воспитывалась в монастыре и люблю читать. В Нейуорте есть также Библия на французском языке – наследство от матери барона. Если изволите, я вам ее пришлю.

Она пересекла покой и уселась в кресло, которое только что покинул Баннастер, с улыбкой указав оруженосцу на ларь у стены. Ральф потоптался было, но затем сокрушенно кивнул и устроился, где ему было велено.

Леди Майсгрейв заговорила с герцогом о его самочувствии, но тот не поддержал беседу. Ему хотелось говорить с нею не о здоровье, а о любви, хотелось воспеть ее красоту, пленить ее куртуазностью манер. Но стойкое равнодушие леди Анны к его мужским достоинствам словно ставило его на место. Он молчал, с улыбкой глядя на нее и подперев подбородок кулаками. Заговорил о другом.

– Вы образованны, миледи, владеете латынью и французским. Где вы научились всему этому? Откуда вы родом? Более чем уверен, что вы не уроженка здешних мест.

Анна Майсгрейв странно и, как показалось герцогу, испуганно подняла глаза.

– Вы правы, милорд. Я с юга Англии.

– С юга? Я неплохо знаю семейства этой части королевства. Как вас звали в девичестве?

Теперь она смотрела на него с непреклонным упрямством.

– Я не настолько знатного рода, чтобы сиятельный герцог Бэкингем мог слышать о моей семье.

Она явно хотела уклониться от ответа, но Генри продолжал настаивать. В том, как леди Анна занервничала, ему увиделось нечто подозрительное.

Что ж, – сдалась она наконец. – Я из эрингтонских Селденов, из Оксфордшира. И все равно я не думаю, чтобы вы что-либо знали о моей семье. Селдены были ланкастерцами и потеряли в войне Роз все, что имели.

– Но ведь и Стаффорды были ланкастерцами. И вы зря полагаете, что ваше родовое имя мне ни о чем не говорит. Я знаю, что в числе фрейлин королевы есть дамы из рода Селденов. Есть они и у графини Бофор, нынешней леди Стэнли. Кажется, вы в родстве с лордом Ховардом?

Анна едва заметно кивнула и поднялась, собираясь покинуть покой, но герцог удержал ее.

– Прошу простить меня, если я коснулся чего-то неприятного для вас. Многие из тех, кто пострадал в войне Роз, не любят вспоминать о былом. Но отчего вы, столь образованная и прекрасная дама, избрали жизнь в глуши, когда могли бы стать ослепительным украшением королевского двора? К тому же, если не ошибаюсь, король весьма благосклонно относится к барону Майсгрейву, и одно время барон был поверенным в самых тайных делах Иорков.

– Это было давно, – возразила баронесса. – Мой супруг несколько раз бывал при дворе короля, когда тот наезжал в Йорк или когда Его Величество посещал свою мать в замке Реби. Однако я ни разу не ездила с ним. Да и вы, насколько я знаю, отправляясь в Лондон, предпочли оставить супругу в Уэльсе.

Бэкингем внезапно понял, что ей многое известно о нравах, царящих при дворе Эдуарда IV, и резко сменил тему, заговорив о диковинке – машине для печатания книг, которую установил некий Кэкстон в аббатстве Вестминстера с благословения Его Величества. Генри на мгновение показалось, что леди Анна увлеклась его рассказом, когда он объяснял ей простоту и полезность этого чудесного изобретения, однако, едва с улицы долетел еще слабый звук рога, подскочила, словно на пружинах, и бросилась к окну.

– Слава Деве Марии! Это он!!! Он вернулся!

В своем порыве она даже забыла о сдержанности. За окном раздавались мужские голоса, топот коней, звон стали.

– Разве барон уезжал не по хозяйственным делам? –

Генри вновь попытался увлечь беседой свою прекрасную спасительницу.

– Да, конечно. Однако я ничего не могу с собой поделать – всегда, когда ему случается задержаться, мне являются самые нелепые мысли. Это ведь Пограничье, край, где война никогда не кончается. После той стычки, когда барон отбил вас у Дугласов и граф Ангус поклялся на кресте отомстить, я все еще не могу успокоиться. Видимо, надо родиться под этими небесами, чтобы спокойно сносить постоянную угрозу нападения. А ведь сейчас зима, самое тихое в Ридсдейле[5] время.

Она еще постояла, глубоко дыша и постепенно успокаиваясь. Затем пригладила волосы и повернулась к Бэкингему.

– Он не должен видеть, что я волновалась. Как я выгляжу?

От подобной вольности Бэкингем смешался и что-то пробормотал насчет того, что баронесса, как всегда, прекрасна. Поблагодарив герцога мимолетной улыбкой, леди Анна стремительно вышла.

– Ральф, клянусь преисподней, она вела себя со мной, как с братом. Я же, во имя всего святого, вовсе не желаю этого. Я хочу эту женщину!

– Побойтесь Бога, милорд! И не кричите так. Не ровен час, вас услышит какой-нибудь из ратников барона, а они за свою хозяйку кого угодно в куски искромсают. И зря вы это все затеяли. Эта женщина влюблена в своего мужа, как кошка, и вы понапрасну изводите себя.

Однако герцог не желал смириться:

– Я ведь не слеп, Ральф! Я вижу, как порой она смотрит на меня в те минуты, когда считает, что я за ней не наблюдаю. И в ее взгляде сквозит истинно женское восхищение.

– Ах, милорд, ну почему бы даме, живущей в такой глуши, не полюбоваться столь изящным вельможей, как вы? Зато когда она смотрит на мужа, она будто светится изнутри.

Герцог не заметил, что непроизвольно начал ревновать леди Анну к барону. И если раньше он находил Майсгрейва сдержанным и приятным в обхождении, то теперь он жаловался Ральфу, что не понимает, что могла найти такая женщина в этом угрюмом северном рыцаре. Он видел, как они обмениваются нежными взглядами, видел, как они играют с детьми и дворней в снежки во внутреннем дворе замка. Порой этот надменный барон позволял себе быть раскованным и простым, напрочь пренебрегая этикетом.

В первый день нового года герцог видел супругов и их гостей, отправлявшихся на конную прогулку. Леди Анна и барон скакали бок о бок, и здесь будучи неразлучны. Что ж, они спасли ему жизнь: он – отбив его у кровожадных Дугласов, она – выходив его в болезни. Генри должен быть благодарным, и он сдерживал себя что было сил, но все же не мог перебороть зова плоти. Особенно когда он увидел их держащими друг друга в объятиях в переходе замка.

Бэкингем возвращался с одной из первых прогулок по стене замка, когда заметил парочку на повороте лестницы. Герцог замедлил шаги. Свет сюда проникал лишь через узкое, словно бойница, оконце, и Генри, не разглядев лиц, решил, что какой-то ратник тискает служанку. Но что-то в фигуре мужчины, в его каскадом рассыпающихся волосах подсказало герцогу, что это сам владелец замка. А секундой позже он узнал и его жену. Они стояли на ступенях и целовались, как дети. Бэкингем невольно сделал шаг назад, но слишком медленно, чтобы не увидеть, как взметнулись и запутались в волосах мужа руки баронессы, как изогнулось в его руках ее тело.

Генри вернулся на стену и внезапно свирепо выругался. В другое время его бы только позабавила неутомимая страсть законных супругов, не сумевших дождаться ночи.

Однако сейчас он ощутил только зависть и раздражение и многое бы отдал, чтобы вот так, в темном закоулке, обнять леди Анну и чтобы она так же запустила руки в его волосы. Но какие бы чувства ни бушевали в его груди, он умело скрывал их, и, когда вечером спустился в большой зал Нейуорта, на губах Генри играла обычная приветливая улыбка.

Большой зал располагался на втором этаже. На первом помещались клети, кладовые, склады шерсти. Верхний, третий этаж, занимали хозяйственные службы и жилые помещения. Большой зал оставался излюбленным местом для всех обитателей замка. По вечерам здесь собиралась вся свободная от работы челядь.

В отличие от более цивилизованных южных графств, в Пограничном крае еще сохранялись патриархальные обычаи – господа и слуги садились за трапезу вместе. И когда по завершении дня все домочадцы собирались в зале у огня, мужчины снимали со стен тяжелые дубовые столешницы, устанавливали их на козлах и придвигали к ним лавки. Для хозяев и их гостей стол ставился на небольшом возвышении, которое находилось в торце зала. Его покрывали чистой скатертью, посуда была богатой, а яства – самыми изысканными.

Генри Стаффорду отводилось почетное место по правую руку от хозяина. С другой стороны садились супруга барона и их дети. Здесь же обычно присутствовали капеллан замка, камеристка баронессы, а рядом с Генри оставалось место для его оруженосца.

Слуги вереницей вносили блюда, расставляя их на столах. В обоих концах зала в огромных каминах жарко полыхало пламя, а под потолком каждый вечер зажигали свечи в огромной, подвешенной на цепях люстре. Зал заполнялся теплым светом, суетой, запахами стряпни и людского пота.

Обстановка была столь дружелюбной и оживленной, что Генри невольно сравнивал ее с гнетущей атмосферой в его родовом имении, когда они с Кэтрин Вудвиль, в одиночестве, восседали на противоположных концах длинного стола, сумрачно поглядывая друг на друга, в то время как стольники с чопорным видом расставляли на столах затейливые кушанья, а с хоров лилась томительно-скучная музыка.

В Нейуорте музыкантов не было, как не было и хоров. Вместо гобеленов на выбеленных стенах висели всевозможные охотничьи трофеи, а среди распяленных шкур вепрей и медведей по стародавнему обычаю помещалось начищенное до блеска боевое оружие и щиты. Это придавало залу живописный и обжитой вид.

Выше человеческого роста вдоль одной из стен, выходящих во внутренний двор, тянулся ряд больших готических окон, проделанных, как оказалось, совсем недавно. Прежде вместо них были обычные щелевидные бойницы. Теперь же стрельчатые окна давали столько света, что днем в зале не было нужды в дополнительном освещении. Пол выстилали квадратные каменные плиты, для тепла покрытые соломенными циновками, которые еженедельно заменялись, так как леди Майсгрейв любила чистоту.

Возвышение, где стоял господский стол, было устлано мягкими овечьими шкурами, как и часть пола близ одного из каминов, куда обычно по завершении трапезы ставили кресла и барон Майсгрейв с его высокородным гостем удалялись побеседовать, в то время как леди Анна усаживалась с камеристкой Молли за вышивание. Герцог и хозяин замка толковали о последних новшествах в оружии, о достоинствах охотничьих соколов, о тонкостях травли с борзыми.

Однако Генри рано или поздно переводил разговор на такие темы, которые могли заинтересовать Анну, и тогда игла замирала у нее в руках и баронесса поднимала на него свои блестящие, как морская влага, ясно-зеленые глаза.

В таких случаях герцог считал себя вознагражденным за прежние поражения. Он был превосходным рассказчиком – даже ратники Майсгрейва и слуги переставали возиться с оружием и придвигали поближе свои скамьи, а не то усаживались прямо на полу и слушали его, разинув рты. Порой они задавали вопросы, и Генри, забыв о том, что он свояк короля и пэр Англии, принимался отвечать, лишь потом вспоминая о своем сане и спохватываясь. Однако его подбадривала улыбка баронессы, и он чувствовал, что в такие минуты она благодарна ему.

Генри повествовал об обычаях двора, о пышных турнирах, о мистериях, о нравах придворных. Порой он обращался к шотландскому двору, воспоминания о котором были куда более свежи, однако, как оказалось, в Нортумберленде неплохо знали о дворе Якова III, о его ссорах с братьями и о беспредельно возросшем могуществе фаворита Кохрейна. Зато о том, что происходило в далеком Лондоне, обитатели Нейуорта слушали с куда большим интересом.

– В последний раз я видел моего короля перед французской кампанией, – замечал Майсгрейв. – Однако на границе было неспокойно, и он отговорил меня участвовать в войне с Людовиком, сказав, что для всех будет лучше, если я останусь следить за границей.

– Вы ничего не потеряли, сэр Филип, не попав во Францию. Англия еще никогда не терпела такого унижения в Европе, как во время этого похода. Мечи англичан ржавели в ножнах.

– Зато король отхватил изрядный куш, – констатировал сидевший здесь же капеллан Мартин.

– О да! Как говаривал покойный канцлер Фортескью, король должен быть богат, чтобы не давить народ поборами, а у Эдуарда IV сейчас столько французского золота, что он вполне может исполнить любую свою прихоть, не прибегая к повышению налогов или к беневоленциям.

– Разве это скверно? – усмехнулся Майсгрейв.

– И это говорите вы, первый воин Пограничья! – воскликнул Генри Стаффорд. – Неужели вам не дорога слава Англии? Ведь никогда еще англичане не уходили с континента, покрытые таким позором!

– И отягощенные таким количеством золота, – иронично улыбнувшись, добавил барон. – Ведь благодаря этой сделке королевство сможет немного передохнуть после нескончаемых смут. Я сам видел, как обстоят дела, когда ездил на юг. В Англии слишком быстро стала стираться память о несчастьях времен борьбы Алой и Белой Роз.

Генри поглядел на изящно склонившуюся над шелками леди Майсгрейв.

– Миледи Анна говорила мне, что вот уже много лет подряд не выезжала из Нортумберленда. Неужели вы, оставляя замок, решались покинуть ее одну в этом беспокойном крае?

Баронесса, не поднимая ресниц, улыбнулась. Барон похлопал по плечу сидевшего на ступени камина светловолосого худощавого воина.

– С ней всегда рядом мой помощник – Оливер. Не смотрите, что у него только одна рука. Он один из лучших воинов Пограничья, и я буду хлопотать, чтобы герцог Нортумберлендский посвятил его в рыцари. Когда я уезжаю и оставляю его в замке, я уверен, что Нейуорт в самых надежных руках.

У Бэкингема на сей счет было иное мнение. Он давно заметил, что этот светловолосый нортумберлендец порой довольно странно поглядывает на баронессу. В его взгляде улавливалось какое-то слепое обожание своей, госпожи, скорее даже – немая обреченная влюбленность. Просто удивительно, почему ни сам Майсгрейв, ни его супруга якобы не замечают этого.

Он снова заговорил о короле.

– Двор Эдуарда сейчас считается одним из блистательнейших в Европе. Король сам следит за этим, и они с лордом Гастингсом разработали необыкновенно сложный и пышный этикет. Королева Элизабет тоже не чуждается церемоний, но тут она просто не знает удержу. Теперь даже ее мать, вернее мачеха, не смеет обратиться к ней, не опускаясь на колени. Когда же она восседает за столом, ее фрейлинам и лордам порой приходится по нескольку часов проводить на коленях, взирая, как Ее Величество отведывает те или иные яства.

Баронесса оставила работу и обратила взгляд к герцогу.

– Ее Величество раньше называли воплощением красоты с золотыми волосами. По-прежнему ли она столь прекрасна?

Генри заметил, что при этих словах Филип Майсгрейв бросил на жену насмешливый взгляд. Совершенно неожиданно герцог вспомнил, что некогда слышал что-то о королеве и худородном рыцаре из Пограничья. Не о Майсгрейве ли шла речь?

– Почему вы молчите?

Анна не сводила с него глаз. Герцог улыбнулся:

– Ее Величество действительно великолепная дама. Однако я считаю, что льстецы несколько преувеличивают, именуя ее так. Думаю, в старой доброй Англии найдется немало дам, превосходящих очарованием мою коронованную свояченицу.

Вероятно, в голосе Бэкингема проскользнули нотки неприязни, которую этот аристократ питал к заносчивой даме, добившейся трона, вскружив голову юному Эдуарду Йорку. Майсгрейв, его жена и внимательно наблюдавший за собеседниками капеллан обменялись взглядами. Но герцог снова заговорил:

– Возможно, Элизабет Вудвиль когда-то и была хороша. Но ведь и ее царственного супруга именовали «шесть футов мужской красоты». Однако сейчас он изрядно раздобрел, поскольку любит хорошо поесть. Мне довелось видеть, как Его Величество принимает рвотное, дабы иметь возможность вновь наполнить желудок. Эдуард Йорк не знает меры ни в чем, это известно всем. Что, однако, не мешает ему любить танцы, молоденьких девушек и охоту. И хотя он уже с трудом взбирается в седло, он почти каждую неделю устраивает травли в Уолтхемском лесу. Правда, зачастую в его охотничьей свите оказывается больше низко родных купцов, нежели знатных вельмож. Эдуард очень и очень благоволит к лондонским толстосумам. У него особые счета с ними, и порой он даже входит с ними в долю, когда те везут на континент шерсть. Поистине мир перевернулся, если короли стали отдавать предпочтение купцам, хотя, насколько я слышал, даже великий Делатель Королей имел с ними тесные связи.

Леди Анна вдруг уронила шитье и резко поднялась.

– Ради Бога, милорд, но… Но мне… Мне, пожалуй, пора укладывать детей спать.

Маленькие Кэтрин и Дэвид, возившиеся с детьми челяди тут же в один голос принялись выражать свое неудовольствие, твердя, что еще слишком рано. Дэвид даже забился под стол, но баронесса с помощью Молли и ее дочери-подростка извлекла его оттуда.

Вскоре женщины увели и других детей. В зале остались одни мужчины, и барон Майсгрейв велел кравчему принести им с герцогом вина. Разговор непринужденно продолжался. Барон посетовал на то, что такая крепость, как Бервик[6], до сих пор остается в руках шотландцев, затем коснулся особы наместника Севера герцога Глостера. Генри Стаффорд отзывался о нем с уважением.

– Прекрасный полководец! Битвы при Барнете и Тьюксбери выиграны исключительно благодаря ему. Да и в моем родном Уэльсе он сумел навести порядок. Думаю, Глостер сможет призвать к порядку и мятежный Север королевства, несмотря на происки герцога Нортумберлендского, сэр Филип. Хотя вы-то, разумеется, держите сторону Генри Перси.

Майсгрейв задумчиво глядел на огонь.

– Упаси меня Бог, милорд, выступить против брата нашего короля. Однако здесь, в Пограничье, вот уже много столетий подряд крепка власть Перси, и, я думаю, этот род не заслуживает того, чтобы им командовал кто-либо иной, каковы бы ни были его достоинства.

– Даже брат венценосца?

– Даже сам венценосец. Граф Нортумберлендский – верный слуга Эдуарда IV, и я полагаю, что, если Его Величество не хочет вызвать новое восстание Хотспера[7], ему не стоит посягать на интересы столь сильного вельможи, как Генри Перси.

– Клянусь вечным блаженством, вы сейчас говорите, словно типичный северянин. Разве вы до сих пор не видите, что герцог Глостер более способный правитель, чем Перси? Когда он прибыл на Север, разве не были здесь сильны симпатии к Ланкастерам и память о власти Невилей? Теперь же Нортумберленд стал оплотом Йорков. И разве мятежный город Йорк, отказавшийся впустить Эдуарда с Ричардом, когда они вернулись, чтобы сразиться с Делателем Королей, не боготворит сейчас наместника короля Ричарда Глостера?

– Я не намерен спорить с вами, ваша светлость. Герцог Глостер действительно талантливый политик, и, когда я побывал в Йорке, чтобы продать шерсть, я воочию убедился, сколь он популярен. Наместник Севера пошел по стопам своего брата – если Эдуард приручил Лондон и его жителей, то герцог Глостер так же поступил с Йорком, вторым по значению городом королевства. Сейчас он здесь даже более популярен, чем его августейший брат. Однако я заметил также, что, добившись поддержки горожан, Ричард жестоко расправляется со многими дворянскими родами. Он объясняет это тем, что ранее они служили Алой Розе, но разве король Эдуард IV не помиловал своих бывших противников, и вы, ваша светлость, его родственник и полномочный посол, разве не являетесь тому подтверждением? Отчего же младшему брату Эдуарда, берущему с короля пример, бросать очередную жертву на растерзание жажду щей крови толпе? И что плохого в том, что потомки древнейших родов на Севере будут иметь защиту в лице Перси?

Он говорил неторопливо, не глядя на герцога. Языки пламени озаряли его смуглое красивое лицо. Лохматый волкодав барона подошел к хозяину и положил голову ему на колени, и Майсгрейв машинально потрепал его.

– Я вижу, вы не являетесь приверженцем младшего из Иорков, – заметил Бэкингем.

Майсгрейв кивнул.

– В отличие от вас, милорд Стаффорд.

Барон поднял бокал, показывая, что пьет за здоровье гостя.

Генри тоже отхлебнул глоток вина. В это мгновение позади них раздался голос баронессы:

– А почему вы ничего не скажете o среднем из Иорков – герцоге Кларенсе?

Генри не слышал, как она вошла. Баронесса опустилась на резную скамеечку у огня и, сложив на коленях вышивание, выжидательно смотрела на герцога.

Бэкингем ослепительно улыбнулся.

– А что о нем толковать? Я плохо знаю среднего Йорка. Слава Богу, мне не довелось сойтись с ним поближе. Но на юге королевства, когда о чем-либо хотят сказать худое, говорят, что, наверное, и у Кларенса вышло бы лучше. Это вечно всем недовольный вельможа, смутьян и брюзга. Самый состоятельный человек в Англии, за исключением короля, он любит поговорить о том, сколь многим ему обязан старший брат и, по его мнению, он куда более достоин трона, чем Эдуард. – Удивительно, как много ему сходит с рук. Однако то, что король недолюбливает своего брата и отнюдь не выказывает радости, когда Джордж является ко двору, очевидно для всех.

Баронесса перебирала шелка на коленях.

– А его супруга? – спросила она после непродолжительного молчания. – Как поживает прекрасная Изабелла Невиль?

Генри заметил, что Оливер со значением взглянул на свою госпожу, а невозмутимый Майсгрейв на миг задержал у губ бокал с вином. Герцог пожал плечами.

– Отчего вы решили, что она прекрасна? Ради Бога, не сочтите меня женоненавистником, однако герцогиня Кларенс – это сухая, желчная, вечно чем-то раздраженная дама. Я видел ее лишь однажды, ибо она почти не бывает при дворе, поскольку герцог Кларенс не любит брать ее с собой. Герцогиня невероятно ревнива, а сам герцог, следуя примеру августейшего брата, отдает должное хорошеньким леди.

– Но разве Джордж не влюблен в Изабеллу Невиль? Когда-то их называли самой любящей парой Англии.

– Да, я слышал, что Делатель Королей решился на этот брак по просьбе дочери. Но я не особенно в это верю. По крайней мере, Кларенс не выказывает особой любви к супруге. Кажется даже, что он тяготится ею. Впрочем, когда я отбывал в Шотландию, до меня дошел слух, что герцог ожидает прибавления семейства.

– Правда?

Глаза леди Анны возбужденно блеснули, и она улыбнулась. Это показалось герцогу и вовсе странным, в особенности после того, как брат Мартин, подобрав рясу, прошел между ним и, как померещилось Генри, сделал баронессе предостерегающий знак. Все это было весьма подозрительно, и герцог продолжил ту же тему, надеясь хоть в чем-то разобраться.

– Я скорее готов поверить, что брак между Изабеллой Невиль и вторым из Иорков был браком по любви лишь со стороны дочери Уорвика. Кларенс же всего лишь стремился заполучить в союзники могущественнейшего из вельмож. Изабелла Невиль – старшая и любимая дочь Делателя Королей, и именно ее он хотел видеть на троне…

– Вы ошибаетесь! – воскликнула баронесса. – Все знают, что любимицей Уорвика была его младшая дочь и именно ее он хотел сделать королевой, обручив ради этого с Эдуардом Йорком! – как-то доже обиженно произнесла леди Анна.

Брови Генри Стаффорда поползли вверх.

– Неужели? Мне и в голову не приходило, что Анна Невиль была невестой Эдуарда Йорка. Хотя о нем ходит столько всевозможных слухов, что немудрено, если кое-что и забылось. Впрочем, о младшей дочери Уорвика ныне почему-то не принято упоминать при дворе. Шепчутся, что она была не вполне в здравом уме и в конце концов окончательно повредилась рассудком. Больше того, кое-кто утверждает, что она покончила с собой, а король взял на себя грех, похоронив ее в освященной земле. Не похоже, чтобы такой дальновидный и трезвый политик, как Делатель Королей, хотел видеть именно эту несчастную на престоле Англии.

Изабелла же была действительно несравненно хороша, и именно из-за нее у Делателя Королей произошел разрыв с Эдуардом, когда Йорк вступил в брак с Элизабет Вудвиль. Я даже припоминаю, что во время пребывания леди Кларенс в Виндзоре она сама рассказывала об этом, подчеркивая, что отец бесконечно любил ее и стремился возвести на трон.

Когда же Уорвик стал изгоем, то он принял решение увенчать короной супруга Изабеллы герцога Кларенса. Бедняжке пришлось второпях бежать из Англии, а она была в тягости, и ей пришлось рожать прямо в море, в каюте корабля. Да-да, она говорила также, что ее младшая сестра помогала ей при родах.

– Но ведь это неправда! – возмутилась Анна. – Я… Я совершенно точно знаю, что сестра герцогини в ту пору находилась в одном из монастырей Йоркшира.

– О, вы так убеждены, что я просто теряюсь! – рассмеялся Бэкингем. – Возможно, я немного знаю о несчастной принцессе, а то, что мне ведомо, ведомо из уст герцогини. Однако, судя по всему, мне не следовало бы безоговорочно верить ее словам. Я мог убедиться, что леди Изабелла недолюбливала младшую сестру. Сия дама крайне честолюбива и никак не может смириться с тем, что венец ускользнул от нее. Ее сестра, став по желанию отца супругой принца Эдуарда Уэльского, в свое время была куда ближе к трону, чем любимица Уорвика Изабелла. При дворе об этом помнят, и леди Кларенс, по-видимому, до сих пор не может простить сестре, что та обошла ее.

-Почему вы так считаете? – взволнованно спросила Анна. Ее грудь вздымалась, глаза лихорадочно блестели. Генри мог поклясться, что леди Анна едва сдерживает себя, стараясь казаться спокойной.

– Судите сами, миледи. Герцогиня Кларенс, упоминая о младшей сестре, заметно отступает от обычая говорить о мертвых одно лишь хорошее. Как, впрочем, и ее супруг. Когда при нем поминают Анну Невиль, он лишь вздыхает, крестится и не забывает напомнить, что, к сожалению, принцесса была не в себе. Герцогиня же не устает твердить, что ее сестра была дикого и необузданного нрава и ей ничего не стоило убежать из дому и скрываться где-нибудь в трущобах Уайтфрайерса, а однажды, когда она гостила у Изабеллы, с ней случился припадок и она каталась по полу в присутствии слуг.

Согласитесь, такое поведение предосудительно для дамы из королевской семьи. Однако я, кажется, вас огорчил. Признаюсь, меня удивляет, отчего вас так занимает судьба дочерей Делателя Королей?

Баронесса растерянно глядела на него, но внезапно вмешался барон Майсгрейв:

– Моя жена в течение короткого времени входила в окружение герцогини Кларенс, а если быть точным – была очень дружна с одной дамой из ее свиты.

– В самом деле? С которой же из них? Генри озадачила и заинтересовала вся эта история. Но леди Анна уже овладела собой.

– С некой Деборой Шенли, – ответил за нее барон.

– О, да я ее знаю! Этакая смиренная блондиночка. Ныне она супруга шталмейстера герцога, сэра Кристофера Стэси, и, если не ошибаюсь, состоит воспитательницей дочери герцога Кларенса. Если вы знаете герцогиню, то наверняка вам известно, как не сладко оказаться ее придворной дамой. Не исключено, правда, что ваша подруга этого и не замечает, поскольку теперь она леди Стэси. Ее супруг в фаворе у герцога, и даже не столько он, сколько его младший брат Джон – студент Оксфорда, астролог и предсказатель, и наверняка он предрек Джорджу венец, раз тот так носится с этим мальчишкой.

Зал начал пустеть, лишь кое-кто из ратников барона еще занимался оружием у противоположной стены, да служанки разносили по покоям дрова и воду. Один из лакеев, взобравшись на стремянку с гасильником на длинной ручке, тушил свечи в люстре. Однако подле большого камина все еще оставался кружок слушателей герцога. Здесь по-прежнему ярко пылало пламя, озаряя колеблющимися отсветами лица собравшихся.

Генри Стаффорд видел обращенный к нему лик баронессы. От длинных ресниц в углах ее глаз лежали тени, и от этого миндалевидные глаза молодой женщины казались еще сильнее оттянутыми к вискам. Герцогу нравился такой разрез глаз, ему казалось, что он придает необычайное очарование этому прелестному лицу, как и чарующий голос. Как горделиво несет она свою красивую головку на стройной шее!

– Странное дело, – после секундной паузы неожиданно заметил Бэкингем. – Знаете ли, миледи, минуту назад вы вдруг удивительно напомнили мне Изабеллу Невиль. Нет-нет, разумеется, вы вовсе не похожи, и все-таки есть что-то в посадке головы, в звуке голоса, в глазах… При всех различиях существует какое-то необъяснимое сходство.

Барон поднялся и извинился, сказав, что ему пора обойти посты и отдать распоряжения на ночь. Леди Анна встала вслед за ним и, торопливо простившись, удалилась в свои покои.

Маисгрейв, проводив знатного гостя до дверей его спальни, поднялся на стену замка. У него давно вошло в привычку не ложиться, пока он не проверит часовых. Закутавшись в плащ, он медленно шел по стене, вдыхая легкий морозный воздух. Было полнолуние, и зубчатые башни Нейуорта, казалось, светились собственным зеленоватым светом. Вокруг, куда ни глянь, лежал нетронутый снег.

Даже старожилы говорили, что не припомнят столь холодной зимы. Весь мир был белым. Освещенные лунным сиянием, Чевиотские горы вздымались, словно грозные волны, одна за другой. Стояла тишина, лишь изредка нарушаемая перекличкой стражи на стенах и негромким гомоном из людских, где укладывались слуги. Из заснеженного леса временами долетал поразительно отчетливый в этой зимней ночи волчий вой.

Филип на миг задержался в проеме между мощных зубцов стены. Он находился рядом с квадратной башней, что стояла на самом краю скалы, над обрывом. Это была самая древняя постройка в замке, опирающаяся на еще кельтский фундамент. Здесь обычно располагался гарнизон замка. Филип видел слабый отблеск пламени за узким решетчатым оконцем. В такие холодные дни приходилось жечь камины ночи напролет. Счастье еще, что не было ветров.

Снова из бесконечной ночи долетел голодный волчий вой. Ему ответил еще один, совсем близко. Филипу показалось, что он видит хищные тени, скользящие по заснеженному склону холма. Он подумал, что давно бы пора устроить облаву на хищников, которых развелось в этом году столько, что они подходят к самым домам селения, таскают собак и рушат крыши хлевов. Да и в горах, где он был совсем недавно, пастухи говорили, что от волчьей наглости нет никакого спасения.

Филип чувствовал, что от камня, на который он оперся, стынет спина, но решил еще немного побыть здесь, чтобы ледяной воздух остудил кипевший в нем гнев. Он не хотел показывать Анне, как он зол на нее. Святые угодники, как она могла вести себя так безрассудно, так искушать судьбу, расспрашивая герцога Бэкингема о сестре! У него едва хватило сил, чтобы делать вид, что и ему любопытно послушать, что болтают при дворе о его собственной жене.

Впрочем, он и сам виноват. Всякий раз, когда он возвращался из поездок на юг, Анна с жадностью принималась расспрашивать, но он не любил посвящать ее в толки и сплетни двора. О сестре Анны он никогда не стремился ничего разузнать, в особенности после того, как встретил ее в Йорке и герцогиня окинула его ледяным, полным враждебности взглядом.

Филипу было известно, что Анна в свое время поведала Изабелле о их любви и что старшая сестра, впав в неописуемую ярость, обо всем донесла мужу. Поэтому он с безразличием отнесся к презрению герцогини, однако, когда вернулся в Нейуорт, не сообщил Анне о встрече с Изабеллой. Он видел, что со временем Анна простила Изабелле былые измены и теперь тоскует по ней.

– Понимаешь ли. Фил, – говорила она Филипу, – вся вина Изабель лишь в том, что она до безумия любит мужа. Этот негодяй заставляет ее делать все, что ему взбредет в голову. Разве она не страдала, когда предавала меня в Лондоне? Но, увы, она всегда оставалась лишь слабой, не слишком счастливой женщиной, и ее любовь к Джорджу была подобна дьявольскому наваждению. Герцог не заслуживает и малой толики такой любви. И хотя все говорили, что мы с Изабель очень разные, на самом деле в нас много общего. По крайней мере, я порой понимаю ее чувства. Она всю жизнь любит одного Джорджа, а я – тебя.

Однако у Филипа в отношении герцогини сложилось свое мнение, и он никогда не говорил жене, что Изабелла распускает лживые слухи о том, что именно она была обожаемой дочерью Делателя Королей и только ее он мечтал увидеть на троне.

Теперь же этот придворный красавчик Бэкингем с самым невозмутимым видом поведал Анне обо всем, не зная, как болезненно ранит ее новое предательство сестры, не говоря уже о том, как неосторожно было с таким жаром расспрашивать о сестрах Невиль. Филип хотел было предостеречь ее, а капеллан – единственный, кто, помимо Оливера, знал подлинное имя леди Майсгрейв, – даже решился на предостерегающий жест, но Анну, словно норовистую лошадку, закусившую удила, уже было не остановить.

Неудивительно, что у герцога вызвал недоумение горячий интерес некоей леди с окраины королевства к судьбам первых вельмож державы. Когда же он вдруг заметил, что между этой леди и высокородной герцогиней Кларенс есть известное сходство, у Филипа от недоброго предчувствия на миг пресеклось дыхание.

Он был смелым человеком, барон Майсгрейв, но его ахиллесовой пятой, брешью в его броне всегда оставалась тревога за Анну. Она была хозяйкой его замка и матерью его детей, однако в глубине души Филипа всегда гнездился страх, что когда-нибудь все откроется и у него отнимут его единственное бесценное сокровище. Он сам корил себя за подобные мысли, твердя, что многое изменилось за эти годы и что их брак, освященный в часовне церкви Святого Катберта, имеет законную силу.

Однако и он был наслышан о грандиозном скандале, который разразился в свое время в Англии, когда получил огласку тайный брак вдовы Генриха V с уэльсцем Оуэном Тюдором. И хотя Тюдор поклялся на Библии, что его союз с королевой Екатериной освящен церковью, ему не поверили, а несчастную французскую леди обвинили во всех смертных грехах. Нет, Филип Майсгрейв не желал такой судьбы для своей Анны. Пусть уж лучше тайна Нейуорта останется тайной, а весь мир продолжает считать младшую дочь Уорвика погибшей.

Когда Филип отбил у шотландцев двух путников-англичан и привез их в Гнездо Бурого Орла, он был несколько обескуражен, узнав, кем является один из спасенных. Он даже хотел было переправить его во владения графа Нортумберлендского, полагая, что Генри Стаффорд, пэр Англии и свояк короля, будет пользоваться там лучшим уходом и большим почетом. Однако Анна тотчас догадалась, что беспокоит Филипа.

Тебе не стоит так волноваться. Фил, – мягко сказала она мужу. – Я никогда не встречала Стаффордов, а они – меня. Мы с герцогом почти ровесники, но всегда жили в разных концах королевства. К тому же этот юноша тяжело болен, его нельзя перевозить сейчас куда-либо, поскольку это может его убить.

Филип уступил, хотя в глубине души все же не был спокоен. Однако время шло, и Стаффорд и в самом деле не вызывал у него никаких подозрений. Но сегодня вечером все опасения Филипа возродились вновь. Заподозрил ли Бэкингем что-либо или приписал все обычному любопытству сельской леди? Во всяком случае, Филипу очень не пришлись по вкусу его заключительные слова о сходстве между леди Майсгрейв и герцогиней Кларенс.

К Филипу неторопливо приближался по стене ратник. Холодный лунный свет горел на металлическом острие его короткой пики. В такие морозные ночи не сладко нести службу на стенах Нейуорта. Филип видел, как стражник притопывает и, зажав пику локтем, хлопает себя по бокам руками в меховых рукавицах. Барон внезапно почувствовал, что совершенно замерз под легким шерстяным плащом, накинутым поверх замшевой куртки. Поежившись, он сбежал по гранитным ступеням на нижнюю площадку стены, к двери, ведущей во внутренние покои.

Он прошел сводчатым коридором, миновал большой зал и поднялся на третий этаж донжона, где находилась их спальня. Войдя к себе, он обнаружил, что Анна еще не ложилась. Обхватив колени, она сидела на разостланной у огня медвежьей шкуре. Филип осторожно приблизился и, опустившись в стоящее рядом кресло, стал смотреть на нее. Кажется, она плакала незадолго до его прихода, но сейчас стремилась скрыть это и отвернулась.

В неверном свете барон видел ее напряженную шею, нежную округлость щеки, густые ресницы. В том, как она сидела, обхватив колени, было что-то от канувшего в прошлое мальчика Алана Деббича. Так любила она сидеть у огня, когда они делали привалы на пути во Францию. Так она садилась, когда уже здесь, в его владениях, Филип порой брал ее с собой на горные пастбища и они проводили вечера с арендаторами у их костров.

– Итак, что случилось, радость моя?

Она потерянно взглянула на него и вновь отвернулась.

– Мне не следовало бы расспрашивать герцога.

– Это так. Но в этом есть и моя вина. Я плохой рассказчик и никогда не мог утолить твое любопытство, когда возвращался с юга.

Она проглотила ком, стоявший в горле.

– Ты знал… Знал, что Изабелла так и не простила мне, что я была любимицей отца? Филип какое-то время молчал.

– Видишь ли, дружок, слишком многое из того, что я слышал о событиях прошлых лет, не соответствует действительности. Люди оставляют после себя не такой след, как им хотелось бы. Так, я слышал, например, рассказ одного рыцаря из свиты короля Эдуарда о том, что якобы во время битвы под Барнетом Уорвик приказал всю ночь палить из пушек, причем стрелял мимо войск короля. Этот вояка совсем запамятовал, что в ту ночь стоял необыкновенно густой туман и Делатель Королей вряд ли решился бы наобум палить в тумане из пушек. К тому же обе армии стояли так близко, что шпионы твоего отца непременно донесли ему, что происходит в ставке Иорков. Насколько я припоминаю, в то утро был дан всего лишь один залп, да и то наверняка по чистой случайности. Однако слушатели внимали этому хлыщу с разинутыми ртами, и я не счел возможным вмешаться.

Филипу хотелось успокоить Анну, снять груз боли с этого маленького, такого дорогого ему сердца.

– Еще я слышал, – продолжал он, – как при дворе Глостера рассказывали, что именно младший брат короля пешим повел войска и удерживал левый фланг, что тоже абсурдно – как может хромой вести пехоту? Но люди верят тому, чему хотят верить. Зато о том, что Кларенс изменил в самом разгаре битвы, никто и не упоминает. Говорят, что он встал на сторону брата еще перед сечей под Барнетом, а измена последовала не то со стороны Оксфорда, не то Монтегю. Видимо, сам король хочет, чтобы неблаговидная сделка братьев Иорков против Уорвика была забыта. Ты слушаешь меня, Энн?

– Конечно.

Филип увидел, как она смахнула слезу. Тогда он опустился с кресла на колени и, притянув Анну к себе, обнял. Он ничего не говорил, а лишь гладил ее волосы. Неожиданно он вспомнил, как в первые дни в Нейуорте они иной раз занимались любовью прямо у огня, на этой шкуре.

Воспоминание о том времени вдруг настолько взволновали его, что руки сами собой крепче сомкнулись вокруг талии жены, а губы потянулись к ее губам. Но Анна, казалось, была далеко отсюда – она даже не заметила волнения мужа.

– Понимаешь, Фил, – сказала она, – я ведь люблю Изабель и давным-давно все ей простила. И не потому, что Библия учит прощать врагов наших. Простить ее мне казалось столь же естественным, как дышать и молиться. Она моя сестра, и, кроме нас двоих, никого из Невилей больше не осталось. И это новое предательство больно ранит меня. Скажи, за что она так ненавидит меня – давно умершую Анну?

Филип обнимал ее, чувствуя, какая она теплая, мягкая, гибкая. И то, как она сейчас сидела, откинувшись в кольце его рук, заставляло его кровь шуметь в висках. Он нежно коснулся подбородка Анны и повернул ее лицо к себе.

– Ты вовсе не Анна Невиль, родная. Твое родовое имя – Майсгрейв, и ты принадлежишь одному мне.

Теперь она увидела знакомый блеск в его глазах, почувствовала, как рука Филипа скользнула по ее бедру.

– Не стоит. Фил. Сейчас, когда я думаю об Изабель…

– Не думай, малыш… не стоит об этом.

Она ощутила его дыхание на губах и легкий дразнящий поцелуй. Ей вдруг стало легче.

Мир предательства и честолюбия, отголосок которого так больно задел ее сегодня, остался в прошлом. Она покинула его ради этого человека, с которым так счастлива, который стал ее семьей, защитником, братом, всем на свете. И она любит его. Сейчас, когда он касался ее нежно, так нежно, что она слабела, Анна испытывала мгновенный взлет блаженства оттого, что у нее нет пути назад, что она связана с Филипом навсегда, она сама его выбрала и ему безраздельно принадлежит.

– Моя сладостная фея… – шептал он.

Филип целовал ее долго, медленно, лениво – ведь впереди у них была целая ночь… Целая жизнь… Его ласковые руки пробудили в Анне горячую ответную волну желания, его медлительность доводила ее до исступления. Она сама льнула к нему, покорялась и лишь засмеялась, когда он уложил ее на пушистый мех у огня…

И все оказалось далеким и неважным – горькие воспоминания, утрата близких, недавние страхи. На этом свете остались только они – Филип и Анна…

2.

Анна проснулась затемно. Не поднимая век, она слышала, как на птичьем дворе горланят петухи. Пора подниматься. Однако когда она пошевелилась, рука мужа властно удержала ее. Анна улыбнулась и открыла глаза. Филип спал позади нее, обняв и прижав ее к себе так, что она вписалась в изгиб его тела. Ей было тепло и хорошо, а спальня уже остыла, уголья в камине едва тлели, и лишь по одной головне время от времени пробегал голубоватый язычок пламени. Подумать только, ведь вчера их была такая груда, что огонь ревел, а ее муж подбрасывал и подбрасывал все новые поленья, так что, когда она, усталая, задремала на медвежьей шкуре, ее тело, казалось, напиталось медвяным жаром. Лишь позже, сквозь дрему, она ощутила, как Филип поднял ее на руки и отнес в постель, укутав меховым одеялом.

Анна осторожно погладила обнимавшую ее руку и улыбнулась, вспоминая прошедшую ночь. Это было восхитительно! Они любили друг друга долго, страстно и никак не могли насытиться. Она так счастлива, что за протекшие неполные семь лет они так и не разучились безумствовать, находя ослепительное упоение друг в друге.

Петухи продолжали вопить, и вскоре на одной из башен загудел рожок, возвещая наступление нового дня. Анна на миг прикрыла глаза. Когда-то, давным-давно, она любила подольше поваляться в своих покоях в Вестминстере и подчас приводила церемониймейстеров и дворецких в отчаяние, нарушая этикет и оставаясь в постели едва ли не до полудня.

В Нейуорте же все пошло по-другому. Она вставала чуть свет и тотчас бралась за дело, стараясь за всем уследить. Филип даже пытался урезонить ее.

– Угомонись, ты ведешь себя, как простолюдинка. Помни, что ты леди, слуги справятся и без тебя.

Но волей-неволей ему пришлось смириться с тем, что ему приходится просыпаться в одиночестве, хотя измятая постель все еще хранила тепло тела Анны.

Она превратилась в хозяйку замка, настоящую хозяйку, и ничто в Нейуорте не происходило без ее ведома. Анна ни на миг не забывала той клятвы, что дала себе, когда Филип, усадив ее в седло перед собой, въехал под арку ворот и она увидела, как много предстоит сделать, чтобы Гнездо Бурого Орла стало настоящим поместьем. Все эти годы она трудилась не покладая рук, и теперь с гордостью могла сказать, что Нейуорт стал таким, каким она увидела его в мечтах семь лет назад.

Филип по-прежнему прижимал ее к себе, но мысли Анны уже были далеко. Привычка все брать на себя, всем распоряжаться подталкивала ее, и Анна, несмотря на тихое тепло рук мужа, забеспокоилась, перебирая в уме хозяйственные дела, какие предстояло сегодня переделать.

В этом году ожидался ранний окот, и каждое утро она бегала в овчарню взглянуть, как идут дела. А тут новая напасть – большая белая свинья Красотка повредила спину, ободрав ее об изгородь, а поскольку эта свинья отличалась дурным норовом и никого к себе не подпускала, Анна обещала зайти проведать ее с утра. К тому же надо проследить, чтобы поменяли настил из соломы в передних покоях замка – на него уже невозможно смотреть. Господи, да ведь вчера из-за разговора с герцогом Бэкингемом она даже не зашла на кухню, чтобы сказать, что подавать на завтрак. Нет, решительно больше невозможно лежать!

Несмотря на протесты Филипа, она вскочила и начала торопливо одеваться, стуча зубами от холода. Филип проворчал, что они слишком поздно уснули вчера, можно было бы сегодня сделать исключение. Молли справится и без нее. Однако Анна лишь на миг присела на край постели и, осведомившись, нет ли у ее господина каких-либо пожеланий, ткнулась губами в его щеку. На ходу заплетая косу, она покинула опочивальню.

Небо было еще темным, но замок уже ожил. Слуги тащили охапки дров, в большом зале растапливали камины, выпускали во двор собак. Это было время, когда гасили факелы, чтобы потом случайно не забыть о них, а свет исходил только от очагов, к которым жались продрогшие челядинцы. Служанки брались за вересковые метлы, снимали ставни с огромных окон. Почесываясь, дворня выбиралась из людской, крестясь навстречу новому дню. Какой-то парень ущипнул служанку, та взвизгнула и засмеялась, ее смех раскатился под гулкими сводами зала.

Анна вышла на улицу. Край неба уже розовел. В окнах замка и построек, где жили ратники с семьями, мелькали полосы света. Кутаясь в безрукавку, она торопливо миновала вымощенный плоскими глыбами сланца двор. Снег здесь был расчищен, и, миновав арку сторожевой башни и перекинутый через ров мост, Анна оказалась в обширном хозяйственном дворе. Здесь уже было шумно. Звенела сталь в кузнице, скотники выгребали навоз, а стражники, вышибая из пазов огромный брус, отпирали ворота замка. Звенела цепь опускаемого подъемного моста.

Перво-наперво Анна направилась в коровник. Едва она переступила порог, в лицо ей ударил теплый устоявшийся дух хлева. Молочная ферма была гордостью Анны – со стенами из дикого камня, дощатыми перегородками и утепленным торфом полом. Но хозяйка замка еще не забыла, в каком состоянии она находилась, когда они с Филипом только приехали: щербатый пол, залитый мочой, тощая скотина с выпирающими крестцами, стоящая по брюхо в навозе.

Ее, принцессу, будущую королеву, никто не учил, как следует вести хозяйство большого замка. Теперь же, глядя на своих рыже-пегих тучных коров, прихлебывая еще теплое парное молоко с пышной пеной, она чувствовала себя совершенно довольной. Ее любимый бычок с косматой головой облизал шершавым языком ее руку, лежавшую на перегородке стойла, повсюду слышался мерный звук молочных струй, бьющих в подойники, а сыр, что делали в Нейуорте, считался деликатесом далеко за пределами округи, и Анна строго следила, чтобы его регулярно отправляли ко двору графа Нортумберлендского.

В овчарне Анну ожидал сюрприз. Первые ягнята! Анна смеялась, глядя, как они, покачиваясь, поднимаются на дрожащие ножки. Их кудрявая шерстка уже подсохла, они были так забавны, что Анна не удержалась, чтобы не подхватить одного на руки. Надо показать их Кэт и Дэвиду, хотя тогда Дэвида не вытащишь отсюда, он вечно будет перепачкан с ног до головы, как во время прошлого окота, и придется переодевать его по нескольку раз на дню.

В свинарнике Анне пришлось повозиться. Эта самая Красотка была ростом с доброго телка, а норов у нее был таков, что даже те, кто за нею ходил, иной раз, вопя, прыгали через загородки, когда Красотка, разинув пасть и грозно визжа, кидалась на них. От превращения в окорока и колбасы в нынешний сочельник ее спасла лишь неимоверная плодовитость. Красотка уже дважды приносила по пятнадцать поросят. Теперь же, когда она сильно распорола спину кованым гвоздем, свинья словно взбесилась. Однако рана могла загноиться, ее необходимо было без промедления зашить, и леди Майсгрейв пришлось потратить большую часть утра, заманивая вместе со скотниками Красотку сладкой морковью и яблоками в узкий закут, где ее в конце концов скрутили и Анна, несмотря на протестующие вопли свиньи, наложила несколько швов.

Когда, усталая и взвинченная, она вышла на воздух, на дворе уже рассвело. Замок покидал вооруженный отряд. Во главе его скакал Оливер, с легкостью управляясь с конем одной рукой. Он улыбнулся своей госпоже, и Анна помахала ему. Оливер был их другом, ее и Филипа, и больше того – хранителем их тайны. Супруги любили молодого воина, который, однако, упрямо отказывался на правах близкого восседать с ними за одним столом, предпочитая совершать трапезу в обществе ратников.

– Я всего лишь простой солдат, – отвечал он на мягкие упреки Анны. – И никогда не забуду, что я вам не ровня, госпожа моя.

Анна проводила взглядом всадников. Отряды выезжали из замка дважды в день, утром и вечером, чтобы проверить посты на дорогах, наведаться в соседние деревни и убедиться, что не было разбойных набегов в течение ночи.

Впрочем, в случае нападения в замке сразу становилось известно об этом благодаря системе сигнальных огней на скалах. Так было и с Бэкингемом. Сейчас же это был обычный патрульный отряд – долг королевской службы, которую пограничные феодалы несли, будучи за это освобожденными от уплаты налогов казне.

Филип Майсгрейв раньше всегда сам объезжал свои владения и, как рассказывали старожилы, никогда не отказывался от возможности вступить в схватку. Теперь же он все чаще поручал это подручным, находя, что и в замке у него найдутся дела. Вот и сейчас Анна увидела его беседующим с крестьянами.

Она на минуту остановилась, глядя на мужа: Филип возвышался среди них, как горный утес. Настоящий северный лорд. И, хотя крестьяне здесь, в беспокойном краю, мало походили на своих забитых собратьев с юга королевства, всегда были вооружены и держались с достоинством, тем не менее сразу было видно, кто здесь владеет всем.

Филип был одет почти так же просто, как и они, – в шерстяную тунику, поверх которой была надета кожаная, перетянутая в талии безрукавка, мягко обрисовывавшая при каждом движении его сильное гибкое тело, – однако нельзя было ни на минуту усомниться, что перед вами истинный потомок рыцарей и воинов. Анна невольно залюбовалась могучим разворотом его плеч, игрой мышц, величавой осанкой.

Внезапно барон оглянулся, будто почувствовал ее, на миг задержал на ней взгляд, лукаво подмигнул и снова повернулся к собеседникам.

Давным-давно, после ночи, проведенной в дыму костра в разрушенной часовне, он так же подмигнул мальчишке-пажу, сопровождавшему его по пути во Францию… Тогда впервые он обнял ее и… уснул. А она лежала в его объятиях, боясь пошевелиться. Ведь Анна тогда еще не знала, как бесконечно она любит этого рыцаря…

Потом… Подумать только, когда-то они могли быть столь чужими! Анна легко вдохнула морозный воздух. Нет, она ни о чем не жалеет, хотя Филип, кажется, считает, что это вовсе не так. Лишь однажды за эти годы он проговорился, что его гнетет сознание того, что в Нейуорте Анне приходится слишком много и тяжело трудиться, что он так и не сумел дать ей то, чего она заслуживает.

Но, Господь Всемогущий, разве не о таком счастье она мечтала в далеком Бордо, когда он отверг ее, предоставив ей подниматься в одиночестве по лестнице славы и величия, на которой она изведала только раны и горечь? И она рада, что сейчас, подмигнув ей, он как бы напомнил об их близости, о той ночи, что миновала, и, продолжая беседовать с крестьянами, все равно думает о ней, а не о долге и чести, как когда-то, устремляясь на континент с письмом короля к Уорвику.

Ах, но у нее нет больше времени для воспоминаний! Подхватив юбки, Анна почти бегом направилась на замковый двор, где в стороне от основных построек располагалась кухня. Туда вели два хода – крытая галерея из замка и другой, со двора, которым и воспользовалась Анна.

Воздух здесь был горяч и густ от запахов доброй еды. Очаг размещался по старинке – посередине помещения на длинном прямоугольном подиуме, над очагом нависал колпак с дымоходом. Дюжина поваров и слуг толпилась вокруг него, обливаясь потом: они ворочали огромные сковороды, вращали над углями цельную телячью тушу, помешивали содержимое котлов и кастрюль. На другом конце слуги сажали в печь листы с круглыми хлебами. Под почерневшими от копоти балками висели золотистые окорока, пласты грудинки, связки колбас, вязанки чеснока, лука и пучки душистых трав.

Было шумно и чадно. Слуги низко кланялись своей госпоже, желали доброго утра. Расположившись у стены, завтракали вернувшиеся с ночного дежурства стражники. На длинных столах возвышались пирамиды только что начиненных колбас, теплые караваи хлеба, служанки разделывали мясо, рубили капусту, месили сдобное тесто.

Анна прошла к Молли, полной светловолосой женщине в снежно-белом накрахмаленном чепце. Она также занималась тестом, между делом властно распоряжаясь поварами и кухарками. Когда баронесса приблизилась, она ослепительно улыбнулась ей, подняв руки, по локоть выбеленные мукой.

Анна чмокнула ее в щеку.

– Спасибо, что управилась сама. Что бы я без тебя делала!

Действительно, многим из того, чему бывшая принцесса научилась за эти годы, она была обязана Молли – вдове одного из погибших в стычках ратников Майсгрейва, которую Анна приблизила к себе, сделав наперсницей и советчицей.

– Ты задержалась, и я велела все приготовить. На завтрак будет телятина с грибами и овощами, жаренная на углях свинина, пироги с рисом и яйца с беконом. На сладкое – распаренный чернослив и шотландский овсяный пудинг с изюмом. Между прочим, я заметила, что наш высокородный гость, хоть и не ладит с шотландцами, все же отдает должное их кухне.

Поистине Молли была правой рукой баронессы! Анне оставалось лишь достать сахар и специи из встроенного в стену шкафа, ключ от которого, по традиции, мог находиться только у хозяйки замка.

После этого баронесса поспешила наверх, в детскую. Малышей уже подняли, но они еще были сонными. Дэвид даже дремал на руках у кормилицы, которая, по обычаю, до сих пор еще давала ему грудь, и маленький вояка, всюду следовавший за отцом и больше всего на свете любивший проводить время в казармах, в кузнице или на конюшне, не отказывал себе по утрам в удовольствии отведать материнского молока, разнежившись на руках у дюжей молодой няньки. Кэтрин, уже одетая, улыбнулась матери и покорно подставила головку, когда та принялась заплетать ее роскошные, пепельно-русые, совсем как у отца, волосы.

Потом их отвели в парильню, где также было еще холодно, поскольку Филип редко приказывал греть для себя воду, когда мылся. Маленький Дэвид добровольно следовал примеру отца и стойко позволял мыть себя из бадьи, в которой плавали льдинки. Кэтрин же, как и мать, любила теплую воду и душистое венецианское мыло.

Страшно вспомнить, что в первое время, когда они поселились в Нейуорте, Анне приходилось пользоваться едким щелочным мылом, от которого кожа грубела и шелушилась. Еще в ту пору Анна дала слово, что добьется того, чтобы их дому не было обременительно тратиться на мыло, притирания и духи для хозяйки, и она этого достигла

Когда баронесса спустилась в большой зал, она выглядела как истинная леди. Ее густые длинные волосы были искусно заплетены и лежали короной, руки поражали снежной белизной и шелковистой мягкостью, несмотря на то, что она приучила их к любой работе. Что ж, она вовсе не желала терять того лоска, какой придала ей жизнь при дворе.

И когда до нее доходили слухи, что госпожу Нейуорта считают самой обворожительной леди Пограничья, ее это только радовало и она старалась не слышать слов Филипа, твердившего, что не стоит привлекать к себе столько внимания. В таких случаях она не забывала напомнить барону, что ее таинственное появление в родовом поместье Майсгрейвов и их попытка поначалу жить скрытно и замкнуто вызвали несравненно больше толков и пересудов.

В ту пору вдоль всей границы от Карлисла до Башборо пронесся слух, что рыцарь Бурого Орла прячет в своем имении некую таинственную и прекрасную леди, однако болтуны умолкли, когда Майсгрейвы стали навещать соседей, а вскоре посетили и самого графа Нортумберленда в Олнвике.

Здесь, среди Чевиотских гор и болотистых долин, королевский двор казался недосягаемо далеким, а чиновники Эдуарда не осмеливались казать сюда и носа. Лишь когда Ричард Глостер был поспешно назначен наместником Севера Англии, барон и баронесса были не на шутку обеспокоены. Но их спасло тайное противоборство между Глостером и Перси. Ричард, посетивший немало замков вдоль границы, не пожелал побывать в Мидл Марчез и миновал земли Майсгрейва стороной.

А уж после Ноттингемского договора Ричард и вовсе не часто заглядывал в Восточное Пограничье, так что тайну Анны Невиль удалось сохранить. Даже лорд Бэкингем, глядя на восседающую во главе стола хозяйку замка, не рискнул бы предположить, невзирая на некоторые странности в ее вчерашнем поведении, что на самом деле любуется младшей дочерью Делателя Королей.

Анна не могла не замечать, что герцог не сводит с нее глаз. И хотя ей нравилось его восхищение, внимание пэра Англии не могло вскружить ей голову, как наверняка случилось бы с любой другой сельской леди. Однако в Нейуорте у нее давно не было столь образованного и утонченного собеседника, и она всегда слушала речи знатного гостя с улыбкой. В них звучало обворожительное удальство, зачастую перемежаясь глубокими умозаключениями и тонкими наблюдениями, отчего светская болтовня не казалась такой уж легковесной и наполнялась смыслом.

К тому же Анну забавляло, что этот высокородный покоритель сердец готов на любые уступки в отношении этикета, лишь бы вызвать ее одобрение. И она находила его красивым, очень красивым и получала удовольствие, глядя на столь совершенные черты лица, лучистые, как у женщины, глаза, сильную шею, небрежно-грациозные жесты.

Анна замечала, что почти все женщины, обитавшие в замке, подпали под обаяние юного герцога и старались найти любой предлог, чтобы заглянуть в башню, где ему отвели покои, или подольше остаться в зале, когда он засиживался там. Тем не менее, Генри Стаффорд ни разу не был фамильярен ни с одной из них. Сказывалась ли в этом гордость аристократа, пренебрегающего неровней, но скорее всего он чересчур часто смотрел на баронессу, чтобы замечать кого-либо еще.

Ноттингемский договор был заключен между Перси и Глостером. В соответствии с ним первый оставался правителем Восточных марчей (марок) и Нортумберленда, то есть земель, где располагался Нейуорт, а второй правил Западными марчами, Уэстморлендом и Камберлендом. При этом номинально Ричард оставался владыкой Севера и Перси должен был признавать его верховенство.

И, невзирая на это, Анна после завтрака задержала мужа и решительно заявила, что уж слишком демонстративно он не замечает внимания герцога к ней, о чем уже шепчутся во всех переходах замка. Филип странновато взглянул на жену.

– Мне кажется, тебе по душе его любезности. Анна, улыбнувшись, пожала плечами.

– Скорее, они меня забавляют. Сиятельный лорд в недоумении, отчего его ухаживания не дают ожидаемого результата. Однако он не выходит за пределы дозволенного.

Филип промолчал. Но, когда Анна взглянула на него, лицо его было напряжено. Это ее лишь позабавило, но все-таки польстило.

– Ага, ты наконец ревнуешь! Поделом тебе! Я еще не забыла, как ты был обходителен с графиней Нортумберлендской, когда в прошлом году мы ездили в Олнвик на праздник Богоявления.

Она расхохоталась, но потом внезапно стала серьезной и обняла мужа.

– Я хочу, чтобы ты ревновал. Фил… – прошептала она. Ее губы почти касались его губ. Она еще была до краев полна сегодняшней ночью, и ей было легко говорить так.

Филип едва заметно улыбнулся.

– Я хочу верить тебе, – ответил он, однако, увидев, что она недовольна его ответом, добавил: – О, я ревную! Я страшно зол! Клянусь небом, когда герцог поправится, я его, как Искристого Джо, вызову на поединок.

Вот тут Анна не на шутку испугалась. Она помнила, как несколько лет назад ее муж вызвал на поединок одного из своих ратников, который двусмысленно повел себя с нею. Тот тоже был хорош собой, всегда рядился в яркие одежды и так нравился женщинам, что почувствовал себя вольно и хозяйкой замка. И тогда ее муж убил его. У Анны стояло перед глазами его тело, завернутое в оранжевый плащ, которое солдаты увезли из замка. Нет, она вовсе не хотела, чтобы ее муж сразился с Бэкингемом.

Заметив ее волнение, Филип рассмеялся:

– Я не пойму, чего ты хочешь, но успокойся. Генри Стаффорд – благородный рыцарь, однако он воспитан при дворе Эдуарда IV и не может удержаться, чтобы не выказать свое восхищение прекрасной дамой.

Через полчаса, когда Анна успела побывать в прядильной и ткацкой, она увидела из окна, что ее муж и герцог вместе отправились на хозяйственный двор – осмотреть Молнию. В это время Филип нередко объезжал молодых лошадей, и Анна привыкла слышать возбужденные мужские голоса, наблюдать, как барон возится со стройными длинногривыми двухлетками. Сейчас же он вывел на длинном поводе вороного жеребца с белыми, почти до колен, чулками на стройных ногах, благодаря которому так неожиданно попали в Нейуорт герцог и его оруженосец.

Это был великолепный берберийский конь, стоивший, наверное, целое состояние. Высокий и нервный, с рельефными, атласно отливающими мускулами, он поражал благородной грацией и мощью движений. Двигаясь на корде по кругу, он высоко нес свою узкую длинную голову, и дворня, побросав дела, столпилась вокруг, восхищаясь этим сказочным существом, из ноздрей которого валил пар, словно дым из пасти дракона, а невесомые ноги будто и не касались земли.

Анна залюбовалась конем. Она видела, как муж притянул его к себе за повод и ласково похлопывает по крутой шее, успокаивая. Потом принесли седло. Конь вновь рванулся, словно никогда не носил на себе всадника, но Майсгрейв повис на его морде, заставляя смириться. Люди вокруг загомонили.

В это мгновение кто-то окликнул Анну. Она с неудовольствием отвернулась от окна.

– Ну что там опять, Агнес?

Перед нею стояла невысокая некрасивая девушка – рот слишком велик, нос вздернутый, мясистый, хороши были лишь глаза, огромные, карие, под длинными мохнатыми ресницами. Угольно-черные волосы девушки были небрежно прибраны, фигурка оставалась еще почти детской, но живот уже заметно выпирал. В замке ее прозвали Агнес Постоялый Двор, ибо она частенько сбегала из женских горниц и проводила ночи в башне для солдат.

Тем не менее баронесса неизменно брала ее под свое покровительство. Агнес, дочь одной из кухарок, была поразительно похожа на своего отца, беспутного Гарри Гонда, зарубленного мечами в Ньюгейтской тюрьме в Лондоне, когда Анна и Филип бежали во Францию. Агнес же, унаследовав облик Гарри и живость его нрава, унаследовала и его страсть к противоположному полу. Но если Гарри был мужчиной, воином и ему все сходило с рук, то с Агнес были постоянные хлопоты. Так и теперь, в свои неполные пятнадцать, она была беременна, причем клятвенно утверждала, что отец ребенка – Оливер Симмел.

– Вы поговорили с ним, миледи?

– Да, но он заявил, что далеко не уверен в том, что имеет отношение к твоему животу.

– Он, это он! – горячо закивала Агнес. Анна вздохнула. Она многое прощала этой беспутной девчонке ради памяти об ее отце. Незаконнорожденная дочь Гарри хотела заполучить в мужья ближайшего помощника владельца замка.

Агнес привыкла, что хозяйка к ней благосклонна, и сейчас клялась и божилась, что с Матвеева дня после Оливера никто ее и пальцем не касался и именно от него она и забеременела. Лгала, как обычно, и баронесса об этом знала, потому что поговорила и с Оливером. Разговор оказался не из приятных. Однорукий воин был так угрюм и нелюдим, что Анне подчас казалось, что он вообще не замечает женщин. Однако, когда Анна заговорила с ним об Агнес, он лишь усмехнулся.

Да, разумеется, я спал с ней. Как и почти все ратники в замке. И скорее соглашусь лишиться второй руки, чем поведу эту потаскушку под венец.

– Оливер, – Анна теребила шнуровку рукава, почему-то будучи не в силах поднять на воина глаза, – Оливер, но ведь это дочь Гарри, и я…

– И вы позволили ей вертеть собой, как ей заблагорассудится, – со злостью закончил Симмел. – Тогда, видит Бог, вам пора начать нянчиться с доброй дюжиной остальных его ребятишек, которых добрый Гарри наделал по всей округе – упокой. Господи, его резвую душу.

У него было такое страдальческое лицо, что Анна, оставив разговор об Агнес, невольно забеспокоилась – не болен ли он. Но Оливер, ничего не сказав на это, вышел.

После этого ничего не оставалось, как сказать Агнес, что ее брак с Оливером Симмелом невозможен и что она обеспечит девушке приличное приданое, если та выберет ребенку в отцы любого, кто пожелает жениться на ней.

Но дочь Гарри вдруг заупрямилась и стала слезно молить Анну не разбивать ее сердце и еще раз поговорить с Оливером, ведь законным отцом малютки должен стать его подлинный отец. И вот теперь девушка ждала ответа.

– Он наотрез отказался. Послушай, Агнес…

– Да ведь вы и не говорили с ним! – вскинула та голову. – Я знаю, я следила за вами!

«А ведь она не только порочна, но и зла, – подумала баронесса. – Я сама в этом виновата, я попустительствовала ей все эти годы».

Она постаралась взять себя в руки. Голос Анны звучал мягко, но непререкаемо:

– Оливер не женится на тебе. И в этом ты сама виновата. Если же станешь упорствовать – родишь вообще без мужа. Поэтому поищи для себя кого-нибудь из твоих прежних возлюбленных, а приданое ты получишь такое, какого, пожалуй, и не заслуживаешь.

Анна повернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Агнес выбежала, сердито хлопнув дверью. Анна вздохнула. Девчонка слишком похожа на Гарри…

Молнию уже оседлали, и герцог Бэкингем легко вскочил в седло. Анна, впрочем, считала, что его светлости не помешало бы поберечься, но Генри Стаффорд всякий раз начинал кипятиться, когда она упоминала о том, что он еще не вполне здоров. Отцу Мартину это удавалось лучше, но священник с утра отправился в дальнюю деревню исповедовать умирающего, и теперь герцога некому было приструнить.

Однако когда Генри тронул коня и, сначала шагом, а потом переходя на рысь, двинулся по периметру двора, Анна вдруг перестала думать о его здоровье. Он был поистине хорош, этот любезный вельможа с лучистыми, по-кельтски голубыми глазами и смуглым лицом. Наблюдая, как ловко он заставляет повиноваться горячего коня, почти не прибегая к помощи удил, а правя лишь коленями и корпусом, Анна невольно поймала себя на том, что любуется им, и тут же одернула себя. Силы небесные, с каких это пор ее стали интересовать придворные вельможи?

Весьма недовольная собой, она поднялась в свой любимый покой, где трое горничных теснились у окна, тоже глазея, как герцог управляется с конем. При появлении баронессы все трое разом смиренно уселись в уголке и как по команде склонились над вышиванием. Анна, обычно строгая к тем, кто бегал от работы, на этот раз промолчала.

В этой комнате было очень тепло, так как, помимо небольшого облицованного мрамором камина, тепло исходило еще и от стены, за которой находился большой камин главной залы. Здесь было три больших окна с частыми переплетами, застекленными прозрачными стеклами. Мебель – орехового дерева, натертого благоухающим воском, на, полу лежал прекрасный ковер с мягким ворсом, а стены покрывали арраские гобелены ярких расцветок.

Это был самый изысканный покой в замке, и даже герцог Бэкингем не мог скрыть удивления, когда впервые вошел сюда. Он заявил, что эта комната нисколько не хуже, чем покои знатных дам на Юге, и Анна невольно усмехнулась, соглашаясь с ним.

Одно из окон располагалось в нише стены. Здесь стояли резная конторка и удобное складное кресло, в котором леди Майсгрейв работала в предобеденное время. С первых дней, когда ей пришлось взять хозяйство замка в свои руки, она привыкла справляться с этим сама и не держала ни замкового бейлифа, ни приказчика, собственноручно ведя счета арендаторов. Ее никогда не учили этому, и, возможно, она вела свои записи не по правилам, однако она хорошо ориентировалась в них, всегда зная, что и когда следует закупить, с кого получить плату или долг, когда и на что потратить деньги.

Сейчас она собиралась заняться списком товаров, которые предполагалось вскоре приобрести в Йорке. Разумеется, большая часть необходимого для замка производилась в нем самом и в окрестных деревнях, но такие вещи, как пряности, вино, свечи, а также легкие ткани, гобелены и духи – маленькая слабость хозяйки – требовалось привозить. К тому же городские изделия всегда были изготовлены тоньше и изящнее.

Ничего не скажешь – кузнец в Нейуорте был столь замечательным мастером, что его кованые решетки, подсвечники и розетки были не хуже венецианских, однако толстые сальные свечи, изготовляемые в замке, не шли ни в какое сравнение с белыми или витого розового, воска, что продавались в Йорке, и ни один башмачник в Нейуорте не мог сшить столь изящные, подбитые мехом и украшенные золотыми пуговками сапожки, как те, что барон привез баронессе к Рождеству. Анна снова обвела взглядом покой. Здесь пахло яблоней от душистых дров, каминная полка была украшена резным узором в виде гирлянды виноградных лоз, на ней стояла пара бронзовых канделябров. Все свидетельствовало о достатке, однако Анна помнила, что еще недавно здесь был глинобитный очаг, голые стены покрывали потеки, из щелей в окнах дуло так, что свечи гасли, едва отворялась дверь.

Анна отложила перо и задумалась. Она многого добилась за эти годы, хотя ей и пришлось трудиться не покладая рук и экономя каждый пенни. Что ее жизнь здесь будет непростой, она поняла, едва они миновали Адрианов вал[8] и оказались в совершенно диком краю, где люди были одеты в шкуры, всегда носили оружие и враждебно косились друг на друга.

Здесь не было придорожных харчевен, как, впрочем, не было и виселиц на перекрестках, однако, хотя они и ехали с большим отрядом, на них напали, едва они оказались в гуще леса, и завязалась самая настоящая битва, окончившаяся, к счастью, благополучно. Нейуортцы не потеряли ни одного воина и даже отбили у неведомого противника нескольких лошадей. Филип был доволен и вскоре отправил Освальда Брука продать добычу в Олнвитон, где велся торг скотом меж шотландцами и англичанами.

– Напавшие на нас были англичане, мои соседи из Норт-Тайн. Поэтому их лошадей я продам шотландцам. Если бы напавшие были шотландцами, я торговал бы здесь.

Анна все еще была в ужасе после стычки, а Филип посмеивался.

– Мне нужны деньги теперь, когда я обзавелся семьей.

Так Анна оказалась в краю нескончаемых войн и наконец увидела Гнездо Бурого Орла. Это была надежная крепость, скорее неприступная, чем богатая, в чем Анна и убедилась вскоре, когда им пришлось выдержать настоящую осаду. Хозяин долго отсутствовал в Нейуорте, в его землях царили разруха и запустение, и, когда Анна стала задавать Филипу вопросы о хозяйстве в его владениях, он лишь пожимал плечами, честно признаваясь:


– Мне все время приходилось воевать. Из-за этого многое ускользнуло от меня. Я плохо знаю свои земли и привык добывать деньги в набегах, а не с арендаторов. В краю сейчас так туго, что вряд ли я смогу получить с них арендную плату. После двух лет неурожая в деревнях остался лишь общинный скот, но, если его забрать за недоимки, людям нечем будет обработать свои поля.

Нейуорт не был домом, или Гнездом, как называли его в округе. Больше всего он походил на разбойничий вертеп, где шатались толпы немытых и грубых ратников, которые признавали лишь власть Майсгрейва, а на новую госпожу смотрели скорее с насмешкой.

Когда Филип и Анна въехали в ворота замка, наемники и челядь высыпали во двор встречать их и принялись по стародавнему, еще языческому обычаю колотить мечами по щитам, отчего поднялся грохот, как в аду. Анна готова была заткнуть уши и бежать.

Однако, отдав должное выбору своего господина, обитатели Нейуорта постепенно стали смотреть на молодую хозяйку без особого почтения. Анна прибыла в Нейуорт без приданого, что для брачного союза в то время было неслыханной вещью. Супруга считалась едва ли не опозоренной, если не вносила своей доли в хозяйство, и нейуортцы, памятуя, какое богатство получил их господин в браке с Мод Перси, разочаровались в новой хозяйке, хотя она и была настоящей леди, что ни говори.

В обращении с нею начала сквозить дерзость, и, хотя Анну учили в монастыре, что со слугами следует говорить спокойно, не повышая тона, все же вначале случались дни, когда она, срываясь, хватала со стены хлыст, чтобы наказать нерадивых. Однако она никогда не жаловалась мужу на строптивость дворни. К тому же в замке помнили, как барон зарубил злополучного Джо, когда тот облапил леди Майсгрейв прямо посреди двора. А ведь Джо был отличным воином и стрелком, каких поискать.

Время шло, и постепенно в Нейуорте стали ощущаться перемены. Многим в замке понравилось, что молодая леди старается навести порядок, что она сама следит за ведением дел. Анна старалась избавиться от нерадивых слуг, но награждала тех, кто был ей предан.

Она начала сама выплачивать месячное жалованье, и теперь даже те, кто ворчал, вынуждены были смириться. Сама работая не покладая рук, она заставляла работать в полную силу и обленившихся за годы безделья слуг.

Анна велела побелить зал, починить дымоходы, вычистить и отполировать полы в главном зале и, наконец, усадила девушек за плетение циновок, в которые для аромата вплетались душистые травы. Она сумела поладить и с буйной ватагой ратников мужа, заставить их уважать и почитать себя. Со временем она забросила хлыст, ибо ее признали и ей повиновались. Она понимала, что ее супруг принимает как должное многое из того, что вовсе не нравилось ей в замке. Он был слишком юн, когда умерла его мать, и отвык, чтобы хозяйством заправляла женщина.

Его первая жена не в счет, так как она почти не бывала в Нейуорте, предпочитая ему Йорк, а старуха-экономка, что следила за кухней и порядком в покоях, была уже слишком древней, чтобы справиться с делом как должно. Зато теперь все пойдет по-иному – Гнездо Бурого Орла должно стать настоящим домом. Чужая северянам принцесса-бесприданница стала леди Нейуорта, к тому же она ждала первого ребенка.

Это был самый трудный год в Нейуорте. Анну поддерживала лишь любовь Филипа, который всячески старался ей помочь. Чтоб хоть мало-мальски устроить их быт, он решился продать унаследованный им после первой жены дом в Йорке. В замок перевезли резную мебель, гобелены, пуховые перины, и Филип мог больше не впадать в отчаяние, когда по утрам, поднимаясь с соломенного, покрытого овчиной тюфяка, Анна начинала отчаянно чесаться. На оставшиеся деньги барон собирался накупить дорогих тканей и украшений для супруги, но неожиданно эта легкомысленная принцесса проявила поразительную предусмотрительность, потребовав от мужа закупить на Юге как можно больше муки, солонины и бобов.

– В этом году была сильная засуха, – сказала она. – Я говорила с крестьянами, они боятся нового голода. Третий подряд неурожайный год на Севере может иметь ужасающие последствия. Я обещала людям, что в Нейуорте голода больше не будет, и не хочу, чтобы твою жену. Фил, считали болтуньей. К тому же зимой в замке появится дитя, а следовательно, мы с малышом не должны ни в чем нуждаться.

Последний аргумент перевесил. И хотя Анна продолжала щеголять в домотканых платьях и грубых башмаках, зато клети и кладовые были полны, как давно уже не бывало в Нейуорте. Она сама следила за работой в коптильнях, за тем, чтобы амбары были полны сена, ежедневно посылала служанок за грибами и сама солила их впрок. В тот же год она сошлась с Молли, дочерью старого Джонсона, которая многому ее научила, помогла поднять из праха замок и стала ближайшей подругой и помощницей на многие годы.

Анна отыскала ее в ту пору своей жизни в Нейуорте, когда у нее все валилось из рук. Ей нужна была помощь. Ее никогда не учили вести большое хозяйство, но она решила, что какая-нибудь опытная крестьянская женщина могла бы многому ее обучить. Размышляя об этом, она вспомнила некоего Патрика Лейдена, воина Майсгрейва, убитого людьми кровожадного Мармадьюка Шенли. Тот всегда был поразительно опрятен и расторопен даже в суровых условиях походной жизни. Сидя у костра, он рассказал мальчишке Алану Деббичу о своей подружке Молли, на похвалы которой не скупился, и теперь Анна решила, что эта женщина должна быть под стать чистюле Патрику.

Она расспросила слуг и узнала, что действительно в деревне есть некая Молли, к которой часто захаживал молодой воин. Анна сама отправилась к ней в сопровождении нескольких ратников. Домик Молли, маленький, увитый цветами барвинка, находился на дальнем краю долины, у водяной мельницы. Едва разглядев его, Анна поняла, что не ошиблась: чистый двор, выбеленные стены, ровные капустные грядки вдоль ограды – все говорило о любви к порядку, трудолюбии и в то же время о бедности.

Едва они приблизились, до них донесся страшный шум и дверь домика распахнулась. Во двор вылетел здоровенный светловолосый детина. Это оказался ратник из Нейуорта, некий Гарольд, которого Анна помнила еще со времен Барнета. Это был веселый малый, один из тех, кто с самого начала принял сторону новой хозяйки замка, однако между Анной и Гарольдом велись постоянные перепалки из-за религиозных убеждений. Как добрая христианка, она не могла смириться с тем, что этот воин готов поклоняться кому угодно – начиная от сидов[9] и кончая кельтской Махой[10] и скандинавским Одином[11].

Теперь же этот безбожник стоял перед Анной, чертыхаясь и клянясь Валгаллой, горными духами и дьяволом, а на лбу его зрела огромная шишка. Минутой позже на крыльце показалась маленькая женщина, гневно сжимающая в руке кочергу. Казалось, она готова снова кинуться на Гарольда, но, увидев новую баронессу, женщина остановилась, отбросив кочергу, и низко поклонилась, а сопровождавшие Анну ратники, сообразив в чем дело, расхохотались.

Анна в первую же их встречу сказала Молли, что собирается сделать ее своей помощницей. Та была ошарашена подобным предложением.

– Почему же вы выбрали меня, госпожа? Ведь вы меня совсем не знаете.

Баронесса оглядела ее убогий домишко с чисто выметенным земляным полом, с обложенным валунами очагом и маленькими, затянутыми бычьим пузырем оконцами. Бедно, но уютно, а котелок над огнем сверкает как новенький.

– Я тебя немного знаю, Молли. Мне говорили о тебе много хорошего.

– Кто же?

Анна не отвечала. На скамье у окна сидела девочка лет пяти, худенькая, в застиранном платьице из холстины. Она очень походила на мать, зато ее длинные, соломенной желтизны волосы были точь-в-точь, как у Патрика. Перед глазами Анны предстала картина: барон Шенли, держащий в руках голову отца девочки.

Молли, заметив, что баронесса пристально смотрит на девочку, почему-то заволновалась.

– Это моя дочь, миледи. Подойди сюда. Патриция.

Патриция! Необычное имя для крестьянского ребенка. Молли напряженно смотрела на баронессу, словно чего-то ожидая. Но Анна промолчала. Зачем этой славной женщине знать, как погиб человек, которого она любила?

Вечером того же дня Молли Джонсон с маленькой Пат перебралась в замок. Гарольд угрюмо поглядывал на нее, но ничего больше не предпринимал. Молли же для Анны оказалась настоящим кладом. Она вскоре сообразила, чего ждет от нее молодая хозяйка, и стала помогать ей во всем. Они подружились настолько, что даже стали делиться секретами.

Молли рассказала госпоже, что ее выдали замуж в тринадцать лет, а в шестнадцать она уже овдовела. Ее мужа убили во время набега, дом сгорел, и ей некуда стало податься. И тогда ей помог один из ратников барона.

– Он был из благородных, хоть и простой наемник. И моя Пат его дочь. Он очень помог нам, но однажды уехал и больше не вернулся. Оливер Симмел говорил, что его убили, упокой. Господи, его душу. Я любила его так, как, наверное, никогда никого не полюблю. Порой мне кажется, что он готов был жениться на мне, хоть я ему и не ровня.

Анна вспомнила, что на этот счет у Патрика были Другие планы, но не стала ничего говорить Молли. Только спросила о Гарольде, но женщина вспыхнула:

– О, миледи, у них одно на уме! Только молодой Симмел добр и помогает мне, а эти всего лишь хотят занять место Патрика под моим одеялом. И Гарольд точно такой же.

– Ты не права. Гарольд приходил ко мне и сказал, что у него вполне честные намерения. Подумай, Молли. Он неплохой парень, а женщине надо кого-то любить.

– У меня есть кого любить, – отрезала вдова, глядя на сидевшую у огня с рассеянным видом Патрицию.

У Патрика и Молли родилась странная девочка, задумчивая и мечтательная. В отличие от неугомонной и шумной Агнес Постоялый Двор, она росла тихой и неприметной. Она во всем была послушна, выполняла любую работу с усердием, но ее мысли всегда витали далеко. Оживлялась она, лишь когда вечером все собирались в большом зале и под мерный стук дождя в окна начинались рассказы о бесах, эльфах и привидениях. А поскольку именно Гарольд знал их неимоверное количество, то маленькая Пат питала к светловолосому гиганту куда более теплые чувства, чем ее мать.

Анна надеялась, что со временем такая привязанность девочки к Гарольду заставит Молли благосклонней относиться к преданному поклоннику, который раз за разом получал непреклонный отказ.

Вскоре в Нейуорте случилось происшествие, едва не завершившееся плачевно, но в итоге приведшее к окончанию вражды Майсгрейвов с шотландским родом Баклю и насмерть рассорившее барона с соседями из Норт-Тайна – семьей Доддов.

В некий вечер к стенам Гнезда Орла приблизился внушительный отряд всадников. Филип, узнав, в чем дело, велел немедленно опустить мост, хотя время было уже позднее.

– Это Мердок Додд, самый лихой парень в Пограничном крае. Немало скота угнали мы с ним у наших соседей из-за Тевиота[12].

У Анны было свое мнение по поводу забав времен юности ее супруга, но она ничего не сказала и, надев единственное нарядное платье с подбитыми лисьим мехом широкими рукавами, с улыбкой вышла к гостям.

«Самый лихой парень в Пограничье» оказался грузным, но необычайно подвижным сорокалетним мужчиной с огненно-рыжей гривой волос. С ним прибыла вся его семья: жена – маленькая, столь же бойкая, как и ее муж, лихо сидевшая в седле по-мужски, двое подростков-сыновей и старшая дочь от первого брака.

Анна разглядела их, лишь когда все они оказались в большом зале. Это были первые гости в Гнезде Орла, и Анне хотелось, чтобы они заметили, как у нее поставлено хозяйство и какой повсюду царит порядок. Однако семейство Доддов если и заметило это, то не подало виду. От них разило конским потом, их сапоги были грязны, и сами они были по шею забрызганы грязью, что, правда, не помешало им обнять и расцеловать Анну и барона словно близких родственников. По крайней мере, это сделали Мердок Додд и его жена Ребекка. Мальчишки же, Питер и Этрик, тотчас плюхнулись за стол и стали вопить, что они невыносимо голодны, и стучать рукоятями мечей по доскам, пока служанки не вынесли еду. И лишь после этого Анна увидела дочь Мердока Урсулу и несколько минут была не в силах отвести от нее глаз.

Никогда ничего подобного она не видела. Девушка была рослой, статной, длинноногой, мужская одежда не скрывала, а только подчеркивала ее фигуру. Все ратники Майсгрейва глядели на нее, словно остолбенев.

Урсула казалась очень сильной и гибкой одновременно и, несмотря на женственность, носила на бедре меч столь привычно, что Анна готова была поклясться, что девушка лихо умеет с ним управляться. У нее было несколько грубоватое, но привлекательное лицо и длинные огненно-рыжие волосы, заплетенные в толстую косу.

Но больше всего Анну поразили ее глаза. Она не разглядела их цвета, но ее повергло в изумление выражение жгучей ненависти в них. Глядела она на одну только Анну, а когда Филип, окликнув ее, пригласил к столу, она перевела взгляд, и лицо ее тотчас переменилось, осветившись такой нежностью, что у Анны заныло сердце от ревности.

– Не поприветствуешь ли ты и меня, как моих родных, сэр Филип Майсгрейв? – спросила Урсула, приближаясь к нему бесшумной походкой дикой кошки. Когда же Филип склонился, чтобы коснуться ее щеки, она стремительным движением обняла его и наградила столь страстным и долгим поцелуем, что барону пришлось силой освободиться из кольца ее рук. В зале раздались смешки.

– Ты, я вижу, совсем выросла, Урсула, – сказал Филип, – и кое-чему научилась.

Он хотел обратить все в шутку, и Мердок Додд поддержал его, расхохотавшись во всю глотку. Однако Анне совсем не было весело. Она видела, как растерянно глядит в ее сторону муж, но отвернулась, отдавая приказания слугам.

Додды, видимо, собирались пировать всю ночь. И Филип, кажется, ничего не имел против. Он был оживлен и беспрерывно пил с сэром Мердоком. Анна же была утомлена, к тому же она изнемогала под тяжелым взглядом Урсулы. Ребекка Додд вскоре это заметила и сказала, дружески похлопывая Анну по колену:

– Не волнуйся так, птичка. В Урсуле сидит бес, и, признаюсь, я сама порой не знаю, чего от нее ожидать в следующую минуту – Лучше всего не обращать на нее внимания.

Это и пыталась делать Анна на протяжении всего ужина, пока свирепый взгляд Урсулы Додд словно прожигал ее насквозь. Леди Ребекка, как могла, пыталась развлечь баронессу, расспрашивая ее, откуда она родом, и поражаясь, как это южанка согласилась стать женой нортумберлендца из Пограничья, или с жаром принимаясь рассказывать, какие набеги совершали они с мужем на владения соседей.

Анна заставляла себя улыбаться, слушая ее, хотя порой ей приходило в голову, что и в самом деле она не сможет прижиться в этом краю нескончаемого кровопролития. Она была уже на шестом месяце, у нее ломило спину, и в конце концов, сославшись на усталость, она отправилась к себе.

Но едва она поднялась в опочивальню, как услышала позади торопливые шаги. Длинный коридор был пуст и едва освещен одиноким факелом, и Анне стало совсем не по себе, когда, оглянувшись, она обнаружила в сводчатом переходе рослый силуэт Урсулы Додд. Девушка приблизилась, глаза ее горели.

– Если бы он не обрюхатил тебя, то женился бы на мне! – с жаром вскричала она. – Все это знали! Анна горделиво откинула голову.

– Может быть, – ровно отвечала она. – Но вы упустили свой шанс, дорогая, и теперь он принадлежит только мне.

Лицо Урсулы исказила гримаса ярости, и она схватилась за меч. Гогда и Анна неожиданно почувствовала прилив бешенства. Невольно она шагнула в сторону и положила руку на длинную рукоять пылающего факела. В конце концов, что эта безумная особа позволяет себе в ее замке! Анна – истинная дочь воина и готова постоять за себя.

Но Урсула лишь усмехнулась и презрительно кивнула на живот Анны.

– Я так люблю твоего мужа, что не трону тебя, пока ты носишь его дитя. А насчет того, что Филип только твой, это мы еще посмотрим!

Это было как удар тупым концом копья. Анна сдержала себя и, повернувшись к Урсуле спиной, нарочито медленно направилась к себе в спальню. Однако, едва заперев дверь, она без сил опустилась на пол. Давно уже ей не бывало так скверно и страшно.

На другой день, сославшись на недомогание, она не спустилась к гостям, хотя и с трудом сдерживала себя, чтобы не кинуться в зал – проследить за Филипом и Урсулой. Этой ночью Филип не пришел к ней, но Молли поторопилась успокоить Анну, сказав, что Майсгрейв и Додд пили до утра, пока сон не сморил их прямо у стола. Однако Анна помнила последние слова Урсулы.

Филип поднялся к ней лишь после обеда. Увидев измученное лицо Анны, тотчас сел рядом и обнял.

– Милая моя, оставь эти мысли. Мне и самому в тягость нелепая страсть этой девки.

Нелепая страсть! Бог весть что возникло в воображении Анны. Она попыталась вырваться из обнимавших ее рук, но Филип не позволил. Тогда она запальчиво спросила:

– Это правда, что, если бы я не стала твоей женой, ты ввел бы хозяйкой в Гнездо Бурого Орла Урсулу Додд? Филип изумленно воззрился на нее:

– Думаю, Всевышний оградил бы меня от столь неразумного шага.

– Но вы же друзья с ее отцом, и Урсула хороша собой. Она стала бы достойной спутницей в твоих диких набегах. Филип на мгновение задумался.

– Кажется, я припоминаю, что ходили слухи о том, что я собираюсь посвататься к Королеве Мидл Марч, но, по-моему, эти слухи распускал сам Мердок Додд. Рыжему псу наверняка этого хотелось, чего нельзя сказать обо мне.

Анна переспросила:

– Королева Мидл Марч?

– Да. Так в шутку прозвали Урсулу оттого, что она красивая девка, ничего не боится и порой в одиночку пересекает границу.

Анна саркастически усмехнулась.

– Ты говоришь – красивая девка. О! К тому же и Королева Мидл Марч. Помнится, ты всегда предпочитал королев.

Филип вдруг уткнулся ей в волосы и засмеялся прямо в ухо. Анне стало нестерпимо щекотно, она начала вырываться, однако муж не отпускал ее до тех пор, пока не доказал, что любит ее и только ее.

Эти три дня, пока шумные Додды гостили в Нейуорте, стали для Анны подлинной пыткой. Ее преследовали взгляды Урсулы, раздражали байки ее отца о том, как Филип любил играть с бойкой Урсулой, когда та еще была девчонкой – подростком.

– Бьюсь об заклад, ты еще тогда завладел ее сердцем! – хохоча, твердил Додд. – Но что поделаешь, ты всегда был любителем южанок. Я ведь помню, как ты ухлестывал за Элизабет Грэй. Еще в прошлом году я был уверен, что твое сердце где-то на другом конце Англии, хотя всегда считал, что лучшей жены, чем моя девочка, тебе не отыскать.

Когда они наконец удалились восвояси, Анна осенила себя крестным знамением. Однако облегчения после этого не испытала. Урсула Додд стала постоянной гостьей Нейуорта. То она являлась с поручениями от отца, то приезжала сама по себе, выдумав причину – что у нее лошадь расковалась, что она натерла ногу стременем и не в состоянии ехать домой. Из уважения к ее отцу и законам гостеприимства Филип принимал Урсулу, оставаясь в рамках обычной учтивости. Анна же так нервничала, что Молли однажды сказала барону Майсгрейву:

– Мой господин, вы хороший друг Мердоку Додду, но вы беспощадны к вашей жене.

Филип попытался успокоить Анну, но разве она сама не видела, что в этой девушке есть какое-то дикое очарование и даже ратники в Нейуорте закатывают глаза и стонут, когда она, гибко и невесомо, как молодая кобылица, проплывает мимо них?

Однако вскоре Урсула неожиданно исчезла. Анна не знала причины, но стала спокойней спать и чаще улыбаться. О том, что случилось с девушкой, она узнала лишь спустя пару месяцев, когда к ним заглянул собственной персоной Мердок Додд. На этот раз он был до странности угрюм и мрачен. На Анну глядел сурово, и она, чтобы не раздражать соседа, поднялась в девичью. В этот час там было пусто, и Анна села у прялки, пытаясь чем-то занять себя, но нитка рвалась в ее пальцах, и она задумалась, глядя в окно, пока не услышала рядом, в соседней сокольничьей, голоса мужа и его гостя.

– Мое сердце разбито, барон, – басил сэр Мердок. – Она ушла из дому, к шотландцам, и теперь живет у Скоттов из Тьюшилоу, что на берегах Ярроу. Люди рассказывают, что вместе с ними она совершает набеги на англичан. Я могу поверить в это. Урсула, когда она в ярости, готова сотворить все что угодно. Но… – Додд замялся. – Говорят еще, что причина этому – ты.

Какое-то время было тихо. Потом Филип сказал:

– Возможно, Мердок, я был несколько резок с Урсулой, но, клянусь небом, она сама вынудила меня к этому. Я запретил ей появляться в Гнезде Орла, ибо это беспокоило леди Анну, а моя супруга в тягости. Тогда она стала искать встреч со мной за пределами замка и, прости мне откровенность, вела себя иной раз не лучше шлюхи.

Однако Додда это не взволновало.

– Ну и что с того, Майсгрейв! Если бы ты хоть раз приголубил ее, она, быть может, и угомонилась бы.

– Не думаю. Да и по правде сказать – этим я мог оскорбить и тебя.

– Ошибаешься. Я не слеп и вижу, что из Урсулы получилась настоящая дьяволица, но если бы она родила от тебя…

Филип долго молчал. Доносились лишь возня соколов да хлопанье крыльев. Анна почувствовала, как гулко бьется сердце. Ее обдало жаром.

– Я люблю свою жену, Мердок, – сказал наконец Филип. – А Урсула, выкажи я к ней хоть малейшую склонность, может наделать много бед.

– Пусть меня повесят, как вора, Майсгрейв, если она без того не доставит тебе множество хлопот. Я слышал, она поклялась мстить, а моя дочь редко бросает слова на ветер. К тому же она теперь со Скоттами, которые как никто умеют нападать неожиданно. Так что послушайся совета, мой мальчик, и удвой стражу на своих границах и на стенах замка.

Филип не преминул внять совету отца отвергнутой дикой красавицы. Теперь он редко бывал в замке, большую часть времени проводя вблизи границы, однако долгое время все оставалось спокойно. И хотя набеги со стороны Шотландии не прекращались, земли Майсгрейва пока оставляли в покое.

Но Урсула Додд действительно не бросала слов на ветер. В начале октября, когда установилась солнечная и сухая погода, Анна отправилась с несколькими служанками в ближний лес, чтобы собрать грибов, а заодно и навестить живущего на опушке дряхлого приходского священника, отца Гудвина. Этот добродушный и разговорчивый старик венчал их с Филипом, когда они прибыли в Нейуорт, и таким образом невольно был посвящен в тайну Анны Невиль. Для пущей безопасности барон запугал отца Гудвина так, что Анна невольно прониклась к нему сочувствием и порой навещала старика. Тот был простым невежественным священнослужителем, и ему льстило внимание бывшей принцессы из рода Ланкастеров.

Едва Анна, оставив Молли, служанок и нескольких стражников собирать грибы на опушке, поднялась в дом отца Гудвина, ее в ту же минуту схватили. Священник, связанный, с кляпом во рту, валялся на полу своей хижины и глухо мычал, глядя, как четверо наемников, оглушив баронессу ударом по голове, вяжут ее по рукам и ногам и засовывают в мешок.

Когда спутники хватились Анны, похитители были уже далеко. Плачущий отец Гудвин рассказал, что молодую леди увезли разбойники-шотландцы. Кроме того, старику показалось, что один из этих головорезов был женщиной.

Филип Майсгрейв, узнав о похищении, словно обезумел. В мгновение ока он.собрал своих людей и повел их через границу.

– Я знаю, кто это был, – твердил он. – Скотты с Ярроу!

Это был чудовищный рейд, который долго помнили в Пограничье. Майсгрейв не пощадил никого из Скоттов. Берега Ярроу омылись кровью. Барон искал свою жену, и немало пало невинных жертв, пока он не обнаружил след Урсулы Додд и ее сообщников. И только тогда началась настоящая травля. Скотты из Тьюшилоу вместе с дочерью старого Мердока обрели убежище в святых стенах Мелрозского аббатства. Но даже и это обстоятельство не могло укротить ярости Бурого Орла. Мелроз был аббатством-крепостью, но люди Майсгрейва взяли его неистовым штурмом и захватили Скоттов и Урсулу. Их всех до единого обезглавили тут же, на ступенях церкви, и последней рассталась с жизнью дочь сэра Мердока. До последней секунды она вырывалась из рук воинов, вопя в лицо Филипу, что его жена продана за гроши клану Баклю, кровным врагам Майсгрейва, потому что у нежной южанки в дороге начались роды и она была в таком состоянии, что Баклю сочли, что она уже не жилец на этом свете. Урсула хохотала и кривлялась, изображая, как мучилась в схватках Анна, пока Филип не схватил ее за волосы и, опрокинув на колоду, собственноручно не отсек ей голову.

После этого он отпустил своих воинов в Нейуорт и в одиночку отправился к своим врагам в замок Бракенсом. Он должен был знать, что сталось с Анной. Если она жива, он готов был уплатить любой выкуп. Если же нет… Тогда ему все равно, что с ним сделают Баклю.

Когда он протрубил в рог у стен замка, там поднялось смятение. Филип Майсгрейв! Без отряда! Этот человек или сумасшедший, или здесь какая-то хитроумная ловушка! Почти все население Бракенсома высыпало на стены, а лорд Уильям Баклю велел опустить мост и встретил Майсгрейва на ступенях.

– Я знаю о том, что Скотты продали вам мою жену, – хрипло проговорил Филип. – Я готов уплатить выкуп, какой вам угодно назвать, если вы возвратите мне леди Анну.

– Боюсь, что сейчас это невозможно, – отвечал Баклю, невольно подхватывая Майсгрейва под локоть, потому что барон пошатнулся, но сейчас же вырвал руку.

– Она мертва?

– Нет-нет! Моя жена выходила ее. Хотя в первые часы после того, как эти скоты всю в крови сбросили ее с седла, мы с леди Кэтрин не думали, что она выживет. Роды начались еще в пути, и, смею заметить, если бы моя супруга не была столь искусной врачевательницей, ни ваша жена, ни младенец не увидели бы света грядущего дня.

– Младенец?

Филип едва мог шевелить губами.

– Да. У вас родилась дочь. А сейчас я прошу вас войти в замок. Вас проводят к леди Майсгрейв, барон. Она еще не встает, но, думаю, ей приятно будет увидеть вас. А затем мы обсудим условия выкупа.

И тут случилось то, о чем долго говорили и по ту, и по эту сторону границы.

Барон Майсгрейв, этот непримиримый воин, поклявшийся мстить Баклю за смерть отца, вдруг, как смиренный паломник, опустился перед лордом Уильямом на колено и поцеловал его руку. Баклю был настолько поражен, что несколько минут не мог вымолвить ни слова. Майсгрейва проводили к Анне, а леди Кэтрин Баклю принесла его дочь.

Девочка родилась недоношенной, но ей нашли отменную кормилицу, лучшего ухода нельзя было и желать. И леди Кэтрин не сомневалась, что ребенок выживет.

– Вам, сэр Филип, безусловно, хотелось бы иметь первенцем сына. Однако, клянусь Пречистой, именно она была милосердна к вам, послав вам дочь. Новорожденные девочки гораздо крепче будущих рыцарей, и ни один мальчик после того, что пришлось вынести леди Анне, не имел бы шансов окрепнуть.

Если за крохотную дочь Майсгрейвов леди Баклю была спокойна, то состояние молодой матери еще долго вызывало у нее опасения. Анне пришлось почти месяц провести в Бракенсоме, пока она окончательно не оправилась. И чуть ли не каждый день Филип Майсгрейв приезжал в замок.

Он внес выкуп за жену, и теперь его принимали здесь как гостя. А Анна и леди Кэтрин сошлись так близко, что было решено, что супруга лорда Баклю станет крестной матерью малютки. Девочку и назвали Кэтрин в честь ее спасительницы.

С тех пор необычная дружба ни разу ничем не омрачилась. Баклю порой гостили в Нейуорте, а Майсгрейвы наезжали в Бракенсом. Анне, живой и общительной, пришлись по душе эти визиты, особенно если учесть, что в Англии ей приходилось выезжать куда-либо с величайшей осторожностью.

Но, если Баклю помирились с Нейуортом, то Мердок Додд, узнав, что Майсгрейв собственноручно казнил его дочь, объявил во всеуслышание, что обязан мстить за пролитую кровь рода, и всю первую зиму, что Анна провела в Гнезде Орла, меж двумя лордами тянулась изнурительная война с неожиданными нападениями, засадами на лесных тропах и в горах и даже осадой замка, когда Додды, объединившись с Робсонами из Норт-Тайн, неделю изо дня в день штурмовали замок на скале. Окончилось все это гибелью Мердока Додда, за которой последовал период относи тельного затишья, прерванного только тогда, когда Ричард Глостер был назначен наместником Севера.

После примирения с лордом Баклю баронесса Майсгрейв стала знаменитостью в Пограничном крае, и даже сам граф Нортумберленд приезжал в Нейуорт, чтобы познакомиться с нею. В свое время Майсгрейв был женат на его сестре, между бароном и лордом Перси сохранились отношения, которые можно было назвать приятельскими, хотя особой дружбы и не водилось. Теперь же, когда Перси понадобились сильные сторонники в борьбе против герцога Глостера, он стал наезжать в Нейуорт и, в свою очередь, приглашать Майсгрейвов в Олнвик. Они бывали и там, но лишь изредка, так как страх, что Анну узнают, давал себя знать, и они посещали резиденцию Перси, только уверившись, что не встретят там никого, кто знавал бы в прошлом принцессу Алой Розы.

За все время их уединенной жизни в Нейуорте лишь однажды нашелся человек, который узнал Анну Невиль. Это был капеллан отец Мартин.

Он явился в Нейуорт как обычный нищенствующий монах, что случалось не так уж и часто в этом диком краю, где чьим-либо ратникам ничего не стоило схватить духовное лицо, обобрать его дочиста, а то и лишить жизни. Однако, когда отец Мартин, рослый и плечистый, опираясь на суковатую палку, поднялся на Нейуортскую скалу и попросил крова на одну ночь, у него был вид человека, который не позволит безнаказанно распоряжаться собой.

Это был канун праздника первого снопа, а поскольку за неделю до того старый отец Гудвин мирно отдал Богу душу, барон призвал к себе отца Мартина и попросил задержаться, дабы освятить первый сноп, совершить службу в осиротевшей церкви Святого Катберта, излюбленного святого Пограничного края, жившего здесь девять столетий назад и проповедовавшего христианство во времена, когда душами местных жителей владели друиды. В старой церкви в долине по сей день сохранились мощи этого святого.

По традиции, после службы во дворе замка были расставлены столы, а в центре установлена увитая разноцветными лентами кадушка, куда крестьяне и опустили первый сноп, который должен был освятить отец Мартин. Все заняли свои места, и монах трижды обошел вокруг снопа, кропя его святой водой и нараспев читая молитву. Когда он совершал последний круг, то поднял взгляд и встретился глазами с сидевшей во главе стола рядом с мужем баронессой. Анна в этот день не присутствовала в церкви, так как вот-вот должна была снова родить.

Брат Мартин застыл, словно пораженный громом, оборвав молитву на полуслове. Глаза его округлились, и несколько мгновений он стоял, не сводя с Анны взора. Даже крестьяне и дворня притихли, удивленно поглядывая на рослого монаха и побледневшую хозяйку замка.

Анна растерялась. С самого начала по выговору отца Мартина она распознала в нем южанина и сейчас, когда он смотрел на нее, готова была поклясться, что он узнает ее. Ей стало так страшно, что она перестала замечать тупую ноющую боль в пояснице. Рука Филипа, лежавшая на столе, медленно сжалась в кулак, и он пробормотал сквозь зубы грубое ругательство. И в то же мгновение сидевшая на коленях у отца маленькая Кэтрин стукнула кулачком по столу, громко и неумело повторив слова барона.

Казалось, только этого все и ждали. Люди стали пересмеиваться, монах как ни в чем не бывало закончил молитву и, окропив в последний раз сноп, занял отведенное ему место, приветливо улыбаясь подавшей ему салфетку Молли. Он держался невозмутимо, но ни Анна, ни Филип не сводили с него глаз.

– Мне кажется, он узнал тебя, – шепнул Анне Филип, и она испугалась жестокого блеска в его глазах.

– Ради Бога, Филип!..

Она не договорила. Внезапный приступ боли дал знать о себе гораздо ощутимее, чем все прежние. Она даже закусила губу, чтобы не застонать. Но муж прочитал страдание на ее лице. Анна вдруг улыбнулась:

– Ради Бога, Филип! Кажется, наследник Нейуорта изъявил желание явиться на свет!

И, увидев смятение на его лице, добавила:

– Думаю, это не будет так страшно, как в первый раз.

Анна с несколькими женщинами покинули застолье и удалились в верхнюю горницу, откуда убрали всю мебель, кроме широкой кровати, и развели в камине большой огонь.

Баронесса не хотела, чтобы ради нее прекращалось веселье, но, когда нейуортцы узнали, в чем дело, они словно позабыли о празднике первого снопа и поднимали чаши лишь за благополучное появление на свет нового хозяина Гнезда Орла. Так миновали почти сутки, но Анна все еще мучилась, не в силах разродиться.

Филип взволнованно мерил шагами большой зал, впервые за все это время, забыв проверить посты на башнях и сменить дозоры. Приходил Оливер, говорил о чем-то, но барон лишь отмахивался от него, пока в дверях не показалась Молли.

Молли Джонсон казалась вконец измученной. Забыв поклониться барону, она взволнованно проговорила:

– Просто не знаю, что и делать! Господи, она не может родить! Малыш очень крупный, а у нее ни единой потуги.

Молли всхлипнула:

– Леди Анна просит, чтобы к ней привезли Кэтрин Баклю.

Филип тотчас велел послать людей в Бракенсом. Как он сразу не догадался! Леди Баклю спасла его жену, когда казалось, что уже нет надежды, она поможет ей и теперь!

Однако и хозяйка Бракенсома оказалась бессильна. На третьи сутки крики Анны сменились бессильными стонами, больше походившими на глухой рык израненного животного. И, когда леди Баклю, вся в слезах, спустилась в большой зал и сказала Майсгрейву, что остается уповать лишь на Бога, барона вдруг стала бить мелкая дрожь. Он вспомнил, как в этой комнате несколько лет назад умерла его первая жена. Мод, также промучившись трое суток, и его охватило тупое отчаяние. Поэтому он вовсе не удивился, когда к нему с поклоном приблизился отец Мартин и предложил свою помощь.

Как утопающий хватается за соломинку, Филип ухватился за это предложение. Все, что угодно, лишь бы оставался шанс! А потом, уже под утро, когда, так и не смежив ни на минуту век, он пребывал в каком-то горестном оцепенении, его вывел из забытья захлебывающийся детский плач. Филип остался сидеть, не в силах поверить в свершившееся чудо, пока по ступеням к нему не спустилась счастливая и бесконечно усталая Молли, протягивая туго запеленатый сверток.

– Взгляните, мой господин, какого красивого сына подарила вам ваша супруга! И, помолчав, добавила:

– И не забудьте поставить свечку Пречистой за то, что она привела в Нейуорт отца Мартина. Он буквально выдавил младенца из баронессы. Когда малыш не закричал и мы все решили, что он задохнулся в утробе, именно отец Мартин вернул его к жизни.

– А как Анна?

Филип почти не слышал, что она говорила, и едва взглянул на сына. Молли сказала, что баронесса уснула, едва все кончилось, а затем посоветовала поспать и самому барону. Но он почему-то прошел в детскую, где спала маленькая Кэтрин, и стал глядеть на девочку, упершись виском в резное изголовье ее кроватки, пока необоримый сон не охватил и его.

Впрочем, сон этот был недолог, так как Кэтрин, едва пробудившись, стала карабкаться на отца, и он, очнувшись, сообщил ей о появлении братца и на руках отнес к кормилице.

Анна спала, и Майсгрейв пожелал видеть ее спасителя. Однако ему доложили, что едва рассвело, как отец Мартин покинул Нейуорт и направился вдоль долины на юг. Только теперь Филип вспомнил, как поражен был монах, впервые увидев Анну. Вспомнил он и другое, что прежде ускользнуло от него, – монах оговорился, сказав, что попробует помочь принцессе!

«Он узнал ее! – размышлял Майсгрейв. – Теперь все выйдет наружу. Тайны больше не существует. Нет, он не должен живым покинуть Нейуорт!»

Лишь много позже Анна с ужасом узнала, какова была благодарность ее мужа человеку, который спас жизни ее и Дэвида. Она спала, когда Филип, оседлав Кумира, нагнал в низинах Ридсдейла отца Мартина и обратился к нему со словами, что как ему ни горько это, но он вынужден убить святого отца.

Темные глаза монаха странно блеснули, он взглянул на меч на бедре Майсгрейва.

– А если я присягну, что никто ничего не узнает? Оба понимали, о чем идет речь.

– Мне очень жаль, но я поклялся, что никто из тех, кто опознает принцессу Уэльскую, не уйдет живым из этих мест.

Майсгрейв медленно обнажил меч, однако, прежде чем он успел среагировать, монах сбил его с лошади сильнейшим ударом дубины. Гроза Чевиотских гор, соратник короля Эдуарда, барахтался в болотной жиже, а отец Мартин стоял над ним, приставив к его горлу его же собственный меч, потерянный при падении.

– Напав на слугу Божьего, вы совершили святотатство. К тому же вы нарушили и долг человеческой благодарности. И я не совершу греха, прикончив вас сейчас.

Но он не убил Филипа, а вогнал меч в кочку и отправился ловить отбежавшего в сторону Кумира. Когда он вернулся, барон стоял, оттирая грязь, а его меч по-прежнему торчал из мха.

– Но вот вопрос, могущественный барон, – усмехнулся монах. – Отчего вы не исполнили свою клятву, воткнув меч мне в спину?

Лицо Майсгрейва потемнело от прихлынувшей крови. Он не ответил, а через мгновение вдруг рассмеялся и спросил, сколько святому отцу лет.

– Тридцать восемь, милостью Божией, – отвечал тот, несколько обескураженный. Рыцарь кивнул.

– Я на семь лет моложе вас, а вы свалили меня так, как не удавалось никому из моих врагов. Так кто же вы, святой отец, – монах, лекарь или воин?

– Я немало бродил по свету, и жизнь многому научила меня.

– Аминь. Но у вас уже седые виски, отец Мартин, а вы все еще собираете милостыню во славу святого Доминика. Не пора ли обрести пристанище? Я предлагаю честную сделку – раз вы прибыли в Нейуорт и невольно узнали нашу тайну, так и оставайтесь здесь навсегда. Наш приходский священник умер, и вы не хуже него справитесь с его обязанностями. Будьте замковым капелланом, а я, когда поеду в Йорк, попрошу епископа, чтобы он закрепил за вами здешний приход.

Назад они возвращались вместе. Монах восседал на крупе Кумира позади барона. По дороге он поведал Майсгрейву, что короткое время служил в лечебнице при соборе в Кентербери и там видел принцессу Уэльскую. Как-то ей стало дурно в больнице, и он велел подать ей отвара из мяты.

Так в Нейуорте появился капеллан, который оказался подлинной находкой для замка. Он служил мессы, посещал больных и помогал Анне вести хозяйство, составляя, как должно, бумаги и проверяя счета. И хотя, в отличие от Анны, он так и не избавился от южно английского выговора, скоро в долине Ридсдейла его стали считать своим, словно он тут и родился.

Именно он посоветовал баронессе заняться самым прибыльным делом в Англии – разведением овец. И, хотя Филип сказал, что из этого ничего не выйдет, так, как в Нортумберленде исстари заведено пасти на торфяных пустошах не овец, а крупный рогатый скот и лошадей, южане – Анна и отец Мартин, знавшие, какую прибыль дает шерсть тонкорунной овцы, ни за что не хотели сдаваться и в конце концов оказались правы.

Прибыль от их нововведений превзошла всякие ожидания, даже сам Майсгрейв загорелся этим делом, перестав искать добавочный доход для поместья в угоне скота у шотландских соседей и начав строже охранять собственные владения, где теперь на склонах и в долинах паслось это живое золото – породистые овцы…

За эти годы замок пережил не одну пограничную войну, не одну осаду. У них появились друзья в округе, которых они принимали в Нейуорте и навещали сами. Граф Нортумберленд благоволил Майсгрейвам. И когда теперь Анна оглядывала свой богатый покой, сравнивая его с прежним, она испытывала спокойное удовлетворение, мысленно благодаря Пречистую Деву за то, что ее судьба сложилась так, а не иначе, и что Провидение было к ней столь милостиво, несмотря на все перенесенные испытания.

Звон колоколов заставил ее вернуться к действительности. Звонили в церкви Святого Катберта, а значит, отец Мартин вернулся и будет служить мессу в долине. Она отпустила девушек, а сама замешкалась, складывая перья и запирая медные застежки на книге. Что ж, придется заняться записями после обеда. Хорошо, что капеллан здесь, он поможет ей составить списки необходимого.

При мысли об отце Мартине Анна подумала и о Молли. В последнее время ей стало казаться, что ее камеристка как-то чересчур печется о рослом священнике, да и поглядывает на него по-особому. Ох, эта Молли! Сначала нищий дворянин, а теперь вот еще и священник… Поистине загадочная женщина.

Анна встала, сладко потягиваясь, но тут же, почувствовав на себе чей-то взгляд, стремительно оглянулась. В проеме открытой двери стоял герцог Бэкингем. Он улыбнулся леди Майсгрейв, блеснув сахарно-белыми зубами, и, войдя, притворил за собой дверь.

В первое мгновение Анна растерялась и, досадуя на себя, залилась румянцем. Потом опомнилась и, подхватив платье, присела в плавном реверансе и оставалась так, пока Генри Стаффорд не приблизился и не взял ее руку, заставив выпрямиться.

– Я всегда любуюсь вашей грацией, баронесса. Можно решить, что вас учили делать реверанс в покоях Вестминстера.

Он осторожно прижал ее пальцы к губам, но задержал их дольше, чем это было позволительно. При этом он не сводил с Анны своих синих глаз.

Баронесса вскинула голову:

– Чем обязана вашей светлости? Вы уделяете мне столько внимания.

– Только красота, ваша красота, баронесса. Я давно хотел побеседовать с вами.

Теперь они стояли рядом, глядя друг другу в глаза. Генри увидел, как бровь Анны вопросительно приподнялась. Это придало ее лицу насмешливое и надменное выражение, но он решил не отступать.

– Я давно хотел поговорить с вами, леди Анна, но языком более нежным, чем язык простой учтивости…

– Вы ошибаетесь, милорд, вы вовсе не этого хотели, – спокойно оборвала она его и снисходительно вздохнула. – Вы наш гость, сэр Генри, и вы потомок одного из достойнейших родов старой Англии. И я никогда не поверю, что в вас так мало порядочности и благородства, чтобы поступить бесчестно с человеком, который оказал вам гостеприимство, с человеком, который спас вас, рискуя жизнью, когда вы были на грани гибели.

Она смотрела на него в упор и видела, как опускаются его длинные ресницы, а щеки медленно заливает темная краска стыда. Он выпустил ее руку.

Благодарю, мадам. Вы еще раз спасли меня… Герцог хотел что-то добавить, но промолчал. Его вдруг охватил такой мучительный стыд, что он едва сдержался, чтобы не выдать этого. Но Анна, видимо, все же поняла его.

– Простите, если поневоле была с вами резка, – сказала она, уже гораздо мягче, своим чарующим низким голосом. – Однако самые сильные лекарства часто бывают и самыми неприятными на вкус.

Она прошла мимо него. Генри уловил легкий аромат ее духов, благоухавших цветами апельсинового дерева, и тоскливая боль пронзила его.

«Мне пора уезжать отсюда, – подумал герцог Бэкингем. – И чем скорее удастся это сделать, тем в большей сохранности останется мое сердце».

3.

И все-таки он остался. Отец Мартин заявил, что его светлость еще недостаточно окреп для столь дальней дороги, и просил Генри повременить с отъездом.

Капеллана поддержал и барон, сказав, что он и его супруга на Сретение приглашены к графу Нортумберленду в замок Олнвик, и он просил бы герцога до этого срока погостить в Нейуорте, а уж затем вместе с ними отправиться к Перси, который сможет достойно принять королевского посла и предоставить ему надлежащий эскорт, чтобы следовать на юг.

Отныне Генри стал столь же усердно избегать встреч с баронессой, как ранее стремился к ним. Время он проводил за чтением «Истории бриттов» монаха Гальфрида или на конюшне, возясь с конем Дугласа, а по вечерам они с Майсгрейвом подолгу засиживались у огня за партией в шахматы. Он больше не тешил семью барона и челядинцев рассказами о событиях при дворе и уже начал было всерьез скучать, когда весть о готовящейся облаве на волков расшевелила его и заставила ближе сойтись с бароном. Теперь они без конца обсуждали всевозможные тонкости травли или же повадки и уловки серых хищников.

Крестьяне давно досаждали Майсгрейву жалобами на то, что волков в этом году развелось как никогда много. Едва начинало смеркаться, люди в страхе не смели выйти из домов. Тех собак в селении, которых хозяева не держали в домах, волки давным-давно задрали. Они загрызли не одну корову, тащили овец и свиней. Крестьянина, бросившегося с факелом защитить свою живность, изорвали в клочья, и ему не помогло даже врачебное искусство отца Мартина. По ночам волки подходили к самым дверям домов. Дети просыпались и плакали. С горных пастбищ в замок прискакали двое пастухов с известием, что серые разбойники пробрались в одну из теплых овчарен, перерезали больше сотни овец, а затем напали на людей, продержав их в осаде больше суток.

Филип несколько раз в одиночку выезжал на охоту, но теперь, когда хищники окончательно распоясались, речь шла о большой облаве. Особенной свирепостью отличалась одна небольшая стая, о вожаке которой крестьяне говорили, что он настоящий оборотень. Но, несмотря на его силу и хитрость, настоящим вожаком был не он, а старая, совершенно седая волчица, о нюхе которой ходили легенды.

Раз-другой барон оставлял у дороги падаль, предварительно отравив ее сильным ядом, но, если и находились потом мерзлые волчьи трупы, ни один из них не принадлежал к стае старой волчицы.

– Это оборотни! – говорили крестьяне, мелко крестясь. – Никто не слыхивал, чтобы звери были так разумны. Они все как один повинуются этой белой ведьме. Только она и держит их вместе, и, если с нею покончить, стая разбежится.

Когда же Майсгрейв объявил в замке, что егеря выследили логово стаи, все мужское население принялось готовиться к травле.

Облава была назначена за два дня до отъезда в Олнвик. Даже Генри тоном, не терпящим возражений, заявил, что непременно примет в ней участие. Накануне были согласованы действия всех участников, и в замок прибыли соседи Майсгрейва, Флетчеры, тоже желавшие присоединиться к облаве, поскольку легендарная стая волков-оборотней и им чинила немалый урон. Седеющий великан Эмброз Флетчер, его супруга и сын с любопытством взирали на герцога Бэкингема, который, имея опыт волчьей охоты в Уэльских горах, выказывал недюжинные познания в вопросах травли хищного зверя.

Ранним утром охота собралась во дворе замка. Кончилась оттепель, снег оседал, а за верхушки замковых башен цеплялись клочья грязного тумана. Конюхи держали под уздцы фыркающих, разгоряченных коней. Слышалось бряцание удил и злое конское ржание. Возбужденные псы визжали и заливались неистовым лаем, их с трудом удерживал на месте хлыст доезжачего. Все были по-особому оживлены. Загонщики с тенетами и трещотками ушли раньше, еще затемно скрывшись в лесной чащобе.

Филип Майсгрейв рывком вскочил на своего серого в яблоках рослого жеребца. Рядом с ним горячили коней Флетчеры. На всех были кожаные охотничьи камзолы, за поясами – длинные ножи, через плечо у каждого висел охотничий рог. То же облачение было и у Генри Стаффор-да. Конюх подвел к нему Молнию. Конь рвал поводья, грыз удила, роняя на грудь клочья пены.

Майсгрейв с сомнением заметил:

– Достаточно ли вы доверяете ему, милорд? Ведь на охоте важнее всего следовать в направлении, какое изберут звери, и не исключено, что вам не удастся совладать с Молнией во время облавы.

Генри лишь посмеивался:

– О, барон, если я поладил с этим жеребцом, когда за мной гнались Дугласы, то уж наверняка справлюсь с ним во время травли.

Он наотрез отказался от предложенной ему Майсгрейвом более спокойной лошади, хотя и знал, что у барона отличные кони, в особенности серый в яблоках жеребец, на котором восседал хозяин Нейуорта, – гибкий, литой, с изящной сухой головой, небольшими ушами и упругой шеей, он был необычайно красив. Как заметил барон, в свое время он также угнал Кумира у шотландцев, а точнее – отбил во время стычки, и они обменялись шутками по поводу того, что, видно, именно шотландские кони хороши для таких дел.

Для леди Анны была приготовлена поджарая золотисто-гнедая кобыла.

– Разве женщины тоже примут участие в волчьей охоте? – удивленно спросил герцог.

– Леди Флетчер будет ожидать супруга, – пояснил Майсгрейв. – Что же касается леди Анны, то, клянусь верой, легче сокола заставить ловить эльфов, нежели удержать ее в замке во время травли.

В это время с крыльца раздался насмешливый голос баронессы:

– Весьма неосторожно поминать маленьких духов перед охотой. В особенности, собираясь прогуляться в Безымянную лощину.

Она легко сбежала по ступеням, и Генри, как зачарованный, не смог отвести от нее глаз. На баронессе было белое покрывало с барбеттой, поверх которого – изящно надвинутая на лоб маленькая шапочка из куньего меха, расшитая жемчугом. Широкий плащ из синего бархата с большим капюшоном, подбитый лисьими хвостами, облекал всю фигуру. Шкурки светлого и более темного тона были подобраны так, что образовывали сложный пушистый узор.

Бэкингем почувствовал себя польщенным, когда баронесса, опершись на его сложенные лодочкой руки, взвилась в седло и поблагодарила его благосклонной улыбкой. Ее гнедая лошадка заплясала, и леди Анна, смеясь, подняла ее на дыбы, но затем натянула поводья и успокаивающе потрепала по холке.

Генри тоже вскочил на коня, но по-прежнему не в силах был отвести взгляда от Анны. И не только он – Майсгрейв, оба Флетчера, ратники, ловчие – все смотрели на оживленную, разрумянившуюся перед охотой баронессу. Окутанная тяжелыми складками синего бархата, с горящими зелеными глазами, она была просто великолепна, а на лошади держалась с искусством, делавшим честь и воину.

Наконец кавалькада тронулась. Крутой спуск со скалы завивался спиралью и был посыпан крупным серым песком. Лошади и всадники теснили друг друга. Впереди, хрипя на сворках, рвались собаки, волоча за собой псарей. Охотники ехали не спеша, обсуждая предстоящую травлю. Выслеженная стая хоронилась в местности, именуемой Безымянной лощиной, – безлюдной и дикой пустоши среди скал, где, по преданию, обитали духи гор. Волков часто видели в тех местах, и это только подтверждало молву о том, что дело не обходится без нечистой силы. Утром охотники отстояли мессу и просили у Господа заступничества и удачи.

Было решено, что всадники разобьются на группы и будут поджидать зверей в укромных местах вдоль Безымянной лощины, а Майсгрейв и с ним еще несколько охотников, чтобы перекрыть путь остаткам стаи, что проскользнут мимо загонщиков, расположатся в самом конце ущелья – там, где горный ручей водопадом срывается со скал в долину.

Миновав селение, они вброд переправились через ручей и пришпорили коней, начав подъем на водораздел. Здесь было куда холоднее, чем за стенами крепости. Сырой ветер пронизывал до костей, подтаявший снег комьями летел из-под копыт. Яростный лай собак заполнял долину. Наверху ветер разогнал клочья тумана, и стали хорошо видны седловины пологих гор, по которым проходила воображаемая линия, разделяющая королевства.

Охотники ехали по усыпанной крупным щебнем тропе, которая, петляя, вела к чернеющему на горном плато лесу. Лошади шли вдоль русла шумного неглубокого ручья, то спускаясь, то поднимаясь на склон, по кремнистым россыпям к зарослям древних дубов, берез, рябины и остролиста, перемежающихся чащами терновника. Затем охотники понеслись между стволов деревьев, заставляя коней прыгать через поваленные стволы и глубокие рытвины. Здесь Стаффорду пришлось использовать все свое умение, чтобы заставить норовистого скакуна подчиниться своей воле и не отстать от кавалькады. Синий плащ баронессы мелькал впереди среди стволов, ее гнедая кобыла шла легким галопом, упруго и уверенно преодолевая препятствия.

Миновав лес на плоскогорье, охотники вновь стали спускаться. Тропа была столь крутой, что лошади ржали и пятились, камни с грохотом летели в бездну из-под копыт, а всадники едва не ложились на крупы, натягивая поводья. Вскоре они оказались в глубокой лощине, по дну которой среди сугробов вился ручей.

Свернув, всадники очутились подле руин каменных построек, среди которых чернели обугленные обломки стропил. Внезапно из развалин показался поджидавший охотников старший егерь. Он возник столь неожиданно, что Бэкингему едва удалось справиться с испуганно взвившимся на дыбы конем.

Егерь лишь посторонился и прямиком направился к барону. По его словам, звери с ночи были обложены в лесу, загонщики заняли свои места и лишь ждут его приказаний.

– Я сам подам сигнал, – сказал Майсгрейв, – когда мы достигнем водопада и поднимемся на скалу.

Он разделил охотников, указав, кому и где стать в засаде так, чтобы ни один лаз не оставался открытым. Генри Стаффорд с Баннастером и старым Флетчером должны были вернуться назад, подняться на склон и следить за долиной, с ними оставался также псарь с тремя волкодавами на сворке. Двум другим своим людям барон приказал стеречь расщелину на другом краю долины – там виднелась узкая кривая тропка. С остальными охотниками Майсгрейв поскакал к верховьям ущелья, и вскоре оставшихся всадников объяла такая тишина, что казалось невероятным, что по всей долине среди кустов дрока, обломков скал и куч валежника скрывается множество людей.

Генри оглянулся. Эмброз Флетчер широко улыбнулся лорду. Его щеки, покрытые медной щетиной, собрались в складки. От него попахивало, как от лохматой горной лошадки. Типичный провинциальный сквайр. Флетчер приблизился к лорду Бэкингему и заговорил, указывая на долину:

– Сэр Филип оказал нам, как гостям, большую любезность, поставив здесь. Отсюда ущелье видно будто на ладони, и, когда зверей погонят, мы окажемся как раз на пути стаи. Славная может выдаться охота, клянусь святым Катбертом! Успевай только управляться с арбалетом.

Генри хмыкнул в сторону:

– У себя в Уэльсе мне случалось брать матерого волка живьем, схватив за уши.

– Святая правда! – поторопился подтвердить Ральф Баннастер, заметив недоверчивый взгляд нортумберлендца. – Его светлость – лучший охотник в Брекон-Биконе.

Генри предоставил Ральфу обсуждать с этим немытым приятелем барона его охотничьи подвиги, а сам стал оглядывать долину. Под порывами ветра туман окончательно разошелся. Впереди простиралась заснеженная низина. Выветрившиеся скалы обрамляли ее так, что между ними оставалось всего несколько расщелин, которые хищники не могли миновать. На снегу вокруг развалин виднелись следы охотников и конский помет.

– Волк чуткий зверь, – неожиданно сказал Генри, обращаясь то ли к Баннастеру, то ли к Эмброзу Флетчеру. – А те, что в этой стае, – просто исчадия ада, если верить слухам.

– Чтоб мне провалиться на этом месте, если это не так, – поддержал Флетчер. – Это сущие призраки. Уж каких только капканов на них не ставили, каких ловушек не мастерили! Обойдут стороной, да еще и помочатся – мол, знаем ваши штучки, дурни. А все эта старая волчица, чисто колдунья Морриган[13], упаси Господь.

И он начертал в воздухе пальцем древний знак, охраняющий от темных сил.

Генри стало смешно. В этом диком краю, где не реже, чем в Уэльсе, встречались кэрны[14], люди все еще верили в Черного карлика[15], урисков[16] и эльфов и в каждом загадочном явлении усматривали вмешательство демонических сил. Да что о них говорить, если еще совсем недавно близ Лондона, в Тайберне, сожгли на костре козу, в которую якобы вселился злой дух.

Его размышления были прерваны долетевшим словно с небес долгим и чистым звуком охотничьего рога. Галки с шумом взвились над вершинами дубов.

– Это барон!

И тотчас все вокруг наполнилось треском, воплями, стуком колотушек, ревом рогов. Звуки долетали из нижнего конца ущелья. Охотники напряженно всматривались вдаль. Даже псы насторожили уши и застыли, негромко рыча и подрагивая могучими лапами.

Генри, не выдержав, спрыгнул с седла на снег и, бросив поводья Баннастеру, подошел к самому краю скалы.

– Осторожней, милорд!..

Широко расставив ноги, герцог вглядывался туда, откуда долетали шум и захлебывающийся лай собак. Теперь он слышал и басовитый звук рога, возвещавшего, что зверь поднят. Голоса собак звучали с протяжным подвыванием, и они, засунув в пасть зверя толстую жердь, взнуздают и свяжут его.

Все решали мгновения. Придавленный к земле, зверь вовсе не собирался сдаваться. Генри не успел и глазом моргнуть, как вожак стряхнул его с себя и одним движением клыков разорвал шею державшей его собаки. В лицо герцогу ударил фонтан крови, шерсть зверя стала скользкой, и он ринулся вперед в тот самый миг, когда Ральф уже был совсем рядом.

– Ушел! Ушел! – вопил герцог, в ярости хватая окровавленные комья снега и швыряя их вслед зверю. Опомнившись, он кинулся ловить за повод коня.

Подоспели ловчие, мимо в сосредоточенном молчании пронеслись псы, и, пока Генри садился в седло и поворачивал коня, он оказался уже в самой середине лавины охотников.

За поворотом ущелье расширялось, но скалы оставались почти неприступными. Впереди слышался шум водопада, пробившего себе узкий проход среди скал и по уступам скатывавшегося к болотистой низине. Волки, проникнув в эту часть ущелья, оказались в западне. Бэкингем понял это, едва увидев, что творится здесь: собаки, волки, всадники смешались в пестрый воющий и рычащий клубок.

Краем глаза Генри заметил на вершине скалы синий плащ баронессы, но сейчас ему было не до любезностей. Он поскакал вперед, где толпились конные охотники, а в середине образовавшегося полукольца шла ожесточенная схватка. Волк расшвыривал собак, огрызался и лязгал оскаленными клыками. Около десятка псов кружили вокруг него, но едва лишь какой-нибудь из них бросался к зверю, как тот сбивал его с ног и разворачивался, ожидая следующей атаки. Он был затравлен, но, видимо, решил дорого продать свою жизнь.

– Уберите собак! – раздался звучный голос барона Майсгрейва.

Он соскочил с коня и, держа в руке длинный охотничий нож, неторопливо двинулся к волку. Собак, лаявших и бесновавшихся, растащили в стороны. Вожак остался в одиночестве, но, едва заприметив направляющегося к нему человека, весь подобрался, вздыбив шерсть на загривке. Филип двигался осторожно, обходя зверя по дуге и заставляя его поворачивать негнущуюся шею. Это длилось несколько долгих минут. Люди притихли, и даже собаки как будто угомонились. Внезапно зверь оскалил свои огромные желтоватые клыки и с глухим урчанием прыгнул.

Все произошло молниеносно. В прыжке зверь сбил с ног человека, но тот успел схватить его за глотку и, рывком перебросив через себя, опрокинуть на спину. В следующий миг лезвие вспороло брюхо вожака до самого паха. Брызнула темная кровь, пятная снег, и огромный зверь забился в судорогах.

Майсгрейв поднялся, вытирая рукавом камзола лицо. Охотники зашумели, выражая восторг. Генри Стаффорд прикусил губу. В эту минуту он отчаянно завидовал барону. Как должна гордиться им леди Анна! Он оглянулся, ища ее, но баронессы нигде поблизости не было.

Меж тем было приказано трубить сбор. Охотники не спешили съезжаться, делясь впечатлениями от травли. Охоте сопутствовала удача. Нескольких хищников пристрелили из арбалетов, едва подняв с лежки, еще двоих взяли собаки, троих убили на скате, когда звери пытались по склону вырваться из лощины. Там и отличился сын Эмбро-за Флетчера Гилберт, собственноручно добывший двух волков: одного стрелой, другого охотничьим ножом.

Генри хмуро молчал. Он тоже был не прочь блеснуть удальством, да не вышло, и сейчас, пока все еще были разгорячены ловом, на герцога почти не обращали внимания. Охотники суетились, укладывая в ряд тела хищников. Барон послал людей в долину, чтобы подобрали раненых собак и волчьи трупы. Между тем кто-то заметил, что седой волчицы среди них нет.

Это немного остудило горячие головы. Иные даже начали креститься, бормоча, что эта волчица и впрямь оборотень. Она кружила среди деревьев, а герцог, в свою очередь, кружил по ее следам. Тогда он остановился и громко позвал:

– Леди Анна!

С соседней ели с резким криком вспорхнула пестрая сойка и, хлопая крыльями, скрылась в чаще. Генри прислушался. Ответа не последовало. Ели стояли безмолвно, словно околдованные, не было ни ветерка, лишь позвякивал удилами да фыркал конь. Генри стало не по себе. Где-то здесь Анна потеряла след волчицы и теперь блуждала среди безмолвного леса. Ему вдруг вспомнилось, как охотники называли седую волчицу оборотнем, а Флетчер даже сравнивал ее с колдуньей Морриган.

Он повел плечами, но все же повторил языческий знак Флетчера, отгоняющий злых духов. В этом сумрачном лесу, среди могучих стволов, он почему-то казался более уместным, чем крестное знамение. И тут же рассердился на себя. Тряхнув кудрями, он пустил Молнию по следу Анны.

Куда могла деваться волчица? Генри вдруг понял, что не на шутку обеспокоен. Когда он скакал сюда, у него все еще теплилась тщеславная мысль отличиться, прикончив дьявольскую тварь, и хорошо бы – на глазах очаровательной леди. Но теперь он желал лишь одного – оказаться рядом с Анной и убедиться, что ничего худого не случилось.

Он снова громко крикнул – и внезапно ему показалось, что он слышит ответный зов. Генри пустил Молнию вниз по склону и вскоре выехал из леса на открытое пространство. Теперь он двигался вдоль огромных выветренных глыб известняка. Спуск был очень крут и почти сплошь обледенел. Он тянулся до россыпей, лежавших ярдах в тридцати ниже. Далее снова виднелся темный лес, уходящий в широкую долину, за которой из туманной дымки выступали горы Шотландии.

Генри Стаффорд остановился в тени нависающей над ним скалы. Он попытался заставить коня спуститься, но Молния скользил по обледенелому откосу, сердито ржал, и герцог натянул поводья, одновременно почувствовав на себе чей-то взгляд. Это было странное, ознобное чувство, пробирающее до костей. Он огляделся, но никого не обнаружил. В тот же миг он забыл обо всем, ибо внизу, среди голых деревьев, послышался звон сбруи, топот копыт, мелькнули синий плащ и белое покрывало леди Майсгрейв, но страшный удар в спину швырнул герцога лицом вперед на шею лошади.

Молния бешено заржал и прянул вперед так резко, что тяжесть на спине исчезла, и Генри услышал лишь, как лязгнули у самого уха клыки. Волчица! Жеребец спас его от затаившегося зверя! Но уже в следующую секунду конь заскользил по склону, неудержимо сползая в пропасть и теряя равновесие.

Генри упал на бок, ударившись грудью о землю, а конь всем весом навалился на его ногу. Скольжение продолжалось, и Генри вопил, как безумный, чувствуя, как ледяная кора и острые камни срывают кожу с бедра. Наконец, извернувшись, Молния вскочил на ноги, но герцог теперь оказался на земле у самых копыт. Подкова едва не расплющила ему руку, но главное – падение прекратилось, и герцог мог оглядеться.

То, что он увидел, было куда страшнее пропасти. Тугим сизым клубком прямо на него неслась старая волчица. Клыки ее сверкали. Генри опять закричал и вскинул руку, стараясь защитить горло. Ему удалось на миг удержать зверя, ощутив у самого лица зловоние волчьей пасти, и он попытался ударить волчицу ногой. Жуткая боль пронзила руку, на которую прежде наступил конь, а теперь ее терзало дьявольское создание. Он слышал, как трещат его кости. Рука ослабела, и страшные клыки рванули плоть. Мир окрасился в алый цвет.

«Это конец», – безразлично подумал герцог, успев удивиться, что не сразу лишился сознания. Рядом он видел стекленеющие глаза волчицы, чувствовал, как она вздрагивает и глухо хрипит. Он плохо различал окружающее и захлебывался соленой кровью.

«Разве, когда умирают, бывает так больно?»

На какой-то миг ему стало легче дышать. Он не ощущал больше тяжести навалившегося на него мохнатого тела.

И тогда он на секунду увидел бледное напряженное лицо леди Анны. В ее руке был зажат длинный охотничий кинжал, а теплая волчья кровь еще дымилась на лезвии.

4.

Провалы в памяти бывают истинным благом. Генри ощутил это, когда очнулся в своем покое и увидел склоненное над ним лицо баронессы. Она была все в том же белом покрывале, облегавшем подбородок и щеки.

– Боже мой, вы пришли в себя! Как я рада! Он попытался улыбнуться, но не смог. Лицо не повиновалось ему.

Герцог увидел вокруг себя Ральфа Баннастера, отца Мартина, барона Майсгрейва. Он глядел на них со слабым изумлением, а когда попытался заговорить, ему удалось лишь слабо застонать от нахлынувшей боли. Вопили истерзанные мышцы ноги от голени до бедра, тупо ломило руку, лицо жгло, словно адским огнем. И тут он осознал, что глядит на окружающих лишь одним глазом. Это так его напугало, что он все же разомкнул запекшиеся губы и спросил, что случилось с его лицом.

– Все не так страшно, ваша светлость, – мягко отвечала баронесса. – Зверь ободрал вам щеку, и это всего лишь повязка. Глаза не пострадали.

Он явственно вспомнил ржавый оскал, гнилой запах волчьей пасти и скрежет зубов по кости. Видимо, он все же не позволил волчице добраться до горла, и клыки зацепили щеку. Ему захотелось узнать, насколько он обезображен, но он счел за лучшее промолчать.

Баронесса поднесла к его губам чашу, и Генри стал пить. Сладковатое питье – он узнал его, это маковый отвар. Пусть. Сейчас ему было так плохо, что он согласен спать. Забыться, надолго погрузиться в небытие…

Когда герцог проснулся, Анна по-прежнему была рядом. В узкое окошко сочился белесый дневной свет. Она сидела на складном стуле у окна с вышиванием на коленях. Герцог не отводил взгляда, любуясь гибкой шеей, нежным профилем, точеным подбородком, неторопливыми движениями рук.

Сама женственность… Но он помнил это лицо и в ту минуту, когда баронесса стояла над мертвой волчицей, сжимая окровавленный кинжал; в раскосых глазах свирепый блеск, побелевшие, решительно сжатые губы… Она убила эту тварь, она спасла его от неминуемой смерти… Генри помнил, как мечтал отличиться, в одиночку разделавшись с волчицей, как надеялся спасти и саму Анну Майсгрейв, тем самым возвысившись в ее глазах. И тем не менее теперь он – рыцарь, лорд и закаленный воин – обязан жизнью этой хрупкой молодой женщине. Ему стало так скверно, что он не сдержал невольного стона.

Анна тотчас оказалась рядом.

– Что, все еще мучает боль?

Он помолчал, прислушиваясь к себе. Больше всего удручала слабость. Но и боль давала о себе знать. Щека все еще горела, однако рука была натуго перевязана, такая же прочная и надежная повязка охватывала ногу почти до бедра. В ней уже не ощущалось резкой боли.

– Я долго спал? – спросил герцог.

– Да. Я напоила вас снотворным снадобьем, и вы проспали со вчерашнего полудня до рассвета. Это и хорошо, ибо вы ничего не чувствовали. Отцу Мартину было легко делать свое дело.

Генри поглядел на светлое окно за ее спиной.

– Послезавтра Сретение. Вас будут ждать в Олнвике.

– Нет, милорд. И речи быть не может о поездке, пока вы в таком опасном состоянии. У вас сломана рука, а также раскроены до кости мышцы лица. Волчьи и собачьи укусы опасны и плохо заживают, но мы с отцом Мартином промыли раны настоем белладонны и зверобоя, а затем наложили швы и повязку с целебным бальзамом. Теперь все будет хорошо. Отец Мартин даже полагает, что после того, как вы спокойно провели ночь, не выказав ни единого признака лихорадки, раны не воспалятся. Что же касается лица, то я сделала все возможное, и надеюсь, рубцы не будут слишком заметны.

Анна улыбнулась.

Отметины, полученные в бою и на охоте, лишь красят воина. Главное, что эта тварь не задела глаза и вы, как и прежде, останетесь самым блистательным рыцарем при дворе короля.

Самым блистательным! Генри подавил раздражение. Эта женщина, поначалу пренебрегшая его вниманием, а сейчас ходившая за ним, как за младенцем, говорит о мужской красоте!

Он прикрыл глаза.

– Если дела так хороши, как вы говорите, то, полагаю, вам стоит отправиться в Олнвик без меня.

– Возможно ли это, милорд?

– Вы ведь сами утверждаете, что все обойдется. И я все еще помню, как вам не терпелось поехать. Вам и вашему супругу не следует огорчать графа Нортумберлендского своим отсутствием. Надеюсь, своего капеллана вы оставляете, вот он и приглядит за вечно попадающим впросак беднягой Генри Стаффордом.

Он видел, как баронесса оживилась. Чему же удивляться? Красивая женщина, желающая побывать на празднике у влиятельного лорда. Наверняка ей не часто доводится оказаться в таком обществе, где ее очарование и ум могут явить себя в полном блеске.

Ближе к вечеру герцога посетил барон Майсгрейв. Он сообщил Бэкингему, что его люди в роковой день охоты повсюду искали баронессу, но, обнаружив следы герцога, поняли, что леди Анна уже не в одиночестве. Когда же они натолкнулись на нее, застывшую над двумя телами – герцога и мертвого хищника, баронесса несколько минут не могла произнести ни слова.

– Ваша супруга, барон, спасла мне жизнь. Как и вы в свое время… Здесь я обрел своих ангелов-хранителей, и, если останусь жив, я найду средство отблагодарить вас.

Глаза Майсгрейва холодно блеснули, но он словно пропустил мимо ушей сказанное. Анна говорила ему, что заметила, как старая волчица прыгнула на герцога со скалы, как рухнул его конь, подмяв хозяина, и как затем хищница метнулась под откос и попыталась напасть, в то время как Анна, отчаявшись воспользоваться арбалетом, взбежала наверх и всадила нож под лопатку зверя. Теперь Майсгрейв рассказал об этом герцогу.

Генри опустил веки, слушая его. В этот миг он вспоминал, как легко барон разделался с могучим вожаком стаи, и чувствовал себя слабым и немощным. «Они поистине прекрасная пара и созданы Господом друг для друга. Отчего же я по-прежнему полон грез о прекрасной леди Анне? Я хотел бы заставить себя не думать о ней, но сердце непроизвольно начинает биться, едва я слышу шелест ее платья!»

Майсгрейв заговорил о поездке. Они с баронессой собираются гостить в Олнвике неделю, а может, и более – до начала великого поста.

Бэкингем слабо кивал, слушая его.

– Я слышал. Генри Перси большой любитель шумных пиров и празднеств в рождественские дни. Но из-за моей злосчастной персоны вы не смогли там присутствовать. Так пусть же теперь ваша супруга хоть немного развлечется, ведь жизнь в отдаленном поместье не слишком разнообразна…

Супруги отбыли на другой день на рассвете. Генри слышал веселый гомон во дворе замка – барона сопровождал большой отряд, как и полагалось северному тану[17] в этих суровых землях. И снова Генри почувствовал себя заброшенным и одиноким, как и в самом начале своего пребывания в Нейуорте, когда новогодний праздник, Богоявление и Крещение следовали одно за другим и обитатели замка поднимали чаши и веселились, а он цедил потогонные отвары, мечтая о глотке прохладного эля.

Когда шум отъезжающего отряда затих и Генри стал было задремывать, в покое появилась зареванная Кэтрин Майсгрейв и уселась на краю его ложа, шмыгая носом.

– Давай, рассказывай, – велел герцог.

С маленькой дочерью Майсгрейвов у него установились совершенно приятельские отношения. Девочка повсюду бегала за ним, и он этому не противился, как бы Кэтрин ни донимала его своими расспросами. Он всегда был терпелив и весел с нею.

– Они все уехали, – обиженно протянула Кэтрин. – И забрали с собой Дэвида. А я так хотела поехать! Олнвик – самый прекрасный замок на свете, я была там в прошлом году на Троицу. Я думала, что поеду и теперь, а они… А отец…

И она расплакалась навзрыд. Генри принялся ее утешать. Он напомнил, что маленький Майсгрейв – крестник Перси, к тому же именно в праздник Сретения Богородица принесла маленького Иисуса в храм, и потому в этот день всех первенцев мужского пола приводят в церковь. Но Кэтрин ничего не желала слушать.

– В этот день дарят друг другу свечи и пекут блины, а в Олнвике устраивают фейерверк. А я никогда-никогда не видала этого! И Дэвид увидит это огненное чудо первым, а потом станет дразниться!

Генри взамен пообещал, что когда-нибудь он возьмет ее с собой на Юг, в Йорк или даже в Лондон, и они увидят фейерверк куда более пышный, чем в Олнвике. Это подействовало. Глаза Кэтрин высохли, и она внимательно уставилась на Генри Стаффорда.

– Это правда?

Он поклялся, хотя и знал, что лжет, и если уж уедет, то никогда больше не переступит порог Нейуорта.

Затем Кэтрин строго спросила, правда ли то, что на него напал во время охоты оборотень. Генри уточнил – никакой не оборотень, а старая волчица. Но Кэтрин это не устраивало.

-Все говорят, что это не простая волчица. Люди из деревни проткнули ее колом из осины, а потом сожгли а пепел развеяли по ветру. Даже мама говорила, что эта волчица хитра, как ведьма, и вела себя иначе, чем обычные звери.

Девочка солидно осенила себя крестным знамением.

Генри почел за благо согласиться с ней. Что ж, пусть себе считают, что в волчицу вселился злой дух. Пожалуй, тогда его поражение не будет выглядеть столь позорным. С него достаточно и одной мысли о том, что его спасла женщина, за которой он пытался ухаживать, на которую он хотел произвести впечатление. Стыд жег его сердце, и герцог дал себе слово, что уедет из Нейуорта, едва только ощутит в себе достаточно сил…

Он был силен и молод и не мог долго валяться в постели. Поэтому, едва капеллан снял повязку с его лица, добавив, что кость ноги не затронута и пострадали лишь мышцы. Генри решился встать. Минула всего неделя, а он, прихрамывая и поддерживая руку на перевязи, уже пересек покои и встал у окна. Круглое посеребренное зеркало, которое подала ему камеристка Молли, отразило его изборожденное рубцами лицо. Багровые полосы тянулись от подбородка через скулу к виску, но молодой лорд понимал, что и за это он должен возблагодарить Бога, не допустившего, чтобы волчица вырвала ему глотку. Глаза Генри не утратили своего очарования и блеска, а рубцы хоть и обезобразили всю левую половину лица, однако не настолько, чтобы Кэтрин, с любопытством изучавшая новый облик высокородного гостя, не заметила:

– Мне вас очень жалко. Однако вы по-прежнему очень красивый.

Герцог обнял малютку. Всегда много внимания уделявший своей внешности, он лишь теперь понял, что для него значило лицо. Наверное, это было недостойно воина, но так уж вышло, что Генри Стаффорда воспитывали большей частью женщины, и, если он и научился прекрасно владеть оружием, объезжать коней и держать себя с достоинством, все же в его характере сплелись и женская мягкость, и ранимость, и податливость. И хотя он старался не показать, что раны еще тревожат его, лишь один Ральф Баннастер знал, что его господин едва не расплакался и не швырнул в камин зеркало, увидев, что сталось с его обликом.

-Мы уедем отсюда, Ральф, – твердил он оруженосцу. – Уедем, как только я смогу сесть на коня. Я не хочу, чтобы леди Анна видела меня таким.

Однако барон с баронессой вернулись гораздо раньше, чем предполагали. Это произошло неожиданно, на исходе недели. Уже стемнело, и распоряжавшийся в отсутствие барона Оливер Симмел велел поднять мосты и выставил дозоры на стенах. Генри засиделся за партией в шахматы с самым неожиданным партнером, какой у него когда-либо случался.

Это был карлик Майсгрейвов – Паколет. Кривоногий, с плечами неравной высоты, с круглыми и темными, как у спаниеля, глазами и шишковатой большой головой, он оказался на диво умен и сообразителен и так виртуозно обыгрывал лорда, что тот в конце концов не выдержал и отвесил шуту такую оплеуху, что тот, звеня бубенчиками, откатился в дальний угол комнаты, но сейчас же, словно на пружинах, вскочил и запрыгал, показывая язык и корча зверские рожи, пока Бэкингем не расхохотался и не предложил уродцу новую партию.

Герцог благоволил к шуту, ибо тот был словоохотлив и с готовностью отвечал на вопросы о своей госпоже. Так Генри узнал, что она появилась в Нейуорте, когда короля Эдуард вернул себе трон. Ради нее барон Майсгрейв отказался от выгодной должности при дворе, а когда герцог Глостер сделался наместником Севера Англии, стали даже болтать, что барон с баронессой собираются уехать на континент. Все это дразнило любопытство герцога..

Однако в этот вечер ему было не до расспросов. Он трижды проиграл карлику, но теперь сумел-таки поставить его в безвыходное положение и, усмехаясь, глядел, как шут потирает лоб и скребет в затылке, решая – то ли пожертвовать королевой, то ли отдать ладью, оставив при этом беззащитным короля.

И в это мгновение раздался пронзительный звук рога, оповещавший о прибытии хозяев. Карлика словно ветром сдуло. Генри слышал, как звенят его бубенцы, пока он скачет со ступени на ступень вниз по лестнице. Вскоре раздался скрежет поднимаемых решеток, затем внутренний двор наполнился грубыми мужскими голосами, громом подков о камень, замелькали отблески факелов. Генри тоже встал и начал осторожно спускаться.

Когда он оказался у отворенной двери, ведущей в большой зал, там все еще было пусто. Камины были холодны, и лишь одинокая свеча теплилась в высоком шандале, отбрасывая смутные тени.

И сейчас же он увидел баронессу. Она шла торопливо, почти бежала. Генри услыхал ее нервное, сродни всхлипыванию, дыхание. Затем в дверном проеме возник силуэт ее мужа.

– Анна! – громко позвал он. – Анна, погоди! Нам необходимо объясниться.

Но она уже поднималась по лестнице наверх.

– Зачем, Фил? Я устала и хочу спать.

Генри невольно отступил в тень. Леди Анна миновала его, задыхаясь от ходьбы или слез. Барон остался в зале. Какое-то время он стоял неподвижно, затем повернулся и медленно вышел.

На другой день герцог не стал спускаться вниз, сославшись на недомогание. Но еще с утра к нему прибежал карлик Паколет и выпалил, что сегодня барон ночевал в башне, в помещении для солдат, а леди Майсгрейв, хотя с утра и занялась обычными делами, но ни словом не перемолвилась с господином Филипом.

Однако, когда ближе к обеду баронесса поднялась в покои герцога, она не выглядела удрученной чем-либо. Она выразила удовлетворение тем, что сэр Генри столь быстро поправляется, была весела и даже нежна. Генри это отчасти обескуражило, особенно когда он понял, что баронесса явно кокетничает с ним.

– Вас не пугает мое обезображенное лицо? – в упор спросил герцог.

Леди Анна подошла так близко, что он снова уловил нежный аромат ее духов, подняла руку и осторожно коснулась его щеки. Она словно бы желала осмотреть наложенные ею швы, но прикосновение ее пальцев было столь бережным и нежным и стояла она столь близко, что у Генри неожиданно пересохло во рту.

– Я думаю, что, когда рубцы окончательно заживут, они будут привлекать меньше внимания. Что же до меня, то я считаю, что от этого вы только выигрываете. Простите мою дерзость, милорд, но мне всегда казалось, что в вашем лице есть нечто женственное.

«Ей по вкусу железные изваяния вроде ее супруга. И если леди Анна сейчас и кокетничает со мной, то лишь для того, чтобы заставить барона ревновать. Что же произошло между нежными супругами?»

То, что очаровательная баронесса пытается использовать его в своей игре, разозлило герцога. Это унизительно и походит на то, как он использовал Джейн Шор, чтобы насолить королю. К тому же Генри еще не забыл, что она отвергла его, напомнив, чем он обязан Филипу Майсгрейву. Поэтому, несмотря на все желание поддаться сладкому зову, он резко отступил и самым безразличным тоном стал расспрашивать о празднествах в замке Перси.

Анна заговорила просто, словно и не заметив его колебаний.

О, в Олнвике все было великолепно! Она получила неописуемое удовольствие. Пир, маскарад, торжественная месса! Ее сын Дэвид никогда не видел ничего подобного и поэтому был страшно огорчен, когда им пришлось уехать.

– Отчего же вы оставались там так недолго? – спросил герцог, в упор глядя на баронессу.

Он видел, как Анна напряглась, стараясь найти наиболее обтекаемые слова, но тут грянул рог, сзывающий домочадцев к трапезе, и хозяйке Нейуорта удалось уйти от ответа.

– Вы еще довольно слабы, милорд. Обопритесь на мою руку и идемте вниз.

Так, рука об руку, они и появились в большом зале. Баронесса была весела, как птичка, Филип Майсгрейв оставался невозмутим, а Генри Стаффорд чувствовал себя совершенным дураком. Во все время трапезы баронесса сохраняла превосходное расположение духа. Она непринужденно поведала Генри, как Перси был удивлен и огорчен тем, что его светлость не прибыл в Олнвик вместе с ними. Им пришлось объяснить, что герцог ранен во время охоты и приедет, едва только здоровье ему позволит. Из тех, кто присутствовал на празднестве, кроме епископа Иоркского Ротерхема, Генри Стаффорд никого не знал. Это были сплошь северные лорды, с которыми он никогда не сталкивался при дворе.

– Был ли в замке кто-либо из приближенных сэра Ричарда Глостера? – осведомился он.

– Да. Некий сэр Фрэнсис Ловелл, который в детстве был другом герцога Ричарда, сейчас же его высочество вновь приблизил сэра Фрэнсиса к своей особе, сделав одним из ближайших поверенных. Сэр Фрэнсис очень любезен, и с ним весело.

Сказано это было с неким нажимом, и Генри заметил, как баронесса бросила в сторону супруга быстрый взгляд. Однако Майсгрейв не обратил на это внимания. Отрезав ломоть молочного поросенка, он невозмутимо вытер хлебом лезвие ножа.

– А какова сама леди Перси? – спросил герцог. – Говорят, она на редкость хороша?

Анна с улыбкой пожала плечами.

– Об этом трудно судить женщине. На мой взгляд, она несколько пресна и бесцветна. Леди Мод Перси… Так же звали и первую хозяйку Нейуорта. Впрочем, я полагаю, что мой супруг лучше ответит вам на этот вопрос. Леди Мод устроила в Олнвике настоящий суд любви[18] и потребовала, чтобы барон Майсгрейв непременно был ее рыцарем и надел ее цвета.

Чтобы скрыть улыбку. Генри Стаффорд уткнулся в бокал. Представить себе этого северного рубаку в роли куртуазного воздыхателя он никак не мог. Однако, судя по всему, леди Майсгрейв именно это и обеспокоило. Странно видеть, что такая образованная и прекрасно воспитанная дама уделяет столько внимания фривольным забавам супруги провинциального властителя.

В Лондоне при дворе тоже было в ходу куртуазное ухаживание. Но там царили совсем иные нравы, и зачастую все оканчивалось тем, что дама на ночь оставляла свою дверь незапертой для верного паладина. Здесь же, на Севере, все это казалось неуместной шуткой. Возможно, что леди Мод Перси и в самом деле не права, пытаясь укоренить выдумки трубадуров в этом краю кровопролитных войн и набегов.

Можно было понять и ревность леди Анны. Ее супруг силен и привлекателен, но он истинный северянин, и Генри трудно было вообразить, как мог повести себя этот человек, когда Мод Перси избрала его своим рыцарем. Да и как отнесся к этому граф Нортумберленд? Майсгрейв был одним из его видных сторонников, но Генри и раньше доводилось слыхивать о шумных размолвках между Перси и его легкомысленной супругой.

Герцог посвятил размышлениям об этом весь остаток дня. Вновь прибежал карлик. Герцог бросил ему серебряную монету, и шут тут же поведал обо всем, что узнал и увидел. Да, барон с баронессой были радушно встречены в Олнвике. Леди Майсгрейв протанцевала все вечера, ибо желающих пригласить ее оказалось великое множество, а она так редко выезжает, что не могла отказать себе в удовольствии.

Барон же отнюдь не любитель танцев, и графиня Нортумберлендская тотчас взяла его под свое покровительство. Она учинила какой-то суд, где сеньоры и дамы решали вопрос – возможна ли любовь между супругами или истинное чувство исчезает после венчания и люди живут вместе только ради того, чтобы исполнить завет Господень – плодитесь и размножайтесь. Генри усмехнулся:

– Говорят, леди Мод пожелала видеть барона своим паладином? Удалось ли ему, как верному Ланселоту, исполнять свой обет на расстоянии, и что же тогда послужило причиной скорого возвращения хозяев Нейуорта – гнев графа или недовольство леди Анны?

Карлик передернул плечами.

– Никто из тех, что побывали в Олнвике, этого не знает. Известно лишь, что господа выехали еще до рассвета. Дэвид полдороги проспал на руках у отца…

Когда вечером герцог спустился к трапезе, леди Анна повела себя с ним столь же любезно и кокетливо, как и днем. Барон был непроницаем, но Генри заметил, что в зале многие с интересом следят за происходящим. Однако он уже решил, что не станет сторониться баронессы. Бог весть, какую роль предназначила ему эта провинциальная леди, но он не позволит делать из себя посмешище. Если ему предлагают эту игру, он примет ее условия.

Вечером большинство обитателей замка, как и было заведено, остались в зале: чинили упряжь и седла, резали по дереву, женщины пряли. Филип Майсгрейв сидел с арбалетом на коленях, пытаясь исправить спусковой механизм.

Генри глядел на Анну. В этот день она ничем не занималась, и ее тонкие холеные руки – под стать настоящей принцессе – праздно лежали на резных подлокотниках кресла. На ней было так нравившееся герцогу бархатное платье с меховой опушкой, открывавшее плечи баронессы. Теплые блики пламени золотили нежную кожу молодой женщины, а когда она усмехалась, он видел, как вздрагивает ее грудь, поднятая корсажем. У Генри заломило виски.

Он велел принести лютню. Рука его была на перевязи, но, к счастью, Ральф прекрасно владел этим инструментом. Люди оставили работу, вслушиваясь в бормотание струн. Анна, откинувшись на спинку кресла, улыбалась герцогу своей обворожительной улыбкой.

И тогда Генри Стаффорд запел, как встарь певали трубадуры своим дамам:

Не стрелой, не мечом я сражен,

Лишь улыбкой твоей побежден.

И любовью одной одержим,

Как святыней иной пилигрим.

Я пойду за тобой в те края,

Где нога не ступала ничья.

Откажусь от пиров и наград…

Лишь любви твоей я буду рад.

Голос герцога дрогнул, и песня оборвалась. Откуда-то неожиданно появился малыш Дэвид и забрался к матери на колени. Бывают задачки и посложнее, но петь даме о пламенной любви, когда у нее на коленях дитя другого… Впрочем, Дэвид так походил на мать и даже одет был в камзольчик из такого же винного бархата… На груди мальчика висела расшитая ладанка, с которой малыш никогда не расставался. Генри вспомнил, как Кэтрин, сердясь, поведала ему, что Дэвиду досталась эта реликвия – частица Креста Господня – только потому, что мать хочет, чтобы она уберегла от напастей будущего хозяина Гнезда Орла.

Баннастер продолжал перебирать струны. Генри снова запел:

Что случилось со мною?

Помутился мой взор,

По земле я брожу очумело.

Этот рот – он пылает, что в поле костер!

Не сравнимо ни с чем ее тело!

Мне себя не унять, страсти не побороть.

Нет таких совершенств, что не дал ей Господь:

Он на розах вскормил ее нежную плоть!

В зале повисла тишина, но леди Анна по-прежнему с улыбкой слушала герцога. Внезапно раздался голос Дэвида:

– Это скучная песня, милорд. Спойте-ка лучше ту, что про рыцаря сэра Роланда и его меч Дюрандаль!

Леди Анна была возмущена выходкой сына, но слуги веселились. Баннастер в растерянности опустил руки, а барон, с грохотом швырнув на скамью арбалет, торопливо вышел. Генри видел, каким взглядом проводила мужа леди Анна. В ее глазах застыли любовь и мольба, и эти чувства были столь сильны, что герцог поразился, как баронесса сдержалась и не кинулась вслед за сэром Филипом.

В ту ночь Генри долго не мог уснуть, размышляя над тем, что и дюжина обворожительных улыбок леди Анны не стоит одного того взгляда, каким она глядит на своего супруга.

Анне в эту ночь тоже не спалось. Филип вновь остался ночевать с солдатами, и она усматривала в этом свою вину. Что ж, пусть узнает, что не только он может вызывать восхищение у дам.

Она лежала в одиночестве в огромной холодной постели и глядела в камин, где лишь изредка перебегали голубоватые языки пламени. Прогоревшие поленья потрескивали и оседали с негромким шорохом. За окном царила безмолвная ночь, лишь изредка слышна была перекличка часовых на стенах.

Анне хотелось плакать, но она заставляла себя сдерживаться. Она помнила, как страдала из-за Урсулы Додд, как в Нейуорте жил мальчик, который, как оказалось, был сыном Майсгрейва от какой-то крестьянки, с которой рыцарь вступил в связь еще до первой женитьбы. У Анны с Филипом уже было двое детей, когда этот паренек вдруг заболел и умер, и Филип так горевал о нем, что Анна невольно почувствовала болезненный укус ревности.

А теперь – Мод Перси. То, что сиятельная графиня неравнодушна к ее супругу, Анна заметила давно, да и сам граф словно бы с насмешкой следил за тем, как хлопочет его юная жена вокруг барона Нейуорта. И Анна старалась не отставать от него, подшучивая над любезностями, которыми обменивались ее муж и леди Мод.

Однако в этот раз всякие границы были перейдены.

Мод Перси затеяла этот нелепый суд любви только ради того, чтобы ни на шаг не отпускать от себя Филипа. И тогда Анна волей-неволей стала кокетничать с другими гостями, несмотря на то, что ее супруг словно бы и не замечал этого. Порой она все же ловила на себе его внимательный взгляд, и ей нестерпимо хотелось броситься к нему, чтобы сказать, как ей опостылел этот хваленый праздник и больше всего на свете она хочет оказаться дома. Но опять и опять появлялась графиня, опиралась на руку Филипа – и он улыбался ей и становился любезен и учтив.

А потом начался фейерверк. Гости графа поднялись на стены, дабы полюбоваться россыпями цветных огней в небе. Подле Анны оказался изящный и хрупкий Фрэнсис Ловелл. Взяв ее под руку, он без конца твердил:

– Перси постарался на славу, однако вам, миледи, непременно следует побывать в Йорке, чтобы поглядеть на фейерверки, какие устраивают при дворе моего господина герцога Глостера. Вот где подлинное великолепие! Такая очаровательная дама, как вы, и столь прославленный воин, как барон Майсгрейв, будут, несомненно, радушно приняты Его Высочеством.

Анна улыбалась в мех воротника. Уж куда-куда, но к Ричарду Глостеру она до конца своих дней ни ногой! Она оглянулась, отыскивая взглядом мужа. Отблески порохового пламени в небе хорошо освещали собравшихся, но рослой фигуры мужа среди них нигде не было видно. Испытывая острое и тоскливое беспокойство, Анна почти не слушала любезные речи посланца герцога, ее не развлекли и огненные каскады фейерверка, отражавшиеся в водах реки Олн.

Невольно она стала искать среди гостей хозяйку замка, на которой в тот день был непомерно огромный, раздвоенный посередине эннан. Однако Мод Перси также не было. Сам лорд Перси, крепкий, коренастый и уже изрядно подвыпивший, стоя в кругу приезжих, что-то возбужденно говорил и громко смеялся, но его супруга отсутствовала.

Испросив прощения, Анна высвободила свою руку из рук Фрэнсиса Ловелла и, покинув гостей, спустилась со стены в пиршественный зал. Здесь слуги готовили новую перемену блюд, музыканты на хорах вразнобой настраивали свои инструменты, однако все они, как показалось Анне, заметили ее и стали о чем-то перешептываться, поглядывая в ее сторону.

У Анны мучительно билось сердце, пока она шла из покоя в покой. Ей казалось, что даже застывшие изваяниями гвардейцы косятся на нее. Она едва ли не бежала, распахивая одну за другой тяжелые резные створки многочисленных дверей, и внезапно оказалась в длинной галерее со стрельчатыми арочными сводами.

Призрачный свет фейерверка проникал сюда сквозь ряд больших окон, и в этом смутном сиянии она увидела, как ее муж прижимает к себе юную графиню. Дверь отворилась бесшумно, и они не могли видеть застывшую в дверях Анну. Ее дыхание пресеклось. Она видела, как леди Мод оторвала головку от груди барона, ее головной убор откинулся, и теперь графиня стояла, словно подставляя лицо для поцелуя. Филип что-то произнес. Анна не разобрала слов, но больше не в силах была выдержать и, словно обезумев, бросилась назад. Створки дверей сомкнулись глухим громом..

Через какое-то время Филип нашел ее безмолвно сидящей над спящим сыном. Ее слезы уже высохли, и она даже.заставила себя улыбнуться мужу, когда он вошел.

– Думаю, нам следует поговорить, – сказал он, глядя сверху вниз на жену.

– О чем?

– Наверху пир в разгаре. Разве ты не хочешь принять участие? Мне показалось, что все это тебе нравится. Анна проглотила ком в горле.

– Я хочу домой, Филип. Давай уедем отсюда.

– Хорошо. Утром я прикажу собираться в дорогу.

– Нет-нет! Давай уедем прямо сейчас. Я умоляю тебя, Фил!..

Он внимательно смотрел на нее. Затем сказал:

– Такой отъезд вызовет множество толков. К тому же граф будет весьма недоволен.

– Пусть! Пусть!

Она едва владела собой, хотя и старалась не повышать голос, чтобы не разбудить сына.

Филип хорошо знал эти вспышки ослепительного гнева.

– Хорошо же. Я сообщу графу и велю людям приготовиться.

Всю обратную дорогу Анна неслась вскачь. Она сторонилась Филипа, хотя и старалась не подавать вида, в каком состоянии пребывает. Она уже знала, как отомстит. Генри Стаффорд, молодой герцог, сиятельный лорд, красавец, на которого она невольно заглядывалась. Она заставит Филипа испытать ту же боль, какую он причинил ей…

И вот теперь, когда они оказались дома, она вдруг почувствовала, что готова простить, что вовсе не так уж и зла на мужа. Необходимо лишь первой сделать шаг к примирению. О, почему, почему она не выслушала его, когда он попытался заговорить? Тогда все было бы хорошо.

Разве это так больно – пережить объяснение, вспышку, резкие слова, наконец, но потом вновь обрести покой у него на груди? Ибо, несмотря на то, что случилось в Олнвике, что-то внутри твердило ей, что Мод Перси никогда не занять и малой частицы того места в сердце Филипа, которое принадлежит ей.

Решив завтра с утра обо всем поговорить с мужем и успокоенная этой мыслью, Анна уснула.

Однако утром ее ждали обычные дела, им было несть числа, и потому пришлось отложить разговор. О Генри Стаффорде она не думала вовсе. Главное – Филип, а уж с герцогом все уладится само собой…

Анна хлопотала в овчарне. Ей сказали, что черноголовая овца Пегги кормит лишь одного из ягнят, второго же отказывается признавать и гонит прочь. Это случалось уже не впервые. Анна сердито накричала на овцу, но та, устроившись среди сухого душистого клевера, и ухом не повела.

Анна подтащила к себе крохотного, отощавшего, жалобно блеющего ягненка и принялась кормить его с рожка молоком. В этом году было немало ягнят, которых бросили овцы. Их держали в особом загоне. Анна следила за их кормежкой и часто сама бралась помочь. Овцы были ее идеей, и она хотела входить во все, что связано с ними.

Накормив одного, она извлекла из-за загородки следующего ягненка. И вдруг услышала:

– Могу ли я помочь, баронесса?

Генри Стаффорд, облокотясь о доски, с улыбкой глядел на нее.

Он был в простой кожаной одежде, на щеке горели рубцы, но бирюзовые глаза под темными прядями волос светились бесшабашным блеском.

Анна, немного опешив, исподлобья взглянула на него.

– Помилуй Бог, ваша светлость! Что вы говорите? Это дело не для сиятельных лордов, в чьих жилах течет королевская кровь!

Но он уже ступил за перегородку. Испуганные овцы метнулись в разные стороны.

– Разумеется, мой титул во многом меня ограничивает. Но ведь и вы, леди Майсгрейв, баронесса Нейуорта, беретесь за дела, которыми могли бы пренебречь.

Анна смотрела с вызовом.

– Вы меня осуждаете?

– Наоборот, миледи, я восхищаюсь вами. И вы это знаете, прекрасно знаете.

Он смотрел на нее так откровенно, что Анна почувствовала, как багровеют ее щеки. Она злилась на себя за смущение от ласкового мужского взгляда и понимала, что дворовые люди с любопытством наблюдают за этой сценой. Но Генри внезапно заговорил о разведении овец в Уэльсе, выказав при этом такую осведомленность в вопросах, торговли шерстью, что Анна невольно выразила удивление. Герцог же лишь посмеивался.

– Даже король Эдуард сейчас торгует шерстью и разбирается в ее сортах и цене не хуже первого из купцов Сити.

Он рассказал, как ребенком в точности, как и Дэвид Майсгрейв, любил возиться с ягнятами. Его нянька, валлийка Мэгг, бранясь без конца, мыла и переодевала его по три раза на дню – и все из-за этих забавных кудрявых созданий.

Анна улыбалась. Она давно заметила, что с Генри Стаффордом легко говорить, когда он вспоминает родной Уэльс. Его голос становится мягче, глаза светлеют, а в его рассказах родной край выглядит словно земля обетованная. И действительно. Генри искренне считал, что в мире нет больше таких цветущих долин, мягких зеленых холмов с овечьими тропами, таких кристально чистых речек, таких неприступных замков.

В этот миг на пороге овчарни возник Филип Майсгрейв. Он был в дорожной одежде и высоких сапогах для верховой езды.

Слегка поклонившись, он учтиво поздоровался с герцогом, а затем обратился к Анне:

– Я уезжаю на горные пастбища. Мне сообщили, что там видели чужих людей, и я думаю, что будет лучше, если я усилю там охрану.

Анна смотрела на него, чувствуя, как кровь отливает от лица. Филип нашел ее в обществе герцога, они оба были веселы и беззаботны. Он снова видит, что ей хорошо с Генри Стаффордом! Но барон оставался спокоен, был любезен с Бэкингемом, мягок с нею. Все это граничило с безразличием. Он уезжает, оставляя Анну в Нейуорте вместе с гостем… Неужели Мод Перси так завладела его душой, что он охладел к ней?

Филип повернулся и, ударяя хлыстом по голенищу сапога, направился к выходу. Он шел неторопливо, и Анна не выдержала. Сунув растерявшемуся герцогу рожок с молоком, она бросилась следом.

– Филип, остановись!

Он даже не оглянулся и ускорил шаги. Торопливо миновав двор, Майсгрейв вскочил в седло и, махнув рукой своим ратникам, выехал за ворота.

Анна застыла на пороге овчарни. В лицо ей пахнуло влажным холодом серого утра.

В тот день она не вышла к трапезе. Лежа в опочивальне, Анна не плакала. Тупое оцепенение охватило ее. Ей не было дела до того, что происходит в Нейуорте. Здесь – справятся и без нее, как справлялись и до ее появления. Ей не хотелось никого видеть, и, когда кто-либо из слуг осторожно стучал, она не откликалась.

Неотвязные мысли терзали ее. Когда она приехала сюда, ее не пугали ни труд, ни чуждая обстановка, ни враждебно настроенные люди. Это место стало ее домом, родиной ее детей, и, какие бы беды и заботы ни обрушивались на них, она всегда была защищена и оберегаема любовью Филипа. Она была так счастлива. И если теперь все рухнет…

В дверь снова постучали. Анна даже не пошевелиласъ. Стук повторился, настойчивый и нетерпеливый. Анна вздохнула и села, откинув с лица рассыпавшиеся волосы. Неужели в замке, где столько людей, не могут обойтись без нее? Однако следует взять себя в руки. Она здесь хозяйка и должна ею оставаться, что бы ни случилось. Когда-то она обещала Филипу, что не станет сетовать на судьбу, как бы туго ни пришлось на том пути, который она избрала.

Анна поднялась, оправила платье и отперла двери. Перед нею стоял Генри Стаффорд. Как и Майсгрейв, он был в дорожной одежде – в той, в которой прибыл в Нейуорт. Его поддерживаемая перевязью рука была скрыта наброшенным на плечи меховым плащом.

– Простите, что побеспокоил вас, миледи. Я пришел проститься.

Анна в растерянности смотрела на герцога. Затем, машинально оправив волосы, жестом пригласила гостя войти. После всего, что произошло, чем скорее Генри Стаффорд покинет Нейуорт, тем будет лучше. Однако она сказала:

– Меня по-прежнему беспокоят ваши раны… Сможете ли вы выдержать путь верхом?

– Безусловно. Ваш капеллан заново перевязал их, осмотрел ногу и ограничился советом выбрать более спокойную лошадь из числа тех, что есть в замке. На Молнии поедет Ральф Баннастер.

Анна задала еще несколько вопросов, как того требовал этикет. Куда герцог решил направиться? Дали ли ему толкового проводника? Готов ли эскорт, чтобы сопровождать его до владений лорда Перси?

Генри спокойно отвечал, быстрым взглядом окидывая опочивальню супругов. Гранитные стены украшены гобеленами светлых тонов, пол покрыт ворсистым палевым ковром. Большой камин, перед ним медвежья шкура, резные сундуки вдоль стен, пяльцы с вышиванием у окна, квадратное зеркало из посеребренной меди на подставке. На возвышении под балдахином – ложе, покрытое одеялом из искусно подобранных шкурок рыси.

На нем герцог задержал взгляд. Он понимал, что, если бы баронесса была сейчас в ином состоянии, она не приняла бы его здесь, в этом уголке, где все дышало уютом и супружеской любовью, у этого ложа, на котором они зачали своих детей. Генри испытывал ревность, боль и печаль одновременно. Он перевел взгляд на Анну, беспомощно опустившую руки.

– Все будет превосходно, миледи. Я уеду, а когда барон вернется, все встанет на свои места.

В его голосе звучали теплота и сочувствие. Анна едва сдержала слезы.

– Здесь нет вашей вины, ваша светлость. Одна я причиной всему. Но я так люблю Филипа Майсгрейва!

Она никогда не думала, что сможет так довериться чужому человеку.

– Я знаю, – медленно и печально сказал герцог. – И это разбивает мое сердце. Но я не имею права на ревность, ведь так?

– Не имеете, – попыталась улыбнуться Анна. Она смотрела в его синие глаза, и внезапно в ней шевельнулось похожее на нежность чувство. Она дважды вырвала этого человека из лап смерти, он порой бывал дерзок, но имел твердое представление о чести, и она не опасалась его. Вчера же она сама попыталась раздуть то, что уже подернулось пеплом, и это вышло у нее куда успешнее, нежели ей хотелось.

Лицо герцога казалось осунувшимся. В нем читалась неподдельная скорбь.

– Я никогда не забуду замок Нейуорт. Я никогда не забуду вас, миледи. Кто знает, если бы в свое время я встретил вас там, на юге Англии, наши судьбы могли сложиться иначе. Я никому не отдал бы вас, никому!

Ресницы Анны дрогнули. Генри Стаффорд и не предполагал, как близок он к истине. Лишь случайно они не встретились при дворе – среди принцев, герцогов, графов. Но она заставила себя улыбнуться.

– Ну, это маловероятно. В ту пору я была дурнушкой, меня прозвали Лягушонком.

Генри не верил. Он взял ее руку и задержал в своей.

– Прощайте, моя прекрасная охотница. Я опоздал. Что ж. Господу виднее. Вы ведь знаете девиз Бэкингемов: «Souvente me souvene».

Она осторожно улыбнулась.

– «Вспоминай меня часто». Хорошо, ваша светлость, я буду вспоминать о вас.

Она говорила это с улыбкой, но глаза герцога оставались печальны, и у Анны снова защемило сердце. Она не противилась, когда Генри наклонился и долгим поцелуем прильнул к ее руке. И Бог весть почему, она ответила ему легким пожатием. Тогда он повернул ее кисть и снова поцеловал, теперь уже ладонь. У него были теплые мягкие губы.

Сердце Анны забилось, странное, обволакивающее тепло разлилось по телу. Она не отняла руки и, как зачарованная, смотрела на склоненную голову герцога, чувствуя, как его губы скользят к запястью. Внезапно герцог стремительно выпрямился. Его глаза оказались совсем близко – сияющие синие звезды, от которых она не могла оторвать взора. Его дыхание коснулось лица Анны, а губы коснулись ее уст. Анна почти не заметила, как покорно закрылись ее глаза, почти не осознавая, что делает, она разомкнула губы, отвечая на поцелуй.

И в этот миг дверь отворилась. В проеме показались Молли и трое девушек, несущих стопки свеже выглаженного белья.

Анна в ужасе отступила от герцога. Бесконечно долго тянулась минута, когда никто не в силах был ничего сказать. Первой опомнилась Молли. Отвесив поклон, она повернулась к горничным, велела сложить белье на одном из сундуков, а затем, кликнув их, вышла, осторожно прикрыв за собой двери.

Анна ахнула и закрыла пылающее лицо.

– Я, кажется, поставил вас в неловкое положение, – тихо проговорил Генри.

– Ах, уезжайте поскорее, милорд! Уезжайте!

Ни слова не говоря, он вышел. Она не окликнула его, не вышла проводить, когда услышала стук копыт и переговоры отъезжающих. Гораздо позже Анна спустилась вниз. Служанки скребли и мыли полы, меняли циновки, протирали кедровым маслом резные узоры на буфетах. Анна прошла между ними, чувствуя спиной устремленные ей вслед взгляды. Она накинула плащ и направилась через двор в кухню. Во дворе толпились воины, о чем-то шумно толкуя, и они как по команде умолкли, когда она прошла мимо них.

В кухне все шло заведенным чередом. На крюке покачивалась освежеванная свиная туша, в большой печи топили сало, заливая его затем в специальные глиняные горшочки. Но и здесь, едва она переступила порог, Анна ощутила себя в кольце молчаливой враждебности. Ее душила злость, но злиться она могла лишь на самое себя.

К ней подошла Молли и стала докладывать, что намерена подать к ужину. Она держалась ровно, словно бы ничего и не случилось. Анна машинально кивнула, слушая ее, а затем, сказав, что им нужно поговорить, поспешно удалилась.

Они уединились в тесной клетушке, где хранилась одежда дворни. Анна от волнения не могла выговорить ни слова. Наконец Молли сказала:

– Я не успела замкнуть их уста. Они тотчас разбежались и, пока я их отыскала, успели наболтать кое-кому. Я поняла это по виноватым взглядам, когда отчитывала, их Агнес даже злорадно хихикнула. Боюсь, даже и после внушения она не угомонится. Впрочем, и без нее все уже разлетелось. Нейуорт невелик, здесь обо всем становится известно в одну минуту.

Анна попыталась оправдаться:

– Не думай, в этом не было ничего дурного. В Лондоне даже принято, чтобы хозяйка встречала и провожала гостей поцелуем. Этот обычай подчас поражает даже иноземцев.

– Мы здесь у себя на Севере незнакомы с обычаями южан, – отвечала Молли. – Кое-кому может показаться странным, что хозяйку дома застают в объятиях гостя в ее собственной опочивальне, да еще и в отсутствие супруга.

Каждое слово Молли пронзало Анну. Она догадывалась, что говорят о ней в помещении для солдат и в людской. Она провела в Нейуорте многие годы, ее признали, ей подчинились, однако стоило ей ошибиться, как все эти люди вмиг вспомнили, что она – чужая.

Барон Майсгрейв привез ее и сделал их госпожой, возвеличил, а она попыталась изменить ему с первым же попавшимся щеголем, будь он хоть трижды родственник короля и пэр Англии. Для этих наемников существовал лишь один подлинный господин и властитель их душ, и то, что баронесса осмелилась обратить свое внимание на другого, они принимали как несмываемое оскорбление.

Они недоумевали, но помалкивали, когда вчера она благосклонно выслушивала любовные песенки Генри, поскольку их господин терпел это. Но после того, как Филип уехал, она осталась один на один с их гневом и презрением. Оливер Симмел и старый Освальд Брук заявили, что отрежут язык любому, кто дурно отзовется о хозяйке Нейуорта, однако обитатели замка, будь то слуги или наемники, без умолку судачили о госпоже. О герцоге почти не говорили. Да и что о нем говорить? Он уехал, и сам Оливер выделил для его сопровождения лучших стрелков. Анна же оставалась здесь.

Все это Молли, насколько возможно смягчая, поведала Анне. Та казалась сокрушенной.

– Ты тоже осуждаешь меня?

– Как я посмею? Вспомните, ведь я не была замужем, когда родилась Пат, и солдаты считали меня обычной шлюхой. Что ждало нас с дочерью, если бы не ваше покровительство, миледи?

Анне вдруг невыносимо захотелось, чтобы хотя бы Молли поверила ей.

– Пойми, мне стало жаль Генри. Он казался таким бесконечно несчастным… Молли вздохнула.

– Это можно понять. К сожалению, герцог чрезвычайно красив, несмотря на рубцы от ран. И когда жалеешь столь привлекательного вельможу, со стороны это выглядит совсем иначе.

Весь этот вечер Анна молилась. Она просила у Пречистой Девы прощения за свое легкомыслие и сил, чтобы начать все сначала и снова завоевать уважение своих суровых слуг. И еще она просила, как о высшем благе, – чтобы Филип ее простил. Она старалась не думать о его отношениях с Мод Перси. Это их личное дело. Так уж сложилось, что на грехи мужчин смотрят иначе, чем когда оступается женщина. Так повелось со времен праматери Евы. Анна пыталась утешить себя тем, что Филип вернется только через неделю, а к тому времени все уляжется.

Однако он неожиданно вернулся спустя два дня.

Анна укладывала детей. У нее выдался тяжелый день. Ей с трудом удавалось держаться невозмутимой, ничем не проявляя своего гнева, когда ратники ухмылялись ей вслед или нарочито медлили выполнять распоряжения. А потом еще и Агнес, дерзкая, избалованная Агнес Постоялый Двор. Она вдруг во всеуслышание принялась обсуждать достоинства высокородного герцога Бэкингема. Анна какое-то время выслушивала ее тирады, а потом спокойно заметила:

– Я, кажется, нашла наконец тебе жениха, моя девочка. Ты помнишь кузнеца из соседней долины? Он немного нелюдим и мрачноват, но согласен жениться на тебе, если за тобой дадут сносное приданое.

Агнес так и застыла с приоткрытым ртом. Нетрудно было сообразить, что госпожа удаляет ее из замка и что ей, привыкшей к несложным обязанностям горничной, не сладко придется в крестьянском хозяйстве. Кажется, она уже готова была ответить дерзостью, когда Анна продолжила:

Правда, я еще подумаю. Если, скажем, я удвою твое приданое, то Толстый Эрик согласится взять тебя. Ты, кажется, по душе ему, Агнес.

Дочь Гарри Гонда не была дурой и тотчас поняла, что сейчас от ее поступков зависит ее будущее. И речь идет уже не о выборе жениха из тех, кто пришелся ей по вкусу, но о том, останется ли она жить за надежными стенами замка или окажется среди нужды и опасностей в долине.

А потом из селения в замок явился отец Мартин и безоговорочно принял сторону баронессы.

Вы что же, отец, не верите всем этим россказням? – спросила Анна у капеллана.

– Это меня не касается, – сухо ответил тот. – Господь вам с сэром Филипом судья, но уж никак не дворня.

Услышав звук рога у ворот замка, Анна несказанно обрадовалась. Она всегда испытывала облегчение, откуда бы Филип ни возвращался. Однако сейчас, когда первый порыв миновал, она почувствовала, что боится встречи с мужем. Почему он вернулся до срока? Что наговорили ему ратники?

Она решила не встречать его и кинулась в спальню, намереваясь притвориться спящей, чтобы отложить объяснение. Она слышала, как Филип отдает распоряжения во дворе, затем он отправился вместе со старым Освальдом проверить караулы на стенах, потому что уже темнело.

Анна воспользовалась этим временем, чтобы тщательно расчесать свои длинные густые волосы, надеть сорочку из белейшего полотна с оборками и чуть подкрасить кармином губы. Она вдруг поняла, как сильно соскучилась по объятиям мужа, как тоскует по нему, что готова вынести любой гнев Филипа, лишь бы потом он обнял ее.

Она ждала так долго, что едва не расплакалась от не терпения. Неужели Филип решил по-прежнему избегать ее? Может быть, это опять из-за графини Нортумберленд?

Не выдержав, Анна отправилась на поиски.

В замке уже было тихо, но на лестнице она столкнулась с Патрицией. В последние дни эта нелюдимая мечтательная девочка неожиданно выказала особую привязанность к баронессе, и Анна была рада, что встретила именно ее. Она осведомилась, не видела ли та барона, и девочка сказала, что сэр Филип отправился в парильню. Анна вздохнула с облегчением. Как же она не догадалась сразу? Возвращаясь из дальних поездок, Филип всегда подолгу мылся, прежде чем подняться к супруге. Значит, он скоро придет.

Она вновь поднялась к себе и стала ждать. Но Филипа все не было. В камине прогорели дрова, становилось все холоднее. Анна поклялась себе, что никуда больше не пойдет, но не выдержала и, закутавшись в подбитый мехом халат, сунула ноги в теплые полусапожки и вышла в пустынную галерею.

Парильня в Нейуорте была устроена в одной из угловых башенок. Это было небольшое помещение, где пылал большой очаг, пол был выложен красным кирпичом, а вдоль стен стояло множество кувшинов и иных сосудов. Прямо у очага возвышалась огромная лохань с теплой водой. В ней и восседал Филип, когда она переступила порог. Лохань была так велика, что Анна вдруг вспомнила, как в первое время, когда они только поселились вместе в Нейуорте, они порой вдвоем забирались в нее, плескались и дурачились, пока игра не переходила в нечто более серьезное.

При одном этом воспоминании она вдруг ощутила такое волнение, что ей пришлось прижать руку к груди, чтобы успокоить сердце. Она смотрела на Филипа, но тот даже не повернул голову.

Анна какое-то время колебалась. Она видела длинные вьющиеся волосы мужа, его плечо, сильную, всю оплетенную узлами мускулов руку, лежащую на краю лохани. Как любила Анна его руки, когда он мягко привлекал ее к себе, сгибал, словно тростинку, подбрасывал в воздух. Но эти руки умели и другое. Ей неожиданно пришло в голову, какова может быть боль от удара этой руки, и ей стало не по себе. Странно, прежде ей и в голову не приходило, что муж может причинить ей зло.

– Здесь очень холодно, Филип, – сказала она наконец. – И вода твоя наверняка остыла.

Она прошла мимо, налила в котел воды из ведра и повесила его на крюк. Но огонь едва горел, и она опустилась на корточки, наломала и подбросила на уголья тонкого хворосту, а когда он разгорелся и затрещал, навалила целую гору толстых буковых поленьев.

Анна поднялась. Филип глядел на нее, но лицо его ничего не выразило. Она приблизилась, взяла мочалку, намылила и хотела было коснуться его плеча, когда он удержал ее руку. Она ощутила боль, так сильно он сжал ее запястье. И тогда она рассердилась. Вырвав руку, она с такой силой бросила мочалку в воду, что в лицо Филипу полетели брызги.

– Что вы позволяете себе, милорд! – вскричала она. – Вы опозорили меня, изменив с графиней Нортумберленд, а теперь не разрешаете коснуться себя, словно я прокаженная!

– Я не изменял тебе, Анна, – негромко сказал Филип.

– Не лги! Я сама видела, как ты обнимал ее в дальней галерее в замке Перси.

– Я догадался, что ты была там. Но ты не пожелала меня выслушать.

– Зачем слушать, если я видела собственными глазами!

– Ты видела, как я утешал леди Мод. Она была в отчаянии.

– Что мне до этого? Что мне до ее отчаяния, если она собралась похитить у меня мужа!

Филип заговорил спокойно и веско:

– Я же видел, что ты очарована праздником. Ты была в том обществе, для которого рождена, и это доставляло тебе подлинное удовольствие. Ты смеялась, танцевала и была ослепительно хороша. Я видел, что ты веселишься, как дитя, и не хотел тебе мешать. Но чем лучше было тебе, тем большую грусть я испытывал. Я думал о том, что лишил тебя всего этого, что здесь, в Нейуорте, ты работаешь не покладая рук изо дня в день, устаешь, хоть и не хочешь признаваться в этом. И я не хотел тебе мешать.

А леди Мод… Признаюсь, я чувствовал себя сущим дураком, когда эти надушенные щеголи и дамы обсуждали тонкости любовного искусства. Графиня же не отпускала меня от себя, и я счел, что было бы неблагородно пренебречь ее благосклонностью. Все это казалось мне куртуазной игрой, так что, когда Мод Перси вдруг разрыдалась и призналась мне в своих истинных чувствах, я был совершенно ошеломлен. Она же, словно утратив разум, твердила и твердила, что любит меня. Я оказался в нелепом положении. Страсть графини могла поссорить меня с Перси, сильным союзником, к тому же я боялся, что об этом узнаешь ты. Тогда я увлек ее в дальнюю галерею, куда редко кто забредает.

– И там утешил, – саркастически усмехнулась Анна. – Я видела, ты обнимал ее.

– Это не любовная игра, Энн. Мне было действительно жаль ее.

Анна вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Мне было тогда так скверно, Филип! Я была готова на любое безумство. Ты же говоришь, что пожалел сиятельную графиню, опасаясь за ее доброе имя и прочность союза с Перси. Думал ли ты тогда об Анне Невиль?

Филип испуганно оглянулся.

– Ради всемогущего неба, тише!

– А какая разница? Даже если я завтра взберусь на стену Гнезда Орла и стану кричать во всеуслышание, что я дочь Делателя Королей, мне никто не поверит. Они считают меня падшей женщиной, и ты, мой муж, своим пренебрежением ко мне еще ниже роняешь мое достоинство в их глазах.

Взгляд Филипа неожиданно стал жестким.

– Разве тебе не кажется, что у меня есть причины так себя вести?

Анна вздохнула со всхлипом.

– Я просто пыталась тебе отомстить, Фил. Отплатить той же монетой. А ты был равнодушен и холоден и либо не считал Генри Стаффорда серьезным соперником, либо, как казалось мне, был так увлечен графиней, что тебе было все равно, что происходит со мной.

Прозрачные глаза Филипа потемнели.

– Клянусь Крестом, в который верю, гербом предков и своей честью, что это не так. Я ревновал тебя к герцогу Бэкингему с того дня, когда заметил, что ты с восхищением глядишь на него. Но я желал верить тебе, я не хотел оскорблять тебя подозрениями. Одного я опасался – что ты случайно выдашь себя, расспрашивая про Кларенса и Изабеллу.

К тому же я видел, что вы люди одного круга, образованные и умные. И ты давно не имела такого собеседника. Не стану скрывать, я боялся, что ты увлечешься им. Все эти годы, Энн, я мучился мыслью, что ты затоскуешь о том, чего лишилась по моей вине, и Генри Стаффорд для меня был воплощением этой опасности. Он принадлежит к окружению короля Эдуарда, он покорил множество женщин и сам увлекался ими настолько, что даже не побоялся вызвать ревность свирепого и могущественного Дугласа.

Но я не мешал тебе. Бэкингем пел для тебя, а ты призывно и обольстительно улыбалась ему. Ты не пожелала выслушать моих оправданий, и после этого я стал опасаться наихудшего. Ты говоришь, что я оставался безразличен? Господь свидетель, что это не так. Я так страдал, что испугался совершить наихудшее. И тогда я уехал.

– Ты оставил меня Генри Стаффорду, не так ли? – негромко спросила Анна. – Ты уступил меня ему, как когда-то уступил Элизабет Вудвиль королю?

И тут впервые выдержка изменила Филипу. Его губы приоткрылись в немом крике, лицо исказилось, и, схватив Анну за руку, он притянул ее к себе так, что она упала на колени и испуганно вцепилась в схваченный железным обручем край лохани.

– Нет! Это не так, Анна! Но я решил, что, если твоя любовь чего-то стоит, ты не опозоришь отца своих детей в его же доме. К тому же я все еще надеялся, что твоя игривость и кокетство – следствие обиды из-за Мод Перси.

Казалось, после этих слов Филип лишился последних сил. Он отпустил ее руку и отвернулся, дыша, словно загнанное животное.

А Анна вдруг испуганно подумала о том, что же успели ему наговорить о ней.

– Ты говоришь, что пожалел Мод Перси. Тогда поверь, что и я всего лишь умерила разочарование Генри Стаффорда.

Глядя в сторону, Филип усмехнулся.

– Клянусь небом, из нас двоих ты оказалась куда более доброй. Ты пожалела его в моей спальне, уста к устам, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы вас не потревожили.

Анна стремительно встала.

– Если бы, Филип Майсгрейв, я пожелала вам изменить, то уж наверняка не оставила бы дверь открытой. Мне неизвестно, что вам наболтали злые языки, но в тот день, когда вы уехали, я поднялась в нашу опочивальню и ревела там, как деревенская дура. Я считала, что для тебя важнее то, что на свете существует Мод Перси.

Но Бэкингем так не считал. Он догадался о том, что встал между нами, и уехал тотчас после тебя. Как благородный сеньор, он не мог уехать, не простившись. Моя вина лишь в том, что я была начисто оглушена твоим безразличием, и вместо того, чтобы выйти к нему, впустила герцога к себе. Я не думала, что так случится… И…

Анна не договорила, чувствуя, как растет ком в горле. Наконец она справилась с собой.

– Я женщина, Филип, а ты мужчина. С женщины всегда спрашивают вдвое, втрое строже. Но если я, воочию убедившись, что ты обнимаешь леди Перси, готова поверить тебе, то и я обращаюсь к твоему великодушию и прошу поверить на слово. Я люблю тебя, Филип, как прежде, и буду любить всегда.

Он по-прежнему прятал глаза. Анна ждала ответа минуту, другую. Потом поднялась уходить… но не успела. Филип поймал ее за полу халата и рванул к себе так, что она, потеряв равновесие, поневоле уселась на край лохани, а с него соскользнула в воду. Когда она вынырнула, отфыркиваясь и ошалело тряся головой, то увидела, что полулежит поперек туловища Филипа, а ее ноги в меховых полуботинках нелепо торчат над краем лохани.

Она взглянула на мужа. Филип улыбался.

– И чем, по-вашему, сэр, я буду возвращаться в опочивальню, осведомилась она.

Филип отвел мокрые пряди с ее лица.

– Что-нибудь придумаем, миледи.

Анне осталось лишь сбросить ботинки. Филип притянул к себе ее мокрое лицо, и, когда он коснулся губами ее губ, она горячо обняла его. И вмиг перестала думать обо всем скверном, растворяясь в сладостной жажде любви. Только ее муж умел сделать это, и никто больше. Все остальное не имело никакого значения.

5.

Семь лет, которые леди Анна прожила в замке на скале – Гнезде Бурого Орла, с того самого дня, когда Филип Майгрейв пришел в себя в маленькой лесной хижине после страшной битвы под Барнетом и представил ее своим людям как жену, многое изменили в Англии.

После этого сражения, в котором сложил голову Делатель Королей, могущественный граф Невиль, державший сторону Белой Розы, королю Эдуарду Йорку недолго пришлось упиваться победой. Не успел он ощутить и тени похмелья после своего триумфа, как прибыли гонцы, чтобы сообщить, что королева Маргарита Анжуйская вместе с наследником Ланкастеров, юным Эдуардом Уэльским, высадилась на юге Англии, дабы продолжить борьбу за дело Алой Розы.

Неукротимый дух королевы-изгнанницы не был сломлен. За пять дней она железной рукой собрала огромное войско и двинулась в Уэльс.

Войско вытянулось по дороге, как огромная металлическая змея. Воины задыхались от поднятой ими же пыли. Штандарты на флагах обвисли, и в их пыльных складках едва-едва можно было разглядеть вытканную Алую Розу – эмблему Ланкастеров.

Во главе войска на сильных вороных конях ехали королева Маргарита и принц Эдуард. Черный бархатный плащ королевы побурел от дорожной пыли, изрезанное морщинами лицо побледнело от усталости. Одни карие глаза сверкали гордо и непримиримо. И лишь тогда, когда оборачивалась к сыну, эти огненные глаза источали досаду.

– Эдуард! Прекратите немедленно! На вас взирают ваши воины, и что бы ни творилось с Вашей душой. Вы должны являть пример стойкости. Даже если Вы в трауре по своей супруге… – последние слова королева произносила раздраженно иронично.

При этих словах матушки принц осанивался, гордо поднимал голову, выпрямлялся в седле. Его дорогие доспехи раскалились на солнце, плохо подогнанный панцирь натер поясницу. Но все это были мелочи по сравнению с тоской и горечью, что тенью накрыла его душу.

Всего несколько дней, как он с матерью и наспех подобранным войском высадились в Англии, где их настигло печальное известие: армия их союзника, графа Уорвика, грозного Делателя Королей, на помощь которому, по правде говоря, они не очень-то торопились, наголову разгромлена под Барнетом, а сам он погиб, и тело его выставлено на всеобщее обозрение. Его дочь, принцесса Анна, юная жена Эдуарда, тоже погибла нелепой смертью – утонула в болотной трясине.

Эдуард не ожидал, что смерть жены станет для него такой тяжелой утратой. Анна… Она так ему нравилась, хотя их брак вряд ли можно было назвать счастливым. Эдуард страдал, зная, что жена не любит его, что сердце ее холодно, а тело – равнодушно. И он таил от нее свои чувства, был груб, порой даже жесток… А когда она убежала после отвратительной сцены, где он, подзадориваемый матушкой, ударил Анну, принц Эдуард отчаянно затосковал без нее.

А потом пришло ее письмо, полное нежной грусти и призыва. Он готов был броситься к ней, примириться, простить даже то, что она познала мужчину до свадьбы, обнять ее, ставшую в разлуке только ближе и желаннее. Однако матушка-королева не отпустила его, и он подчинился ее политическим планам и расчетам.

И вот теперь, когда, наконец, они прибыли в Англию и он сгорал от нетерпения обнять свою супругу, пришло страшное известие, что ее не стало. Он так спешил к ней, так надеялся, что, когда они вновь увидятся под облачным небом старой Англии, все изменится и Анна станет покорной и доброй супругой. Она сама писала ему, как тоскует и ждет, как тяжело и плохо ей… И вот – конец. Ему сказали, что ее тело обнаружили в каком-то болоте. Поговаривали также, что принцесса сама бросилась в воду от отчаяния, а это страшный грех…

– Поднимите голову, сын мой! – вновь окликала его королева. – Ваши воины глядят на вас, и Вы должны быть твердым, как кремень.

Битва произошла на открытой низменности у ручья. Вопреки ожиданиям Маргариты Анжуйской ланкастерцы были вновь наголову разбиты, войско их смешалось в беспорядке, и многие кинулись бежать. Иоркисты настигали их и резали, как скот, ибо Эдуард Йорк, как и в битве при Барнете, не велел щадить ни рыцарей, ни солдат, ни обозных мужиков. С тех пор за этим местом закрепилось название Кровавый Луг.

После битвы король Эдуард в окружении братьев и военачальников пировал в шатре, когда его люди ввели связанного и окровавленного принца Эдуарда Уэльского.

– Что привело тебя, мальчишка, французский прихвостень, в Англию? – заплетая языком во хмелю, спросил король.

Принц Уэльский чуть повел плечами и ответил с достоинством истинного наследника трона. Если бы Маргарита могла сейчас видеть своего сына, она могла бы им по праву гордиться. Ни тени слабости не выказал этот юноша перед лицом врага. Голос его был тверд.

– Я прибыл на эту землю, чтобы вернуть корону своему отцу – законному властителю Генриху VI, корону, унаследованную им от отца и деда, королей Англии.

Он держался настолько надменно и невозмутимо, что изрядно охмелевших победителей охватила слепая ярость. Толковать было больше не о чем, и несчастного принца буквально искромсали ножами и кинжалами. Когда его тело вышвырнули из шатра, стоявшего у входа стражника едва не вывернуло наизнанку.

На другой день стало известно, что часть ланкастерцев укрылась в аббатстве в городке Тьюксбери, и король отправил младшего брата, Ричарда Глостера, покончить с беглецами. Когда этот горбатый, но воинственный юноша приблизился к обители, сам настоятель вышел к нему навстречу, умоляя пощадить несчастных. Но Глостер после вчерашней пирушки чувствовал себя неважно и поэтому, не став слушать старика, заявил, что у аббатства нет прав убежища и он, как констебль Англии, требует выдачи беглецов. Утром следующего дня всех ланкастерцев казнили на рыночной площади в Тьюксбери.

Минуло не много дней, и в одном из уединенных монастырей ярый приверженец Эдуарда IV сэр Уильям Стэнли обнаружил скрывающуюся королеву Маргариту. Он повел себя с ней как мужлан, и, не щадя чувств матери, выложил ей всю страшную правду о кончине сына Эдуарда. С этой минуты королева перестала отвечать на вопросы и больше не проронила ни звука. Солдаты грубо пинали ее, королеву, посадили в седло по-мужски на старую хромую клячу, связав ноги под брюхом животного, и в таком виде сэр Уильям как военный трофей доставил ее в Тьюксбери.

У ворот города ей навстречу выехали все три брата Йорка – Эдуард, Джордж и Ричард. В пышных облачениях, на великолепных конях под богатыми попонами они, хохоча, глазели на эту втоптанную ими в грязь женщину. В этот миг Маргарита Анжуйская подняла голову и, протянув к ним связанные в запястьях руки, прокляла торжествующих Иорков:

– Да следуют за вами дурные предзнаменования! Да поразят вас болезни, горе и тоска! Живите среди лжи и предательств, и пусть вас обманут те, кому вы доверитесь! Дай вам Бог испытать раскаяние, когда будет поздно каяться, и пусть ваше потомство, как и мой сын, сгинет до срока! Будьте долговечней своей удачи и своих близких, познайте ужас и отчаяние, и пусть вас постигнет злая смерть!

Ее слова прервал смех Эдуарда. Он раскатисто хохотал, обнажая ряд ровных красивых зубов.

– Что ж, змея, теперь, когда у тебя вырвали жало, попробуй ужалить, если сможешь!

И, дав шпоры коню, он пронесся мимо, обдав плененную королеву пылью и комьями земли.

Победа под Тьюксбери в Глостершире, казалось, была окончательной: один за другим прибывали к королю Эдуарду IV дворяне, представители городов и духовенства с изъявлением покорности. Распустив большую часть армии, Эдуард отправился в Ковентри, где между празднествами и пирами щедро раздавались хартии о помиловании, ибо теперь он смягчился и больше не помышлял о мести.

Именно в это время в графстве Кент разразилось восстание, которое угрожало столице и остававшейся там королевской семье. Прискакавший от мэра Лондона гонец требовал не медля ни минуты прийти на помощь и защитить королеву Элизабет.

Мятеж поднял двоюродный брат Делателя Королей – лорд Фокенберг по прозванию Бешеный Бастард. С сильными, отлично вооруженными отрядами он двинулся на Лондон, где в Тауэре томился последний король из рода Ланкастеров Генрих. И пусть несчастный монарх был почти безумен, но, если его освободить из темницы, еще не ясно, на чьей стороне окажется народ и не соберутся ли опять опальные ланкастерцы вокруг своего короля.

Эдуард, словно обезумев, помчался в Лондон. Он неотступно думал о пленном короле, о своей супруге и наследнике престола, которых оставил в столице, и ему едва ли не становилось дурно, когда он представлял Элизабет в лапах Бешеного Бастарда. Ведь в столице распоряжался один лишь брат королевы, граф Риверс, а этот человек был не из тех, кто смог бы достойно противостоять лорду Фокенбергу.

Однако когда Эдуард был уже у стен Лондона, мятеж Фокенберга угас. Лондонцы, чья преданность Эдуарду неоднократно подтверждалась, смогли отстоять столицу и тогда, когда Фокенберг рвался через Лондонский мост, на котором сжег все дома и лавки, и когда он пытался войти в Сити через Олдгейтские ворота.

Эдуард вернулся в Лондон, но покоя в его душе больше не было. Он осознал – покуда жив последний из вождей партии Алой Розы, Генрих VI Ланкастер, он не может позволить себе благодушия. Ведь существовал и мятежный Север, где сторонники Делателя Королей составляли сильные партии, рядом бурлил взбудораженный Кент, где все еще носился Бешеный Фокенберг, на свободе оставались Джон де Вер, граф Оксфорд, бежавший к французскому королю Людовику XI, заклятому врагу Эдуарда, и граф Пэмброк, также бежавший во Францию, прихватив с собой племянника, сына Маргариты Бофор – Генриха Тюдора. Вместе они составляли грозную силу, и Эдуард Йорк, однажды на время уже лишившийся престола, не хотел повторять старых ошибок.

Стояла глухая ночь. Бодрствуя, король задумчиво расхаживал по огромным помещениям древнего Вестминстер холла. Его шаги гулко отдавались в пустоте. От деревянных резных перекрытий под сводчатым потолком слабо доносился запах свежего лака. В дальних концах здания горело по факелу, посредине же царил полный мрак. Слабо скрипнула дверь, король от неожиданности вздрогнул, но тотчас облегченно вздохнул, узнав на стене горбатую тень Ричарда.

– Это ты, Дик?

Между королем и его младшим братом установились в последнее время очень короткие отношения. Нет, что греха таить, бывали времена, когда между братьями пробегала черная кошка. Бывало и так, что король отправлял Ричарда в ссылку в его владения в Глостере. Но после того, как повел себя Дик, когда Эдуард лишился короны, после того, как он отважно бился за него под Барнетом, а под Тьюксбери именно его стремительная атака и удачная сшибка с появившимися с тыла ланкастерцами решила исход битвы… нет, после всего этого Эдуард не мог не приблизить к себе Ричарда и не осыпать его милостями! Он доверился ему абсолютно, и это, очевидно, начинало злить среднего из Иорков – Джорджа Кларенса.

– Что тебе. Дик? – спросил король, когда Глостер приблизился.

У герцога одно плечо было значительно выше другого, И при ходьбе он заметно приволакивал ногу, но при этом во всех движениях младшего Йорка чувствовались удивительная мощь, пластичность и сила, а за медлительной неуклюжестью – стремительная ловкость одного из первых бойцов Англии.

– Я знаю, что тебя тревожит, Нэд, – мягко проговорил Ричард Глостер. – И я считаю, что ты прав. Ты не сможешь успокоиться, покуда жив этот полоумный Генрих Ланкастер. Тебе следует уничтожить его.

Эдуард вздрогнул, странно взглянув на брата. Он был почти на голову выше, и насколько Ричард был согбен, настолько статен и хорош собой был Эдуард. Ни один король Англии до него не мог гордиться такой красотой, как Эдуард Йорк.

– Ты всегда предлагаешь такие вещи, на которые нелегко решиться. Дик.

– Почему же нелегко? Ты король, ты можешь позволить себе все, что угодно.

– Существует голос общества. Дик. Я должен жить в мире с феодалами, над которыми приобрел власть, и они должны быть высокого мнения о своем государе. И не забывай о дворах Европы. Что они скажут, если Генрих VI будет внезапно убит?

– Ты излишне щепетилен, брат. Король, который дважды мечом возвращал себе трон, может быть спокоен на этот счет. Что же касается голоса общества… Это нелепо. Над. Подумай, разве наш предок, Генрих Плантагенет[19], перестал быть королем после того, как совратил невесту своего сына Алике Французскую? Кастилец Педро Жестокий[20] велел убить свою жену Бланш Бурбон, но это не помешало Черному Принцу воевать на его стороне, а славному Чосеру называть его в стихах лучшим цветом испанской славы. Может быть, кто-нибудь обвинил первого Ланкастера, Генриха IV[21], в неожиданной смерти Ричарда II в темнице замка Понтефракт? Или те же шотландцы – разве не Яков II[22] предательски заманил в свой замок Стерлинг главу дома Дугласов, Арчибальда, вручив ему документ с большой государственной печатью, где клялся в неприкосновенности лорда, и здесь же собственноручно убил его?

– Но против Якова Шотландского восстал весь род Черных Дугласов!

– Это не помешало большинству его сторонников впоследствии примкнуть к королю, и ныне глава дома Дугласов, сэр Джеймс, как изгой, живет в Англии, питаясь подачками с твоего стола. Будь же мужествен, брат. Генрих VI сам по себе ничто, но, пока он жив, сторонники Алой Розы не дадут тебе вздохнуть свободно.

Приводя свои доводы, Ричард понимал, что брату будет легче решиться, если кто-то разделит с ним ответственность, и он готов был это сделать, но отнюдь не из любви к старшему брату, а дабы укрепить на троне корни дома Иорков. К тому же, как ему было ведомо, – и здесь он лукавил, – в подобных случаях все равно вся ответственность ложится на короля. Блеску славы Эдуарда не помешает это пятно. Больше того, если их свяжет эта тайна, он, Ричард, сможет властвовать над братом, играя на его нечистой совести.

Беседа тянулась нескончаемо долго. Эдуард противился, но Ричард терпеливо и осторожно его увещевал, хотя и видел, что король давно готов к действию. Позже, когда ночь уже клонилась к рассвету, он выехал из Вестминстера и в сопровождении одного лишь сэра Джеймса Тиррела направился в сторону Тауэра. В руках у него был королевский мандат…

На другой день в Лондоне прошел слух, что Генрих Ланкастер скончался в Тауэре. Официально было объявлено, что несчастный король умер от меланхолии и расстройства, но по городу ползли толки, что Генриха нашли поутру с размозженной головой в часовне перед распятием.

Король Эдуард выглядел взвинченным и озабоченным и предпочитал проводить время в покоях королевы, ровный нрав и ласки которой действовали на него умиротворяюще. Ричард же, наоборот, все время оставался на людях, был весел, однако лицемерно вздыхал и крестился всякий раз, когда при нем поминали несчастного Генриха. Именно он распорядился, чтобы тело покойного короля было выставлено в соборе Святого Павла для всеобщего обозрения. Ланкастерцы должны были раз и навсегда убедиться, что им не за кого больше сражаться.

И это возымело свое действие. Смуты на Севере королевства утихли, мятеж Фокенберга пошел на убыль, а Глостер лично принял капитуляцию Бешеного Бастарда и его людей и осуществил необходимые репрессии, чтобы впредь неповадно было кому-либо поднимать меч против Белой Розы. Даже король Людовик XI наконец склонился к союзу с Эдуардом IV, прислав своих послов, которые заявили, что французский монарх готов на известных условиях выдать английскому венценосцу беглого графа Пемброка и юного Генри Тюдора. Эдуард призвал для совета брата, но Ричард, как оказалось, считал, что не стоит утруждать себя по столь ничтожному поводу, как Тюдоры.

Эдуард, однако, придерживался иного мнения.

– Нельзя забывать. Дик, что этот мальчишка – потомок Ланкастеров. По женской линии его род восходит к Джону Гонту[23], а по мужской его отец был сводным братом Генриха VI.

Но Ричард лишь отпускал скабрезные остроты насчет того, что обе эти ветви имеют начало, не освященное церковью, и не стоит этого мальчишку принимать за подлинного Ланкастера. К тому же шпионы донесли Ричарду, что оба Тюдора – и дядя, и племянник – находятся вовсе не у короля Людовика, а у герцога Бретонского Франциска, и тот по праву считает их своей военной добычей, отнюдь не собираясь возвратить Франции.

Речи младшего брата успокаивали сердце короля.

Средний из братьев, Джордж Кларенс, получивший благодаря своей жене Изабелле Невиль почти все богатства покойного Уорвика, стал едва ли не могущественнейшим человеком в Англии. Он впал в непомерную гордыню, одевался в немыслимо пышные одежды, устраивал грандиозные, невиданные по роскоши пиры. При короле он держал себя дерзко и дошел до того, что стал поговаривать, что, если бы не любовь к брату, он отнюдь не предал бы Алую Розу и своего тестя Уорвика, а тогда Эдуарду едва ли удалось получить трон.


Король хмуро поглядывал на него в такие минуты, но, опьяненный сознанием своего величия, Кларенс не придавал значения этим взглядам. И лишь заметив, что поток почестей, титулов и пожалований пролился на Ричарда, а вовсе не на него, невольно опешил.

– Милорд, брат мой! – восклицал он, обращаясь к королю. – Вы сделали калеку Глостера констеблем, дали ему большое чемберленство Англии, сделали его главным судьей и стюардом герцогства Ланкастерского, да вдобавок еще и наградили титулом вице-короля Уэльса. Перечень ваших милостей, обрушившихся на беднягу Дика, не имеет границ, в то время как я, столько раз рисковавший жизнью ради вас лицом к лицу с Медведем Уорвиком, не удостоился ни одной мало-мальски пристойной награды!

Однако король лишь посмеивался, возражая, что Джорджу грешно жаловаться после того, как он сделался наследником Делателя Королей и самым богатым человеком в Англии.

– Милорд, это досталось мне лишь благодаря моему браку, в то же время от вас я не получил ни единой привилегии. И это тогда, когда Дик… Я не говорю уже об этих выскочках Вудвилях, которые буквально заполонили двор, так что достойным лордам и ступить некуда. Вся Англия возмущена тем, как вы обращаетесь с наследием древнейших родов, раздаривая его направо и налево наглым и низко родным родичам королевы…

– Довольно, Джордж! – прерывал брата Эдуард. – Я вполне сыт вашей жадностью и малодушием, как и вашими постоянными намеками на то, что короной я обязан именно вам. Не забывайте, что то же самое любил повторять и ваш тесть, герцог Уорвик, упокой. Господи, его грешную душу. И чем это кончилось? Вы же, любезный брат, решились на союз со мной, лишь когда поняли, что Уорвик после брака его младшей дочери с принцем Уэльским никогда и пальцем не пошевелит, чтобы посадить вас на трон.

Джордж, насупившись, глядел на короля.

– Не упускайте из виду, Нэд, что парламентский акт семидесятого года провозгласил меня наследником престола после Эдуарда Ланкастера! И разве сейчас, когда не осталось прямых потомков Ланкастеров, я не являюсь претендентом на трон?

Эдуард какое-то время в упор смотрел на брата, потом медлительно постучал себя пальцем по лбу и угрожающе усмехнулся.

– Говорят, тебя не так давно укусила за нос собачка. Порой мне кажется, что после этого ты несколько повредился рассудком. Бедный мой Джордж! Хотел бы я знать, как ты будешь выглядеть в глазах пэров в совете, когда внезапно объявишь, что и ты тоже Ланкастер.

Джордж удалился в бешенстве. Действительно, на носу у него оставался заметный шрам от укуса, который приходилось запудривать. В остальном же он был по-прежнему хорош собой, статен и не лишен обаяния. И, когда он разглядывал себя в зеркале, ему не раз приходило на ум, что с его подлинно королевской осанкой он нисколько не хуже Эдуарда выглядел бы на троне.

И какая разница, чью корону наследовать – Ланкастеров или Иорков? Ведь при дворе еще не забыли, как мать Эдуарда, герцогиня Иоркская, во всеуслышание объявила, что родила первенца не от мужа, а от стрелка Блейборна, а значит, первым из Иорков является именно он – Джордж Кларенс. Что же касается достославного парламентского акта, то его никто не отменял, а если так, то разве не он по-прежнему законный наследник престола? Поистине, не раз приходилось Джорджу пожалеть о том, что он так поспешно перешел на сторону Эдуарда под Барнетом.

Сомнения и колебания этого брата короля привели к тому, что в 1473 году он с готовностью поддержал ланкастерского графа Оксфорда, который обрушился на южное побережье Англии со снаряженной во Франции флотилией. Связным между ними служил брат погибшего Делателя Королей епископ Джордж Невиль. Когда же Оксфорд высадился в Корнуоле и попытался поднять мятеж, Кларенс, находясь в центральных графствах страны, открыто заявил о своих правах на корону.

Кончилась эта авантюра плачевно. Оксфорд после длительной осады был схвачен в одном из замков и заточен в Кале в крепости Хэмс, туда же был заключен и епископ Иоркский. Теперь ему припомнили и родство с Уорвиком, и то, как некогда он помог уйти из-под опеки Иорков своей племяннице Анне Невиль, и то, что он взял под свое покровительство семьи многих уничтоженных Эдуардом IV ланкастерцеа.

Его содержали в суровом заключении до 1476 года, пока наконец-то Эдуарду не напомнили, что именно епископ отворил перед ним ворота Лондона в разгар схватки с Делателем Королей. Однако, выпустив престарелого прелата из темницы, король обобрал его до нитки. Лишь из милости Джорджа Невиля приютили в одном из монастырей его былой епархии, где он вскорости и умер.

Что же касается Джорджа Кларенса, то, казалось, ему снова все сошло с рук. Король ограничился сдержанным выговором и на некоторое время удалил герцога от двора, запретив являться, пока сам он не изволит его призвать. Джордж, разумеется, не удержался, чтобы не съязвить, и в присутствии всех лордов заявил, что Эдуард никак не может простить ему, среднему Йорку, его дружбу с Делателем Королей. На это король утомленно заметил, что если бы дело было в этом, то уж он бы начал с того, что постарался конфисковать большую часть владений покойного Уорвика в пользу короны, а вовсе не дарить их Кларенсу.

Многие тогда решили, что Эдуард необычайно мягок с мятежным братом, однако наиболее осведомленные утверждали, что король и в самом деле не простил герцогу союза с Уорвиком и никогда Джордж не приобретет такого влияния и могущества, как горбатый Ричард Глостер.

Провожаемый насмешливыми взглядами родственников королевы – Вудвилей, Джордж покинул Вестминстер и удалился в Уорвикшир, где в то время в замке Кенилуорт жила его супруга, дочь Уорвика Изабелла Невиль. Весна в тот год выдалась ненастной, ветреной, весь март хлестали дожди, сменявшиеся снегопадами, а за краткими оттепелями следовали ледяные бури. Джордж не мог развлечь себя даже охотой и, томясь скукой, уныло слонялся по обширным покоям старинного замка. Поэтому, когда неожиданно его навестил проездом младший брат Ричард, Кларенс ощутил нечто похожее на радость. Но едва Глостер сообщил, что король назначил его наместником всего Севера королевства, Джордж вновь впал в угрюмую ярость.

– Это превосходно! Все снова достается тебе! Почести, награды, власть – все само находит нашего Дика. То ты вице-король Уэльса, то великий чемберлен, а теперь вдобавок еще и наместник Севера! Эдуард сошел с ума, вручив тебе столько власти. Я ведь знаю, чего ты добиваешься, Дик! Ясное дело, вы с Эдуардом считаете, что я круглый дурак, однако это не мешает мне видеть, что ты хитер как старый лис, любезный брат, а честолюбие твое не имеет пределов. Нечего сказать, тонкая тактика, милорд Глостер! Так ратовать за благо короля и Англии и при этом не делать ни шагу вопреки собственным интересам. Твои уловки не обманут меня, Дик, как обманули беднягу Нэда. Ты спишь и видишь себя на троне…

– Не более, чем ты, – спокойно парировал Глостер, подхватывая ножом ломоть паштета. Джордж склонился над братом.

– Не более, чем я. Дик. Но ведь у меня на корону куда больше прав, чем у тебя.

– Без сомнений, – согласился Ричард. – Амбуазский договор и парламентский акт семидесятого года объявили тебя наследником после Ланкастеров, не так ли? К тому же ты полагаешь, что наша матушка по прежнему станет твердить всему свету, что Эдуард вовсе не потомок Плантагенетов?

Джордж вдруг криво улыбнулся.

– Не только это. Возможно, мне и не удастся вышибить из-под Эдуарда трон, пока он популярен. Однако я знаю нечто, что послужит мне гладкой дорогой к трону, оступись Эдуард хоть на миг. И тогда королева Элизабет и все эти худородные Вудвили засуетятся, как растревоженное осиное гнездо.

Продолжая ухмыляться, он отошел. Ричард внимательно глядел ему в спину. Он давно догадался, что короля и Кларенса связывает некая тайна. Эдуард неспроста так мягок и уступчив, и дело тут вовсе не в одних родственных чувствах. Да, кудрявый красавчик Кларенс, безусловно, знает что-то, с помощью чего может влиять на старшего брата. Что бы это могло быть, если он ни разу не проговорился, несмотря на присущую ему болтливость?

Когда на другой день Ричард покидал Кенилуорт, из отдаленной замковой башни Сентлоу спустилась супруга Кларенса леди Изабелла. Выглядела она усталой и раздраженной и, когда Кларенс о чем-то спросил ее, отвечала сухо и неприветливо. Глостер тотчас понял, что супруги не ладят, в особенности когда Джордж ни с того ни с сего, несмотря на пронизывающий ветер, прыгнул в седло, крикнув, что проводит брата.

– Что случилось с самой нежной парой в Англии? – смеясь, спросил Ричард, но Джордж лишь отмахнулся.

– Я никогда не был столь уж безумно влюблен в Изабо. Спору нет, в юности она была хороша, как эльф, и сам Уорвик предложил мне ее в жены. К тому же я был уверен, что именно ее Делатель Королей захочет увидеть на престоле, ее, а не эту дикарку Анну, черт бы ее побрал!

Ричард хмыкнул:

– Ты забываешь, Джордж, что de mortuis aut bene, aut nihil[24]. Или ты придерживаешься иного взгляда? Разве Анна не мертва?

Джордж раздраженно дернул повод.

– По-моему, это ты. Дик, думаешь по-иному. Говорил же я тебе, что лично опознал Анну в том вздувшемся трупе. К тому же и придворная дама моей жены, что была близка с принцессой, тоже узнала ее.

– Тебе всегда требуется авторитет этой леди, словно ты опасаешься, что тебе не поверят.

Джордж передернул плечами и поглубже надвинул на уши шляпу. Из-за порывов ветра им с братом приходилось почти кричать, и герцога это бесило.

– Я сам прочитал отходную над ее телом!

– Тебе просто была на руку ее смерть. Ты в одно мгновение стал обладателем всего состояния Делателя Королей.

– Это так, но именно это тебя и бесит. Дик. Ведь у тебя были свои планы в отношении Анны Невиль. Наш венценосный брат считает, что ты был просто влюблен в нее, я же уверен, что ты хотел получить свою половину состояния Медведя. О чем жалеть. Дик? Ты добился своего иным путем. Теперь ты великий Северный Лорд, наместник Севера Англии. Можешь гордиться – тебе удастся мало-помалу отнимать власть и славу у бедняги Эдуарда. Но помни: когда Нэд пошатнется, я сумею добиться того, что именно передо мною склонится вся Англия!

Для Ричарда не было открытием, что самомнение Джорджа не знает границ.

Однако что-то в его словах снова насторожило Ричарда. Впрочем, он вскоре успокоился и, дабы отвлечься от мыслей о странном поведении брата, принялся размышлять об Анне Невиль. Он и действительно перестал сомневаться. Если за то время, что прошло со дня получения известия о ее смерти, принцесса Уэльская нигде не объявилась, значит, она действительно покинула этот мир.

В свое время Ричард пожелал лично расследовать это дело, однако и это ни к чему не привело. Все указывало лишь на одно – Анна Невиль мертва. Поначалу Ричард испытал облегчение – Анна была сильным врагом, и она последняя из тех, кто знал о его позоре и предательстве у врат замка Сендель. Его неудачное сватовство к ней в аббатстве Киркхейм, получи оно огласку, могло также доставить ему немало скверных минут.

Но вместе с тем Ричарду было грустно – эта умная и смелая девушка нравилась ему, да и земли Уорвика, которые он мог бы получить за ней, тоже были изрядным ломтем пирога. При дворе не было принято упоминать имя бывшей принцессы Уэльской, поскольку обстоятельства ее гибели были столь смутны, что иные поговаривали, что Анна покончила с собой.

Епископ Илийский Джон Мортон особенно склонен был верить этому, ибо полагал, что, как никто иной, знает нрав младшей дочери Уорвика. Однако король запретил распространяться об этом. Анна Невиль принадлежала к высшей знати, одно время даже считалась невестой самого Эдуарда Йорка, и он не желал, чтобы чернили ее имя. Так или иначе, но слухи стали стихать, и ее имя стало легендой – как и имя ее великого отца, Делателя Королей.

Время шло, и, несмотря на мрачные пророчества Джорджа Кларенса, слава Эдуарда IV росла, а трон его становился все устойчивее. В семидесятые годы столетия двор английских королей доподлинно стал одним из самых блестящих в Европе. Редко можно было увидеть столь веселые и богатые празднества, как в Лондоне, столь грандиозные мистерии, и, пожалуй, нигде в таком изобилии не выставлялись напоказ роскошь и блеск. Даже двор великого герцога Бургундского, Карла Смелого, считавшийся в Европе образцом для подражания, после того как Карл ввязался в нескончаемые войны с германцами, уступил первенство двору короля Эдуарда. Иностранцев, бывавших в то время в Англии, ослепляла пышность английских церемониалов и придворной жизни.

Красивый и еще молодой Эдуард IV был весьма популярен в Англии. Его поддерживало большинство английской знати, за него горой стояли и горожане, безмерно уставшие от бесконечных войн, впервые за долгое время вжились при дворе и которым Элизабет неизменно покровительствовала. И вместе с тем королева удалила тех, кто мог так или иначе влиять на ее супруга в ущерб ее авторитету. В том, что братья короля – герцоги Кларенс и Глостер – так редко являлись при дворе, была и ее заслуга.

Да, королева была умна и бесконечно много значила в жизни Эдуарда Йорка, несмотря на всю его поспешную влюбчивость. Ее нежный голос, ее прекрасное лицо, ее полное страсти, хотя и раздавшееся после многочисленных родов тело, ее роскошные золотые волосы все еще магически действовали на короля. А главное, именно с нею Эдуард мог чувствовать себя счастливым и спокойным и именно она была полновластной хозяйкой его души.

Прослышав о том, что Эдуарда тревожит становящийся все громче ропот недовольства, она едва не расхохоталась ему в лицо. Да слыхано ли, чтобы правители не вызывали недовольства, а подданные не роптали! Достаточно вспомнить того же Уорвика, которого сначала обвинили едва ли не во всех обрушившихся на Англию бедствиях, а сейчас он стал кумиром для множества англичан. Однако королева удержала улыбку.

– Я подумаю, государь, – только и сказала она. Той ночью она неожиданно появилась в покоях короля. Эдуард почивал в объятиях своей новой возлюбленной Джейн Шор, очаровательной горожанки, которую отбил у лорда Гастингса. Когда свет заставил его протереть глаза и он увидел застывшую у ложа со свечой в руке королеву, он поспешил столкнуть с постели Джейн и сам подвинулся, галантно предлагая место супруге.

Элизабет, придерживая живот (она снова была в тягости), устроилась подле короля, сделав вид, что не замечает торопливо покидающую спальню королевскую наложницу.

– Мой возлюбленный повелитель, мне кажется, я знаю, как поднять ваш престиж не только в Англии, но и во всей Европе. Ничто никогда не приносило такой славы королям Альбиона, как войны с Францией. И кроме того, надлежит помнить, что как Плантагенет вы имеете куда более прав на французскую корону, чем ничтожные Валуа[25].

Поначалу Эдуард опешил, чуть погодя оживился. Королева всегда умела подать дельный совет. Война с Францией, с его заклятым врагом Людовиком XI, бывшим союзником Уорвика, была ему куда как на руку, особенно сейчас, когда его зять и союзник Карл Смелый также воюет с Францией. Да, именно теперь пришла пора поквитаться с Валуа за поддержку Ланкастеров!

Весть о новой войне всколыхнула всю страну. Не боясь ошибиться, можно сказать, что еще со времен Столетней войны англичанам была присуща странная готовность воевать с французами. Поэтому, когда Эдуард IV объявил в парламенте, что желает начать войну с Францией в союзе с Карлом Смелым, это было принято безоговорочно[26]. Парламент немедленно ассигновал средства для ведения военных действий и повелел брать десятую часть дохода каждого англичанина для ведения французской кампании. Со всех слоев общества – от баронов до иоменов и лавочников – были взяты также и «доброхотные даяния». Король не гнушался даже мелкими суммами до пяти фунтов.

И вот самая большая из армий, которую англичане когда-либо снаряжали против французов, пересекла Английский канал и высадилась в Кале. Только переправа войск заняла около трех недель, и теперь Эдуарду надлежало сговориться с Карлом Смелым и начать двигаться в сторону Парижа. От Эдуарда к Людовику был отправлен гонец с письмом, в котором самым скромным из требований была французская корона.

Однако за Людовиком Французским недаром закрепилось прозвище Лис. Этот король редко побеждал в открытых столкновениях, однако его дипломатия не знала себе равных. Посему он сделал все возможное, чтобы связать войска Карла Смелого в Германии, а когда герцог Бургундский встретил короля Англии, оказалось, что у него нет ни денег, ни людей, чтобы поддержать Эдуарда. Дабы окончательно не ударить лицом в грязь. Карл передал английское войско попечению своего союзника коннетабля Сен-Поля, а сам поспешил на восток, к своим войскам в Германии.

И тут произошла величайшая неожиданность, ибо коннетабль Луи де Сен-Поль, граф Люксембургский, встретил направлявшуюся к нему английскую делегацию на пикардийской границе и вежливо, но твердо потребовал повернуть назад.

Когда об этом стало известно в ставке короля, поднялся невообразимый шум и многие, потрясая оружием, рвались наказать Сен-Поля. Один лишь король, покраснев до корней волос, поспешил укрыться от посторонних глаз в своей палатке. Зато братья его, Джордж и Ричард, обменялись лукавыми взглядами и, расхохотавшись, в кои-то веки обнялись и отправились распить кувшин любимого Кларенсом мальвазийского вина.

В тот вечер над громадным лагерем английского войска висела странная тишина. Король никого не желал видеть. Сникли, словно стараясь раствориться, слиться с сумерками, и все родственники королевы, начиная от старшего брата Элизабет графа Риверса и заканчивая ее старшим сыном маркизом Дорсетом, совсем еще мальчишкой, для которого это была первая военная кампания. И лишь со стороны шатра братьев короля слышались музыка, лихие клики и взрывы хохота упившихся к ночи герцогов.

А дело было в Элизабет Вудвиль, вернее, в ее матери. Имя последней было Джанетт Сен-Поль, и она была англичанкой французского происхождения. Она умерла, когда Элизабет была еще совсем ребенком, и о ней почти никогда не упоминали, в особенности после того, как Ричард Вудвиль женился вторично. Вторую его жену, дочь богатого ростовщика, также звали Джанетт.

Спустя годы, когда Элизабет стала королевой, Эдуард проследил за тем, чтобы родилась легенда о том, что матерью Элизабет была не простая дворянка, а вдова великого герцога Бэдфорда, дочь герцога Люксембургского Джанетт де Сен-Поль. Со временем все привыкли к этому, никто и не поминал о прежней Джанетт Сен-Поль, и вышло, что Элизабет Вудвиль является племянницей графа де Сен-Поля, каковой она на самом деле не была. Такое отношение к его роду возмутило благородного коннетабля Сен-Поля, но, щадя самолюбие английского монарха, он смолчал. Однако при таких обстоятельствах он, согласно кодексу чести, вовсе не был обязан принимать мнимого родственника. Это понял и Эдуард, когда гонцы привезли отказ графа впустить его в свои владения.

В итоге обескураженный король Англии остался один на один с Людовиком Французским. Карл Смелый бился в Германии, Сен-Поль не делал никаких шагов к сближению, скорее наоборот: шпионы донесли Эдуарду, что граф пытается отрезать ему путь к отступлению. Приближалась зима, лили бесконечные дожди, и король трясся в лихорадке в одном из придорожных замков, проклиная все и вся. Именно тогда Джон Мортон заговорил с ним о союзе с Людовиком Валуа, посол которого, сеньор Ле Мове, неожиданно прибыл в ставку Эдуарда. Он привез условия, в которых Людовик XI предусмотрел и интересы короля Англии.

Встреча обоих государей состоялась близ Амьена в местечке Пикиньи. Эдуард Английский и Людовик Французский облобызали друг друга через решетку на мосту через Сомму, и вскоре здесь же был подписан и договор. Правда, Эдуард начал было, следуя традиции, требовать французскую корону или, по меньшей мере Нормандию и Гиень, но в итоге сошлись на предложенных Людовиком условиях – весьма выгодных, если принять во внимание ситуацию. Людовик соглашался выплатить Эдуарду семьдесят пять тысяч золотых крон за отказ от союза с Карлом Смелым, после чего должно было наступить перемирие на девять лет, в течение которых Людовик обязывался выплачивать Англии ежегодно отступное в размере 50 тысяч золотых крон. Одним из условий договора было заключение брака между старшей дочерью Эдуарда принцессой Элизабет и дофином Карлом Валуа[27].

Но завершились переговоры тем, что Людовик по сути дела выкупил у Эдуарда королеву Маргариту Анжуйскую, вот уже пять лет томившуюся в Тауэре. Это вовсе не было актом милосердия со стороны Людовика – за свое освобождение Маргарита должна была отказаться от своего наследства в Анжу, Провансе и Лотарингии в пользу французской короны, а сама удалиться в один из монастырей по своему выбору. Так и случилось, и несчастная королева Алой Розы вскоре окончила свои дни в уединенной келье.

Когда герцог Карл узнал о состоявшемся союзе королей Англии и Франции, он, обезумев, примчался в Кале и в присутствии многих лиц высказал в глаза Эдуарду Йорку все, что думал о его измене и той грязной сделке, которую король англичан заключил с Валуа. Он был в крайней ярости, его гнев был праведен, но рядом с царственно невозмутимым Эдуардом Карл выглядел нелепо. Эдуард отлично сознавал, что выдержка и хладнокровие ему очень пригодятся в Англии, где соотечественники будут несколько обескуражены, получив вместо военной славы и добычи союз с извечным врагом. Разумеется, он понимал, что над ним посмеиваются при европейских дворах, но утешал себя, полагая, что договор, который он заключил в Пикиньи, даст ему возможность многие годы не зависеть от парламента, не нуждаться в средствах и обеспечит покой и процветание его королевству.

То же твердил Эдуарду и Джон Мортон, былой приверженец Ланкастеров и друг канцлера Маргариты Анжуйской Джона Фортескью. Исповедник Кларенса, назначенный после победы Иорков епископом Илийским, он вскоре стал одним из ближайших советников Эдуарда IV. Но Джон Мортон сам погрел руки на сделке с Францией: за то, что он убедил короля заключить союз, он получил от Валуа пенсион в две тысячи крон в год – довольно круглую сумму.

Поддерживали Эдуарда и Вудвили, и его близкий друг Гастингс. Даже вечно несговорчивый Кларенс, устав мокнуть под зимними дождями в Кале и тоскуя по жарким каминам Уорвик-Кастл и Кенилуорта, не стал, как обычно, устраивать скандала, лишь бы только позлить Эдуарда. Ричард тоже молчал и, лишь когда войско переправилось в Англию, внезапно открыто высказал свое мнение:

– У вас великолепная армия, государь, воинский талант и добрые союзники. Но вы не сделали ни единой попытки воспользоваться этими возможностями. Я считаю, что договор в Пикиньи был постыдной сделкой, умаляющей ваше рыцарское достоинство и воинскую славу старой доброй Англии – Англии, которая держала в страхе всю Европу своими победами над французами.

Эдуард, казалось, был ошарашен. Во Франции младший брат не сделал ни единой попытки воспрепятствовать заключению договора.

– Ричард, в былые времена вы и сами не раз позволяли себе рассуждать о том, что мы, управляющие народами, не можем, подобно рыцарям Круглого Стола, пускаться в авантюры в расчете добавить лишний подвиг к своему списку. Почему же я должен был рисковать измученной армией, когда условия Людовика Валуа были отнюдь не хуже, чем те, каких добивались короли Англии после Креси, Пуатье или Азенкура[28]? Разве вы сами поступили бы иначе, милорд Глостер?

Но Ричард продолжал стоять на своем, пока их отношения с королем не стали так натянуты, что ему пришлось уехать на Север Англии, где он был правителем.

Король долго пребывал в мучительном недоумении. Он чтил младшего брата, но эти рыцарские речи, эта пустая болтовня о чести Англии! Тем не менее он пропустил мимо ушей язвительные слова Кларенса о том, что Ричард повел себя так исключительно для того, чтобы добиться популярности у толпы.

Однако Джордж на этот раз оказался прав. Глостер еще во Франции оценил, какое впечатление произведет в Англии финал военной кампании Эдуарда. И, когда все королевство принялось выражать свое неудовольствие Эдуардом Йорком, которого, как мальчишку, обвел вокруг пальца француз, имя Ричарда – единственного, кто осмелился указать королю на эту ошибку, – не сходило с уст.

Популярности герцога Глостера способствовала и политика, которую он вел на севере королевства. Этот дикий край, где сильны были ланкастерские традиции, а лорды Пограничья вообще не желали признавать ничьей власти, неожиданно почувствовал, что им управляют – и управляют опытной рукой. Герцог не щадил непокорных, но и не скупился на милости для тех, кто впрягался в его упряжку.

Впрочем, вскоре ему пришлось столкнуться с человеком не менее незаурядным, чем он сам, могущественным и признанным вождем Северной Англии. Это был Генри Перси, четвертый граф Нортумберленд. До Ричарда Глостера он оставался единственным, кто мог водворить порядок на Севере, и король Эдуард был вынужден идти на многие уступки, только бы он оберегал мир и покой в этих краях, контролируя вечно неспокойную англо-шотландскую границу. Однако с той поры, как Ричард стал наместником Севера, между Перси и Глостером разгорелась подспудная борьба за первенство в этом краю.

Гордый Перси по требованию короля вынужден был принести присягу верности Ричарду Глостеру, признав этого хромого калеку своим сеньором. Но это вовсе не означало, что он готов был беспрекословно повиноваться. Глостер очень скоро понял, какого сильного врага он приобрел в лице этого северного Перси. Оба были хитры и честолюбивы, и ни один не желал уступить. На стороне Ричарда были поддержка короля и власть, на стороне графа Нортумберленда – вековая преданность северян дому Перси.

Существовал лишь один вопрос, в котором и Глостер, и Нортумберленд проявляли поразительное единодушие, – их общая неприязнь к шотландцам. Времена на границе были тяжкие, набеги и стычки сменяли друг друга. Еще до начала кампании Эдуарда IV против Франции Людовик заплатил Якову III Шотландскому огромную сумму, чтобы тот вступил в войну с Англией с севера.

Яков Стюарт, человек от природы робкий и с головой ушедший в дрязги с собственными феодалами, деньги с охотой взял, но открытого военного выступления так и не предпринял. Зато он щедрой рукой раздал золото приграничным кланам, дабы они чинили постоянные набеги на южных соседей.

Даже после того, как между Англией и Францией был подписан мир в Пикиньи, французские деньги продолжали делать в Приграничье свое дело. Яков III смотрел сквозь пальцы на события на границе, занятый перестройкой своего замка Стерлинг и проводя все время со своим новым фаворитом архитектором Кохрейном.

В итоге оба северо-английских лорда – и Глостер, и Нортумберленд – пришли к выводу, что необходимо добиться мира с Шотландией и для этого было бы неплохо заключить брачный союз между малолетним наследником Якова III и одной из дочерей Эдуарда. Впервые проявив завидное единодушие, оба прибыли в Лондон, чтобы обсудить этот вопрос с королем. Каждый из них в глубине души жаждал обойти противника, стремясь, чтобы король именно его назначил послом к шотландскому двору. Но Эдуард, вопреки ожиданиям, поручил переговоры иному лицу – человеку, весьма популярному в то время при дворе, но которого король желал под любым благовидным предлогом отослать прочь.

Эта ссылка должна была выглядеть столь почетно, чтобы никто не мог заподозрить, как добивается ее король. Кроме самого ссылаемого, разумеется, ибо человек этот был столь же сообразителен, сколь и дерзок и отважился перейти Эдуарду дорогу именно там, где это не рискнул бы сделать ни один из его приближенных.

Упомянутым лицом был молодой Генри Стаффорд, герцог Бэкингем.

Бэкингем происходил из древнейшего рода и являлся потомком короля Эдуарда III через его сына Томаса Вудстока. Он был пэром Англии и принадлежал к остаткам той старой аристократии, которая почти вся была перебита в годы войны Роз. Его дед и отец погибли, сражаясь за Ланкастеров, а сам он ребенком жил вместе с матерью в глуши Уэльса в замке Брекнок. Ему было двенадцать, когда он осиротел, и Эдуард IV велел доставить его ко двору под свою опеку. Но вскоре Стаффорда пожелала видеть при своей особе королева Элизабет. Мальчик был необыкновенно красив, и королева была очарована причудливой смесью его благородных манер и дикарских выходок. И тем не менее он стал ее пажом, носил ее шлейф, придерживал стремя, когда она садилась в седло, подавал розовую воду для омовения пальцев во время трапез. Она была королевой Англии – он ее мелким слугой, но в его жилах текла кровь Плантагенетов, она же была мелкопоместной леди из Пограничья, возвысившейся исключительно благодаря воле короля. Что думал обо всем этом юный Бэкингем, никто не знал. Он казался благодушным и всем довольным, но всякий раз вскидывался, как жеребенок, если королева пыталась его приласкать.

Первый раз он восстал против ее воли, когда ему исполнилось пятнадцать и она пожелала выдать за него свою младшую сестру Кэтрин. Резвый и полный обаяния мальчик наотрез воспротивился этому браку, хотя сестра королевы и была очаровательной юной девушкой.

– Никогда еще кровь королей Англии не смешивалась с кровью ростовщиков из Ньюкасла! И я скорее умру, чем стану мужем торговки!

Но он не умер, а венчался с Кэтрин Вудвиль. Король Эдуард сам вмешался в это дело, и юный Генри вынужден был смириться. После свадьбы молодых отправили в Уэльс, чтобы вдали от двора они поближе познакомились друг с другом, и очарование юной Вудвиль на фоне зеленых валлийских холмов сломило наконец надменное упрямство Генри Стаффорда.

Там они и оставались в течение нескольких лет, пережив волнения и смуты войны Роз в Брекноке, любимом замке Бэкингема, массивные круглые башни которого отражались в глади паркового озера, а на окрестных холмах желтели россыпи нарциссов. Здесь у молодой четы родился сын Эдуард. Однако, когда король вернулся из похода во Францию и Бэкингем появился при дворе, он не пожелал привезти с собой супругу.

Это было время, когда звезда Бэкингема при дворе восходила. Он был и богат, и знатен, в его родословной не было ни единого пятна, к тому же он был чарующе красив. Как все валлийцы, он был смугл, но эта смуглость тонко гармонировала с тонкими аристократическими чертами его лица. Он был высок и гибок, с малолетства привык управляться с оружием, его волнистые черные волосы, вопреки придворной моде, небрежно падали на лоб и плечи, придавая особое очарование утонченному облику лорда. И особенно хороши были глаза сэра Генри – огромные, как у девушки, прозрачные, удивительного цвета чистой небесной лазури.

При дворе Эдуарда IV Бэкингем вскоре стал одной из наиболее заметных фигур. Не было ни одной дамы, которая бы не заглядывалась на Генри Стаффорда, не вздыхала о нем украдкой. Это бесило короля, который уже начал терять былую привлекательность, располнел, часто хворал. Он по-прежнему предавался излишествам во всем, но теперь, глядя на него, уже трудно было поверить, что когда-то его называли «шесть футов мужской красоты».

Эдуард обрюзг, лицо его отекло и приобрело нездоровый оттенок, а глаза, прежде чистые и дымчато-прозрачные, теперь отливали желтизной и недобро глядели из-под тяжелых век. И при всем этом король по-прежнему без разбора волочился за каждой юбкой, замужней или незамужней, дворянкой или особой низкого звания, добиваясь их расположения если не деньгами, то посулами, но, когда они становились покорны, чаще всего грубо прогонял их.

Исключение составляла лишь Джейн Шор, жена торговца из Чипсайда, которую Эдуард вырвал из семьи и поселил при дворе. После истории с Элизабет Вудвиль это было второе по силе увлечение короля. Джейн Шор мало походила на средневековый идеал красоты, была не златокудрой и высокой, а наоборот – маленькой, черноволосой, с ореховыми глазами олененка и золотисто-смуглой, как у испанки, матовой кожей. И тем не менее чары этой горожанки были таковы, что королева впервые в жизни забеспокоилась и стала ревновать в предчувствии, что эта мистрис Шор со временем может добиться многого.

Однако Джейн была умна. Она знала о своем влиянии на Эдуарда, но никогда не забывала о том, как король вытолкнул ее из своей постели ради неожиданно явившейся Элизабет. Мистрис Шор добивалась влияния при дворе живостью, незлобивым характером, почти детским простодушием. От всего ее облика исходили такое мягкое тепло и чувственность, что вскоре не только король, но и многие лорды поддались ее очарованию, а сын королевы от первого брака маркиз Дорсет ходил за нею следом, как теленок.

Эдуард сначала посмеивался над этим всеобщим помешательством. Он знал, что Джейн принадлежит лишь ему, лишь ему она верна, а что там эта малышка вытворяет с сердцами и душами его приближенных, его беспокоило меньше всего. Однако и он ощутил нешуточное беспокойство, когда ему донесли, что Джейн стала все чаще заглядываться на красавца Бэкингема.

Король недолюбливал молодого герцога – так стареющий, недужный ловелас недолюбливает молодого и полного сил баловня дам. Теперь же Бэкингем начал раздражать его. Королю то и дело доносили: во время празднества Генри Стаффорд несколько раз подряд танцевал с мистрис Шор, затем их видели продолжительно беседующими в нише окна, причем Джеки была весела и оживлена чрезвычайно, и многое тому подобное. Когда же во время охоты в Горней-парк они вместе отбились от кавалькады и несколько часов пропадали, Эдуард окончательно возненавидел Бэкингема. Однако он ничего не мог с ним поделать. Это был уже не тот мальчишка-сирота, которого он едва ли не за ухо волок к алтарю, это был достойный потомок Плантагенетов, могущественный лорд, который при желании мог в считанные дни поднять весь Уэльс. И король оказался бессилен, ибо никто в Англии не поддержал бы его, посмей он поднять руку на Бэкингема из-за какой-то распутной горожанки.

Джейн по-прежнему клялась в любви и обиженно надувала губки, когда король устраивал сцены ревности. Однако стоило появиться красавчику Генри, как она не в силах была отвести от него глаз. А тот обращался с ней изысканно небрежно, хотя и оставался почтителен в рамках этикета, на короля же поглядывал нарочито невозмутимо, улыбаясь одними уголками губ.

Эдуард решил удалить его, но все еще колебался. Сделать это надлежало так, чтобы не стать объектом насмешек всей Англии. Именно в это время ко двору прибыли Глостер и Нортумберленд и встал вопрос о посольстве в Шотландию. Король видел, что оба северных лорда вот-вот готовы сцепиться, оспаривая друг у друга право представлять английскую корону при дворе Стюарта, и поэтому неожиданно прервал их:

– Успокойтесь, милорды! Дабы вопрос о посольстве не стал яблоком раздора между любезным нашим братом Глостером и вами, дорогой друг и сподвижник, к Якову Стюарту отправится некто иной. Я полагаю, что имя молодого лорда Бэкингема, сэра Генри Стаффорда, не вызовет у вас сомнений…

Когда Бэкингему сообщили о решении короля, он лишь сдержанно поклонился Эдуарду и поблагодарил за оказанную честь. Но его синие глаза, когда он поднял их на короля, таили такую насмешку, что тот едва сдержался, чтобы в последний миг не вспылить. Он долго беседовал с Бэкингемом, обсуждая все детали переговоров и возможных соглашений. Когда же сэр Генри наконец двинулся на Север, сопровождаемый внушительным посольским эскортом, он вез в Шотландию, помимо условий договора, и личное письмо Эдуарда IV к Якову. В этом не было ничего необычного. Но Бэкингему и в голову не могло прийти, что рукой Эдуарда было начертано в самом конце письма. Там значилось:

«Дражайший брат наш Яков!

Я стану молить за Вас Небо и Вы всегда сможете рассчитывать на нашу поддержку, если как можно дольше задержите в своих пределах нашего доброго Генри Стаффорда. А уж коли молодой Бэкингем пожелает навсегда остаться в Шотландии и мы никогда не увидим его, то в Англии никто не наденет траура по этому поводу, мы же сочтем себя Вашим должником вдвойне».

6.

События, что предшествовали появлению герцога Бэкингема в Гнезде Бурого Орала и заставили его стать неожиданным гостем четы Майсгрейвов, заплелись в причудливый клубок непредсказуемых поворотов судьбы, от которых не застрахованы не только простые смертные, но и те, кто вершит историю.

Итак, герцог Бэкингем прибыл в Шотландию. Волынки стонали и гнусавили так, что Генри Стаффорд едва сдерживался, чтобы не выбежать из зала. Нет, он решительно не мог привыкнуть к душераздирающим звукам любимого инструмента шотландцев. И сейчас, когда у него из-за мигрени раскалывалась голова, эти пронзительные завывания, лязг мечей и дикие выкрики пляшущих горцев вызывали адские мучения.

Отодвинув от себя блюдо с колопсом[29], он откинулся на спинку кресла и устало скомкал салфетку. Тут же откуда-то возник услужливый паж, с поклоном подал сверкающий таз с душистой водой для омовения пальцев, а расторопный стольник тотчас заменил тарелку на чистую. Генри усмехнулся: изысканность обихода двора Якова Ш странным образом сочеталась с варварскими ухватками вождей горных кланов, чувствовавших себя в королевском замке Линлитгоу столь же непринужденно, как и в диких ущельях Хайленда.

Генри поглядел на короля. Маленький, бледный, с жесткими напомаженными и завитыми в локоны вдоль щек волосами и острым носом, он уже изрядно подвыпил, и глаза его блестели, когда он созерцал дикую «пляску меча»[30], что перед ним демонстрировали воины трех северных кланов. Конечно, Стюарт мог быть доволен: даже старейшины его двора не могли припомнить, чтобы вот так, в танце, сходились вместе члены враждующих семей Мак-Ферсонов, Мак-Интошей и Мак-Кэев. Впрочем, вожди кланов, приглашенные на Рождество, торжественно поклялись не проливать крови, пока не закончится Господне перемирие[31] и они не вернутся в свои пределы. А пока что их воины плясали среди стоявших вдоль пиршественной залы длинных столов, при свете факелов, среди клубящегося над их головами дыма, который завывавший за стенами замка ураган загонял обратно в трубы, отчего пламя в очаге стонало и приседало, мечась, как затравленный зверь.

Рождество в Линлитгоу пришлось встречать неожиданно. Двор короля направлялся из любимой резиденции коре-ля Якова III, замка Стерлинг, в Эдинбург, как вдруг разыгралась лихая непогода, и пришлось сделать остановку в замке над озером. А поскольку буря и проливной дождь, перешедший в снежную метель, не прекращались, здесь и было решено отпраздновать Рождество.

Правда, это помешало многим знатным лордам, которых Яков заранее пригласил в Эдинбургский замок, принять участие в празднике, зато Линлитгоу стоял на пути у двигавшихся с севера горцев, и теперь на пиру было гораздо больше клетчатых пледов, чем камзолов и рыцарских цепей. Впрочем, Яков до последней минуты слал в Эдинбург гонцов, в особенности когда стало известно, что сам надменный Арчибальд Дуглас, граф Ангус, решил вместе со своим кланом посетить короля на Рождество Господне, но из-за разыгравшейся непогоды от Дугласа не было никаких вестей. Король не мог решить – то ли ему поспешить к своему грозному вассалу с извинениями, то ли обидеться на то, что последний пренебрег его приглашением.

За стенами замка прокатился удар грома и налетел новый неистовый шквал. В окнах задребезжали зеленоватые стекла. Многие стали креститься, и лишь горцы били пятками в пол, отплясывая свой танец, как люди, привыкшие к любым шуткам погоды в своих краях. Под завывание ветра камин вновь дохнул дымом, его клубы взмыли к потолку, где в массивных, подвешенных на цепях люстрах металось колеблемое сквозняками пламя факелов.

Генри невольно потер виски. От головной боли не было спасения, и, чтобы хоть как-то отвлечься, он стал разглядывать длинный полутемный зал с выступающими ребрами стрельчатых арок из грубо отесанного камня. Голые стены замка были в честь праздника украшены гирляндами из лавра, кипариса и темного остролиста с ярко-красными ягодами, который, по поверью, приносит в Рождество счастье и удачу. И тем не менее все казалось пустым, холодным и унылым.

Ax, разве думал он, счастливчик Стаффорд, пэр Англии, родственник короля, что ему придется встречать Рождество при этом несносно скучном дворе! Силы небесные! Он прибыл в Шотландию в конце лета, когда на холмах и в долинах лиловым пурпуром цвел вереск, а теперь уже все пожухло, стало угрюмо-бурым и вскоре вообще скроется под снегом! Да, почетное посольство поистине превратилось в ссылку. А ведь на первых порах все складывалось так хорошо. Он явился в Стерлинг с подобающим эскортом, под звуки труб, облаченный с такой роскошью, о какой в этой дикой Каледонии[32] и помыслить не могли. С королем Яковом он держался на равных, но был изысканно учтив, и весьма скоро договор о помолвке наследного шотландского принца Якова и маленькой дочери короля Эдуарда Сесилии Английской был подписан.

Оставались пустяки: решить вопрос о набегах на англо-шотландской границе. Обычно это совершалось быстро и было чистой воды формальностью, поскольку не в силах государей двух соседних королевств остановить не прекращавшуюся уже три столетия войну в Пограничном крае. И вот, когда Генри уже считал вопрос решенным, неожиданно возникли трудности. Яков Стюарт, ознакомившись с условиями договора, вдруг отложил перо.

– Я хотел бы, чтобы в договор был внесен еще один пункт.

Именно этот пункт оказался невыполнимым. Шотландский монарх категорически потребовал, чтобы к его двору доставили в цепях одного из лордов Пограничья – барона Майсгрейва.

– Этот человек творит беззаконие на рубежах. Мои отряды объезжают стороной его владения, ибо нет большей опасности, чем встретиться с его бешеными наемниками. Они гонят прочь всех, кто попробует проехать берегом Лиддела[33], и преследуют их почти до стен замка Хоуик, словно барон считает весь этот край своей вотчиной. Похоже, что этот лорд вознамерился перекроить границу по своему усмотрению!

После этих слов Бэкингем испытал нечто похожее на гордость за своего соотечественника, однако заметил, что многие места в Пограничном крае все еще считаются спорными землями и владеет ими тот, кто сильнее. Но Яков Стюарт пришел в ярость и заявил, что договор не будет скреплен его подписью, пока разбойника Филипа Майсгрейва не бросят в Толбутскую тюрьму в Эдинбурге, чтобы он сам мог решить его участь. Дело принимало серьезный оборот: из-за какого-то лихого северного барона мог рухнуть мирный договор между двумя королевствами. Генри Стаффорд, стараясь не выказывать раздражения, спокойно возразил:

– Ваше Величество, с таким же успехом вы могли бы потребовать и голову самого Перси. Барон Майсгрейв – верный слуга короля Эдуарда, не раз сражавшийся на его стороне под знаменем Белой Розы. Больше того – известно, что барон оказал своему государю и иные услуги, ибо Его Величество Эдуард IV благоволит к нему и нередко величает своим другом.

– В отличие от вас, милорд, – мелко рассмеялся Яков, но тут же переменил интонацию: – Мое решение непоколебимо! Либо Майсгрейв в цепях, либо наш союз не состоится, и я не поставлю подпись на пергаменте.

В ту пору Генри еще не понимал, что из-за упрямства Якова Стюарта ему придется надолго застрять в Шотландии. Это стало очевидным лишь позднее, когда он написал о нелепом требовании Якова своему королю, а тот, вместо того чтобы возмутиться и отозвать посла, распорядился уладить все полюбовно, но ни в коей мере не задевая интересов Майсгрейва.

Интересы Майсгрейва! Теперь, когда этот барон стал для него ключом от родины, Генри преисполнился негодования. И тем не менее он ничего не мог поделать в сложившейся ситуации. Время шло, и вскоре гордому Стаффорду пришлось отказаться от пышного эскорта, оставив при себе лишь небольшой отряд лучников, а из всего штата прислуги – двух оруженосцев: преданного, но вечно брюзжащего и трусоватого Ральфа Баннастера и Гуго Дредверда, веселого и обходительного, но не знающего меры в женолюбии. Герцог уже дважды заставал его щеголяющим перед шотландскими красавицами в нарядах с плеча своего патрона.

При мысли о шотландских красавицах Генри ощутил новый приступ головной боли. Когда он ехал к незнакомому двору, он мечтал о новых блистательных победах над сердцами северных леди. Но оказалось, что при дворе Якова Стюарта дам практически нет и даже со своей королевой венценосец видится не чаще раза в год. Те же дамы, что состояли в свите сестры Якова принцессы Маргариты, только о том и помышляли, чтобы соблюсти ледяное достоинство, были начисто лишены обаяния, а кокетство считали уделом падших женщин. С мужчинами они держались надменно, а любой комплимент истолковывали как оскорбительную фамильярность. Увы, сегодня, после рождественской мессы, он имел случай в очередной раз убедиться в этом, однако сейчас, когда так трещит голова, ему не хотелось вспоминать об этом досадном инциденте.

Пляска наконец-то закончилась. Горцы были разгорячены, их лица блестели от пота, и Бэкингем, уже давно ощущавший, как стынут ступни в остроносых шелковых туфлях, с некоторым удивлением поглядывал на этих пышущих жаром дикарей в их нелепых клетчатых килтах, с голыми, словно не чувствительными к холоду ногами, обутыми в грубые броги[34].

Едва горцы вновь заняли места за столом, как загремели фанфары и в зал потянулась вереница нарядных лакеев со второй переменой блюд: огромные мясные пироги, туши вепрей с вызолоченными клыками, фазаны, длинные перья которых, подрагивая, свисали с золоченых подносов, молочные поросята в венках из сахарных цветов, изжаренные целиком косули с приправленной пряностями подливой.

Главный стольник с самым церемонным видом нарезал мясо для короля, но Яков даже не прикоснулся к пище, продолжая что-то шептать своему фавориту Кохрейну, чья алмазная цепь сверкала ярче свечей на темно-вишневом бархате камзола.

Бэкингем заметил, что оба они поглядывают в его сторону. Да и не только они. Казалось, уже давно не столько пляски горцев, сколько его особа занимает внимание присутствующих. Бэкингем знал – почему. Всему виной это нелепое происшествие после рождественской мессы. Господи, как дики эти люди, как терпят они всех этих низко родных временщиков, подобных Кохрейну, к которому сейчас так льнет король! Их привело в замешательство случайное происшествие во дворе замка – и то только потому, что в нем оказалась замешана графиня Ангус. Словно есть что-то дурное в том, чтобы оказать любезность даме в разгар ненастья!

Сейчас Бэкингем полагал, что у него и в помыслах не было ничего иного. На деле все обстояло несколько иначе. Марджори Дуглас поразила его, едва появившись в церкви святого Михаила, где двор слушал торжественную мессу. Он не знал, кто эта дама, но уже одно то, что она возникла в столь неурочный час, среди пурги и мрака, привлекло его внимание. Генри даже улыбнулся, припоминая то мгновение. Полночь, прекрасный голос с амвона торжественно возгласил:

– Родился Божественный младенец! Славьте сына Божьего, славьте Спасителя и его Пресвятую Матерь!

Вся толпа молящихся в едином порыве опустилась на колени, и мощно зазвучало «Gloria in excelsis Deo»[35]. Гремел орган, покрывая торжественными раскатами бешеное завывание ветра. И именно в эту минуту распахнулась тяжелая дверь церкви и под ее своды вступила группа запорошенных снегом людей. В рядах молящихся произошло замешательство, даже певчие в хоре стали сбиваться и оглядываться. Но вновь прибывшие, словно стараясь не привлекать к себе внимания, торопливо осенили себя крестным знамением и, опустившись на колени, смешались с присутствующими.

Среди них была и дама. Плавно ступая, она проскользнула вдоль бокового нефа и опустилась на колени на женской половине. Бэкингем не сразу разглядел ее лицо, он видел только, что она высока ростом и движется величаво и грациозно. Великолепный плащ из серебристой лисы и то, что она осмелилась явиться в разгар службы, указывали, что эта дама вовсе не обычная запоздалая прихожанка.

Генри был заинтригован. Во все оставшееся время службы он не спускал с нее глаз, пока незнакомка не взглянула в его сторону. Она не была так хороша, чтобы сразу потерять голову, казалась чересчур смуглой, но, с другой стороны, рядом со всеми этими бледными, словно изможденные призраки, леди шотландского двора у нее было явное преимущество. И он улыбнулся ей. Дама испуганно опустила веки и поспешила отвести взгляд. Больше она не оборачивалась, хотя Бэкингем неотрывно смотрел в ее сторону. Оруженосец герцога Ральф Баннастер был не на шутку напуган поведением своего господина.

– Ради всего святого, милорд! Вы поступаете по меньшей мере неосторожно. Эти шотландские варвары чуть что хватаются за мечи, в особенности когда так смотрят на их женщин. Умоляю вас…

Но Генри словно сорвался с цепи. Впервые за все то время, что он находился в Шотландии, его ждало приключение, и он ни при каких обстоятельствах не желал от него отказываться.

Когда по окончании мессы продрогшие прихожане потянулись к выходу, королевские гвардейцы потеснили толпу, выкрикивая:

– Дорогу, дорогу Его Величеству королю! Началась сутолока. Ворвавшиеся в распахнутые створки потоки дождя со снегом загасили факелы. Воспользовавшись темнотой и общим замешательством. Генри протолкался к незнакомке и, мягко взяв ее под локоть, вывел из толчен на улицу. В темноте она не узнала его и доверчиво взяла за руку, шепнув:

Это ты, Роберт?

Но они уже были на крыльце, где на них обрушились вихри мокрых хлопьев, и даже если бы Бэкингем и ответил, его слова потонули бы в реве ветра. Поэтому он лишь прижал к себе незнакомку и, прикрывая ее от вьюги, начал увлекать через двор туда, где была небольшая дверь в угловой башне. Дама покорно следовала за ним, закрыв лицо большим капюшоном, пока они не оказались в помещении башни, где было почти совершенно темно.

– Это ты, Роберт? – снова мягко спросила она, и голос ее был столь чарующим, что Бэкингем впервые не обратил внимания на бесконечно раздражавшее его шотландское произношение. В ответ он лишь слегка пожал ее руку и, когда маленькая ручка ответила ему, начал увлекать ее вверх по лестнице.

– Это чистое безумие, милый… – прошептала женщина, но послушно шла следом, пока они не миновали пролет лестницы. Однако здесь, к великому огорчению герцога, горел факел, и дама, неожиданно разглядев своего провожатого, в ужасе отпрянула.

– Кто вы?

Генри любезно поклонился.

– Я тот, кого ваша несравненная красота сразила с первого взгляда.

Женщина, не отрываясь, смотрела на него.

– Англичанин?

– Увы, да. Я всего лишь посланец короля Эдуарда, и, к величайшему моему прискорбию, имя мое отнюдь не Роберт.

Ах, лучше бы он не напоминал ей о ее оплошности, потому что дама, вдруг осознав, что выдала себя, не на шутку испугалась и, пронзительно завизжав, со всех ног кинулась вниз по лестнице! Он попытался ее удержать, но в темноте наступил на шлейф ее плаща, потерял равновесие, и они вместе рухнули вниз и покатились по ступеням. Пока не оказались на нижнем ярусе башни. Лежа под Генри, женщина отчаянно визжала, в то время как Генри, ругаясь на чем свет стоит, барахтался, путаясь в ворохе ее юбок и делая безуспешные попытки подняться на ноги.

В этот миг дверь отворилась и громкий голос выкрикнул:

– Марджори!

Кто-то стал поднимать Бэкингема, но он, чертыхаясь, вырвался. Марджори по-прежнему визжала как резаная. Набежали какие-то люди.

– Я убью вас, кто бы вы ни были! – гремел в темноте чей-то голос.

– Лучше помогите даме встать! Она лежит на холодном полу.

Слава Богу, кто-то наконец принес фонарь, где за мутным слюдяным окошком трепетал слабый огонек. При этом скудном освещении Генри увидел рыжеволосого юношу, поднимавшего перепуганную Марджори. Вокруг толпились вооруженные ратники, и на какой-то миг ему стало не по себе.

– Если вы причинили графине хоть малейший вред… – голос юноши сорвался.

– Бог мой, да я только проводил ее через двор, ибо дама стояла одна на ветру, пока ее люди где-то шлялись.

– Да, и затащили в башню! Все англичане развратны, как и их король.

У Генри на языке вертелась ядовитая отповедь насчет короля шотландцев, но он вовремя сдержался. Из тьмы возник брат короля – герцог Олбэни.

– Что здесь происходит?

Он единственный из всех догадался прикрыть дверь, и в башне сразу стало тише. Теперь не приходилось повышать голос, чтобы перекричать рев ветра.

Рядом с Олбэни топтался Гуго Дредверд, оруженосец Бэкингема. В руках у него тоже был фонарь, и он приподнял его, освещая происходящее, а затем тихонько присвистнул, увидев растрепанную, гневно всхлипывающую даму.

Именно этот плутоватый посвист вернул Бэкингему присутствие духа.

– Ваше Высочество, эта дама находилась одна в такое ненастье на ступенях церкви, и я взял на себя смелость проводить ее через двор в эту башню, поскольку ее свита была поглощена…

– Неправда! – вскричал юноша. – У графини Ангус было достаточно сопровождающих. И вы ответите за оскорбление ее светлости! Мой кузен Арчибальд Дуглас не мог лично прибыть к королю на празднование Рождества и прислал ее со мною. Поэтому, пока мы здесь, графиня находится под моим покровительством.

Он по-прежнему поддерживал Марджори Дуглас, даже не замечая в пылу, что крепко прижимает ее к себе. Бэкингем нагнулся и, подняв роскошный меховой плащ графини, протянул его ей. Юноша в ярости вырвал плащ из рук англичанина.

– Сэр Роберт, держите себя достойно! – властно проговорил Олбэни.

– Сэр Роберт? – приподняв бровь, переспросил Генри. Он был слишком взбешен, чтобы не воспользоваться возможностью для маленькой мести. Кивком головы указав даме на рыжеволосого юношу, он осведомился: – Так это и есть «милый Роберт»?

Леди Дуглас вдруг слабо вскрикнула и лишилась чувств. Вокруг зашумели, а Роберт Дуглас в ярости бросился на Бэкингема. Для этого ему пришлось освободить руки, и безжизненное тело графини снова оказалось на полу.

Стычку предотвратил Олбэми.

– Милорды, не забывайте, что вы находитесь при дворе короля! А вам, сэр Роберт, я бы рекомендовал заняться кузиной. Что же до его светлости герцога Бэкингемского, то он королевский посол, а следовательно, лицо неприкосновенное.

Затем брат Якова Стюарта проводил англичанина в его покои и там выложил герцогу все, что думает по поводу случившегося.

-Я бы и смертельному врагу не пожелал оказаться на пути Дугласов! – гремел он, мечась по покою и отшвыривая ногами мебель.

Бэкингем с сожалением разглядывал свой перепачканный, мокрый камзол.

– Бог мой! И это говорите вы, Стюарт, – человек, отец которого смог уничтожить Черного Арчибальда Дугласа[36] и унизить Джеймса Дугласа настолько, что сейчас он из милости живет при дворе моего государя!

Олбэни, успокоившись, остановился и снял нагар со свечи. Его некрасивое круглое лицо стало задумчиво, на стене лежала тень от его массивной фигуры. Генри давно чувствовал, что находится как бы под покровительством этого второго из Стюартов. Они даже сдружились, насколько могут сдружиться молчаливый, погруженный в себя шотландец и жизнерадостный, любвеобильный англичанин.

Правда, Бэкингем, несмотря на все свое легкомыслие, довольно скоро понял, что означает это расположение герцога Олбэни. В то время как о дворе Якова III ходили самые скверные слухи, а король окружал себя жадными фаворитами низкого происхождения вроде каменщика Кохрейна, старая шотландская знать открыто стала склоняться к брату короля. Но Александр Стюарт, зная, насколько непостоянны привязанности шотландских родов, хотел получить поддержку и со стороны англичан, в частности, в лице наместника Севера Англии Ричарда Глостера, с которым Бэкингем находился в приятельских отношениях. И Генри обещал Олбэни потолковать с горбатым Диком об этом союзе. Теперь же Олбэни поведал англичанину, чем может для него окончиться история с графиней Ангус.

– В Шотландии было две ветви Дугласов, – говорил он. – Черные Дугласы, с которыми расправился мой отец, да будет благословенна его душа, и Красные Дугласы, которые после поражения Черных стали одной из самых могущественных семей Шотландии. Глава клана, лорд Арчибальд, граф Ангус, ехал, чтобы отпраздновать Рождество при королевском дворе, и прибыл в Эдинбург, где его и застали гонцы Якова с сообщением, что празднование переносится в Линлитгоу. Граф тут же велел собираться в дорогу. Однако только что нас известили, что произошло непредвиденное. При выезде из Эдинбургского замка лошадь Ангуса поскользнулась, и граф упал, повредив ногу. Он не мог тронуться в путь, и тогда его племянник, лорд Роберт Дуглас Лохливенский, упросил графа отпустить с ним в Линлитгоу молодую графиню. Граф страстно любит Марджори, безумно ревнует ее и почти никогда не вывозит из замка Дугласов. И все же в этот раз Ангус решил взять ее с собой и, чтобы развлечь супругу и доставить ей удовольствие, отпустил с лордом Лохливеном на рождественский пир в Линлитгоу. Впрочем, с большой неохотой.

Представьте же теперь, как трясутся над Марджори все эти явившиеся вместе с нею Дугласы. Надеюсь, вы понимаете, что они не посмеют явиться к главе клана, не отомстив обидчику? Все мое влияние не в силах защитить вас, и поэтому мой вам совет – соберите своих людей, я дам вам опытного проводника, и вы немедленно отправитесь в Стерлинг.

Генри сделал вид, что сбивает пушинку с плеча, а затем взглянул на Олбэни и ослепительно улыбнулся.

– Вы хотите, милорд, чтобы Бэкингема сочли в Шотландии трусом? И не глупо ли пускаться в путь, когда такая непогода, а в большом зале Линлитгоу стынет рождественский ужин?

Именно тогда Генри почувствовал, что надвигается приступ мигрени. Он был раздражен и зол, но даже самому себе не хотел признаться, что боится. Тем не менее он приказал Гуго Дредверду подать лучший камзол из стеганого атласа с подставными плечами. Полы и манжеты камзола были подбиты лебяжьим пухом, на груди алмазной вязью был начертан девиз герцога: «Souvente me souvene»[37]. В этот момент в комнату влетел Ральф Баннастер.

– Пресвятые угодники! Милорд, весь замок только и говорит о том, что вы пытались посягнуть на честь графини Ангус. Боже, что с нами теперь будет!..

Бэкингем лишь хмуро поглядел на него, продолжая застегивать алмазные пуговки на манжетах. Ральф уныло уставился на сверкающий девиз герцога.

– Вспоминай меня часто! Кто-кто, а уж Марджори Дуглас вас наверняка не скоро забудет.

Генри Стаффорд повернулся как на пружинах.

– Дьявол тебя забери, Ральф! Ты знаешь меня с детства, – так вспомни, был ли хоть раз случай, чтобы я позволил себе грубо обойтись с дамой?

– Но все об этом говорят! Генри рассмеялся.

– Видит Бог, сегодня один я вынужден защищать доброе имя графини!

Кудрявый красавчик Гуго, заметив, что герцог несколько оживился, осмелился обратиться к нему с просьбой.

– Мой господин, у меня неприятность. Ветер и снег начисто испортили мою высокую бургундскую шляпу. Не позволите ли вы мне надеть ваш тюрбан из золотой парчи?

На это Бэкингем вдруг вспылил, заявив, что Господь послал ему в услужение труса и дурака, но, видя, что Гуго окончательно расстроен, в конце концов смягчился. Ему всегда нравился этот стройный юноша, добродушный и преданный.

– Будь благодарен, что я отдал тебе ради светлого праздника свой шелковый белый колет, и уймись. Видишь, мы с тобой почти одинаково одеты. Что же до парчового тюрбана, то я намеревался надеть его сам. Впрочем, можешь взять себе любую другую шляпу по своему вкусу.

И вот теперь он сидит за пиршественным столом, нарядный и вконец измученный головной болью. Он ест, пьет и разглядывает зал, словно не замечая множества устремленных на него взглядов. Алмазный девиз огнем полыхает у него на груди, алмазные нити сверкают в складках пышного тюрбана, он держится с нарочитой небрежностью, хотя и впервые в жизни жалеет, что привлекает к себе столько внимания. Его раздражают шум в зале, неотвязная музыка на хорах, запах гари в этом холодном помещении, завывания ветра за окном. Король Яков время от времени визгливо смеется, склоняясь к Кохрейну.

В конце концов они встретились взглядами с венценосцем, и тот, навалившись на стол, фамильярно поманил Бэкингема пальцем. Король был пьян, щеки его багровели, а маленькие глазки возбужденно блестели из-под светлой челки. Все, что оставалось герцогу в подобной ситуации, – это также наклониться через стол и в свою очередь поманить пальцем короля. Яков поначалу опешил, а потом расхохотался. Смеялись и гости, сочтя все происходящее удачной шуткой.

Однако чем оживленнее становился Яков, тем мрачнее казался герцог Олбэни. Порой и он поглядывал на Бэкингема, и тогда герцог улыбался ему, приподнимая кубок. «Интересно, как долго у него сохранится желание защищать меня? Я нужен ему как союзник и как связующее звено между ним и Глостером. Но захочет ли он ради меня испортить отношения с Дугласами? Варварская страна! При каком еще дворе Европы посол может оказаться в таком опасном и двусмысленном положении?»

Что же до младшего из братьев Стюартов – графа Мара, то тот уже был откровенно пьян и тупо икал, уставившись на серебряный кувшин перед собою. Бэкингем знал, что между братьями царит вражда, что Яков ненавидит герцога Олбэни из-за его популярности среди лордов, а про графа Мара поговаривали, что он без конца ворожит против братьев, стараясь свести их в могилу, чтобы самому заполучить трои.

Единственной женщиной за королевским столом была принцесса Маргарита – бледная, утомленная девушка. Казалось, этот шумный пир не доставляет ей никакой радости, она все время куталась в меховую накидку, а когда объявили третью перемену блюд, встала и, сославшись на головную боль от дыма, собралась удалиться. Но в этот самый миг на середину зала выступил церемониймейстер и, ударив жезлом об пол, возвестил о прибытии высокородной графини Ангус и ее кузена, благородного лорда Роберта Дугласа Лохливенского.

В зале повисла поразительная тишина. Даже король перестал смеяться, а музыка на хорах умолкла. И в этом мертвенном молчании в зал вступила бледная леди Марджори Дуглас, которую вел ее кузен, держа за самые кончики пальцев.

Графиня была одета с редкостной для Шотландии роскошью – в платье из серебристой парчи с длинным шлейфом, поверх которого переливался опушенный горностаем сюрко[38] из синего бархата. Ее высокий раздвоенный эннан был также опушен горностаем и богато изукрашен драгоценными каменьями. Она выглядела восхитительно, несмотря на тени под глазами и бледность, и Бэкингем невольно подумал, что ради этой женщины стоит драться. А то, что драться придется, он понял, едва взглянув на Роберта Дугласа.

Графиня присела перед королем в глубоком реверансе – и сейчас же принцесса Маргарита протянула ей руку и усадила подле себя.

Внезапно граф Map, подавив пьяную икоту, воскликнул:

– Эта дама всегда появляется с опозданием! И это порой имеет скверные последствия.

Графиня бросила на младшего брата короля испуганный взгляд, при этом вид ее был столь несчастным, что даже Бэкингем покосился на графа Мара с негодованием.

Роберт Дуглас остался стоять посреди залы прямо перед королем. Наконец он заговорил:

– Ваше Величество, я и моя кузина прибыли сюда, несмотря на буйство стихии. И если мы и опоздали, как изволил заметить ваш достойный брат, это еще не повод, чтобы наносить оскорбления графине Ангус.

Король встал и, разом стряхнув хмельную одурь, медлительно произнес:

– Клянусь своей короной и гербом предков, я искренне рад приветствовать Дугласов в замке Линлитгоу. Но, если есть причины для неудовольствия, я готов выслушать вас и защитить прекрасную графиню.

Лорд Лохливен низко поклонился.

– Благодарю, мой король. Но у графини уже есть заступник в моем лице, и с вашего разрешения я должен бросить вызов обидчику.

Повернувшись в сторону Бэкингема, он торжественно проговорил:

– Я вызываю тебя, английский пес, и готов с оружием в руках доказать, что ты низкий насильник и негодяй.

Прежде чем Генри успел подумать, что делает, он уже перемахнул через стол и стоял, выпрямив спину, лицом к лицу с молодым Дугласом.

– Клянусь святым Георгием, что готов мечом загнать обратно в твою глотку оскорбление и на деле постоять за честь графини Ангус, ибо твое обвинение в насилии пятнает честь благородной дамы. Видит Бог, между мною и леди Марджори не произошло ничего подобного тому, на что намекают твои смрадные уста.

Графиня вскрикнула и закрыла лицо руками. Лохливен побагровел, ибо из слов Генри следовало, что не он, а именно Бэкингем выступил защитником чести его невестки. В ярости сорвав перчатку, он швырнул ее под ноги герцогу, но тот ловко поймал ее, подержал мгновение на весу и, разжав пальцы, небрежно уронил к носкам башмаков. Даже в минуту опасности Генри не мог не покрасоваться. Он глядел на разъяренного Роберта Дугласа с улыбкой.

-Я вижу, вы пришли в пиршественный зал с мечом. Следует ли мне послать оруженосца за оружием?

– Да! И клянусь святой Бригиттой Дугласской, мы будем сражаться здесь и сию же минуту.

Неожиданно поднялся безмолвствовавший до этого епископ Аберунский и громогласно заявил, что вдвойне грешно учинять кровопролитие в святой праздник Рождества, когда на всей земле царит Господне перемирие. Епископа с готовностью поддержал Олбэни:

– Вы не должны, подобно простолюдинам в таверне, тотчас хвататься за оружие. Как опоясанные рыцари, вы должны сражаться на утоптанной земле в полном воинском облачении и при свете дня.

Однако прибывшие вместе с Лохливеном люди Дугласа поддержали своего лорда, а к ним присоединились и воины из пограничных кланов Гомов и Гепбурнов, в которых одно упоминание покровителя англичан святого Георгия возбудило воинственный пыл. К тому же горцы, до этого державшиеся на удивление спокойно, несмотря на изрядное количество поглощенного ими вина и эля, начали что-то выкрикивать по гэльски, топая ногами и перемежая слова боевыми кличами.

Последнее слово оставалось за королем. И внезапно обычно робкий и нерешительный Яков III ухмыльнулся, потер руки и благословил поединок. Герцог Олбэни стремительно повернулся и что-то негромко сказал старшему брату, но тот лишь указал на шумную толпу, словно призывая ее в свидетели, что в этом случае он ничего не в силах предпринять.

Генри Стаффорд и сам вдруг ощутил в крови бойцовский жар. Его страх и волнение напрочь улетучились, и он приказал Баннастеру отправляться за оружием. Вместе с тем он не преминул заметить, что обычно холодные и безучастные ко всему шотландские леди поглядывают на него с сочувствием, и это подтолкнуло его сделать еще один безрассудный шаг. Сорвав с головы свою роскошную шляпу, он бросил ее Гуго, а затем расстегнул и стащил через голову свой ослепительный камзол, оставшись в одной голландской рубахе. При этом он лукаво поглядывал на Лохливена.

– Какого дьявола! – выругался тот. – Что вы строите из себя шута, сэр Бэкингем?

– А разве вы не последуете моему примеру? Нам придется сражаться легкими мечами, так зачем же связывать свои движения? Или ваша прекрасная дама не дала вам своей рубашки для турнира[39]?

Тут и король потребовал, чтобы Дуглас разоблачился, и Бэкингем послал этому равнодушному к дамам монарху галантный воздушный поцелуй. Когда же он вновь взглянул на своего соперника, то едва не расхохотался. В зале послышался возмущенный гул. Оказалось, что у шотландца под камзолом надета легкая кольчуга. Лохливен, перехватив устремленный на него насмешливый взгляд Бэкингема, в бешенстве вскричал:

– Мы, Дугласы, даже спать предпочитаем в кольчугах!

– Как же, как же, – закивал Генри, подбадриваемый летевшими со всех сторон смешками.

Он отметил, что этот инцидент прибавил ему сторонников, и невольно покосился туда, где находилась Марджори Дуглас. Графиня сидела, не поднимая глаз, и щеки ее были покрыты темным румянцем. Принцесса Маргарита склонилась к ней, участливо держа ее руки в своих.

Между тем по приказу короля в зал внесли множество факелов, в камин подбросили буковых поленьев, а когда были окончательно оговорены условия поединка и присутствующие расселись по местам, противники двинулись навстречу друг другу. В руках у них были облегченные длинные мечи, клинки которых были немногим шире шпаг, чтобы противники могли фехтовать ими, колоть и рубить одновременно.

Генри с насмешливой улыбкой ждал Лохливена. После того как он дважды поставил шотландца в глупое положение, он испытывал нечто вроде торжества. О том, что с минуты на минуту он может расстаться с жизнью. Генри старался не думать. Подобные мысли излишни перед схваткой. Д поскольку сегодня он уже исповедовался и причастился и еще не успел много нагрешить, не так уж и страшно было ему предстать перед Творцом.

Взбешенный улыбкой англичанина, Лохливен напал первым. Генри уклонился и отступил. Он надеялся измотать Противника, а заодно и присмотреться к его фехтовальным приемам. В том, что Роберт Дуглас отличный мастер и рука его тверда, он убедился весьма скоро, когда шотландец потеснил его через весь зал, едва не загнав в угол между столов. Вскоре Генри понял, что одной обороной не обойтись, иначе Дуглас, молодой и полный сил, получит над ним явное преимущество. К тому же шотландец действовал с такой ловкостью и проворством, что Бэкингем смахнул с лица улыбку. Клинок Лохливена мелькал с неистовой быстротой, отражая желтый свет факелов, и герцог едва успевал уклоняться. Удары были сильные, имеющие лишь одну цель – убить.

Генри стало жарко, пот заливал глаза, но не было ни единого мгновения, чтобы передохнуть. Краем уха он еще различал гул голосов в зале, но был так сосредоточен на схватке, что не мог различить, кого подбадривают зрители.

И вновь Лохливен загнал англичанина в угол, на сей раз в противоположном конце зала, между скамьями и стеной, где толпилась стайка пажей, испуганно метнувшаяся прочь, когда сражающиеся приблизились. Бэкингем чувствовал себя неловко в этой тесной щели, где шотландец пользовался полным превосходством. Неожиданно он ощутил, как правую руку словно опалило огнем, и впервые за время боя Дуглас отступил на шаг, словно желая полюбоваться своей работой. Правая рука Генри была раскроена от плеча до локтя, и кровь выступила с пугающей быстротой, вмиг окрасив клочья батистовой сорочки. Бэкингем согнул и разогнул руку, пробуя, сможет ли продолжать действовать ею – рука двигалась, но кровь хлестала потоком.

«Если я не убью его в ближайшие минуты, я ослабею от потери крови, рука онемеет, и он прикончит меня так же легко, как кухарка каплуна», – мелькнула мысль.

В животе липким ознобом зашевелился страх. Бэкингем тряхнул головой, отбрасывая слипшиеся пряди волос, и бросился на Лохливена. И вновь, слепя, засверкала сталь. Шотландец не желал поддаваться и вскоре опять перешел в наступление. Бэкингем, сберегая силы, попробовал уклоняться, не отвечая на удары, а в следующую минуту напал сам. Страшный удар. Еще один. Боль в руке пульсировала и обжигала. Мышцы стали неметь. Звон и лязг мечей, молниеносное мелькание клинков.

Неожиданно мечи скрестились, и лица противников оказались рядом, мокрые, побагровевшие. И в этот миг Лохливен вдруг с силой сжал раненую руку Генри. Англичанин взревел и, чудом отбив меч Дугласа, сделал резкое скользящее движение. Лохливен охнул и отпрыгнул, изогнувшись. Глубокая резаная рана тянулась от ключицы через грудь и вдоль ребер. Рубаха шотландца повисла лоскутьями, обнажив тело, по которому темными потоками побежала кровь. Генри, запалено дыша, смотрел на противника. В пылу сражения он не мог определить, насколько серьезна нанесенная им рана. Однако Лохливен вдруг выпрямился и с яростным кличем ринулся вперед.

Теперь оба истекали кровью и задыхались от усталости. Шотландец спотыкался, англичанин все чаще уклонялся от ударов, но, когда их мечи вновь скрестились, Дуглас, рванув на себя гарду, сумел выбить у Генри клинок. Звеня, меч покатился по плитам пола. Герцог устало смотрел на противника. Тот тяжело дышал, но все еще медлил с ударом.

– Ступай подними меч! Я не хочу убивать безоружного.

Герцог поблагодарил кивком, поднял оружие и переложил его в левую руку. Ею он фехтовал куда слабее, чем правой, но правая уже отказывалась служить.

И вновь зазвенели клинки. Однако теперь бой продолжался недолго. То ли Дугласу не с руки было сражаться с противником-левшой, то ли он серьезно ослабел от потери крови, но он стал ошибаться чаще, и это приободрило герцога. И, когда после очередного удара противника тот оказался перед ним с незащищенным боком. Генри улучил момент и нанес быстрый колющий удар. Лохливен не успел перехватить его. Клинок вошел между ребер под правой рукой и вышел из груди. Бэкингем даже успел почувствовать, как острие царапает кость, ища выход. Шотландец охнул, оглянулся через плечо и стал оседать, сползая с клинка.

Бэкингем глядел на него, как завороженный. В зале вдруг стало удивительно тихо, лишь снег и~ ветер по-прежнему били в стекла, словно пытаясь ворваться и разузнать, что же происходит в замке.

Бэкингем во весь голос выругался:

– Дьявол и преисподняя! Пошлите, скорее за лекарем! Вы что, не видите, что он еще жив?

Поднялся невообразимый шум. Забегали, засуетились пажи и лакеи. Сквозь толпу пробралась Марджори Дуглас и склонилась над раненым. Кто-то взял Генри за здоровую руку и повел его прочь. Он едва узнал Олбэни.

– Идемте! Идемте же!

Неожиданно им загородил дорогу рослый горец, что-то говорящий по-гэльски. Олбэни с раздражением перевел:

– Это вождь клана Кухил Родрик Мак-Кэй. Он выражает свое восхищение и говорит, что воин, который сражается в одной рубашке и убивает противника левой рукой, достоин великой славы.

– Но я не убил его… Он ранен… – устало пробормотал Генри, но Олбэни уже тащил его дальше.

– Быстрее! Вас надо перевязать. Не упирайтесь. Ваш Дуглас теперь в надежных руках.

Длинный сводчатый коридор замка насквозь продували сквозняки, с посвистом теребившие чахлые огни светильников на стенах. Но разгоряченному Генри эта стылая прохлада сейчас была отрадна, и он с наслаждением вдыхал чистый воздух. В нишах длинных переходов попадались рослые стражники в надетых поверх доспехов табарах цветов дома Стюартов.

Олбэни провел англичанина в свои покои, вызвал лекаря и подождал, пока тот стянет края раны и наложит повязку. После этого он протянул герцогу оправленный в серебро рог с подогретым вином.

Выпейте, вам необходимо подкрепиться. Он подождал, пока щеки герцога окрасятся румянцем, и снова потребовал, чтобы тот без малейшего промедления уезжал.

– Какого дьявола! – вспылил Генри. – Разве я не доказал с мечом в руках, что могу устоять против Дугласа?

– Сэр, все ваши заслуги состоят в том, что вы покушались на честь графини Марджори и ранили Дугласа Лохливенского. По законам клана Дугласов, вы вдвойне заслуживаете смерти. Люди графа Ангуса уже послали гонца в Эдинбург к сэру Арчибальду Дугласу, и, если он не сможет из-за увечья явиться сам, я не сомневаюсь, какой приказ получат его родичи и слуги в Линлитгоу.

– Милорд Олбэни, не кажется ли вам, что вы сгущаете краски? Дугласы – старинный род, и все они – опоясанные рыцари. Вы же представляете их как диких горцев, только и помышляющих о крови.

Александр Стюарт, герцог Олбэни, приоткрыл дверь покоя и постоял какое-то время, прислушиваясь. Затем вернулся на прежнее место и, откинувшись в кресле, доверительно заговорил:

– Дугласы – один из древнейших родов Шотландии. Но ни Рэндольфы, ни Драммонды, ни Гамильтоны никогда не имели такого влияния, как этот клан. И ни один другой род так не славится своей кровожадностью и жестокостью. Предок нынешнего графа Ангуса Уильям Дуглас Геллоуэйский уморил голодом в своем замке Эрмитедж лорда Рэмзи только за то, что тот получил из рук короля должность, на которую метил он сам. Еще один из Дугласов, также Арчибальд, казнил своего пленника Маклелана во дворе замка сразу после того, как к нему прибыл посланец короля Патрик Грэй с просьбой о помиловании его родственника. Причем Арчибальд Дуглас потчевал сэра Патрика ужином в то время как Маклелану отсекли голову, а затем распорядился подать ее на золоченом блюде, когда стали сервировать десерт. Вы сами видите, жестокость Дугласов не знает пределов, особенно когда им кажется, что задета их честь. В этом случае даже их покровительница святая Бригитта не в силах остановить их мечи. Поэтому, если вы не поспешите скрыться, ваша жизнь не будет стоит ни грота[40].

– Бог мой, милорд Олбэни, уж не хотите ли вы меня снова напугать?

– Нет. Но я хочу, чтобы вы были благоразумны и поняли, что если вам удалось выстоять против львенка, то вам не избежать когтей льва.

– Но ведь я посол английского короля! Ваш государь покроет себя несмываемым позором, если позволит Дугласам…

– Сэр Генри! Видит Бог, я больше других хочу, чтобы вы остались живы и стали моим союзником и покровителем при английском дворе. Именно поэтому я говорю вам – уезжайте. Мой брат Яков III и пальцем не пошевелит, чтобы удержать свору Дугласов.

Бэкингем медленно допил вино и опрокинул рог.

– Чем же я так не угодил королю Якову?..

– А кто говорит, что вы не угодили именно королю Якову?

Олбэни больше ничего не добавил и, отойдя к камину, подбросил в огонь полено. Пламя затрещало и взметнулось светлыми языками. В трубе по-прежнему тянул свою песню ветер.

Когда Олбэни обернулся, он мог убедиться, что Бэкингем уже все понял и сумел справиться с полученным известием: Лицо его было печально, у губ залегла горькая складка. Перехватив взгляд Олбэни, он скупо усмехнулся.

– Клянусь благостным небом, мне никогда не пришло бы в голову, что Эдуард Йорк может так возненавидеть потомка Плантагенетов из-за какой-то низкородной шлюхи…

Олбэни покачал головой.

– Если вы, лорд Стаффорд, когда-нибудь и лишитесь жизни, то это наверняка произойдет из-за женщины. Ну что же, вы решились? Здесь в прихожей околачивается этот ваш оруженосец, как его – Бан… Бан…

– Баннастер. Ральф Баннастер.

– Ну да. Коль вы согласны, я немедленно пошлю его в кордегардию, чтобы собрал ваших лучников. Я же дам вам охранную грамоту и хорошего проводника, который доставит вас к границе.

Генри вскинулся:

– К границе? Вы имели в виду границу с Англией?

– Да. После всего, что произошло, вам опасно оставаться где-либо в Шотландии. Поэтому я считаю, что вашей дипломатической миссии пришел конец.

Какое-то мгновение Генри глядел на Олбэни, а потом его индигово-синие глаза весело блеснули, на смуглом лице ослепительно засияли белоснежные зубы. В улыбке герцога было что-то задорно-мальчишеское. Олбэни ощутил невольную досаду. Уж слишком этот самоуверенный англичанин хорош собой.

– Итак?..

– Ваша светлость, если бы несколько часов назад вместо Стерлинга вы указали мне дорогу к границе, я уже был бы в пути. Я еду!..

Четверть часа спустя, когда Баннастер отправился поднимать лучников. Генри прошел к себе, чтобы велеть Гуго собраться, а также чтобы переодеться в дорогу и захватить драгоценности. Двигаясь ледяными переходами замка, он дрожал от озноба, ибо по-прежнему оставался в одной изодранной окровавленной рубахе, но теперь его правая рука была туго перевязана и покоилась на шелковой ленте. Локтем здоровой руки он прижимал к себе меч, одновременно придерживая у ворота короткую накидку, которую одолжил ему Олбэни. Внезапно герцог остановился у поворота – что-то показалось ему необычным. И действительно – гранитный коридор был совершенно пуст. Ни гвардейцев, ни стражников в нишах. Тишина, трепет пламени факелов, вой ветра.

Генри стало не по себе. Безусловно, пир уже завершился, в замке все спят, однако это вовсе не означает, что должна спать и стража, в особенности когда в замке столько гостей, многие из которых вовсе не испытывают друг к другу приязни. На минуту он пожалел, что не попросил у Олбэни охрану, хотя и был готов скорее откусить себе язык, чем показать, что ему жутковато. В проходе послышались шаги, и он невольно попятился, когда дорогу ему преградили три массивных силуэта. Правда, уже в следующий миг он облегченно вздохнул, заметив, что все они в килтах. Слава Богу! Дугласы не щеголяют голыми коленками. Перед ним горцы. Когда же они приблизились и свет факела озарил их. Генри узнал в одном из светловолосых великанов вождя клана Родрика Мак-Кэя.

Как и после поединка, Родрик шагнул к нему и дружески хлопнул по плечу. Удар пришелся справа, и герцог едва не взвыл от боли. Горец заговорил по гэльски, и Бэкингем, ни слова не понимая, дружески закивал и попытался, проскользнув вдоль стены, миновать своих диких поклонников.

В это время по боковой лестнице спустился еще какой-то воин, и по цветам его плаща и гербу, вышитому у плеча, Бэкингем понял, что он принадлежит к клану Дугласов. Едва завидев беседующего с горцами англичанина, воин остановился как вкопанный, и Генри готов был поклясться, что лицо его выражает крайнюю степень изумления. Обращаясь к горцам, он что-то недоуменно спросил, и Генри, за время пребывания в Шотландии научившемуся отчасти понимать шотландский говор, показалось, что тот поинтересовался, куда девалась шляпа герцога Бэкингема. Что за чушь? Герцог озадаченно взглянул на воина, но продолжения не последовало, ибо все звуки перекрывал могучий бас вождя горцев.

Однако, когда и Родрик и сопровождающие воины разом повернулись в его сторону, Дуглас без промедления ретировался, Бэкингем же подумал, что сейчас, когда ему угрожает опасность, не стоит разлучаться с этими воинственными гигантами. Поэтому он любезно подхватил Мак-Кэя под руку и, бормоча всякий любезный вздор по-английски, стал подниматься вместе с ним по лестнице.

Так они достигли дверей покоев герцога. В коридорах по-прежнему было пустынно. Толстые стены поглощали все звуки, не слышно было даже эха от их шагов.

Когда Генри стал прощаться с Мак-Кэем, тот вдруг серьезно на него взглянул и жестом велел своим спутникам остаться у покоев англичанина. Генри с невольным уважением проводил взглядом удаляющуюся могучую фигуру. Этот дикий горец раньше него догадался, как небезопасно сейчас находиться в Линлитгоу.

Он вошел в свои комнаты.

– Гуго, паршивец, экого холоду ты напустил! Просыпайся, мы немедленно должны ехать!

Длинный узкий покой был едва освещен тлеющими в жаровне угольями. Стоял такой сумрак, что герцог не сразу разглядел сидящего в кресле оруженосца.

– Гуго, проснись! Не надо было так налегать на эту гнусную гленливат[41]! Даже горцы предпочитают ей французские вина. И, черт побери, ты все-таки напялил мою шляпу!

Генри сбросил свои узконосые туфли, натянул сапоги для верховой езды с голенищами выше колен, когда же он взялся надевать чистую рубаху, ему пришлось вновь окликнуть оруженосца – перевязанная рука плохо двигалась и причиняла ему неудобства. Внезапно его пронзил озноб. В неподвижности Гуго Дредверда было что-то жуткое

Генри нарочито медленно застегнул манжеты, затянул шнуровку у ворота и круто повернулся. При свете жаровни были видны неестественно вытянутые ноги оруженосца, его неподвижно покоящиеся на резных подлокотниках руки, тускло мерцал золотистый парчовый тюрбан, перевитый алмазными нитями. Тюрбан был смят, голова поникла. Герцог ощутил тошнотворный сладковатый запах крови.

– Гуго!

Он коснулся плеча оруженосца, и тело юноши немного осело, голова качнулась. Плечо было еще теплым. Медленно, стараясь унять дрожь, Бэкингем зажег от угольев сосновую ветку и осветил лицо Гуго. Белый колет был покрыт темными каплями крови, а руки юноши оказались прикрученными веревками к подлокотникам кресла.

– Но зачем? – почему-то шепотом спросил герцог и приподнял за подбородок голову юноши. Смолистая ветка затрещала, рассыпала искры и стала гаснуть. И все же Генри успел увидеть то, что ему предстояло запомнить на всю жизнь.

Рот оруженосца был забит кляпом, но так странно оскален, что виднелись зубы, сжимавшие тряпку. Вдоль носа из-под шляпы тянулись засохшие полосы крови, и при неясном свете лицо юноши казалось изрезанным трещинами. На лице Гуго застыла маска невыразимой муки, а широко открытые, но уже остекленевшие глаза выражали безысходное страдание. В этом лице не было той умиротворенности, которую обычно придает смерть.

– Бедняга Гуго! – мягко проговорил Генри, коснувшись щеки юноши. Она была мягкой, и на пальцах Бэкингема остался след крови. Он отнял руку, и голова Гуго безжизненно поникла, слабо сверкнули алмазы на смятой шляпе. Только теперь Генри заметил, что в темноте, в этой белой шелковой одежде и в тюрбане из парчи, его оруженосца легко можно было принять за него самого.

Герцога пронзил такой леденящий ужас, словно он вдруг увидел свой собственный труп. В памяти всплыли слова Олбэни: «Ваша жизнь здесь не стоит и грота». Грота? Его жизнь Дугласы оценили ниже пенса. В том, что Гуго убит по ошибке, Бэкингем уже не сомневался. Он вспомнил изумленного воина Дугласов на лестнице, его нелепый вопрос о шляпе. Проклятая шляпа! Гуго так не терпелось пощеголять в ней сегодня…

Бог весть почему. Генри захотелось снять с него этот злополучный убор. Однако он не смог этого сделать. Он потянул с силой, но скомканный тюрбан не поддавался, тело юноши наклонилось вперед, словно не желая расставаться со шляпой. Внезапно в ворохе парчовых складок и рассыпающихся алмазных нитей пальцы герцога нащупали на темени мертвеца нечто твердое и холодное. Пытаясь понять, что бы это могло быть, он пошарил еще – и волна дурноты едва не свалила его с ног. Это были шляпки гвоздей, огромных кованых латунных гвоздей.

Генри отпрянул так резко, что едва не опрокинул жаровню. Его била дрожь, и несколько минут он не мог опомниться. Придя в себя, герцог кинулся к ларю и стал торопливо одеваться. Боль в руке немного отрезвила его. В нем поднималась неукротимая ярость. Как они посмели, эти немытые варвары! Теперь он уже не думал о себе, перед ним стоял юный Гуго, стройный юноша из Уэльса, единственный отпрыск рода Дредвердов, которого он увез из родового гнезда, сделал своим оруженосцем и полюбил за веселый и незлобивый нрав. Как сможет он вернуться в Уэльс, как сможет поведать леди Дредверд о том, какой мучительной смертью погиб ее мальчик?!

Он вдруг схватился за меч и, не помня себя, опрометью выскочил из покоев.

– Эй, Дугласы, шелудивые псы! – заревел он вне себя от бешенства. – Я здесь, я все еще жив! И я еще отведаю вашей крови!

Оба шотландских горца, стоявших на страже, изумленно взглянули на него, но, обнаружив, что в руках герцога оружие, тоже обнажили свои клинки и кинулись следом за англичанином.

Герцог несся как безумный, пока нос к носу не столкнулся с людьми Дугласа. Он тотчас узнал их по вышитому на плече гербу, к тому же лица некоторых из них уже успели ему примелькаться. В эту минуту Генри был в таком состоянии, что уже не думал об осторожности.

– Что, жалкие душонки? Вы тоже считаете себя Дугласами? Но вы всего лишь ничтожные шакалы, гилли[42], нацепившие на плечо знак Пылающего сердца[43]. Вы убили мальчишку, как грязные палачи, и должны носить не герб своего хозяина, а кожаные передники живодеров!

Место, где они столкнулись, оказалось площадкой на пересечении коридоров, и, когда Бэкингем замахнулся мечом, Дугласы, отступив, мгновенно выхватили свое оружие. Бэкингем с хохотом обернул плащ вокруг левой руки, чтобы защититься от ударов, а правой, забыв о ране, перехватил меч. Он видел, что вокруг слишком много клинков, чтобы выжить, но, как всегда в минуту опасности, был полон зловещего веселья.

И тут один из сопровождавших его горцев издал пронзительный клич Мак-Кэев. Второй подхватил, и оба, продолжая неистово вопить, ринулись на людей Дугласа.

Они стояли втроем, спинами к стене, и яростно отбивались при чадном свете факела. Лязг мечей в пустынных переходах казался оглушительным. Бэкингема ранили в ногу, и он, смеясь, воскликнул, что ниже пояса наносит удары лишь трус, и сейчас же поразил в горло своего противника. Оба горца бились молча, с упорством защищая того, кого вверил им глава их клана.

Но вскоре до Бэкингема донеслись крики, шум и дикие завывания, к которым тотчас присоединились и оба его сотоварища. Отовсюду несся боевой клич Мак-Кэев, по ко свете – французы! Видит Господь, они просто не знают Стаффордов из Уэльса. По крайней мере, этого Стаффорда».

Он еще постоял у бойницы, вслушиваясь в завывание ветра, пока не уловил сквозь шум непогоды лязг цепей и глухой гром опускаемого моста. Сегодня у привратников беспокойная ночь – до полночи Дугласы мотались туда-сюда, теперь уезжает английский посол. Дай-то Бог, чтобы они не разглядели, кто это, иначе те же Дугласы скоро опомнятся и начнут травлю зверя.

Новый порыв ветра ударил в оснеженный проем, и Олбэни до самых ушей поднял меховое оплечье камзола. И только сейчас разглядел, что на дворе уже вовсе не такой непроницаемый мрак. Рождественская ночь заканчивалась.

7.

То, что дорога будет тяжелой, Генри понял, едва выйдя во двор: приходилось брести, утопая по колено в снегу и кланяясь под дикими порывами ветра. Он даже вздохнул облегченно, когда перед ним открылись двери конюшни и шибануло кисловато-теплым запахом. Отряхивая снег, герцог вступил под ее сводчатый портал и плотно закрыл за собой дверь. Откуда-то возник Ральф Баннастер.

– Святые угодники! Милорд, я уже не надеялся увидеть вас живым! Конюхи сказали, что Дугласы ни за что не выпустят вас. И я… Ох, милорд! Видели бы вы то, что довелось увидеть мне. Все наши ребята изрублены, и там столько крови, что под ногами хлюпает!

По круглому лоснящемуся лицу оруженосца текли слезы.

– Я видел кое-что похуже, – мрачно буркнул герцог и, прихрамывая, направился в глубь конюшни.

– О, сэр Генри, ваша нога… Ее следует немедленно перевязать.

В это время к ним приблизился закутанный в плащ шотландец и возразил, что сейчас некогда этим заниматься, и чем скорее они покинут замок, тем больше надежды, что они спасутся. С этими словами он протянул герцогу охранную грамоту. Генри понял, что это и есть обещанный проводник, и послушно последовал за ним. Однако через миг он уже разразился ругательствами:

– Дьявол, и еще раз дьявол! Это не моя лошадь! Ральф, что здесь происходит?

Ральф развел руками и указал на проводника. Тот пояснил:

– Герцог Олбэни велел предоставить вам именно этих лошадей. Ваши испанские кони долго не выдержат в этакую вьюгу, да еще по бездорожью. Маленькие геллоуэйские лошадки лучше годятся для такого пути, а герцог Олбэни обещал вернуть вам ваших лошадей, едва только представится возможность.

Генри не очень в это поверил. Олбэни давно зарился на его рыжего испанского жеребца, однако герцог не стал спорить, а покорно взгромоздился на бурую косматую лошаденку. Раненая нога болела, и при каждом движении из раны выступала кровь. К тому же кровила и рана на руке. Бэкингему было не до того, чтобы прикидывать, как нелепо выглядит его рослая фигура на кургузой лошадке.

Под косыми струями снега, завивающимися в жгуты, они пересекли двор и, предъявив грамоту, приказали стражникам пропустить их за ворота. Здесь дорога сразу пошла под уклон. В стороне мелькнула кипящая вода озера, и герцогу, кутающемуся в плащ, показалось невероятным, что оно до сих пор не замерзло.

Они миновали селение у холма, где даже собаки, попрятавшись от холода, не лаяли. Брезжил рассвет, но нигде не было ни огонька. Люди после Рождественской ночи не торопились браться за привычные дела и старались подольше оставаться в тепле постелей. На повороте дороги герцог оглянулся через плечо на исчезающую в сумраке громаду замка Линлитгоу и невольно пробормотал слова благодарственной молитвы.

Вскоре он понял, что Олбэни был прав, посадив их на этих лохматых лошадок. Взрывая мускулистыми ногами снег, они бежали и бежали, словно не зная усталости, зато сам Генри чувствовал себя все хуже и хуже. Он терял все больше крови и слабел. Когда они снова проезжали через какое-то селение, он окликнул проводника и сказал, что ему необходима перевязка. Шотландец что-то ответил, но ветер унес его слова, и они продолжали в прежнем темпе вести счет милям. Генри почел унизительным для своего достоинства вновь обращаться с просьбой к слуге.

С рассветом ветер немного утих, но снег сыпал по-прежнему, застилая все вокруг пухлой белой пеленой. Генри пребывал в тумане от усталости и боли и не замечал, как и куда они едут, предоставив своей лошади бежать, как ей хотелось. Но, когда наконец близ какого-то монастыря они сделали привал, герцог почувствовал, что не может сойти с седла.

В воздухе плавал колокольный звон, повсюду виднелись укутанные до самых глаз фигурки людей, направлявшихся к торжественной заутрене. Вблизи жилья витали запахи праздничных блюд, но герцог так ослабел, что даже мысль о еде ему претила. Опираясь на плечо Баннастера, он вошел под своды монастырской прихожей, где в камине пылал огонь и было так тепло и тихо, что это место казалось сущим раем. Откуда-то долетало пение монахов, на скамье в углу жались нищие в отрепьях, которых монахи приютили на время ненастья. Нищие с жадностью подчищали миски с бобами и беконом, которыми побаловали их в это праздничное утро святые отцы.

Баннастер бережно усадил своего господина поближе к очагу, проводник же отправился искать брата-лекаря. И герцог, и его оруженосец молчали, ибо шотландец сказал, что их выговор тотчас выдаст их с головой.

Вскоре появился монах-врачеватель. Он осторожно разрезал набухшую от крови штанину герцога и запричитал, качая выбритой головой:

– Господи, прости своих грешных чад, ибо творят бесчинства даже в праздник светлого Рождества!

Генри молчал. Его лихорадило, и вновь начало нестерпимо ломить виски. После того как монах тщательно обработал и зашил рану на ноге и перебинтовал руку, он на какое-то время почувствовал себя совсем разбитым. Казалось немыслимым, что опять придется сесть в седло и продолжать путь. Брат-прислужник принес им поесть, проводник и Ральф с жадностью набросились на пищу. Генри же едва заставил себя проглотить несколько кусков. Зато он выпил много теплого вина с корицей, это несколько приободрило его, и он попросил еще.

Монах внимательно вгляделся:

– Вы, я вижу, англичанин, сын мой?

Генри кивнул. Не было смысла отрицать, и он лишь пожал плечами под осуждающим взглядом проводника.

Весь остаток дня они двигались без остановок. Проводник твердил, что теперь люди Дугласа непременно проведают, по какому пути они направились, и будет лучше, если беглецы успеют оказаться как можно дальше. Генри кивнул, хотя и не понимал, как их смогут отыскать, ведь они ускакали уже так далеко. К тому же он вновь стал чувствовать себя скверно: навалилась слабость, его лихорадило, дыхание обжигало огнем, а когда он кашлял, в груди ворочалась боль.

Снег все валил. У Генри кружилась голова от нескончаемого круговорота метели, и он предпочел не смотреть по сторонам. Опустив капюшон на лицо, он глядел в одну точку – между ушей своей неутомимой лошадки. Все кости ломило, в спине покалывало, а грудь жгло огнем. Раненая нога онемела, и он с трудом правил конем одной рукой. Ральф Баннастер несколько раз оглядывался.

– Что с вами, милорд? Вы все время отстаете. Но Генри отвечал, что он немного утомлен, ни за что не желая признаться, что почти готов свалиться на дорогу.

Видя состояние своего патрона, Ральф хотел было сделать привал, но проводник заявил, что, согласно указаниям милорда Олбэни, они должны ехать непрерывно, пока не достигнут границы.

Снегопад не прекращался. Дорогу замело, и порой лошади проваливались по брюхо. Их путь теперь лежал среди покрытых снегом Мурфутских холмов, и они то оказывались в защищенном от ветра узком ущелье, то вновь поднимались на облизанные ветрами вершины. Когда им встречались заставы на дорогах, стражники нехотя покидали свои теплые сторожки, где пылал огонь и слышались звуки волынки, чтобы взглянуть, кто едет, и принять у путников дорожную пошлину.

Селения, через которые они проезжали, были пустынны, и, хотя колокола звонили по-праздничному, не было обычной шумной толпы гуляк, мальчишки не забрасывали путников снежками и не брели к церкви процессии со святыми реликвиями. Стылый ветер и снег разогнали всех по домам. Лишь метель да демоны владели миром в этот день светлого Рождества Христова. Сквозь заиндевевшие оконца слабо мерцали огоньки, и если где-то и было веселье, то лишь в корчмах и придорожных трактирах, откуда неслись взрывы хохота, гнусавые звуки рожков и волынок да мерный топот деревенских башмаков. Порой за пеленой снега проступали силуэты башен замков, но проводник распорядился объезжать их стороной, и они, словно призраки, вскоре исчезали из виду. Путников окружала тишина, нарушаемая лишь отдаленным боем колоколов да волчьим воем, когда они спускались в безлюдные долины среди болот.

К вечеру метель стала усиливаться, и это вселяло тревогу. Снег лежал девственно-чистой пеленой, не давая возможности определить дорогу и сориентироваться. Путь шел лесом, мороз усилился. Невзирая на шум в ушах, герцог слышал, как его оруженосец бранится с проводником:

– Мерзкий плут! Разве ты не видишь, что творится с его светлостью? Нам надо как можно скорее оказаться в тепле, а ты завел нас в места, где отродясь не бывало никакого жилья.

Проводник огрызался, твердя, что он сам родом из этих мест и что они вот-вот выберутся на дорогу паломников, ведущую к Мелрозскому аббатству. Однако, несмотря на все его уверения, они продолжали без конца кружить среди стволов гигантских дубов.

Генри почти уже висел на луке седла, позволив Ральфу вести его лошадь в поводу. Ему было так скверно, что он даже не поднял головы, когда сквозь завывания ветра долетел мощный бас большого колокола, а проводник вскричал с воодушевлением:

– Клянусь святым Эндрью, ты был не прав, южанин, попрекая меня! Никто из тех, кто рожден на берегах могучего Твида, не ошибется, услышав колокола Мелроза! Вперед же, и не пройдет и получаса, как мы окажемся в самой прославленной обители нижней Шотландии, где покоится сердце великого Брюса[44]!

Они пришпорили коней и вскоре, миновав лес и болотистую, продуваемую всеми ветрами равнину, выехали к темневшему среди снегов Твиду. Каменный арочный мост со сторожевой башней вел через реку к возвышающемуся подобно утесу древнему строению с крепостными башнями и зубчатыми стенами.

Лошади заржали и ускорили бег, чувствуя близость конюшни. Проводник приблизился к Бэкингему.

– Милорд герцог! Мелроз столь часто страдал от набегов ваших соотечественников, что не удивляйтесь, если нам будет оказан не самый радушный прием. Нынешний настоятель аббатства приор Ремигиус – человек воинственный и пылкий, к тому же он ярый ненавистник англичан. Судя по всему, нам не удастся скрыть от него, что вы принадлежите к этой нации, однако упаси вас Бог назваться собственным именем. В остальном вас охранит грамота герцога Олбэни. И еще – не следует говорить ни слова худого о Дугласах. Аббат Ремигиус из рода Хьюмов, а те – ближайшие союзники могущественного графа Ангуса.

Наконец они оказались у подножия массивной надвратной башни аббатства и после того, как привратник поднял тяжелую кованую решетку и отворил ворота, въехали в обширный двор обители. Высокие стены и постройки сдерживали напор вьюги, и тем не менее большая часть двора утопала в глубоких сугробах. Бэкингем еще нашел в себе силы сойти с лошади и отвести ее в конюшню, и тотчас молоденький послушник в овечьей шубе мехом внутрь проводил их в просторные сени.

Генри огляделся. Если сторожевые башни Мелроза делали его со стороны похожим на крепость, то внутри аббатства все поражало тонкой и обдуманной архитектурной завершенностью. Белокаменные стройные колонны устремлялись к стрельчатым сводам потолка, богатая лепка украшала дверные косяки, а в нишах в колеблющемся свете очага белели статуи святых. И это всего лишь покой для приезжих! Мудрено было представить, насколько богат этот монастырь, обладающий сердцем самого почитаемого короля шотландцев!

В это время по полукруглым мраморным ступеням к ним спустился сам настоятель. Его светлая сутана братьев цистерцианского ордена была подбита мехом в отличие от более простых одеяний следовавших за ним капелланов. Лицо отца Ремигиуса было властным, тяжелый двойной подбородок утопал в меховой опушке. Он был рослым и статным мужчиной с жестким взглядом, и в том жесте, каким он приподнял для благословения руку, чувствовалось нетерпение.

– Благослови вас Господь, если и действительно Он столь милосерден, что способен даровать свою благость англичанам, которые не останавливаются ни перед тем, чтобы поднять меч на монаха, ни перед тем, чтобы отобрать последний пенни у нищего.

Видя, что путники молчат, он добавил:

– Мой секретарь прочитал вашу охранную грамоту, а ваш проводник подтвердил, что вы южане.

Бэкингем постарался взять себя в руки и слабо улыбнулся.

– Святой отец, вы не слишком-то благосклонны к бедным путникам, попросившим приюта в такой великий праздник.

– Достаточно и того, что я впустил вас сюда. Подумать только – англичане в Мелрозе! И это после того, как бешеный волк Майсгрейв – несколько лет назад – ворвался сюда со своей стаей и прямо во дворе обители изрубил нескольких несчастных, попросивших у меня убежища!

На это Бэкингему нечего было возразить.

Аббат торжествовал.

Таковы все англичане. Разве не они угоняют наш скот, не они жгут наши села, не страшась гнева Господня, и готовы поднять на пики каждого шотландского младенца?

– Неужели Майсгрейв творит подобные бесчинства? – ужаснулся герцог.

– Он или другой – какая разница? Ваши соотечественники, сэр, все на одно лицо, словно до сих пор не могут смириться с тем, что Роберт Брюс отнял у них Шотландию, а Дугласы разнесли Перси в пух и прах при Оттенбурге[45].

– Ах, святой отец, если мы пустимся ворошить седую старину, то и я могу напомнить о победе англичан в битве за знамя при Катон-Муре[46].

Аббат внимательно взглянул на Генри.

– Вы неплохо образованы, сэр. Как ваше имя? Несмотря на бумагу от брата короля, я уверен, что вы путешествуете под чужим именем.

– Я путешествую инкогнито, досточтимый аббат, и прошу вас не допытываться, кто я на самом деле. Для вас я всего лишь измученный непогодой странник, попросивший приюта в стенах вашей святой обители. Аббат скупо усмехнулся и кивнул.

– Я так и думал. Англичане, путешествующие инкогнито, да еще не побрезговавшие гэллоуэйскими лошадьми… М-да. Это могут быть лишь шпионы Олбэни, с помощью которых он желает скрепить мир с Иорками.

– Что же вас так возмущает, отче? Разве не сказано в Писании: «Блаженны миротворцы»?

– Аминь. Но в Писании сказано и «око за око» – не так ли? И зря брат короля, едва получив титул лорда – хранителя восточных границ, так рвется наладить отношения с южными соседями, ибо, видит Бог, это никогда и никому не удавалось. Если герцог Олбэни не имеет в отношении англичан каких-либо далеко ведущих планов, то он лишь зря пытается изменить status quo.

– Вас же, преподобный отец, как я вижу, устраивает нынешнее положение на границе и…

Герцог попытался сказать какую-то колкость, но неожиданно зашелся в жесточайшем приступе кашля, от которого, казалось, вот-вот разорвется грудь. Глаза его застлали слезы.

Аббат взглянул на него с презрительной улыбкой.

– Я вижу, молодой человек, вы и в самом деле нуждаетесь, чтобы о вас позаботились. Памятуя о своем христианском долге, я окажу вам гостеприимство, хоть вы и англичанин. Однако, клянусь своим саном, я не намерен продолжительно терпеть ваше присутствие в Мелрозе и буду весьма признателен, если вы поспешите как можно скорее покинуть кров этой исстрадавшейся по вине ваших соотечественников обители.

Вслед за тем настоятель величаво удалился, а Ральф Баннастер подхватил рвущего ни груди рубаху Бэкингема, ибо у того стал такой взгляд, что перепуганный оруженосец решил, будто герцог сию минуту угостит достойного прелата добрым пинком в зад.

– Ради светлого Рождества, ваша светлость! – беззвучно умолял он. – Сдержитесь! Вспомните, к чему привел ваш необузданный нрав в Линлитгоу!

Вошел монах и молча провел путников в монастырскую кухню, пол которой был вымощен каменными плитами, а в торцах помещения на возвышениях стояли печи. Вдоль стен тянулись столы для разделки и обработки туш, а на черных дубовых полках над ними громоздились бесчисленные кувшины и кадки с вином и приправами. Монах-прислужник мыл в чане посуду после трапезы монахов. Здесь было так душно, что герцога сразу прошиб пот. Он устало опустился на скамью. Голова кружилась, и, несмотря на жару, его бил лихорадочный озноб.

– Что с вами, господин? – Как ни был обеспокоен Ральф, ответа он не услышал, так как подали еду – ломти сочной поджаренной ветчины и до отвала тушенной с приправами капусты. Оруженосец и проводник с жадностью набросились на снедь. Генри же снова лишь прикоснулся к своей миске.

«Я действительно болен, – размышлял он. – Как это некстати… Надо как-то держаться; может, удастся переломить хворь», – и тут же снова зашелся трескучим кашлем. К тому же в тепле заныли раны. Пухлый монах-повар поставил перед Генри плошку молока со взбитым яйцом, и герцог заставил себя выпить смесь. Это было необходимо, если он хотел сохранить силы и добраться до Англии. Англия! Сейчас ему казалось, что никогда больше он не пересечет этот снежный рубеж, никогда не услышит чистую и прозрачную родную речь.

Келья, куда их отвели, показалась после теплой кухни ледяной. Ральф набросился на монастырского служку:

– Ты что, не видишь, набожный осел, что моему господину нездоровится? Немедленно тащи сюда жаровню и дюжину теплых одеял.

Монах ухмыльнулся и удалился вразвалку, однако поручение все же выполнил, а его помощник принес обернутый в кусок овчины нагретый камень, который Ральф положил в ногах у Генри.

-Они не такие уж скверные люди, эти шотландцы, – приговаривал Ральф, кутая герцога в одеяла и набрасывая сверху плащи. – Глядите, они прислали настой из трав. Сейчас вы согреетесь, а утром, пожалуй, сможете тронуться в путь.

У Генри трещала голова, дыхание было жгучим, но его так трясло, что зубы стучали о край оловянной чашки, из которой Ральф поил его отваром. Допив, Генри улыбнулся Ральфу.

– Когда мы вернемся в Лондон, я буду просить короля о том, чтобы ты получил рыцарский пояс.

В Лондон! Герцог уже знал, что ни в коем случае не поедет ко двору. Он не мог простить Эдуарду своей ссылки в Шотландию, не мог простить и его намерения покончить с ним таким презренным способом. Генри считал поступок короля трусостью. По рождению они были равны, и, даже если Эдуард взошел на трон, он не умалил бы своего достоинства, скрестив из-за дамы меч с Генри Стаффордом.

Но где там! Тучный и обрюзгший, король уже позабыл о своей ратной славе, да и времена поединков из-за прекрасных дам ушли безвозвратно. Так любил, посмеиваясь, говорить горбатый Дик Глостер, а он, Генри, не желал ему верить. Дик оказался прав. Он вообще редко ошибается, этот хромой парень, веселый и смелый, с которым так приятно поохотиться среди холмов Брэкон-Бикона в Уэльсе или провести вечерок за партией в трик-трак. Они стали добрыми приятелями с герцогом Глостером, когда тот был верховным судьей Уэльса. Генри даже затосковал, когда Ричард вынужден был уехать на Север.

– Ральф! – позвал Бэкингем, и улегшийся было оруженосец испуганно вскочил. – Ральф, когда мы окажемся в Англии, то сразу направимся в Понтефракт, где сейчас резиденция Ричарда Глостера.

– Господи, да направимся! А теперь спите, вам надо набраться сил, а то, не приведи Господь, еще не скоро кузнецов, что подкуют вашу лошадь у дороги, станут кликать Смитами вместо Гоу[47].

Масляный светильник над входом в келью горел дрожащим пламенем, язычок огня метался и трепетал, и у Генри от этого слезились глаза. Уснуть он не мог. Он весь обливался потом, задыхался, сердце билось тяжело и глухо. Стараясь отвлечься, он разглядывал ухмыляющуюся морду химеры в углу под потолком, пока не вспомнил, что в его детской в замке Брекнок в этом месте был высечен пляшущий человечек на забавных тонких ножках, в колпаке с ослиными ушами наподобие шутовского.

Генри всегда улыбался ему, когда просыпался, хотя его толстая нянька Мэгг плевала в сторону изображения, твердя, что это нечисть, плутоватый дух Пак[48]. Старая добрая Мэгг! Она вскормила его своим молоком, она не спала ночи напролет, когда он хворал в детстве, так же ворчала и журила его за своеволие, как сегодня Ральф. Они даже похожи – толстощекий с носом-пуговкой Ральф Баннастер и его нянька Мэгг, хотя Ральф из благородной семьи, а Мэгг – простая крестьянка, которую взяли в Брекнок, когда леди Стаффорд предстояло родить. Сейчас Генри вдруг до слез захотелось оказаться рядом с Мэгг, услышать ее ворчание или оглушительно громкий визгливый смех, от которого у герцогини Бэкингем, как она говорила, мурашки бежали по коже.

Мать Генри была родом из Бофоров и слыла редкой красавицей. Генри очень походил на нее, и нянька Мэгг, когда он расспрашивал ее о матери, твердила:

– Тебе стоит прикрыть нижнюю часть лица, когда глядишь в зеркало, и ты воочию увидишь свою матушку. Бедная леди, моя госпожа! Она без памяти любила вашего отца, сэра Эдмунда – да будет благословенна его память, – и так и не смогла оправиться от утраты. А ведь как хороша она была и еще молода! Кто только к ней не сватался, но она так никогда и не пожелала снять траура.

Генри плохо помнил мать. Ему не исполнилось и двенадцати лет, когда она умерла, и в его памяти остался образ высокой стройной леди с высоко зачесанными темными волосами, уложенными короной, и голубыми, как весеннее небо, глазами. Мать всегда носила траур и всегда была молчалива и задумчива. Генри чтит ее память. Резное кресло матери с инкрустациями из серебра и перламутра, в котором она любила сиживать в нише окна большого холла замка Брекнок, стало своего рода святыней.

Даже Генри не позволял себе занять ее место – то самое, где она угасала в тоске о погибшем в войне Роз муже. Когда же он увидел, что эта навязанная ему в жены торговка, Кэтрин Вудвиль, восседает в нем в своем пестром, как вывеска красильни, платье, он едва не поколотил ее, а кресло велел унести, бережно упаковать и хранить в одной из кладовых. Однако это не помешало ему по ночам подниматься в спальню жены, проводить там около получаса, а затем удаляться к себе. Он так и не смог полюбить эту заносчивую вульгарную девчонку, без конца грызущую сладости и таскающую за собой на золотой цепочке заморского светло шерстного кота с черной мордой и мутно-голубыми глазами. Она звала его Генри, как и мужа, иногда – Анри, на французский манер, и всякий раз вызывающе поглядывала на герцога, когда возилась с этой полудикой тварью. Руки ее всегда были исцарапаны, и она без конца твердила:

– Какой ты гадкий. Генри! Когда-нибудь я все же устрою тебе!..

Однако резное кресло покойной свекрови, видимо, не шло у нее из головы, и вскоре она стала обхаживать старого мажордома Оуэна и даже поначалу невзлюбившую ее Мэгг. Дело зашло так далеко, что однажды сама Мэгг заявила Генри:

– Твоя жена скоро родит, однако каждый день она ноет и жалуется, что из-за трона покойной леди не чувствует себя в замке настоящей хозяйкой. Смягчился бы ты, милорд, пусть уж утешится.

Герцог взбеленился и наотрез отказал, добавив, что в тот день, когда Кэтрин Вудвиль воссядет на месте его матери, он покинет Брекнок навсегда.

Весьма скоро сестра королевы родила ему сына, и Генри, когда ему дали подержать первенца, был так горд и счастлив, что поцеловал жену и неосторожно сказал, что она может просить его о чем угодно. И, разумеется, она тотчас попросила для себя трон хозяйки Брекнока. Старый Оуэн, Мэгг, придворные и прислуга ухмылялись, словно только этого и ждали, и Генри вынужден был согласиться. Однако, когда он увидел ее в этом кресле, увидел это торжествующее лицо, эти вцепившиеся в подлокотники пальцы – она словно хотела показать, что теперь ее отсюда так просто не вытащишь, – ему снова стало не по себе.

После этого Генри напился так, что ему казалось, будто мозаичные полы большого зала покрылись трещинами, сводчатые потолки прогибаются и рушатся, а круглые мраморные колонны пустились в неистовый пляс… В ушах стоял гул, сквозь который пробивался какой-то неистовый крик… Кто-то звал его…

– Сэр Генри! Ради всего святого, милорд, очнитесь! Да что же это!.. Сэр Генри!

Ральф Баннастер тряс его изо всех сил.

– Господи, сэр, я уже не знал, что и делать! Вы слышите меня? Надо бежать! Дуглас в Мелрозе!

У Бэкингема все плыло перед глазами, и он не сразу понял, что случилось. Но, когда понял, вскинулся на ложе, как ужаленный.

– Что ты говоришь?

– Истинная правда! Слава Богу, я проснулся, когда они подъезжали к сторожевой башне. Слышите, как тихо? Вьюга улеглась, на дворе такой мороз, что и саламандра околеет, любой звук за милю слышно. Вот я и поднялся, когда затрубили у ворот аббатства. Слышите, сэр, сейчас они как раз спешиваются.

Несмотря на ломоту в суставах, Генри рывком поднял непослушное тело и, подойдя к узкому оконцу, осторожно его отворил. В лицо дохнуло холодом. Внизу, в морозной мгле, раздавалось бренчанье сбруи и резкий скрип снега. Властный голос требовал позвать настоятеля.

– Они только что приехали?

– Да. Я слышал, как засуетились монахи и кто-то пробежал по коридору, крича, что прибыл граф Ангус.

– Граф Ангус?

До Бэкингема только теперь стал доходить смысл происходящего.

– Не может быть. Он повредил ногу и не может передвигаться.

– Говорят вам, он здесь.

Генри вдруг прошиб пот. И отнюдь не из-за болезни. Он снова попытался хоть что-нибудь разглядеть сквозь узкое, как щель, окно, но Ральф сказал:

– Здесь вы ничего не увидите. Надо выйти в коридор. Кутаясь в плащ. Генри, следуя за Ральфом, очутился в сводчатом проходе, в конце которого было большое, в человеческий рост, окно. Прильнув к одному из менее заиндевелых ромбовидных стекол, Бэкингем мог видеть силуэты людей во дворе, горящие факелы, снующие тени монахов, принимавших у вновь прибывших лошадей. В морозном воздухе голоса звучали отчетливо, однако разобрать слова было трудно. Генри во все глаза глядел на возвышавшегося посреди двора рослого всадника в меховом плаще.

В серебристом свете звездной ночи и бликах факелов его фигура на высоком вороном коне казалась неизъяснимо грозной. Под меховой опушкой капюшона нельзя было различить лицо, однако спустя мгновение среди наполнявших двор звуков выделился рокочущий бас:

– Клянусь семью страстями Господними! Долго ли я буду ожидать? Эй, монахи, куда девался ваш аббат?

От этого голоса наблюдающим за Дугласом англичанам стало не по себе.

– Сэр Генри, Kai? вы полагаете, зачем он здесь? Святые угодники, смилуйтесь над нами!.. Что, милорд, если мы попросим покровительства у доброго аббата Ремигиуса? Может быть, он защитит нас от этого чудовища? В ответ герцог фыркнул:

– Если бы аббат Ремигий был добрым, может, и защитил. А так… Мы ведь его кровные враги – англичане!

В это время сам настоятель, сопровождаемый двумя факелоносцами, вышел на крыльцо. Граф Ангус направил коня к самым ступеням. Он не собирался спешиваться и легко сдерживал скакуна, который рьяно бил копытом снег и грыз удила. От боков коня валил пар, он был разгорячен, и Генри, большой знаток лошадей, невольно залюбовался бы им, если бы не положение, в котором они оказались. Визг снега, шаги, треск факелов мешали расслышать, но все же Генри кое-что разобрал. До него донеслось:

– Сразу в путь… Честь графини, моей жены… Месть… Английский пес…

– Ну, мой славный Ральф, – Бэкингем похлопал оруженосца по плечу, – не знаю, как ты, а я не поручусь, что по мне в Мелрозе сегодня не споют: «Requiem aeternam dona ei, Domine»[49].

– Милорд, как вы можете так шутить!.. – возмутился оруженосец.

Он умолк, и они стали пристально следить за событиями во дворе. Граф Ангус по-прежнему беседовал с аббатом, и внезапно тот громко, неподобающе для духовного лица захохотал, указывая в сторону дома для приезжих. Граф Ангус тотчас спешился. Теперь было видно, что он сильно припадает на правую ногу. Один из его людей подставил плечо, и граф, опираясь на него, вместе с аббатом и сопровождающими направился к дому для гостей. Большая часть его людей тоже спешилась, и монахи приняли у них лошадей. Аббат шел рядом с Дугласом, и Генри слышал, как он сказал:

– Я с самого начала заподозрил, что здесь дело нечисто.

Ральф испуганно вцепился в локоть герцога.

– Бежим!

Бэкингем, невольно поддавшись панике, кинулся по коридору вслед за оруженосцем, но, когда они уже были у лестницы и услышали внизу голоса, опомнился.

– Постой, Ральф. Так мы попадем прямо к ним в лапы.

Теперь они метались по коридору, ища выход. Но здесь не было других дверей, кроме тех, что вели в кельи для знатных посетителей монастыря. Генри вернулся к окну. Прямо под ним тянулась покатая черепичная крыша галереи, опоясывающей двор. И пока Ральф судорожно дергал какую-то запертую дверь, в голове у Генри родился безрассудный и дерзкий план. Он видел, что монахи все еще держат под уздцы оседланных лошадей, а кованая решетка надвратной башни поднята и ворота не заперты.

– Ральф, скорее за мной! – вскричал герцог и с разбегу всем телом ударил в окно.

Раздался оглушительный звон разбиваемых стекол. Генри вывалился на кровлю и покатился по ней, пытаясь задержаться. Ему это не удалось, и он с трудом уцепился за зубчатый водосток. Раненую руку обожгло, и он, закричав, выпустил спасительный край и рухнул в темноту. Пухлый сугроб смягчил удар. В тот же миг герцог вскочил и, забыв о раненой ноге, метнулся через двор туда, где стояли лошади. Первым на его пути стоял конь графа Ангуса. Сильным ударом в челюсть Генри опрокинул навзничь державшего повод монаха. У него не было времени оценить дерзость своего поступка, он лишь заметил, что застывшие на мгновение от неожиданности ратники Дугласа теперь бегут к нему со всех сторон. В тот же миг, ухватившись за холку вороного, он рывком, без стремян, вскочил в седло.

– Ральф! – ревел он, наматывая на руку поводья и сдерживая бешено рвущегося жеребца.

Оруженосец уже спрыгнул с крыши и пытался поймать. за повод какую-то испуганно мечущуюся лошадь.

– Ральф! Скорее!

Он видел, как к нему отовсюду приближаются люди, как беснуются испуганные лошади. Но в следующее мгновение ему пришлось туго. Жеребец, не признав чужака, неистово заржал и поднялся на дыбы. Генри пришлось всей тяжестью тела навалиться на шею животного, обхватив ее руками. С силой сдавливая горло коня, он словно прилип к его корпусу, но тут же отпрянул – опустившись на передние ноги, жеребец стал отчаянно бить задом.

Генри Стаффорд был не последним наездником, но сейчас ему пришлось призвать все свое мастерство, чтобы с помощью поводьев и стремян удержать коня. Он не обращал внимания на острую боль в ранах, целиком погруженный в борьбу с вороным. Рванув поводья, он заставил коня опустить голову. Сбоку из темноты выскочил воин с обнаженным мечом, но конь подкинул круп – и удар пришелся по окованной луке седла. В тот же миг воин испуганно закричал, сбитый с ног. Этот крик, полный боли, на миг остановил других подоспевших ратников. Генри натянул повод и сейчас же с ужасом увидел, что двое монахов раскачивают завязшую в снегу створку ворот.

– Ральф! Скачи вперед, Ральф!

Оруженосец уже был в седле и тотчас понесся к воротам. Испуганные монахи, увидев мчащегося всадника, шарахнулись прочь, оставив одну створку открытой. В тот же миг Генри почувствовал, что совладал с конем, и, с силой ударив его пятками под ребра, проскакал под уже начавшей опускаться решеткой аббатства.

Морозный воздух обжигал легкие. Звезды сверкали, как волчьи глаза. В лицо бил бешеный ветер. Они неслись через открытую долину, и Генри видел впереди черный силуэт своего оруженосца.

Он оглянулся. Мелроз сиял огнями, в ближнем селении заливались лаем собаки. От аббатства отделилась, устремляясь за ними, цепочка факелов. Даже сквозь свист ветра в ушах и топот копыт можно было различить яростный вой – боевой клич Дугласов. Испуганный конь, видя перед собой открытое пространство, мчался во весь опор. Если бы не ледяной ветер и не боль от ран. Генри наверняка наслаждался бы этим великолепным аллюром. Сейчас же он еще был до краев полон страхом – и этот страх не уходил. Позади была погоня, и он снова и снова пришпоривал жеребца, хотя грудь при каждом вздохе болела, а конь и без того мчался столь стремительно, что вскоре стал настигать поначалу ушедшего вперед Ральфа.

Однако погоня не отставала. Еще раз оглянувшись, Бэкингем увидел, что цепочка огней сползла с дороги и движется по склону наперерез беглецам. Он выругался сквозь судорожно сцепленные зубы и, вновь припав к гриве коня, с гиканьем послал его вперед.

Впереди показались заснеженные холмы, а дальше на фоне звездного неба темнели очертания гор Чевиота. Генри снова заметил, что погоня срезает по снежной целине излучину дороги. Теперь крики преследователей стали слышны еще отчетливей. Генри втянул воздух, чтобы унять боль в груди. Лицо на ветру горело, как ободранное, взмокшие волосы покрылись ледяной коркой.

Между холмами лежало замерзшее болото. Дорога огибала его по дуге, но Генри, заметив, что преследователи уверенно направились к его краю, пустил коня напрямик. Ральф сделал то же. Теперь они неслись по кочковатой низине, где все время приходилось быть начеку. Он едва не налетел на огромный плоский камень, но конь, заржав, успел прыгнуть, чиркнув подковой по камню. При приземлении ноги жеребца подогнулись, и он упал на колени. Генри едва не вылетел из седла, но все же успел намертво сомкнуть руки вокруг шеи животного. Собрав все силы, могучий скакун поднялся на ноги и, нервно мотая головой, почти без понукания устремился вперед.

Генри вдруг поймал себя на мысли, что ему в общем уже все равно, что с ним будет. Конь под ним совершал невообразимые скачки. Генри же, потеряв при падении стремена, никак не мог поймать их. Он лишь сжимал коленями бока животного да пытался удержать равновесие. Только теперь он стал чувствовать, что слабеет, что с каждой минутой тают силы, а главное – иссякает воля к борьбе.

Миновав горбатый каменный мост через какую-то речушку, они с разбегу врезались в небольшой лесок. Слава Богу, здесь оказалась просека, белевшая среди черной массы деревьев. Кони месили снег, проваливаясь едва не по грудь. Позади все явственнее слышались крики, и вскоре за деревьями замелькали огни.

По странному сходству Генри вдруг вспомнилась облава на медведя-людоеда, что состоялась, когда он еще ребенком жил в Уэльсе. Такие же неистовые крики в снежной ночи, то же мельтешение огней за черными стволами… Ему начало казаться, что разум его каким-то нелепым образом раздваивается. Пламя смоляных факелов, шум погони, барахтающийся в снегу угольно-черный конь – все это подхлестывало и заставляло стремиться вперед и вперед, но откуда-то теплой волной накатывала слабость, хотелось бросить поводья, упасть в снег, предоставив себя воле Провидения…

Лес кончился неожиданно. Перед ними открылось узкое ущелье, по дну которого бежал бурливый поток. Скалы черными громадами нависали по сторонам. Сквозь мглу Генри заметил силуэт Ральфа, отчаянно пытающегося поднять упавшую лошадь. Чувство ответственности за оруженосца заставило его очнуться. Подъехав ближе, он откинулся в седле, натягивая поводья.

– Милорд! – бросился к нему Ральф. – Милорд, помогите! Моя лошадь сломала ногу!

– Скорей взбирайся сюда!

Генри был так слаб, что едва не выпал из седла, пока Ральф карабкался на жеребца.

Уставший от долгой скачки, конь окончательно смирился и покорно двинулся вперед, тяжело ступая под двойной ношей. Сзади по-прежнему слышался шум. Вороному непросто было пробираться по глубокому снегу с двумя всадниками на спине. Он начал засекаться на узкой тропе, казалось, еще мгновение – и всадники рухнут в поток.

У Генри все плыло перед глазами: сыпучий снег, кремнистые изломы скал, звездное небо над головой. Глаза горели сухим огнем, контуры предметов окружал искрящийся ореол. Он слышал, как неимоверная тяжесть наваливается на него, как повод ускользает из рук, как, не чувствуя больше шпор, замедляет бег конь.

– Господи, что с вами, милорд?

Он ощутил, как Ральф перехватил поводья, но не противился этому и упал лицом в гриву коня. Он слышал, как гикает, понукая вороного, Ральф, сам же лишь вцепился в жесткую щетину и закрыл глаза. Все было безразлично. Он не заметил, как они оказались на открытой равнине и понеслись среди голых холмов. Конь спотыкался, преследователи были едва ли не в четверти мили.

Генри попытался сбросить блаженную слабость, но не мог. Искоса глядя через плечо, он совсем близко видел сполохи огней, но это его не волновало. Огни… Огни были везде – на искрящемся снегу, на плоских вершинах гор, на небе, на земле – словно все, сколько их ни есть, Джеки с фонарями[50], покинув свои влажные жилища, собрались в этом диком краю.

– Сэр, смотрите! Что это?

На скале пылал костер. Генри не сразу различил его среди множества мелькающих перед глазами светящихся точек.

– Сэр, мы окружены! – отчаянно вскричал Ральф. Генри неподвижными глазами глядел на костер на возвышенности. – Он-то знает, что это… Сигнальный огонь! В ненастье в Уэльсе на горных вершинах зажигают сигнальные огни, указывающие путь или предупреждающие об опасности. Так и должно быть – ведь перед ним гора Биконс[51]. Этот свет он порой видел, возвращаясь к себе в Брекнок. Какое счастье, он наконец-то дома! Он в Уэльсе! И вскоре знакомые башни выступят из мрака, а старая Мэгг станет журить его за то, что он снова не надел шапку, катаясь верхом…

Но Ральф не унимался, и Генри несколько пришел в себя от его воплей.

– Святой Георгий! Святой Георгий! Вы слышите, что кричат эти люди? Милорд, это не шотландцы! Мы вовсе не окружены! Это помощь, это англичане!

Бэкингем невольно выпрямился. Действительно, навстречу им скакали всадники с факелами в руках. В воздухе реял воинский клич англичан – святой Георгий!

Вскоре они оказались рядом и окружили их, звеня сталью. От их лошадей валил пар, факелы трещали и брызгали смолой.

– Помогите ради всего святого! – молил Ральф Банастер. – Мы такие же добрые англичане, как и вы. За нами гонится сам Дуглас со всей своей сворой!

А сознание герцога Бэкингема постепенно захватывал мрак, и последнее, что он услышал, было имя Филипа Майсгрейва.

8.

Бэкингему казалось, что он умер, но чуть хриплый низкий, но такой женственный голос, тревожно осведомляющийся о ее здоровье – первое, что он смог расслышать, когда пришел в себя – заставил его поверить, что он все еще жив. Молодой организм переборол страшную болезнь, и первым желанием Генри было поцеловать губы дамы, столько дней бывшей его добрым ангелом.

Потом он много беседовал с леди Анной – так звали жену хозяина Гнезда Бурого Орла Филипа Майсгрейва, и не только все больше попадал под очарование ослепительных зеленых глаз с таким редким для англичанки разрезом, но дивился ее образованности, столь неожиданной для жительницы подобного захолустья.

Однако в то время, как герцог Бэкингем в Нейуортском замке посвящал очаровательную Анну Майсгрейв в тонкости придворных интриг, о них уже успели позабыть в Вестминстере, и новые события будоражили столицу и двор.

Первые новости герцог Бэкингем узнал после того, как прибыл в Йорк. Он спешно покинул Гнездо Бурого Орла, когда понял, насколько сильно полюбил леди Анну Майсгрейв. Но ведь он стольким был обязан этой влюбленной друг в друга, несмотря на семилетний брак, паре! Надо было уезжать…

Когда герцог Бэкингем прибыл в Йорк, то самого Ричарда Глостера на Севере в это время не было. Бэкингему доложили, что его высочество был зван в Лондон по срочному делу. Генри был несколько раздосадован тем, что не застал Ричарда. Ему вовсе не хотелось ехать к королю: во-первых, он все еще был зол на Эдуарда, а во-вторых – понимал, что и король будет с ним неласков, ибо, несмотря на то, что договор о браке Сесилии Английской и принца Шотландии был заключен, ему все же не удалось добиться устойчивого перемирия между враждующими сторонами.

Именно поэтому Бэкингем хотел прежде всего обсудить положение дел с Ричардом, заодно заручившись его поддержкой, а главное – поведать, что брат короля Якова Александр Олбэни готов в любую минуту на союз с англичанами. Теперь же весь его план рухнул. Больше того, Генри знал, что Ричард в последние годы редко покидает Север, где чувствует себя полновластным хозяином. Что же могло случиться, зачем он понадобился Эдуарду?

Герцог взглянул на пылающие в камине поленья и поплотнее закутался в одеяло. Дорога сделала свое дело, он действительно недостаточно окреп и теперь мучился от лихорадки. Остановившись в Йорке, в августинском аббатстве Ленделл, он слег, однако немедленно отправил Баннасте-ра разузнать, в чем дело. И вот наконец к нему явился благообразный седеющий мужчина с жесткими складками у рта и суровыми, серыми, как гранит, глазами. Это был Джон Кендел, секретарь наместника Севера герцога Глостера.

– Ну же, рассказывайте! – приподнимаясь на подушках, потребовал герцог. – Кому, если не вам, знать, что там случилось. И если это не государственная тайна, вы можете посвятить меня во все подробности, поскольку вам ведомо, что принц Ричард мне многое доверял.

– Это не тайна, – отвечал Кендел. – Просто очередной громкий скандал с его высочеством Джорджем Кларенсом. Но на этот раз дело, кажется, серьезное. Все началось с того, что перед самым Рождеством отдала Богу душу герцогиня Изабелла Кларенс…

Он сделал внушительную паузу, наблюдая за реакцией герцога. У него не было никаких полномочий от патрона, но так или иначе Бэкингем и сам узнает все. А ведь со времен наместничества Ричарда в Уэльсе они с Генри Стаффордом были приятелями и союзниками, и Кендел решил, что не подведет сэра Ричарда, посвятив герцога в то, о чем и так болтает добрая половина королевства.

– Герцогиня Изабелла скончалась тотчас же после родов. Ребенок родился мертвым, однако здоровью матери как будто ничего не угрожало, и, когда она внезапно умерла, это вызвало множество кривотолков.

Генри Стаффорд отвел взгляд. Перед ним, по странному стечению ассоциаций, возникло лицо леди Майсгрейв. Да, действительно, было нечто, что при мысли об Изабелле Невиль подталкивало к размышлениям об очаровательной баронессе.

– Продолжайте, прошу вас, – кивнул Генри, заметив, что Джон Кендел выжидательно смотрит на него.

– Прошу прощения, милорд, но я говорю лишь то, что ныне стало общеизвестным. Итак, поползли самые зловещие слухи. Кому не ведомо, что отношения между супругами Кларенс не ладились, однако герцогиня Изабелла сделала мужа богатейшим человеком королевства! И вот кто-то из слуг герцога заявил, что якобы слышал, как после очередной ссоры герцогиня кричала, что дойдет до самого Святого Престола, но добьется расторжения брака с человеком, который держит ее затворницей, жесток в обращении с нею, а также является виновником гибели отца герцогини и ее сестры. Обычная на первый взгляд семейная размолвка, но после неожиданной смерти леди Изабеллы об этом стали говорить вслух. В частности, сама королева и Вудвили. Вы лучше меня знаете, милорд, какая неприязнь установилась между братьями короля и родичами королевы.

Генри снова кивнул, а Кендел перевел дыхание. У секретаря были больные ноги, и сейчас он испытывал непреодолимое желание сесть, однако этому сиятельному лорду, видимо, и в голову не приходило предложить ему место. Его господин, сэр Ричард, был куда внимательнее к своим людям. Отметив это про себя, Джон Кендел сокрушенно вздохнул и продолжил:

– Возможно, слухи остались бы слухами, если бы герцог Джордж не повел себя так, словно и не скорбит о женщине, которая делила с ним ложе и подарила ему огромное состояние. Не прошло и месяца после ее кончины, как Кларенс посватался к самой богатой наследнице Европы – Марии Бургундской. После того, как погиб ее отец…

– Как? Герцог Бургундский умер?

– Разве об этом еще не известно при шотландском дворе?

– Сударь, я имел счастье давно распроститься с двором Якова Стюарта. Больше месяца я провел в одном пограничном замке в Мидл Марч, а в те отдаленные места вести доходят не так уж и скоро.

Кендел согласно кивнул, вновь покосившись на стоящий неподалеку табурет, и сказал:

– Тогда вы многого еще не знаете, милорд. Вся Европа была поражена, когда величайший из рыцарей Запада Карл Смелый был убит в сражении с дикими племенами швейцарских горцев. Его единственной наследницей осталась юная Мария Бургундская. Девушка, говорят, очаровательна, а главное – безмерно богата. Тот, кто станет ее супругом, станет и властителем земель бургундских Валуа, простирающихся от Северного моря до Италии. Среди женихов – сын императора Фридриха Максимилиан Габсбург, дофин Франции Карл, несколько могущественных немецких князей и герцог Кларенс. До меня дошло, что король Эдуард решительно противится замыслу герцога, в особенности после того, как вдова Карла Смелого Маргарита Иоркская приняла сторону милорда Кларенса – любимого брата – и написала в Англию, что сделает все возможное, чтобы убедить Марию в том, что в лице красавца Джорджа она обретет прекрасного супруга.

Вот тогда-то и всплыл слух об отравлении леди Изабеллы. Вудвили в один голос объявили герцога виновником смерти его супруги. Разумеется, если бы им удалось это доказать, не могло бы быть и речи, чтобы наследница Смелого остановила на нем свой выбор. И за этим дело не стало. Лекари, что осматривали тело покойной дочери Делателя Королей, на заседании парламента подтвердили, что имелись многие примеры, исходя из которых можно предполагать, что Изабелла скончалась отнюдь не Божией волей. Ради всего святого, милорд, не позволите ли вы мне присесть?..

Генри удивленно вскинул глаза на Кендела.

– Это что, так уж необходимо? Право же, я перестаю верить молве, что Ричард Глостер подбирает себе людей, поистине сделанных из стали.

– Его высочество герцог всегда милостив к тем, кто ему преданно служит. И если вы говорите о стали, то таковыми являются не люди, а их верность своему патрону. Но на чем мы остановились? Ах да. Когда уже не оставалось сомнений в том, что супруга герцога Кларенса умерла насильственной смертью, герцог переменился до неузнаваемости. Он вдруг принялся горевать, потом внезапно впал в ярость, а вскоре его люди похитили одну из придворных дам королевы Элизабет, некую Анкаретту Твинио, и жестоко казнили ее. Когда король, придя в негодование от подобной дерзости брата, потребовал объяснений, тот заявил, что провел собственное расследование обстоятельств дела и убедился, что его супруга была отравлена упомянутой дамой.

Герцог утверждал, что ему давно казалась подозрительной внезапная привязанность дамы из окружения королевы к его супруге, теперь же он и вовсе не имеет сомнений в том, что именно она, по наущению Элизабет Вудвиль, отравила его незабвенную Изабель.

Конечно, это звучало абсурдно, но Кларенс настаивал, и тогда Его Величество сказал, что будет назначено еще одно расследование, и поручил его вести моему господину, герцогу Глостеру. Герцог Кларенс был буквально ослеплен яростью оттого, что ему не поверили. Но в полное неистовство он пришел, когда узнал, что король, в то время как он сватался к Марии Бургундской, отправил к юной леди посольство и предложил наследнице Карла Смелого в мужья брата королевы Энтони Вудвиля, графа Риверса, который, как и Кларенс, недавно тоже овдовел, однако супруга его скончалась вполне естественным образом. Не стоит говорить, что и репутация у графа Риверса получше, нежели у брата короля. Это выдающийся муж: дипломат, покровитель наук, искусств и печатного дела, кавалер ордена Подвязки. Он состоит в переписке с его святейшеством папой Сикстом IV[52], и тот назначил его поверенным в своих делах в Англии…

– Но это же Вудвиль, Вудвиль, худородный Вудвиль! – не выдержал Генри Стаффорд. – И как вы, придворный самого Ричарда Глостера, можете восхвалять какого-то выскочку!

Джон Кендел промолчал. Он знал, что его господин, как и герцог Бэкингем, недолюбливает родственников королевы, но он был достаточно благоразумен, чтобы иной раз высказаться и в пользу кого-либо из них, дабы его не сочли противником новой аристократии.

Когда секретарь Глостера покинул покой, Бэкингем надолго задумался. Конечно, нет ничего удивительного в том, что король поручил разбирательство младшему брату. Ричард Глостер с каждым годом получал все больше и больше власти, и Эдуард редко брался решать серьезные дела, не посвятив в них Ричарда. Потому-то Генри Стаффорд, избегавший ехать в Лондон, и хотел дать отчет о своей миссии именно правителю Севера.

Лорд Бэкингем был достаточно родовит и влиятелен, чтобы не считать себя обязанным спешить к Эдуарду по первому же зову, однако в сложившейся ситуации ему так или иначе придется ехать к королю, ибо не может же он удалиться в свой Уэльс, не сообщив никому об исходе своей миссии. Что ж, Лондон так Лондон. К тому же все эти слухи интриговали и его самого. Ричард Глостер никогда бы не взялся за это дело, если бы не был уверен в успехе. Неужели Кларенс так низко пал?..

И опять при мысли об Изабелле Невиль он вспомнил Анну. У него даже мелькнула странная мысль написать этой даме о том, что он только что узнал. Ведь супруга барона Майсгрейва так живо интересовалась и Кларенсом, и Изабеллой… Но уже в следующий миг он отказался от этой идеи. Во-первых, он и сам еще далеко не все знает, а во-вторых, он ведь поклялся себе как можно скорее забыть эту зеленоглазую фею из Ридсдейла, оставившую столь глубокий след в его душе…

В Лондон герцог Бэкингем прибыл в самом конце апреля. Он не спешил предстать пред очами короля, не спешил отчитываться. Его главным желанием было повидать Ричарда Глостера.

Резиденция Ричарда располагалась в ту пору в замке Байнард-Кастл на берегу Темзы. По углам его возвышались зубчатые башни, однако черепичные покатые крыши, ряды высоких окон, слуховые оконца – все это изобличало в Байнард-Кастл не укрепленное гнездовье, а городское поместье. Замок стоял почти у самой воды, но огромные камины спасали от все проникающей сырости, а роскошь внутреннего убранства вполне отвечала склонностям любившего комфорт Глостера: высокие потолки с позолоченными картушами, бархатная обивка стен, толстые, заглушающие шаги персидские ковры на полу, повсюду огромные бронзовые чеканные вазы, а на стенах – начищенное до голубого блеска дорогое оружие.

Герцог Глостер встретил Генри Стаффорда со всей мыслимой любезностью и, узнав, что тот прямо с дороги, тотчас велел приготовить ему ванну, отвести покои рядом со своими и сервировать обильный ужин на двоих. Он был радушен, приветлив, однако ловко уклонялся от расспросов Генри о ходе дела об отравлении; сам же очень скоро уяснил, что герцог Бэкингем зол на короля и желал бы ограничиться докладом наместнику Севера милорду Глостеру. Сэра Генри можно было понять: каково предстать перед двуличным властителем, который готов был отдать его на растерзание шотландцам из ревности к какой-то смазливой простолюдинке?

В этом Ричард был с ним согласен, кроме того, ему импонировало, что блистательный пэр Англии отдает ему предпочтение перед помазанником Божьим. Ричарда всегда раздражало то непомерное внимание, какое Эдуард уделял женщинам, и та роль, которую они играли в его жизни. Сам он был в этом отношении сух и строг, разнузданных слуг удалял, требовал чистоты нравов, и, хотя в замке Понтефракт и обитал его незаконнорожденный сын Джон, почти никто не знал, кем была его мать. Безусловно, Ричард умел быть любезен и учтив с дамами, но никто не помнил, чтобы он имел серьезные увлечения.

Сейчас, после того как Бэкингем выложил ему все подробности, связанные с договором с шотландцами, и теперь неторопливо воздавал должное блюдам, Ричард негромко рассуждал вслух:

– Никто не пострадает оттого, что перемирие не будет заключено на бумаге, ибо подпись короля Якова под договором не может прекратить набеги в Пограничном крае. Однако мой августейший брат уже начал выплачивать дому Стюартов приданое принцессы Сесилии, и отказ Якова заключить мир выглядит форменным оскорблением английской короны. Даже если брачный контракт и будет расторгнут, нищие Стюарты вряд ли сумеют возвратить денежки. Таким образом, договор непременно следует заключить.

– Но я же говорил, какое нелепое условие выставил Яков Стюарт! Подавайте ему барона Майсгрейва, на которого он зол. Между прочим, я волею судьбы гостил в замке барона и берусь утверждать, что сэр Филип вовсе не таков, каким его изображают шотландцы. Он более занят тем, чтобы уберечь свои владения, нежели чинить набеги.

Ричард странно улыбнулся, слушая пылкую речь Бэкингема, и подлил в бокал герцога красного бордоского вина из высокого кувшина. Ужин был сервирован в увешанном гобеленами покое, напротив большого распахнутого окна, сквозь которое проникали косые лучи заходящего солнца. Легкий ветерок колебал чашечки полевых лилий в причудливой вазе, приносил запахи свежей зелени, торфяного дымка, перебирал еще влажные после купания пряди волос Генри.

Слышно было, как плещут речные волны внизу, как перекликаются лодочники на Темзе.

Ричард, продолжая улыбаться, глядел на своего гостя, небрежно откинув на спину широкие рукава своего огненно-красного упланда. Голос его звучал мягко и убедительно.

– Я понимаю, что вас, как доброго англичанина, не могло не возмутить условие Якова Стюарта. Но, когда речь идет о мире между двумя королевствами, какое значение имеет судьба какого-то мелкого разбойника из Мидл Марчез?

Генри Стаффорд так резко поставил свой бокал на стол, что вино расплескалось.

– Мой принц! Барон Майсгрейв, как я уже говорил, отнюдь не разбойник, и вы, как наместник Севера, отлично знаете, что я прав. Он один из сторонников Перси, это так, но он прекрасный воин, его Нейуортский замок – важная пограничная крепость, и для Англии куда выгоднее, чтобы эта крепость и впредь оставалась нашим оплотом, а Майсгрейв, как и прежде, служил королю. Ричард пригубил вино.

– Вам не стоит так горячиться. Генри. Король Эдуард весьма благосклонно относится к этому воину из Пограничья. Возможно, дело в том, что он его жалеет, ибо в свое время отбил у него Элизабет Грэй. Как, вы разве не знали об этом? Наша королева когда-то давным-давно была помолвлена с рыцарем Бурого Орла, хотя сейчас об этом не принято упоминать. Филип Майсгрейв умеет покорять людей – как женщин, так и мужчин. Ведь вы тоже готовы его защищать, не правда ли?

– Он спас меня от Дугласов.

– Да-да, я уже что-то слышал об этом. Любезный Перси поведал мне, что вы и в Шотландии сумели отличиться, соблазнив графиню Ангус и уведя любимого скакуна графа Ангуса.

– Ну, что касается графини, то это неправда. Дело в

– Тс-с, мой милый Генри! Никому, кроме меня, этого больше не говорите. Иначе ваша слава непревзойденного покорителя сердец поколеблется и мой брат не преминет позлословить по этому поводу.

Генри лишь пожал плечами и взялся за бокал. Ричард внимательно наблюдал за ним, находя, что герцог Бэкингем заметно изменился. Он видел не только грубые рубцы на его лице, но и тайную печаль в глазах герцога. Но от этого бесшабашный повеса Генри Стаффорд словно бы приобрел какое-то особое благородство, лицо его казалось одухотворенным и сосредоточенным.

– Вам, видимо, несладко пришлось при дворе Якова Стюарта, – заметил Ричард, указывая на шрамы. Тот усмехнулся:

– Я там невыносимо скучал. А эти царапины – следы от клыков оборотня.

Поймав недоуменный взгляд Ричарда, он пояснил, что после бегства из Шотландии был гостем Майсгрейва в Нейуорте и вместе с ним принял участие в облаве на волков.

– По следам на моем лице можно заметить, что эта травля едва не окончилась для меня плачевно и волчице почти удалось завершить то, что начали Дугласы. Но меня спасла супруга барона Майсгрейва. Она первая охотница и наездница в округе, и, смею заметить. Дик, она мне пришлась по вкусу куда более, чем супруга графа Ангуса.

Ричард положил себе кусок оленьего паштета и пожал плечами.

– Не понимаю. Генри, отчего ты хлопочешь за Майсгрейва, если тебе так нравится его жена? Лицо Стаффорда потемнело.

– Это необычная пара Дик. И я ничего не добьюсь, даже если Майсгрейва не станет вовсе.

– Ну да, то есть ты утверждаешь, что сэр Филип и его супруга, подобно Тристану и Изольде, выпили любовный напиток и теперь жить не могут друг без друга. Ты, видимо, зачитывался рыцарскими романами; я же в них никогда не видел толку. Хотя, как я уже говорил, Филип Майсгрейв всегда нравился женщинам. По нему долго томилась Элизабет Грэй, даже уже будучи королевой, а его первая супруга, леди Мод, была так в него влюблена, что посылала служанок следить за ним. Поговаривали также, что и младшая дочь Делателя Королей Анна Невиль была не на шутку им увлечена.

Генри Стаффорд с изумлением взглянул на Глостера.

– Анна Невиль? Но ведь она умерла?

– Истинно так, да пребудет ее душа в мире. Но почему ты спросил?

Генри задумчиво глядел на плавающие в полированном серебре огненные блики заката.

– Видит Бог, сам не знаю почему. Ваши вина, принц, легки и душисты, но они кружат голову и рождают самые невероятные мысли.

Что ж, я буду рад, если они немного утешат вас и избавят от меланхолии. Вы, я вижу, не на шутку увлеклись этой дикаркой из Ридсдейла, которая умеет лихо скакать и травить оборотней в волчьем обличье.

Генри улыбнулся.

О, не только это. И она вовсе не северная дикарка. Она из эрингтонских Селденов, из Оксфордшира.

– Селдены? – припомнил Ричард. – Ах да, нищее семейство с кучей невест. Все они являются племянницами моего друга графа Сэррея, и он взял на себя труд пристроить их при разных дворах компаньонками и фрейлинами. Ибо все они бедны, как церковные крысы. Отведайте мяса вот этого каплуна. Он вымочен в белом вине и тает во рту.

Глостер продолжал потчевать гостя, но Генри Стаффорд был уже сверх меры сыт, слегка охмелел, и язык его развязался. На уме же у него сейчас была одна леди Анна Майсгрейв.

– В этой даме столько очарования, что, появись она при дворе государя нашего Эдуарда IV, затмила бы многих признанных красавиц. У нее низкий, музыкальный смех и великолепные, необычайного оттенка зеленые глаза. Я никогда ни у кого не видел таких глаз, они напоминают бурный океан или зеленые склоны холмов в Уэльсе. Она стройна, пожалуй, несколько худощава, как юная девушка, но при этом очень женственна, а ее обаяние совершенно необъяснимо и не поддается описанию. Представьте, она как-то сказала, что прежде была совершенной дурнушкой и ее звали Лягушонком. Я, право же, не поверил… Но что с вами, ваше высочество?

Герцог, слушая речи Генри, застыл, сильно подавшись вперед, и во все глаза глядел на Стаффорда. Солнце почти село, и его последние лучи сделали ослепительным контраст между огненным бархатом одежды Глостера и его угольно-черными волосами. Обычно смуглое лицо Ричарда вдруг показалось Генри столь бледным, что он испугался, что его высочеству стало дурно после обильного ужина и возлияний. Генри засуетился было, но Глостер сейчас же опомнился, сделал успокоительный жест и вновь принялся жевать. Глаза его лихорадочно блестели, он запивал пищу вином, расплескивая его и не обращая внимания, что густое бордо пятнает бархат его упланда.

– Как ее имя? – наконец спросил он, переводя дыхание.

– Супруги сэра Филипа? О, очаровательное! Ее зовут Анна. Анна Майсгрейв, в девичестве Селден. В юности леди Анна, если не ошибаюсь, входила в свиту Изабеллы Невиль, упокой. Господи, ее душу. Но почему она так заинтересовала вас, милорд?

Ричард пожал плечами и натянуто улыбнулся.

– По-моему, вовсе не меня, а вас, друг мой. Я лишь беседую с вами о вашей зеленоглазой фее, которая околдовала вас, бьюсь об заклад, лишь потому, что вы не смогли ее покорить, поскольку она влюблена в собственного мужа. Любовь в браке, ну не забавно ли слышать об этом?

– Забавно, – кивнул Генри. – И я, бесспорно, не прочь бы посмеяться, если бы мне не было столь грустно.

В покое угас последний луч заката. Ричард кликнул слуг, велев убрать приборы, закрыть окно и принести свечи. У него больше не было желания обсуждать с Генри Стаффордом его необычное увлечение, и он вновь вернулся к Шотландии. Теперь он был не расположен шутить, и вопросы герцога были точны и определенны. Его занимало, что думают шотландские магнаты о странных привязанностях своего короля, кто из низкородных фаворитов Якова сейчас сильнее всего влияет на монарха, кто из феодалов стоит за герцога Олбэни, а кто колеблется, каковы условия Олбэни, если англичане обещают ему поддержку.

Они засиделись едва не до полуночи. Давно уж прозвучал протяжный сигнал гасить огни, что подавался еже вечерне, дабы остеречься от пожаров. Город погрузился во мрак, и лишь в кабаках да в особняках вельмож пренебрегали запретом.

– Думаю, ты напрасно ищешь моего посредничества, Генри, – сказал Глостер. – Договор не подписан, но вижу, что в Шотландии ты не только дразнил Дугласов. Ты сделал нашим союзником Олбэни, и именно тогда, когда Яков столь непопулярен. Ты можешь без колебаний предстать перед королем.

– А я и не колеблюсь. Дик. Я просто не желаю видеть вашего брата Эдуарда. И, клянусь Святым Крестом, я бы и в Лондон не явился, если бы застал вас в Йоркшире.

Ричард скупо улыбнулся.

– Мне лестно, что вы столь высокого мнения обо мне, Генри. Но это пустое ребячество. Мой брат – король, и именно он отправил вас с миссией в Шотландию.

Герцог Бэкингем стал так бледен, что рубцы на его щеке вспыхнули огненными полосами.

– Разве вам не ведомо. Дик, зачем Эдуард спровадил меня в Шотландию?

Глостер кивнул, волосы упали на его чело.

– Он – король.

– А я Стаффорд! Я потомок Плантагенетов, как и Иорки. Меня же попытались погубить из-за того, что в любви я оказался счастливее короля. Нет, Дик, я не покажусь в Вестминстере, не преклоню колено перед вашим братом. Более того, я подниму в парламенте вопрос о наследовании графства Херифорд[53]. Ведь после гибели прямых потомков Генриха IV и Марии Боген, по закону я имею полное право на эти земли.

Ричард удивленно взглянул на герцога, но тот лишь засмеялся.

– Этому дело скоро сто лет, – сказал Ричард.

– Какая разница! Эдуард не ждет удара с этой стороны. Пусть же теперь попробует доказать законоведам, что Херифорд должен остаться под властью короны. Ричард строго взглянул на Стаффорда.

– Вы действительно очень изменились, Генри. Вы становитесь серьезным противником, и я доволен, что мы с вами в ладах.

– Я тоже. По крайней мере, я, как и вы, милорд, не люблю короля Англии.

Взгляд Ричарда впился в лицо Стаффорда. Не стоит недооценивать Бэкингема. Он влюбчив, взбалмошен, но честолюбив, горд и мстителен, за ним стоит Уэльс. Лучше иметь его в союзниках. Поэтому Ричард не возразил Генри, но, прижав руку к груди, проговорил:

– Я помогу тебе, но помни, что никогда Йорк не поднимется против Йорка.

Бэкингем отбросил салфетку и поднялся.

– Джордж Кларенс об этом едва ли помнит. Кстати, вы так и не ответили, чем закончилось расследование по делу смерти Изабеллы Невиль?

Ричард тоже встал. Горбатый принц смотрел на стройного Бэкингема снизу вверх.

– Все зашло куда дальше, чем мы поначалу полагали, и речь идет не о семейном преступлении, а о государственной измене. Завтра же я получу подпись короля на смертном приговоре для ближайших подручных Кларенса братьев Стэси и его управляющего Бардета.

– И Кларенс так-таки и позволит казнить своих людей?

– Дорогой Генри, сразу бросается в глаза, что вы долго отсутствовали. Знайте же, что славный Джордж умчался в Ирландию, едва проведав, что его людей подвергли пытке. Об остальном вы узнаете, прибыв в Тайберн на казнь, где и будут оглашены все обвинения.

Когда Генри Стаффорд удалился, Ричард проследовал в свой кабинет. Он никогда не изменял своей привычке и не ложился, не просмотрев накопившиеся бумаги. Однако уже у дверей кабинета он осведомился у дежурного пажа:

– Джеймс Тирелл не появлялся?

Паж не успел ответить. От стены, словно тень, отделилась фигура рослого, одетого во все черное человека. Он молча откинул капюшон и поклонился.

– Идем, Джеймс, – сказал Глостер, толкнув дверь кабинета.

Тирелл бесшумно, словно на кошачьих лапах, проследовал за своим господином и остановился посреди покоя, молча наблюдая, как Ричард зажег от угольев в камине лучину и засветил одну за другой высокие красные свечи в настольном канделябре.

– Ты принес?

Так же беззвучно Тирелл извлек из-под накидки свернутые бумаги и протянул их Ричарду.

– Здесь протоколы допросов с собственноручными подписями обвиняемых в том, что они признают свою вину. Здесь же показания Джона Стэси, что именно он предсказал Джорджу Кларенсу, что после Эдуарда IV трон унаследует его брат, есть также признание всех троих в том, что они занимались ворожбой, насылали порчу на короля и пытались извести его многими иными способами. Вам будет небезынтересно узнать, как они это проделывали.

Ричард склонился над бумагами и не заметил, как легкая, словно бы даже пренебрежительная усмешка тронула губы Джеймса Тирелла. Но уже в следующий миг поверенный герцога застыл будто изваяние, не издавая ни звука, не сводя ничего не выражающих глаз с горбящегося над столом брата короля.

Джеймс Тирелл был прежде оруженосцем Ричарда Глостера, но вскоре получил рыцарский пояс и стал занимать куда более высокие должности. Порой он даже представлял Глостера в королевском совете, когда сам Ричард пребывал на Севере, то есть служил глазами и ушами герцога при королевском дворе, а точнее – посредником меж Ричардом и двором. Более того, Тирелл был поверенным тайных дел Глостера – как благовидных, так и тех, о которых знали лишь они двое и которые надлежало держать под спудом.

Дворянин из графства Саффолк, он редко бывал в своих владениях, все время или сопровождая Глостера, или разъезжая по его поручениям. Знатный вельможа, первый приближенный брата короля, он отличался странным характером, его избегали и старались не иметь с ним дел. При дворе шептались, что он тайный палач Глостера, но об этом было небезопасно говорить, так как Тирелл заседал в совете и имел всемогущего покровителя.

Когда Джеймс Тирелл оказывался в обществе придворных, будь то при дворе короля или герцога Глостера, разом стихали светская болтовня и смех и люди невольно расступались, давая дорогу одетому в черное молчаливому вельможе. Кое-кто из старых слуг Ричарда утверждал, что некогда Джеймс Тирелл был веселым, смешливым юношей, любившим хорошую компанию, добрую шутку и красивых девушек. Но со временем он разительно изменился.

– Он продал душу дьяволу. И как это герцог Ричард терпит его подле себя? – толковали слуги, тем не менее при появлении Джеймса Тирелла низко склонялись и старались не встретиться с ним взглядом.

Тирелл всегда был одинок, не стремился войти в общество, да и люди его избегали. Единственной привязанностью Тирелла были соколы, и он много времени проводил с этими умными хищными птицами. Сокольничий Ричарда, с которым Тирелл нередко перебрасывался словом-другим, говорил, что сэр Джеймс не такой уж и плохой господин. Но сокольничего считали чудаком, для которого не было разницы между герцогом и последним бродягой, лишь бы тот понимал толк в соколиной охоте. Прочие слуги Ричарда, зная, сколь близок Тирелл с их господином, беспрекословно выполняли все его распоряжения, а если ему приходилось обращаться к женщинам, те бледнели, принимались невразумительно лепетать в ответ, хотя ничего неприятного во внешности Тирелла не было – высокий, хорошо сложенный, он обладал мягкой кошачьей повадкой, двигался беззвучно и плавно. И тем не менее после его ухода все крестились.

Даже Роберт Рэтклиф, который открыто вершил суд и расправу по приказу герцога, вербовал для него шпионов и выполнял иные щекотливые поручения, не вызывал такой неприязни, как этот молодой мужчина, появлявшийся и исчезавший словно мрачный призрак.

Сэр Джеймс неотрывно смотрел на своего патрона. Его темные волосы были откинуты назад и подстрижены короче, чем это было принято. Лицо, освещенное лимонным светом свечей, поражало бледностью, черты были довольно резки, но не лишены гармонии, нос прямой, а глаза под густыми бровями сидели глубоко и имели необычный светло-карий, почти желтый цвет. Порой они словно излучали собственный свет, при этом, однако, ничего не выражая. Это было непроницаемое лицо статуи, на нем жили лишь глаза, прямой взгляд которых мало кто мог выдержать.

Однако Ричард словно бы и не замечал его. Он привык к неподвижному странному взору Тирелла, зато ценил ум, собранность и умение своего поверенного всецело отдавать себя господину. И сейчас, оторвавшись от бумаг, он улыбнулся ледяной маске приближенного.

– Ты прекрасно поработал, Джеймс. Я доволен тобой.

– Ваше высочество упустили одну деталь.

– Что? Я все внимательно просмотрел и не обнаружил ничего, что показалось бы мне сомнительным.

– Милорд, на признании шталмейстера Кристофера Стэси нет подписи.

Ричард отыскал нужный лист и вновь поднял на Тирелла глаза. Теперь он не улыбался.

На лице сэра Джеймса не дрогнул ни один мускул.

– Кристофер Стэси, барон Шенлийский, не вынес испытания огнем и скончался от остановки сердца. Если понадобится, лекарь подтвердит это.

– Вы, однако, переусердствовали, Джеймс.

– Кристофер Стэси был телом гораздо крепче престарелого Томаса Бардета и своего хилого брата Джона. Когда несколько попыток привести его в чувство оказались безуспешными, это стало для нас полной неожиданностью.

Ричард снова взглянул на бумагу, на которой не было подписи.

– Кристофер Стэси… Красивый молодой человек. Жаль. В желтых глазах Тирелла мелькнул огонек и погас.

– Его жена трижды приходила к вашему высочеству просить о милости, но, как вы и велели, ей было отказано.

– Леди Дебора?

– Да, милорд. Я докладывал вам.

– Да-да, конечно…

Ричард вдруг задумался, глядя на пламя свечи. Он закусил нижнюю губу, а Тирелл опустил глаза и слегка согнул одну ногу. Он знал, что, если Глостер закусывает губы или теребит в ножнах кинжал, его мысли далеко и не исключено, что придется часами стоять перед патроном, пока тот вновь не удостоит его вниманием.

Однако на этот раз Ричард вышел из задумчивости скоро:

– Ты когда-нибудь видел Анну Невиль, Джеймс?

– Нет, милорд.

Если он и был удивлен неожиданным вопросом, то не подал виду. Ричард внезапно сказал:

– Вот что, Джеймс. Завтра ты должен все разузнать об эрингтонских Селденах. Они в родстве с Джоном Ховардом, и думаю, что это не составит труда.

Он жестом отпустил Тирелла. Он вспоминал, о чем говорил Бэкингем. Загадочная леди Майсгрейв из Пограничья не шла у него из головы. Зеленоглазая наездница, которую когда-то называли Лягушонком, вызвала у него неясное подозрение. Не младшая ли дочь Делателя Королей вновь явилась в мир? Ее давно считали умершей. Ричард лично вел расследование по поводу этой смерти, но, и убедившись, не до конца поверил фактам.

Люди герцога тайно вынюхивали по всей Англии, во всех владениях ее отца, в самых отдаленных монастырях, где она могла бы укрыться. За всеми, кто когда-либо был близок с Анной Невиль, была установлена слежка. Однако время шло, и Ричард постепенно уверился – та, что могла раскрыть правду о событиях у ворот Сендельского замка, и в самом деле умерла. Он мог теперь вздохнуть с облегчением, но вместе с тем испытывал и досаду. Если бы в свое время Ричард успел сделать Анну Невиль своей женой, он смог бы оттяпать у Кларенса половину его владений.

И вот теперь эта Анна – Анна Майсгрейв, так похожая, судя по словам Генри, на дочь Уорвика. Почему Генри вдруг спросил о смерти Анны Невиль? Желая удостовериться, что неожиданно возникшая и у него догадка ложна? Анна Майсгрейв, Анна Невиль… Когда-то она бежала во Францию с отрядом рыцаря Бурого Орла, позднее Кларенс утверждал, что Бурый Орел встречался с Анной, когда тайным гонцом примчался из Ирландии в Лондон.

Впрочем, и без того у герцога были основания полагать, что этих двоих что-то связывает. Он помнил, как повела себя Анна, когда узнала, что Майсгрейва считают погибшим при Барнете, и как она не могла поверить, что именно сэр Филип убил ее отца. Ну, тут уж ничего не поделаешь, Ричард сам видел, как Уорвик пал, сражаясь с Бурым Орлом.

Не могла же эта дикарка, гордая неприступная Анна стать супругой убийцы отца! Мыслимо ли вообще: принцесса, отказавшаяся от прав рождения, от гигантского состояния, предпочтившая всему этому нищий разбойный угол на северной границе? Впрочем, от такой странной особы и следовало ожидать чего-либо в этом роде. Однако Анна никогда не простила бы убийцу Уорвика, она слишком любила отца…

Ричард почувствовал, что окончательно запутался. Слишком много противоречий. Анна Невиль все же наверняка утонула. И Кларенс опознал ее. Кларенс! Ему очень на руку было ее опознать…

При воспоминании о брате мысли Ричарда потекли совсем по другому руслу. Все эти годы Джордж вел себя так, что наименьшим наказанием, казалось бы, для него должна стать ссылка, если не заключение в темницу. Его измены, тайные заговоры, стремление поддержать любой мятеж, направленный против короля, открытая болтовня о том, что после Ланкастеров он имеет все права на трон и что после признания их матушки он, как истинный Йорк, более достоин короны, – все это изобличало в нем корыстолюбца и смутьяна.

Ричард не понимал, отчего так терпелив король, бесспорно, ненавидевший брата. Ричард не раз был свидетелем вспышек ярости и негодования короля против Кларенса, и его поражало, как Джорджу до сих пор удавалось избегнуть кары. Со временем он пришел к выводу, что Кларенс завладел какой-то тайной, с помощью которой может влиять на короля. Не раз Джордж и сам намекал на это в присутствии Ричарда.

– Наш брат, бесспорно, взошел на трон Божьим изволением. Но и он совершает промахи. Ха-ха! Что ж, пусть он царствует, пока я терпелив. Но уж если я начну свою игру, то да помогут ему все святые!

– У Эдуарда есть законные наследники – сыновья Эдуард и Ричард, – осторожно замечал Глостер. Однако Джордж лишь хохотал, как безумный, упорно отказываясь отвечать на расспросы брата.

Ричард был озадачен. Все, что удалось ему выяснить, – Джордж одно время держал узником в одной из своих крепостей некоего священника Стилингтона. Король выкупил у него этого святого отца, пообещав вдобавок Кларенсу оставить ему наместничество в Ирландии, какое тот получил еще при Уорвике. Что мог знать этот скромный священнослужитель, который столь много значил для короля?

Со временем отец Стилингтон стал настоятелем небольшого монастыря, а недавно пришла весть, что означенный аббат стал епископом города Бат. Ричард тотчас отправил туда Роберта Рэтклифа, чтобы добиться встречи с епископом и выведать наконец, какую роль играет тот в отношениях старших Иорков. Однако Рэтклиф все еще не возвращался, и Ричард продолжал ломать голову и строить всевозможные догадки. Впрочем, сейчас у него на столе лежали бумаги с признаниями людей Кларенса, свидетельствующих, что по наущению своего господина они пытались погубить короля, и Ричард был доволен.

Кристофер и Джон Стэси, а также Роберт Бардет признались во всем, что было необходимо: да, они изготовляли восковые изображения короля и пронзали их раскаленными иглами, дабы вызвать скорейшую смерть монарха; да, они подмешивали в его питье медленнодействующие яды, когда он гостил у герцога Кларенса; да, они совершали черные мессы, моля дьявола, чтобы король слег и более не смог подняться.

О смерти Изабеллы Невиль речи не было – они сознались, едва лишь палач приступил к пыткам. Престарелый управляющий герцога Кларенса Томас Бардет держался мужественнее других и отрицал все, пока палач не загнал ему под ногти раскаленные шилья, и Бардет, признавшись, молил лишь о скорейшей смерти. Что ж, в этом ему нельзя отказать. Завтра же он, Ричард, предстанет перед королем с протоколами допросов в руках и потребует смертной казни для осужденных. Посмотрим, долго ли после этого сумеет оставаться безнаказанным Джордж Кларенс!

С этими мыслями Ричард отправился на покой. Однако, когда над старым Лондоном загудели колокола бесчисленных церквей и монастырей, зовя к заутрене, горбатый принц был уже на ногах. Умывшись, он надел камзол из серебристо-черной парчи с отделанным куньим мехом воротом, разрезанный по бокам снизу до самых подмышек так, что видна была нижняя туника из алого шелка. Черное трико обтягивало мускулистые ноги герцога, обутые в мягкие сафьяновые полусапожки с узкими носами, а на груди поблескивала массивная узорчатая цепь.

В небольшой часовне герцог отстоял заутреню, исповедовался и причастился. Он был добрым христианином и примерным католиком.

Затем последовал легкий завтрак: сливки, немного ветчины и кружка пенистого пива. Уже рассвело, когда он вышел на причал, где его ожидала длинная, крытая коврами лодка с полудюжиной гребцов, носивших знак Белого Вепря на груди. Едва герцог уселся на корме, как они дружным рывком вывели лодку на середину Темзы и, мерно загребая, направились в сторону Вестминстера.

День вставал ясный и свежий, лучи солнца прогоняли остатки тумана над водой, щебетали птицы. С набережных доносились смех и говор прачек, стук их колотушек, ругань констебля, требовавшего у лодочника лицензию на право перевоза. Гудели рожки на судах. Вода мягко всплескивала под веслами, поскрипывали уключины.

Однако Ричард не смотрел по сторонам. Он вновь перебрал бумаги, предвкушая смятение и ярость короля. Несложное дело об отравлении должно было возыметь неслыханные последствия.

Ричард редко ошибался в своих расчетах. Властитель Англии пришел в ужас, ознакомившись с протоколами допросов. Он недавно встал, был еще в халате поверх длинной ночной рубахи, и в том, как он стал метаться и сквернословить, как последний наемник, опрокидывая на ходу кресла и цепляя ногами шкуры экзотических животных, устилавшие плиты пола опочивальни, было нечто, в глазах Ричарда умалявшее королевское величие брата.

Наконец Эдуард опустился на край смятого ложа. Он запалено дышал – тучный, обрюзгший, с заплывшими глазами и тяжело свисающим зобом. Сквозь распахнутый ворот рубахи виднелась взмокшая грудь, покрытая начинающей седеть шерстью. Глостер отвернулся, чтобы скрыть брезгливость. Уж лучше всю жизнь оставаться горбатым, чем с тоской вспоминать, что некогда тебя называли «шесть футов мужской красоты».

– Теперь я понимаю, почему я так скверно чувствовал себя все последние месяцы! Вот оно! Негодяи…

Ричард молчал. Он не верил в ворожбу. Признание в колдовстве получено под пыткой. Куда больше он доверял словам лекаря короля Уильяма Хобса, которому платил, чтобы тот посвящал его в подробности состояния здоровья короля и который был в отчаянии от того, насколько Его Величество пренебрегает его советами.

Вы подпишете смертный приговор, государь? Эдуард подписал, ни минуты не раздумывая.

– А как быть с Джорджем?

Рука с пером бессильно опустилась на колено.

– Он наш брат. Дик. А Иорки не идут против Иорков…

– Светлейший герцог Кларенс забыл об этом. Неужели, государь, все сойдет ему с рук и на этот раз? Неужели чаша вашего терпения бездонна? Джордж нарушает законы, изобличен в причастности к убийству супруги, он поступает как изменник. Более того – словно считая себя вторым государем в королевстве, он за вашей спиной ведет переговоры о браке. А ведь это вопрос огромной государственной важности. Отчего же вы, государь, уступая родственным чувствам, не можете поставить на место человека, который стал притчей во языцех для всей Англии? Человека, для которого не существует ни божеских, ни человеческих установлений! Что скажут ваши подданные, как после этого вы сможете требовать от них повиновения и исполнения законов?

Ричард был разгорячен собственным красноречием и не замечал, как внимательно смотрит на него брат.

– Дик, а тебе-то зачем валить Джорджа? – Вопрос короля прозвучал на удивление бесстрастно.

Ричард осекся и постарался взять себя в руки.

– Ваше Величество считает, что я перечислил недостаточно причин? Или следует написать подробный свод преступлений и бесчинств Джорджа, дабы вы могли перечесть его на досуге и поразмыслить, заслуживает ли этот человек снисхождения?

Эдуард резко поднялся и запахнул халат.

– Не стоит. Если составить подобный свод, то наименьшей из кар для Джорджа будет плаха. Я же не желаю пролития крови. Он – крупнейший землевладелец в Англии, и, если я возьму его под стражу, его вассалы и сторонники поднимут мятеж, а это значит одно – новая смута в Англии.

– Вы можете наказать его иначе. Преступные слуги Кларенса признались, что отравили по его приказу Изабеллу Невиль. Конфискуйте земли, доставшиеся ему по жене от Делателя Королей!

Отнять у Джорджа владения Уорвика означало и в одночасье лишить ехидну ее клыков, и обогатить корону. Великолепная возможность!

Ричард же думал, что, если Эдуард откажется от столь выгодного предложения, значит, слова Джорджа о какой-то тайне – вовсе не пустая бравада. У него и в самом деле может быть нечто, что заставит короля пойти на попятную. Но ответ брата поразил Глостера.

– Ты сказал, что король обязан блюсти законы королевства. Но тогда, если даже я и лишу Джорджа владений Уорвика, я обязан буду объявить наследниками этих земель детей Изабеллы Невиль. Кларенс же, как их отец и опекун, по-прежнему останется фактическим распорядителем всего имущества семьи.

Ричард начал закипать. Он видел: во всей этой истории Эдуард более всего боится затронуть интересы Кларенса. Ну что ж, раз Его Величество изволили заговорить о верности духу законов, у него есть чем его попотчевать. И Ричард тут же перевел разговор на замысел Генри Стаффорда поставить в парламенте вопрос о возвращении ему графства Херифорд.

Как он и ожидал, Эдуард мгновенно вспыхнул. Лицо его побагровело, а голос стал срываться. Но Ричард еще подлил масла в огонь, насмешливо подчеркнув, что, если пэр Англии герцог Бэкингем выступит с подобным заявлением перед парламентом, вопрос волей-неволей придется

разбирать.

Король наконец успокоился и согласился поразмыслить, что можно предпринять в отношении неразумного Генри.

– Между прочим, заодно мы обсудим, почему милорд Бэкингем не исполнил королевскую волю и не подписал договор с Шотландией.

Тут уж Ричард вступился за Генри Стаффорда и поведал королю все, о чем узнал от королевского посла. Эдуард слушал, порой благосклонно кивая. Не прерывая беседы, он кликнул камердинера, и тот принес воду для умывания. Короля побрили и завили его редеющие кудри.

После бритья Эдуард приложил к лицу надушенное полотенце и спросил:

– А отчего любезный нам Бэкингем сам не явился с докладом, а предпочел воспользоваться услугами посредника?

– Он опасается гнева Вашего Величества, – подавая брату тяжелый от золотого шитья камзол, сказал Глостер. Эдуард удовлетворенно улыбнулся:

– Я доволен, что шотландцы сбили спесь с заносчивого Стаффорда. Я слышал, в деле замешана женщина?

– Нет, государь. Бэкингем угнал любимого жеребца графа Ангуса.

Эдуард взглянул на брата и неожиданно расхохотался.

– Говорят, у Ангуса лучшие лошади в Шотландии. Теперь мне понятно, почему Генри столь торопливо пересек границу.

– Да, Ваше Величество. Именно там его спас от гнева главы Дугласов известный вам сэр Филип Майсгрейв.

Эдуард в это время, открыв одну из многочисленных шкатулок, выбирал перстни к камзолу.

– Майсгрейв? – переспросил он, нанизывая на мизинец узкое, усыпанное мелкими алмазами колечко. – О, барон – великолепный воин. И я доволен, что у меня на границе есть такие люди, как он.

Кольцо было явно мало, жало, и король поморщился, пытаясь его снять.

– Государь, Яков Стюарт сделал первейшим условием подписания мирного договора выдачу ему барона Майсгрейва, который своими дерзкими набегами не столько охраняет рубежи королевства, сколько разжигает смуту на границе.

Эдуард не отвечал, роясь в ларце. И тогда Ричард пустился в объяснения, сколь важно сейчас заключить прочный мир с Шотландией. Он коснулся вопроса о браке принца Стюарта и Сесилии Английской, потом о назревающей военной акции против Людовика Французского, дабы воспрепятствовать тому расчленить Бургундию и тем самым безмерно увеличить мощь Франции.

Ричард не преминул указать, что начать такую войну невозможно, пока не налажены отношения с Шотландией и с тыла грозит опасность. И, если речь идет всего лишь о каком-то смутьяне из Пограничья, так не лучше ли выполнить столь ничтожную просьбу. Если на то пошло, так вовсе не обязательно буквальным образом отдавать английского рыцаря в руки шотландцев, достаточно дать понять, что англичане посмотрят сквозь пальцы, если внезапно будет совершен набег на замок Бурого Орла. Король наконец освободился от кольца и швырнул его на стол так, что оно покатилось и упало на пол. Он обернулся.

– Мне любопытно. Дик, за что ты так ненавидишь Филипа Майсгрейва?

Ричард отвел взгляд. Несколько лет назад, перед битвой при Барнете, Майсгрейв дал понять, что и ему кое-что известно о замыслах Глостера, направленных против августейшего брата. А Ричард никогда не оставлял в живых людей, которые проникли в его тайны. Королю же он сказал, что всего лишь печется о благе королевства и мире между соседними державами. Он видел, что Эдуард не верит ему. Больше того – не желает и слышать о выдаче Майсгрейва. Ричард покорно склонил голову.

– Воля ваша, государь. Вы весьма благосклонно относитесь к сэру Филипу, и мне невдомек, отчего Бурый Орел отказался от блестящей карьеры при дворе, предпочтя ему свое дикое Пограничье. Мне кажется, ему свойственно пренебрегать вашим расположением.

Эдуард не отвечал, вращая на пальце крупный аметист. И тогда Ричард неожиданно произнес:

– Мне известно, что барон Майсгрейв бывал при дворе, когда Ваше Величество останавливались в своих северных резиденциях. Не припомню, однако, чтобы он представлял ко двору свою супругу.

С этим Эдуард согласился. Да, леди Майсгрейв никто из придворных никогда не видел. Но почему Ричарда это интересует?

– Герцог Бэкингем утверждает, что леди Майсгрейв само очарование.

– С каких это пор тебя стали интересовать женщины, Дик? Не надумал ли ты наконец обзавестись супругой? Кстати, отчего бы и тебе не посвататься к Марии Бургундской?

– Ваше Величество изволит шутить. Зачем самой завидной невесте Европы такой колченогий горбун, как я?

– Уничижение паче гордыни, братец, но ведь я знаю, что ты, если пожелаешь, можешь увлечь любую красавицу. Я не забыл, как ты сумел в считанные дни свести с ума самую прелестную фрейлину моей супруги, Бланш Уэд. Ради тебя она отказалась от самых выгодных партий, какие ей предлагала Элизабет. Кстати, как поживает ваш сын?

Лицо Ричарда неожиданно осветилось удивительно мягкой улыбкой.

– Благодарю вас. Ваше Величество. Джон живет в Понтефракте, и я часто вижусь с ним.

– А леди Бланш? Она по-прежнему твоя фаворитка? Помнится, эта девушка выделялась особым честолюбием, и я даже побаивался, что ты женишься на ней.

Ричард больше не улыбался.

– Леди Бланш, государь, давным-давно ушла от мирской суеты. У нас в Йоркшире есть святые обители, где чрезмерно честолюбивые леди проводят свои дни, пытаясь обрести смирение перед Господом. Что же касается Марии Бургундской, то будь я на вашем месте, брат, – да простится мне моя дерзость, – я не стал бы сватать наследнице Карла Смелого графа Риверса, а всеми силами поддержал бы ее союз с Максимилианом Габсбургом.

Таким образом вы бы установили с ней добрые отношения, ибо сама Мария наверняка отдает предпочтение молодому Максимилиану, с которым, кстати, хотел обручить ее еще отец. Вы приобретете надежных союзников в лице Габсбургов, а заодно развеете надежды Людовика на союз Марии с дофином, что, в свою очередь, оставит в силе помолвку наследника французского престола с принцессой Элизабет по договору в Пикиньи.

Советы Ричарда Эдуард всегда ценил высоко, и братья еще долго беседовали о положении на континенте, оценивая, как последние события могут повлиять на политику Англии. Однако, когда Эдуард пригласил Ричарда вкусить трапезу в Вестминстере, тот отказался.

В сущности, он остался недоволен результатом своего визита к брату. Если не считать подписи на смертном приговоре, он ничего не добился. Кларенс оставался все так же недосягаем, и, хотя Ричард в продолжении разговора несколько раз пытался вернуться к этой теме, Эдуард всячески уклонялся от прямого ответа. Герцог подавил бешенство. О, если бы ему удалось избавиться от Джорджа и дождаться скорой кончины изнуряющего себя излишествами Эдуарда, он несомненно мог бы стать регентом. А там, глядишь, всякое могло случиться…

Когда Ричард вернулся в Байнард-Кастл, ему доложили, что его ожидает вернувшийся из Бата сэр Рэтклиф. Очам герцога тот предстал весь в дорожной грязи, небритым и утомленным. Ричард приказал подать трапезу, но сам почти не ел, наблюдая, с какой жадностью набросился на пищу Рэтклиф. Ричард не торопился с расспросами, ожидая, пока его посланец не утолит первый голод. Наконец Рэтклиф отодвинул тарелку и, вытерев кинжал о хлеб, бросил его в ножны.

Но Ричарда постигло разочарование. Он ждал подробного отчета, однако сэр Роберт, виновато склонив голову перед патроном, вынужден был признать, что его поездка оказалась, по сути дела, безуспешной.

Взгляд Ричарда стал жесток и прям, и Рэтклиф поспешил пояснить:

– Епископа Батского трудно понять. Он либо слишком хитер, либо просто большое дитя. Но и это не главное. Дело в том, что он является, в сущности, узником, за которым неусыпно следят, узником, живущим в богатом дворце, но не смеющим и шагу ступить по своей воле.

– Ты узнал, кто его стережет? Люди Джорджа?

– Нет, сэр. Это люди короля. Причем слежка такова, что когда мне удалось пристроить к епископу одного из своих соглядатаев, то буквально через день того нашли мертвым.

Ричард теребил рукоять кинжала.

– Ты шутишь, Рэтклиф! Мой брат не любитель тайных интриг. Это скорее всего несчастный случай или уж дело рук Джорджа.

– Нет, сэр Ричард. За Стилингтоном приглядывают люди короля. Я даже признал кое-кого из них. Когда после убийства моего человека я вновь попытался добиться аудиенции у прелата, то ко мне явились офицеры Его Величества и потребовала именем короля, чтобы я немедленно убирался из Бата.

Ричард был озадачен не на шутку. Он отпустил сэра Роберта и принялся мерить шагами покой, покусывая нижнюю губу. Он размышлял о брате. Ричард превосходно изучил его характер и знал, что Эдуард, насколько это возможно, старается не поступаться честью первого дворянина Англии и терпеть не может всего, что связано с тайными интригами. Если же он и вынужден бывал к ним прибегнуть, то впоследствии тратил много сил и средств, чтобы дело исчезло из памяти свидетелей и участников.

Не так уж много лет прошло с той поры, когда по наущению Ричарда он написал письмо находившемуся в изгнании Делателю Королей, шантажируя его жизнью любимой дочери. Все казалось забытым, но, когда Ричард однажды попробовал пошутить с братом, напомнив про эту историю, у Эдуарда сделалось такое лицо, что даже Ричарду стало не по себе. И вот теперь этот таинственный Стилингтон, которого король выкупил у Джорджа и оберегает, как святыню.

Ричард ушел в свои мысли и едва не вскрикнул, когда перед ним как из воздуха возникла черная фигура.

– Дьявол тебя побери, Тирелл! Ты меня напугал. Ты движешься как тень, и я когда-нибудь начну заикаться, приняв тебя за призрак или самого нечистого!

При дневном свете лицо Джеймса Тирелла казалось особенно бледным, а глаза отливали янтарем. Он молча поклонился.

– Разве ваше высочество не позволили мне являться в любой час, едва я выполню поручение?

Ричард кивнул и опустился в высокое кресло, облокотившись о подлокотник, так что одно плечо поднялось еще выше, чем обычно.

– Ты все узнал о Селденах? Тирелл снова поклонился.

– Селденам принадлежит старый замок Эрингтон в западном Оксфордшире. Когда-то эрингтонские рыцари были сильны, но сейчас поместье пришло в упадок. Последний владелец замка рыцарь Саймон был обезглавлен после сражения под Барнетом. После этого часть его земель была конфискована, а на остальные стали зариться монахи из соседнего аббатства. Началась тяжба, которую святые отцы выиграли бы, если бы хозяйка Эрингтона, вдова сэра Саймона, не отправилась в Лондон и не бросилась в ноги графу Сэррею.

Ричард кивнул. Граф Сэррей был одним из близких к нему вельмож. Именно он некогда рассказывал о своей сестре, которая, вопреки воле отца, бежала с рыцарем-ланкастерцем и которую его отец проклял.

– Господь наказал ее за ослушание, – говорил Ховард, граф Сэррей, – и теперь она прозябает в такой нищете, что я невольно сжалился над ней. Ее муж казнен, умерли малолетний сын и двое дочерей. Мог ли я отказать? Я, разумеется, помогу своим племянницам, однако пусть Джудит Ховард на многое не рассчитывает. Я не желаю ее знать и хочу одного – чтобы она возвратилась в свой захолустный Эрингтон и более не напоминала о себе!

Однако, когда сэр Джеймс принялся методично вводить герцога в переплетения этих событий, тот внезапно перебил его:

– Ты, конечно, отменно потрудился, Тирелл, и многое узнал за столь краткий срок. Однако будь краток. Помни, что меня интересует только судьба оставшихся в живых дочерей Саймона Селдена.

В нетерпении он терзал рукоять кинжала. Тирелл, не меняя интонации, невозмутимо продолжил:

– В живых осталось пять дочерей Селденов. Две из них еще совсем малютки, они живут в Эрингтоне с недужной матерью и старшей сестрой Маргаритой, которая заправляет всем хозяйством. Эта девушка была крестницей самой Маргариты Анжуйской, однако она такая дурнушка, что вряд ли когда-нибудь ей суждено выйти замуж, к тому же Селдены почти нищие. Самая красивая из сестер – вторая дочь, Анабелла, ныне состоит в услужении у престарелой графини Норфолк. Есть еще и Эдгита Селден, фрейлина Маргариты Бофор, и та, говорят, долгое время весьма благосклонно относилась к девушке, которая обладала прекрасным голосом и часто услаждала графиню мелодичным пением. Однако вскоре графиня обнаружила, что ее супруг сэр Томас Стэнли также неравнодушен к пению мисс Эдгиты…

– Довольно, Джеймс. Меня интересует дочь Селденов по имени Анна.

Тирелл пожал плечами.

– Таковой среди них нет. Ричард поерзал в кресле.

– Хорошо ли ты осведомлен? Мне говорили, что у эрингтонских владетелей была дочь Анна, которая вышла замуж за рыцаря из Нортумберленда.

– В Эрингтоне никогда не бывало наследницы по имени Анна. Я беседовал с поверенным графа Сэррея, который по приказу патрона занимался тяжбой Селденов с соседним аббатством. Он в курсе всех дел и не посмел бы упустить что-либо в разговоре со мной.


Он смотрел на герцога, не понимая, отчего тот так возбужден.

– Так, может, существуют еще какие-то Селдены в Оксфордшире?

– Нет, ваше высочество, – покачал головой Тирелл. – Я справлялся. Муж Джудит Ховард был единственным потомком эрингтонских рыцарей.

– Значит, никакой Анны Селден не существует? Он вдруг спрыгнул с кресла и, прихрамывая, закружил вокруг невозмутимого Тирелла. Потом вдруг расхохотался и повернулся к рыцарю. Сняв с пальца перстень с крупным «кошачьим глазом» в богатой оправе, он протянул его Тиреллу.

– Я очень доволен тобой, Джеймс. Тирелл с поклоном принял дар, но с места не сдвинулся. Ричард спросил:

– Что-нибудь еще, сэр?

– Ваше высочество, снова явилась супруга Кристофера Стэси. Она у дверей. Прикажете прогнать ее?

Ричард внимательно всмотрелся в приближенного.

– А ведь ты жалеешь ее, Джеймс. Тирелл пожал плечами.

– Если вы прикажете, милорд, ее прогонят. Ричард вдруг задумался, словно позабыв о Тирелле. Баронесса Шенли, леди Стэси. Она была наставницей дочери Кларенсов, приближенной герцогини Изабеллы, и в свое время ею интересовались в связи с отравлением. По ее словам выходило, что она никого не подозревает в смерти госпожи и считает, что герцогиня умерла собственной смертью. Однако она могла утверждать это и по наущению супруга, которого любила, несмотря на то, что их брак вряд ли Можно было назвать счастливым. Детей у них не было, и Кристофер Стэси, хоть и почитал жену, принесшую ему богатство и баронский титул, нередко увлекался другими дамами. И вот теперь леди Дебора Стэси отчаянно добивается встречи с герцогом Глостером, надеясь вымолить для своего ветреного супруга прощение.

– Может быть, следует сказать ей, что сэр Кристофер скончался?

Ричард начисто забыл, что Джеймс Тирелл все еще здесь.

– Ни в коем случае. И немедленно проводите баронессу ко мне.

Когда леди Дебора вошла, Ричард сидел в кресле спиной к окну. Он выбрал это место, чтобы его лицо скрывала густая тень, в то время как приближавшаяся к нему баронесса была ярко освещена вливавшимся в высокие окна светом ясного дня.

Баронесса медленно склонилась в глубоком реверансе. Ричард разглядывал ее, не произнося ни слова. Она была одета в темные широкие одежды простого покроя. Белоснежное покрывало обрамляло лицо леди Деборы, и это еще более подчеркивало бледность ее чела. Она подняла на герцога серые затуманенные глаза, полные готовых пролиться слез.

– Простите мне мою настойчивость, ваше высочество, но заклинаю вас выслушать меня!

Она старалась говорить сдержанно, но предательская дрожь в голосе выдавала ее волнение. Все, что она могла сказать о муже, – это то, что он добрый и честный человек и почти не знался со своим братом-астрологом, сопровождая герцога Кларенса во всех его поездках.

Ричард знал это и без нее и почти не слушал ее запинающуюся, робкую речь. Сейчас он думал лишь о том, что эта женщина когда-то была ближайшей подругой Анны Невиль и именно она, по-видимому, помогла ей совершить побег из Тауэра, а затем и из Лондона, переодев своей служанкой. Она была с принцессой до конца, до самого конца – потому что, кроме Джорджа, только ей довелось опознать тело принцессы Уэльской. Однако если Джордж был заинтересован в исчезновении Анны Невиль, то леди Дебора, казалось, не имела никаких причин лгать. Обстоятельство, что эта дама свидетельствовала о смерти своей покровительницы, всегда было для Ричарда решающим доказательством истинности смерти Анны Невиль.

– Миледи Дебора, – прервал несчастную женщину Ричард. – Боюсь, вы впустую расточаете свое красноречие, пытаясь убедить меня в невиновности вашего супруга. Не стоит изображать сэра Кристофера Стэси беспечным ребенком, с которым герцог Джордж любил охотиться или играть в шары, ведь я еще не забыл, какую роль сыграл ваш супруг, когда герцогу Кларенсу потребовалось заманить в Тауэр Анну Невиль.

Баронесса вздрогнула и несколько мгновений не могла найти слов.

– Ваше высочество, мой супруг исполнял тогда волю своего господина. Герцог Кларенс не оставил ему выбора. Кристофер был поверенным его тайн, ему приходилось или подчиняться, или расстаться с жизнью.

Она говорила с жаром, усматривая вину супруга лишь в том, что он верно служил своему господину, который, на горе, оказался скверным подданным короля. В пылу баронесса Шенли даже не заметила, как дурно отозвалась о брате Ричарда, но герцог не стал ее перебивать. Задумчиво покусывая губу, он с любопытством разглядывал измученное, осунувшееся лицо леди Деборы. Она все еще была красива, эта женщина, в ней чувствовалась хорошая кровь, однако что-то надломилось за годы супружества – усталость и разочарование таились в глазах, а в уголках маленького твердого рта залегли горькие складки.

Кристофер Стэси, рослый и недалекий красавец и сердцеед, был недостоин такой супруги. Возможно, когда-нибудь она и сама поняла бы это. Впрочем, все женщины, когда любят, глупы, а эта, видимо, из тех, кто хранит веру и верность хотя бы потому, что в Писании сказано, что жена должна любить и почитать мужа.

Ричард ударил кулаком по резному подлокотнику.

– Довольно, миледи! Ваш обожаемый супруг, которому вы подарили титул шенлийских баронов и которого сейчас пытаетесь оправдать в моих глазах, был и остался всего лишь лакеем при герцоге Кларенсе. И по его наказу он занимался вместе со своим братом и Томасом Бардетом ворожбой, колдовством и наводил порчу на короля. Он сознался во всем этом под пыткой.

Лицо леди Деборы побледнело еще сильнее. Хотя это и казалось уже невозможным…

– Сознался… под пыткой…

Она покачнулась, и Ричард с досадой подумал, что она вот-вот потеряет сознание. Однако леди Деборе удалось взять себя в руки.

– Ваше высочество, умоляю, вспомните о милосердии. Заклинаю молоком женщины, вскормившей вас, – пощадите его! Пречистая Дева! Да ведь под пыткой человек может сознаться в чем угодно. О, милорд, он всегда был так нежен, а мука… огонь… Милорд, он оговорил себя, это ясно каждому, кто знает, как умеют работать ваши палачи. Ах, ваше высочество, пощадите невиновного!

Она бросилась на колени и поползла к Ричарду, нашла его руку, припала к ней горячими губами. Ее душили рыдания.

Ричард был удовлетворен. Это и было ему необходимо. Теперь она мягче воска, и он может добиться от нее всего чего угодно. Но он не спешил. Странное и сладкое это чувство – видеть обращенное в прах человеческое существо. Он еще не забыл, как резка была с ним баронесса Шенли, когда защищала от него Анну Невиль… Он никогда ничего не забывал и сейчас, глядя на рыдающую у его ног Дебору, испытывал острое наслаждение. Однако долго это не могло продолжаться. Если ее не остановить, она вскоре утратит разум.

Он резко поднялся и оттолкнул женщину.

– Успокойтесь, миледи!

Дебора, дрожа и всхлипывая, снизу вверх смотрела на него. Ричард наклонился и поставил ее на ноги.

– Сегодня утром король Эдуард подписал смертный приговор вашему супругу, Джону Стэси и Томасу Бардету. Завтра в полдень их казнят на площади Тайберн.

– О нет!..

Ему опять пришлось поддержать ее и встряхнуть.

– Выслушайте меня! Я могу обещать вам, что вашего супруга не будет завтра в Тайберне, но при одном условии. Глаза Деборы пронзительно засияли.

– Все что угодно, ваше высочество! Все что угодно! Ричард оставил ее и, прихрамывая, прошелся по покою.

– Для того чтобы Кристофера Стэси завтра не повезли в телеге на виселицу, вам необходимо припомнить события, произошедшие несколько лет назад. Но припомнить очень подробно, ибо от этого зависит, будет ваш супруг повешен или нет.

Герцог обернулся.

– Итак, миледи, вспомните утопленницу, выловленную в заводи близ Барнета. Кто была эта женщина?

Баронесса Шенли перестала всхлипывать, глаза ее расширились.

– Ну же! – торопил Ричард.

– Эта утопленница… – побелевшими губами начала она. – Эта утопленница была принцесса Уэльская Анна. Ричард пожал плечами.

– Мне не о чем больше говорить с вами, баронесса. Ступайте!

– Нет, милорд, нет! Пощадите! Чего вы хотите от меня?

– Правды! – взревел Глостер. – И помните, от ваших слов зависит слишком многое, чтобы вы могли позволить себе роскошь лгать!

От слов герцога Дебора шаталась, словно тростинка под порывами ледяного ветра.

Ричард выдержал паузу. Надо дать ей подумать. В том, что баронесса колеблется, он видел подтверждение своей догадки. Но он хотел получить признание. И Дебора не выдержала:

– Простите, ваше высочество. Я взяла грех на душу. Эта утопленница была не Анна Невиль. Тело ее было изуродовано, но тем не менее можно было понять, что это другая женщина.

Ричард перевел дыхание.

– Зачем вы солгали? Вас вынудил Кларенс?

– Нет, – просто отвечала Дебора.

– Зачем же тогда?

Дебора молчала. Она была слишком измучена, чтобы измышлять увертки, но и отвечать она не могла. Ричарду снова пришлось напомнить о том, какова цена ее словам.

– Мне хотелось помочь принцессе, – тихо проговорила Дебора.

– Зачем? Это же абсурд. Куда она могла скрыться?

Ему словно клещами пришлось вытягивать ответ. Дебора не знала, где была намерена искать убежище Анна Невиль. Однако ей необходимо было исчезнуть хотя бы на время. В день смерти графа Уорвика она была так потрясена, что призналась Деборе в том, что носит дитя. И баронесса, осознав, что это не может быть отпрыск принца Уэльского, сочла за лучшее помочь Анне скрыться, дабы она могла утаить свой грех.

Ричард был поражен, но не подал вида. Бесстрастным голосом он осведомился, от кого могла забеременеть принцесса Уэльская.

Дебора отвела взгляд.

– Милорд, были обстоятельства, в которые ее высочество никогда меня не посвящала.

– И все же? Ведь вы были близки с ней как подруги. Неужели не возникло ни единого подозрения?

«Если она начала говорить, то раскроется до конца. Летящий с горы камень редко останавливается».

Однако Дебора, немного поколебавшись, заявила, что ничего более не знает. И это было не исключено, но Ричард предпочел удостовериться.

– Я вам не верю, мадам. И вижу, что зря затеял весь этот разговор.

Глаза баронессы расширились.

– Что вы имеете в виду, ваше высочество?

– Вы неискренни со мной. И у меня исчезло желание ходатайствовать о вашем муже перед королем.

– Милорд, но ведь я… я могу ошибиться!

– Хотите, я назову имя человека, которое у вас на уме? Но тогда я и пальцем о палец не ударю ради вас.

Теперь баронесса была готова на все. Ричарду больше не понадобилось усилий. Дебора заговорила и назвала имя Филипа Майсгрейва. Ей казалось, что Анна Невиль неравнодушна к этому рыцарю. Их многое связывало в прошлом, и именно Филип Майсгрейв разыскал Дебору, когда пытался помочь Анне выбраться из Лондона. Позднее, когда она служила у герцогини Изабеллы, та как-то проговорилась, что ее сестра влюблена в неровню. Она не назвала имени, но Дебора подумала тогда об этом человеке.

Ричард засмеялся и потер руки. Этот смех и жест так контрастировали с состоянием баронессы, отвечавшей на вопросы словно в лунатическом трансе, что она начала приходить в себя.

Дебора шагнула к герцогу.

– Я сделала все, что вы просили, ваше высочество. Смею ли я надеяться, что моего мужа завтра не повезут в Тайберн?

Ричард улыбнулся.

– Клянусь ранами Спасителя, миледи, ваш муж не будет завтра повешен. Я обещаю вам это.

Лицо Деборы ожило. Дрогнули в улыбке губы, робко засветились глаза.

– О, ваше высочество… Я… Я до конца своих дней буду молиться за вас Деве Марии. Но… Она внезапно заволновалась.

– Но что ждет Кристофера? Смогу ли я повидать его? Ричард вырвал руку, которую сжимала ледяными пальцами баронесса.

– Что его ждет? Хм… Ступайте домой, миледи. Скажите Джеймсу Тиреллу, где вы остановились в Лондоне, и сегодня, едва стемнеет, он привезет вашего мужа.

Ричард больше ничего не добавил. Он видел, как она по-детски счастлива, и его это забавляло. Он не хотел портить шутку.

Дебора поспешила откланяться. Ей явно не терпелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда. Вскоре ее быстрые шаги смолкли под сводами галереи.

И тогда Глостер позволил себе посмеяться от души. Право же, все это неглупо придумано! А главное, он даже не нарушит данную клятву. Завтра в Тайберне будут повешены всего лишь два человека.

9.

Древнее цистерианское аббатство Риво, в котором Ричард Глостер провел ночь, осталось далеко позади, а герцог все погонял и погонял своего белого скакуна, наслаждаясь прекрасным аллюром, хлещущим в лицо ветром, безлюдьем этого первозданного уголка северного Йоркшира. Зеленая тропа вилась среди густого вереска и папоротника, кружила среди пологих длинных холмов, сверкающих изумрудной зеленью, пестреющих язычками дрока, желтеющих колеблемыми ветром звездочками нарциссов. Кливлендское нагорье простиралось впереди во всем своем великолепии. Пришпоривая коня, Ричард галопом пронесся по крутому склону одного из холмов и на вершине с силой натянул шитые золотой канителью поводья, заставив коня подняться на дыбы.

Здесь, на вершине, ветер почти ревел. Обжигающий йоркширский ветер, вечно бегущий волнами по траве, обдающий своей хрустальной чистотой. Ричард вдыхал его глубоко и страстно, наслаждаясь колдовским одиночеством этих мест, оглядывая мили и мили простиравшегося вокруг волнистого пространства, сливавшегося вдали с голубоватой дымкой небес.

Ричард любил этот пустынный дикий край. Здесь он любил бывать еще подростком, когда, убежав от улюлюкавших вслед несчастному калеке сверстников, он уединялся на этих склонах, где вечно бежали гонимые ветром волны травы, где среди бескрайних просторов стояли призраками минувших веков громадные кромлехи, где тени облаков проносились по вершинам холмов, словно погружая в сумерки россыпи у песчаниковых обрывов, глубокие ложбины и овражки, рощи дубов или сосен на склонах и звенящие водопады ручьев, а потом, вновь озаряя их нестерпимым сиянием солнца, когда все вокруг искрится чистым простором, а из вышины льется и льется нескончаемая песня жаворонка.

За спиной Ричарда под напором ветра, как стяг, развевался алый плащ. Конь храпел на ветру, перебирал ногами. Ричард, откинув за плечи капюшон, предоставил солнечному ветру трепать смоляные пряди волос. Еще мгновение, еще короткий миг он не хотел думать ни о событиях в Лондоне, ни о том, что привело его в этот дикий край. Сейчас он не хотел быть ни принцем, ни властителем этих мест, ни государственным мужем – лишь ветром, стихией, порывом…

Набежавшая тень накрыла холм, на котором находился Ричард. Откуда-то долетел слабый благовест колоколов. Он словно напомнил, что миг блаженной свободы краток. Слишком много дорог уводило герцога из края его одинокого детства, слишком много было дел и начинаний, которые теперь он не променял бы на все просторы Кливлендских холмов.

Его конь уже остыл и, звеня удилами, тянулся к кустикам вереска под ногами. Ричард огляделся еще раз, тронул скакуна шпорами и легкой рысью спустился в долину меж

Кромлехи – древние культовые сооружения в виде грубо отесанных каменных столбов, возведенные в кельтские времена холмов. Здесь было относительное затишье, блестя на солнце, по мелким валунам бежал прозрачный ручей, пахло свежими травами. В дальнем краю долины виднелись какие-то строения, ветер доносил сладковатый запах древесного дыма. Ричард решил двинуться в объезд. Он не опасался людей, хоть и был один, оставив свиту в аббатстве. Ему хотелось еще раз все обдумать.

Он вспомнил казнь в Тайберне, на которую сошлись толпы лондонцев и прибыл король со двором. Приговоренных доставили к виселице в тележке, в какой обычно вывозят мусор. Джон Стэси лежал на дне, на грязной соломе, и стонал. У него были раздроблены кости обеих ног. Томас Бардет стоял, вцепившись в борт тележки, со спокойным лицом взирая на беснующуюся вокруг толпу. Уже тогда Ричард заподозрил неладное и ощутил смутное беспокойство. И, как оказалось, не зря. Кто мог подумать, что этот седой изможденный старик, когда к нему поднимется священник, начнет во весь голос каяться в том, что не вынес пытки и оклеветал себя и своего господина!

Ричард сделал быстрый жест в сторону палача, чтобы тот ускорил казнь, но старик Бардет принялся неистово вопить, что невиновен, что оговорил герцога Кларенса под пыткой, ибо этого потребовали от него палачи в угоду королю и герцогу Глостеру.

Толпа невольно притихла. Такое поведение в смертный час свидетельствовало, что осужденный либо законченный мерзавец и безбожник, либо и в самом деле невиновен. Поэтому и после того, как тело Бардета забилось в петле, народ не приветствовал это Событие, как обычно, ликованием. Глухой гул стоял в толпе, иные горожане стали расходиться, несмотря на то, что палачи едва приступили к казни Джона Стэси.

А спустя два дня в Лондон как вихрь примчался Джордж Кларенс. Король с младшим братом и двором отправились охотиться в Виндзор, когда им сообщили, что Джордж ворвался на заседание совета, волоча за собой известного законника доктора Джона Годдарда, и приказал тому зачитать отказ Бардета от показаний. Теперь Джордж требовал нового расследования в парламенте, обвиняя братьев в том, что они хотят оклеветать его, дабы он не сумел добиться руки наследницы Бургундии.

Когда Эдуард узнал о своеволии Джорджа, он выслал в Лондон отряд вооруженных стрелков, чтобы они доставили герцога Кларенса в Виндзор. Однако люди короля опоздали. Проворный Джордж, успев взбаламутить весь Лондон, ускакал вместе со своими приверженцами в свои владения в центре Англии, простиравшиеся вплоть до северного Йоркшира, где он – господин и сеньор – был недосягаем, и изменить это положение можно было, лишь захватив Джорджа силой, то есть развязав новую войну, а Йорк, как известно, никогда не шел против Йорка.

После всех этих событий король Эдуард тяжело запил. Ричард пребывал в ярости.

– Почему ты прощаешь ему? Сделай же что-нибудь! Ты король Англии или всего лишь брат Кларенса?

Согнувшись в кресле и упершись локтями в стол, Эдуард молча глядел в пустой бокал. Ричард бушевал, пока не заметил, как чеканные стенки кубка прогибаются во все еще сильных руках короля. Тогда он умолк. Этот изувеченный кубок как нельзя лучше свидетельствовал о том, что сейчас творится в душе старшего брата. Ричард ждал, что скажет Нэд.

– Я думаю, следует еще раз попытаться договориться с Джорджем, – медленно проговорил Эдуард. Его лицо было обрюзгшим и свинцовым, однако глаза оставались скорее печальны, нежели отуманены вином.

Ричард постарался сдержаться и бесстрастно сказал:

– Клянусь Святым Крестом, это не поможет. Джордж, чувствуя свою вину, может натворить все, что ему придет в голову. Проявите же волю, государь! Конфискуйте владения Изабеллы Невиль – и он тотчас утратит половину своего влияния. После этого вы сможете ввести войска в его владения, и Джорджу придется, как барсуку во время травли, бегать с места на место, из замка в замок, пока его не обложат в последнем. И тогда он предстанет перед судом за все свои преступления, и за вами будет решение – достоин ли он тяжкой кары или милосердия.

Эдуард наконец опустил свой бокал на стол.

– После предсмертного заявления Томаса Бардета и требования нового следствия по делу об отравлении это не так уж просто сделать. А наш Джордж таков, что, не раздумывая, развяжет новую войну, он ведь и без того считает, что более остальных достоин трона. Того и гляди он приколет к груди алую розу, и тогда страна захлебнется кровью. Ведь у Джорджа в руках вся сердцевина Англии – земли, крепости, замки. Что бы ни натворил в своей жизни Джордж, сколько бы безумств ни совершил, одно он сделал верно – женился на дочери Уорвика, человека, ставшего легендой…

Ричард нетерпеливо перебил:

– Да, Джордж любит поболтать о своей дружбе с Делателем Королей и даже, беря пример с Уорвика, бражничает с крючниками в портовых тавернах. Но при чем здесь это? Вы опасаетесь, Нэд, что Джордж может поднять против вас свои владения, но не делаете ничего, чтобы обезвредить его. Вы говорите о новых попытках переговоров с ним – и это когда при всех дворах Европы уже смеются над тем, что творит с вами Кларенс. Что ж, извольте снова идти на соглашение с ним, если такова ваша королевская воля. Однако меня увольте участвовать в этом.

Он повернулся и направился к двери.

– Дик! – окликнул его брат. – Не уходи, мне нужна твоя поддержка.

Ричард криво усмехнулся.

Зачем? У вас есть Гастингс, Риверс, Вудвили, наконец. Они составят внушительный эскорт, когда вы отправитесь на переговоры к Кларенсу. Меня же ждут дела на Севере.

-Дик! – В глазах короля светилась мольба. – Дик, но ведь мы Иорки…

– Да-да, а Йорк, как известно, никогда…

– Не в этом дело!

– А в чем же?

Ричарду на миг показалось, что он близок к тайне, что Эдуард сейчас о чем-то поведает ему. И, наверное, он ошибся: слишком торопливо вернувшись к королю, он не сумел скрыть жгучего любопытства. Ибо Эдуард вдруг отшатнулся, и лицо его стало непроницаемым. Так ничего и не сказав брату, он прервал их встречу. Ричард тут же велел своим людям собираться и отбыл в Йоркшир.

Однако мысли о тайной власти Кларенса над братом и о доставшемся Джорджу громадном наследстве Уорвика, делавшем его почти неуязвимым, не давали Ричарду покоя. Было и другое. Порой ход его размышлений приводил к загадочной леди из Пограничья. Анна ли это Невиль или нет, но по крайней мере то, что младшая дочь Уорвика не утонула в заводи близ Барнета, больше не вызывало у него сомнений.

Да, она вполне могла скрыться и, найдя Филипа Майсгрейва, уехать с ним в дикий угол Мидл Марчез. Одно обстоятельство по-прежнему не укладывалось в голове герцога. Он собственными глазами видел, как сражались Майсгрейв и Делатель Королей, как Уорвик рухнул с лошади. Хотя что, собственно, он видел? Туманное утро, ожесточенная схватка среди кустарника в болотистой низине. Но ведь рядом с Майсгрейвом и Уорвиком был и его человек, его оруженосец, а вернее – его оружие, преданный пес.

Уже в Йорке, принимая в своих дворцовых покоях многочисленные депутации от корпораций этого города, он выбрал время, чтобы с глазу на глаз переговорить с Джеймсом Тиреллом.

– Вспомни бой под Барнетом, Джеймс, – сказал он, увлекая помощника в нишу оконного проема и делая знак стражникам, чтобы они преградили путь очередной толпе цеховых старшин. – Если не ошибаюсь, я приказал тебе нечто перед тем, как мы ввязались в сечу.

Лицо Тирелла, как всегда, оставалось бесстрастным. Его словно и не удивил вопрос Глостера.

– Я все помню, милорд. Перед битвой вы приказали мне убить барона Филипа Майсгрейва. К сожалению, меня преследовали неудачи и нанесенный мною удар оказался не смертельным. Этого не случилось бы, если бы внезапно не поднялась паника и конь барона не сделал резкий скачок в сторону. Я бил наверняка и…

– Неважно, теперь все это неважно, Джеймс. Мне нужно, чтобы ты вспомнил нечто иное. Как был убит Делатель Королей? Ты ведь был рядом и мог видеть.

– Граф Уорвик был убит стрелой в горло, – холодно проговорил Тирелл.

– Ты уверен? – подавив спазм в горле, спросил горбун.

– Я был в двух шагах. Я следил за ними обоими и все отчетливо помню. Вы сказали, что Майсгрейв – предатель, и я поверил в это, когда заметил, что он со своими людьми стремится вытеснить Уорвика с поля боя. Один из людей Майсгрейва даже добыл Делателю Королей коня. Но спустя полминуты Уорвик вдруг схватился за горло, хотя Майсгрейв и не наносил ему удара. Я видел, как герцог из последних сил пытался вырвать стрелу, застрявшую в отверстии набородника. Что-нибудь еще, милорд?

Ричард покачал головой и отпустил Тирелла. Он был поражен тем, что запамятовал о подозрении, возникшем у него во время битвы при Барнете. Он ведь тоже видел, как люди Майсгрейва окружили кольцом двух сражающихся рыцарей и эти двое, звеня мечами, искусно продвигались из самой гущи боя в сторону леса. Как мог он забыть! Наверное, на него подействовала всеобщая убежденность, что именно от руки Филипа Майсгрейва пал великий Делатель Королей.

В нишу ступил его секретарь Джон Кендел с напоминанием, что герцога ждут старейшины корпорации каменщиков по вопросу обновления городской стены. Ричард сердито взмахнул рукой.

– Пусть убираются! Разве у этих ослов нет мэра? Почему они всегда и все хотят взвалить на меня?

– Ваше высочество, многие гильдии недовольны мэром, они ожидали вашего прибытия.

– Пусть сменят своего мэра, а мне сейчас не до них.

В тот вечер он долго мерил шагами освещенный лишь одной свечой длинный покой. Его горбатая тень то увеличивалась до чудовищных размеров, преломляясь под сводом потолка, то вовсе исчезала, когда он уходил в сумрачный дальний угол и там останавливался.

Все части головоломки сложились, и он словно воочию проследил всю жизнь Анны Невиль. Действительно, причудлива судьба младшей дочери Уорвика, однако Ричарда сейчас занимало не это. Кларенс! Лишенный половины своих владений, он не будет стоить и ломаного фартинга. Он станет слаб, как полевая мышь в холодную зиму.

Но какова Анна! Отказаться от бескрайних земель ради этого рубаки из Пограничья! Ее странный брак с ничтожным дворянином, ее жалкое существование в Мидл Марчез могут вызвать только недоумение, если не презрение. Это дает Кларенсу шанс отстоять свои земли и остаться по прежнему могущественным. Значит, никто не должен узнать об этом союзе опальной принцессы.

Придется изрядно потрудиться, чтобы придумать нечто особенное… Ричард резко остановился, глядя на одинокий огонь свечи. Дьявол и преисподняя! А не лучше ли для начала убедиться, что леди Майсгрейв и дочь Делателя Королей – одно и то же лицо? Не посетить ли под предлогом инспектирования приграничных крепостей Гнездо Орла?

Впрочем, так он может вспугнуть Анну, и она снова вырядится крестьянским парнем, служанкой или коровницей и ускачет куда глаза глядят. От этой особы только и жди нелепых выходок. Что ж, остается ввести в Нейуорт своего человека, который не спугнул бы Майсгрейвов и убедился бы, что Анна Невиль жива. Это должен быть тот, кто хорошо помнит ее, но останется не узнанным. Кто бы это мог быть? Кто?

Ричард еще долго не ложился. Поздно ночью во дворе раздался шум, замелькали блики факелов. Оказалось, с юга приехал Роберт Рэтклиф. Он привез свежие новости – король Людовик Французский переправил в Англию перехваченное его шпионами письмо герцога Кларенса к Марии Бургундской, в котором Джордж умолял ее стать его супругой, и тогда, при поддержке ее войск, он сможет начать войну с братом Эдуардом, который, как бастард и узурпатор, имеет куда меньше прав на трон, чем он – Джордж Плантагенет, наследник и Алой, и Белой Роз. Кларенс клялся Бургундской леди в любви и клятвенно обещал увенчать ее хорошенькую головку короной Альбиона.

Выслушав Рэтклифа, Ричард лишь пожал плечами.

– Все это забавно, но не интересно. Король, брат мой, как водится, простит Джорджа. Все это мне надоело и раздражает, как, к примеру, хвастливые речи старых рыцарей или мошкара после грозы. Сейчас меня интересует нечто иное. Мой дорогой сэр Роберт, хорошо ли вы помните Анну Невиль?

Тяжелая челюсть Рэтклифа на мгновение дрогнула, но уже через минуту он взял себя в руки и спокойно ответил:

– Я помню принцессу Анну. Он перекрестился.

Ричард, не глядя на Рэтклифа, медлительно снял нагар со свечи.

– А как вы считаете, она могла бы помнить вас? На этот раз Рэтклиф промедлил с ответом, и Ричард нетерпеливо оглянулся. Сэр Роберт глубоко вздохнул.

– Даже если она меня и помнит, то вряд ли замолвит перед Господом Богом словечко за человека, который был ее тюремщиком в старом замке Хэмбли.

Ричард захохотал так, что пламя свечи заметалось, отбрасывая на недоумевающее лицо Рэтклифа причудливые тени. Любопытно, какие мысли роятся сейчас в голове его приближенного? Ричард еще пуще расхохотался, пока, обессиленный, не упал в кресло, едва сумев проговорить:

– Ступайте с миром, сэр Роберт.

Но, когда за ним закрылась дверь, смех Ричарда тотчас утих. Вот оно! Нашел! Джон Дайтон, простолюдин, поднятый Ричардом за верную службу из положения иомена до оруженосца, а затем получивший рыцарский пояс и звание камердинера. Когда-то именно он упустил Анну Невиль, бежавшую с рыцарем Бурого Орла во Францию, и разгневанный Ричард прогнал его с глаз долой, пригрозив, что немедленно разделается с Дайтоном, если тот осмелится хотя бы напомнить о себе. Но сейчас герцог думал не об этом – он напрягал память, перебирая в мельчайших подробностях события семилетней давности, и неожиданно пришел к выводу, что Джон Дайтон именно тот человек, который ему нужен.

Он много раз видел и наверняка сможет узнать дочь Уорвика, несмотря на годы и изменившийся, должно быть, облик Анны. У Джона Дайтона всегда была цепкая память, и, когда герцог Глостер изгнал его, ему порой не хватало этого верного, готового на все слуги. Потом появились новые помощники, и Ричард начисто забыл о поверенном своих былых тайн. Он был спокоен, интуиция подсказывала ему, что Дайтон – из той породы, что хранит верность до конца.

Джон Дайтон охотился за Анной и бился с людьми из отряда Майсгрейва, но, как он уверял Ричарда, делая при этом все возможное, чтобы они не могли узнать, кто их таинственный преследователь. Он утверждал, что никто из преследуемых не видел его лица, ибо он никогда не поднимал забрала.

Анна либо Филип могут узнать его лишь по голосу, но это само по себе маловероятно, так как невозможно помнить голос человека на протяжении стольких лет. Итак, ничто не препятствует ему послать сэра Джона соглядатаем в Нейуорт. Ведь, даже если тот назовется собственным именем, вряд ли кто припомнит служившего некогда у Ричарда Глостера нелюдимого рыцаря.

На следующий же день герцог призвал к себе Кендела и велел собрать сведения о своем бывшем камердинере. Он помнил лишь, что отдал Дайтону в жены дочь местного рыцаря, но даже не мог припомнить, из какой семьи, так как делал это впопыхах, желая наградить Джона за какую-то услугу.

И Кендел вскоре принес необходимые сведения герцогу: Джон Дайтон, ставший по жене рыцарем Миддлтоном, проживает в северном Йоркшире среди Кливлендских пустошей и занимается разведением скота. Порой он участвует в набегах Перси на шотландцев, но в остальное время это обычный землевладелец, посвящающий всего себя своему имению.

Выслушав все это, Ричард поначалу хотел было вызвать Дайтона к себе, но вскоре передумал. Для осуществления задуманного герцогу было необходимо, чтобы Дайтона не заметили в связях с ним. И тогда он решил сам посетить северный Йоркшир, тем более что давно следовало осмотреть гарнизоны тамошних замков, а также навестить своего духовного наставника – настоятеля аббатства Риво. К тому же он чувствовал, что стосковался по Кливленду – этой продуваемой всеми ветрами зеленой крыше Англии, краю, где прошло отрочество нелюдимого, затравленного сверстниками принца из рода Иорков.

И вот теперь, оставив свиту в аббатстве и погоняя коня по взволнованному морю трав, среди которого бродили лишь стада скота да кое-где вился дымок на ферме в одиноком монастыре, Ричард вдруг ощутил себя вернувшимся в прежние времена. Как и тогда, его пленяли безлюдье и красота этих мест; как и тогда, ему было легко и привольно под бодрящим йоркширским ветром; как и тогда, он был одинок и вынашивал великие планы, мечтая отомстить за себя и превзойти тех, кто его унижал, начиная от рослого придурковатого сына псаря его отца, которого позднее Дик приказал бросить в колодец, и кончая собственными братьями.

Теперь же он собирался отомстить и Анне Невиль – жестокой, избалованной всесильным отцом девчонке, издевавшейся над увечным кузеном, а позднее ставшей для него и настоящим врагом. Ричард усмехнулся, вспоминая, что после того, как он взялся за расследование обстоятельств «гибели» Анны, при дворе утвердилось мнение, что он все эти годы тайно был влюблен в младшую дочь Уорвика, а Эдуард даже поддерживал эти слухи, повествуя за чашей, что во время битвы при Тьюксбери герцог Ричард неспроста искал встречи с Эдуардом Ланкастером.

Ричард не стал опровергать эту болтовню. Пусть лучше думают, что он верный рыцарь Анны Невиль, давший обет-чистоты и безбрачия, нежели Эдуард навяжет ему какой-нибудь нелепый брак из политических соображений. Когда король заводил разговор о том, что люди, стоящие у власти, не могут по собственной воле решать свою судьбу и должны исходить из выгоды государства, Ричард начинал ухмыляться и напоминал Нэду про его брак с леди Грэй, а также, дабы навсегда отвадить Эдуарда от подобных мыслей, историю, как коннетабль Франции Сен-Поль с презрением отверг навязанную ему в родственницы вдову мелкопоместного уэльского дворянина, а ныне – королеву Англии.

Бегущий по долине ручей обрывался небольшим водопадом. Ричард миновал еще одну долину, где на тучных пастбищах бродили коровы, а лохматые шотландские овчарки караулили стада глупо блеющих остриженных овец. В зеленой складке между холмами виднелись деревянные хозяйственные постройки, однако его внимание привлек крутой склон холма напротив, уходящий ввысь и белеющий обнажившимся известняковым обрывом. На самом верху холма виднелось неуклюжее каменное строение, воздвигнутое там словно из упрямства и презрения к бесконечному буйству ветров. Лишь небольшая роща искореженных стихией сосен защищала замок с востока, и Ричард, глядя на его темные осыпающиеся стены, невольно подумал о том, какая стужа должна царить за ними в пору бесконечных зимних метелей. Однако именно это и был Миддлтон-холл, к которому Ричард стремился.

Копыта коня звонко защелкали по известняковой тропе, ведущей к замку. Ричард миновал гудящую под порывами ветра рощу на вершине холма и подъехал к стенам. Вблизи замок казался далеко не таким величественным и грозным, как из долины: всего лишь потемневшие от времени невысокие стены с зубчатой башенкой на углу, покрытые мхом. Перед ним оказались огромные, открытые настежь ворота, а вокруг не было ни души. Герцог въехал во двор, защищенный от свистящего в ушах ветра, где огромные псы, гремя цепями и заливаясь лаем, заметались у стен. Ричард огляделся. Двор был не прибран, все здесь свидетельствовало о запустении. На веревке, протянутой от створки ворот к деревянной галерее, полоскалось на ветру белье, сквозь растрескавшиеся плиты двора росли травы, которые никому не приходило в голову выполоть.

На деревянной галерее показались четыре женщины и рыжий подросток и застыли, с недоумением глядя на вельможу на сказочном белом скакуне, в алом плаще поверх серебристой кольчуги, с длинным изукрашенным мечом за поясом.

– Я хочу повидать сэра Джона! – перекрывая лай собак и треск белья на ветру, прокричал Ричард.

Одна из женщин что-то сказала, и остальные, сбежав по лестнице, кинулись успокаивать псов. Говорившая последовала за ними и опустилась в низком реверансе. Ричард узнал ее. Десять лет назад он отдал ее, двенадцатилетнюю девочку, в жены Джону Дайтону. Десять лет назад он сам был почти мальчишкой, она же была совсем дитя с едва начавшей оформляться фигурой, но ей принадлежали этот замок и земли, а Ричард имел права опеки над ней и мог распоряжаться ее судьбой.

Теперь он был владыка Севера, мужчина в расцвете сил, обиженный природой, но сумевший справиться со своим изъяном, она же выглядела куда старше своих двадцати двух лет и хотя держалась с достоинством леди, но кожа ее была обветрена и потрескалась, руки грубы и красны, а тело казалось легким и хрупким, словно иссохшим.

Ричард вдруг подумал о том, какова может быть теперь Анна Невиль. Бэкингем говорил, что она ослепительно красива, однако сейчас, глядя на эту молодую, но бесконечно изможденную женщину, герцог решил, что жизнь в этих холодных, лишенных комфорта обиталищах мало кому идет на пользу.

Служанкам наконец удалось угомонить псов. Леди Миддлтон осведомилась, чему обязана честью видеть в своем замке сиятельного герцога Глостера.

– Вы помните меня? – невольно изумился Ричард.

– Разумеется. И дня не проходит, чтобы мы с супругом не молились о вас Всевышнему.

Она говорила учтиво, с характерным йоркширским выговором, но глаза глядели сухо, почти неприязненно. Ричард не обратил на это внимания и усмехнулся ее словам. Старый Дайтон по-прежнему верен, и он не зря остановил на нем свой выбор. Он снова повторил, что хотел бы видеть сэра Джона, и женщина ответила, что он внизу, в долине, осматривает бычков, приготовленных на продажу. Пусть его высочество не откажется спешиться и войти, она же пошлет кого-нибудь за господином. Однако Ричард отказался от приглашения, сказав, что сам отыщет ее мужа.

Спустившись с холма, Ричард подъехал к длинным бревенчатым постройкам и, соскочив с коня, привязал его к жердям изгороди. Из-за угла строения показался лохматый, одетый в овчины скотник и, разинув рот, уставился на идущего к нему прихрамывающего лорда. Ричард на местном диалекте спросил, где его господин, так как вокруг не было ни души и лишь куры да воробьи хлопотали в навозных кучах. Мужлан, наконец-то сообразив, о чем его спрашивают, захлопнул рот и ткнул корявым пальцем куда-то между срубами.

– Сэр Джон собираются отпилить Лайонелу рога, – словно набив рот горячей кашей, выговорил он.

Ричард хмуро буркнул что-то насчет забавного имени для быка.

Скотник заухмылялся:

– О да! Да и сам Лайонел забавный зверь, самый забавный из тех, что я видел на своем веку, провалиться мне на этом месте! И телята от него все как на подбор, да вот беда – норовом он не вышел. Недавно расквасил Косого Джимми о стену ну что твою перезрелую сливу, разрази меня гром, если я лгу.

Ричард не дослушал и, подобрав плащ, двинулся в глубь построек и скотных дворов, перешагивая через лужи мочи и навозные кучи. Лохматый скотник шлепал босыми ногами вслед за герцогом, без устали твердя, какой небывалый бык Лайонел. Ричард уже жалел, что не дождался Дайтона в замке.

Они миновали пустую конюшню с рядами стойл, кормушками, кучами торфа и прелой соломы и оказались на заднем дворе. Далее тянулся еще один двор, и Ричард подумал, что все эти смрадные сооружения занимают места куда больше, чем замок, а Джон Дайтон должен был бы уже сколотить на скоте изрядное состояние.

Его размышления были прерваны громоподобным ревом, донесшимся из распахнутых дверей покосившегося сруба. Затем послышались крики, ругань, а через мгновение – треск дерева и отчаянные вопли.

Ричард и следовавший за ним босоногий скотник невольно замедлили шаги, глядя, как из дверей вылетели трое здоровенных парней, а затем показалось огромное угольно-черное создание, ревущее и мотающее огромной, как валун, башкой. Ослепленный ярким дневным светом, бык резко остановился, сердито хлеща себя по бокам хвостом и роя землю передними копытами.

– Спасайтесь, сэр! Это Лайонел! – вскричал скотник и со всех ног кинулся в какой-то закоулок.

Ричард замер, весь напрягшись. Сработал охотничий инстинкт, и он, обнажив меч, словно охотясь на вепря, покрепче уперся ногами в землю, готовый встретить исполинского зверя. Внезапно герцог опомнился, и ему стало стыдно: подумать только – как мальчишка испугался коровы. Но уже в следующий миг он как следует разглядел остановившегося перед ним Лайонела, и в животе у него все собралось в холодный ком.

Бык был чудовищен: пятифутовый размах рогов, шея с могучими буграми мышц, подобная скале грудь и отливающая вороной сталью морда с огоньками крохотных глаз, холодных и сверкающих бешенством. «Это вовсе не корова, – мелькнуло в голове Ричарда, – это подлинный потомок древних туров, настоящее исчадие ада!»

Ему что-то кричали, но Ричард в своем красном плаще, опустив меч, как завороженный стоял посреди двора, глядя на неотвратимо приближающееся животное. «Как перезрелую сливу», – вдруг вспомнил герцог и тотчас отчетливо представил себе это. В следующий миг, словно опомнившись, он швырнул в сторону черного чудовища меч и со всех ног кинулся через двор в двери конюшни.

Ричард был хром, однако сейчас, слыша позади глухой топот и свистящее дыхание Лайонела, он совершал такие скачки, которые сделали бы честь лучшей борзой из его своры.

В мгновение ока он пронесся мимо стойл, видя лишь светлое пятно выхода впереди, и едва не взвыл, заметив, что это пятно уменьшается, так как люди Дайтона начали закрывать тяжелые створки. С ними был и сам Дайтон, но Дик не узнал его. Эти люди хотят запереть его вместе с ревущим диким животным!

Он закричал – и так, с неистовым воплем, вылетел сквозь оставленный узкий проход и понесся дальше, не замечая, что Дайтон и его люди тотчас захлопнули ворота, вдвинув в пазы дубовый брус и предоставив быку вымещать на толстых досках свою ярость.

– Ваше высочество! Господин мой, остановитесь! Дайтон со всех ног кинулся за далеко опередившим его герцогом. Он догнал его за фермой. Ричард уже опомнился и остановился, тяжело хватая ртом воздух.

Его бывший камердинер, босой, одетый, как и его пастухи, с обветренным багровым лицом и отросшими спутанными волосами, бросился в ноги принцу.

– Мой лорд! Мой принц! Ваше высочество! Я узнал вас сразу, но. Боже, как я испугался… Я убью этого зверя, не медля ни секунды!

От обычно угрюмого и сдержанного Джона Дайтона трудно было ожидать подобного проявления чувств. Валяясь в ногах у горбатого принца и жадно целуя полы его забрызганного грязью плаща, он едва ли не рыдал:

– Я убью этого быка, клянусь верой, я сейчас же зарублю паршивую тварь!..

Ричард наконец перевел дух.

– Вот и ладно, сэр Джон. Убей. А голову, как охотничий трофей, повесь у себя над камином.

Дайтон с такой готовностью закивал, что Ричард снисходительно улыбнулся. Его приближенный изрядно опустился, живя в этой глуши, однако у него по-прежнему мощный торс, широкие, чуть сутуловатые плечи, длинные, бугрящиеся узлами мускулов руки и все тот же по-собачьи преданный взгляд, каким он всегда глядел на своего господина.

Ричард, стараясь не вспоминать о том, как только что несся по склону, велел отыскать свой меч и привести коня, а сам неторопливо направился в сторону замка. Его мучил стыд. Хотя, с другой стороны, вспоминая, как разбегались от быка люди Дайтона, он убеждал себя, что у него не было иного выхода. Однако этот леденящий душу страх, который поверг его в минутное безумие, вдруг отчетливо напомнил Ричарду, что нечто подобное с ним уже происходило. Это был тот ужас, когда он ничего более не воспринимал и стремился лишь спасти себя во что бы то ни стало.

Много лет назад, на мосту замка Сендель, когда, охваченный ужасом, он оставил в руках ланкастерцев своего юного брата Эдмунда… Это была его тайна, о которой, кроме него, знала теперь только Анна Невиль.

Джон Дайтон нагнал его в роще близ замка. Он протянул принцу меч и последовал за ним, ведя коня в поводу. Его глаза искали глаза молодого герцога однако, когда они вошли во двор, Джон тотчас взял себя в руки и, отозвав жену, начал отдавать ей распоряжения. Ричард бросил подбежавшему рыжему парнишке повод, а затем вместе с Дайтоном они поднялись наверх, в жилые покои замка.

– Этот мальчишка – твой сын? Дайтон отрицательно помотал головой.

– Господь не дал нам с Элисон детей. Тимоти всего лишь поваренок, сын кухарки.

Они поднялись по винтовой лестнице в башню, и Ричард огляделся.

Голые, сложенные из огромных камней стены без украшений, устланный тростником пол, тяжелая мебель, кое-где покрытая овчинами, и очаг под колпаком, в котором давно не разводили огня. В открытое окно влетал ветер, принося запахи трав и песню дрозда.

Джон Дайтон видел, каким взглядом окинул герцог зал, и торопливо пояснил, что в Миддлтон-холле редко бывают гости, но тогда все здесь приводится в надлежащий вид. Он словно оправдывался, а Ричард, глядя из окна, видел внизу в долине большие амбары, овины, скотные дворы и конюшню и думал о том, что Джон Дайтон и в самом деле должен быть куда богаче, чем кажется.

Внезапно он вспомнил, что только что избежал страшной и унизительной смерти. Не слушая, что говорит за его спиной бывший камердинер, он мысленно вознес благодарственную молитву и поклялся, что, вернувшись в аббатство Риво, пожертвует десять фунтов золотом на обновление главного алтаря.

Вскоре в зал вошла супруга сэра Дайтона со служанками. Дорогая серебряная посуда, что появилась на столе, показалась неуместной в этой суровой башне. Глостер вопросительно взглянул на Дайтона. Тот жестом отослал женщин, собственноручно налил герцогу вина в чеканный бокал. Бывший камердинер, как оказалось, все еще не забыл, как полагается прислуживать за столом.

Ричард отпил из бокала и удивленно воззрился на Дайтона. Это было дорогое бургундское вино, темное, бархатистое. Оно ласкало небо, согревало и таило в себе терпкость виноградных гроздей, взращенных под южным солнцем.

– А ты, однако, знаешь в этом толк, Джон. Ты ходишь в дерюге, твоя жена щеголяет в холщовой юбке, а вина в твоем погребе лучше, чем у меня в Понтефракте.

Джон Дайтон согласно кивнул.

– Да, я позволяю себе отдать дань кое-каким старым привычкам. Однако весь доход от моих земель и продажи скота я решил вложить в богоугодное дело.

И, увидев, как недоуменно глядит на него Ричард, пояснил:

– Я хочу построить церковь в этой долине. В свое время я много грешил, проливая невинную кровь, и теперь, воздвигнув храм, я хочу искупить свою вину перед Всевышним.

В глазах Ричарда зажглись веселые искорки.

– Но, Джон, ведь все, что ты делал, ты делал по моему приказу, и поэтому твои грехи надлежит искупать мне. Джон Дайтон покачал головой.

– Никогда, милорд, я не мог бы позволить вам взвалить на себя такую непомерную ношу. Вы столько сделали для меня, что и не передать словами. Пусть уж мои грехи пребудут со мной.

Ричард открыто улыбнулся и поставил бокал.

– Ну что ж, сэр Джон, раз уж вы решили посвятить свою жизнь искуплению прежних грехов, выходит, что я зря приехал к вам в Миддлтон-холл.

Джон Дайтон вскинул голову, ноздри его раздулись, а глаза блеснули странным огнем. Сейчас он выглядел, как старая борзая, заслышавшая звук охотничьего рога.

– Ваше высочество, – Джон весь подался вперед. – >Вы… Уж не хотите ли вы снова взять меня на службу?

– Ну, если ты дал обет, то вряд ли то, зачем я приехал, так уж важно.

– Обет? К черту обеты! Только кликните, милорд, и я забуду ради вас все десять заповедей разом.

Ричард продолжал улыбаться, глядя на этого верного слугу, чьей преданности не поколебали годы. Этот человек боготворит своего господина.

– Я приехал за тобой, Джон. Ты нужен мне. Дайтон несколько мгновений молчал, а затем склонился и благоговейно припал к руке Ричарда Глостера…

Они встретили его в туманной болотистой низине – трое одетых в кольчуги ратников в шлемах, с арбалетами за плечами. Кони под ними были рослые и ухоженные. И неискушенному глазу было видно, что это люди сиятельного господина.

10.

Джон Дайтон остановил коня. Как и они, он был в воинском облачении, поверх него был накинут еще и длинный дорожный плащ, из-под которого виднелся меч в окованных серебром ножнах.

– Я следую в Нейуортский замок, – сказал он. – Говорят, там можно кое-что заработать на службе у барона, а я как раз ищу человека, который купил бы меня и мой меч.

Один из ратников, сухощавый, с откинутым за плечи капюшоном кольчуги и совершенно белыми, развеваемыми ветром волосами, внимательно оглядел Дайтона. Джону стало не по себе. Он узнал этого парня. Тот держал поводья одной рукой, вторая же, с металлическим крюком, лежала на бедре. Да, тот самый, который когда-то был в отряде Майсгрейва. Это он, Джон Дайтон, отрубил ему руку. Узнает ли он его? Нет, не может быть. Эти люди никогда не видали его лица. Тогда, может быть, он узнает его голос? Вряд ли, ведь прошло достаточно много времени.

Однорукий воин задал Дайтону несколько вопросов:

имя, откуда родом, у кого доводилось служить. Джон назвал себя, сказал, что в последнее время жил в Йоркшире и разводил скот, но потерял все после падежа, а теперь решил вновь заняться тем, чем промышлял в молодости.

– Если ты со своими коровами не разучился владеть оружием, может, ты и подойдешь. Замку всегда нужны воины.

Он сделал знак следовать за ним, и они поскакали вдоль болота, миновали цепь холмов, а затем перед Дайтоном открылась широкая долина с замком на скале в самой ее середине, соединенной кремнистым перешейком с базальтовой грядой.

Джон Дайтон внимательно разглядывал замок. Тот казался неприступным, и он подумал, что замысел его господина не так уж легко будет привести в исполнение. С трех сторон – массивные башни и крутые обрывы. Этот Нейуорт невозможно взять, разве что обладая волшебным умением духов проходить сквозь стены и взлетать на отвесные скалы. Лишь с одной стороны, где тропа спиралью поднималась на каменистый перешеек и круто сворачивала к замку, склон казался достаточно пологим, да и сам перешеек был настолько широк, что здесь мог пройти отряд латников. Если и штурмовать, то только отсюда. Хотя и это не просто, если взглянуть на высокий земляной вал и ров, рассекавший перешеек. Через ров был перекинут подъемный мост, по которому сейчас тащился воз свежескошенной травы.

Спутники Дайтона придержали лошадей, пропуская его.

Дайтон видел глубокую арку ворот между двух сторожевых башен, на которых расхаживали ратники, а между зубцов стены виднелись темные жерла кулеврин. Он заговорил об артиллерии, и один из спутников, рослый светловолосый великан Гарольд, с улыбкой сказал, что в замке есть еще и бомбарда, и немалый запас пороха в одной из башен. Однорукий воин, однако, весьма грубо велел великану заткнуться, но Дайтон уже принял к сведению его сообщение, а также отметил про себя, что Гарольд несдержан на язык.

Они въехали во внутренний двор. Дайтон ощущал на себе множество любопытных взглядов, но держался спокойно. Он неторопливо огляделся. Здесь царила деловая суета. Птичница кормила цыплят, слышались удары молота и сопение мехов в кузне, слуги выколачивали ковры, конюхи чистили лошадей, а шорник, усевшись верхом на лавку, чинил сбрую. Над пекарней поднимался дымок, и пришедшие из села крестьяне терпеливо ожидали, когда настанет их черед печь хлеб, сидя на припеке на выступе стены, а те, что помоложе, перебрасывались шуточками с ратниками барона.

Убеленный сединами хромой прислужник махал метлой невдалеке от вторых ворот двора и, чертыхаясь, отгонял разыгравшихся молодых борзых. В дальнем углу дворовые люди скребли огромные котлы. Все выглядело бы вполне мирно, если бы не дозоры на стенах, ратники, попадающиеся там и сям, не настороженность в глазах людей, разглядывающих чужака.

Дайтон знал, что его внешность не располагает к проявлению чувств, хотя от обычного наемника его не отличить. Отправляясь в Нортумберленд, он подрезал отросшие волосы, сбрил бороду, обнажив рваный, уродующий подбородок шрам. Впрочем, это придало ему еще более воинственный вид, а угрюмый взгляд Дайтона из-под нависших косматых бровей не изменился с тех пор, когда он вступал в любую схватку по приказу герцога. Не слишком-то он был похож на человека, посвятившего себя уходу за скотом.

У конюшни они спешились и прошли во второй двор, который от хозяйственного двора также отделял ров с подъемным мостом на цепях, уходивших в глубь мощной надвратной башни. Дайтон отметил, что и во втором дворе, как и в первом, все постройки располагались так, чтобы послужить препятствием и укреплением при нападении. Однако лишь некоторые из них были каменными или опирались на каменные фундаменты. Сплошь дерево да солома, а значит, если умело развести огонек, этим можно отвлечь осажденных при штурме.

Однако, когда они обошли обширную, стоявшую во избежание пожаров в отдалении от остальных построек кухню, картина разительно изменилась. Взору Дайтона открылась просторная площадка, вымощенная плитами светлого местного камня. Со всех сторон ее окружали массивные крепостные стены, к которым примыкали крытые деревянные галереи, на которые выходили двери жилищ прислуги и воинов, обзаведшихся семьями.

Пролет стен замыкали те мощные квадратные башни, которые Дайтон видел снизу, проезжая под скалой. В центре площадки располагалось жилище хозяина замка – мощное, но не лишенное определенной привлекательности благодаря ряду больших окон во втором этаже и круглым островерхим башенкам по углам здания.

Здесь Дайтон обнаружил немало воинов, которые упражнялись во владении оружием – фехтовали или стреляли из лука по мишени. Но чужак не обратил на это внимания, ибо увидел совсем неподалеку самого Филипа Майсгрейва – человека, из-за которого он лишился службы у герцога Ричарда и столько лет прозябал в глуши.

Барон сидел на скамье, небрежно опершись о рукоять меча, и внимательно наблюдал за сражающимися перед ним тяжелыми секирами воинами. Было очевидно, что бой идет не всерьез. После двух-трех выпадов противники останавливались, поворачивались разом к Майсгрейву, слушая, что тот говорит. Затем вновь принимались за дело. Их секиры были затуплены, и Дайтон видел, как ловким приемом один из ратников нанес противнику удар по шлему такой силы, что, будь секира боевой, тот наверняка бы рухнул замертво. Но его противник лишь покачнулся, затряс головой, а наблюдавшие за схваткой воины расхохотались. Засмеялся и Филип. В это время к нему приблизился однорукий воин, сопровождавший Дайтона, и, указав крюком в сторону чужака, что-то проговорил.

Глядя на Майсгрейва, Дайтон испытывал некое злобное торжество. Вот он, его враг, человек, который победил его, несмотря на все старания. Что ж, видимо, пришло время расквитаться, и он, Джон Дайтон, сделает все, что в его силах, чтобы так и случилось. Майсгрейв заслужил это, и заслужил вдвойне, если действительно прячет здесь Анну Невиль. Ричард Глостер совершенно уверен, что это так и есть, а Дайтон знал, что его господин редко ошибается.

Майсгрейв наконец приблизился.

– Мир вам во Христе, милорд, – заставил себя отвесить поклон Дайтон.

Они заговорили. Это была обычная беседа при найме на службу. Откуда явился, каким оружием владеет, где раньше служил. Дайтон, как и велел Ричард, говорил полу правду: давным-давно сражался за герцога Глостерского, участвовал в войнах Перси, затем осел в своем именьице в северном Йоркшире, ну а теперь снова решил попробовать подзаработать мечом.

– Почему же ты поехал не к графу Нортумберленду, а ко мне? Ведь тебя там знают.

Дайтону очень не нравился пристальный взгляд, каким на него смотрел Майсгрейв. Если этот рыцарь что-то заподозрит и откажется взять его на службу, он уже никогда не сможет доказать свою преданность младшему Йорку.

Если Дайтона и душило волнение, на лице его это никак не отражалось. Оно оставалось угрюмым и спокойным, тяжелые складки тянулись от крыльев носа к подбородку, русые с проседью волосы падали на лоб. Он еще не успел ответить, как Майсгрейв внезапно сказал:

– Джон Дайтон… Я, кажется, слышал твое имя. И как будто где-то видел тебя.

– Вы не могли меня видеть, сэр, – твердо проговорил Джон.

Возможно, слишком твердо, но Дайтон знал, что это так и есть. Его охота за Майсгрейвом в свое время велась с закрытым забралом. Да, они бились один на один во время давнего пожара, но и тогда он оставался в шлеме. Это могло произойти, когда Дайтон состоял при Ричарде, однако тогда, только что поднятый из праха своим господином, Дайтон редко сталкивался с придворными, а про Филипа Майсгрейва хотя и слышал, что тот был возлюбленным Элизабет Грэй, но впервые увидел его лишь в день отъезда во Францию со злополучным письмом.

– Мы не могли ранее встречаться, – вновь повторил он, выдерживая устремленный на него взгляд барона. – Уж я бы навек запомнил такого лорда, как вы. А что до того, почему я приехал к вам, сэр, так мне это посоветовал оруженосец герцога Бэкингема Ральф Баннастер. Он так хвалил ваши порядки, что я решил отправиться сюда, а не к Перси, который сейчас больше препирается о правах и привилегиях с братом короля, нежели сражается.

Кажется, изобретенная для него Ричардом легенда сработала. Майсгрейв благожелательно кивнул. Пришла пора испытать нового бойца, померившись с ним силами.

Дайтон вытащил меч и попробовал ногтем лезвие. Видя, как Майсгрейв занимает боевую позицию, он ухмыльнулся про себя. Он помнил все схватки с этим человеком и все то время, что ехал сюда, вспоминал их до мелочей. Они бились трижды: в полном воинском облачении, во время пожара и на узкой тропе, где Джон был в доспехах, а Майсгрейв – нет и где улетучился самый верный шанс разделаться с Бурым Орлом, потому что эта бешеная девка Анна Невиль приволокла на подмогу целую толпу вооруженных до зубов ланкастерцев.

Итак, Майсгрейв хочет снова испытать, как Джон Дай тон владеет мечом. Что ж, со дня появления в Миддлтон-холле герцога Глостера он только и делал, что набивал руку, вспоминая приемы, которыми прежде владел в совершенстве.

Они шагнули навстречу друг другу. Их мечи сшиблись, высекая искры, и краем глаза Дайтон заметил, что едва были сделаны первые выпады, как все остальные ратники прекратили упражняться и стали наблюдать за их борьбой. Дайтон провел несколько стремительных колющих выпадов, которые рыцарь умело отбил. Но это ничего не значило. Еще с прежних времен он помнил, сколь великолепный боец Филип Майсгрейв. Он почувствовал это, когда барон оттеснил его через весь двор к кухонным постройкам, где Дайтону все же удалось остановить атаку чередой отчаянных ударов, так что Майсгрейву пришлось отступить.

На какой-то миг Дайтону нестерпимо захотелось, использовав какой-нибудь коварный прием, отомстить одним ударом за все годы изгнания. Но нет! Все еще впереди. Однако, нанося могучий удар с оттяжкой – тот, который так трудно отбить и который, достигая цели, разваливает человека надвое, он испытал жгучую радость. Майсгрейву пришлось приложить всю силу и мастерство, чтобы парировать его.

Неожиданно он остановился и опустил меч, испытующе глядя на Дайтона.

– Где ты научился этому удару, Дайтон?

Джон с равнодушным видом пожал плечами.

– Еще на службе у герцога Глостера. У меня был неплохой учитель боя. У него я и перенял этот прием.

– У Глостера, – тихо повторил рыцарь. – Да, пожалуй, именно у Глостера мог найтись такой учитель.

После этого он отвел новичка в сторону и стал задавать ему вопросы, которые могли бы показаться весьма странными, если бы Дайтон не знал их подоплеку. Барон хотел знать, как давно тот служил у герцога Глостера, кого из придворных короля и его брата знавал, бывал ли на Юге.

Дайтон отставил пустую тарелку и, облизав пальцы, вытер их о штаны. Он снова чувствовал, что воины косятся на него, и оперся спиной о стену, вытянув ноги.

– Малютка, наверное, поняла, что приезжий человек может худо подумать о девочке, предлагающей себя в жены воину.

Патриция, не отрывая глаз от него, вдруг часто-часто заморгала, подбородок ее дрогнул. Она бы расплакалась, но Гарольд притянул ее к себе и, поглаживая, стал успокаивать, Джону же посоветовал попридержать язык.

В это время с дальнего конца кухни донеслись крики и ругань и мимо воинов вихрем пронеслась девчонка в красном платье, торопливо жевавшая на ходу. Следом за нею, крича и размахивая вертелом, семенил низкорослый толстяк В белом переднике.

– Крест честной! Слыханное ли дело!.. Поглядите, что учинила эта плутовка! Мой пирог, мой прекрасный пирог! – Он схватился за голову. – Вся корка объедена. Как я его на стол подам?

Поняв, что проказницу уже не догнать, он вернулся к своему изуродованному шедевру, продолжая кричать, что пожалуется леди Анне на проделки ее дочери, с которой нет никакого сладу, но слуги и кухарки лишь посмеивались. Патриция, оставив воинов, побежала взглянуть на следы кухонной катастрофы, а вскоре и ратники покинули кухню, не придав значения словам Патриции о новом воине.

Так началась служба Джона Дайтона в Нейуорте. В тот же день он увидел хозяйку замка, и, хотя встречался с нею в последний раз несколько лет назад, причем она была острижена и в мужской одежде, Джон тотчас признал ее. Герцог не ошибся, как и следовало ожидать. И хотя дочь Уорвика очень изменилась со дня их встречи, стала женственней, да и на местном диалекте говорила так непринужденно, словно не родилась на Юге и никогда не читала Чосера в покоях Вестминстера, эти кошачьи зеленые глаза, легкомысленно вздернутый нос, упрямый подбородок говорили сами за себя. Она оставалась худа, словно подросток, однако, когда вечером вместе с мужем восседала во главе стола в большом зале донжона, сразу бросалось в глаза, что перед вами настоящая леди.

В первую ночь в замке Джон Дайтон долго не мог уснуть. Он ворочался на своем тюфяке, хотя ратники уже вовсю храпели и лишь в самом дальнем закутке гарнизонной башни, за перегородкой, слышалась возня – кто-то из воинов приволок с собой девку.

Заложив руки за голову, Дайтон молча вглядывался в закоптелый потолок, вспоминая свой разговор с герцогом. Он получил приказ под видом простого наемника пробраться в Нейуорт и окончательно убедиться, что супруга барона Майсгрейва – младшая дочь Делателя Королей.

Дайтон был тронут, что, как и встарь, его господин раскрыл перед ним свои планы и говорил с ним как с равным. Легко умереть за такого сеньора. Однако Дайтон понимал, что, если и в этот раз он не оправдает надежд, больше никогда не придется рассчитывать на милости принца. В его памяти стояла картина: он, сын простых иоменов, поднимает чашу вместе с братом короля, и тот, не спеша, шаг за шагом, посвящает его в свои сокровенные тайны.

– Если я ошибаюсь и супруга барона вовсе не Анна Невиль, то ты, Джон, спустя несколько дней должен отказаться от службы и возвратиться в Йорк. Однако я убежден, что это все-таки она. Все сходится на этом. И если это так, ты останешься в замке и узнаешь все об этой крепости. Ты должен увидеть и запомнить каждую мелочь, а заодно и поразмыслить, как сделать так, чтобы твердыня Нейуорта пала. Шотландцы требуют голову Майсгрейва – и они ее получат. А я смогу наконец добиться скрепления мирного договора для Англии. Это нелепое условие, что выдвинул Яков Стюарт, теперь только на руку нам, и я убью двух, нет, даже трех зайцев кряду: выполню требование Стюарта и обещаю, что и пальцем не пошевелю, если его люди нападут на Нейуорт, разделаюсь с предателем Майсгрейвом, и королю не в чем будет меня упрекнуть, ведь вся вина падет на шотландцев, а главное – главное то, что в моих руках окажется дочь великого и почитаемого Делателя Королей.

Представляешь, какой шум поднимется в Англии! Анна Невиль имеет право на долю наследства Уорвика, и от ее имени я потребую у парламента эти владения, пусть даже Кларенс задохнется от ярости. Мы отнимем у него львиную долю земель и замков и сделаем его во сто крат более уязвимым. Даже мой брат Эдуард, как бы ни зависел он от Джорджа, не откажет себе в удовольствии дать такую зуботычину самому влиятельному сеньору в королевстве. А уж затем… – тонкая улыбка зазмеилась на его губах, – а затем заново воскресшая дочь Уорвика, легендарная Анна Невиль, самая богатая дама в королевстве, станет герцогиней Глостер!

И это так же неотвратимо и истинно, как то, что я христианин и верую в Спасителя! Но прежде всего – Филип Майсгрейв. Он должен исчезнуть, дабы Анна Невиль оказалась свободна, и это, мой славный сэр Джон, целиком зависит от одного тебя.

И Джон поклялся принцу всеми святыми, что на этот раз сделает все, чтобы господин остался им доволен. Немного погодя Ричард вдруг вкрадчиво осведомился:

– Почему же ты, сэр Джон, не спросишь меня, почему я столько лет не оставляю мыслей об этой девице, которую мы с тобой упустили в аббатстве Киркхейм?

Дайтон растерялся и понес чушь вроде того, что не его это дело, а помыслы сиятельного лорда ему недоступны, да и не имеет он права совать нос в такие дела. Но Ричард резко перебил его:

– Действительно, мои дела должны волновать тебя лишь настолько, насколько я укажу. Но человек есть человек, и даже юродивый калека, что прячется под столом от пинков хозяина, что-то мыслит своей шишковатой головой. Поэтому я не сержусь, Джон, и прощаю тебя, хотя ты и решил, что я влюблен в Анну Невиль. Молчи! У тебя были все основания, чтобы рассудить именно так. Разве не ты сопровождал меня, когда я впервые сватался к дочери Медведя? Разве не по моему указу ты охотился за нею по всей Англии? А теперь, спустя годы, когда я не сделал герцогиней Глостерской ни одну из тех дам, что навязывал мне король, я вновь помышляю о браке с Анной Невиль – и разве не могла у тебя возникнуть мысль, что сердце несчастного горбуна разбито Лягушонком?

Ричард деланно расхохотался. Смех звучал так неестественно, что Дайтону отчего-то сделалось не по себе. Герцог же, оборвав смех, внезапно схватил Дайтона за ворот и притянул к себе.

– Известно ли тебе, Джон, какое чувство может сильнее всего владеть грешной человеческой душой? Вера в бога? Честолюбие? Или, как болтают глупцы, любовь? Нет, мой славный Джон. Самое сильное чувство из тех, что испытывает смертный, – ненависть. Это незыблемо, как небо над нашими головами, вечно и неискоренимо. Человек может привыкнуть и забыть о любви, может разувериться в своих начинаниях и найти утешение в молитве или же наоборот – молиться, чтобы получить награду за смирение.

Однако если в сердце у него поселилась ненависть, то тщетны все заповеди Христовы. Ненависть – это не утихающая боль, пламень, ежечасно опаляющий душу, который никогда не гаснет, никогда не теряет силы. Она может гореть в самом дальнем уголке сердца, но от ничтожного воспоминания вспыхивает, оставляя ожоги и язвы, которые не исцелить никаким бальзамом, кроме мести.

Ричард оттолкнул Дайтона.

– А как иначе я могу отомстить Анне, если не разрушив все, что она имеет, не лишив ее мужа и семьи, не подчинив ее и не использовав в своих целях? Как ты считаешь, Джон, стихнет ли тогда огонь ненависти в моей душе?

Джон Дайтон был польщен. Какая откровенность! О, как он понимал принца! Разве сам он не задыхался в бессильной ярости оттого, что эти двое обошли его в свое время? Ведь это из-за них Глостер мог уничтожить его, и лишь по милости герцога он остался в живых и не лишился всего, что имел. Однако при одной мысли, чего бы он достиг, служа все эти годы при молодом принце, ему становилось худо и он принимался клясть этого воина и его девку, которые повернули вспять его жизнь. Да, господин прав, ненависть не стареет с годами. И он рад, что именно его Ричард выбрал своим орудием, именно ему позволил вместе с ним совершить возмездие…

Впрочем, какие бы чувства ни обуревали Дайтона по ночам, днем его лицо было туповатым и непроницаемым. Он усердно выполнял все, что от него требовалось. Нес караульную службу, обучал воинов барона искусству владения мечом, выезжал с отрядом к границам владений сэра Филипа. С людьми Майсгрейва он и не стремился сойтись, выделяя из них лишь Гарольда. Силач-язычник был краснобаем и в Дайтоне нашел благодарного слушателя.

Теперь он знал все об обиде Гарольда на Молли Джонсон, знал также, что Гарольд считает Христа слабоватым богом и скорее готов служить Одину или Митре[54], а в сказки попов верит мало, особенно с тех пор, как его Молли уделяет столько внимания здешнему попу Мартину и то и дело бегает на исповедь. Но вместе с тем Дайтон осторожно выпытывал, с кем из соседей Майсгрейв враждует, а с кем в мире, где расположены посты в горах, есть ли в замке тайные ходы, и если таковых нет, то сколько может выстоять Нейуорт в осаде. Гарольд поведал обо всем, Дайтон же впитывал сведения и запоминал.

Май выдался дождливым, однако Дайтон всегда с охотой отправлялся в караул, порой даже подменял кого-либо из ратников. Со стены он мог изучать окрестности да и сам замок, отмечая сильные и слабые стороны в его укреплениях. С огорчением Дайтон вынужден был признать, что сильных сторон куда больше. С трех сторон неприступный, с собственным источником питьевой воды, с полными кладовыми, замок мог выдержать любой штурм или продолжительную осаду.

Недаром Гарольд с гордостью говорил, что сколько набегов ни предпринимали на Нейуорт, еще ни разу в Гнезде Орла не побывали чужаки. Однако старые воины, такие, как капитан Освальд, помнили времена, когда стены замка едва не были разрушены из баллист и пушек, и, если бы не подоспела подмога, кто знает, как повернулось бы дело. Дайтон и это отметил про себя. Гарольд же взялся объяснять, когда и как были восстановлены башни, на что пошли деньги первой супруги барона Майсгрейва, а что достраивалось при второй.

Так Дайтон узнал, что самой древней башней является гарнизонная, стоящая на самом краю скалы, две другие – со складом шерсти и та, на которой установлена бомбарда, нацеленная на проход в долине, выстроены отцом сэра Филипа. Дайтона, разумеется, больше всего интересовала башня с орудием. Он знал, что она наиболее неприступна, однако именно здесь хранились запасы пороха. Поэтому Дайтон нередко вызывался дежурить в этой части стены, и, пока он мерил неспешными шагами расстояние от орудийной башни до башни, где располагались кладовые и тюки с шерстью, в его голове зрел план. Пусть нейуортцы и кичатся, что их замок не знал поражений, но еще никогда в самом Гнезде Орла не было человека, который бы столь страстно желал его гибели.

Порой, неся службу, Дайтон видел Анну Невиль. Между стеною и донжоном оставался свободный клочок земли, где баронесса создала нечто наподобие крошечного садика. Два-три куста шиповника, пара росших у самой стены сосен, кроны которых тянули свои ветви над зубцами парапета. Третья сосна каким-то чудом прижилась в расщелине скалы, и ее узловатый, искривленный ствол и кособокая крона покачивались под порывами ветра как раз там, где камень скалы переходил в каменную кладку замка.

В перерывах между дождями, когда солнце немного отогревало хвою, а среди розовых цветов шиповника начинали гудеть пчелы, Дайтон видел Анну, любившую посидеть в свободную минуту на скамье у основания стены с вышиванием на коленях. Она не обращала внимания на прогуливавшегося у нее над головой ратника. Иногда она приходила сюда вместе с детьми, что-то рассказывала им, и дети смеялись. Порой она являлась с книгой, и, если девочка с интересом слушала, что читает мать, у мальчика терпения хватало ненадолго. Он начинал ерзать, что-то выспрашивал и вскоре убегал во двор или по гранитным ступеням взбирался на стену и бежал в башню, где стояла бомбарда.

Здесь чаще всего можно было встретить старого тучного капитана Освальда Брука, седого ветерана Нейуорта, служившего еще отцу сэра Филипа. В одной из пограничных стычек он был тяжело изувечен, и, хотя леди Анна и выходила его, он уже не мог сесть в седло, а ходил, тяжело опираясь на костыль. Однако старый воин нашел себе иное занятие, всецело посвятив себя артиллерии замка. Он ухаживал за орудиями, как за детьми, чистил и смазывал их едва ли не ежедневно и беспрестанно втолковывал всем и каждому, как велико значение кулеврин и бомбарды, какой мощью они обладают, а также какая удача для Нейуорта, что в замке находятся эти огнедышащие жерла.

Но кумиром капитана Освальда была бомбарда в башне над скалой. Он велел соорудить над нею деревянный навес, чтобы уберечь от непогоды, и буквально не отходил от нее ни на шаг. Как узнал Дайтон, за три года, как бомбарда появилась в Нейуорте, из нее был совершен один-единственный выстрел, однако старший Освальд рассказывал об этом так, словно нигде в мире не бывало более важного события и даже горы Чевиота содрогнулись, когда с башен Нейуорта был дан залп.

Маленький Дэвид Майсгрейв, наслушавшись этих рассказов, испытывал перед бомбардой такое же благоговение, как и искалеченный воин, и это сдружило седого старика и юного наследника замка. Дэвид с трепетом прикасался к огромным каменным ядрам, сложенным пирамидой у края башни, ласково, как доброго коня, гладил ствол орудия из сваренных железных полос, стянутых стальными обручами. Освальд в сотый раз с важностью пояснял, что эта бомбарда привезена из Венеции, где лучше всего умеют делать этих стреляющих ядрами гигантов, а изготовил ее некий Бартоломее Кремонский.

Такие пушки закупил для своих замков граф Перси, а вот эту приобрел и Нейуорт. Следом за этим он принимался высмеивать шотландцев, у которых-де тоже есть пушки, но столь скверные, что порой разрываются при выстреле. Так погиб их король Яков II, когда пытался отвоевать у англичан замок Роксборо.

Дайтон с копьем на плече, приближаясь, слышал обрывки этих рассказов. Калека и мальчишка с кошачьими, как у матери, глазами не обращали внимания на него. В замок нередко являлись такие бродячие воины. Некоторые, прослужив недолго, уходили, но были и такие, которые оседали в Нейуорте. Теперь Освальд покрикивал на Дэвида, чтобы тот не совал нос в бочку с порохом.

– Этот серый порошок, малыш, – говорил он маленькому лорду, – самая сатанинская вещь на свете. Малейшей искры достаточно, чтобы все вокруг превратилось в ад и полыхнуло огнем. У основания башни есть каморка, где твой батюшка хранит запас пороха, и она всегда под замком, дабы какой-нибудь бедолага не вздумал зайти туда с факелом.

– А что будет, если посветить там факелом? – спрашивал Дэвид.

– Я же сказал тебе, глупый малыш, что порох боится огня. А тому, кто с огнем, надо бояться пороха.

– А почему надо бояться пороха? Мальчишка просто дразнил старого воина, и тот злился, сердито стучал костылем и бранился, пока Дэвид не начинал смеяться и не лез к нему на колени.

Дайтон отворачивался и шел прочь. Порой он останавливался и глядел из-за парапета вдаль. Внизу, под самой скалой, ярдами сорока ниже, темнела водная заводь. От влажных испарений базальтовые кручи были покрыты зеленоватым налетом. С этой стороны в замке меньше всего ждут нападения, размышлял Дайтон, и в голове его начал складываться дерзкий, но, казалось, единственно осуществимый план, как овладеть Гнездом Орла.

Так минул месяц, который отвел Дайтону герцог Глостер, чтобы тот обжился и осмотрелся в Нейуорте. За это время Дайтон не раз совершал поездки вдоль границы, узнал, где расположены скрытые заставы барона, сколько людей остается для охраны замка, а сколько уходит с подвижными патрулями. Он старался никого, кроме Гарольда, ни о чем не расспрашивать и привлекать к себе как можно меньше внимания. Сам барон после того, как Дайтон взялся обучать его людей владению мечом, относился к нему весьма благосклонно, хотя и не выделял среди остальных ратников.

Леди Анна лишь однажды обратилась к нему, когда он дежурил на стене, спросив, с Освальдом ли на башне ее сын. Баронесса не придала никакого значения появлению нового воина в замке. На ее попечении было все многосложное хозяйство Нейуорта, в дела же мужа она не вникала. Джон Дайтон порой с удивлением наблюдал, как она работает в пивоварне, добавляя дрожжей в остывшее сусло, или вместе со служанками моет шерсть на берегу ручья.

Конечно, его жена Элисон тоже вела хозяйство в Миддлтон-холле, но она была всего лишь дочерью мелкопоместного рыцаря, ее не обучали грамоте в монастыре, придворные дамы не учили ее шить шелком и жемчугом, и она не знала, как хорошо бывает телу, когда оно покоится на шелковых простынях.

Анна же выросла среди этого, и то, что она отреклась от привилегий рождения ради того, чтобы работать не покладая рук, казалось Дайтону в высшей степени странным. Впрочем, странным был и ее побег в обществе грубых воинов, совершенный восемь лет назад. Эта принцесса, видимо, не в состоянии рассуждать здраво, и, пожалуй, напрасно его господин решил сделать ее герцогиней Глостерской.

Дайтон гнал эти мысли. Не его дело осуждать решения господина, он должен выполнить приказ и, кажется, уже готов это сделать. Он достаточно узнал о замке на скале, и никто его не заподозрил. Лишь помощник барона Оливер исподволь приглядывал за чужаком, и это беспокоило Дайтона. «Видимо, когда я гляжу на него, у этого пса начинает ныть обрубок руки, – думал он. – Или ему не дают покоя слова полоумной девчонки?»

Патриция Джонсон также служила для него источником беспокойства. И хотя прислуживавшую леди девчушку он видел лишь во время общих трапез, в те минуты, когда перед застольем читалась молитва и Дайтон вместе со всеми повторял ее слова, странное существо пронизывало его долгим, словно недоумевающим взглядом. Дайтону казалось, что Патриция, словно животное, наделенное сверхострым нюхом, чует в нем врага, но сама не может осознать это чувство. Что ж, видно, в девчонке сидит бес, и ее счастье, что она молчит, не то он бы сумел постоять за себя и втолковать капеллану Нейуорта, что в дочь женщины, которой он покровительствует, наверняка вселился злой дух из тех, каких много водилось в языческие времена в этих землях, и недаром из всего населения замка она отдает предпочтение безбожнику Гарольду.

Однажды, объезжая владения барона, воины заметили нескольких всадников, гнавших в сторону Норт-Тайна стадо годовалых бычков. Джон Дайтон получил возможность убедиться, как быстры и хорошо обучены люди Майсгрейва. Оливер, мгновенно сориентировавшись, подал команду, и отряд из двадцати человек, разбившись на две группы, галопом понесся по склону, вынуждая грабителей свернуть к трясинам. Когда всадники поняли, что окружены, оставив добычу, они понеслись прочь.

– Это Додды, клянусь дубом, терновником и ясенем, это Додды! – вскричал Гарольд и с боевым кличем пустился преследовать наглецов. Остальные готовы были последовать его примеру.

Один лишь Дайтон, не трогая поводьев, галопом понесся в сторону болота. В нем сработал инстинкт скотовода, у которого тоже, бывало, угоняли скот. Видя, что перепуганное стадо продолжает двигаться в сторону трясин, он, невольно поддавшись порыву, ринулся поворачивать его на сушу. Ему пришлось немало потрудиться, прежде чем бичом и окриками удалось увести упитанных бычков от опасного места. Он был с ног до головы в грязи и совершенно измучен, когда подскакали прекратившие преследование ратники и помогли ему управиться.

Оливер Симмел впервые приветливо обратился к Дайтону:

– Ты молодчага, Джон! Если бы не ты, половина этих бычков угодила бы в трясину, а нам пришлось бы держать ответ перед сэром Филипом. Как раз эти предназначены для продажи на ярмарке в Ньюкаслапон-Тайн.

Джону Дайтону было наплевать на расположение Оливера, но его крайне заинтересовало сообщение о том, что скот вскоре должны отправлять на торги, а следовательно, часть людей покинет Нейуорт. Поэтому, когда они пригнали стадо к замку и отправились перекусить, Дайтон подсел с кружкой пива к Гарольду и как бы между прочим поинтересовался, о какой ярмарке говорил Оливер. Гарольд пребывал в благодушном настроении. Они нагнали страху на этих наглецов Доддов и сохранили все стадо, а его приятель при этом так отличился, что даже возомнивший о себе недомерок Оливер вынужден был это отметить. Ослабив пояс и прихлебывая пиво, он благодушно поведал Дайтону, что каждый год его хозяин отправляет партию молодых бычков на продажу в Ньюкаслапон-Тайн.

Обычно барон сам не сопровождает стадо, а посылает кого-либо из своих людей – Оливера или, скажем. Толстого Эрика с отрядом. С ними ездит также и отец Мартин. Он обучен грамоте и счету, и ни разу ни одному скупщику скота не удавалось его обвести вокруг пальца.

Дайтон слушал не перебивая и лишь вскользь поинтересовался, сколько же воинов нужно, чтобы провести стадо по этим неспокойным землям в Ньюкаслапон-Тайн и как долго длится такое путешествие.

После еды, когда Гарольд, увидев направляющуюся к прачечной с ворохом белья Молли, со всех ног бросился ей помогать, Джон Дайтон надолго задумался, изредка поглядывая на массивные створки внутренних ворот. Они были весьма старыми, но вытесанными из прочной сердцевины дуба и окованными железом. Сейчас, на исходе дня, ворота были открыты настежь, так как с внешнего двора во внутренний поминутно сновали обитатели замка, однако на ночь ворота закладывались огромным брусом, опускалась решетка, а подъемный мост начисто отрезал внешний двор от внутреннего. Таким образом, неприятель, захвати он даже хозяйственный двор, непременно был бы вынужден штурмовать и вторую стену.

Размышления Дайтона были внезапно прерваны. Темный силуэт заслонил от него свет солнца. Джон вздрогнул, словно кто-то мог заглянуть в его мысли.

– Что с тобой? – коснулся его плеча Оливер. – Я доложил сэру Филипу, как ты отличился сегодня, и он хочет тебя видеть.

Барон находился на хозяйственном дворе в кузнице. Он обещал Дэвиду, что ко дню рождения мальчика подарит ему настоящий шлем-саладу и боевой меч, и все это подходящего размера. Анна высказалась против этой затеи, предположив, что такой воин, как их сын, если не перепробует меч на всех сундуках и креслах, то непременно изранит сам себя, и потому было решено, что меч заменит маленькая боевая палица. Сейчас Дэвид вертелся вокруг кузницы, желая хоть глазком взглянуть на свое оружие, но дворня, посмеиваясь, не подпускала его к закопченным дверям.

Дайтон остановился, не переступая порога. Здесь было жарко, пахло железом, углем, разгоряченными телами. Филип Майсгрейв, с обнаженным торсом, подавал кузнецу инструмент и следил за его работой. Один из слуг раздувал горн, а кузнец с молотобойцем колдовали над куском раскаленного добела металла. Между двумя ударами молота Майсгрейв бросал кузнецу словцо-другое, и оба смеялись.

Подняв глаза, Филип заметил застывшего в дверях Джона Дайтона. В отблесках пламени, на фоне озаренной закатным багрянцем стены за его спиной, в этой сутулой, коренастой фигуре проступало что-то мучительно знакомое, и снова откуда-то всплыло ощущение, что он уже встречал этого человека. И оттого, что он не мог вспомнить, где и когда это случилось, Филип испытывал тревожное чувство. Однако среди звона, сопения мехов, шипения горячего масла он не мог сосредоточиться и начал сердиться на себя.

«Крест честной! Что за наваждение! Уж я бы запомнил такое лицо, если бы видал его прежде».

Он передал клещи подручному и, на ходу натягивая рубаху, направился к выходу. Джон отступил, давая барону дорогу.

– Вы звали меня, сэр?

– Да. Оливер хвалил тебя. Ты отличился сегодня, и я решил прибавить тебе денег к жалованью.

– Благодарю, милорд. Это кстати, так как я хотел попросить вас отпустить меня на короткое время из замка. Рыцарь удивленно поднял брови.

– Вот как? Что же за нужда? А я, решив, что ты ловок в обращении со скотом, хотел было отправить тебя в Ньюкасл-апон-Тайн.

Джон помотал головой я удрученно взглянул на Майсгрейва.

– Никак не могу, сэр. Мне надобно съездить в Дурхем прямо сейчас. Дело у меня очень срочное.

На него был устремлен все тот же пристальный недоверчивый взгляд, какой несколько минут назад он перехватил в кузнице, и Дайтон поспешил с давно заготовленным ответом:

– Не гневайтесь, сэр Филип. Я не отлыниваю от службы. В Дурхеме у меня осталась милашка, и она вот-вот должна родить, если уже не родила, и я бы хотел оказаться там, когда явится на свет ребенок. Нам с супругой Господь не дал детей, и этот бастард – мой первенец.

Майсгрейв, оглядев его, подумал, что Дайтон не так уж и стар, как кажется, а в его узловатых руках таится немалая сила. И уж коли так…

– Что ж, езжай, Джон. Думаю, для тебя это важно. А если решишь послужить и далее в Гнезде Орла – буду рад. Здесь всегда нужда в хороших, умелых воинах.

– Я приеду, сэр. Клянусь, едва все наладится, тотчас прискачу.

Глядя в спину удаляющемуся барону, Дайтон улыбнулся колючей, недоброй улыбкой.

– Уж это так, сэр. Без меня теперь не обойтись. В Дурхем он прибыл через два дня, однако сразу же был озадачен известием, что Ричарда Глостера в городе нет. Оказалось, что тот отправился к Перси и там, в Олнвике, вступил в переговоры с шотландским герцогом Олбэни.

Дайтон не знал, как быть. Спустившись с холма, на котором высилась мощная Дурхемская крепость, он забрел в первый же кабачок, чтобы за кружкой эля поразмыслить, как действовать дальше. Однако едва он занял место за столом у затянутого промасленным пергаментом оконца, как напротив него на скамью опустился человек в черном плаще.

– Было в высшей степени неосторожно с вашей стороны, сэр Джон, явиться в крепость и расспрашивать всех и каждого о герцоге. Вам было велено остановиться в этой таверне и ждать, когда его высочество сам найдет способ связаться с вами.

Дантон со вздохом отхлебнул из кружки.

– Меня никто не предупредил, что герцога не окажется в Дурхеме, когда я явлюсь с докладом. Его высочество заверил меня, что будет с нетерпением ожидать вестей.

– Герцог Ричард отбыл на Север по этому же делу. Он верит в вас и считает, что вы справитесь с поручением. Поэтому он велел мне дождаться вас, выяснить ваши намерения и достаточно ли вы знаете для благополучной сдачи шотландцам Нейуорта, а затем немедленно ехать к нему.

Дайтон снова приложился к кружке и окинул недобрым взглядом этого желтоглазого мальчишку. Перед ним сидел Джеймс Тирелл, который в его глазах был олицетворением всего того, чего он мог достичь, если бы в свое время не навлек на себя гнев герцога. Тирелл состоял при особе его высочества, имел поместья в графстве Суффолк, больше того – он представлял герцога Ричарда в королевском совете. А ведь некогда, едва тот появился на службе у герцога, Ричард вскользь упомянул, что Тирелл по рождению нисколько не выше Джона. И вот теперь, вместо того чтобы явить очам принца свое усердие и сообразительность, он вынужден делиться своими замыслами с этим выскочкой, занявшим принадлежащее ему, Джону Дайтону, место подле герцога Ричарда, да еще и глотать упреки.

Он молчал, потягивая эль, и сумрачно глядел через плечо Тирелла, как дюжий трактирщик выталкивает за дверь всхлипывающего пьянчугу в лохмотьях. Сэр Джеймс не торопил его, лицо его оставалось бесстрастным, как у мраморной статуи, светлые глаза цвета патоки поблескивали из-под черного капюшона.

Дайтон не выдержал первым:

– Велите принести перо и бумагу. Я начерчу план замка. Тирелл подозвал здоровенного кудрявого детину, сидевшего у огня:

– Майлс, сбегай-ка, голубчик, в лавочку, купи на четыре пенса перьев, чернил и бумаги.

Пока посыльный ходил, они все так же молча сидели за столом. Дайтон со злостью подумал, отчего этот выкормыш герцога так всегда мрачен и рядится в черное, словно носит траур по своей душе. Он невольно хмыкнул. Траур трауром, да только весь он из лучшего утрехтского бархата, какой можно себе позволить лишь благодаря службе у его высочества.

Вернулся посланный Джеймсом гигант. Дайтон теперь лучше разглядел его. Майлс напоминал ему годовалого бычка – крутой выпуклый лоб, маленькие, широко расставленные глаза и поистине бычья шея. Заметив, что приезжий его разглядывает, Майлс весело подмигнул. Дайтон кивком поблагодарил его, придвинул к себе лист и, неуклюже обмакнув перо, принялся изображать план Нейуорта, поясняя по ходу дела мелкие детали.

Майлс занял свое место на ступени у очага. Тирелл молча слушал. Дайтон говорил подробно, стараясь вдаваться во все частности, чтобы потом было легче втолковать этому Тиреллу суть своего плана. Но, поскольку тот сидел неподвижно, безмолвно следя за рукой Дайтона, последний начал нервничать.

«Дьявол и преисподняя! Да понимает ли этот чурбан хоть что-нибудь из того, что я говорю?»

Невольно он начал повторяться, но Джеймс Тирелл лишь на миг поднял глаза, сверкнувшие золотистым отблеском в пламени свечи, и снова опустил взгляд на бумагу. Дайтон вдруг почувствовал в этом насмешку и заскрипел зубами от ярости. Невольно он сильнее нажал на перо, и линия вышла жирной, неряшливой, перо сломалось, разбрызгав чернила. Теперь чертеж никуда не годился. Дайтон буквально кипел.

– Позвольте, сэр Джон.

Тирелл взял испорченный рисунок, несколько минут глядел на него, затем придвинул к себе чистый лист и, взяв новое перо, легко, словно фехтуя, вмиг перечертил план Дайтона. Только теперь линии были ровными, углы точными, не было помарок и ошибок. – Взгляните, я все верно изобразил?

Дайтон угрюмо кивнул. Видать, этот молодчик столь же хорошо владеет пером, как он, Джон, умеет обращаться с коровами и овцами.

Тирелл посыпал чертеж песком, чтобы чернила скорее просохли, и, встряхнув его, вновь разложил перед Дайтоном.

– Вы зря принимаете меня за неотесанного выскочку, сэр Джон. Мне не нужно повторять. Из ваших слов я понял, что Нейуорт превосходный пограничный замок, мощный и неприступный. И теперь я горю желанием узнать, как вы предлагаете захватить эту крепость.

Дайтон отвел взгляд. Пожалуй, прослужи он при Глостере все эти годы, он не научился бы так изъясняться. А вот смог бы Джеймс Тирелл так продумать весь план, так разобраться в ситуации и войти в доверие в замке, как смог это он, – это вопрос. Придвинув к себе чертеж, Дайтон начал говорить. Теперь Тирелл не был столь безучастен и глядел на него с живым интересом. Несколько раз он задавал вопросы, и Джон отвечал на них, испытывая чувство превосходства.

В конце концов Тирелл покачал головой.

– Я никогда не слышал, чтобы замки брали подобным образом.

Дайтон пожал плечами.

– Не было случая, чтобы в таком деле одно походило на другое. Это война.

Джеймс Тирелл еще долго разглядывал чертеж, потом вновь засыпал Дайтона вопросами. С удовлетворением Дайтон отметил, что этот парень во всем разобрался. Наконец Тирелл поинтересовался, когда люди из Нейуорта отправятся на ярмарку и какая часть гарнизона останется в замке. Дайтон отвечал:

– Для обороны в замке всегда находится около семидесяти воинов. Учитывая неприступность Нейуорта, этого количества вполне хватает. Барон отправит в Ньюкаслапон-Тайн человек двадцать, не меньше – этого требуют условия дикого края. Кроме того, ежедневно из Нейуорта выезжают отряды – от десяти до тридцати человек, в зависимости от положения в Мидл Марчез, – которые присматривают за границей. Если при нападении на замок удастся отсечь этих людей от Нейуорта, то в Гнезде Орла останется совсем немного способных носить оружие.

Однако не следует упускать из виду, что в стенах замка есть еще и добрая сотня слуг, которые, надо заметить, вполне способны подняться на стены и помочь защитникам. Поэтому и штурм замка, и осада обречены. Нейуорт выстоит до подхода Перси…

– Перси не придет, – жестко проговорил Тирелл и, увидев изумленный взгляд старого приверженца Глостера, пояснил: – Милорд Ричард сделает так, что в это время граф уедет в Варкворт, на побережье. Сам же он договорится с Олбэни, и они никого не пропустят в Ридсдейл. Нейуорт окажется отрезанным, а если Перси о чем-то дознается и попытается вмешаться, Ричард и Олбэни предъявят ему договор, по которому Яков Стюарт принимает все пункты англичан при условии, что ему отдадут на разграбление Гнездо Орла.

Шотландцы давно точат зубы на барона Майсгрейва, и Перси, как неглупый политик, вынужден будет признать, что ему не следует соваться в дела наместника Севера.

Тирелл, видимо, был посвящен во все дела принца, и Джон с жадным вниманием слушал его. Они обсудили еще кое-какие детали. Наконец Дайтон постучал по чертежу ногтем и сказал:

– Милорду Ричарду, конечно, виднее, как поступить, однако Нейуорт – сильная пограничная крепость. Будет жаль, если ее отдадут шотландцам.

Джеймс Тирелл как-то странно взглянул на собеседника, и его губы тронуло подобие улыбки.

– Вы ведь прежде долго служили при герцоге Глостере, не так ли? Тогда вы знаете, что его светлость никогда ни за что не берется, если не может извлечь из дела двойной либо же тройной выгоды. Да, герцог Ричард решил добиться подписания мира с Шотландией, и цена за это – голова барона Майсгрейва. Но он англичанин и понимает, что король Эдуард не простит наместнику Севера потерю такой крепости, как Нейуорт. К тому же ходят слухи, что король благосклонен к барону Майсгрейву. Поэтому вы, сэр Джон, должны позаботиться о том, чтобы Бурый Орел не пережил штурма Нейуорта.

Что же до дальнейшего… Когда шотландцы уже будут торжествовать победу, стремительно явится герцог Глостер и одним ударом отобьет у них Нейуорт. Договор будет подписан, неугодный сэру Ричарду барон будет мертв, шотландцы – отброшены от границы, а крепость останется под могучей дланью английского льва.

Он снова снисходительно улыбнулся, но сэр Джон на этот раз остался спокоен. Возможно, эта интрига и неплохо продумана, однако Тирелл явно не знает, ради чего все это затевается. Но тот сейчас же разочаровал его:

– Я не знаю, стоит ли эта женщина таких жертв и усилий или она является всего лишь звеном в цепи деяний милорда Ричарда, направленных к высокой цели, однако герцог сказал: что бы ни случилось в Нейуорте, за ее жизнь вы, сэр Джон, отвечаете головой.

11.

Анна, молитвенно сложа руки, стояла перед изображением Девы Марии, помещавшимся в нише стены часовни. Нейуортская Богоматерь была вырезана из твердого дерева и раскрашена глянцевитой белой и голубой глазурью. Работа была грубоватой, однако сейчас, при колеблющемся свете одинокой лампады, Анне казалось, что изваяние порой оживает, покровы Девы вздымаются от дыхания, а голова кивает. И тогда, заломив руки, она принималась вновь и вновь читать «Pater Noster», но всякий раз сбивалась, доходя до слов «…socut et nos dimit-tibus debitoribus nostris»[55], ибо молитва ее становилась безжизненной, в груди все каменело и она испытывала прилив ненависти к тем людям, которые напали на ее дом, которые вот уже неделю без устали осаждают Нейуорт, изо дня в день повторяя отчаянные попытки взять замок штурмом.

И хотя каждый новый приступ удавалось отбить, а тела изрубленных шотландцев устилали рвы и откосы скалы вокруг Гнезда Орла, Анна не испытывала к ним сострадания. Вся душа ее, казалось, состоит из одной лишь жгучей ненависти, и она гордилась тем, что сама уложила из арбалета не одного негодяя, созданного «по образу и подобию Божию». Испытывая подобные чувства, грешно было молиться кроткой Богоматери, прося у нее милости и заступничества.

Анна прикрыла глаза. Она не могла лгать Пречистой. Но ей так нужно было ее покровительство, именно сейчас, когда на душе так неспокойно, когда новая беда ворвалась в ее жизнь. Ей бы хотелось молиться со смирением Молли или той же Агнес, дочери Гарри Гонда, которая по полдня, несмотря на то, что вот-вот должна была родить, простаивала коленопреклоненной на холодных плитах замковой часовни, обливаясь слезами и выказывая такое религиозное рвение, какого никто не ожидал в этой вздорной потаскушке.

Войдя сегодня вечером в часовню, Анна ощутила невольный трепет. Здесь уже собрались, преклонив колени, все женщины – начиная от последней крестьянки, пришедшей искать спасения за стенами замка, и кончая странноватым подростком Патрицией, которая, как казалось, больше верит в эльфов да горных духов. И лишь одна она, леди Нейуорта, словно забыла, что следует полагаться не только на свои силы, но и на волю небес.

Да, у нее было без числа забот, она чувствовала себя ответственной за каждого из обитателей замка и тех, кого привела сюда беда. Анна привыкла со всем справляться сама, в этом был корень ее спокойствия и гордости… Гордости… Нет, гордыни!.. Гордыни, в которой упрекал ее когда-то примат Англии Томас Буршье. Он и сам был грешником и предал ее, поверив речам Джона Мортона, нынешнего епископа Илийского, но он был всего лишь слабым человеком, и она давно простила его… Как и другого священника, своего дядюшку Джорджа Невиля, окончившего дни свои в нищете в глухом монастыре.

Но она не могла, как того требовало Писание, прощать тех, что явились разрушить ее дом и сейчас стояли под стенами Нейуорта, ибо в ней все клокотало от ненависти, и ее молитва была бы ложной: «…et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittibus debitoribus nostris»[56].

Анна сжала кулаки от злости на свое упрямство. Нет, ей не дано сломить самое себя. Гордыня… Возможно, и в самом деле она не может совладать с нею. Истинно сказано:

«Она прирастает к человеку, как вторая кожа, и таких Христос не может спасти». Сколько раз, работая вместе со всеми в маслобойне или на кухне, в коптильне или в ткацкой, она твердила себе, что наконец-то освободилась от нее. Но нет! Ее грех состоял в том, что она всего достигла своими руками, своей любовью и самоотречением. Она гордилась тем, чему научилась, и даже сейчас, перед ликом Девы Марии, гордилась тем, что убивала людей, которые стали ее врагами.

Анна поднялась с колен и беззвучно вышла из часовни. Узкая каменная лестница вела в темноту, но на площадке перед дверью было небольшое двустворчатое оконце. Анна распахнула его и вдохнула сырой ночной воздух, в котором, несмотря на прошедший дождь, чувствовался запах гари и кипящей смолы. На стенах сквозь мрак едва угадывались силуэты дозорных.

Приподнявшись на носках, она заглянула в темный провал двора, где даже ночью поддерживали небольшой огонь под котлами – на случай нового штурма. От сырых дров валил едкий дым, и сумрачные силуэты дремавших у огня воинов казались тенями из ада, усталыми, хмурыми, озлобленными.

«Я, наверное, ничем не отличаюсь от них», – подумала Анна. Прислонившись виском к холодному камню оконной ниши, она вдруг вспомнила, что сегодня Иванов день. К горлу подступил ком. Как прекрасен был этот день в минувшем году! Церковь святого Катберта в долине украсили цветами и фруктами, в ней собрались люди со всей округи на праздник первого снопа. Отец Мартин отслужил торжественную мессу, а затем прямо на берегу ручья, на утоптанной площадке расставили столы, на которых высились горы еды: кровяные и копченые колбасы, блюда говядины с тушеной капустой, свинина на ребрышках, румяные тушки каплунов, запеченная в тесте рыба с приправами, сладкий крем, яблочный сидр, пенистый эль и даже бочонок темно-красного бордоского вина из погребов Нейуорта.

А какой пирог они испекли вместе с Молли, как красив он был, со своей румяной золотистой корочкой, возвышаясь на самом длинном из столов! Когда же его разрезали, то оттуда вылетели десятки настоящих синиц, и все смеялись, а дети прыгали и визжали от восторга.

Сколько было шума, сколько веселья!.. Каждый стол был украшен снопом, перевитым яркими лентами, и все пили за новый урожай. А вечером развели костры, и все плясали вокруг них. Парни и девушки прыгали через огонь. По поверью, считалось, что так можно изгнать злых духов, это шло еще от языческих времен, но отец Мартин отнесся к этому благожелательно и даже сам, подобрав рясу, прыгнул через костер рука об руку с хорошенькой крестьянской девушкой, отчего Молли вдруг не на шутку расстроилась и убежала в замок, который темной громадой высился над расцвеченной огнями долиной.

Анна хотела было удержать ее и успокоить, хотя как это было сделать, если священник уже прыгал через другой костер с пухленькой женой мельника? Он словно не замечал робких взглядов Молли. И Анна осталась. При свете огня она танцевала моррис и умудрилась увлечь в хоровод даже Оливера. А потом настал час, который она так любила, – когда пора пускать по воде огонь и загадывать желания. Для этого всегда служила заводь под скалой, где течение было наиболее спокойным. Маленькие свечи прикрепляли к корабликам из дощечек и отпускали по воле волн. Если лодочка тонула или свеча гасла, пока ее было видно, – желание не исполнится. Дети долго бежали вдоль русла ручья, следя за своими огоньками. Взрослые редко следовали их примеру. Надеяться надлежит осторожно, и лучше ничего не знать наверняка…

Анна следила за своим корабликом, когда прибежала вся разрумянившаяся, разубранная цветами Кэтрин.

– Мама, мама! Я загадала, что выйду замуж за принца, и моя свеча…

Она прыгала, указывая куда-то в гущу отражающихся в воде огоньков.

Сейчас же появился запыхавшийся Дэвид. Он добежал до самой мельницы, и его огонек уплыл дальше всех других. Все у него было всегда самое лучшее, и Анна порой бранила его за хвастовство. Хотя и узнавала в нем себя в детстве. Он был так похож на нее, ее сын, с этими зелеными миндалевидными глазами и изломом бровей, как у герцога Уорвика. Он хотел быть первым воином в Мидл Марчез и не сомневался, что станет им и без уплывшей свечи.

Неслышно подошел Филип и обнял ее за плечи.

– Так что же ты загадала?. Она улыбнулась, откинувшись на его плечо.

– Чтобы у нас был еще ребенок. Мне предсказали давным-давно, что у меня будет трое детей. Он сильнее прижал ее к себе.

– А ты, ты что загадал?

– Чтобы мир продержался как можно дольше.

Они стояли, обнявшись, и долго вглядывались в туманящуюся заводь, в уплывающий рой огоньков, где уже нельзя было определить, какой – чей…

Вспоминая все это, Анна почувствовала, что по лицу текут слезы. Год прошел, а желания не исполнились. Теперь уже не будет праздника урожая. Она всхлипнула. Перед глазами стояло разрушенное селение в долине, поднимающийся над сожженными полями черный дым, закопченные стены церкви. Там, внизу, теперь расположилась армия врагов, их костры, палатки, метательные машины, орудия. Утром они вновь начнут бомбардировать ворота Нейуорта, забрасывать через стену пылающие осмоленные стрелы, чтобы в крепости возник пожар, и наконец пойдут на приступ.

В этот раз все началось слишком неожиданно. Отец Мартин с отрядом в двадцать человек отправился на ярмарку в Ньюкасл-апон-Тайн, а на другой день в Нейуорт поздно вечером прискакал взволнованный Эмброз Флетчер. Анна что-то рассказывала детям на ночь, когда у замковых ворот раздался хриплый звук его рога. Кэтрин, как всегда, испугалась и расплакалась, а Дэвид, в одной рубашонке, выскочил из детской, и Анна с нянькой с трудом нагнали его уже внизу. Анна объяснила сыну, что это вовсе не сигнал тревоги и Дэвид обязан пойти и успокоить сестру. Кэтрин была на полтора года старше брата и смутно помнила одну из осад, когда Дэвид был совсем малюткой. Она до сих пор боялась ночных сигналов.

Когда младшего Майсгрейва наконец увели, Анна спустилась в большой зал.

Эмброз Флетчер, крайне встревоженный, широкими шагами мерил зал из угла в угол, обращаясь к сидевшему у камина барону. Анна остановилась на верхней площадке лестницы, но сосед даже не заметил ее присутствия. Из его слов она вскоре поняла, в чем дело. Сын сэра Эмброза, Гилберт Флетчер, оказывается, похитил Маргарет, дочь Хьюмов из Блек-хауза, шотландку. Дочь врагов он привез в их замок Нидри-Тауэрс. Больше того – за ними погнались братья этой Маргарет, семеро здоровенных парней, и Гилберт со своими воинами уложил их на глазах у перепуганной девушки, пощадив лишь старого Хьюма, снизойдя к мольбам леди Маргарет. Но и не выказал большого ума.

Старый Хьюм может собрать немало людей, чтобы отомстить за смерть сыновей и бесчестье дочери. Они уже зажгли огненный крест[57], и скоро в Нидри-Тауэрс явятся не только Хьюмы, но и их родичи Дугласы, и жестокие Грэмы. И все из-за какой-то белобрысой девчонки, с которой Гилберт снюхался во время охоты на вересковых пустошах! Теперь эта красотка беременна, и он вознамерился жениться на ней. Проклятие! И это после того, как старший Флетчер продал одному дурхемскому купцу право устроить брак Гилберта с богатой горожанкой[58].

Анна прислонилась к стене, неотрывно глядя на мужа в ожидании его решения. Разумеется, Флетчеры были добрыми соседями, и она понимала молодого Гилберта. Но выбрать дочь врага! Это могло повлечь за собой долгую и кровавую войну, пока вождь одной из сторон не сложит голову, да и потом месть будет тянуться долгие годы. У них самих вот уже не один год длится вражда с Доддами, и сыновья старого Мердока, Питер и Этрик, которые когда-то, еще будучи подростками, частенько гостили в Нейуорте, теперь то и дело совершают со своим отрядом набеги на владения Майсгрейва, и не всегда дело обходится без пролития крови.

Теперь же, когда речь идет о похищении шотландской девушки и убийстве ее братьев, опасность неизмеримо больше. Анна, сжимая руки за спиной и глядя на задумчиво внимавшего словам гостя мужа, страстно желала, чтобы Филип нашел благовидный предлог отказаться от союза с Флетчерами. Дело касалось родичей Дугласов – Хьюмов, а Дугласы наверняка еще не забыли, как Майсгрейв зимой отбил у них герцога Бэкингема. Если им станет известно, что Майсгрейв поддержал Флетчеров, они тотчас вспомнят старую обиду, ибо граф Ангус еще тогда поклялся отомстить Нейуорту.

Однако она молчала, ибо знала, что существуют дела, в которых один Филип волен принимать решения. Даже тогда, когда ее супруг приказал части своих воинов отправиться в Нидри-Тауэрс, она не вымолвила ни слова, хотя и считала, что отсылать людей из Нейуорта, когда и без того замок ослаблен отсутствием отряда, сопровождавшего скот, весьма неразумно.

Минула неделя, другая, но все вокруг оставалось спокойным. Филип ожидал гонца от Флетчеров, но ни разу сигнальный огонь не загорелся на скалах, крестьяне трудились в полях, граница была безмолвна. Но однажды под вечер в Нейуорт прискакал один из тех, кого Филип посылал в Нидри-Тауэрс, новый ратник Джон Дайтон, с вестью, что, похоже, на этот раз обойдется и даже сам Эмброз Флетчер считает, что каким-то чудом им удастся избежать набега.

– Клянусь обедней, это в высшей степени странно, – заметил Майсгрейв, пожимая плечами. – Кровная месть в Пограничье так же незыблема, как вершина Картер Бар[59]. К тому же мои люди заметили необычное движение по ту сторону сторожевых укреплений.

Джон Дайтон спокойно глядел на барона.

– Мне велено передать только это. Сэр Эмброз обвенчал сына с шотландкой и надеется, что сумеет помириться с Хьюмами.

Анна видела, что Филип не очень верит в такую возможность, однако испытала некоторое облегчение, когда муж велел Дайтону вернуть людей в Нейуорт. Оливер, каждый день ездивший проверять посты в горах, приносил в самом деле странные новости.

– На границе неспокойно, – твердил он, но ничего толком не мог объяснить. Правда, порой появлялись небольшие отряды шотландцев, но поворачивали, не пересекая рубежа и не ввязываясь в стычки.

Филип сам выезжал в горы, и Анна не находила себе места, пока он был в отлучке. Теперь же, когда Джон Дайтон принес свое известие, она была готова расцеловать ратника. Она уже не слышала, как Дайтон испросил разрешения остаться в замке до утра, сославшись на близость ночи и на то, что его конь захромал и он хотел бы сам его перековать.

Этот новый ратник любил и умел обращаться с животными. Когда перед отправкой бычков на ярмарку один из них захромал, Дайтон моментально догадался, в чем дело, ловко зажал его ногу между колен и вскрыл под копытом нарыв. Анна, наблюдая, как ловко он управляется, посоветовала мужу и его отослать в Ньюкасл-апон-Тайн со стадом, однако угрюмый солдат внезапно заупрямился, заявив, что в свое время торговал в этом городе и не всегда честно и у него там остались приятели, с которыми ему не хотелось бы вновь встретиться.

Он вообще был не без странностей, этот Джон Дайтон. Хороший солдат, хоть и несколько нелюдимый, в начале лета он на четыре дня уезжал, и солдаты поговаривали, что этот рубака Джон вряд ли вернется, но он вернулся, и Анна, вышивая в полдень в саду, снова видела, как он меряет шагами стену над ее головой. Порой она замечала, как он поглядывает на нее, но всякий раз мгновенно отводит взгляд, когда она поднимает голову.

Впрочем, она привыкла к мужским взглядам. Лишь малышка Патриция отчего-то недолюбливала его и все твердила, что этот человек – словно дух злого тролля[60], принявший облик смертного, и Анне приходилось просить Молли проследить за тем, чтобы Гарольд не забивал девочке голову языческой чушью.

В тот вечер Джон Дайтон не уехал, и оказалось, что благодаря атому в Нейуорте стало на одного опытного воина больше, ибо не успел он утром оседлать коня, как на верхней площадке нейуортского донжона тревожно затрубил рог.

С этого все и началось. Анна видела, как Филип взбежал на стену, да и сама она, забыв обо всем, кинулась к зубчатому парапету и испуганно застыла между массивными каменными выступами. Огонь на скале!.. Еще один… и еще. В предрассветном сумраке они пылали, словно багровые розы, а в светлеющее небо поднимались черные столбы дыма.

– Опустить мост! – крикнул Майсгрейв. – Оливер, Джереми, скачите в деревню, бейте тревогу. Пусть люди поскорей поднимаются в замок или гонят скот в леса. Гарольд, седлай Кумира! И себе тоже оседлай коня. Ты и Джон поедете со мной. Я хочу сам увидеть, что там случилось.

У Анны сжалось сердце, когда он торопливо прошел мимо нее. Ей было страшно, она не хотела, чтобы Филип уезжал. Но не в ее силах было что-то изменить. А он вдруг вернулся, легко взял ее за руку.

– Ты дочь и жена воинов. Я оставляю замок на тебя. Ты знаешь, что надо делать, а Освальд тебе поможет. Я скоро вернусь. – Филип улыбнулся и нежно прижал ее руки к губам. – Я вернусь, это так же верно, как то, что сейчас все мы нуждаемся в милосердии Божьем.

И он умчался. Анна отправилась отдавать распоряжения и принимать беженцев.

Оливер с Джереми скоро управились в долине, и теперь многие крестьяне спешили в замок, неся с собой детей, волоча в тележках или за спиной свой нехитрый скарб и гоня мелкую домашнюю живность. Они молились, входя в замок, просили у Анны покровительства и тут же располагались там, где им указывали. Несколько человек погнали к дальнему краю долины общинный скот. Там, среди топей, вилась незаметная тропинка, которую не знал никто, кроме местных жителей. Там они и надеялись переждать беду. Однако большинство все же предпочло замок. Были и такие, кто поспешил к церкви Святого Катберта. Стены ее были толщиною в восемь футов, оконца узки, а дверь окована железом.

В замке старый Освальд принял командование над оставшимися в нем воинами. Их насчитывалось теперь десятка два с небольшим, и старый капитан – опытный и в набегах, и в осадах, – расставил их так, чтобы они могли поспевать всюду, храбростью и проворством возмещая недостачу людей. Среди беженцев также нашлись такие, кого он мог послать на стены.

– Прежде всего необходимо следить за внешней стеной, – говорил он столпившимся вокруг него людям. – Внутренний двор на скале, он неприступен, и если начнется приступ, то, как и всегда, со стороны перешейка. Именно там следует поставить котлы со смолой и навести на дорогу через перешеек стволы кулеврин.

Он отдал еще несколько распоряжений и, тяжело опираясь на костыли, стал подниматься на башню, где находилась бомбарда. Это была самая высокая башня в Нейуорте, с нее открывался прекрасный вид на долину. Когда старик, отдуваясь, взобрался на самый верх, он увидел здесь хозяйку замка и маленького Дэвида. Малыш сиял. Он надел свой шлем и воинственно сжимал палицу, сидя едва ли не верхом на орудии.

– Мы будем стрелять, верно, Освальд?! – восторженно воскликнул парнишка. – Мы выпалим так, что до самого Эдинбурга шотландцы услышат гром нейуортской бомбарды!

Освальд, все еще тяжело дыша, смотрел на леди Анну. Ветер трепал ее волосы, она сжимала у горла ворот накидки.

– Что-то долго их нет, Освальд, – негромко проговорила она. – Почему он взял с собой лишь двоих?

– В замке мало ратников, – пояснил капитан. – Да и небольшому разъезду всегда легче уйти, столкнувшись с неприятелем.

На башню взбежал Оливер с сообщением, что часть жителей селения приняла решение отсидеться за стенами церкви.

– Это зря, – мрачно заметил Освальд. – Они привыкли, что хозяин всегда отражает набеги. Однако, если на скалах столько огней, это не простой набег, это война.

В этот же миг Дэвид воскликнул:

– Смотрите – отец! Мой отец!

Анна слабо ахнула. Всадники показались в самом конце долины и теперь неслись во весь опор. Впереди мчался Джон Дайтон, за ним, чуть поотстав, на буланой лошади Гарольда скакали сам Гарольд и барон. Они были уже на полпути к замку и почти достигли опустевшей деревни, когда в узком проходе, оставшемся позади, появились преследователи. Поначалу казалось, что их немного, однако постепенно погоня растягивалась по долине, становясь все многочисленнее. Освальд присвистнул.

– Клянусь святым Катбертом, это становится забавным! А ну-ка, Дэвид, сынок, слезай с бомбарды. Сейчас мы покажем этим любителям послушать пиброх[61], что Нейуорт не просто старая развалина на скале.

Двое ратников принялись заряжать.

– Ма, да посмотри же! – тянул за руку Анну восхищенный Дэвид, но она, с детства видавшая в армии отца и пушки, и бомбарды, и мортиры, вовсе не заинтересовалась происходящим. Не отрываясь, она следила за ходом погони в долине.

Миледи, пора увести маленького лорда. Клянусь именем Господа, сейчас мне придется стрелять, и я не хочу. чтобы с вами или с малышом что-либо случилось. Ага, вот уже и пора! Впрочем, следует подождать, пока этих негодяев соберется побольше в ложбине у реки. Ядро упадет туда. По крайней мере, при последнем испытании этой красавицы оно падало именно туда.

Он коснулся запала тлеющим фитилем, и уже в следующую секунду взметнулось полотнище пламени, башня дрогнула и по всей долине прокатился громовой гул. Освальд, кашляя от едкого порохового дыма и тряся лохматой головой, приблизился к парапету, а уже через мгновение хохотал, чертыхался и божился одновременно. Анна, едва удерживая на месте вопящего не то от испуга, не то от восторга-сына, также взглянула в долину. Ядро попало не в ложбину, на которую указывал Освальд, а немного дальше, однако угодило в самую гущу всадников. Грудой валялись клочья конских и человеческих тел, ржали и бились изувеченные лошади.

Анна поспешила закрыть ладонью лицо сына и стала торопливо спускаться со стены. То, что было важнее всего, она уже увидела – ошеломленные шотландцы остановили коней, некоторые даже повернули назад, а Филип и его спутники уже приближались к скале Нейуорта.

Дэвид бурно выражал свое неудовольствие, пока она несла его во внутренние покои донжона, где несколько женщин и подростков собрали всех детей.

– Я воин! Я Дэвид Майсгрейв! – отбивался и кричал он. – И я буду стрелять в шотландцев!

Оставив Дэвида, Анна поспешила во двор – встречать Филипа.

Тот был уже во внешнем дворе, отдавая последние распоряжения:

– Опустить решетку! Поднять мост! Этрик, проследи, чтобы у арбалетчиков было достаточно стрел. И побольше дров в костры под котлами!

Мгновенно все пришло в движение. Ратники и крестьяне, вооруженные луками, арбалетами и алебардами, побежали на стены. Несколько обитателей долины под командованием воина, упершись в створки ворот, с тягучим скрипом закрыли их, вдвинув брус засова в огромные скобы, а чуть пониже бруса протянули тяжелую цепь, прихватив ее концы замками за металлические кольца в стене. Послышался грохот решетки и скрежет петель поднимаемого моста. Над котлами с закипающей смолой вздымался черный дым. Повсюду слышались команды, лязг оружия, звон доспехов и топот тяжелых сапог.

Стены первого двора были гораздо выше и мощнее более древнего укрепления на скале. Воины складывали у бойниц камни и вязанки хвороста, пока барон торопливо обходил все посты и башни, проверяя, все ли необходимое для защиты налицо.

Не впервые за годы жизни в Нейуорте Анна видела, как Филип руководит подготовкой к осаде. Но сейчас ее волновало другое. Она подошла к мужу и тронула его за локоть.

– Фил, где Кумир?

Он резко обернулся, в голосе звучало бешенство.

– Его больше нет! Случайная стрела вошла прямо в ухо…

Увидев, как дрогнули губы Анны, уже мягче Филип продолжил:

– Когда-нибудь это должно было случиться. Не плачь. Ты леди Нейуорта, а слезы госпожи – дурной знак перед осадой.

Но горло Филипа как будто что-то перехватило. Синие глаза казались почти черными из-за расширившихся зрачков. Он скрипнул зубами, сдерживая бурное дыхание, повернулся и стал торопливо подниматься на стену над первыми воротами.

Анна двинулась через двор. Здесь никого не было, и лишь из коровника доносилось мычание коров, которых забыли подоить. Почти машинально Анна вошла, взяла подойник, присела у первой попавшейся коровы и стала доить ее, но внезапно разрыдалась. Кумир – легконогий, хотя уже и немолодой конь, черногривый, весь в темных пятнах по светлой шерсти, словно барс… У него были умные глаза, красивая сухая голова. Анна любила кормить его с ладони, слышать его ржание, которым он приветствовал ее, когда она бывала на конюшне.

Порой Филип сажал ее в седло перед собой, и они уезжали из замка. Так повелось с первых дней в Нейуорте, когда он показывал Анне ее новые владения, так случалось и потом, когда им просто хотелось побыть наедине. Ибо этот конь почти с самого начала стал существом, которое связало их. Она помнила его еще молодым горячим конем-пятилеткой, на котором Филип выехал из Йорка, она же следовала за ним под именем Алана Деббича. Еще тогда она научилась подзывать Кумира тем же свистом, что и Филип, а когда ее дядя Фокенберг держал их пленниками в Уорвик-Кастл, каждый день ходила на конюшню, угощала любимца присоленным хлебом и ему одному поверяла на ухо свою тайну.

Именно Кумир спас их обоих от погони людей Ричарда Глостера, прыгнув на борт «Летучего», вместе с нею он бедствовал в трюме, пока они плыли во Францию, это за его гриву она цеплялась среди бушующих волн у Бискайского побережья.

Кумир был с ними в Аквитании, он увез от нее Филипа во Франции, но благодаря все тому же Кумиру она узнала, что Филип в Лондоне, в ту пору, когда она еще была принцессой Уэльской… И благодаря Кумиру она нашла Филипа, когда он, израненный, истекал кровью после битвы при Барнете…

Пенистая молочная струя со звоном била в донце. Анна всхлипывала, сидя в полумраке, вдыхая запах парного молока. Во дворе замка слышался негромкий пре досадный гул, который теперь она умела хорошо различать. Филип сказал, что никто не должен видеть ее слез… Но они лились ручьем. Хорошо, что никто ее не видит, никто не знает, что она так страдает из-за коня. Ей не верилось, что она больше не услышит знакомого ржания, не увидит, как Кумир встряхивает гривой и нетерпеливо гарцует под седлом. Стрела нашла его. Это должно было случиться… Так сказал Фил…

Анна перестала доить и, закрыв передником лицо, дала волю слезам.

Когда она успокоилась и вышла, в замке царило прежнее возбуждение. Филип приказал, чтобы возле всех деревянных построек расставили бочки с водой, дабы противостоять пожару. Крестьяне суетились вокруг костров, поддерживая огонь, в кузне без устали гремел молот. Анна видела, что многие толпятся на стенах, глядя в долину. Там же был и Филип, уже облаченный в доспехи, но без шлема. Он держал его в руке, а ветер развевал его длинные волнистые кудри.

И барон, и его люди неотрывно глядели вниз. Анна тоже поднялась – и несколько минут не могла вымолвить ни слова. Там, в долине, стояла целая армия. Сверкали на солнце шлемы и начищенные бока пушек, грузно переваливались телеги, на которых везли разобранные метательные машины, колыхался лес копий, на которых пестрели флажки и вымпелы.

Анна была не на шутку испугана. Филип же неторопливо пояснил, указывая на цвета знамен и гербы:

– Это армия Стюартов. Видишь изображение чертополоха на знаменах? А вот и герб Дугласов. Они, видимо, не забыли нашей стычки во время Господнего перемирия. Там – цвета Скоттов. Их больше других. Эти тоже помнят мой рейд по берегам Ярроу. Видишь подле королевских штандартов всадника на рыжем коне? Это брат короля, герцог Олбэни. Странно, однако, что здесь же и Хьюмы. Мои люди ожидали увидеть их у Флетчеров в Нидри-Тау-эрсе.

Филип подозвал к себе Дайтона, и Анна слышала, как он вновь расспрашивает его о ситуации во владениях Флетчеров. Джон отвечал, как и прежде, слово в слово. Сэр Эмброз решил, что, по воле Господа, есть надежда. Его сына и шотландку Маргарет уже обвенчали, и старый Флетчер надеется, что сможет выкупом умиротворить Хьюмов.

Странно, что Эмброз так скоро унялся, – заметил Филип. – Помнится, он места себе не находил, когда прискакал в Нейуорт.

В это время в долине зазвучала труба и из строя воинов вперед выехал парламентер. Филип встал в амбразуре и выслушал требования шотландцев. Они были не только неожиданны, но и нелепы – враги обещали пощадить замок и находящихся в нем людей, если сам барон отдастся им в руки без боя и в цепях отправится в Эдинбург на королевский суд. Яков III ничего не хочет, кроме того, чтобы рассчитаться с сэром Филипом Майсгрейвом за те беды, что барон причинил шотландцам. Филип ответил невозмутимым отказом.

– Клянусь щитом своего отца, это более чем странно, – сказал он, спрыгивая с парапета. – Уже несколько лет, как я не пересекаю рубеж. Так почему же именно теперь они вспомнили старые обиды? Вероятно, Нейуорт просто оказался первой крепостью на их пути, а это условие – всего лишь предлог для развязывания военных действий.

– Не беда, – добавил барон, нежно беря Анну за руки. – Главное – сдержать первый натиск, и да поможет нам в этом Бог. Весть об этом разлетится быстро, и думаю, Перси не оставит нас в беде и подаст помощь, не говоря уже о Флетчерах, которые собрали у себя в замке крепкий отряд в ожидании нападения. А там, глядишь, и отец Мартин подоспеет с берегов Тайна…

В эти минуты, стоя на темной площадке у дверей часовни, Анна с горечью думала, что ни одно из предположений Филипа не сбылось. Нейуорт оказался предоставленным самому себе, одиноким Гнездом на скале, которое изо дня в день осаждали враги, а большой мир словно позабыл о его

существовании.

Анна видела, что Филипа гнетет неизвестность и неопределенность. Дважды им удавалось ночью отправить из замка гонца. Первый исчез без следа, и они не знали, что с ним случилось, второго же, на глазах защитников крепости, поутру шотландцы привязали к жерлу орудия и выпалили в сторону замка.

Соединенные войска были не на шутку обозлены упрямством защитников Нейуорта. Изо дня в день они бросались на штурм, заваливая фашинами ров, карабкались на стены, но всякий раз их отбрасывали назад. На их головы обрушивались тучи стрел, потоки кипящей смолы и град увесистых камней. Лишь дважды им удалось достичь верха стены, однако оба раза там завязывалась столь ожесточенная схватка, что никто из тех, кто взобрался на стену, не ушел живым.

Не вышла и затея осаждающих с тараном, поскольку ворота замка оказались крепки, и шотландцы всякий раз несли огромные потери, когда пытались с огромным дубовым брусом, окованным бронзой, подступиться к воротам. К тому же здесь был уклон, и удары приходилось наносить снизу вверх, что не позволяло как следует раскачать таран.

Замок отвечал на их усилия точной стрельбой из тяжелых арбалетов, чьи стрелы пробивали броню шотландцев, как скорлупу гусиного яйца. Придя в ярость, те принимались обстреливать стены Нейуорта из бомбард, но и это не причиняло им большого вреда. Замок стоял слишком высоко, и каменные ядра достигали его стен на излете. Разрушить стену можно было лишь со стороны перешейка, однако и тут ничего путного не вышло.

Осажденные открыли ответный огонь из надвратных орудий и первым же выстрелом угодили в кучку шотландцев, заряжавших бомбарду. Последствия были ужасны. Взорвалась повозка, груженная бочонками с порохом, орудие было изувечено, многих воинов ранило обломками разлетевшегося стального ствола. А на стенах замка осажденные возносили Богу благодарственные молитвы.

Осаждающие были вне себя. Дабы отомстить нейуортцам, они не только дотла разорили деревню, но я сожгли церковь вместе с укрывшимися в ней людьми.

Анна вздрогнула, вспоминая, как в тот день они стояли на стене, глядя в долину. Крестьяне, чьи близкие остались в церкви, рвали на себе волосы и молили святого Катберта свершить чудо. Но чуда не случилось. А на другое утро шотландцы пробили брешь в стене у первых ворот. Филип как мог старался поддержать боевой дух своих людей, а капитан Освальд рассказывал, что в старые годы, бывало, шотландцам удавалось захватить первый двор, но никогда еще они не проникали во второй, никогда не добирались до сердца замка – донжона.

Рано или поздно всегда приходит помощь – уверял старик. Однако прошла неделя, и людей охватило чувство обреченности. Они не знали о происходящем на границе, но видели недоумение барона, и им казалось, что сам сатана отделил их от всей Англии, бросив один на один с разъяренной сворой шотландцев. Их оставалась всего лишь жалкая кучка – несколько воинов и крестьян, ставших в строй. Те были коренными жителями Пограничья, умели держать в руках оружие, однако уступали в этом людям барона и гибли куда чаще ратников. Их место занимали женщины, многие из которых неплохо справлялись с луком. Как их мужчины, как их госпожа, они надели кольчуги и шлемы.

Те, кто не мог держать в руках оружие, работали внутри замка: поддерживали огонь под котлами, щипали корпию, готовили настои и припарки, хлопотали на кухне. За долгую эту неделю люди в замке привыкли вести иную жизнь. Одни до заката сражались на стене, другие подносили им пищу, ходили за ранеными, кормили животных, боролись с пожарами, когда шотландцам удавалось поджечь легкие постройки. Мертвых хоронили без гробов, наскоро зашив их в саваны. Священника в замке не было, и люди отдавали душу Богу без последнего напутствия.

Анна вспоминала прошедшую неделю, и она казалась ей вечностью. Она сутулилась у окна, куртка бычьей кожи с нашитыми металлическими бляхами, снятая с одного из погибших ратников, давила ей на плечи. Анна встряхнула волосами и попыталась выпрямиться. Хорошо бы сейчас погрузиться в горячую душистую воду. Но сил греть ее ни у кого не было. Она чувствовала себя бесконечно уставшей, грязной, озлобленной. Озлобленной настолько, что даже помолиться Пресвятой Деве не нашла в себе сил.

За окном царила непроницаемая тьма, слабо моросил дождь.

Анна вдруг вспомнила, какой ужас охватил ее, когда, вернувшись со стены, она не смогла найти среди детей, запертых в башне, Дэвида. Кэтрин сказала, что он вылез через слуховое окошко вместе с еще двумя ребятишками. Анна металась по все еще окутанному дымом двору, где люди тушили загоревшуюся кровлю кухни, и среди воплей, блеяния овец и стонов раненых, которых несли в большой зал донжона, где был устроен лазарет, звала сына, пока Толстый Эрик не сказал, что видел его и еще двоих мальчишек, пробирающимися по стене к первым воротам, пострадавшим от обстрела.

Она кинулась туда и тотчас обнаружила своего неугомонного отпрыска, который вместе с еще двумя малышами, решив подразнить шотландцев, взобрался на разбитую куртину[62] и пытался пописать из амбразуры. Анна испугалась до немоты. Она буквально голову потеряла при мысли, что эти трое сейчас являются превосходными мишенями. Она мигом взлетела на стену, оттащила детей в укрытие и как следует отшлепала всех троих.

Дэвиду, разумеется, досталось больше других. Она не могла остановиться, пока к ней не бросился Филип и не отнял ребенка. Он отнес его во внутренний двор, и Анна видела, как, усадив Дэвида на колени, Филип что-то серьезно ему втолковывал. Дэвид уже не плакал, а внимательно слушал отца, кивая головой в забавном маленьком шлеме.

Именно тогда она вдруг ощутила прилив безмерной благодарности Пречистой Деве за то, что, несмотря на весь ужас, что пришлось пережить в эти дни, оба они живы и здоровы, два этих воина, двое самых близких, родных мужчин – ее муж и сын. Вот тогда ей и следовало молиться, пока не прошел порыв. Слезы подступили к ее глазам.

Однако вместо молитвы она отправилась к раненым, их было много, и она промывала и зашивала раны, готовила целебные снадобья, ставила на огонь воду, бегала в кладовую, раздавала голодным людям хлеб, мясо, ветчину, разливала по кувшинам пиво. Это было наиболее спокойное время дня. К вечеру атаки прекращались, и в стане врагов воцарялось затишье. Лишь случайная стрела могла задеть дозорного на стене, и приходилось оставаться под прикрытием зубцов и каменных выступов.

Во время сегодняшнего штурма был ранен ратник по имени Джереми. В замке его прозвали Диким Джереми. Он и в самом деле был дикарь, этот парень, всю жизнь проведший в дебрях Пограничного края. Кому он только не служил: и Перси, и Дакру, и шотландцам Армстронгам – словом, любому, кто готов был купить его меч. Сражался он и за Доддов, но вскоре решил перейти к Майсгрейву.

Когда люди Бурого Орла впервые встретили его на границе, то, приняв за шпиона, едва не уложили на месте, пока Джереми не удалось втолковать им, что он разругался с Питером Доддом из-за бабы и теперь ему путь назад заказан. А раз так, то он не прочь повоевать и на стороне врагов Доддов. Когда Анна впервые увидела этого тощего жилистого парня с перерубленным носом и падающими на плутовские глаза прямыми волосами, она решила, что этот наемник принесет в Гнездо Орла смуту и беспокойство и долго здесь не уживется.

Однако вышло наоборот. И хотя он и скучал первое время, вспоминая, какой веселой разбойной жизнью жили Додды, но вскоре пристрастился к работе в кузнице, переняв многие навыки у кузнеца Торкиля, который славился редкостным умением украшать доспехи стальными розетками и затейливыми пряжками. Когда Анну позвали к нему, она сразу поняла-, что она уже ничего не в силах сделать. У Джереми была перерублена ключица, кольца рассыпавшейся кольчуги смешались с раздробленной плотью. Воин, видимо, прочел в ее глазах свой приговор и, внезапно поймав ее руку, торопливым шепотом, словно боясь, что не успеет или Анна заставит его замолчать, признался в любви.

– Я многое о вас слышал, миледи, – бормотал он синеющими губами, – еще когда служил у Доддов. Оба брата считали вас ведьмой. Они говорили, что это вы заколдовали их сестру, что из-за вас она ушла к шотландцам и что колдовским зельем вы приворожили вашего мужа. Мне было любопытно на вас взглянуть, а когда вы улыбнулись мне – помните, когда я только приехал, – я понял, что на свете есть женщина, которая может быть приветлива со мной, хотя меня и прозвали Диким. Ваша улыбка – как улыбка Пречистой Девы, миледи Анна. И мне захотелось остаться рядом с вами, любить и оберегать вас. Я ведь ловил каждый ваш взгляд, каждое слово… Помните, как вы угостили меня подогретым пивом, когда меня позже других сменили с поста и у меня зуб на зуб не попадал? И как лечили руку, когда меня ранили в стычке?

Эту рану Анна помнила, так как Джереми порядком запустил ее, и она еле выходила ратника. Рана загноилась, рука потемнела, а сам воин горел в лихорадке. На остальное же она не обращала внимания. Чем Анна могла помочь ему в его последние минуты? Она лишь гладила его спутанные волосы и улыбалась сквозь слезы. А он все крепче сжимал ее руку и твердил, что ему жаль, что он умирает без исповеди, ибо его душа никогда не попадет в рай, а значит, никогда не встретится с ее душой.

Он лишь просил ее помолиться за него, и Анна обещала. Когда же, напоив Джереми маковым отваром, дабы он поскорее уснул и не так страдал от боли, она поднялась в часовню, оказалось, что у нее нет ни сил, ни должного смирения, чтобы молиться.

Анна начала медленно спускаться по темной лестнице, касаясь рукой шершавой стены. Когда она уже была внизу, дверь башни открылась и в слабых отсветах костров во дворе возник силуэт Филипа.

– Фил! Ты! – Она шагнула навстречу, прильнула головой к его плечу, почувствовав щекой холод стального наплечника.

Он обнял ее. Одетые в сталь руки звякнули о пластины ее куртки.

– Мой прекрасный воитель, мой ангел… Он коснулся губами ее волос.

– Я искал тебя. Ты никому не сказала, куда идешь, и я стал беспокоиться.

– Я пыталась помолиться, но не смогла, а женщина обязана молиться. Я вся словно пропиталась ненавистью. Что ж, видно, я начисто лишена дара смирения и отцу Мартину придется побороться за мою ожесточившуюся и погрязшую в грехе душу. Лишь огонь чистилища избавит меня от ненависти и скверны.

Филип негромко засмеялся, слушая Анну, и ласково провел ладонью по ее лбу, откидывая назад упавшие на лицо волосы.

– Ты просто очень утомлена, радость моя. Он обнимал ее, и Анна на миг расслабилась, обмякла в его руках – самом надежном пристанище на всем Божьем свете. Ее жизнь была тревожной, но радостной, трудной, но искрящейся счастьем. Порой она испытывала усталость или тоску, иной раз, когда что-то не получалось, ее охватывало разочарование, но все равно она всегда обретала умиротворение в объятиях Филипа, слушая его сердце, черпая в его любви новые силы.

Порой они ссорились, она ревновала или сердилась, когда он сухо и холодно ставил ее на место. Однако вскоре неудержимая сила влекла ее к нему, она искала его тепла, нежности, любви и, получив все это, словно цветок, обласканный зарей, выпрямлялась и раскрывалась навстречу новому дню.

– Фил!

Она подняла к нему лицо, коснулась его плеча. Потом стремительно обняла, наклоняя его голову к себе. Его губы нашли полураскрытые уста Анны, и она желала лишь одного – продлить этот поцелуй до бесконечности.

Но он мягко отстранил ее, сказал все еще тяжело дыша:

– Ступай, любовь моя. Тебе необходим отдых. Завтра все начнется сначала, и тебе понадобятся все силы.

Она кивнула. Глубоко вдохнула воздух, приходя в себя.

– Да. Я сейчас, вот только схожу к детям.

Она почувствовала, что Филип улыбается в темноте.

– В донжоне ты найдешь только Кэтрин. Я разрешил Дэвиду спать в башне с солдатами.

Он услышал, как Анна беспокойно задвигалась.

– Не сердись. Он растет среди беспрестанных стычек. Пусть уж лучше все видит и учится. Ты ведь все равно не удержишь этого вояку возле юбки.

– Дэвид еще ребенок!

– Он мальчик. Маленький мужчина, вокруг которого все и всегда говорят о войне. Я сам был таким когда-то. И уж лучше ему объяснить, что ему можно и должно делать, чем держать под замком. К тому же Дэвид верит, что ладанка с частицей Животворящего Креста, которую он носит, делает его неуязвимым.

– Надеюсь, ты убедил его, что не стоит полагаться только на реликвию? Филип рассмеялся:

– Ты богохульствуешь» Анна. Разве не ты сама надела ее ему на шею, ты разве не твердила, что ладанка охранит его от несчастий?

Анна чувствовала себя слишком утомленной, чтобы спорить. И ее мучил страх. Она прямо сказала Филипу, что боится. Он накинул ей на плечи свой плащ и постарался утешить как мог. Да, он и сам не понимает, как вышло, что они оказались брошенными на произвол судьбы. Разве Анна забыла, что это далеко не первая осада в ее жизни? И всегда им удавалось продержаться.

– Да, но раньше нам никогда не приходилось противостоять войскам Олбэни, Дугласов, Скоттов и Хьюмов вместе взятым! – воскликнула Анна. – И нет никаких вестей ни от Перси, ни от других. Флетчеры не торопятся, но у них наши люди, так где же они?

– Я знаю не более твоего. Поверь, Эмброз и его сын Гилберт вовсе не такие люди, чтобы отсиживаться в кустах, когда идет травля. Но разве ты не заметила, что сегодня вечером войска герцога Олбэни покинули долину? Я думаю, это добрый знак. Если люди брата шотландского монарха ушли, то теперь все зависит от того, как долго будут тешиться местью люди Дугласа и Скотты.

Через двор наперерез им шел воин с кувшином в руках. Филип шагнул ему навстречу.

– Ты куда, Джон? Сейчас смена постов на стенах, и я хотел поставить тебя у казарменной башни. Джон Дайтон переступил с ноги на ногу.

– Как скажете, сэр… Я просто подумал, что не будет греха, если я возьму на кухне толику пива и угощу парней у костра.

Филип кивнул и, едва ратник исчез под сводами кухни, негромко сказал:

– Он добрый воин, этот Джон Дайтон. Я видел, как он дрался во время штурма. Он необыкновенно силен, однако умеет рассчитать каждый удар.

– Ты говорил, что он служил у Глостера? – спросила Анна.

– Да, но это было давно. Пора спать, ты едва держишься на ногах. Я проверю посты, обойду стены и приду к тебе.

Она послушно стала подниматься по гранитным ступеням. В темных сенях ей пришлось посторониться, пропуская ратников, несших облаченное в саван тело Джереми. Анна осенила себя крестным знамением и горько вздохнула. Сложив ладони, она медленно прочитала заупокойную молитву, а затем прошла к раненым. Кто уже крепко спал, кто негромко постанывал во сне. Какой-то бедняга бредил. Анна приподняла его голову, напоила липовым настоем, поправила повязки. С тоской она подумала, как ей сейчас не хватает отца Мартина. Худо, когда в осажденной крепости нет священника, чтобы проводить в последний путь умирающих, чтобы отслужить мессу в часовне, чтобы ободрить павших духом. Господи, ну отчего нет никаких вестей? Словно они остались одни во всем мире.

Анна миновала большой зал, переступая через спавших вповалку беженцев. Здесь царила полутьма, только небольшой огонь в камине освещал лежавших повсюду людей – в тех позах, как их настиг сон. Только верная Молли все еще бодрствовала. Она сидела на скамье у огня, скатывая отстиранные бинты.

В детской возле Кэтрин дремала Патриция. Кроватка Дэвида пустовала. Прав или не прав был Филип, решив, что мальчику с детства следует видеть войну со всеми ее ужасами, она не знала. Но, наверное, мужчина должен взрослеть с мужчинами.

Анна склонилась над дочерью, подула на серебристо-пепельные завитки ее волос. Кэтрин, в отличие от брата, казалась трусишкой, однако именно она, когда шла стрельба из орудий, собирала в кладовой плачущих детей, утешала и рассказывала им сказки, чтобы отвлечь. Сейчас Анна с особой отчетливостью увидела, каким серовато-бледным, испачканным и похудевшим стало лицо девочки. Она была так погружена в эти дни в события под стенами замка, а затем в нескончаемые хлопоты с ранеными, что почти не уделяла дочери внимания, препоручив ее и других малышей заботам Патриции. Глядя на Кэтрин, она вдруг с нежностью подумала, как красива ее девочка, несмотря на чумазую рожицу, и как она похожа на отца.

Поднявшись в спальню, Анна распустила шнуровку на боках куртки и стащила ее через голову. Сразу стало легче дышать. Невероятно, как это мужчины могут день-деньской таскать на себе столько железа, словно и не замечая его?

В камине тлели уголья. Анна бросила на них щепотку сухой травы, та вспыхнула, затрещала. Запахло вербеной, душицей и дикой мятой. Анна любила, чтобы в доме пахло травами, это отбивало запах сырости, который скапливался в период дождей в толстых стенах замка.

Потом она медленно расплела косу. За эту неделю у нее не нашлось времени даже для того, чтобы расчесать ее. Она вновь подумала о чане с горячей водой, но тут же прогнала эту мысль. Она так устала, что ей даже есть не хотелось. Перебросив на грудь жгут волос, Анна тонкими пальцами перебирала их, глядя на мерцающие в камине уголья, порой задремывая и покачиваясь в полусне.

Наконец она справилась с волосами и встряхнула ими – тяжелые и густые, они окутали ее, как плащ. Анна взяла из резной шкатулки гребень, но отложила его, сбросила башмаки и забралась в кровать. Следовало бы раздеться и поспать хотя бы одну ночь по-человечески, но не было сил оторвать голову от подушки.

И все же каким-то чудом она еще не спала, когда пришел Филип. Приоткрыв глаза, она видела его осунувшееся лицо, резко очерченные скулы. Он неотрывно смотрел на нее, расшнуровывая наручи, снимая налокотники.

Наконец скрипнула кровать под тяжестью его тела. По привычке она потянулась было к Филипу, чтобы положить голову на его плечо, но вздрогнула, почувствовав под щекой звенья кольчуги. Все мужчины в замке спали не снимая д спехов. Филип к тому же ухитрялся подниматься по несколько раз за ночь, чтобы проследить за сменой дозорных на стенах.

Она что-то недовольно пробормотала и отвернулась от мужа, успев услышать, как он негромко засмеялся. Теперь Анна спала по-настоящему, уткнувшись в мягкий мех одеяла. Филип здесь, рядом с нею. Он охраняет ее сон, он любит ее. А значит, она может быть спокойна. С ней и детьми ничего не случится, пока они вместе.

12.

Сейчас, когда огромный кухонный очаг был погашен, пространство кухни заполнилось мраком. Лишь в самом дальнем ее углу мерцал свет. Джон различил силуэты двух женщин, которые резали хлеб к завтрашнему утру, когда мужчины вновь пойдут на стены.

Дайтон слышал, как одна из них всхлипывает, а другая глухо что-то бубнит, утешая. Он узнал обеих. Плакавшая была беременной женой толстого добродушного Эрика, а другая – полная пожилая кухарка. Когда он приблизился, они обе разом повернулись к нему.

– Где пиво? У ребят во дворе глотки пересохли.

Беременная положила нож и, тяжело переваливаясь, пошла туда, где стояли огромные бочки. Джон знал, что зовут ее Агнес. Ратники в замке даже бились об заклад, кто из них сделал ей ребенка, а Толстый Эрик женился на ней лишь после того, как леди Анна дала за Агнес солидное приданое. Они поженились два месяца назад, и Агнес поначалу пыталась всячески игнорировать мужа, но, когда Эрика ранили при первом штурме в руку, так испугалась и так хлопотала возле него, без устали точа слезы, что даже подшучивавшие над их браком