Book: Сборник статей и интервью 2006



Сборник статей и интервью 2006

Борис Кагарлицкий


Сборник статей и интервью 2006г.


Оглавление:

13.01 - Спор славян между собою

13.01 - Зависть к богатым

16.01 - Прогулки по Киеву

19.01 - Наш любимый враг - Украина

23.01 - Украина - неизвестная страна

26.01 - Наследник на год

26.01 - Столкновение экстремизмов

30.01 - О чем не говорят в Давосе

03.02 - Протест-2006

09.02 - Оппозиция с дозволения начальства

12.02 - Конец шарашки

13.02 - Уж лучше пусть воруют

16.02 - Протест пошел

16.02 - Обзор - Олигархи на фронте

16.02 - Загадочная «восьмерка»

20.02 - Пятьдесят лет спустя

22.02 - Парадоксы ХХ съезда

27.02 - Виноделы и коммунисты

0306 - Дискуссия в журнале «Что делать?» - Cоветское пространство демонстрирует сопротивляемость

02.03 - Крот истории роет под Украиной

09.03 - Власть в поисках оппозиции

09.03 - Профсоюзы возвращаются

16.03 - 1968 год - наоборот

16.03 - Износ-2

20.03 - Последний довод населения

22.03 - Передача на радио «Свобода» - Судьба либеральных реформ в России

23.03 - Пиррова победа

27.03 - Кнут, Гайдар и пряники

30.03 - Материалы пресс-конференции по теме: « Штормовое предупреждение» - Необходима революция внутри оппозиции

30.03 - Девять жизней белорусской кошки

0406 - Рецензия - Александр Нестеренко. Александр Невский

03.04 - ЕГЭ вместо истории

04.04 - Обзор - Взятки гладки: оппозиция стала фигурантом «дела о коррупции»

06.04 - Украинское похмелье

11.04 - Чужой против Хищника - итальянская версия

13.04 - Шахский Иран и путинская Россия

17.04 - Закат (неолиберальной) Европы

20.04 - О бедном декане замолвите слово

24.04 - Зюганов и пустота

25.04 - Российская политика марионетки и кукловоды

25.04 - Передача на «Эхо Москвы» - Что такое средний класс? - 25.04

26.04 - Борис Кагарлицкий создаст Институт глобальных исследований

27.04 - Не надо думать о нефти

0506 - Корпоративная утопия Владимира Путина

01.05 - Разрыв

04.05 - Декларация - Против реакционеров - за рабочий класс и самостоятельную стратегию Левого Фронта

04.05 - Левые едут в Афины

10.05 - Форум в Афинах

11.05 - Обзор - Владимира Путина «МК» предупредил об опасности Бориса Кагарлицкого

11.05 - Тропики в Австрии

13.05 - Передача на «Эхо Москвы» - Уголовное наказание за отрицание геноцида

15.05 - Латинская Америка напоминает о себе

18.05 - Козленочком станешь!

22.05 - Фашизм для собственного пользования

29.05 - Это был не мой чемоданчик!

01.06 - День сурка близится к закату?

05.06 - Организованный отдых

08.06 - Водка, медведи и свобода печати

10.06 - Вандализм

10.06 - С вещами - на выход!

15.06 - Киевский ребус

19.06 - Обзор - «Красные опричники» Геннадия Зюганова наведут ужас на «еврейскую мафию»

19.06 - «Против всех» умер. Кто его заменит

22.06 - Интервью «Вечернему Новосибирску» - Я не верю в распад России

22.06 - Чего-то не хватает…

26.06 - Навстречу саммиту

27.06 - Суд Зюганова над коммунистами отложен

28.06 - Интервью «Вечернему Красноярску» - Сокамерники учили меня экономике

29.06 - Без вина виноватые

*06.07 - Автономное У

07.07 - Рокировочка?

13.07 - Петербургские ужасы

17.07 - Петербургская повесть

20.07 - Провал и победа в Санкт-Петербурге

24.07 - Фиолетовая Украина

27.07 - Жаркое лето 2006 года

31.07 - Оружие для венесуэльской революции

03.08 - Слияние двух лун

07.08 - Воровство

10.08 - Принцесса в белом

14.08 - Игровая реальность

19.08 - Не очень торжественный юбилей

24.08 - Зачем Кремлю вторая нога?

28.08 - Поговорим о демографии

31.08 - Мир как угроза

31.08 - Кремлевский плюрализм

01.09 - Интервью журналу «Портфель бизнес-класса» - Светлое социалистическое будущее

04.09 - Вирус классовой борьбы

07.09 - Конец социального мира?

11.09 - 11 сентября 2001. Пять лет спустя

14.09 - Проблема 2К8

18.09 - Фашизм в одном отдельно взятом городе

21.09 - Погром как основа консенсуса

25.09 - Прощание с Москвой

28.09 - «Оранжевый» призрак и бюрократическое варварство

02.10 - Ремесло политтехнолога

05.10 - Европа второго сорта

09.10 - Миша и «медведи»

12.10 - Синдром украинского пограничника

17.10 - Они написали убийство

19.10 - Самара как зеркало провинциальной политики

24.10 - Квадратура круга коммунальной реформы

31.10 - Слабое звено

02.11 - Бюрократический плюрализм

07.11 - Что празднуем?

09.11 - Интервью «Правда.ру» - Марш «красных белогвардейцев»

09.11 - Мечта полковника

11.11 - Обзор - Геннадий Зюганов хочет миллион

13.11 - Возвращение сандинистов

17.11 - Будет больно!

21.11 - «Тихий Дон» как мыльная опера

23.11 - Убийство в экспортном исполнении

28.11 - Поздно будет пить боржоми

30.11 - Квадратура круга

05.12 - Тихий юбилей

07.12 - Наследники Боливара

11.12 - Как мы перестали быть «единым советским народом»

14.12 - На смерть злодея

19.12 - Глобальный катаклизм: климатический или политический?

21.12 - Сломанная ось

22.12 - Обзор - Кагарлицкий выиграл 500 рублей у Зюганова

25.12 - Мы ещё вспомним Туркменбаши!

26.12 - Обзор - Борис Кагарлицкий официально сложил с себя полномочия директора Института проблем глобализации и покинул ИПРОГ

28.12 - Последний спокойный год?


СПОР СЛАВЯН МЕЖДУ СОБОЮ


Парадоксальным образом, с точки зрения международного разделения труда, Украина и Россия, как и в советское время, составляют единое целое. После распада CCCР Россия с её огромными минеральными ресурсами превратилась в поставщика сырья и энергоресурсов для Запада. Однако все ресурсы вывести невозможно, а с точки зрения экономических интересов европейских стран разумнее, чтобы часть энергии потреблялась на месте, превращаясь в трудоемкую, энергоемкую и экологически грязную продукцию, которую потом можно вывозить дальше на Запад. В этом и состоит специализация Украины.

Без России украинская промышленность не имеет смысла, но для российской сырьевой экономики Украина представляет собой не только транзитный коридор, но важный плацдарм, форпост на пути в Европу. Это, а не мифическое родство крови или единство языка предопределяет неизменно пророссийскую ориентацию Востока и Юга Украины.

В Киеве по-русски говорят лучше, чем в Донецке, где изъясняются больше на «суржике». Но не чистота русской речи, а экономические интересы определяют политику. Так что основной ущерб от политики Москвы понесли русскоговорящие регионы Украины. Они потребляют большую часть импортного топлива. Здесь сосредоточена большая часть промышленности, здесь более урбанизированное население, которое больше зависит от централизованной поставки топлива. А собственные украинские источники топлива находятся как раз на западе республики и там есть возможность продержаться автономно.

Требование платить 230 долларов за газ вместо 50 долларов равнозначно требованию закрыть украинскую экономику и уволить население. Причем в Москве это понимали не хуже, чем в Киеве. Другое дело, что больших выгод от экономического краха западного соседа российская промышленность не могла бы получить. Российская металлургия не завоевала бы новых рынков после прекращения производства на Украине - у нас и так производственные мощности используются «под завязку». А на строительство новых объектов нужны немалые инвестиции. Рискуют пострадать интересы российских компаний, уже вложивших средства в Украину.

По всей видимости, в Кремле рассчитывали надавить на Киев со стороны Евросоюза. Даже заранее радовались перспективе столкнуть лбами украинцев и западноевропейцев. Но для такой игры хозяевам Кремля потребовалась бы куда более крепкие нервы и изрядная степень независимости от Запада. Политика Москвы была бы эффективна лишь в том случае, если бы «Газпром» наотрез отказался бы компенсировать европейцам снижение поставок: мол, мы свои обязательства выполнили, а если газ не доходит - все претензии к Украине. Но, объявив о намерении компенсировать Западу пропавший на территории Украины газ, Москва тем самым признала ответственность за происходящее.

Прошло всего несколько дней, и обнаружилось, что возможности воздействия на западного соседа Россия исчерпала, ничего не добившись. А недовольство европейцев обратилось против Кремля, в котором видели основного виновника кризиса. Как и следовало ожидать, почувствовав давление Запада, Москва тут же дала задний ход, прикрывшись красивым компромиссным решением. Украина удержала цену на пределе рентабельности - 95 долларов за 1000 куб. метров газа - максимум, что местная промышленность может платить.

Возникает вопрос: что это было? Только, пожалуйста, не надо рассказывать нам сказки про «спор хозяйствующих субъектов». Решение начать войну было политическим, так же, как и решение срочно отступить на заранее подготовленные позиции. Нельзя, разумеется, сбрасывать со счетов бюрократическую некомпетентность кремлевских начальников и их приверженность рыночному фундаментализму. Но похоже, соображения внутренней политики сыграли в украинском конфликте не меньшую роль, чем экономические интересы.

Российская власть медленно и неуверенно пытается строить новую «национальную идеологию». Ей необходим образ врага. А Украина - такой враг, который вполне соответствует и масштабу современного российского государства и его идеологии. Вражда с Украиной закрепляет разрушение Советского Союза (не только формально политическое, но и экономическое и культурное), что является общей стратегической целью постсоветских элит в Москве и имперского руководства в Вашингтоне.


ЗАВИСТЬ К БОГАТЫМ


Читая журналы, слушая радио, то и дело наталкиваюсь на один и тот же бесконечный вопль: как жалко богатых! Какие они несчастные! Такая у них тяжелая судьба в России - никто их не любит.

Значит, что-то неправильно устроено в нашей стране и в нашем народе. Как можно рыночную экономику и капитализм строить, если богатых не любят? Все беды от зависти. Если бы бедные богатым не завидовали, тогда, конечно, мы бы хорошо зажили!

Несколько дней назад в англоязычном дайджесте южнокорейской прессы я натолкнулся на совершенно такие же сетования. Мол, никакое экономическое чудо не изменило отношения массы населения к богатым. Это очень плохой симптом, непонятно, как с таким народом развивать рыночную экономику!

Казалось бы, Южная Корея - образец успешного капитализма, страна, поднявшаяся за последние полвека. И вот те на! Такие комплексы, такая зависть!

Ну да бог с ними, с корейцами. Азиаты все-таки. И капитализм у них какой-то не совсем рыночный. Надо на американцев равняться. Но и тут облом получается: недавно целая группа местных миллионеров выступила с инициативой: начать масштабную пиар-кампанию, чтобы улучшить отношение граждан США к богатым в своей стране. Оказывается, среднестатистический американец терпеть не может «собственных» миллионеров, подозревая их во всех возможных грехах. Особенно ненавидят тех, кто разбогател недавно, - их обвиняют в жульничестве, злоупотреблениях, коррупции и непременно в нечестной игре против конкурентов. Султану Брунея его миллиарды еще могут как-то простить. Но Биллу Гейтсу и Дональду Трампу - никогда!

На самом деле зависть - чувство сугубо капиталистическое и демократическое. Психологический механизм зависти основан на сравнении: я ничем не хуже его… Нет, конечно, я лучше! Почему же тогда у него что-то есть, а у меня нет? Однако буду ли я сравнивать себя с королем Норвегии? Вы когда-нибудь видели, чтобы обыватель завидовал королям? Ни в коем случае! Обыватели обожают коронованных особ! Восхищаются их демократизмом или, наоборот, их царственностью. Видят в них символ нации. Точно так же не принято завидовать звездам кино и эстрады. Журналы, расписывающие их дорогие наряды и безвкусные интерьеры, раскупают миллионы восторженных девочек и скучающих домохозяек, пытающихся решить, «строить жизнь с кого». Нет, они не такие, как мы, а потому им все можно. Даже нужно. Если они не будут строить чудовищных размеров особняки и ходить на бессмысленные светские рауты, о чем тогда писать в глянцевых журналах? Что будут читать женщины в парикмахерских?

Зависть появляется там, где общество провозглашает формальное равенство и одновременно поощряет конкуренцию. Крестьянин в своей лачуге не завидовал хозяину замка. Он мог бояться его, мог ненавидеть, мог преданно, по-собачьи любить. Но не мог завидовать, ибо не способен был представить себя на его месте, не мог даже вообразить себе, какая там, в замке, жизнь.

Сталину тоже не завидовали. Хотел бы я посмотреть на того, кому пришло бы в голову выразить подобные эмоции в 1937 году. Да, если честно, стоит ли завидовать человеку, запертому в Кремле и обреченному ежедневно общаться с Берией, Молотовым и Кагановичем?

Блестящее описание зависти можно найти у Шекспира. Но кто кому завидует? В «Короле Лире» незаконнорожденный сын герцога - своему законнорожденному брату. В «Отелло» заслуженный офицер Яго - обошедшему его в карьере молодому лейтенанту Кассио. Они равны между собой, принадлежат одному кругу, получили сходное воспитание. Яго, кстати, кругом прав: отдав предпочтение его молодому сопернику, генерал Отелло совершил очевидную кадровую ошибку.

Так что зависть часто бывает обоснованна. Победившие, возвысившиеся - далеко не всегда лучшие. Если возвышение произошло у нас на глазах, мы не можем этого не видеть. Средний американский программист ненавидит Билла Гейтса, потому что знает: в Америке сотни тысяч людей, которые пишут программы не хуже, а лучше его. Почему же именно Гейтс становится миллионером, а сотни компьютерных гениев обречены теперь работать на него? Разумеется, ответ лежит на поверхности - успех Гейтса вызван не его талантом программиста, а совершенно иными качествами, не имеющими никакого отношения к основной профессии (умение оказаться в нужное время в нужном месте, завязать отношения с необходимыми людьми, оттеснить конкурента). Но именно этого-то и не могут простить коллеги!

Массовая зависть - движущая сила конкуренции. Между работниками на предприятии, между чиновниками в конторе, между лавочниками на рынке, между менеджерами крупных транснациональных компаний. Мелкий буржуа завидует крупному, маленький начальник - большому начальнику. Капитализм не мог бы развиваться, не подпитывая ежедневно это чувство и не поддерживаясь им.

Зависть - одна из движущих сил потребительского общества. Почему я должен купить новейшую модель пылесоса, автомобиля, соковыжималки? Потому что я без нее жить не могу? Да увольте! Я и со старой-то не знаю, как справиться! Но я должен быть не хуже соседа. Как допустить, что «у всех уже есть, а у нас нет»? Что мы, хуже других?

Нэповская Россия спровоцировала мощные взрывы зависти. Революция уравняла советских граждан, а рыночные реформы открыли перед ними горизонты потребительского общества. Правда, ненадолго. И все же в 1920-е годы мещанин внезапно оттеснил пролетария - вспомните Эллочку Людоедку, вступившую в соревнование с Вандербильдшей, «Клоп» Маяковского, «Зависть» Олеши.

Для мелкого буржуа зависть становится основной страстью, стержнем его жизни. А к классовой вражде это чувство никакого отношения не имеет. Потому что завистник пытается поставить себя на место того, кому он завидует. А идеолог классовой борьбы призывает уничтожить само это место. Будет оно уничтожено вместе с тем, кто его сейчас занимает, или можно обойтись без подобных эксцессов - это уж как получится. Но соперничеством, завистью здесь даже не пахнет.

Классовая ненависть, впрочем, присуща не только борцам за интересы пролетариата, но в еще большей степени - защитникам идеалов буржуазии. Сколько злобных эпитетов найдете вы в статьях милейшего либерального журналиста, стоит зайти речи о рабочем движении или о деятельности левых! Моя любимая газета в этом отношении - The Wall Street Journal. Помню, как несколько лет назад на заседании американской социологической ассоциации пожилая исследовательница из Нью-Йорка читала доклад об идеологии классовой борьбы. Про Маркса и Ленина там не было ни слова - речь шла о том, как The Wall Street Journal предлагает разбираться с рабочими и профсоюзами.

Классовый конфликт неизбежно дестабилизирует систему. Зависть, напротив, ее стимулирует и поддерживает.

Так что не ругайте зависть, господа!




ПРОГУЛКИ ПО КИЕВУ


Поезд Кисловодск - Москва пересекал территорию Украины 4 января наступившего 2006 года. Настроение у всех было праздничным, включая и украинских таможенников. И тут случилось непредвиденное.

Кто-то из путешественников послал жену за покупками на перрон, крикнув ей вслед: «А минеральную воду купи без газа!»

Лица таможенников окаменели. Начался повальный обыск, чемоданы выворачивали, поезд задержали. Надо было газированную воду покупать. Конечно, далеко не все на Украине демонстрируют столь явное отсутствие чувства юмора. В новогоднюю ночь наши киевские друзья слали приятелям в Москву SMS-сообщения, рассказывая, как пьют украинское шампанское «без газу». И никто ни на кого не обижался.

Так получилось, что я оказался в Киеве как раз на старый Новый год. Лекции планировались заранее, когда никто и не думал о газовом конфликте. Вдобавок ко всему это была моя первая поездка в этот город. На Украине я бывал не раз, и в советское время, и позднее, но как-то получалось так, что судьба проносила меня мимо столицы. Теперь предстояло наверстывать упущенное.

В Киеве я должен был презентовать свою новую книгу «Марксизм: не рекомендовано для обучения», выпущенную издательством «Эксмо». Соответственно основную часть моего багажа составляли пачки с «печатной продукцией». При встрече с таможней это не предвещало ничего хорошего.

Российский таможенник был веселый, с придурью. Он радостно принялся листать книги, комментируя свои наблюдения. «Марксизм? Интересно, разве это кто-нибудь еще читает?» Затем, раскрыв страницу, где было написано про Сартра и Маркузе, он проявил неожиданную образованность: «А, так это про западный марксизм? Тогда понятно! Кстати, где Маркс родился?» - «В Трире». - «Точно, точно! Туда мой брат ездил пиво пить. Хорошее пиво. В общем, проезжайте!» - заключил он.

Украинский таможенник, напротив, был грустный. Сопровождала его гарная дивчина, все время поддакивавшая (в чем состояла ее служебная функция, я так и не уразумел). Взглянув на его пышные усы, я почему-то сразу подумал, что попаду на деньги.

В отличие от российского коллеги, он содержанием книг не заинтересовался. Оценивал он книгу на вес, смотрел корешок, рассуждал о качестве бумаги, только что на зуб не пробовал. Произведя все эти операции, он заявил, что груз стоит никак не менее 250 евро, и, следовательно, подпадает под украинские таможенные правила. Затем, вытащив здоровенный калькулятор, он насчитал какой-то фантастический штраф в гривнах и меланхолично подытожил: «У вас деньги какие? Рубли, евро? Дайте мне 50 евро без квитанции. Так и вам будет проще, и нам». Несомненно, так ему было гораздо проще. Получив деньги, он сразу потерял всякий интерес не только ко мне, но и к другим пассажирам и быстро покинул вагон.

«Воры!» - констатировала моя спутница, пожилая украинка, возвращавшаяся в родной поселок под Киевом. «Все воры. Вот потому-то у нас ничего хорошего на Украине и не будет».

Такое начало не внушало оптимизма. Вдобавок ко всему погода в украинской столице стояла хмурая, а у меня неожиданно разболелась нога. Прогулка по городу оказалась смазана, и в полной мере оценить красоту города на Днепре я так и не смог. Зато признаки политической борьбы бросались в глаза. На кустах вдоль дороги беспорядочно болтались какие-то цветные ленточки. «Коммунисты привязывают, - пояснил сопровождавший меня активист одной из местных левых организаций. - Или социалисты. Деньги на избирательную кампанию экономят, а как-то вести агитацию надо. Вот и посылают пенсионеров ленточки привязывать. Красные - у коммунистов, розовые - у социалистов. Только издали разницы не видно». Подойдя поближе, мы обнаружили, что ленточки розовые. За два дня в городе я еще несколько раз видел розовые флаги Соцпартии. Никаких проявлений политической агитации со стороны Компартии мне обнаружить так и не удалось.

Зато другие партии украсили город как могли. На каждом шагу попадались молодцы с желтыми флагами и надписью: «Европейская столица». Это такая местная партия, действующая в Киеве. В случае избрания в городскую Раду обещают организовать преуспевающий западный капитализм в одном отдельно взятом городе. Правда, как - не говорят. И про то, что будет с остальной Украиной, тоже.

Агитация других партий напоминает рождественские открытки. Собственно, она и посвящена исключительно Новому году и Рождеству, как будто предстоят не парламентские выборы, а конкурс на звание лучшего Деда Мороза. У Виктора Януковича открытка голубенькая, со снежинками и православной церквушкой. У сторонников Ющенко, ясное дело, оранжевая. Там даже подписи нет, одно только рождественское поздравление - и так понятно, кто послал. Юлия Тимошенко украсила город собственными портретами с подрисованными снизу сердечками и обращением, начинающимся со слов: «Дорогие мои!» Я один такой плакатик даже домой прихватил, уж больно трогательно!

Но превзошла всех, конечно, партия Социальной защиты (по-украински «Захисти»). Никита Хрущев на фоне «жовто-блакитного» флага размахивает кулаком под лозунгом «Есть такая партия!» На соседнем плакате еще какой-то странный тип на меня со стены смотрит. Подпись: «Денна Варта». Господи, так это же реклама «Дневного дозора»! Уже и до Киева добрались.

Хрущев под «жовто-блокитным» флагом - это уже явный перебор. «Что поделаешь, - объясняют мне. - Все ваши московские политтехнологи придумывают. Приезжают на новое место и такие рекламные кампании устраивают, что весь город смеется. Впрочем, русские все же лучше американцев. Русские в трех четвертях случаев прокалываются, а американцы - всегда». Почему же, спрашиваю, русских политтехнологов приглашают? Своих что ли нет? «Нет, есть, конечно. Но иностранные дороже».

Аргумент убедительный. Серьезный человек деньги на пиаре экономить не будет. Русские политтехнологи - это модно и круто. Потому чем серьезнее партия, чем больше у нее денег, тем нелепее и бессвязнее агитация.

Впрочем, у россиян есть еще одно бесспорное преимущество: они в местных делах ничего не понимают. Украинцы разбираются в происходящем, коллегам про дела заказчиков рассказывают, слить информацию могут, перебежать способны. А московские просто налетают, работу делают и с деньгами скрываются. Для заказчиков так спокойнее.

Самое удивительное было то, что вопрос о газе мне так никто и не задал. Всех уже волнуют новые проблемы. Отставка правительства Еханурова, выступление Виктора Ющенко, пообещавшего отменить назначенную на весну политическую реформу. Как все и опасались, президент решил «кинуть» своих партнеров - ведь именно под обещание перехода к парламентской республике он получил поддержку Верховного суда и Верховной рады. По поводу газа продолжает рассуждать только Виктор Янукович - на все лады ругает русских и объясняет, что, будь он президентом, не уступил бы Москве ни цента, разговаривал бы с Кремлем с позиции силы. Самое смешное, что, скорее всего, не врет.

На майдане Незалежности стеклом прикрыты настенные надписи, нацарапанные в дни оранжевой революции - для истории. Больше всего достается Януковичу. Кем только его не обзывают! Повторить страшно! Однако рука цензора уже оставила здесь свой след в виде зияющих белых пятен. «Все самое интересное стерли! - жалуется прохожий. - И все, что против Ющенко, убрали. Скоро и оставшееся удалят». Революционные граффити явно не красят помпезный центр города.

«Политики, как вареники, - констатирует пожилой усатый украинец, точно совпадающий с русским стереотипным представлением о «хохле», - то они снизу, то они сверху, но всегда в сметане».

Впрочем, есть в Киеве и другая политика. Та, что я увидел на собрании группы «Че Гевара», в редакции журнала «Против течения» и сайта «Контр-Инфо». Увидеть всех сразу, кстати, не сложно, вместе они собираются в одном и том же полуподвальном помещении, которое до сих пор числится секретной химической лабораторией. Счета за отопление и электроэнергию сюда не приходят: здания нет на плане города!

Здесь практически нет денег, нет наемных работников и профессиональных политтехнологов. Есть только молодые (и не очень) люди, которым смертельно надоела официальная политика, неотделимая от теневой коммерции. Люди, которые совершенно не разочарованы итогами оранжевой революции, потому что никогда не питали по ее поводу никаких иллюзий. Такая же молодежь набивается в аудиторию киевского политеха (alma mater Королева и Сикорского, с гордостью сообщают мне). Кто-то приехал из Могилева и Харькова, несколько человек пришли даже из Киево-Могилянской академии, где преподавателям и гостям запрещают выступать на русском языке. Они спорят про то, как эффективнее противостоять Системе, допустимо ли с моральной точки зрения ходить на превращенные в фарс выборы, обмениваются своими газетами и журналами, жадно слушают новости про забастовку на заводе «Форд» в Ленинградской области, оценивают сходство и различие между прошлогодним бунтом российских пенсионеров и оранжевой революцией. Это такая же аудитория, какую я находил в Лондоне или Париже. Ничуть не хуже, только значительно меньше. Пока.

В общем, в Киев захотелось вернуться. И не только потому, что весной, когда потеплеет и зазеленеют деревья, вид на город будет лучше, но и потому, что политические перемены здесь только начинаются. Люди, собирающиеся в химической лаборатории, завешанной радикальными плакатами и заваленной «подрывной» литературой, пока составляют незначительное меньшинство общества. Но официальные политики делают все, чтобы таких людей стало больше.

Может быть, именно проводимые в этой лаборатории эксперименты окажут влияние на будущее Украины?


НАШ ЛЮБИМЫЙ ВРАГ - УКРАИНА


Не прошло и десяти дней после того, как Москва и Киев договорились относительно цены на природный газ, как появилась новая тема для противостояния: маяк в Ялте. Собственно маяк сам по себе большой ценности не представляет. Светит и украинским и российским кораблям одинаково. Но с точки зрения российского Черноморского Флота это неотъемлемая часть его картографической службы. А с точки зрения украинских властей - объект государственной собственности, незаконно занятый иностранцами.

Если под Новый Год зачинщиками склоки выступали российские чиновники, то теперь инициативу взяли на себя украинцы. Маяк в Ялте захватили, и российскому флоту отдавать отказывается. Российский флот, понятное дело, поднялся в ружье и выставил охрану на другие объекты. Вдруг, не удовлетворившись маяком, украинцы и ещё что-нибудь заберут.

В дело вступила тяжелая артиллерия. Пока, к счастью, только дипломатическая. Министр иностранных дел Украины Борис Тарасюк заявил в субботу, что речь идет о законном процессе возвращения в собственность республики маяков на территории Крыма: «Россия незаконно удерживала все объекты навигационной гидрографической службы. В данном случае идет законный правовой процесс в русле законодательства Украины», - заявил министр. «Нет никаких правовых оснований, чтобы Россия могла утверждать, что эти объекты имеют какое-то отношение к Черноморскому флоту».

Россияне в долгу не остались. Помощник Главкома ВМФ РФ капитан первого ранга Игорь Дыгало заявил, что ВМФ России не допустит захвата или проникновения на другие объекты гидрографической службы флота. «С этой целью усилена охрана этих объектов, в случае попыток проникновения на них охрана будет дополнительно усилена в соответствии с Уставом гарнизонной и караульной службы».

Короче, обе стороны, во что бы то ни стало, настроены продолжать склоку. В Киеве считают, что Москва должна ответить за газовый базар крымской недвижимостью. А в Москве твердо убеждены, что газовые горелки - отдельно, а ялтинские маяки - отдельно. Кстати, в этом, по крайней мере, формально, они правы.

По странному совпадению на той же неделе президент Виктор Ющенко пообещал отменить проведение в стране политической реформы. Как известно, в драматические дни президентских выборов Верховная Рада и Верховный Суд Украины поддержали требование о переголосовании в обмен на обещание Ющенко провести весной 2006 года политическую реформу, передающую власть в руки парламента. В тот момент сторонники Ющенко были твердо уверены в поддержке большинства избирателей, а так же в том, что эта поддержка после их прихода к власти только увеличится. Случилось иначе. Мало того, что население разочаровано в результатах «оранжевой революции», но и сам «оранжевый блок» раскололся. Ющенко теперь предстоит либо мириться с Юлией Тимошенко, либо договариваться со своим недавним врагом Виктором Януковичем. Второе, кстати, с точки зрения реального расклада сил и интересов более вероятно, но зато до чего унизительно! А там ещё крутится куча более мелких игроков - социалисты, спикер Верховной Рады Владимир Литвин, да и ещё мало ли кого изберут в следующий парламент! И со всеми придется торговаться, на всех оглядываться. Не жизнь, а кошмар.

Говоря бытовым языком, президент решил своих партнеров по договоренностям попросту «кинуть». Но нужно же хоть какое-то политическое обоснование!

Ослаблять власть в условиях внешнеполитического кризиса нельзя. А кризиса как назло нет! Драку приходится заказывать.

В качестве способа не проводить политическую реформу, президент Ющенко обещал организовать всенародный референдум. Но что, если граждане республики возьмут, да и проголосуют против президента? Как будут киевские элиты выпутываться, если население не отреагирует должным образом на очередной эпизод в бесконечном и всё менее увлекательном сериале «Борьба Москвы и Киева»? В случае с газом поддержка народа была более или менее обеспечена, да и Москва выглядела не слишком привлекательно. Но история с маяком какая-то уж слишком мелкая. Даже менее мобилизующая для народных масс, чем конфликт по поводу злополучной дамбы в Тузле.

У российской власти пока подобных проблем нет. Никто политической реформы не требует, да и вообще, кроме администрации президента политические инициативы выдвигать некому. Правда, проводить согласованную политику в рамках этой администрации не легче, нежели формировать коалиции на Украине.

Но поругаться с соседом Москва всё равно готова в любой момент. Национализму нужен враг и Ющенко любезно предлагает Кремлю свои услуги в этом качестве. Грешно же отказываться! I love to hate you!

В общем, если на кого-то президент Ющенко и может в своих планах рассчитывать твердо, так это на Кремль.

Специально для «Евразийского Дома».


УКРАИНА - НЕИЗВЕСТНАЯ СТРАНА


Драматические события последних полутора лет на Украине имели по крайней мере одно положительное последствие. Западноевропейский обыватель обнаружил существование этой страны.

Удивительным образом одно из крупнейших - по территории и населению - государств Европы совершенно не привлекало к себе внимания на Западе. Речь, разумеется, не идет о политиках, военных и прочих людях, которым помнить про существование Украины полагается по должности. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что такая страна есть, равно как и сознавали ее стратегическое значение. Другое дело - массовое сознание.

Все прекрасно знают, что в процессе распада Советского Союза возникло полтора десятка новых государств. Но заставьте среднего западного гражданина пересчитать их по памяти, и он непременно сломается, не дойдя до дюжины. Причем, к моему изумлению, когда я проводил подобные эксперименты, Украина почему-то чаще всего оказывалась где-то за пределами «оперативной памяти».

«А как же Украина?» - недоумевал я. «Ах да, ну конечно, Украина! Как я мог забыть!» - неизменно отвечал очередной собеседник, устыженный собственной рассеянностью. И тут же забывал снова.

Россию, ясное дело, забыть невозможно. И не потому только, что очень большая. С Россией связано для западного человека очень много в культуре и истории. Ее могут любить или бояться, могут считать загадочной, удивительной и манящей, но в массовом сознании она так или иначе присутствует.

Белоруссию вспоминают обязательно в связи с «диктатурой Лукашенко». Надо признать, минский «батька», как бы к нему ни относиться, свою маленькую республику прославил.

А вот Украина никак в западное массовое сознание не вписывается. Ее история связывается с Российской империей или с Советским Союзом, а потому механически приписывается нам, даже если место действия находилось где-то под Киевом или Полтавой. Как-то одна моя знакомая из Южной Африки, известный общественный деятель и экономист, поймав меня в кулуарах очередной конференции, начала рассказывать про то, как она мечтает посетить Россию - родину своих предков. Уточнив географические детали, я заметил, что родина ее предков находилась на Украине в еврейской «черте оседлости», так что теперь это уже не Россия, а совершенно другое государство. После чего она, к изумлению моему, повторила, что посетить хочет все-таки Россию. Бабушки и дедушки, сбежавшие от погромов, твердо ассоциировали свое прошлое с империей со столицами в Москве и Петербурге.



Даже присутствие в Западной Европе огромного числа украинских гастарбайтеров не меняет дела. Их упорно называют русскими. Говорят они между собой преимущественно по-русски, даже если приехали с Западной Украины, поскольку критической массы украиноговорящих людей в Европе все же нет. Для англичан, голландцев или немцев между ними, белорусами и русскими нет никакой разницы, да и сами гастарбайтеры к такой ситуации быстро привыкают.

Но в конце позапрошлого года Украину наконец заметили. Оранжевая революция оказалась событием слишком большого масштаба, чтобы не оставить никакого следа в массовом сознании. Закрепить успех призван был общеевропейский песенный конкурс в Киеве, к которому приурочили и решение о временном режиме безвизового въезда для граждан Евросоюза. Однако по-настоящему Украина вернулась на страницы западных газет только под конец уходящего года. Сперва все основные издания послали в Киев своих корреспондентов в связи с годовщиной оранжевой революции. Корреспонденты вернулись, единодушно написав статьи о всеобщем разочаровании, царящем в республике, - что, в общем, правильно. Затем случился газовый спор между Москвой и Киевом, и это уже действительно стало главной общеевропейской новостью.

Австрийские, немецкие и итальянские газеты публиковали сообщения о «газовой войне» на первых полосах, предыстория вопроса и прогнозы развития событий занимали значительную часть международных страниц. Однако интерес к происходящему был какой-то единообразно шкурный: приведет ли отключение Украины к перебоям в снабжении Запада?

Знакомый венский юрист, твердо поддержавший позицию Москвы, заявил, что продавец имеет законное право требовать за свой товар любую цену и отключать кого угодно. «А не жалко Украину? - спросил я. - Промышленность остановится, миллионы людей без работы окажутся». Мой собеседник изумился. «Ну и что? Почему я должен их жалеть? Какое мне вообще до них дело?» А вот когда снижается подача топлива в Австрию, это, конечно, нехорошо. «Мы же заплатили!»

В большинстве случаев, однако, комментаторы были настроены к Москве негативно. Во-первых, повторялось, что давление в трубопроводах падает не только из-за «несанкционированного отбора газа» украинцами. Большинство экспертов были твердо уверены, что невозможно понизить давление в одной части системы без последствий для другой ее части. Так что за недополученный газ ругали именно русских. Даже неизменно ратующая за рыночные цены Financial Times писала, что украинское дело нанесло «серьезный удар» по репутации Газпрома (serious blow to the company’s image. - FT Europe, Jan. 14/15 2006). Подозрения в адрес Москвы еще больше усилились, когда в середине января поставки газа в Западную Европу снова резко упали. На сей раз Украина уже точно была ни при чем: из-за морозов топлива не хватало нам самим.

Когда «газовая война» миновала, бюргеры вздохнули с облегчением и перевели взгляд в другую сторону - на сей раз всех волнует Иран и политика США на Ближнем Востоке. Надо сказать, что американские власти имеют в Европе репутацию еще худшую, чем российские. Если на русских смотрят с подозрением, то про администрацию Дж. Буша европейский обыватель твердо знает, что они безумные, crazy. И в частных разговорах это повторяют не только левые, но и вполне лояльные к западным ценностям бюргеры. Так что у России еще не самая худшая репутация.

Разница, однако, еще и в том, что Вашингтон, как бы плохо к нему ни относились, воспринимается как объективная сила, с которой нельзя не считаться. Иное дело мы. То, что в случае США оценивается как «агрессивная политика», в случае с русскими воспринимается как бытовое хамство.

Украинским чиновникам легче. Не то чтобы им прощали то, что не прощается россиянам. Просто их с Запада просто почти не видно! Захват маяка в Ялте европейская пресса не заметила. Слишком мелкое событие. Если наши газеты выдвинули крымскую «войну маяков» на основное место в международных разделах, воспринимая ее как продолжение «газовой войны», то западная пресса об этом почти не писала. Даже The Moscow Times уделила крымской склоке минимум внимания, отводя основное место событиям вокруг Ирана. И, в общем, правильно.

Другое дело, что мелкие склоки не раз оборачивались серьезными конфронтациями с тяжелыми международными последствиями - вспомним хотя бы Фолклендскую войну между Англией и Аргентиной. Склока между Россией и Украиной слишком многим в обеих странах выгодна, а потому будет продолжаться. И репутация Кремля в Европе от этого не выиграет.

Что думать про Украину, европейский обыватель толком не знает. А вот про Россию у него есть определенное мнение, и мнение это по большей части не слишком позитивное. Потому все, что происходит между Москвой и Киевом, рассматривается на уровне массового сознания не через призму отношений двух государств, а скорее как результат деятельности Кремля. Украина воспринимается скорее как некий пассивный объект, над которым московские чиновники совершают какие-то не всегда понятные и уж точно опасные действия. Что это за объект, никто толком сказать не может, но лица чиновников хорошо знакомы, а потому вся ответственность автоматически падает на них.


НАСЛЕДНИК НА ГОД


Политологи обожают делать прогнозы.

Эти прогнозы никогда не сбываются.

Репутация политологов от этого никогда не страдает.

Вот три простые правила, которые надо знать, обращаясь к многочисленным интервью политических экспертов и глубокомысленным комментариям, заполняющим полосы газет и журналов, эфир радио и телевидение, виртуальное пространство Интернета. Темы для интервью и комментариев неизменно дает власть, своими заявлениями, обещаниями и кадровыми перестановками.

Вот и теперь экспертному сообществу дали работу. Назначив бывшего главу своей администрации Дмитрия Медведева вице-премьером с неопределенно-широкими полномочиями, президент Путин создал почву для многочисленных рассуждений о том, что имя его наследника, похоже, уже названо.

Здравый смысл, разумеется, восстает против такого тезиса. Во-первых, у главы администрации президента власти больше, чем у вице-премьера. Можно сказать, что Медведев обменял реальную власть на «публичность», на возможность почаще мелькать в телевизионном экране. Но такой ли это выгодный обмен? Особенно в наших условиях.

А во-вторых, кто же назначает наследника за два года до выборов?

Весь фокус с Путиным был в 1999 году в том, что его никто не знал, что он не был политической фигурой, ни за что не отвечал, не успел нажить себе врагов в правящей элите. Человек ниоткуда идеально подходил и по-прежнему подходит на роль правителя Российской Федерации. Представьте себе, что было бы, если бы Путина назначили премьером всего на год раньше! Впрочем, и представлять не нужно: мы знаем, что случилось с Сергеем Кириенко.

У Медведева, конечно, должность щадящая: вице-премьер. То есть, человек ни за что не отвечающий, но при делах. Жаль только, отличиться перед народом в этой должности тоже не удастся. И не только потому, что пост недостаточно высок, а потому, что власть ничего хорошего для большинства населения в ближайший год не сделает.

Национальные проекты, про которые нам рассказывает президент, это, конечно, очень мило. Большие инвестиции, крупные заказы для местных и иностранных корпораций, огромные «откаты» для отечественных чиновников. Между тем для среднего российского обывателя готовятся «подарки» совершенно иного рода. Вступление в силу нового Жилищного Кодекса, рост коммунальных тарифов, цен на транспорт, продолжающаяся коммерциализация образования, здравоохранения. Особый подарок для студентов - ликвидация военных кафедр и пересмотр системы отсрочек. Особый подарок для гражданского общества - новый закон, ставящий неправительственные организации под контроль правительства. «На закуску» имеются проекты водного и лесного кодексов, каждый из которых грозит катастрофой национального или даже планетарного масштаба, но населению, измученному жилищно-коммунального реформой, будет уже не до этого.

Политика властей вполне логична. «Вторая волна» реформ предполагает целый комплекс взаимосвязанных мер, начиная от коммерциализации транспорта, заканчивая превращением жилищно-коммунального хозяйства и образования в прибыльный частных бизнес. На заключающем этапе настанет очередь медицины (надо отдать должное властям, они понимают, что возможен побочный эффект в виде массового роста смертности, а потому этот аспект реформы откладывают напоследок).

Однако полной уверенности в реализуемости своих планов даже у самого правительства нет. Потому оно действует по «принципу тянитолкая». Сначала проводится какое-то мероприятие, потом, если оно наталкивается на очень сильные протесты, власти приостанавливают натиск, дают задний ход, но затем, когда ситуация успокаивается, начинают новое наступление. Этот механизм прекрасно можно проследить не только на примере навязшего уже у всех на зубах закона 122, но и на примере реформы образования, которая с одной стороны вроде бы буксует, но с другой стороны, всё же продвигается.

В такой ситуации «публичный» пост, полученный Дмитрием Медведевым, выглядит скорее как испытание, если не ритуальное жертвоприношение. Легко понять, почему власти торопятся. Надо успеть затолкать нам в глотку как можно больше горьких пилюль за ограниченный срок - в конце 2007 года начнется подготовка к выборам. Конечно, не на выборах будет решаться вопрос о престолонаследии. Но даже Ричард III в шекспировской трагедии, устранив всех соперников, нуждался в народном волеизъявлении, чтобы узаконить свою власть - согнанные на главную площадь Лондона политтехнологом Бэкингемом, средневековые обыватели добросовестно выражают волю народа и требуют Ричарда на царство. В XXI веке без подобных формальностей тем более не обойдешься. К тому же, если вы помните, у нас республика.

Для того, чтобы всё прошло гладко, властям необходимо реализовать все свои людоедские проекты не позднее лета 2007 года, а желательно раньше. С осени 2007 года удавку на нашей шее могут даже немного ослабить, использовав часть средств стабилизационного фонда, направленных в «национальные проекты», чтобы компенсировать некоторые «эксцессы» реформ. Путин произнесет речь о «головокружении от успехов», пожурит чиновников, слишком рьяно отнимавших у нас последние остатки социальных прав, и царственно вернет нам часть награбленного. Тот конкретный чиновник, которому будет велено выполнить это утешительное поручение, станет реальным наследником. Если только Владимир Владимирович не предпочтет осчастливить нас третьим сроком.

Так, или примерно так, рассуждает начальство. А что мы можем мы этому противопоставить? Только сопротивление. Мы не согласимся с их реформами и не примем их подачек. Мы можем сорвать их сценарий. Ведь по большому счету, всё это - авантюра. Государственная система в нашей стране устроена столь странным образом, что в отсутствии реальной демократии передача власти наследнику может быть осуществлена только через полномасштабный политический кризис. А кризис далеко не всегда кончается в пользу власти. Вопрос лишь в том, смогут ли в 2007 году организованные трудящиеся противопоставить свою волю интригам правящего класса?


СТОЛКНОВЕНИЕ ЭКСТРЕМИЗМОВ


Пока Россия препирается с Украиной из-за маяков в Крыму, весь мир с замиранием сердца следит за другим, куда более масштабным конфликтом. Соединенные Штаты Америки грозят напасть на Иран, который, в свою очередь, обещает расправиться с Израилем.

Легко догадаться, что в условиях, когда популярность президента Буша в родной Америке стремительно падает, новый военный конфликт на Ближнем Востоке для его администрации представляет собой весьма большой риск. Тем более, что и с Ираком американцы до сих пор справиться не могут, сопротивление продолжается. Однако парадоксальным образом, с точки зрения политической борьбы в США подобный риск может быть оправдан.

Эксперты много говорят о соотношении сил и о противоборстве интересов на Ближнем Востоке. Однако при этом почему-то забывают, что причины изрядной части вооруженных конфликтов в современном мире нужно искать не во внешней, а во внутренней политике государств.

Любые действия против Ирана усилят антивоенное движение в США, но оно и так на подъеме. Зато борьба с Ираном отвлечет внимание от неудач в Ираке, а также от экономических проблем самой Америки. Если события будут идти так, как сейчас, республиканская партия Джорджа Буша обречена на неизбежное поражение на выборах 2008 года. Но если произойдет что-то экстраординарное - например, ещё одна война на Ближнем Востоке, то нынешние власти в Вашингтоне получают шанс. Всё это может закончиться для республиканцев полной катастрофой, но им, в сущности, терять нечего. Почему бы не попробовать?

Буш похож на автомобилиста, который в аварийной ситуации не тормозит, а жмет на газ. Власти Ирана действуют по той же логике. Общество устало от власти мулл и клерикальной политики. Но есть, по крайней мере, один вопрос, в котором теократическая элита и большинство населения едины - и те и другие негативно относятся к США. Следовательно, усиление противостояния с Америкой - самый надежный способ сохранения и упрочения режима. Чем жестче конфликт, тем более может власть рассчитывать на поддержку населения.

Лидеры США любят ссылаться на то, что их выбрал народ. Но и нынешнее руководство Ирана пришло к власти в результате выборов. Это отнюдь не мешает проводить экстремистскую и авантюристическую политику. Больше того, именно необходимость отчитываться перед избирателем, завоевывать его симпатию и удерживать его внимание толкает политиков в обеих странах на безответственные действия.

К тому же эскалацию конфликта на Ближнем Востоке президент Буш начал первым. Когда американцы вторглись в Ирак, у власти в соседнем Иране находились умеренные и реформаторы, стремившиеся наладить отношения с Западом. Итогом иракской войны стало появление в Тегеране новой, радикальной администрации.

Логика поведения Тегерана и Вашингтона одинакова. Они, как говорится, нашли друг друга!

Курс, избранный новым иранским президентом Махмудом Ахмадинежадом, несомненно, представляет угрозу для Израиля. А разве от политики Буша безопасность Израиля укрепилась? Разве не американцы дестабилизировали своими действиями весь регион?

Руководство Ирана делает откровенно экстремистские заявления. Но дальше словестных угроз в Тегеране не пошли, да и пойти не могут. Даже пугающая многих ядерная программа этой страны, находится пока на достаточно ранней стадии.

Нет слов, экстремист с ядерным оружием представляет угрозу для человечества. Именно поэтому все так боятся Джорджа Буша.

Хорошо известно, что единственный раз ядерное оружие на практике применили именно Соединенные Штаты, сборсив две бомбы в 1945 году на Японию. А ведь тогда в Вашингтоне была гораздо более умеренная и ответственная администрация, чем сегодня. Разумеется, происходило это на фоне продолжавшейся уже шесть лет Второй мировой войны. Кто мешает нынешнему хозяину Белого Дома сначала развязать войну, а потом уже применить атомный арсенал?

Можно надеяться, что до подобных ужасов всё-таки не дойдет. Политическая логика требует от обеих сторон демонстрации жесткости, а, следовательно, эскалация конфликта неизбежна. Но власти США и Ирана находятся всё же не в безвоздушном пространстве. Так или иначе, им приходится оглядываться на другие страны, которым совершенно не нужна большая катастрофа в регионе. В конце концов, полной уверенности в своих силах нет ни в одной из двух борющихся команд. Иранцы не могут не понимать, что у них нет шансов победить Америку, но и в Вашингтоне не могут не знать, что придется иметь дело с серьезным государством, завоевать и эффективно оккупировать которое вряд ли удастся.

Скорее всего, обе стороны, обмениваясь угрозами, в глубине души уверены, что в какой-то момент им удастся остановиться. Только вот удастся ли?

Специально для «Евразийского Дома».


О ЧЕМ НЕ ГОВОРЯТ В ДАВОСЕ


Всемирный экономический форум в Давосе для мировой буржуазии - это как Пленум ЦК КПСС для советских коммунистов.

Именно здесь принимались или, по крайней мере, публично провозглашались все важнейшие решения, от которых зависела жизнь сотен миллионов людей, даже не подозревавших, что их судьбу определяют за неспешными беседами в этом тихом швейцарском городке. Здесь идеологи из Европы и США планировали экономические реформы для Латинской Америки, здесь отечественные олигархи договаривались о том, как обеспечить повторное избрание Ельцина президентом России в 1996 году.

В начале 1970-х годов, когда форум в Давосе был организован, его задача состояла в том, чтобы объединить мировую бизнес-элиту и ее политических помощников для борьбы против социального государства. Стратегия и идеология неолиберализма вырабатывались именно тут. Первоначально Давос был просто не слишком рекламирующим себя штабом контрреволюции. Затем, когда настала эра Тэтчер и Рейгана, идеи, сформулированные в Давосе, стали пропагандироваться на государственном уровне и превратились в правительственную доктрину большинства стран мира. 1990-е годы стали для Давоса временем триумфа. Неолиберализм был закреплен в виде «Вашингтонского консенсуса». Правители бывших «коммунистических стран» соревновались между собой за право называться самыми радикальными реформаторами. Свободный рынок стал всеобщей религией. Социальная защита - преследуемой и успешно подавляемой ересью, государственное регулирование экономики объявлено пережитком прошлого. Права трудящихся, считавшиеся к середине ХХ столетия важнейшим завоеванием цивилизации, были заклеймены позором и отменены.

Поездка в Давос стала обязательным актом инициации для любого серьезного лидера в политике и бизнесе. Самодовольство и роскошь давосских завсегдатаев славились на весь мир. Но к концу десятилетия положение дел вновь изменилось. Торжество свободного рынка обернулось сопротивлением огромного большинства населения планеты. Антиглобалистские выступления превратили каждое международное сборище элиты в настоящий кошмар. Правда, Давос антиглобалисты пытались штурмовать всего один раз, в 2000 году. Тогда для защиты экономического форума были задействованы силы армии и полиции. Протестующих поливали холодной водой на морозе и арестовывали десятками. Швейцарские бюргеры жаловались, что все дороги были перегорожены бронетехникой.

«Первоначально Давос был просто не слишком рекламирующим себя штабом контрреволюции»С 2001 года в качестве альтернативы Давосу стал проходить Всемирный социальный форум. Сначала он три года подряд проводился в бразильском Порту-Алегри, затем в индийском Бомбее (Мумбае), снова в Порту-Алегри. И наконец, нынешней зимой ВСФ решили провести на трех континентах сразу - в венесуэльском Каракасе, в Бамако (Мали) и в Карачи (Пакистан). В последнем случае, правда, пришлось форум отложить: из-за землетрясения он пройдет не в январе, как в Латинской Америке и Африке, а в марте.

В отличие от Давоса, где собиралось полторы-две тысячи человек, на ВСФ стали приезжать десятки тысяч. Именно поэтому форум пришлось расщепить. Один город уже не вмещал всех участников. Всемирные социальные форумы были дополнены континентальными (следующий европейский форум проходит в Афинах в мае) и национальными. Первый Российский социальный форум состоялся в апреле прошедшего года в Москве.

Тем временем давосское мероприятие тоже эволюционировало. Триумфальный тон сменился более осторожным, появились даже нотки извинений и самооправдания. Два форума пытались - безо всякого, впрочем, результата - вести диалог. А некоторые государственные деятели, например президент Бразилии Игнасиу Лула да Сильва, старались поспеть на оба мероприятия.

Теперешний Давос стал менее идеологическим и более деловым. Лидеры неолиберальной политики встречаются здесь, чтобы решить свои технические задачи, повидать знакомых и партнеров, обсудить рабочие вопросы. Громогласные заявления и пышные пресс-конференции уходят в прошлое. Правда, для российского начальства участие в Давосе по-прежнему остается престижным и «знаковым». Если ты в Давосе, значит, ты «в обойме». Именно поэтому, когда премьер Фрадков неожиданно, толком не объяснив причины, отказал министру финансов Алексею Кудрину в поездке в Давос, это было воспринято как смертельная обида. Минфин возмутился, в правительстве началась неприличная перебранка.

В нынешнем году Давос принимает более 2300 бизнесменов и политиков из 90 стран. Их охраняют 6 тысяч солдат (2,5 швейцарских стражника на одного приезжего начальника), воздушное пространство наглухо закрыто. Российскую делегацию в итоге возглавил Герман Греф. Главной задачей министра будет подготовка к вступлению России во Всемирную торговую организацию. Как и положено, проводится куча официальных мероприятий (журналисты уже насчитали не менее 240 встреч и семинаров), а также бесчисленные вечеринки с участием звезд. Развлекать гостей прибыли Боно, Майкл Дуглас, Анджелина Джоли и Питер Гэбриэл.

Вряд ли давосская деятельность Грефа вызывает большой энтузиазм у руководителей промышленных и аграрных предприятий, которым вступление в ВТО грозит банкротством. У них совсем недавно отлегло от души, когда на встрече в Гонконге решение было отодвинуто на неопределенный срок. Но Греф верен себе. «Мы считаем, что у нас есть хорошие шансы до конца текущего года завершить процесс вступления в ВТО», - грозит он своим соотечественникам из Давоса.

И в самом деле, один практический шаг сделан. Россия подписала протокол со Швейцарией. Осталось еще подписать такие же протоколы с США, Австралией и Колумбией. К радости наших промышленников, с американцами пока договориться не удается, так что отечественным заводам, возможно, обеспечен еще один год жизни.

Большинство давосских делегатов, однако, были заняты совершенно другими проблемами. Их волновала не Россия, даже не жалобы президента Саакашвили на кремлевскую власть, которая, по его мнению, назло грузинам сама взрывает собственные газопроводы. Все обсуждали Ближний Восток. Будет ли конфликт между США и Ираном? Что делать с Палестинской автономией, где граждане совершенно свободно выбрали парламент, в котором большинство голосов отошло к «экстремистскому и террористическому» (по американской терминологии) движению «Хамас». Как быть с многомиллионными программами помощи Палестине, предоставляемыми Европейским союзом? Свернуть их и тем самым еще больше усилить антизападные настроения среди арабов или продолжать помощь, поддерживая тем самым администрацию «экстремистов-исламистов»? Ясного ответа не было.

Между тем Всемирный социальный форум в Каракасе и Бамако шел своим ходом. Из России туда добралось не слишком много людей. В отличие от участников Давоса, не испытывающих материальных трудностей, делегаты ВСФ неизменно сталкиваются с одной и той же проблемой: где взять деньги на билет? Впрочем, один из моих московских товарищей умудрился добраться до Бамако своим ходом, на перекладных. Периодически мы получали от него SMS-ки, сообщающие о продвижении. «Еду по Сахаре, рядом сидит туарег, весь замотанный». Или: «Пересек пустыню!» Под самый конец я получил на мобильник торжествующее письмо: «Выступил на семинаре».

Идеолог антиглобалистского движения Сьюзан Джордж (ее книга «Доклад Лугано» недавно была опубликована по-русски издательством «Ультра.Культура») уже вернулась из Бамако в Париж, пользуясь более дорогим авиационным транспортом. На сайте амстердамского Транснационального института (www.tni.org) висит ее отчет о поездке. До сих пор в ВСФ участвовало не так уж много людей из Африки, да и те преимущественно из ЮАР и Нигерии. На сей раз континент, похоже, обрел свой голос на форуме.

Форум открылся десятитысячной демонстрацией в центре города, а делегаты все продолжали прибывать. Их были тысячи. Одни с комфортом прилетали на самолетах, другие приезжали на специально организованных автобусах, третьи добирались самостоятельно, за свой счет.

Более радикальные участники, впрочем, сетуют, что доминировали в Бамако европейские неправительственные организации, главным образом французские. Что, в общем, не удивительно: социальные движения в Африке слабее, чем на других континентах, а для их участников даже поездка в соседнюю страну становится проблемой. Та же Сьюзан Джордж отмечает, что поездка по Бамако на такси стоит 2-3 евро, что для европейцев вообще не деньги, но большинство африканских делегатов такой роскоши себе позволить не могут. Некоторые пользуются более дешевыми микроавтобусами, но большинство ходит пешком. А расстояния не маленькие - залы, где проходят встречи и дискуссии, разбросаны по всему городу.

Главные события ВСФ все же происходили в Каракасе. По сообщению Associated Press, число делегатов, зарегистрированных на первый день, превысило 80 тысяч, а количество военных и полиции, направленных на поддержание порядка, составляло всего 3,5 тысячи, т.е. примерно 23 человека на одного стража порядка.

Собравшиеся обсуждали опыт и стратегию левых сил, возрождение общественного сектора в экономике, проблемы профсоюзов и «демократию участия». Дискутировали по поводу роли, которую играет Европейский союз в странах «третьего мира», спорили о перспективах революции в Латинской Америке. Венесуэла и ее президент Уго Чавес давно стали для левых во всем мире символом не только сопротивления существующей системе, но и образцом того, как революция может успешно развиваться в условиях свободной печати и политического плюрализма. Однако теперь на континенте появляется еще один лидер, притягивающий к себе всеобщее внимание, - боливийский Эво Моралес, первый за 500 лет чистокровный индеец, ставший главой государства. Представители движений индейского населения уже заявили на форуме, что успех Моралеса - знак того, что наступают новые времена, когда нельзя уже будет не считаться в политике с коренными жителями континента.

Массовость участников предопределяет и бессчетное количество встреч и семинаров. В Каракасе счет идет на тысячи, программу форума надо читать несколько часов, если хочешь ничего не пропустить.

Здесь есть свой список знаменитостей, включающий писателя Эдуардо Галеано из Уругвая, лауреата Нобелевской премии аргентинца Адольфо Переса Эскивеля и даже Даниель Миттеран, вдову французского президента. Под самый занавес форума назначено выступление Фиделя Кастро.

Впрочем, конечный итог форумов выражается не числом посетивших их знаменитостей, не количеством опубликованных статей и даже не массовостью участия. Реальным результатом становится меняющееся соотношение сил в глобальной политике.

15 лет назад важные господа из Давоса были твердо уверены, что мир принадлежит им и на этом история закончена.

Сегодня это уже далеко не так очевидно.


ПРОТЕСТ-2006


Был в советское время такой анекдот. Сидит мужик перед телевизором и слушает новости. «Водка подорожала», сообщает телевизор. «Пили, и будем пить», флегматично комментирует мужик. «Импортные товары подорожали», продолжает телевизор. «Покупали, и будем покупать», отзывается мужик. «Проезд в общественном транспорте с января дорожает», докладывает телевизор. «Ездили, и будем ездить», не сдается мужик. «Завтра будет дождь с градом», заканчивает телевизор. Мужик в ярости срывается с места и орет: «Сволочи! Гады! Что хотят, то и делают!»

Примерно по той же логике складываются отношения между народом и властью на протяжении последних месяцев. Годовщину прошлогодних протестов против федерального закона № 122 о «монетизации льгот» отмечали почти как событие историческое. Обсуждая значение и итоги январских выступлений 2005 года, пресса вела себя так, будто ситуация по сравнению с тем временем радикально изменилась.

Между тем главный вопрос, который следовало бы задать, состоит не в том, почему тогда люди по всей стране вышли на улицы, а в том, почему это больше не повторяется. Закон №122 был скорректирован лишь частично, а его долгосрочные последствия продолжают сказываться в нехватке средств на решение социальных задач, переброшенных на куцые местные бюджеты.

Жилищный Кодекс, окончательно вступив в силу, привел к немедленному росту коммунальных тарифов примерно на треть, не говоря уже о необходимости выбирать «управляющие компании» для большинства домов. Народная мудрость тут же безошибочно вычислила, что как ни выбрать, всё равно станет хуже.

Во-первых, непременно обманут. На чем - неизвестно (если бы знали заранее, обманывать было бы не с руки), но обманут точно.

А во-вторых, не нужно быть экономистом, чтобы понять: управляющая компания является коммерческой организацией, целью каковой является извлечение прибыли. Значит, всё будет дорожать. Причем дорожать стремительно. Материальная база жилищно-коммунального хозяйства крайне изношена. Её нужно обновить.

Управляющие компании для этого средств не имеют, да и невыгодно это им. Государство вкладывать деньги больше не будет - для того и реформу затеяли. Значит, возьмут средства с того же населения (плюс ещё средства на содержание аппарата компании и на прибыль её хозяевам). Короче, открывай карман!

Дорожает и общественный транспорт, и связь. Начинает исподтишка проводиться реформа образования. В общем, жизнь полна веселых новостей!

Социологически измеримый фон социального недовольства в начале нынешнего года никак не ниже, чем в январе 2005 года. Однако единодушного массового выступления в масштабах страны не наблюдается. Почему? Как ни странно, именно потому, что раздражителей стало многого. В январе 2005 года был один раздражитель - закон № 122, и одна «целевая группа», пришедшая в ярость - «льготники», лишенные своих привычных прав. Сегодня таких групп множество. В той или иной мере недовольны все. Но каждый по-своему. Это, кстати, отражается и в многочисленных и разрозненных выступлениях.

Сообщения о пикетах, демонстрациях, митингах, перекрытиях дорог приходят почти каждый день (только на прошлой неделе серьезные волнения происходили в Ульяновске и Липецке), однако из них, в отличие от января 2005 года не складывается картина единой волны массового протеста, объединенной общими целями и требованиями.

Новое движение социального протеста может сформироваться только постепенно, за счет слияния различных потоков. В этом плане серьезную роль могут сыграть и координационные советы, зародившиеся во время прошлогодних январских протестов. В Ижевске, Перми и ряде других городов им удалось стать постоянно действующими центрами организации социального сопротивления.

Конференция координационных советов, прошедшая 28-29 января в Москве, показала, что движение расширяется. Представлена была значительная часть регионов Европейской России, и настроение было весьма решительное. Конференция постановила начать новую волну акций протеста с середины февраля.

К этим выступлениям наверняка пристроится и официальная «оппозиция». Однако мероприятия, проводимые КПРФ и другими партиями, заведомо не могут оказать влияния на ход событий. Это акции, которые проводятся «для галочки»: провели митинг, отчитались, разошлись по домам. Координационные советы действуют совершенно иначе - они нацелены не только на постоянное развитие кампании, но и на то, чтобы добиваться у властей конкретных уступок. Причем время от времени это удается.

Например, в Перми благодаря постоянному конфликту цена на общественный транспорт целый год держалась на уровне 5 рублей. Именно потому, что цели ставятся конкретные и достижимые, движение растет и пополняется новыми членами, защищающими, в сущности, не какие-то абстрактные принципы, а самих себя.

Итоговое выступление февральско-мартовской кампании запланировано на субботу 18 марта, специально, чтобы не совпасть с мероприятиями каких-нибудь партий. В этой дате, впрочем, есть собственный символизм. Это годовщина Парижской Коммуны.

Масштабы весеннего протеста предсказать трудно. Ведь всеобщее недовольство далеко не всегда выражается в активных действиях. Однако нарастающее раздражение масс по отношению к политике, проводимой властями, не может не стать важным фактором общественной жизни. Приведет ли оно к широкомасштабным выступлениям на социальной почве, или потенциал протеста неожиданно вырвется наружу по совершенно другому (возможно - открыто политическому) поводу, об этом можно только гадать.


ОППОЗИЦИЯ С ДОЗВОЛЕНИЯ НАЧАЛЬСТВА


Кажется, по поводу нового закона о гражданских объединениях успели высказаться уже все. Правозащитники рассказали, что его принятие знаменует смерть гражданского общества и конец демократии, а начальники объяснили, что документ полностью соответствует международным стандартам и направлен на защиту суверенитета.

На самом деле все сказали неправду. С одной стороны, невозможно уничтожить то, чего нет. Поскольку нет в России никакой демократии, то и убить ее закон не мог. Привычных для Западной Европы форм гражданского общества тоже нет, а после принятия нового закона можно с полной уверенностью сказать, что и не будет.

С другой стороны, непонятно, о каких международных нормах говорят наши чиновники, оправдывая принятый закон. Насколько мне известно, нет такой книжки, где был бы записан общий и обязательный свод правил. Есть Всеобщая декларация прав человека, так ее еще Советский Союз подписывал. И тоже объяснял всему миру, что соблюдает ее неукоснительно. А норма - понятие относительное. Если за норму взять Пакистан или Узбекистан, а еще лучше - Северную Корею, так у нас все в ажуре. Не просто нормально, а безупречно нормально. Даже с опережением!

Вообще-то любой человек понимает, что чем меньше в деятельности общественных организаций мелочного государственного регулирования, тем лучше. Организации эти отчитываться должны не перед чиновниками, а перед собственными членами. И, понятное дело, им придется отчитываться перед своими спонсорами.

Вот тут-то вступает в дискуссию встревоженная патриотическая общественность и рассказывает нам про иностранное влияние, про шпионов, подкупающих правозащитные организации, и про всемирный еврейско-католический заговор против святой Руси.

Однако внимание! С чего вы, господа, взяли, будто закон направлен против иностранных спонсоров? Новые правила, конечно, им жизнь не облегчают. Но и запретительными они не являются. А вот для организаций, пользующихся поддержкой российских спонсоров, новые правила являются смертельными.

Западные фонды в нашей стране работают совершенно открыто. Вся информация о предоставляемых ими грантах и их партнерских соглашениях доступна, она публикуется в ежегодных отчетах. По опыту работы с немецкими фондами могу сказать, что любые денежные выплаты являются безналичными. Проследить можно все до копейки, а использовать не по назначению деньги просто невозможно. Причем правила использования средств очень жесткие. В принципе фонды вполне способны работать и по-новому.

Рассказы про подрывную деятельность спецслужб, ведущуюся через неправительственные организации, явно являются «домашней заготовкой» выпускников Высшей школы КГБ, продолжающих, похоже, заниматься по советским учебникам тридцатилетней давности. Правда, в те времена сотрудники органов тоже не слишком верили, будто за спиной диссидентского движения непременно стоят иностранные спецслужбы. По крайней мере таков мой личный диссидентский опыт. За все время, пока меня держали и допрашивали в Лефортово, не помню ни одного случая, чтобы кто-то из следователей серьезно интересовался международными связями нашей группы.

И все же понятие идеологической диверсии имело тогда смысл. Ведь Советский Союз представлял собой социально-экономическую систему, противостоящую Западу, исповедующую другие ценности и провозглашающую иные лозунги. Понятное дело, западные элиты могли быть заинтересованы в том, чтобы при помощи диссидентских групп распространять в коммунистической стране собственную идеологию. Правда, как мы знаем, в конечном итоге торжество Запада было обеспечено не диссидентами, а самой советской элитой, вырвавшейся на свободу советской номенклатурой. Но это уже другая история.

Какой сейчас смысл спецслужбам в идеологических диверсиях? Ведь наша социально-политическая система давно уже капиталистическая. Она вполне соответствует требованиям идеологов свободного рынка. А наше собственное телевидение, наши собственные государственные пропагандисты ежедневно обрабатывают общественное сознание совершенно в том же идеологическом духе, что и их коллеги из западных правительств. Кстати, закон об общественных объединениях тоже вполне соответствует международной практике - только не демократической, а антидемократической. В Америке при Дж. Буше приняли антиконституционный Patriot Act, сводящий к минимуму гражданские права жителей самой свободной в мире страны. А в Британии Тони Блэр совсем недавно пытался принять аналогичное законодательство, только не получилось. Общество и парламент не пропустили.

Спрашивается, при таком единодушии и классовом единстве какие могут быть «идеологические диверсии»? Я еще понимаю иностранных шпионов, которые пытаются выведать наши последние оборонные и промышленные секреты. Известно, что западные спецслужбы до сих пор не могут справиться с тем огромным объемом научной и военной информации, который свалился на них в 1990-е годы, но не оставлять же агентуру без работы! Только какие оборонные тайны можно узнать в обществах, занимающихся правами человека? Про дедовщину в армии?

Анекдотический «шпионский скандал», с помощью которого пытались задним числом обосновать необходимость нового закона, оказался типичным случаем пропагандистского «самострела», произошедшего к тому же прямо на глазах у публики. Понятное дело, что предназначено все это было исключительно для внутреннего пользования, о чем свидетельствует совершенно беспрецедентное в дипломатической практике (и противоречащее всем принятым в мире нормам) решение не высылать из страны «выявленных шпионов». Тем самым отечественные власти признались, что либо дипломаты были обвинены в шпионаже бездоказательно, либо в России их деятельность не считают представляющей угрозу для национальной безопасности. Что и требовалось доказать.

После «шпионского скандала» западные фонды, работающие в России, более или менее успокоились. Стало ясно, что никаких серьезных мер по прекращению их деятельности предприниматься не будет, а отечественному начальству предстоит теперь долгая и, скорее всего, не слишком успешная работа по исправлению своего международного имиджа.

Но в том-то и дело, что направлен закон изначально не против иностранных спонсоров, а против отечественных. Они-то, в отличие от западных фондов, работают с наличными деньгами и не стеснены жесткими правилами. И дело не только в том, что отечественный бизнес вообще не слишком обременяет себя формальностями. Даже если по отношению к налоговой инспекции у вас полный порядок, хочется ли вам «светиться» перед властями в качестве спонсора какой-то оппозиционной структуры? Западным фондам хорошо - их на государственном уровне прикрывать будут. А как быть средней руки бизнесмену где-нибудь в Урюпинске, если выясняется, что он помог деньгами соседу-правозащитнику, разбирающемуся с беспределом местных ментов? Да его за две недели съедят! И ни Москва, ни Петербург об этом даже не узнают, какая уж там «международная общественность»!

Вот и несет он денежки - наличными, тайком и не требуя письменного отчета. Денежки, скорее всего, грошовые, но для провинции и это большой гражданский подвиг.

Что будет, теперь предсказать легко. Как только создадут новый контролирующий орган, гражданскую, так сказать, полицию, в каждом уездном и губернском городе появятся штатные специалисты, занимающиеся слежкой и выявлением подобных «нарушений». В Москве неправительственные организации не слишком пострадают. У них есть репутация, им приходят официальные западные гранты. Ну, больше бумажек придется оформлять. Ну, лишнюю копию в очередное ведомство отсылать. Не смертельно.

А вот в провинции все будет по-другому. При наличии элементарного желания любые ростки легальной гражданской жизни можно будет вытоптать. Другое дело, что речь идет только о легальной и открытой деятельности. Можно ведь уйти в подполье.

На практике, разумеется, закон будет повсеместно и массово нарушаться. А массовое нарушение закона приводит к его выборочному применению. Что вполне соответствует нашим национальным традициям.

Неправы те, кто говорит, будто отныне будет уничтожена всякая оппозиционная гражданская деятельность. Нет, подавлена будет не всякая оппозиция, а только та, что не санкционирована начальством. В свою очередь оппозиционерам не остается другого выбора, как встать в очередь к представителям власти. «Разрешите милостиво против Вас, Ваше Высокоблагородие, бороться!» - «Ну, уж так и быть, разрешим. Нам не жалко!» - «И смеем надеяться, не откажет Ваше Высокоблагородие в своем милостивом покровительстве?» - «Ладно уж, не откажем!»

Суть принимаемого законодательства состоит в том, чтобы убрать с политического поля всех несанкционированных игроков. Ровно ту же цель преследуют законы о выборах, о партиях, и даже Трудовой кодекс, ограничивающий деятельность альтернативных профсоюзов. В конечном счете об этом же написана и вся столь дорогая либеральной общественности российская конституция с ее удивительными процедурами, превращающими вопрос о вотуме недоверия правительству в голосование о самороспуске парламента.

Это такая «египетская модель демократии». Как говорил президент Египта, «мы не против оппозиции, но только при условии, что она не будет претендовать на власть».

Впрочем, не надо отчаиваться. Ведь самые яростные конфликты, самые отчаянные, смертельные схватки у нас происходят не между властью и оппозицией, а внутри самой власти. А потому отсутствие плюрализма и политической борьбы нам не грозит.


КОНЕЦ ШАРАШКИ


Сериал по роману Александра Солженицына «В круге первом» стал главным телевизионным событием последних недель. Фильм сделан корректно, без истерики, немного даже скучно. Зрители день за днем погружаются в быт заключенных «Марфинской шарашки», работающих для секретной науки под присмотром бдительных сотрудников госбезопасности.

Пока мы пытались проникнуть в тайну прошлого, в прессе появилось мало кем замеченное сообщение, что бывшую шарашку, давно ставшую знаменитым научно-исследовательским центром «Каскад», собираются приватизировать вместе с сотнями других объектов. Значительная часть предприятий, которые подлежат продаже - оборонные, до недавнего времени считавшиеся секретными. Полный список, опубликованный в правительственной программе приватизации федерального имущества на 2006 год, действительно впечатляет. Предложены к приватизации предприятия или пакеты акций в энергетике, строительстве, сельском хозяйстве, здравоохранении, авиации, машиностроении, геологии, нефтегазовом комплексе, жилищно-коммунальном хозяйстве, атомной промышленности, транспорте, дорожном хозяйстве и т.д. и т.п. Один только список приватизируемых объектов, опубликованный в Собрании законодательства Российской Федерации за № 35 от 29 августа 2005 года, составляет 65 страниц убористого текста.

По сути, продана будет вся оставшаяся государственная собственность, кроме пакетов акций в нефтегазовом комплексе и нескольких предприятий, непосредственно обеспечивающих собственное функционирование правительства и администрации президента. Наиболее лакомыми кусками, очевидно, являются предприятия авиастроения. На уровне курьеза можно отметить, что правительство планирует продавать акции автомобилестроительного гиганта КАМАЗ, но одновременно - создавать под своим контролем новый автохолдинг, за счет слияния структур КАМАЗа и Волжского автозавода. Иными словами, государственные чиновники собираются покупать акции у самих себя.

Несмотря на отдельные случаи наращивания государственного участия в собственности, общая тенденция налицо. Нынешняя волна приватизации по своим масштабам сопоставима с тем, что происходило во времена Егора Гайдара и Бориса Ельцина.

Как же это увязывается с призывами Кремля укрепить роль государства в экономике? Да очень просто! В правительстве и администрации президента твердо убеждены, что обрабатывающей промышленности в России больше не будет. Она всё равно обречена, проводимая политика не оставляет ей никаких шансов. А потому обременять государство этими объектами, нет смысла. Несколько «избранных заводов» можно будет сохранить и даже укрепить. Остальное - ликвидировать.

Процесс ликвидации для его непосредственных участников будет очень даже выгоден. Уже сейчас земля под многими заводами стоит дороже самого предприятия. Всё закрыть, здания снести, людей разогнать, вот вам и модернизация экономики.

Никакого другого производства, кроме полуфабрикатов и топлива для вывоза за границу, а также обслуживания пресловутой нефтегазовой трубы в нашей стране не планируется.

Некоторые производственные компании всё же имеют некоторый шанс выжить, но уничтожение технологических исследовательских центров будет проведено последовательно и бескомпромиссно. Никто особо не скрывает, что приватизируют их не ради накопленных там знаний, а ради коммерческого использования зданий. Страна, не имеющая развитой промышленности, не может позволить себе роскоши специализированной («отраслевой») науки. Не нуждается она и в собственных технологических разработках. Даже широко разрекламированный автомобильный холдинг вполне может ограничиться «доводкой» иностранных проектов - честно купленных или добросовестно украденных.

Уничтожение большей части промышленности является закономерно прогнозируемым итогом вступления России во Всемирную торговую организацию, но отечественное правительство работает с опережением. Ещё до того, как непоправимое совершилось, оно стремится сбыть с рук обреченные объекты. Пока они находятся в государственной собственности закрыть их довольно сложно, но после приватизации всё станет просто.

С точки зрения нынешней власти это надо считать образцом здравого расчета и трезвого экономического прогнозирования. Только возникает один неприятный вопрос: что делать с населением? Ведь запланированный тип развития позволит поддерживать страну с населением в 40-50 миллионов. Куда девать остальные две трети людей, не вполне ясно.

Как сказал некогда Бертольт Брехт, правительству следует народ распустить и выбрать себе новый. Да и страну лучше всего закрыть, как нерентабельную.

Опубликовано на сайте «Евразийского дома»


УЖ ЛУЧШЕ ПУСТЬ ВОРУЮТ


Однажды на меня из телевизора выглянул молодой господин в галстуке. «Нас не пускают во многие отрасли! - возмущался он. - Во всем виновата коррупция! Чиновники отдают самые прибыльные направления аффилированным (так и сказал!) с ними структурам».

«Говорят, где резервы экономического роста. Да, вот вам и резервы! Если нас пустить, ВВП сразу удвоится».

Молодой человек, судя надписи в правой нижней части экрана, защищал интересы малого и среднего бизнеса.

Интересно, подумал я, а что будет, если власть, с какого-то перепугу, возьмет, да и послушается?

Ответ лежал на поверхности. Целый ряд доходных мест перейдет от бизнесменов, связанных с чиновничьими структурами, к другим бизнесменам, которых и представлял говорливый молодой человек. Доходы перераспределятся. Что же касается экономики, то она останется ровно на том же месте, где и была. Вопросы решаются за взятку не потому, что чиновник так жаден, а потому, что иным способом они вообще не будут решены. Компенсируя недостатки управленческой системы и законодательства, бюрократ, ясное дело, не забудет и про себя. А как же иначе? Это вроде дополнительного стимулирования. Бонус. Премия. За содействие предпринимательству. За проявленную инициативу. За сочувствие к обывателю. За риск, связанный с получением взятки. И вообще, за профессиональные тяготы…

В российской прессе гуляют два расхожих мнения. Во-первых, взрослые люди с серьезным видом утверждают, будто основная часть валового дохода западных стран производится мелким бизнесом. Во-вторых, будто борьба с коррупцией имеет какое-то отношение к экономическому росту.

Уж не знаю, где берут статистику наши публицисты, но главный секрет успехов мелкого и среднего бизнеса в США и Западной Европе состоит в том, что он таковым не является. Мелкие фирмы на каждом шагу оказываются фактическими подразделениями крупных компаний (иногда напрямую, иногда через систему кредитной зависимости и договорных обязательств). Корпорациям это выгодно, они снимают с себя ответственность, облегчают налоговое бремя. Возьмем хотя бы знаменитый «Макдональдс». Большая часть ресторанов по всему миру номинально числится независимыми предприятиями, работающими на основе франчайзинга. На самом деле, однако, это весьма жесткая структура, в которой многие даже видят черты тоталитарной секты.

Разговор о коррупции еще интереснее, чем дискуссия о мелком бизнесе. Мы обожаем обсуждать, кто сколько украл. И за публичным осуждением то и дело слышатся нотки восхищения и зависти. Право, если всю страну выставляют на разворовывание, то это же чудовищная несправедливость: успешно украсть что-либо ценное удается лишь немногим избранным!

Политики любят разоблачать коррупцию в среде бюрократии, убеждая публику, будто сами представляют собой образец честности и неподкупности. И в самом деле, торговля местами в партийных списках или собственными идеологическими принципами формально не является преступлением. С точки зрения Уголовного кодекса даже самый коррумпированный политик обладает неоспоримым преимуществом перед заурядным чиновником-взяточником. Проблема лишь в том, что при существующей в России социально-экономической системе коррупция - явление закономерное, естественное и неустранимое. Бюрократические злоупотребления и казнокрадство являются нормой для любой страны периферийного капитализма, к числу которых заслуженно относится и наше нефтеносное отечество. А потому любые обещания покончить с коррупцией, не связанные с четкой программой системных реформ, - откровенная ложь. Такая вот проверка на профессиональную добросовестность: если политик или партия всю свою пропаганду строят на обещании покончить с коррупцией, значит - врут.

Поскольку коррупция - явление обыденное, общеизвестное и привычное, на нее легче всего сваливать любые проблемы. Позволю себе заявить, что большая часть наших проблем никакого отношения к коррупции не имеет. Общественные и хозяйственные неурядицы могут подпитывать коррупцию, но никогда не наоборот!

Экономическая статистика неумолима: среди динамично растущих стран коррумпированные режимы Восточной Азии в конце ХХ века постоянно занимали первые места. А государства Северной Европы, гордящиеся своей безупречной бюрократией и исключительно честным населением, никогда не показывали таких впечатляющих результатов. Коррупция не помешала экономическому рывку Индии. Рост взяточничества и воровства сопровождал промышленный бум в Китае. Пробовали особо опасных взяточников расстреливать. Не помогает. На смену одному павшему пройдохе встают десятки и сотни новых.

Было бы, конечно, неверно считать, будто казнокрадство и взяточничество сами по себе двигают экономику вперед. Они лишь растут вместе с ней. Коррупция никогда не бывает причиной проблемы, а всегда лишь ее следствием. Она становится способом компенсации диспропорций и противоречий, существующих в системе управления, в обществе, в хозяйстве и, в конечном счете, в культуре. Именно поэтому «борьба с коррупцией» становится идеальным лозунгом любого политического демагога. Ибо обещать бескомпромиссную борьбу с коррупцией - значит обещать все, не предлагая ничего. Это лозунг тех, кто призывает радикально изменить жизнь, оставив все по-старому.

Помню, как в Венесуэле один из соратников президента Уго Чавеса рассказывал мне про итоги антикоррупционной кампании. Итоги были вполне позитивные: воровать стали меньше. Только на экономической эффективности это не отразилось никак. Хотя экономия для бюджета некоторая все же произошла: раньше дело проваливали за два миллиона долларов, а теперь, чтобы угробить такое же начинание, потребуется всего какой-нибудь миллион.

Венесуэльское руководство пришло к выводу, что дело не в коррупции, а в социально-экономической системе. Ее и надо менять. Как только начали структурные реформы, случилась попытка государственного переворота. Это вам не кампания за «чистые руки» чиновников, это серьезно!

Борьба с коррупцией в своем чистом виде не может быть ничем иным, кроме охоты за конкретными коррупционерами. Понятное дело, проворовавшийся чиновник существо малоприятное, не вызывающее особого сочувствия, хотя честный человек, оказавшийся на его месте и проводящий бескомпромиссно, последовательно и эффективно ту же самую политику, заслужит, скорее всего, общенародную ненависть, ибо корень зла не в личности, а в политике.

Лично я глубоко убежден, что когда люди служат злу, лучше, чтобы они были еще и коррумпированы. Ибо с продажным исполнителем можно как-то договориться. Если же злу служат честно и безупречно, получается Третий рейх.


ПРОТЕСТ ПОШЕЛ


Происходит то, что и должно было произойти. Реформа ЖКХ вызывает взрыв народного возмущения. Выступления протеста 2006 года разворачиваются по иному сценарию, нежели год назад. Но это не должно вводить в заблуждение: новая волна социального протеста уже поднимается.

Ижевск, Самара, Ногинск. Каждый день на карте социального сопротивления появляются новые горячие точки. Ежедневно то в одном, то в другом городе проходят пикеты, митинги, нередко переходящие в перекрытия улиц. Они не охватывают всей страны сплошной волной, как в январе. Зато, нынешние выступления гораздо организованнее. Они проводятся в соответствии с заранее объявленным месячника борьбы за изменение жилищной политики.

В январе 2006 года левые группы приняли активное участие в демонстрациях, но они их не организовывали, тем более не участвовали в их планировании. Социальные движения не имели никакой структуры, у них не было координирующих органов. После января очень много было сделано Институтом «Коллективное действие» и сторонниками Левого Фронта. В некоторых регионах в создании координационных структур активно участвовали представители РКРП, более мелких леворадикальных групп. Сказались и результаты Российского социального форума, ставшего первым шагом к созданию координационных структур. Но не это главное.

То, что мы наблюдаем в феврале 2006 года, было бы невозможно, если бы не огромная работа, проведенная самими активистами и местными лидерами прошлогодних выступлений. Они наладили связь между собой, создали постоянно работающие органы, выработали некое подобие общей программы, даже если эта программа и не сформулирована в едином документе.

Прошлогодний стихийный протест сменяется в этом году организованным сопротивлениеим. Сейчас начинается самое главное - потенциал протеста должен превратиться в энергию действия. Наша задача, как участников движения, не в том, чтобы просто выйти на улицы и обрадоваться собственной непривычно большой численности, но в том, чтобы переломить ситуацию. Недостаточно выразить своё возмущение. Необходимо победить.

Хроника протеста:

12 февраля в рамках начала всероссийской акции протеста против жилищно-коммунальной реформы в подмосковном городе Орехово-Зуево прошел организованный местной организацией КПРФ митинг, собравший до полутора тысяч участников. Протест во многом был спровоцирован резким ростом тарифов по Орехово-Зуевскому району: с января стоимость услуг ЖКХ поднялась в среднем на 15-20%. В итоге квартплата за двухкомнатную квартиру составила до 3500 рублей. В митинге участвовала масса людей, в обычное время совершенно далеких от политики, например продавцы государственных магазинов, оказавшиеся под угрозой увольнения из-за приватизации городского имущества.Выступавшие говорили о неприемлемости норм ЖК, касающихся выбора форм управления; неоднократно звучал известный лозунг: квартплата не должна превышать 10% совокупного дохода семьи; много было сказано о необходимости боевой протестной позиции.

16 февраля в 9-30 утра, Карельское отделение КПРФ проводит пикет у здания Законодательного Собрания РК. Участники пикета будут требовать пересмотреть тарифы на услуги ЖКХ, которые вызвали недовольство населения. С нового года в среднем по Карелии тарифы на все услуги ЖКХ выросли на 16 %. Самый большой рост в Суоярвском, Питкярантском и Кемском районах - до 40 процентов. Заметный рост тарифов за техническое обслуживание почувствовали петрозаводчане, проживающие в неблагоустроенных домах. Если в целом техническое обслуживание в столице Карелии выросло на 10%, то для жителей неблагоустроенных домов - в несколько раз.

В акции протеста 17 февраля, направленной против реформы ЖКХ помимо КПРФ и РКРП примут участие еще нескольких политических движений Свердловской области. Об этом рассказал местной организации КПРФ Владимир Краснолобов: «Мы пригласили поддержать нашу акцию все здоровые силы области. 13 февраля я разговаривал по телефону с руководством местного отделения Партии пенсионеров, встречался с представителями партии «Яблоко». И те, и другие дали согласие принять участие в шествии 17 февраля. Еще раньше получено согласие Национал-большевистской партии. Так же нас поддержат Союз советских офицеров, ряд профсоюзных организаций с предприятий города».


ОЛИГАРХИ НА ФРОНТЕ


Контролигархическом

В условиях, когда государство одних олигархов сажает в тюрьму или во избежание посадки вынуждает покидать страну, а других, наоборот, привечает и оделяет всяческими преференциями, не могла не появиться организация, ставящая своей целью борьбу с олигархическим капитализмом во всех его проявлениях. И она появилась в прошлом году. Так и называется - Контролигархический фронт, сокращенно КОФР. Главной своей задачей эти люди считают борьбу за экологию бизнеса и политики.

Первый бой, который кофровцы дали олигархам на Самотлорском месторождении, оказавшемся в центре экологической катастрофы, принес свои плоды - общественность и у нас, и за рубежом узнала о системных экологических бедствиях в зоне ответственности компании ТНК-ВР, хозяином которой является Михаил Фридман. Однако руководители фронта считают, что возглавляемый этим олигархом консорциум «Альфа-Групп» представляет угрозу не только для российской природы, но и для экономики, и даже государственных устоев. Причем не только в нашей стране.

Для того чтобы прояснить свою позицию и рассказать о планах, КОФР собрал на днях пресс-конференцию, на которую пригласил известных политологов. Один из них, Борис Кагарлицкий, считает, что та система олигархического капитализма, которая сложилась в нашей стране на рубеже 90-х годов, была единственно возможной. Поначалу западных партнеров сращивание власти и бизнеса в России не особо волновало, для них главным было то, чтобы мы в любом виде интегрировались в мировую экономику. Сегодня же, когда наши олигархические корпорации, часто напоминающие бандитские группировки, достаточно окрепли для того, чтобы начать зарубежную экспансию, там, за кордоном, сильно призадумались. «Альфа-Групп» уже засветилась на Западе скандалом с норвежской телекоммуникационной компанией Telenor (совладельцем нашего «Вымпелкома», читай - «Билайна»), да и по истории с ТНК-ВР скоро ожидаются слушания в британском парламенте. Но не поздно ли спохватились?

«Почему для нас плохо, что наш олигархический капитал выходит на западный рынок? - спрашивает Борис Кагарлицкий и сам же отвечает: - Во-первых, эти деньги можно было бы инвестировать в Россию, а во-вторых, агрессивная, если не сказать больше, тактика «Альфы» и иже с ней не способствует улучшению репутации нашей страны на Западе».

Политолог и журналист Леонид Радзиховский, в отличие от своего коллеги, не видит ничего плохого в том, что российский олигархический капитал стремится к созданию транснациональных корпораций. Но его смущает то, как это делается. Вот пример. Сначала аналитики «Альфа-Групп» публикуют в России верноподданнический доклад, главная идея которого заключается в том, что для нашего бизнеса будет лучше всего, если Путин останется на третий срок. И вскоре в Штатах появляется другой доклад, авторство которого тоже наверняка принадлежит людям Фридмана, где доказывается, что в России создан режим, опасный для бизнеса, и вкладывать деньги в эту страну нельзя. Такое «раздвоение личности» может плохо закончиться для олигарха, который вроде бы не был раньше замечен в политических играх.

Руководитель штаба КОФРа Алексей Неживой пообещал, что в ближайшее время активисты фронта примут все меры по дезавуированию деятельности «Альфы» и других подобных групп как в России, так и на Западе. Формы противодействия олигархическому спруту будут самые разные - от распространения пропагандистских материалов до активных протестных мероприятий, не выходящих за рамки закона.

Дмитрий СОЛОВЬЕВ


ЗАГАДОЧНАЯ «ВОСЬМЕРКА»


В 2006 году Россия стала председателем «Большой Восьмерки».

Об этом долго мечтали, этого добивались. Герхард Шредер даже специально уступил очередь своему другу Владимиру Путину (подарок такого рода, что особенно ценился в советские времена).

Ну вот, мы и достигли желаемого. Мировые лидеры пообещали собраться летом 2006 года в Петербурге, точнее в пригородном Константиновском дворце, в Стрельне.

Тут-то и обнаруживается пустота глобальных претензий отечественной элиты. Статус есть, он неоспорим. Но что с ним делать?

Дискуссии в прессе демонстрируют в полном масштабе симптомы политического невроза. Обсуждаются не задачи, которые надо решить за год председательства, а наше право на него. В самом ли деле мы чем-то можем рулить? - спрашивают сами себя журналисты. Или нам просто из жалости разрешили за руль подержаться? Может быть и председательство, и само членство России в «Восьмерке» протокольно-символическое, а все серьезные вопросы решают без нас?

Ответ напрашивается крайне неприятный. Но даже если бы роль России в мире была существенно большей, ответ всё равно был бы точно таким же, поскольку «Восьмерка» вообще является «протокольно-символической» структурой. Её никогда никто не учреждал в качестве международной организации, у неё нет устава и прописанных полномочий. У неё нет постоянно работающих органов и ясно сформулированных задач. Это не более чем клуб восьми могущественных начальников, которые с удовольствием проводят время вместе, а заодно пытаются демонстрировать всему миру, что именно они являются хозяевами на планете.

В плане реальной работы «Восьмерка» уступает не только Всемирной торговой организации и различным «специализированным» саммитам (например, посвященным экологии или международным отношениям), она уступает даже Всемирному экономическому форуму в Давосе, где, конечно, тоже нет постоянно работающего аппарата, но есть «критическая масса» влиятельных представителей политики и бизнеса, заранее готовящих многочисленные кулуарные встречи.

Поскольку «Восьмерка» изначально не может решать серьезные вопросы, то совершенно естественно, что и Россия не способна играть в ней серьезной роли. Однако дело не только в этом. Если бы у отечественной элиты была какая-то стратегия, какая-то система целей на международной арене, эту стратегию можно было бы развивать на любой площадке, включая и встречу в Петербурге. И тогда мы обсуждали бы не то, насколько «всерьез» российское председательство, а то, насколько оно может быть успешно использовано для стоящих перед государством задач. Но стратегии нет, задач никто не поставил. Кроме одной: получить максимальный пропагандистский эффект. Вот его-то пресса и обсуждает…

Между тем пропаганда, не имеющая конкретной политической цели, оказывается саморазрушительной. Потому-то и нервничают власти из-за предстоящей встречи. А их нервозность передается журналистам.

К тому же встреча «Восьмерки» уже много лет сопровождается и критическими выступлениями общественности и массовыми уличными протестами. Допустить их значило бы подпортить благостную картинку, ради которой встреча в Петербурге и затевается. Но не допустить - значит представить Россию в качестве авторитарного, полицейского режима, где никакое инакомыслие не допущено. И так плохо, и этак.

Власти решают вопрос со свойственной им изобретательностью, поручив заранее отобранным представителям общественности изображать свободную дискуссию. Под начальством заслуженного государственного чиновника Эллы Панфиловой сколотили «Гражданскую восьмерку». Но и тут проблема: подавляющее большинство представителей западного гражданского общества эту затею склонно бойкотировать. На подготовительной ассамблее Европейского социального форума даже приняли специальную резолюцию против «панфиловцев».

Пришлось прибегнуть к административному ресурсу. Общественным организациям, которые обращаются к властям за разъяснениями по поводу того, каков будет режим мероприятий в Петербурге, отвечают недвусмысленно: по всем вопросам обращаться к Панфиловой, ей поручено отвечать за гражданское общество. Мол, никуда вы не денетесь. Если не хотите отведать дубинок, придется общаться с теми, кого мы назначили.

Чиновникам невдомек, что невозможно одновременно изображать гражданские инициативы, и открыто выступать в качестве подразделения администрации.

Конечный итог можно предсказать без особого труда. С Панфиловой вести переговоры будут, а сотрудничать - нет. Чиновник, он и есть чиновник. От него нужно одно: разрешение. Представителям международного гражданского общества придется смирить гордость и сесть за стол переговоров. Но результатом этих переговоров станет или позорный провал, или компромисс, позволяющий критикам существующего порядка проводить свои мероприятия самостоятельно. Запрячь лебедя, рака и щуку в одну упряжку, как планировало начальство, всё равно не удастся.

В общем, с петербургской встречей одни проблемы. Но иначе и не бывает.

Они хотели пиар, они получат пиар.

Специально для «Евразийского Дома»


ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ СПУСТЯ


Все началось с того, что немецкий еженедельник Freitag попросил меня написать статью о юбилее ХХ съезда КПСС. В феврале исполнилось полвека знаменитому «секретному докладу», в котором Никита Хрущев разоблачил культ личности Сталина.

Взявшись за работу, я решил предварительно посмотреть в Интернете, что пишут в связи с юбилеем различные издания. И тут сразу же бросилось в глаза: обсуждают не столько Хрущева, сколько Сталина. Даже Нина Хрущева, выступая в американской прессе, в основном не рассказывала про своего деда, а рассуждала о том, почему личность Сталина по-прежнему вызывает у многих в России симпатию.

Либеральные авторы, как и положено, повторили дежурный набор проклятий в адрес тоталитаризма и отметили, что в 1950-е годы десталинизация была проведена непоследовательно и не доведена до логического конца. По умолчанию становится понятно, что в 1990-е годы, напротив, десталинизацию довели до логического конца, причем конец этот сопровождался развалом страны, разорением промышленности и ликвидацией изрядной части социальных завоеваний ХХ века. Не удивительно после этого, что рассуждения об ужасах тоталитаризма в середине 2000-х годов не вызывают даже среди интеллигенции столь же единодушного одобрения, как во времена перестройки.

Интерес, однако, представляют не либеральные публицисты (всегда безупречно предсказуемые), а национально-патриотические писатели, за последнее время размножившиеся чрезвычайно. Выводы их трудов тоже известны заранее, а вот аргументация занимательна.

Вполне закономерно, что одним из первых высказался по вопросу о ХХ съезде Геннадий Зюганов. Ему, как лидеру КПРФ, по должности положено. Все-таки партийный юбилей.

Руководитель партии резко осудил ХХ съезд и его решения, назвал их первым шагом к подрыву советского государства, а Хрущева обвинил в сведении личных счетов со Сталиным. Самое забавное, что ни Зюганов, ни его соратники, тоже поучаствовавшие в общей дискуссии, не опровергали фактов, о которых рассказал Хрущев 50 лет назад. Но их возмущала форма доклада. Как можно было выносить сор из избы? Почему нельзя было проводить десталинизацию постепенно, исподтишка, сваливая вину на второстепенных персонажей? Вдобавок ко всему, возмущался Зюганов, на ХХ съезде Хрущев выступил без предварительного согласования с Центральным Комитетом или хотя бы с Президиумом.

Странным образом, сам Зюганов делает то же самое. Его выступление против итогов ХХ съезда находится в разительном противоречии с документами его собственной партии. Мало того что решения ХХ съезда никто не отменял, КПРФ специально заново обсудила вопрос в 1990-е годы и приняла официальное постановление, подтверждающее выводы, сделанные в 1956 году. И впоследствии каждый раз, когда либеральные журналисты пытались обвинять партию в тоталитарных симпатиях, представители КПРФ уверенно отвечали: мы сами со всем давно разобрались - вот решения ХХ съезда, мы их подтвердили. Железное алиби.

Выходит, если Хрущев волюнтарист и нарушитель устава, то Зюганов грешит тем же вдвойне. В конце концов Хрущев свою позицию подтвердил на XXII съезде, уже со всеми процедурными формальностями. А КПРФ принимала свои решения относительно итогов ХХ съезда уже при Зюганове. Никто, кстати, за язык не тянул, заново поднимать исторические вопросы не принуждал. И помимо процедурных вопросов тут возникают уже моральные: когда же нам, собственно, Зюганов наврал. Тогда, когда подтверждал решения ХХ съезда, или теперь, когда их осуждает?

Проблема Зюганова, впрочем, состоит лишь в том, что, будучи лидером крупной политической партии, он в теории обязан отвечать за свои слова. Будь он просто национал-консервативным публицистом вроде своего бывшего друга Александра Проханова, претензий бы не было. Ну посмотрел сегодня с одной стороны, завтра - с другой. Ну не сошлись немного концы с концами. Ну совсем не сошлись. Так на то она и публицистика, чтобы решать вопросы не логикой, а красиво выраженными эмоциями.

Однако с националистической публицистикой тоже не все в порядке. Читаю я панегирики Сталину и вдруг понимаю, что в сталинские времена за такие панегирики авторам их непременно дали бы срок. А может быть, и расстреляли. И, в сущности, правильно сделали бы…

Ну за что нам хвалят Сталина? За то, что он порвал с большевистским утопизмом. За то, что, в отличие от других коммунистов, понял, что государство важнее идеологии. За то, что сделал Совет министров независимым от контроля партии с ее никчемными программными установками. За то, что боролся против мирового еврейского заговора. За то, что встал в один ряд с великими русскими царями из династии Романовых.

Странным образом в этих панегириках Сталин предстает единомышленником и даже эпигоном Александра Солженицына. Непонятно только, почему сначала первый сажал второго, а потом второй всю жизнь разоблачал первого. Немного напутали, да?

Однако Сталин, как бы к нему ни относиться, все же не был антикоммунистом. Это простой исторический факт. Не был он и большим поклонником Русской православной церкви. С империей Романовых боролся, даже в тюрьме за это сидел. Работал в одном Политбюро с откровенными противниками империи - Лениным и Троцким! И от большевизма никогда не отрекался, и борьбу с революционной заразой никогда своим политическим принципом не объявлял.

На протяжении 1990-х годов на любой вопрос о Сталине и его политике лидеры КПРФ отвечали невнятными отговорками, что, мол, была противоречивая эпоха. Тут возразить нечего - эпоха была (как и любая другая) весьма противоречивая. Но в том-то и состоит проблема, чтобы понять, в чем конкретно состояли противоречия эпохи!

Сталинский режим был по отношению к революции 1917 года тем же, чем был бонапартистский режим по отношению к Франции времен якобинцев. Революцию сменил порядок, установленный в интересах новой бюрократии. Но этот порядок опирался на перемены, произошедшие в обществе. Подавляя демократический импульс революции, уничтожая старые партийные кадры, изменившаяся система продолжала модернизацию страны, сохраняла и даже развивала провозглашенные революцией социальные завоевания. В этом был секрет ее жизнеспособности, того, что система смогла продержаться три с лишним десятилетия после прекращения массовых репрессий.

В современной России принято публично демонстрировать ностальгию по советским временам. Только по чему именно в советской эпохе мы тоскуем? По эффективной системе государственной безопасности или по социальным гарантиям? По ГУЛАГу или по общедоступному образованию, позволявшему подниматься наверх выходцам из низов общества? По большой армии или по большой науке? Понятно, что в прошлом одно было увязано с другим. Но сейчас-то эпоха другая. Что из прошлого мы собираемся взять в будущее?

Современный национализм готов взять в советской системе все самое худшее, реакционное, авторитарное, но решительно и последовательно отвергает все то, что в ней было прогрессивного, передового, демократического. В этом смысле либеральные ниспровергатели советского опыта и националистические воздыхатели по прошлому не так уж сильно друг от друга отличаются.

Что касается лидеров КПРФ с их любовью к русскому самодержавию и официальному православию, то будет глубоко несправедливо называть их сталинистами. По своей идеологии они ближе всего к белогвардейцам и черносотенцам, в лучшем случае к той части монархической эмиграции, которая примирилась с новой властью в конце 1930-х годов, увидев в Сталине нового царя. Им импонировало в режиме Сталина все то, что противостояло революции 1917 года, и отвратительно было то, в чем проявлялась связь с революцией, преемственность по отношению к ней.

Нет, лидеры сегодняшней КПРФ не сталинисты. Для них сталинизм 1930-х годов - чересчур западническая, излишне модернистская, рационалистическая и недопустимо радикальная идеология.

Они даже до сталинизма не доросли.


ПАРАДОКСЫ ХХ СЪЕЗДА


50 лет назад в Москве прошел ХХ съезд КПСС. Решения большинства советских партийных съездов давно забыты, а про февраль 1956 года продолжают помнить и спорить.

Для молодых людей выросших в потребительском обществе, годовщина открытия ХХ съезда 14 февраля - день святого Валентина, когда полагается дарить подругам цветы и посылать любимым людям сентиментально пошлые открытки. Но события прошлого напоминают о себе политическими разногласиями дня сегодняшнего.

Лидер Коммунистической партии Российской Федерации Геннадий Зюганов прокомментировал юбилей, заявив, что доклад Хрущева был очень вредным. С Хрущева всё плохое у нас и началось. Общество раскололось. Факты в докладе, конечно, соответствовали действительности. Но зачем о таком говорить вслух? «В своем докладе Хрущев, по сути, свел личные счеты со Сталиным, и хочу подчеркнуть, что этот доклад в предварительном порядке не обсуждался ни на пленуме, ни на президиуме ЦК КПСС».

Секретный доклад был произнесен под занавес съезда, закрывшегося 25 февраля, и «секретным» не был. Его разослали по всей стране и зачитывали на партийных собраниях - тоже, разумеется, закрытых. В итоге через две-три недели его содержание знали миллионы людей. И, вопреки утверждениям Зюганова, он отнюдь не расколол страну. Его приняли - точно так же, как раньше принимали решения партии о борьбе с вредителями и уничтожении врагов народа.

В геополитическом и экономическом смысле пика могущества СССР достиг как раз при Хрущеве и Брежневе. Был совершен прорыв в космос, достигнут ядерный «паритет» с США, на сторону советского блока перешли многие страны арабского Востока и Африки. Уровень жизни повысился. Но идеологической «монолитности», присущей сталинскому периоду, уже не было.

Полностью «монолитным» общество никогда не было. Об этом говорят не только романы Александра Солженицына, но и архивные документы. И всё же было некое чувство общей судьбы и общего дела, и объединяло оно, удивительным образом, не только трудящиеся низы и бюрократические верхи, но зачастую даже жертв ГУЛАГа с их охранниками. Сталинский режим был неразрывно связан с историей революции. Это был своего рода коммунистический бонапартизм. Тоталитаризм сочетался со своеобразным демократизмом, страх и репрессии - с энтузиазмом и искренностью. Парадоксальным образом именно это сделало ХХ съезд возможным и закономерным.

Задним числом Хрущева одни обвиняли в непоследовательности и недостаточном радикализме, другие, напротив, возмущались, что он всё сделал публично, превратив политическую реформу в личную посмертную расправу со Сталиным. И вопрос вовсе не в том, какова доля вины иных членов Политбюро. Хрущев валил всю вину на Сталина потому, что стремился избежать серьезных дискуссий о сути процессов, происходивших в СССР в 1930-400е годы. Если бы его отношение к умершему вождю было более сбалансированным, встал бы вопрос о внутренних противоречиях советского государства, об итогах революции, о том, насколько сложившийся строй соответствовал марксистским представлениям о социализме. Подобные вопросы ставил Троцкий, от которого советская элита отмежевывалась в годы Хрущева не менее яростно, чем при Сталине. Ещё один парадокс: окажись Хрущев меньшим антисталинистом, он принужден был бы сдвинуться навстречу троцкизму.

Никого не простить и ничего не понять - таков был выбор партийной элиты конца 1950-х годов. Систему надо было отстаивать, жертвуя Сталиным. И Хрущев выразил настроение аппаратного большинства, частью которого был сам. Секретный доклад на ХХ съезде не был выходкой одного человека, он суммировал общую позицию, восторжествовавшую после трех лет внутренней борьбы.

Прошло еще тридцать лет, и провозглашенная Михаилом Горбачевым перестройка довела Советский Союз до полного краха. Итогом последующих реформ оказалось страдание миллионов людей, униженных, ограбленных, отброшенных в начале 1990-х годов на грань физического выживания (т.е. поставленных в условия, сопоставимые с ГУЛАГом). Можно ли считать всё это историческим последствием ХХ съезда, к решениям которого апеллировали и Горбачев и пришедший ему на смену Борис Ельцин? Разумеется, оба лидера принадлежали к другому поколению - воспитанному и развращенному эпохой Брежнева. Да и сама отечественная бюрократия проделала за те годы немалую эволюцию. Но ХХ съезд действительно был своего рода рубежом. В борьбе между демократическим и бюрократическим началами, присущими советскому обществу, по внешности восторжествовало первое, по сути же - второе. Демократизация была проведена, но исключительно к выгоде, в интересах и под контролем бюрократии. Для страны подобный исход оказался наихудшим.

Специально для «Евразийского Дома»


ВИНОДЕЛЫ И КОММУНИСТЫ


Что приходит на ум, когда речь заходит о Молдавии? Вино, гастарбайтеры. Но еще и коммунисты… Вот уже пять лет, как Молдавия является единственной страной в Европе, где у власти находится коммунистическая партия.

Случилось так, что я оказался в Кишиневе в годовщину прихода к власти президента Воронина - в составе небольшой группы московских обществоведов. Затея эта принадлежала Вячеславу Иноземцеву, автору многочисленных книг и статей про постиндустриальное общество. Некоторое время назад побывав в Молдавии, он пообещал руководству страны привести целую делегацию интеллектуалов из России. Интеллектуалов набралось четверо: экономисты Александр Бузгалин и Михаил Делягин, социолог Карин Клеман и я…

Первым впечатлением в аэропорту была газета «Независимая Молдова».

«Силовики рассчитывают на помощь гражданского общества», гласил аршинный заголовок. На другой странице: «Мафии отрежут хвост по самые уши» (это про рынок лекарств). «Из искры возгорится пламя» (про работу кишиневских пожарных). Я положил газету в сумку и залез в присланный за нами автобус.

Южные города лучше всего посещать весной или летом. Зимний пейзаж выглядит блеклым и грустным. Может быть, поэтому Кишинев произвел на меня не слишком радостное впечатление. Мы ехали по разбитым дорогам, мимо обветшалых советских зданий, обгоняя неважно одетых людей. Старый город, состоящий из небольших, в один-два этажа, симпатичных домиков, все время оставался где-то в стороне. Маршрут наш вел к правительственным комплексам, построенным в монументальном позднесоветском стиле.

Всех сосчитали

«Если каждый китаец в год купит одну бутылку молдавского вина - будущее республики гарантировано» Уже в автобусе сотрудник администрации президента рассказал нам, что в условиях, когда большая часть промышленности либо разрушена, либо находится на территории отложившегося Приднестровья, нет иного пути, кроме как развивать постиндустриальные технологии. Информатизация в сочетании с виноделием - вот рецепт экономического подъема.

С вином все понятно. Его много, и оно хорошее.

«Вы не знаете настоящего молдавского вина!» - постоянно повторяют наши хозяева. «То, что продают у вас в Москве, - не настоящее молдавское вино. Дрянь! Суррогаты! И грузинское вино у вас тоже не настоящее - оно наполовину из молдавского сделано!»

Молдавские вина вывозят не только в Россию. Недавно их начали экспортировать в Китай. По партийной линии молдаване уговаривают китайских товарищей наладить распространение пошире. Если каждый китаец в год купит одну бутылку молдавского вина - будущее республики гарантировано.

Вино в Молдове - нечто вроде национальной идеи. «Вы попробуйте Negru de Purcari, и сами все поймете! - объясняет мне один из советников президента. - Наш патриотизм в смаковании букета!»

О вине здесь могут говорить часами, обсуждая технические подробности производства, хорошо всем знакомые, поскольку многие его сами, в домашних условиях, делают. Президент Воронин с гордостью нам рассказывал, что в резиденции до двух тонн вина ежегодно получает. Даже Министерство информационного развития делает собственное вино: настаивают рядом с сервером.

Молдавии повезло: она находится на самой границе с расширяющимся Европейским союзом, имея возможность отчасти пользоваться формирующейся телекоммуникационной инфраструктурой «единой Европы». Доступ к Интернету технически возможен в каждом селе, подключенный к сети компьютер стоит в каждой школе. Проблема только в том, что преподавать информатику некому, а просто так пускать детей к дорогостоящей аппаратуре ни один директор не будет. Так что компьютер нередко стоит в закрытой комнате, на двери которой висит амбарный замок.

Легко догадаться, что первым ведомством, куда нас пригласили, было Министерство информационного развития. Как выяснилось, раньше оно было департаментом Министерства внутренних дел.

Глава МИР Владимир Моложен радушно показывает свое хозяйство. «Еще недавно мы тут все ходили в погонах», сообщает он. Теперь министерство создает всевозможные реестры, объединяя базы данных и собирая информацию. Тут вам и данные загсов, и сведения из государственной регистрационной палаты, и материалы таможни.

«В соответствии с указом президента Республика Молдова перешла к строительству информационного общества», - сообщает нам бодрый молодой человек (наверное, он очень хорошо смотрелся в милицейской форме).

На большом экране загружается поисковая система Acces 1. В нее вносят всю информацию про всех. «Вы, например, только что прилетели в Молдову, но вы уже есть в нашей базе данных! - радуется наш собеседник. - Мы тут каждого человека в республике можем найти. Вот, видите, как много можно узнать». На экране появляется фото некоего предпринимателя, который, как нам объяснили, сам себя предоставил органам информатизации в качестве подопытного кролика. Несколько нажатий клавиш, и мы уже знаем про его автомобиль, дочь, жену и тещу. У каждого гражданина свой идентификационный номер. В систему заносят все - жилье, судимости, транспортные средства, паспорта, водительские удостоверения и налоговую задолженность. Мы выясняем, сколько раз и в каком направлении он пересекал границу, какими фирмами владеет, и кто его компаньоны. Про компаньонов тоже можно все выяснить.

Цвет глаз, биометрические данные, девичья фамилия жены. Сколько интересного можно узнать про каждого из нас! Система отслеживает связи. В нее внесены архивы загса до 1911 года, прошлые адреса, старые паспорта с истекшим сроком действия. Фото со всех официальных документов. Доступ к системе имеют и посольства, если им понадобится, скажем, навести справки про молдаван, работающих в России. На всякий случай базы данных рассредоточены. Кто попало их не получит. Только те, у кого есть право полного доступа.

«Модернизация страны - основа благосостояния народа!» Под таким лозунгом работает министерство. Сейчас к общей базе данных присоединяется информация, пришедшая по линии государственной регистрации населения, регистрации правовых единиц, сведения по медицинскому страхованию, акцизным маркам, электронная система контроля транспортных перевозок, автоматизированная система учета ресурсов - от алкоголя до нефти.

В этой системе, правда, есть очевидная дыра: примерно четверть собственной границы Молдова не контролирует. Это граница с Приднестровьем, никем не признанная и толком не охраняемая. Ее все переходят как хотят, нигде не регистрируясь. И возят контрабанду в неограниченных количествах.

Геополитика

Приднестровье, безусловно, главная головная боль правительства. Мало того, что в границе дыра, но приднестровцы еще и не платят за российский газ, который теперь стоит недешево. Потребляет мятежная республика, а по счетам расплачивается официальный Кишинев.

Описывать конфликт как этнический или межнациональный невозможно. Состав населения с обеих сторон примерно одинаковый, русских в Молдове больше, чем на том берегу Днестра. В Кишиневе русская речь повсюду. В отличие от Киева, где невозможно увидеть ни одного объявления по-русски, здесь повсюду русские надписи. Афиши в кинотеатрах, реклама, зазывающие вывески.

Созданные во времена правления националистов учебники заменяются новыми. Вместо «Истории румын» теперь снова вводят «интегральную» историю всех народов, населяющих эту землю. «Здешний край всегда был полиэтничным, - говорит советник президента Марк Ткачук. - И славяне живут здесь по меньшей мере столько же, сколько и румыны». Ткачук знает, что говорит: по специальности он археолог. В Партию коммунистов вступил сравнительно недавно. Во время перестройки он состоял в Конфедерации анархо-синдикалистов, в ряды которой принимал его Андрей Исаев, ныне депутат Госдумы от «Единой России».

Государственная документация в Молдове вся имеется на обоих языках, а в коридорах министерств говорят по-русски. Несколько министров вообще государственным языком не владеют и честно признаются в этом. Хотя, конечно, немного стесняются…

«У молдаван с этим нет проблем», - объясняет Ткачук. Вполне обычное дело, если два молдаванина между собой обсуждают что-то по-русски. Зависит от темы разговора.

«Конечно, - подтверждает молодой журналист. - Никто не пойдет смотреть кино, если оно будет на румынском. Вы видели когда-нибудь румынские фильмы?»

Но, увы, любовь к русской культуре и языку отнюдь не означает симпатии к политике Москвы.

Скромное обаяние бюрократии

«Когда Воронин пришел к власти, казалось, что решение приднестровского вопроса - дело нескольких дней, если не часов. Прошло пять лет. Никакого движения». «Почему Россия не хочет наладить с нами отношения? Ведь националистов давно уже нет у власти! Зачем толкать нас в сторону Румынии? Мы туда не хотим!»

Недовольны здесь и тем, как Молдавию показывают в российской прессе. «У вас писали, что у нас приравняли солдат, служивших в румынской армии, к ветеранам Великой Отечественной. Но не сообщили, что это относится только к тем, кто участвовал в боевых действиях против немцев, когда Румыния повернула фронт и присоединилась к СССР». В самом деле, было такое. Сталин даже королю Михаю орден Победы дал.

Обида на официальную Москву то и дело прорывается в речах наших собеседников. Президент Воронин недоумевает, почему российские политтехнологи пытались (правда, без успеха) повторить здесь «оранжевую революцию»? Зачем вообще Москве понадобилось его свергать? Ведь оппозиция настроена антирусски, выступает за выход республики из СНГ, за вступление в НАТО.

«Неужели все дело в том, что в Молдавии у власти коммунисты? С нами же Евросоюз без особых проблем соседствует!»

Политического влияния, впрочем, у оппозиции мало, да и организована она плохо. Еще в 2002 году, когда румынские националисты в первый раз пытались свергать президента и расставили палатки перед Домом правительства, Воронин по дороге на работу зашел к ним и обнаружил совершенный бардак.

- Кто здесь старший? - возмущался партийный работник. - Кто за порядок отвечает? Почему такая грязь? И вообще, уже скоро 11 часов, а никто у меня под окнами не митингует? Немедленно поднимайтесь и идите митинговать. Чтобы через пять минут все скандировали «Долой коммунистов»!

Пристыженные оппозиционеры выбрались из своих спальных мешков и принялись протестовать.

После повторной победы на выборах администрация Воронина передала оппозиции контрольные функции, отдав ей ключевые должности в Счетной палате и Центральной избирательной комиссии. Решение простое и рациональное - как теперь доказывать, что выборы сфальсифицированы, если сами же представители оппозиции организуют подсчет голосов?

С митингами и демонстрациями тоже проблем нет. Только почему-то за это надо платить деньги. Заплати полиции по таксе и митингуй в свое удовольствие. Жалко, что никто еще не предлагает дополнительный сервис - за небольшую плату распечатывать и выдавать оппозиционерам фотографии, сделанные полицейскими.

Здешняя бюрократия вообще очень рациональна и по-своему правильно понимает рыночные отношения. Заграничный паспорт, например, выдается за сутки, только стоит это удовольствие сто долларов. «Почему такая цена?» - интересуемся мы. «Очень просто, - объясняют хозяева. Мы проверили, что за взятку в сто долларов паспорт можно было получить в течение суток. Ну и поставили эту услугу официальным образом на поток».

Министерство информационного развития тоже на самоокупаемости. Главное, чтобы гражданин или организация, желающие получить услугу от правительства, могли заплатить.

Эффективность системы впечатляет. Не хочу я, допустим, заполнять различные бюрократические формы в то или иное ведомство, обращаюсь к представителям власти, и они, с помощью своей электронной системы, сами за меня ее заполняют. «Ведь бывает, что люди и сами про себя не все помнят, - рассказывает сотрудник МИР. - А у нас любые данные есть!»

При такой организации работы численность чиновников можно свести к минимуму. В администрации президента нет и 80 сотрудников. Ну, еще примерно полтысячи в службе охраны. Зато здание администрации («презедентуры», как здесь говорят) - впечатляющих размеров. Строилось оно еще в годы СССР и сегодня выглядит угнетающе пустым. Интерьеры, выдержанные в стиле брежневской помпезности, находятся в явном противоречии с подчеркнутой скромностью в поведении местного аппарата. Дом правительства и здание парламента тоже огромные. Но нет толп клерков, снующих во все стороны, нет машин с мигалками, выскакивающих из ворот. В ресторане, соседствующем с Домом правительства, сопровождавшего нас сотрудника администрации окликнул какой-то мужик в свитере - оказалось, министр обороны.

Когда Воронин вошел в зал Института труда, где проходили наши лекции, никто не поднялся. «Просто не заметили, как он вошел», - оправдывается Ткачук. Два или три тихих охранника - явно недостаточно, чтобы привлечь внимание публики.

Впрочем, далеко не вся бюрократия отличается подобной скромностью. В богатых пригородах Кишинева самые шикарные особняки принадлежат государственным чиновникам. «На самом деле коррупция ужасная, - вздыхают сотрудники администрации. - Взятки берут, родню по блату продвигают. Полицейские от рэкетиров почти не отличаются. Чудовищно». - «Но вы с этим боретесь?» - «Конечно, боремся. Постоянно». - «И как?» - «А ничего не получается».

Upgrade коммунистов

Президент Воронин принимал нас в помещении администрации. Зал круглый, белый. И стены белые, и потолок. Мебель вся тоже белая. Яркий свет. У меня начинает рябить в глазах. Или это от красного вина, которым нас все время угощают?

Глава государства - типичный управленец советской закалки. Он отлично знает, где у него какой винзавод находится и чем различаются сорта винограда, выращиваемые в разных районах республики. Исполнение власти сводится для него к непрестанному решению многочисленных технических задач - в рамках заведомо очевидных правил. В прежние времена правила игры предполагали советский строй, руководящую роль партии и действия в рамках «марксистско-ленинской идеологии». Сегодня правила игры другие и присланы из другого места. От президента и его сотрудников мы то и дело слышим: «Евросоюз требует… В соответствии с брюссельскими нормами мы должны…»

Почему, спрашиваю я, коммунистическое правительство приватизировало винзаводы, стратегическую для Молдовы отрасль?

От нас требовали проведения приватизации, отвечают мне.

А почему молдавские военнослужащие в Ираке?

Они в боевых действиях не участвуют, занимаются разминированием. И им хорошо там платят.

Почему нейтральная Молдова сотрудничает с НАТО?

Россия же тоже сотрудничает! НАТО по программам помощи средства дает, технологии. Китай тоже гранты дает. А от России помощи не было.

На следующий день, услышав от Марка Ткачука очередную ссылку на требования Брюсселя, я напоминаю советнику президента, что Молдова пока еще суверенная страна, к тому же не член Евросоюза, даже не очередник на вступление. Мне терпеливо объясняют, что сейчас такие времена, что иначе нельзя. И, в конце концов, Молдавия же очень маленькая страна! Что она может?

Коммунисты в Молдове особенно заботятся о том, как на них посмотрят в Европе. Вдруг обзовут тоталитарным режимом? Надо поддерживать демократическую репутацию.

Отмечая пятилетие прихода к власти, молдавские коммунисты перечисляют достижения, но вдруг недоуменно останавливаются перед вопросом: а чем, собственно, коммунистическое правительство отличается от либерального? Воронин не идеолог. Он практик, администратор. Ему не до тонкостей теории и идеологии. Ему нужно текущие вопросы решать.

Некоторое улучшение - налицо, заработная плата приподнялась, часть молдавских рабочих строителей возвращается домой. В Кишиневе - строительный бум, стимулируемый притоком денег от молдаван, работающих на Западе. Свободной земли почти не осталось. Рабочий-строитель может заработать 500 долларов, что эквивалентно 800 долларам, заработанным в Москве. Экспорт вина растет. Число мобильных телефонов увеличилось. Но что дальше?

Надо соединить либеральную экономику с социальной политикой, повторяют в администрации. Эта самоуспокоительная мантра, однако, не всех устраивает. Оппозиционная газета «Молдавские ведомости» в годовщину прихода коммунистов к власти просто опубликовала их старую предвыборную программу. Там ни слова не было о приватизации. Наоборот, говорилось о расширении общественного сектора.

Социальный либерализм в партии далеко не всех устраивает. Левая молодежь хочет чего-то более радикального или хотя бы более оригинального. Среди коммунистов Молдовы разворачиваются дискуссии. «Традиционалистское» крыло, как ни парадоксально, не видит большой проблемы в том, что проводимая политика имеет мало общего с марксистскими теориями. Главное - мы у власти! Оппозиция слаба, политическая система стабильна. Надо в Евросоюз - пойдем в Евросоюз. Надо название партии менять - поменяем. Им, в Брюсселе, виднее. Главное - сохранить привычную внутреннюю структуру и методы руководства. А они и при капитализме неплохо работают. Эффективная бюрократия советского типа, плюс электронный Upgrade управленческих технологий, плюс рыночная экономика, такой вот социализм с молдавской спецификой.

«Реформаторы», напротив, ссылаются на теоретическую традицию Маркса, настаивают на сохранении исторического названия партии, требуют стратегической дискуссии. В конце концов, коммунизм - это система ценностей и принципов, а не набор управленческих рекомендаций по улучшению работы бюрократии.

Дискуссия в нынешней форме тупиковая. Ибо решающее слово будет все равно принадлежать не той или иной партийной фракции, а массам трудящихся. Сегодня большинство населения Молдовы более или менее удовлетворено результатами правления компартии. Это показали и недавно прошедшие выборы. Но относительный успех Воронина лишь ставит новые, куда более серьезные проблемы.

Стабилизация экономики далеко не всегда равнозначна политической стабильности. Многие разочарованы в политике вообще, в коммунистах, националистах, либералах. Все они слишком похожи друг на друга! Если коммунисты хотят сохранить не только парламентское большинство, но и общественное доверие, они должны предложить новый собственный проект будущего, свое видение справедливого и свободного общества. В чем состоит их социалистическая программа кроме красивых слов на партийных собраниях?

Люди, выбирающиеся из крайней нищеты, начинают требовать уважения к себе, начинают задумываться о том, насколько справедлив окружающий их порядок. И ответ на эти вопросы вряд ли можно дать с помощью рынка и бюрократии, даже если рынок числится «социальным», а бюрократия - добродушная и прошла через Upgrade.


CОВЕТСКОЕ ПРОСТРАНСТВО ДЕМОНСТРИРУЕТ СОПРОТИВЛЯЕМОСТЬ


Борис Кагарлицкий - Алексей Пензин

Алексей Пензин (АП): Я бы хотел обозначить тематику и основные вопросы нашего разговора. Во-первых, для современной мысли пространство давно перестало быть абстрактной категорией «трансцендентального аппарата» субъективности. В социальном мире оно осваивается и производится в качестве такового в тех или иных исторических условиях и различным образом. Это конкретное, - например, городское - пространство пронизано отношением власти и доминирования. Хотелось бы понять, как делается пространство сейчас, и следы каких отношений оно в себе несет. Во-вторых, если мы имеем в виду городское пространство в условиях позднего капитализма (или «постфордизма»), мы уже не можем говорить, что все производство концентрируется на фабрике, локализовано в своих традиционных местах. Отношения капитала распространяются на все общество, и сам город тоже становится «фабрикой», которая насыщена социальными или классовыми отношениями. И, в-третьих, - вы, как и другие социологи и теоретики, говорите сейчас о феномене новых глобальных городов. Однако при этом мы находимся в локальной ситуации, которая нам досталось в наследство от советского типа освоения пространства, который был монументальным и идеологическим в каком-то смысле. Как сейчас это пространство меняется под влиянием глобальной тенденции?

Борис Кагарлицкий (БК): Здесь можно анализировать несколько действительно очень важных изменений качественного характера. Причем они не сводимы к тому, что может быть описано в категориях развития традиционного буржуазного общества. Основное изменение: город постепенно перестает быть «органическим» пространством. Любое общественное пространство вплоть до 70-80-х гг. прошлого века было целостным. Город представлял собой целостный социальный организм, где распределяются все общественные отношения. В нем есть пролетарские районы, бюрократия, есть буржуазные кварталы или богемные. Все эти элементы в рамках буржуазного социального устройства взаимосвязаны. В постмодернистском обществе пространство теряет целостность. Коммуницируют между собой лишь отдельные части. При этом их взаимодействие замкнуто, а открыто только внешнее пространство, находящееся далеко за приделами города. Отношение физического соседства потеряло смысл, и, что самое главное, потеряли смысл отношения социального соседства. Так, отношения эксплуатации могут связывать людей, которые находятся в совершенно разных местах, даже городах. Вспомните об индийских программистах, которые работают за тысячи километров от своих работодателей из «первого мира», использующих их как дешевую рабочую силу. Причем это не имеет никакого отношения к развитию технологий, Интернету и пресловутой «глобальной деревне». Понятие «глобальной деревни» опровергается эмпирикой. Предполагалось, что если люди получают доступ к сети и виртуальным технологиям, то им все равно, где жить. Однако это технологическое развитие привело к большей демографической концентрации в отдельных местах. Если в городе есть Интернет-индустрия, туда съезжаются люди, как и на любую другую индустрию, в любой другой центр экономического развития. Расщепление пространство не связано с Интернет-технологиями. Первопричина здесь в другом - в новой структуре капитала и новом глобальном разделении труда: появляются города, где люди занимаются одним делом - банковским, например, или города, где гипертрофирована сфера услуг, и по большому счету там нет ничего больше, кроме полиции и администрации.

АП: В чем специфичность постсоветской организации пространства, есть ли она?

БК: Постмодерн западного общества вырастает из западного капитализма, если не органично, то закономерно, постепенно и «естественно». А у нас постмодернистская западная, буржуазная схема обустройства пространства накладывается на материальное, фактическое, руинированное пространство, оставшееся от советского времени.

АП: А советское пространство было органическим?

БК: Оно было абсолютно органическим. У нас не было глобального разделения труда, советская система была замкнутой и самодостаточной вплоть до 60-х гг. Теперь эти взаимосвязи распадаются, чтобы уступить место каким-то новым, которые приходят извне. Мы наблюдаем разрушение связей: социально освоенное пространство становится неосвоенным. Мы видим руины старого пространства или совокупность не вполне понятных новых пространств. Одно и то же место может быть прочитано и как руина, и как нечто новое - например, Новый Арбат (Калининский проспект) в Москве. Там меня больше всего поражает обилие казино.

АП: Одна из центральных и символических советских улиц покрывается казино как эмблемами капитала.

БК: Обладая советским опытом пространства, в таких местах не очень понимаешь, где ты находишься - все знакомые метки исчезли, практический навык расчета расстояния оказывается утраченным. Обнаруживаешь абсолютно другое пространство, совершенно хаотичное. Не говоря уже о том, что рядом со знакомым местом размещаются другие объекты, с ним не связанные. Например, разноцветные яркие рекламные баннеры и при этом отваливающийся кусок штукатурки. Видишь здание, отштукатуренное и фактически сделанное заново, около него 20 метров дороги и тротуар, которые тоже отреставрированы, а дальше начинаются ухабы. Это новый опыт атомизированного пространства.

АП: Этот распад является следствием форсированной экспансии отношений капитала в городском пространстве.

БК: Да, в условиях низкого уровня социального регулирования и кризиса национального государства, рынок становиться особенно разрушительным. Поскольку эту пространство социально безответственное и бесконтрольное, оно четко вписывается в старинную концепцию борьбы всех против всех. Почему, например, я не могу снести рухлядь 17 века и поставить хороший небоскреб, если это соответствует рыночным критериям эффективности? Рынок сам по себе не имеет никаких механизмов, которые делали бы подобные решения неприемлемыми. С точки зрения рынка, если вы будете ставить вопрос о сохранении памятников архитектуры, он не решится, пока это не станет выгодно само по себе. Например, пока не снесут все памятники, а несколько оставшихся станут настолько ценны, что их разрушать станет уже нерентабельно. И даже если закон запретит разрушение конкретных объектов, он далеко не всегда сможет сохранить архитектурные ансамбли, не говоря уже об «атмосфере», культурной традиции города. Гений местности воюет с невидимой рукой рынка, и пока проигрывает. Если не будет внешнего ограничивающего фактора вне чисто экономической логики, рынок будет работать на разрушение культурных ценностей. Все погибает как некое целое, которое не сводимо к сумме частей. На понимании того, что общественный итог не сводим к сумме «частных» действий строится, как известно, вся марксистская критика рынка.

АП: Тогда получается, что все эти трансформации определяются новыми тенденциями, связанными, скажем, с глобальным доминированием финансового капитала, который безразличен к пространству, поскольку оно не входит в условия его производства.

БК: Не совсем так. Мы имеем глобальный центр силы, и локальный центр силы. Глобальный центр силы просто не способен производить улучшения локальных подсистем, он не имеет для этого подходящего инструментария. Так, Всемирный банк пытался делать социальные проекты на локальном уровне, но они проваливались. С другой стороны, у локальных центров нет желания выходить за пределы узкой сферы своего экономического интереса, в условиях, когда национальное государство находится в состоянии ослабления. Обратите внимание, что самый тяжелый период социо-культурного распада Москвы начался тогда, когда мэр города Лужков потерял надежду стать президентом страны. Из-за этого подконтрольная ему территория потеряла для него и его окружения эмоциональную связь с внешним миром. Затем начался хаос, когда различные группы интересов получили полную свободу действий. Приведу пример локальной рыночной анархии - так называемые строительные «пирамиды». Кредит на строительство оплатить вы не можете, но можно взять кредит на строительство следующего дома, еще больше. Дома растут в размерах, что мы видим наглядно. Уже никто не знает, где они остановятся, как в случае с комплексом «Вертикаль», который сам собой каким-то загадочным образом вырос на три этажа. Мистика какая-то! Мы имеем хаотическое нарастание увеличивающихся в размерах объектов, которые могут разрушиться через несколько лет. «Трансвааль-парк» мы уже видели.

АП: В хаосе оказывается не только само пространственное распределение, но и сам рост объектов. Они действительно растут как «пузыри». А можно ли говорить о замыкании, геттоизации пространства под воздействием той же логики?

БК: В полной мере все-таки нет. Тенденция есть, но советское пространство демонстрирует сопротивляемость. И мы часто видим шикарный новодел, который соседствует с абсолютно советским объектом. Геттоизация характерна не для всякой формы капитализма. Например, город в Латинской Америке, который ближе всего по структуре к европейским столицам - Монтевидео. Этот город отличается, скажем, от Сан-Пауло, тем, что мы видим вкрапление гетторизированных фрагментов в достаточно благополучную среду среднего и высшего класса. Уругвайцы воспринимают это как доказательство своей более гуманной культуры - дети из разных слоев общества ходят в одну школу. У России пока есть такая же возможность, ее нельзя отрицать.

АП: Давайте обратим внимание на другие аспекты социального освоения пространства. В СССР мы видели пространства не публичные, а скорее общественные, репрезентативные. Что стало с ними сейчас, вписываются ли они в новую модель пространства?

БК: Классический пример - соотношение сталинских станций метро с бытом коммунальной квартиры. Убогость индивидуального быта должна была компенсироваться парадностью быта коллективного. Эта компенсация происходила реально на психологическом уровне, людям действительно нравились эти общественные пространства, они в них стремились. Откуда это традиционное стремление проводить в метро время, назначать в метро встречи, свидания. Кто назначит девушке свидание в нью-йоркской подземке? А у нас это и теперь достаточно типичное явление.

АП: Сейчас возникает тенденция к возрождению уличной политики. Вспомним недавние «кастрюльные бунты» пенсионеров после монетизации льгот. Они перекрывали улицы, парализуя целые районы. Новая модель пространства, навязываемая логикой неолиберальной приватизации, видимо, содержит в себе новые политические возможности.

БК: Уличные восстания во Франции до конца 19 в, включая Парижскую Коммуну, были построены на том, что существовало кольцо рабочих предместий, которые опоясывали буржуазный город. Во время восстаний они просто сдавливали его со всех сторон. Так возникли схемы мобилизации пролетариата и мелкой буржуазии через мобилизацию локальных сил. Если смотреть на географию бунтов в Париже в 2005 г., то обнаружишь, что ее география почти повторяет географию бунтов времен французской революции. Почти, потому что это уже не сами предместья, которые обуржуазились, а города-спутники, вынесенные за черту старого города как продолжение старых французских предместий. В этом смысле их география не идентична, но является органическим продолжением старой географии. В Москве таких явлений как раз нет - перемешенная и социально неоднородная Москва дает не очень хорошую картину возможностей для классовой мобилизации на локальном уровне. С другой стороны, есть новые возможности, связанные с крайне уязвимой транспортной сетью, которая легко поддается блокировке. Если вы закрываете толпой важную артерию, то вы уже начинаете вносить элемент хаоса не только в дорожное движение, а даже в управление, потому что, например, яппи не попадут вовремя на работу, банки не проведут вовремя трансакции, потеряют деньги… Не так давно была знаменитая акция «Блокируем Лондон», когда около миллиона человек во время протестов просто блокировало деловые кварталы и там прекратилось всякое движение. Они же не били магазинов, не крушили офисы, но эти магазины и офисы начали нести убытки, потому что они просто прекратили функционировать. Следовательно, возможность парализовать элементы буржуазной системы достаточно велика.

АП: Но эти недавние события отличаются тем же характером, что и пространство, в котором они разворачивались, - хаотичностью и фрагментированностью.

БК: Здесь есть еще один очень важный момент - мы возвращаемся к структуре мелкобуржуазного бунта. Традиционно пролетарские движения были выстроены иначе. Они, во-первых, локализовались в индустриальных районах и в районах плотного заселения классово-однородной массы, которая была способна единодушно высказать общую коллективную волю. Эти движения не измеряли свою силу возможностью дезорганизовать работу неких систем, а скорее возможностью предъявить свои требования, чтобы прекратить или ослабить эксплуатацию. Каждый раз это было конкретное действие, от которого страдали конкретные капиталисты. В условиях мелкобуржуазного бунта и в новой пространственной среде, скажем, если рабочие «Ford Motors» Ленинградской области не будут ничего бить и разрушать, а просто придут и заблокируют бутики на Невском проспекте, то пострадают не хозяева «Ford Motors», а владельцы бутиков, которые, может, и не вызывают никакой симпатии… но всё же не они этих рабочих непосредственно эксплуатируют. Так или иначе, здесь мы видим гораздо более сложные взаимоотношения.

АП: Тут рождаются картины всеобщей забастовки, которая охватывает весь город.

БК: Всеобщая забастовка действительно является адекватным ответом. Действия должны быть всеобщими, чтобы быть эффективными в революционном понимании. Потому что в противном случае мы получаем картину мелкобуржуазного бунта. Напомню банальную марксистскую истину, что мелкобуржуазный бунт - это палка о двух концах. Мелкая буржуазия в силу своего противоречивого характера может быть сразу и реакционной и прогрессивной силой - в зависимости от того, куда эта энергия направлена. Отсюда концепция гегемонии по Грамши. Гегемония состоит в том, чтобы направить мелкобуржуазную стихию в то русло, в котором она конструктивна. В противном случае мы получаем фашизм. И в этом плане мы имеем сходные по форме выступления НБП и АКМ. И это очень тревожная тенденция.

АП: Характерно, что эти акции имеют пространственный характер, они захватывают какое-то пространство.

БК: Причем они захватывают чужое пространство. Что происходит, когда на заводе оккупационная забастовка? Рабочие отвоевывают свое трудовое пространство для себя, то есть они захватывают свое пространство и делают его уже в полной мере своим. А что такое, скажем, такое действие НБП как захват администрации президента? Это уже захват чужого пространства, принципиально иной тип действия. Другое дело, что история показывает: можно захватить не только администрацию президента, но и Зимний дворец…

АП: Здесь нужно говорить об изобретении новых технологий борьбы в городском пространстве.

БК: Уже есть, например, движение «reclaim the street» - возвратим себе улицы. На «Таймс сквер», например, на треногу садится человек с очень громкой музыкой и вокруг начинает несколько человек танцевать. Потом все больше и больше, и уже значительная часть площади просто танцует, машины не могут проехать. Нейтрализовать «зачинщика» нельзя, потому что при любой попытке тренога падает, он ломает себе шею, а полиции так действовать все же нельзя. В России я думаю, тренога упала бы за несколько секунд. И потом еще долго били бы ногами… Reclaim - это не только возвращение, это еще и притязание на то, что раньше принадлежало тебе, было у тебя отнято, и ты пытаешься возвратить его себе. И вот этот reclaim - та форма социального протеста, которая предполагает не только разрушение, захват или паралич города, но и освоение, превращение этих пространств во что-то другое.

Короче, мы должны отвоевать себе пространство. Не только пространство города, но и пространство общественной жизни.


КРОТ ИСТОРИИ РОЕТ ПОД УКРАИНОЙ


Предвыборная борьба на Украине вступает в завершающую фазу. Предсказывать итоги голосования в чужой стране, дело неблагодарное, тем более - в случае с Украиной, с её неустойчивой политической ситуацией, борьбой многочисленных региональных и клановых групп, накладывающейся на соперничество партий. Однако как бы не распределились места в будущем парламенте, основные линии противостояния уже ясны. И независимо, от того, какая партия получит больше мандатов, можно с полной уверенностью утверждать, что после выборов начнется новый цикл политической нестабильности.

Сколько бы ни было партий и групп, реальное противостояние развивается между двумя политическими линиями, воплощенными Виктором Ющенко и Юлией Тимошенко. Российские комментаторы, пристально следящие за деятельностью Виктора Януковича, в очередной раз упускают основной сюжет. Партия регионов Януковича может представлять определенные клановые интересы, но она не представляет какой-либо внятной стратегии социально-экономического развития. Оно и понятно: задача подобных политических сил состоит в том, чтобы конкретные деловые интересы руководящего ими клана (в данном случае - Донецкого) соблюдались независимо от того, что будет происходить со страной. В сложившейся ситуации, когда главное противостояние развернулось между Ющенко и Тимошенко, группировка Януковича может лишь бессистемно болтаться между ними, предлагая свои услуги и выясняя, к кому выгоднее примкнуть.

Что касается левых партий - социалистов и коммунистов, то они оказались полностью лишены стратегической инициативы. Коммунисты по радикализму уступают Тимошенко и внутренне расколоты, социалисты, цепляющиеся за места в правительстве, постепенно теряют собственное лицо. Некогда массовые и влиятельные, эти партии на глазах приходят в упадок.

То, что Ющенко и Тимошенко рано или поздно столкнутся в политическом противостоянии, было понятно ещё до того, как завершилась «оранжевая революция». Всякий революционный процесс резко меняет политическую конфигурацию, бывшие союзники превращаются в соперников. Но дело здесь не в амбициях победителей, а в социально-политической логике. Только внешне предметом борьбы является политическая реформа - станет ли Украина парламентской республикой или останется президентской. На самом деле речь идет о куда более глубоком противостоянии.

Проблема Украины в том, что никакой революции так и не произошло. Процесс, начинавшийся как революционный, с самого начала мыслился стратегами оппозиции как «оранжевое» революционное шоу, лишенное социального содержания. Но для того, чтобы это шоу было убедительным, пришлось допустить к участию в нем стихийные массовые силы. Выразителем этих сил оказалась (возможно, помимо собственной воли) Юлия Тимошенко. Именно это, а не личные разногласия предопределило неизбежность разрыва.

Люди вышли на улицы не потому, что любили Ющенко, а потому, что устали от системы. Им надоели неравенство, нищета, социальное бесправие и коррупция. Они были не согласны с проводимым социально-экономическим курсом. Но все эти надежды и обиды не были сформулированы в четкой программе, в системе требований. Смутное ожидание перемен выразилось в голосовании за Ющенко и симпатии к Тимошенко.

Как в классической истории про джина, люди получили в итоге не то, что в глубине души хотели, а то, что было сформулировано, произнесено вслух. Иными словами, они хотели социальной справедливости, а получили президента Ющенко.

В такой ситуации Тимошенко автоматически становится символом первоначальных, не оправдавшихся надежд, магнитом для всех тех, у кого эти надежды ещё сохранились. Другой политической ниши у неё нет. Те, кто хотят остановить революционный процесс, консолидируются вокруг Ющенко, те, кто хочет его продолжения - вокруг Тимошенко. Такие вот украинские жирондисты и якобинцы.

Популизм Тимошенко состоял в попытке удовлетворить социальные ожидания, повышая различные пособия, стимулируя рост зарплаты и одновременно сдерживая рост цен. Очень скоро обнаружилось, что такая политика, во-первых, противоречит господствующим в правящей элите принципам либерализма; а во-вторых, ограничена нехваткой ресурсов. Эти ресурсы можно было добыть за счет реприватизации, но такая политика неминуемо включала в себя элементы ренационализации, разворачивая экономический курс влево (опять же, независимо от первоначальных намерений Тимошенко и её окружения). Такого украинские элиты допустить не могли, премьерство Тимошнеко закончилось крахом, и она превратилась в лидера оппозиции.

Положение Ющенко, впрочем, не лучше. Он пытается продолжать неолиберальную политику, проводившуюся раньше Кучмой, Януковичем и им самим в бытность его премьер-министром. Однако поддержка этой политики в народе полностью отсутствует. Ресурс доверия к подобному курсу полностью исчерпан. Именно из отторжения социального курса власти и родился бунт 2004 года, приведший Ющенко в президентское кресло. Продолжая политику своих предшественников, он стремительно исчерпывает ресурс доверия. Именно поэтому он и не может допустить политической реформы, ведущей к демократизации власти.

Проблема политической реформы даже не в том, что она ослабит позиции президента, а в том, что она откроет ворота для давления снизу, создав условия для стихийной корректировки экономического курса. Поднимется ли на этой волне Тимошенко или кто-то ещё более радикальный - лишь вопрос времени. Между тем, сдерживая давление снизу, блокируя обещанную им же политическую реформу, Ющенко лишь ещё больше сужает свою поддержку среди населения, ибо предстает обманщиком и врагом демократии, в имя которой он ещё год назад звал людей на улицы.

Оба главных участника драмы ещё не до конца определились. Ющенко придется рано или поздно предстать перед народом в отнюдь не демократических одеяниях и, в очередной раз, продемонстрировать авторитарную природу восточноевропейского либерализма. А Тимошенко должна будет сделать решающий идеологический шаг, и открыто выступить с левых позиций. Если она окажется на это неспособной, она либо проиграет своим бывшим соратникам по «оранжевому» перевороту, либо должна будет уступить место кому-то более последовательному и радикальному.

Обе стороны пока колеблются. Они не стремились к подобной конфронтации, они не планировали такого развития событий. Но логика истории сильнее личных симпатий и индивидуальных планов.

«Оранжевая» революция уходит в прошлое, но настоящая украинская революция, быть может, ещё только начинается.

Специально для «Евразийского Дома»


ВЛАСТЬ В ПОИСКАХ ОППОЗИЦИИ


У отечественной политической системы есть две особенности. Во-первых, оппозиционные политические силы ни разу не пришли к власти на общенациональном уровне.

Во-вторых, почти все влиятельные оппозиционные партии России являются по своему происхождению осколками или фракциями партии власти. Исключением может считаться лишь «Яблоко», да с известными оговорками Российская коммунистическая рабочая партия. Но это те самые исключения, которые подтверждают правило. В настоящий момент ни та ни другая партии не имеют думской фракции и по многим признакам они обе могут быть отнесены к умирающим политическим организациям.

Зюгановская КПРФ строилась на обломках КПСС и победила своих конкурентов на левом фланге именно потому, что смогла (причем с санкции властей) официально провозгласить себя наследницей советской государственной партии. Хотя ровно с тем же правом в роли официальных наследников могли выступать и «Выбор России», и «Наш дом - Россия», и «Отечество», и уж «Единая Россия» - вне всякого сомнения. Если под политическим наследством понимать что-то большее, чем просто преемственность названия, то приходится признать, что живут наши политики в соответствии с афоризмом Виктора Черномырдина: «Как ни строишь партию, все КПСС получается».

Административный ресурс играл решающую роль в формировании всех политических структур «новой России». Некоторые из них оказывались прямым продолжением бюрократии. Другие строились приближенными к начальству общественниками (тоже типичная черта советской модели). Некоторые, наконец, возникали как политтехнологические проекты, но опять же с санкции и при поддержке Кремля.

«Чем больше внутренних склок и интриг в бюрократических кругах, тем больше и спрос на оппозиционную политику» Совсем недавно еще в оппозиционных кругах обсуждалось, насколько властью контролируется партия «Родина». Одни называли ее «кремлевским проектом», другие, не оспаривая этого, напоминали, что Рогозин «сорвался с поводка». Чем, собственно, и объясняются его последующие неприятности.

Вопрос, впрочем, даже не в длине и прочности кремлевских поводков. Политика - искусство реального, и в стране, где административный ресурс является главным фактором политики, вполне закономерно, что люди, претендующие на серьезное влияние, неизбежно вступают в те или иные отношения с властью. Важнее то, что сама власть, работая с оппозицией, решает свои собственные проблемы и проявляет свои внутренние противоречия и ведет борьбу внутри самой себя.

Российская оппозиция есть не более чем продолжение власти. Неоднородность бюрократического аппарата, идущее в нем противостояние группировок и соперничество команд, отстаивающих различные стратегические сценарии, - вот что является основным стержнем нашей политической жизни. По крайней мере той ее части, которую мы видим по телевизору и отслеживаем в газетах.

Отсюда, конечно, отнюдь не следует, будто у оппозиции в нашей стране нет будущего. Как раз наоборот. Чем больше внутренних склок и интриг в бюрократических кругах, тем больше и спрос на оппозиционную политику. И не надо быть пророком, чтобы предсказать, что в ближайшее время спрос этот будет стремительно расти.

Приближающийся 2008 год является рубежом не для либеральных критиков Путина, которые все равно не имеют ни массовой поддержки, ни серьезной организации. Эта дата становится объективным рубежом для самой власти.

Кремлевский проект должен в 2008 году так или иначе реконструироваться. Как минимум он неизбежно обречен пройти через «ребрендинг». Если Путин остается на третий срок, надо менять конституцию. Если он уходит, надо искать преемника. Причем заранее ясно: смена конституции не ограничится редактированием одной статьи, а поиск преемника - выдвижением одной-единственной кандидатуры. Стоит нашим начальникам взяться за переписывание конституции, как будет предложено множество конкурирующих поправок, отражающих специфические интересы аппаратных и олигархических групп. Всякий постарается извлечь выгоду для себя, и процесс, такой простой и ясный в начале, станет принимать хаотический характер. Что касается поиска наследника, то это будет еще интереснее. Уникальная ситуация, сложившаяся в конце 1999 года и обеспечившая победу Путина, механически воспроизведена быть уже не может, поскольку изменились общие условия. Да и в 1998/99 году полная ясность с престолонаследием получилась не сразу, а по дороге возникло «Отечество», своего рода политическая ошибка, не получившаяся новая партия власти, вынужденно изображавшаяся из себя оппозицию.

Мы вступаем в новый политический цикл, итогом которого станет очередное изменение политической системы. И легко заметить, что сегодняшние оппозиционные партии, доставшиеся нам в наследство от 1990-х годов, для решения новых задач явно непригодны. Не нужно быть великим пророком, чтобы предсказать, что предстоящее преобразование власти начнется с реконструкции оппозиции.

За этим процессом стоит следить внимательно. Ведь именно он покажет нам, как будет впоследствии эволюционировать сама власть…


ПРОФСОЮЗЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ


Трудовой Кодекс, принятый под занавес деятельности предыдущей Государственной Думы, многие считали концом альтернативных профсоюзов. Не случайно, тесно связанная с «Единой Россией» официальная Федерация независимых профсоюзов России (ФНПР) воспринимала этот кодекс как свою историческую победу. Другое дело, что кодекс наносил удар не только альтернативным организациям, которые находились на предприятиях в меньшинстве (собственник теперь мог с ними не считаться), но и по всем, кто пытался отстаивать свои права. Забастовки становились практически незаконными: право на стачку провозглашалось, но его осуществление становилось технически невозможным. С точки зрения руководства ФНПР всё это не имело особого значения, ибо официальные профсоюзы борьбы вести и не собирались.

Прошедшие три года показали, что Трудовой Кодекс стал для ФНПР едва ли не большей бедой, чем для альтернативных профсоюзов. Далеко не все местные лидеры ФНПР являются корруационерами и оппортунистами, проедающими членские взносы и торгующими профсоюзной собственностью. Но как только они пытаются заняться чем-то иным, на них обрушивается вся репрессивная мощь нового Трудового Кодекса.

Усилилось размежевание внутри ФНПР, многие стали уходить. Наиболее заметным примером стал недавний выход из ФНПР профсоюза завода «Форд Мотор Компани» в Ленинградской области. Проведя две успешные забастовки, рабочие активисты обнаружили, что «собственная» федерация не оказывает им никакой поддержки, и только требует членских взносов. Напротив, альтернативные профсоюзы, с их крайне ограниченными ресурсами и правами, помощь оказывали.

Основное ядро активистов альтернативного профсоюзного движения устояло, несмотря на серьезные удары, нанесенные по нему за прошедшее время. Многие организации распались, но крупнейшая альтернативная структура - Всероссийская конфедерация труда - удержалась, хотя и потеряла часть членов. Выжила и леворадикальная «Защита труда». Общероссийскую известность получила забастовка пилотов «Башкирских авиалиний»: выяснились, что можно нарушить требования нового Кодекса, но сделать это таким образом, что нарушителей наказать по закону невозможно. Как часто бывает с плохими законами, Трудовой Кодекс не просто является крайне репрессивным, но и содержит в себе очевидные противоречия и нестыковки с другими частями законодательства, которыми пилоты и воспользовались. Успешные стачки на «Форде» стали, в свою очередь, возможны благодаря обмену опытом с активистами из «Башкирских авиалиний».

Другое дело, что кризис налицо. Численность альтернативных профсоюзов заметно сократилась. Руководство, действовавшее в 1990-з годах, повсеместно продемонстрировало неспособность работать в новых условиях. Оно частично ушло, а частично утратило доверие активистов.

Появляются, однако, и новые лидеры - такие как Петр Золотарев на Волжском Автозаводе или Алексей Этманов с «Форда». Конгресс Всероссийской конфедерации труда избрал в 2005 году новое руководство во главе с Борисом Кравченко.

Симптомом перемен стала межрегиональная встреча профсоюзов работников автомобилестроения, пищевой промышленности, торговли и услуг 23-24 февраля 2006 года. Большиноство её участников оказались представителями предприятий, созданных в России транснациональными компаниями: «Катерпиллар» из Тосно, «Форд Мотор Компани» из Ленинградской области, «Пивоварня Хейникен» в Санкт-Петербург, Сибирская Пивоварня «Хейникен», «Балтика-Ростов». Хотя были, разумеется, и профсоюзы с Волжского Автозавода и завода ЛИАЗ, производящего автобусы и большегрузный транспорт.

Новый лидер ВКТ Борис Кравченко уверен, что единственный выход из системного кризиса для профсоюзов состоит в том, чтогбы вести постоянную работу по организации рабочих в новых секторах, где ещё нет профсоюзов. Подобная агрессивная политика в сочетании с восстановлением внутренней демократии, может переломить ситуацию.

В том то и состоит главное упущение руководства ФНПР, что наиболее серьезные возможности для профсоюзной борьбы сложились именно на новых предприятиях. В отличие от старых, зачастую - умирающих заводов, сохранившихся с советских времен, где трудящиеся деморализованы, а молодежи почти нет, новые предприятия, порожденные экономическим ростом последних пяти лет, в значительной степени похожи на западные. Там есть условия для эффективной рабочей организации. И её лидеры не видят никакого смысла в сотрудничестве с ФНПР.

Возрождение профсоюзного движения в России началось. Оно может одновременно оказаться и началом конца для структур, оставшихся в наследство от советского периода.

Специально для «Евразийского Дома»


1968 ГОД - НАОБОРОТ


Франция в очередной раз привлекает к себе внимание. Сначала её граждане внушительным большинством провалили европейскую конституцию, затем иммигрантская молодежь бунтовала в пригородах, а теперь куда более благополучное студенчество в Сорбонне тоже восстало, да ещё позвало себе на помощь всё тех же молодых людей из пригородов, которых наша пресса ещё несколько месяцев назад объявляла исламскими экстремистами и врагами европейской цивилизации.

Ничего, кроме банальных ссылок на повторяющиеся события 1968 года, журналисты предложить не могут. И беда даже не в наивности и малообразованности наших политических комментаторов, а в общем подходе, согласно которому предполагается, что следить за текущими процессами вовсе не обязательно до тех пор, пока неизвестно откуда сам собой возникнет какой-то кризис, который волей-неволей надо комментировать. При этом уже не имеет значения, что происходит на самом деле, больше того, разбираться в подробностях попросту нет времени. Нужно взять какую-то готовую подсказку, лежащую на поверхности формулу и тут же выставить её на всеобщее обозрение. Несколько месяцев назад был «исламизм», теперь «повторение 1968 года», как будто политические движения повторяются сами собой с логичной неизбежностью смены времен года…

Впрочем, утешением может служить то, что западная пресса про Украину писала не менее поверхностно, чем наша - про Францию. И случись что-либо в России, комментарии французских журналистов будут не менее банальными и нелепыми, чем то, что у нас сейчас публикуют про Францию.

Однако сейчас кризис всё же происходит именно во Франции. Почему сейчас и почему в такой форме?

Начнем с того, что меры, проводимые французским правительством, далеко не уникальны. В целом аналогичную политику проводят, с небольшими нюансами, власти большинства европейских стран. Например, закон, из-за которого взбунтовалось французское студенчество, либеральные партии как раз сейчас предлагают в Швеции (в идущей там избирательной кампании права молодежи становятся самым острым вопросом).

Неолиберальная политика требует стимулировать создание рабочих мест с помощью рыночных мер, расширяющих свободу предпринимательства и автоматически снижающих социальную защищенность наемных работников. Предполагается, что, получив больше свободы, буржуа будут более активно нанимать новых работников, но все знают, что на практике подобные меры по стимулированию занятости неизменно ведут к потере рабочих мест (вернее, хорошие рабочие места закрываются, а открываются плохие, низко оплачиваемые). В конечном счете, дело даже не в законе, лишающем молодежь до 26 лет социальных прав при найме на работу. Этот закон есть не что иное, как частный случай неолиберальной политики, которую давно отвергает подавляющее большинство граждан.

Но вот беда: в то время, как в обществе сложился антилиберальный консенсус, в политическом классе существует такой же точно либеральный консенсус. Меры, единодушно поддерживаемые всеми серьезными партиями, отвергаются практически всем населением. А политика, которую поддерживает почти всё население, не поддерживается ни одной партией, ни одним сколько-нибудь заметным и ответственным политическим лидером. Ответственность в политике сегодня предполагает полное пренебрежение интересами и волей избирателей. Демократия в качестве важнейшего условия своего нормального функционирования предполагает принципиальное неучастие граждан в принятии решений.

Легко понять, что возникает ситуация, когда иным способом кроме бунта население просто не может выразить своего отношения к проводимой политике. Референдум был тоже бунтом, только в электоральной форме. Но после поражения у избирательных урн западные элиты сделали необходимые выводы - больше серьезные вопросы на народное голосование выноситься не будут.

Вернемся теперь к набившему оскомину сравнению между нынешними событиями в Париже и революцией 1968 года. Главное, что бросается в глаза, - это очевидная противоположность между теперешней и тогдашней ситуацией. Студенты, бунтовавшие в 1968 году, были гораздо более радикальны, но они были изолированы от большинства населения. Сегодня они - не более, чем один из отрядов широкого общественного движения. Причем - не самый радикальный.

В 1968 году левые силы были влиятельны, но их идеи отнюдь не были идеями большинства. Получив возможность высказать своё мнение, обыватель летом 1968 года проголосовал за голлистов. Напротив, сейчас левых в точном смысле этого слова на политической арене Франции практически нет. Социалистическая партия является таковой только по названию, а по своей политической ориентации стоит во многих вопросах правее голлистов. Коммунисты слабы, разделены на соперничающие группировки и дезориентированы. Зато общество сегодня несравненно левее, нежели в 1960-е годы.

Политическая жизнь 1960-х с её расколом на правых и левых (при устойчивом перевесе правых) более или менее точно отражала разделение мнений и позиций в самом обществе. Сегодня политика представляет собой своего рода зеркальное отражение, изнанку, противоположность общественных настроений. Тогда политическая борьба отражала противоречия общества, теперь мы видим вопиющее противоречие между жизнью общества и положением дел в политике.

Конфликты подобного рода - естественное следствие той политической и социально-экономической реальности, которая называется Европейским Союзом. Вернее, институциональная суть Евросоюза как раз и состоит в отмене демократии в том смысле, к которому наивные европейцы привыкли за последние сто лет. Не удивительно, что обиженное и выброшенное из политического процесса большинство населения сопротивляется. Нынешние бунты - лишь прелюдия к по-настоящему серьезным конфликтам, неизбежным в подавляющем большинстве демократических стран. Начав раньше других, Франция лишь в очередной раз показала себя, как говорил Маркс, «классической страной» политической борьбы.

Опубликовано на сайте «Евразийского дома»


ИЗНОС-2


В феврале 2000 года я писал, что Россия продолжает проживать советские ресурсы. Как ехидно заметил один мой знакомый, страна готовилась к ядерной войне, а потому в любые системы закладывался многократный запас прочности, чрезвычайная живучесть.

Вместо ядерной войны наступили либеральные реформы. Нанесенные ими потери были вполне сопоставимы с результатом средних масштабов ядерного удара (включая сокращение населения), однако страна выдержала. Оборудование, технологии, а главное, инфраструктура, созданные в основном в 1960-е и в начале 1970-х годов, оказались куда крепче и живучее, чем планировалось, но рано или поздно и им приходит конец.

Разумеется, в своих предупреждениях я был далеко не одинок и даже не оригинален. В начале 2000-х годов целый ряд экспертов предсказал, что со второй половины десятилетия начнется развал старой советской инфраструктуры и наступит период техногенных катастроф. По оценкам специалистов, пик неприятностей приходился на 2007 год. Иными словами, худшее - впереди.

К сожалению, эти прогнозы полностью подтвердились, причем не только по тенденциям, но и по срокам. С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом, на фоне которого вполне реально выглядела и угроза Анатолия Чубайса заморозить Москву нынешней зимой. Что с технологической точки зрения было логично: уж лучше устроить плановое «подмораживание» города, чем допустить неконтролируемый распад всей системы. Другое дело, что жителям столицы такой выбор пришелся явно не по вкусу.

«С середины 2005 года идет неуклонное нарастание числа технических аварий и аварийных ситуаций, включая скандальное отключение энергосистемы столицы прошлым летом» Здания горят и падают практически еженедельно, так сказать, в штатном режиме. Как на войне, некоторое количество потерь является нормальным. То проводку где-то замкнет, то крыша обрушится, то стены треснут. Обычная жизнь. Несколько странным на этом фоне выглядит лишь то, что новые постройки, порожденные экономическим ростом и строительным бумом последних лет, начинают рушиться даже раньше старых советских сооружений. Те свой ресурс честно выработали и, как настоящие советские ветераны, скрипят, но стоят. А новые и нескольких лет не простояв, начинают сыпаться: по сообщениям прессы, уже и купол храма Христа Спасителя «поплыл», и знаменитые высотки на берегу Москвы-реки - «Алые паруса» - дали крен. Причины происходящего лежат на поверхности. В прежние времена строили некрасиво, без вдохновения, но, как правило, надежно. О комфорте не думали, но за прочность отвечали. Советские изделия вообще отличались массивностью и прочностью (включая продовольственные товары). Современные здания создаются для продажи, а после того как деньги получены, судьба изделия мало кого волнует. Дома - как товары в красивой упаковке. Глаз радуется, все ярко и броско, а про долговечность даже и думать не надо. Это дедушкины вещи делались на поколение вперед. В потребительском обществе вещь служит недолго, и чем быстрее она придет в негодность, тем быстрее вы пойдете покупать ей на замену новую. Дома - заводские здания, объекты инфраструктуры - такие же товары, как и все остальное. Подчиняются той же логике. Так что не надо жаловаться на фальсификацию бетона и воровство на стройке. В советское время тоже воровали и тоже жульничали со стройматериалами (порой вынужденно, из-за постоянного дефицита). Но воровали и жульничали по-другому, в рамках другого системного подхода. Нынешние сооружения падают просто потому, что должны упасть.

Впрочем, если быть честными, то придется признать, что исток нынешних проблем искать надо именно в конце того же советского периода. В 1930-е и 1940-е годы в СССР прошла первая волна массовой индустриализации. В 1960-е прошла вторая волна - разворачивалась масштабная модернизация производства, происходило массовое переселение людей в город. Именно тогда была создана или спроектирована основная часть работающей до сих пор инфраструктуры - дороги, здания, транспортные узлы, аэропорты, энергетические и телекоммуникационные системы. Начиная с середины 1970-х годов темпы роста советской экономики постоянно снижаются. В условиях неуклонно падающей эффективности любое строительство все более удорожается, и страна начинает испытывать дефицит инвестиций. Потому третья волна модернизации, которая по всем расчетам должна была начаться в середине и конце 1980-х, просто не наступает. Вместо нее мы видим системный кризис, а затем и распад СССР.

Если в позднесоветское время капитальных вложений не хватало и они были неэффективны, то в 1990-е годы инвестиции просто прекратились. Иными словами, реформы не разрешили структурных противоречий советской экономики, а усугубили их. Правда, вопрос о модернизации многих отраслей экономики отпал сам собой в результате безвозвратной гибели самих этих отраслей. Но то, что продолжало работать, стремительно старело и изнашивалось. Причем начавшийся экономический рост только усугубил положение. Законсервированное оборудование снова стали интенсивно использовать, увеличились затраты энергии, нагрузки на транспортные узлы. Усилился и их износ. В странах третьего мира исследователи часто говорят про «рост без развития». Это и про нас сказано. Только у нас еще и рост (почти) без инвестиций.

Нет, конечно, деньги то тут, то там в новые объекты вкладывают. И чем больше будет рушиться, тем больше будут вкладывать. Но бессистемная и частичная модернизация, случайная замена одних элементов инфраструктуры при полном невнимании к другим, удивительное сочетание дедовских технологий с требованиями последней западной моды приводит к тому, что диспропорции и противоречия лишь увеличиваются. Это все равно что ставить очень хорошую стальную гайку в насквозь ржавый механизм: она лишь разрушает соседние детали.

По мере того как проблемы становятся очевидными, общественность начинает тревожиться. Однако наша бюрократия верна себе. Протесты людей, добивающихся элементарной личной безопасности, воспринимаются ею как покушение на свои полномочия. Карл Маркс однажды ехидно заметил: «Чиновник думает, что вопрос о том, все ли обстоит благополучно в его крае, есть прежде всего вопрос о том, хорошо ли он управляет краем». Иными словами, когда местное начальство слышит протесты по поводу разрушающейся инфраструктуры, оно реагирует на них как на протест против себя. И, естественно, стремится эти протесты подавить или замолчать.

Возникает парадоксальная ситуация: многие проблемы, с которыми мы имеем дело, порождены наследием прошлого, личной вины тех или иных сегодняшних чиновников тут может и не быть. Но чем больше эти проблемы становятся очевидны публике, тем меньше власти готовы ими заниматься. И тем самым бюрократия превращается из объективно невиновной в очевидно виноватую.

Именно так обстояло дело с заявлениями Вадима Михайлова и созданного им движения московских диггеров. Так же было с протестами Светланы Разиной и возглавляемого ею профсоюза Московского метрополитена. Официальные лица «уходили в несознанку», молчали, как партизаны на допросе, либо гневно осуждали «провокаторов» и «безумцев», сеющих панику. А потом сами спохватывались и начинали требовать дополнительных средств, чтобы срочно решить проблему, которой, по их собственным утверждениям, не существует.

Между тем перед нами уже не множество разрозненных технических проблем, а одна большая задача, решать которую вообще имеет смысл только в общенациональном масштабе. Если уж стало модно рассуждать про «национальные проекты», то единственный национальный проект, который в самом деле жизненно необходим стране, - это именно инфраструктурная модернизация, которая должна затрагивать все - транспорт, энергетику, дороги, системы связи, жилищно-коммунальное хозяйство. Причем делаться все это должно взаимосвязанно, комплексно. И если взяться за такой проект - остальные просто не понадобятся, все их задачи будут ставиться, решаться сами собой, попутно.

Только стоить такое удовольствие будет очень дорого. Всего Стабилизационного фонда не хватит. И даже двух Стабилизационных фондов. В принципе никаких денег не хватит, если не будет изменен подход к экономическому развитию.

Дело в конечном счете не в деньгах, а в экономической политике. Советскому Союзу тоже не хватило бы средств на индустриализацию, если бы она проходила в соответствии с требованиями свободного рынка. И даже в Западной Европе и США современная инфраструктура никогда не была бы построена, если бы там руководствовались таким подходом. Ведь наша проблема износа не уникальна. Сходные явления начались и на Западе, как только политика государственного вмешательства сменилась идеологией неолиберализма.

Увеличивать инвестиции, не меняя подходов, - самый верный путь к разорению. Но что значит «изменить подход»? И как это делается? В сложившейся ситуации можно со стопроцентной вероятностью сказать, что никто не пойдет на радикальное изменение всей экономической политики как минимум до 2008 года. Просто потому, что такие телодвижения связаны с изрядным риском.

До тех пор, пока отечественные чиновники озабочены в первую очередь проблемой передачи власти, им будет просто некогда думать о рушащихся зданиях. Даже если разом упадут все купола, построенные Нодаром Канчели, останется еще много других! Изменить строительные технологии невозможно, пока господствуют технологии политические.

Проблему износа власть нынешняя передаст по наследству власти будущей. Другое дело, что выборы и смена власти на фоне горящих зданий, рушащихся мостов и падающих крыш - картина мало вдохновляющая. Не выборы, а апокалипсис!

Когда шесть лет назад писалась статья про «износ», я заметил, что предел приходит не только стойкости стен и жизнеспособности оборудования, но и терпению пресловутого «человеческого ресурса». Правда, за прошедшее время ситуация несколько изменилась: в бытовом плане страна немного пришла в себя. Даже в бедных провинциальных городах годы экономического роста дают о себе знать. Но, накопив сил и очухавшись после потрясений 90-х, российский обыватель видит вокруг себя все тот же безрадостный пейзаж. И с возрастающей энергией начинает протестовать.

Митинги и пикеты, которые сейчас проходят во множестве регионов, вызваны не только протестом против жилищно-коммунальной реформы с ее очевидно неподъемными для большинства граждан тарифами. Это еще и вырывается наружу годами копившееся недовольство. В такой ситуации нарастающий развал инфраструктуры сам по себе уже становится политическим фактором.

Ведь даже отдохнувший человек все равно не радуется, когда в его квартире трескаются стены, а в доме съезжает крыша.


ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД НАСЕЛЕНИЯ


Французы вышли на улицы. Столкновение между властью и студентами переросло в конфликт, затрагивающий всех и каждого. Профсоюзы, гражданское общество, политические организации - все вынуждены были сделать выбор.

И выбор этот оказался категорически не в пользу власти. Даже Социалистическая партия, по своей идеологии и практике давно не отличающаяся от правых либералов, испуганно шарахнулась влево. Впереди выборы, а настроения большинства граждан слишком очевидны.

16 марта студенческие демонстрации собрали по всей стране до полумиллиона участников. 18 марта, в день Парижской Коммуны, в демонстрациях участвовала уже не только молодежь. Профсоюзы объявили, что выведут на улицы полтора миллиона человек, и сдержали слово. Полиция называла меньшие цифры, но никто не может отрицать, что общественная мобилизация была поистине впечатляющей. По выражению газеты Le Monde, противники нового закона о трудовых контрактах «выиграли пари».

В отличие от России, где оппозиционные шествия в лучшем случае служат для выпускания пара (прогулялись по улицам и разошлись по домам), массовые мобилизации в Западной Европе неизменно являются лишь этапом развертывающейся масштабной борьбы. Грандиозная манифестация в Париже продемонстрировала, что люди готовы к более жестким действиям. Радикальная молодежь уже в ночь с субботы на воскресенье начала сражаться с полицией, а профсоюзные активисты взялись за организацию забастовок.

«И в самом деле, если отстаиваемый властями закон вступит в силу, молодых людей станут брать на работу чаще. И увольнять тоже» Французское правительство считает, что заботится о трудоустройстве молодежи.

И в самом деле, если отстаиваемый властями закон вступит в силу, молодых людей станут брать на работу чаще. И увольнять тоже.

В этом состоит одно из главных противоречий либеральной экономической политики. Вы хотите, например, привлечь в страну иностранные инвестиции. Для этого надо предоставить инвесторам максимальную свободу. В том числе - возможность беспрепятственного вывоза капитала за рубеж. Потом вы подсчитываете результаты. Инвестиции и в самом деле выросли. Только вывоз капитала увеличился еще быстрее: итоговая сумма оказалась отрицательной…

С молодежными правами получается ровно то же самое.

Разумеется, либеральный экономист приведет кучу контрдоводов, но все это уже не имеет значения. Общественное мнение во Франции определилось. Подавляющее большинство молодых людей не хочет быть осчастливленным подобным способом. И дело не в том, что правительство не смогло кого-то убедить, не сумело подобрать подходящих аргументов. Просто за прошедшие двадцать лет в рамках повсеместно проводимых неолиберальных реформ были реализованы сотни, может быть, тысячи однотипных проектов. И результаты для большинства населения оказывались неизменно плачевными. Власть на то и является властью, чтобы иметь возможность упорно не считаться с фактами. А вот население, над которым все эти эксперименты проводятся, не может не считаться с собственным опытом.

Люди устали от неолиберализма, проводимая политика вызывает всеобщее отторжение, причем не только во Франции, а повсеместно. Упорное нежелание правящих кругов - включая лидеров всех партий - считаться с позицией общества предопределяет неминуемый конфликт. И решается он не у избирательных урн, явно потерявших прежнее значение, а на предприятиях, на улицах и площадях: в форме стачек, демонстраций, массовых протестов.

На улицы вышли не студенты. На улицы вышла Франция. 60% населения являются активными противниками нового закона.

Нет, это не новое издание 1968 года, как поспешили оповестить нас поверхностные комментаторы, не удосужившиеся даже поговорить с участниками событий. Это нечто совершенно новое и гораздо более значительное. В 1968 году мы видели молодежный бунт, с подростковой самоуверенностью окрестивший себя революцией. Сегодня мы видим гораздо более масштабное общественное противостояние, которое только усталость от громких слов мешает назвать «революционной ситуацией».

Российская пресса следит за событиями во Франции с демонстративным недоумением. Ведь образованная публика привыкла считать, что это только в России капитализм «неправильный», «отсталый», «дикий» и «олигархический». А в Европе, соответственно, «цивилизованный», социальный, демократический и продвинутый. Почему же в Западной Европе бунтуют, а у нас терпят?

Между тем, если бы журналисты и аналитики удосужились повнимательнее присмотреться к современному Западу, они обнаружили бы, что различия между европейской и российской реальностью не так уж велики. А те, что есть, - стремительно исчезают. Не потому, что мы приближаемся к Западу, а потому, что Запад с каждым днем становится все более похожим на нас. Такое же пренебрежение к обществу со стороны власти, такая же самодовольная и безответственная бюрократия, бессодержательные выборы, коррумпированные политики, такой же непреодолимый разрыв между элитой и массами. Новые трудовые отношения, которые стремится внедрить французское правительство, давно уже стали нормой у нас в стране - если не по закону, то «по жизни». Кто сказал, что русский капитализм отсталый? Нет, он самый передовой. Современная Россия - это и есть образец того светлого будущего, которое неолиберальные правительства готовят для всей Европы. И вам еще непонятно, почему французы взбунтовались?

Вопрос не в том, почему французское общество бунтует, а в том, почему российское общество так спокойно. И ответ надо искать отнюдь не в привычных ссылках на русское долготерпение или отсутствие демократической культуры.

Опыт прошедших полутора десятилетий отнюдь не благоприятствовал росту социальных движений. Постоянные перемены, частое изменение правил игры, меняющийся социальный статус буквально каждого из нас - все это дезориентировало человека. Наше общество в ходе прошедших потрясений было дезорганизовано. Ухудшение ситуации мобилизует людей, делает их более радикальными. Но оно само по себе не является основой для массового объединения. Организованному гражданскому действию всегда предшествует накопление социального опыта. Европейское гражданское общество - не в последнюю очередь продукт длительной стабильности.

На фоне катастроф 1990-х годов нынешнее положение дел выглядит просто великолепным. Стабильность нужна людям, чтобы осознать свои интересы и организоваться для их защиты. И в этом отношении 2000-е годы резко отличаются у нас от 1990-х. Устойчивость нового политического порядка, создаваемого вокруг Путина, предопределена именно этими позитивными переменами, наступившими в экономике, - другое дело, что это не «конец пути», а только передышка. Однако парадоксальным (или диалектическим) образом именно теперешняя стабильность, создавая предпосылки для гражданской самоорганизации, может оказаться предвестьем весьма драматических конфликтов в недалеком будущем.

Хотим мы этого или нет, российское общество постепенно сближается с западным. Причем за последние 5-6 лет, несмотря на все «национальные приоритеты» власти, этот процесс шел гораздо быстрее, чем во времена Ельцина.

А теперь посмотрите на Францию и сделайте выводы.


СУДЬБА ЛИБЕРАЛЬНЫХ РЕФОРМ В РОССИИ


Мы говорим о судьбе либеральных реформ в России. Я два дня провел на конференции, которая проходила в Москве. Она была приурочена к знаменательной дате - Егору Гайдару, человеку, который «заставил ожить рыбу в супе социалистической экономики и сделал ее совсем не социалистической, а такой, какая она есть», исполнилось 50 лет. Это было в воскресенье. Ну и на этой конференции выступали многие единомышленники Гайдара. И из их речей выходило, что всем хорошим Россия обязана именно либеральным экономическим реформам, а всем плохим - их торможению.

Есть, правда, и другие мнения и наблюдения, в том числе и моих коллег. И вот интересно пишет газета «Газета». «Приуроченная к 50-летию Егора Гайдара экономическая конференция превратилась в своеобразные похороны той самой политики, которую проводил именинник. Чиновники правительства и президентской администрации в качестве подарка рассказывали юбиляру о том, что их заботит не защита прав собственности или качество государственных институтов, а национальные проекты или единство энергетической политики. Выступая на конференции, которую организовал Институт Гайдара - Институт экономики переходного периода, - вице-премьер Александр Жуков заявил, что нужно использовать благоприятную внешнеэкономическую конъюнктуру, чтобы диверсифицировать производство и найти место России в постиндустриальном мире. И пообещал продолжить преобразования в социальной сфере за счет опережающего повышения заработных плат в этой области».

Ну вот, похоже, Френсис Фукуяма предполагал конец истории, в смысле всемирно исторического торжества либерализма, но на нефтеносной российской территории мы видим конец либерализма как практики. Или нет? Борис, пожалуйста.

Борис Кагарлицкий:Я думаю, что о конце либерализма в России, в любом случае, говорить достаточно рано. Хотя бы просто потому, что все-таки та экономическая политика, какую проводит сейчас правительство, она в значительной мере, конечно, является продолжением гайдаровских реформ. И, кстати говоря, именно поэтому сталкивается с достаточно серьезным сопротивлением изрядной части населения.

Естественно, российская экономическая политика не была и не является абсолютно идеологически однородной. То есть в ней есть и элементы либерализма, и элементы государственного вмешательства, и многое другое. Но дело в том, что чистая экономическая политика, вот такая кристально чистая, однородная - это вообще из области утопии. Такого просто не было никогда, не может быть нигде.

И на мой взгляд, российская власть, в общем, продолжает курс, начатый Гайдаром, со всеми вытекающими оттуда последствиями. И те колебания, с которыми российская власть проводит этот курс, связаны просто с тем, что курс наталкивается на сопротивление. На сопротивление, с одной стороны, просто жителей нашей страны, которым этот курс на самом деле категорически не нравится, подавляющему большинству, а с другой стороны, на сопротивление обстоятельств, потому что просто теория наталкивается на нестыковку с жизнью.

Михаил Соколов: Андрей, скажите, не кажется ли вам, что сейчас в России, благодаря сырьевому буму и всему остальному, на практике деятельности правительства власти видится такой конец либерализма - вот той практики, которую вы отстаивали вместе с Егором Гайдаром в 90-е годы, и которую отстаивали сейчас выступавшие на конференции: чем больше экономической свободы, тем быстрее развивается экономика в разных странах? Примеры-то приводились довольно убедительные. Скажем, та же Ирландия - действительно, бурный экономический рост. Или Эстония, где по 10 процентов роста в год, и, в общем, бедность снижается. Как вы видите российский вариант развития сегодня при правительстве Фрадкова и президентстве Путина?

Андрей Нечаев: Ну, как я это вижу, наверное, даже это не так важно. А важно то, что мы, что называется, наблюдаем на улице. Тенденции явно антилиберальные. Если правительство Владимира Владимировича Путина начиналось с более чем либеральной программы шесть лет назад, то сейчас тенденция прямо противоположная - это резкое усиление госсектора, это резкое усиление концентрации всех доходов (если говорить о консолидированном правительстве) в федеральном бюджете. По-моему, базовая статья Бюджетного кодекса о том, что доходы должны делиться 50 на 50, на практике давно забыта.

Михаил Соколов: Между регионами и центром, да?

Андрей Нечаев: Да, между регионами и центром. И вся линия идет на построение государственно-монополистического капитализма, который является как бы абсолютным антиподом либеральной рыночной экономики. Плюс власть, безусловно, бронзовеет. У нас сейчас как-то не используется слово «номенклатура», но она, сто процентов, появилась. И круг людей, который допущен к управлению, он крайне ограничен.

И вот возьмите, например, такую интересую тенденцию. Если раньше в крупных государственных компаниях (я имею в виду, прежде всего, акционерные общества), скажем, председателем совета директоров мог быть министр, то сейчас, если мы посмотрим состав совета директоров и руководителей крупнейших компаний, то это практически только руководители администрации президента. То есть круг допущенных к принятию решений становится все уже и уже.

Михаил Соколов: А чем это плохо для людей-то, вы можете объяснить?

Андрей Нечаев: Я могу объяснить, чем это плохо. Во-первых, вы сами некоторые исторические параллели уже провели. И если мы проанализируем как бы мировую экономическую историю, то мы увидим, что все-таки наибольшие прорывы в экономическом росте, в повышении благосостояния были в тех странах, которые исповедовали в той или иной степени либеральную экономическую модель. Ну, это как бы такой тезис от противного.

Что мы имеем сейчас на практике, если говорить о населении. Реформы ведь в значительной степени остановлены. Что сейчас, я думаю, больше всего волнует население - инфляция. А давайте посмотрим, из чего складывается инфляция. Я бы условно ее разделил на монетарную и бюрократическую, имея в виду под бюрократической те тарифы, которые контролирует и регулирует государство.

Михаил Соколов: ЖКХ, электроэнергия…

Андрей Нечаев: Так вот именно эти тарифы растут опережающими темпами и вносят серьезный вклад в общую инфляцию.

Но что самое главное - они в наибольшей степени ударяют по беднейшим слоям населения. На что тратит деньги бедная семья? Продовольствие, транспорт, квартира. Все. И именно квартира и транспорт - тарифы, регулируемые государством, в широком смысле, потому что здесь региональная власть и федеральная власть делят между собой эти лавры регулирования, - и именно эти тарифы растут опережающими темпами. Плюс продовольствие тоже растет быстрее, чем общий уровень инфляции, в том числе и потому, что у нас не работает антимонопольное законодательство. То есть наиболее бедные семьи, наиболее бедные слои населения страдают от инфляции даже больше, чем вот тот среднеарифметический индекс цен, который заставляет нас сейчас всех дискутировать, заставляет переживать правительство, Центральный банк и так далее.

Михаил Соколов: Вот мнение Андрея Нечаева. Боюсь, что

Борис Кагарлицкий с ним не согласится. Борис, есть у вас возражения? Либеральная модель, она действительно универсально лечит все «болезни» или для России это не вполне годится?

Борис Кагарлицкий: На мой взгляд, она универсально не годна. Вернее, на самом деле все не совсем так. Нет моделей, которые годны или не годы вообще. То есть они одним выгодны, а другим не выгодны. Соответственно, для кого-то они хороши, а для кого-то - плохи. Это во-первых.

И давайте опять же посмотрим на то, что было с Советским Союзом, когда он разваливался, на что мы жаловались. Мы, например, жаловались на то, что в Советском Союзе усиливается топливно-энергетическая ориентация, сырьевая энергетическая ориентация экономики. Что мы получили после либеральных реформ? Мы получили увеличение этой ориентации. Мы жаловались, и совершенно справедливо, на низкий уровень жизни. Что, он у большинства населения повысился? Нет, он понизился.

Михаил Соколов: Жаловались на товарный дефицит.

Борис Кагарлицкий: А вот, пожалуй, это действительно тот случай, когда реформы сработали. Надо признать, это, безусловно, так. Но они сработали не только за счет насыщения страны товарами, но и за счет снижения покупательной способности населения. То есть, иными словами, получилось так, что задачи-то решать было легче за счет обнищания людей. То есть спрос-то уменьшился. Однако дело даже не в этом.

Когда либеральные коллеги начинают перечислять страны, которые совершили экономический прорыв, говорят: «Вот Ирландия и Эстония». Причем приводят экономический результат за пять, ну, максимум десять лет. А потом смотрим на статистику мировую за 50-100 и так далее лет - и видим совершенно другую картину. Экономические прорывы совершались в странах… ну, в США при Рузвельте, допустим, был прорыв. Что, это была свободная рыночная экономика? Нет, это был как раз поворот к государственному вмешательству. Не знаю, в конце концов, советские первые пятилетки.

Михаил Соколов: А какой ценой, Борис?..

Борис Кагарлицкий: А я не говорю сейчас о цене, я говорю об экономической политике. Цена либеральной экономической политики тоже весьма велика.

Михаил Соколов: Но либералы никого не расстреливали в таком количестве.

Борис Кагарлицкий: Почему? Господин Пиночет расстреливал еще как, очень даже расстреливал. И аргентинские генералы, проводя либеральную политику, расстреливали и людей с вертолетов сбрасывали - все там было. Так что, нет, не надо.

Я сейчас говорю не о цене. Я говорю просто о темпах роста. И картина получается далеко не идиллическая. Южная Корея все-таки поднялась, и Япония поднялась отнюдь не за счет свободного рынка.

И, наконец, последнее. Понимаете, когда нам говорят, что инфляция повышается за счет реформы ЖКХ, то это, конечно, правда. Но, видите ли, реформа ЖКХ представляет собой, конечно, результат именно либерального курса. Начиная с того, что она проводится для того, чтобы подготовить приватизацию и коммерциализацию, то есть внедрение рыночных механизмов именно в этом секторе экономики. И за последнее время можно вспомнить, как еще совсем недавно тот же Союз правых сил, то есть партия Егора Гайдара ратовала именно за эту реформу ЖКХ.

Михаил Соколов: Но в другом виде, наверное.

Борис Кагарлицкий: Нет, как раз именно в таком виде, я вас уверяю. Это всегдашнее, задним числом, оправдание либералов.

Андрей Нечаев: И вообще пока никакой реформы ЖКХ не происходит. Поэтому о чем мы говорим?..

Борис Кагарлицкий: Ну как это не происходит?! Происходит.

Михаил Соколов: Идет повышение цен.

Андрей Нечаев: Повышение тарифов - это не реформа ЖКХ.

Борис Кагарлицкий: Извините, происходит коммерциализация. Посмотрите на новый Жилищный кодекс - это сугубо либеральный кодекс. Посмотрите на принудительную смену собственности для тех же самых кооперативов, на управляющие компании и прочие замечательные рыночные вещи.

И я просто напоминаю всем слушателям, как Москва была увешана плакатами СПС, которые обещали нам счастье от реформы ЖКХ.

Михаил Соколов: Ну что ж, Андрей Нечаев, ваши возражения, дополнения.

Андрей Нечаев: Короткая реплика по поводу сырьевой ориентации. Безусловно, страна, которая является одним из крупнейших в мире производителей нефти и газа, и в условиях их повышенной востребованности сейчас на мировом рынке, она имеет сырьевую ориентацию.

Михаил Соколов: Но теперь это называется «великая энергетическая держава».

Андрей Нечаев: Да. Но вопрос дальше как бы в другом - как пользоваться вот этим неожиданно свалившимся богатством, и это как бы отдельная тема. Можно пользоваться так, как мы пользуемся. Но мне этот вариант не очень, честно говоря, нравится.

Михаил Соколов: А вы что предлагаете?

Андрей Нечаев: Я предлагаю меры сугубо либеральные. В частности, не складывать в таких объемах деньги в стабилизационный фонд, а пустить его на кардинальное снижение налогов. С тем, чтобы дальше бизнес… То есть оставить деньги в экономике, но не через государственные инвестиции, распределяемые, в общем, скажем прямо, по одним чиновникам ведомым правилам и законам, и создающие мотивацию для коррупции даже у тех, кто к ней изначально не предрасположен, а оставить деньги в экономике за счет того, что меньше их оттуда изымать. И дальше бизнес, разумеется, при выполнении ряда других условий - снижение административного давления, снижение разного рода бюрократических препон, снижение ужасающего уровня коррупции, - бизнес сам их направит на инвестиции, на легализацию заработной платы и вывод ее из тени, на повышение той же заработной платы, что позволит в первую очередь решить многие социальные проблемы, когда мы дадим возможность людям нормально зарабатывать, а не давать им разного рода подачки от государства. Оставив эти подачки для тех, кто действительно зарабатывать по тем или иным причинам не в состоянии.

Михаил Соколов: Вам еще реформу ЖКХ поставили в вину.

Андрей Нечаев: Теперь по поводу реформы ЖКХ. Но никакой реформы ЖКХ реально пока не происходит. Ведь о чем все время говорили, что надо создать конкурентную среду… Да, безусловно, у нас тарифы ЖКХ в ряде случаев… хотя надо очень внимательно анализировать и смотреть инвестиционную составляющую, и какие там бюрократические расходы, вот настолько ли у нас ЖКХ убыточно. Но с учетом того, что его, безусловно, нужно реконструировать, конечно, рано или поздно тарифы должны были бы быть подняты, вот если механистически рассуждать, что ЖКХ не хватает еще 30 миллиардов или 300 миллиардов (самые разные оценки), вот поэтому на эту сумму должны быть в итоге подняты тарифы. Но если бы мы создали там реально конкурентную среду, если бы мы, убрав всякого рода бюрократические препоны, сделали эту сферу доступной для нормального бизнеса, сделали ее доступной коммерчески, то фактор конкуренции в какой-то степени сдемпфировал бы повышение цен, а может быть, допускаю, привел бы, в конце концов, и к снижению цен или, как минимум, к их стабилизации.

И, наконец, самый главный момент. Кто во всем мире проводит инновации? Кто во всем мире наиболее динамично создает рабочие места? Ну, это банальность. Малый бизнес. Я никогда не слышал, чтобы малый бизнес уверенно развивался и успешно развивался под жестким государственным контролем. Малый бизнес - это, безусловно, прежде всего, либеральная экономика. И только в этой ситуации возможен взлет малого бизнеса. И если мы посмотрим на страны, где малый бизнес развивается наиболее успешно, а в конечном-то итоге, эти страны оказываются наиболее успешными и в экономическом соревновании, и в продвижении тех же инноваций, и прочее, прочее, то есть именно они являются сейчас лидерами, то это как раз страны, исповедующие либеральную доктрину.

Михаил Соколов: Сегодня на конференции был потрясающий совершенно приведен пример. В Австралии для того, чтобы зарегистрировать бизнес и начать дело, нужно 2 дня. В России - минимум 33. Вот разница принципиальная совершенно.

Андрей Нечаев: Михаил, я вам могу привести огромное количество такого рода иллюстраций, причем по официальным оценкам. Скажем, то же Минэкономразвития оценивает дополнительные расходы малого и среднего бизнеса, связанные с административным и бюрократическим давлением на бизнес, примерно в 10 процентов от валовой выручки, обращаю внимание. В Германии (тоже страна, в общем-то, как мы знаем, довольно бюрократизированная) оценивается - 0,5 процента от прибыли. И немецкие предприниматели считают это совершеннейшей аномалией, извините за выражение, вопят на каждом углу, как много они платят своим бюрократам. Масштаб, да? И это официальные оценки Минэкономразвития. А, скажем, предпринимательские объединения - та же «ОПОРа России», «Деловая Россия» - они оценивают это до одной трети. Вот вам скрытое как бы, дополнительное налогообложение бизнеса, связанное, в конечном итоге, с якобы усилением роли государства в экономике.

Михаил Соколов: Борис, значит, все-таки, может быть, не либерализм виноват в проблемах России, а чиновничество, бюрократия, номенклатура, которые душат инициативу во всех ее проявлениях?

Борис Кагарлицкий: Я вообще считаю, что либерализм и бюрократия - это сиамские близнецы. То есть либеральные идеологи все время жалуются на бюрократию, и при этом почему-то никакой рост либеральных мероприятий в экономике не приводит к тому, что бюрократия как-то резко снижается. Особенно, конечно, это видно по России. Но то же самое происходило и в Латинской Америке, на самом деле то же самое происходит и в Азии. То есть либерализация там, где уже есть бюрократия, никогда не приводит к резкому сокращению бюрократов. А там, где бюрократическая среда достаточно низкой плотности, что называется, то там она и остается низкой плотности. А там, где она высокой плотности, она и остается высокой плотности.

Более того, чиновник нужен либералам по очень простой причине. Чиновник должен держать под контролем население. А население, - и это, в общем, достаточно очевидный факт, и не только по России, - либеральные реформы не поддерживает. Поэтому либеральные реформаторы постоянно сталкиваются с удивительной проблемой. То есть, с одной стороны, они действительно искренне не любят чиновников, а с другой стороны, население не любит их, и они, в общем, как правило, не очень любят население.

Михаил Соколов: Знаете, вы не объяснили только одну вещь. А откуда берется экономический рост, когда приходят к власти либералы?

Борис Кагарлицкий: А ниоткуда. Понимаете, нет этого экономического роста - вот в чем факт-то любопытный. Потому что если мы берем экономическую статистику за длительные периоды, то есть периоды в 50-70 лет, то мы обнаруживаем очень смешную вещь. Мы обнаруживаем, что, во-первых, все-таки наиболее серьезные периоды глобального экономического роста - это периоды, скажем, те же самые кейнсианские, так сказать, периоды государственного регулирования, большого государственного вмешательства. Когда большие государственные вложения, кстати говоря, были сделаны в ту же науку, в те же самые технологии, которые потом приватизировались, потом уже использовались частным бизнесом, рынком и так далее. То есть в значительной мере разрабатывали такие технологии государственные, как тот же Интернет, который, как известно, был на государственные деньги и как госпредприятие создан в США, и потом уже частный бизнес, так сказать, это доводил до рынка.

Но мы видим, что периоды, скажем, достаточно тяжелые для мировой экономики, - это все-таки периоды, скажем так, довольно низких государственных инвестиций и низкого государственного вмешательства. Собственно, потому-то и понадобилось государственное вмешательство, что рыночная экономика не работала. Понимаете, ведь никто бы не стал придумывать все эти механизмы вмешательства государства просто из головы. Это результат опыта «великой депрессии», это результат того, что стало понятно, что рынок не справляется, он не решает все задачи.

Андрей Нечаев: У меня такое ощущение, что мы вообще какую-то разную экономическую историю с вами изучаем, хотя она, безусловно, едина.

Борис Кагарлицкий: Возможно.

Андрей Нечаев: Вот у вас все сводится к одному примеру - Рузвельт и «великая депрессия».

Борис Кагарлицкий: Почему? Я и Южную Корею приводил в качестве примера, и…

Андрей Нечаев: Но вот безусловный факт, что Маргарет Тэтчер своей абсолютно либеральной политикой вытащила Великобританию из абсолютной дыры.

Борис Кагарлицкий: Нет.

Андрей Нечаев: Безусловный факт, что Рейган дал резкий толчок американцам. И многие меры Рейгана, кстати, сыграли потом при Клинтоне, потому что там эффект наступает не через две недели и не через два месяца, а иногда даже и не через два года. И если мы, действительно… мне кажется, бессмысленно рассуждать в терминах «70 лет», ну, это совершенно разные общества, совершенно разные экономики. Но из той же дыры, если говорить, что совсем дыра, вот из той же дыры после Второй мировой войны Людвиг Эрхард вывел Германию сугубо либеральными мерами.

Михаил Соколов: И давайте подключим к нашему разговору о том, что происходит с либерализмом в России, слушателей. Пожалуйста, Ирина, ваш вопрос. Здравствуйте.

Слушатель: Здравствуйте. Мне очень интересно вас слушать. Я согласна, как ни странно, с ведущим, что вот у нас появилось столько различных карьеристов, которые у кормила государства уселись и сосут из государства все, что хочется.

И вот у меня такой вопрос. У меня предки были… правда, двое из них эмигрировали, как бы белая эмиграция, можно считать, но они были предпринимателями, то есть купцы, как бы по сегодняшним временам бизнесмены. И сейчас мои родственники занимаются бизнесом. Но дело вот в чем. Я услышала вот именно этот либеральный порядок. Но либеральный порядок все-таки, уважаемые господа, мне кажется, больше для нашего бывшего белого движения эмиграции. А вот для тех россиян, которые остались здесь… у нас все-таки более коллективное предпринимательство должно быть задействовано, не государственное, а коллективное. И мне кажется, только тогда мы сможем вытащить нашу страну из потонувшего корабля, который уже просто еле-еле дышит. Вы понимаете, наше же государство погибнет, если мы будем каждый индивидуально заниматься вот этим…

Михаил Соколов: Борис, вы, как известный сторонник социалистических идей, должны, наверное, поддержать Ирину.

Борис Кагарлицкий: Ну а что тут говорить… Понимаете, ведь все же сводится к очень простой вещи. Я еще раз повторяю, что есть очень простая социология. Большая часть населения России либеральный подход не принимает.

Михаил Соколов: А что значит - не принимает?

Борис Кагарлицкий: Не принимает потому, что эксперимент состоялся и дал результат. И этот результат люди ощутили на себе, и он им не понравился. Вот в чем суть.

Михаил Соколов: А они же за «Единую Россию» голосуют - почти, можно сказать, либерально-центристская партия.

Борис Кагарлицкий: Да. И вот удивительная вещь, люди, с одной стороны, голосуют за «Единую Россию», а с другой стороны, «Единая Россия» одновременно себя позиционирует как все сразу - она вам и либеральная, она вам и государственническая, она вам и социальная, она вам и рыночная - и все вам сразу будет в одном флаконе. И в этом суть «Единой России». А вообще просто есть образ президента, святой и красивый, ну и дальше все понятно. Но я-то говорил про другое.

Михаил Соколов: А как насчет коллективизма-то?

Борис Кагарлицкий: Да не в том дело, что коллективизм какой-то особенный в России. В России на самом деле коллективизма гораздо меньше, чем на Западе.

Михаил Соколов: По-моему, в России индивидуализма гораздо больше.

Борис Кагарлицкий: Да. На мой взгляд, Россия - это вообще одна из самых ультраиндивидуалистических стран в мире. Во всяком случае из того, что я лично видел, я ни одной такой страны не видел, где бы был вот такой индивидуализм, как в России, перефразируя знаменитую песню «Я другой такой страны не знаю…». Но при этом, понимаете, что называется, ты был взвешен на весах и, так сказать, найден…

Михаил Соколов: Ну что ж, Андрей, пожалуйста, возражайте.

Андрей Нечаев: Я по поводу мнения населения или народа, я не помню, как это было сформулировано. Во-первых, давайте начнем с того, что мне как-то изначально немножко не нравится вся посылка нашей дискуссии - либерализм, не либерализм. Чистых моделей никогда не бывает. И в России никогда не было чистой либеральной экономической политики. Потому что то, что, скажем, делало правительство Гайдара первые месяцы… главной задачей было даже не столько создать базу для дальнейших реформенных усилий и для развития рыночного хозяйства, сколько избавить страну от угрозы голода, холода и хаоса, которые нам совершенно на законном основании предрекали тогда и наши, и западные журналисты, совершенно без всякой склонности к преувеличению. И именно либеральными мерами, слава тебе Господи, эту задачу в стране, заметьте, обладавшей еще и ядерным оружием, удалось решить. И относительно можно говорить о том, что была либеральная экономическая политика на протяжении нескольких месяцев 1992 года.

И вот теперь по поводу как бы оценки населения.

Михаил Соколов: Да, либерализм Черномырдина, конечно, относительный.

Андрей Нечаев: Мягко говоря. А уж дальше-то… пирамида ГКО - это уж прямо чистый «либерализм».

Так вот, помните, был известный референдум 1993 года, где в отличие от нынешней ситуации административный ресурс не использовался. И результаты можно считать действительно подлинными. Так вот, там население, как вы помните (я не помню, третий это был вопрос или второй), поддержало экономическую политику Ельцина, то есть, прежде всего, либеральную экономическую политику, несмотря на то, что, безусловно, первый этап реформ был самым тяжелым и принес серьезные жертвы, многие из которых, правда, были связаны с тем абсолютно катастрофическим положением в экономике, которое мы унаследовали после распада Советского Союза.

Вот это, может быть, была единственная, так сказать, чистая оценка населения на референдуме. Не всякого рода сомнительные выборы, когда действительно не понятно, за какую идеологию люди голосуют, и где там просто личная популярность президента определяет итоги голосования гораздо больше, чем идеологическая платформа той партии, за которую населению предлагается голосовать, и за которую оно частично голосует.

Михаил Соколов: Ну что ж, давайте мы еще слушателей подключим. Артур, пожалуйста. Здравствуйте.

Слушатель: Здравствуйте. Я прекрасно помню, конечно, референдум 1993 года. На самом деле все федеральные телеканалы зомбировали людей. Буквально существовали даже серии анекдотов: «Да. Да. Нет. Да». Вот все с круглыми глазами ходили по улицам, как биороботы, и говорили: «Да. Да. Нет. Да».

Но у меня два вопроса к Борису Кагарлицкому. Действительно, произошло довольно беспрецедентное событие в истории человечества, конечно. То есть целое общество отказалось буквально от двигателя внутреннего сгорания и пересело в викторианскую телегу. Фактически была такая смена экономической модели, вот так она выглядела.

Михаил Соколов: То есть вы считаете, что это регресс, а не прогресс, да?

Слушатель: Это была тотальная социальная демодернизация. Но вот у меня такой вопрос. В принципе, сейчас имеется в обществе и в государстве консенсус относительно вот этого периода. Уважаемый Борис, вы можете объяснить, когда-нибудь эта политика социального расизма, наконец, уже будет нивелироваться? Это один вопрос.

И второй вопрос. Мы знаем, что сейчас на протяжении последнего года произошел фактически внутренний американский дефолт. Буквально на 40 процентов был девальвирован доллар. Получается так, что средства стабилизационного фонда в реальном выражении, а не в номинальном, подешевели где-то на 40…

Михаил Соколов: Ну, это вы загнули, наверное.

Давайте, Борис, по ходу дела…

Андрей Нечаев: Да, подешевели.

Борис Кагарлицкий: Они подешевели. Но другое дело, что, может быть, не в таком объеме.

Михаил Соколов: Я об этом и говорю, что 40 процентов - это как-то сильно сказано.

Борис Кагарлицкий: Но динамика на самом деле мрачная, надо признать.

Так вот, если сейчас говорить уже о проводимой политике, ну, понимаете, в чем дело, я придерживаюсь того мнения, что российская политика продолжает преемственность, начиная с гайдаровских реформ. Другое дело, что, конечно, да, чистой политики не бывает, и, наверное, это единственное, в чем мы согласны с Андреем, что не бывает в чистом виде однородной политики. Но другое дело, что как бы наши либеральные оппоненты все время все успехи приписывают либеральному компоненту этой политики, а все неудачи приписывают нелиберальному компоненту.

Михаил Соколов: А вы - наоборот?

Борис Кагарлицкий: Не обязательно, что наоборот. Но, во всяком случае, я не согласен с этим подходом. Я считаю, что одни компоненты с другими просто очень тесно связаны. Одно без другого не получается. Политика смешанная не потому, что одни противоречат другим, а потому, что вот именно так в жизни и получается. Если вы хотите проводить либеральную политику, то она у вас получится в реальной жизни вот такой, а ни какой-то другой.

Андрей Нечаев: Борис, я прошу прощения. А можно привести хоть один пример либеральной политики за последний, допустим, год?

Борис Кагарлицкий: Мы, по-моему, только что говорили о реформе ЖКХ. Просто вы тут же сказали: «А она не либеральная».

Андрей Нечаев: А там просто нет никакой реформы.

Борис Кагарлицкий: Ну как нет никакой реформы, когда все на рыночные рельсы переводится?!

Михаил Соколов: Пока нет.

Борис Кагарлицкий: Почему пока нет? Очень даже есть.

Андрей Нечаев: Почему повышение тарифов является либеральной реформой?

Борис Кагарлицкий: Почитайте новый Жилищный кодекс. Он насквозь либеральный, он насквозь рыночный, он насквозь ориентирован на приватизацию.

Михаил Соколов: А вы за то, чтобы подъезды некому было мыть, да? И вообще за то, чтобы все разваливалось?

Борис Кагарлицкий: Нет, я за то, чтобы было кому мыть подъезды. Извините, пожалуйста, но это уже чисто демагогический аргумент. Что значит - подъезды некому мыть? Подъезды некому мыть потому, что нет муниципальных денег на это. А муниципальных денег нет потому, что…

Михаил Соколов: А где же их взять?

Борис Кагарлицкий: Да в том же стабилизационном фонде они лежат. Просто либеральная идеология запрещает использовать стабилизационный фонд на инвестиции, потому что «ах, будет инфляция».

Михаил Соколов: А про «голландскую болезнь» вы не знаете?

Борис Кагарлицкий: Знаем прекрасно про «голландскую болезнь», знаем, как этот замечательный образ придуман либеральными пропагандистами.

Андрей Нечаев: Причем здесь либеральная экономика и стабилизационный фонд?

Борис Кагарлицкий: Очень даже причем.

Но позвольте мне все-таки ответить на вопрос радиослушателя. Ведь вы же меня перебили, когда я попытался ответить.

Михаил Соколов: Не расстраивайтесь.

Борис Кагарлицкий: А вопросы были мне заданы все же.

Так вот, если говорить о той политике, которая проводится, то ведь с ней же все очень просто. Это политика выгодна современным элитам российским и международным. Значит, до тех пор, пока эти элиты у власти, эти люди, эти силы, эти классы находятся у власти, они ее менять не будут. Точка. Как бы тут вопрос уже находится за пределами экономики. Это сфера политики и политической борьбы.

А что касается того, что происходит с долларом, то, во-первых, это вещь давно запрограммированная, это все было прекрасно известно. Стерилизация нашей экономики (выражение Кудрина цитирую), проводимая через стабилизационный фонд, она неизбежно должна была вести именно к этим последствиям. То, что деньги выводятся из экономики, закладываются в доллары или, обратите внимание, в средства, которые идут через американские государственные бумаги (тоже немаловажное обстоятельство), то есть мы финансируем внутренний долг США тем самым, - это политика, которая крайне выгодна международным финансовым спекулянтам, но весьма мрачные последствия имеет для России. Это политика, которую проводят наши нынешние либеральные министры финансов и экономики, соответственно, Кудрин и Греф.

Михаил Соколов: Кстати говоря, на конференции опять же, которая прошла в эти дни, Алексей Улюкаев, первый заместитель председателя Центробанка, сказал, что стабилизационный фонд - это такое страхование на случай всяких неожиданностей, поэтому с этими деньгами надо обращаться консервативно и особо о доходах здесь не думать. А если хотите доходов, то нужно создать еще Фонд будущих поколений, который должен управляться менее консервативно.

Андрей, ваш комментарий, пожалуйста. Что вы скажете слушателю, который беспокоится за обесценивающийся стабилизационный фонд?

Андрей Нечаев: Стабилизационный фонд, безусловно, обесценивается. Дальше можно дискутировать, чем занимаются аппарат правительства и Министерство финансов между собой, что само по себе очень любопытно. А о том, насколько он обесценивается, надо ли считать в долларах или в рублях, связывать это с размещением или не связывать…

Я-то, собственно, свою позицию ведь уже обозначил, что я вообще не считаю, что стабилизационный фонд надо создавать в тех объемах, по крайней мере, в которых он создается. И нам бы в этом плане пора остановиться, оставив эти деньги в экономике. Причем оставив не просто так, а дифференцированной налоговой политикой, с тем, чтобы стимулировать высокотехнологичные отрасли, которые могут создать хоть какую-то альтернативу нефтяному экспорту и позволить нам, ну, если не слезть с нефтяной иглы, то, по крайней мере, как-то немножко меньше на ней барахтаться, чтобы не так болезненно она нас колола.

Борис Кагарлицкий: Если барахтаться, то будет больнее.

Андрей Нечаев: Ну, не будем сейчас играть образами.

Михаил Соколов: В общем, вы не такой монетарист, как Кудрин, бухгалтерского типа.

Андрей Нечаев: Так тут опять монетаризм совершенно не при чем. Еще раз говорю, если мы рассматриваем стабилизационный фонд как сугубо антиинфляционную меру, то он показал свою, мягко говоря, невысокую эффективность. Другое дело, что вот те деньги, которые уже собрали в стабилизационный фонд… по-моему, их не надо было в таком количестве собирать туда. Но вот те деньги, которые уже собрали в стабилизационный фонд, если сейчас начать их тратить…

Михаил Соколов: Так их уже начинают тратить.

Андрей Нечаев: Да, начинают. Но я опять не понимаю, причем здесь либерализм, когда совершенно не продуманная, скажем, скверно проведенная монетизация льгот, которая обошлась бюджету, в конечном итоге, в четыре раза дороже, чем он изначально планировал, причем здесь, скажем, какая-нибудь либеральная политика, раз уж мы привязались к этим терминам, я только об этом. Да, начали тратить. И на Пенсионный фонд начинают тратить. Сейчас вот на национальные проекты начали тратить, на инвестиционные…

Михаил Соколов: Кстати, Улюкаев интересно сказал. В августе были достаточно большие вливания как раз бюджетных денег, а ответ - это инфляция первых трех месяцев года - 5 процентов инфляция. А планы правительства, по-моему, 9,5.

Андрей Нечаев: 8,5. И отчасти Улюкаев, безусловно, прав. Только я еще раз напомню, что немалый вклад в средний индекс инфляции или в среднее повышение цен внесло повышение регулируемых или контролируемых государством тарифов - газ, ЖКХ, пассажирский транспорт, содержание детей в детских садах и так далее, - которые, в общем-то, к монетаризму и к монетарной политике вообще никакого отношения не имеют, и к стабилизационному фонду, собственно говоря, тоже.

Но, безусловно, раскассирование стабилизационного фонда, который вызывает все большую ажитацию по мере того, как там накапливаются деньги, число желающих поуправлять этим фондом растет в геометрической прогрессии.

Михаил Соколов: При российской коррупции, о которой нам пишут слушатели.

Андрей Нечаев: Вот я напомню, что когда он создавался, никто не верил в то, что… помните, поставили тогда границу неснижаемого остатка в 500 миллиардов рублей, и это казалось чем-то заоблачным. И никто тогда особенно не интересовался, как им управлять, как его предохранять от инфляции, потому что не было денег-то тогда еще. А вот когда там появились первые 10 миллиардов долларов, а потом вторые 10 миллиардов долларов, а теперь уже 50 миллиардов долларов, вот тут ажитация стала нарастать просто семимильными шагами. И я очень боюсь, что, действительно, эти деньги все быстрее и быстрее будут раскассировать, и это, безусловно, приведет к всплеску инфляции, если начать сейчас бездумно тратить те деньги, которые лежат уже в стабилизационном фонде. В этом смысле и Кудрин, и Улюкаев правы.

Михаил Соколов: Вы знаете, еще один тезис интересный, который прозвучал в эти дни, о национальных интересах России. Есть такой профессор Марек Дабровски, он считает, что национальный интерес чаще всего с помощью пропаганды маскируют групповой или корпоративный интерес.

Вот как бы вы сформулировали групповой интерес той команды, которая в эпоху Владимира Путина управляет, я бы сказал так, корпорацией «Россия»? Борис Кагарлицкий, пожалуйста.

Борис Кагарлицкий: Ну, видите ли, на мой взгляд, все-таки интерес не только групповой, там есть интересы социальный и классовый, и корпоративный, кстати говоря, если угодно, если речь идет о бюрократии. И я не думаю, что эти интересы так радикально изменились за последнее время.

Но мне кажется, что путинская команда, действительно, просто попыталась навести порядок в российском капитализме. То есть это такие вот добросовестные управленцы, менеджеры российского капитализма…

Михаил Соколов: Как-то только с исключениями. Ходорковского сажают, а кого-то - нет.

Борис Кагарлицкий: Правильно. А вот в данном случае себя ведет русский учитель-управленец, потому что он еще и как учитель себя ведет, как такой строгий учитель в школе. Вот кто, как ему кажется, неправильно себя ведет, не по его правилам, того либо вон из класса, либо наказание палками или розгами, кому как получится. Вот это такой строгий, ну, немножко тупой учитель. Но он для блага учеников старается, даже когда сечет.

Михаил Соколов: А для себя?

Борис Кагарлицкий: Ну и для себя тоже, естественно. А он не разделяет. Это общее благо. Тут, понимаете, общий интерес.

Михаил Соколов: Но он у вас все-таки такой идеалист, получается.

Борис Кагарлицкий: Вы знаете, идеалист-то он идеалист. Но если мою точку зрения принять, так мне вообще что учитель, что ученики одинаково отвратительны.

Михаил Соколов: Андрей Нечаев, пожалуйста, о групповых интересах.

Андрей Нечаев: А идея-то одна, собственно, и очень простая - управлять Россией.

Михаил Соколов: Рулить?

Андрей Нечаев: Ну, рулить. В том числе управлять финансовыми потоками.

Михаил Соколов: Но это не при Путине началось, правда?

Андрей Нечаев: Ну, не в такой же мере. Ведь в разной форме национализация идет семимильными шагами. Это притом, что у нас и так был гигантский госсектор.

Михаил Соколов: Но вот ваши коллеги по либерализму бывшие, типа Михаила Дмитриева, они это оправдывают, и говорят: «Надо сейчас то, что неправедно было поделено, национализировать, а потом правильно разбросать по мелким собственникам».

Андрей Нечаев: Я хорошо знаю Михаила Эгоновича. И мне кажется, что вы его все-таки очень вольно интерпретируете.

Михаил Соколов: Его статья в «Коммерсанте» была. Ну, упрощаю, да.

Андрей Нечаев: А разбросать по мелким собственникам - об этом ведь речь не идет. Никто и ничего не разбрасывает. Пока все только к себе…

Михаил Соколов: Это у него идея. А на самом деле?

Андрей Нечаев: А на практике мы совсем другое видим. И пока все к себе, к себе, в домок.

И раз уж мы всуе упомянули Ходорковского, то у меня сложные отношения и к Михаилу Борисовичу, и к истории его жизни, и к истории его, так сказать, взлета и падения. Но я только одну вещь хочу сказать. Уклонялся он от налогов, или ЮКОС при нем или под ним? Безусловно, уклонялся. В какой-то мере в рамках действующего законодательства, в подавляющей даже, думаю, части. И несовершенство законодательства - это в данном случае тогда не проблема ЮКОСа, а это проблема законодателей и исполнительной власти. Где-то, безусловно, выходя за грань. Но уклонявшийся от налогов ЮКОС, тем не менее, и относительно, и абсолютно платил налогов больше, чем государственная «Роснефть».

Михаил Соколов: Ну и чем «Сибнефть» частная тоже.

Андрей Нечаев: Очень показательный, так сказать, факт. Это по поводу того, что тотальное огосударствление будет способствовать усилению Российского государства вообще, бюджета в частности, ну а в конечном счете, росту благосостояния. Вот пока конкретный пример показывает, что это, мягко говоря, не совсем так.

Михаил Соколов: Давайте еще слушателей подключим. Борис из Петербурга, пожалуйста, ваш вопрос. Здравствуйте.

Слушатель: Добрый вечер. Я сначала вот что хотел бы сказать ведущему. Вы сказали по поводу двух дней на регистрацию в Австралии. А я не так давно слушал экономистов, которые сказали, что в Англии и в Америке регистрация нового дела занимает порядка двух часов.

Михаил Соколов: Вот видите, значит, еще лучше есть места.

Слушатель: А теперь я хочу сказать по поводу либерализма и демократии. Понимаете, они предполагают нормальное развитие, некое нравственное здоровье в обществе. А его у нас не оказалось. Я не знаю, читали ли вы или нет, письма Короленко Луначарскому, которые были очень поздно опубликованы. Там он приводит примеры очень хорошие о том, как один французский анархист хочет использовать методы анархии на деле. И румынский помещик ему предоставляет площадь. И анархист использует свои методы анархии. Но при этом все крестьяне, которые вокруг ходят, они начинают гадить, ломать, жечь, пачкать. И анархист хватается за голову и говорит: «Ваше общество не дозрело, оно не способно».

Точно то же самое и с нашим обществом. Население плохо понимало, конечно, что такое либерализм и что такое демократия. Но оказалось, что занялись этим просто ловкие люди, которые начали обогащаться.

Михаил Соколов: А что ж им еще делать-то было, если они ловкие люди?

Слушатель: Понимаете, но это не нормальная ситуация. Вот я видел в «Коммерсанте» список. У нас в Москве, допустим, 25 миллиардеров. И рядом был опубликован список мировых компаний с капитализацией. То есть я хочу сказать, что ни в Японии, ни в Токио, нигде ничего подобного нет, такого количества миллиардеров.

Слушатель: Не обольщайтесь. Миллиардеров много везде, ей Богу.

Андрей Нечаев: Маленькая реплика по поводу неприспособленности…

Михаил Соколов: Недозрелости.

Андрей Нечаев: …нашего народа и так далее. Вы знаете, мы же все это в том самом 1992 году проходили, и в 1993, в начале, по крайней мере. Вот когда действительно была дана экономическая свобода, какой был потрясающий всплеск экономической активности населения. Да, он был в наивных формах, он иногда был, может быть, в раздражавших нас внешних формах - появились киоски, иногда уродливые, на улицах Москвы, на улицах других крупных городов и так далее. Да, потом, кстати, многие из них, в конце концов, исчезли. Кто-то превратился в солидные магазины…

Михаил Соколов: Потоки «челноков». До сих пор люди ездят.

Андрей Нечаев: Те же самые «челноки». Какой был потрясающий взлет экономической активности населения, как только ему дали глотнуть вот этой экономической свободы. И это ведь население, из которого до этого 70 лет вытравливали всякий дух предприимчивости, предпринимательства, и «НЭПман» - это вообще было словом, как известно, почти ругательным.

И еще одна маленькая зарисовка по поводу власти. Я прошу прощения, что я на несколько минут опоздал на нашу передачу. А опоздал я по одной простой причине, что мы 15 минут стояли на перекрестке на Пушкинской, потому что ждали проезда какого-то мелкого начальника. Это был не президент, это был не Фрадков. А был какой-то мелкий начальник.

Михаил Соколов: Ну, мэр Москвы, видимо.

Андрей Нечаев: Нет-нет, еще мельче. Одна машина и одна машина сопровождения.

Михаил Соколов: Ехал и мигал.

Андрей Нечаев: Мигал, да. А всех держали. Вот толпу москвичей за рулем при этом держали.

Вот когда Егор Тимурович был председателем правительства, для него движение никогда не перекрывали.

Михаил Соколов: В общем, был демократом. Хотя, вообще, это интересный вопрос. Вот по мнению некоторых товарищей, экспертов, как раз проблема в том, что многие либералы «гайдаровского разлива» оказались совсем даже не демократами, а даже антидемократами. Вот я помню, Алексей Улюкаев написал книжку «Правый поворот», предвосхитив основные шаги Путина. Петр Авен с идеей просвещенной автократии. Может быть, в этом проблема, что либералы еще в России не демократы, а они монархисты, к самодержавию тянутся? Пожалуйста, Борис.

Борис Кагарлицкий: Мне кажется, здесь как раз нет никакой проблемы. Это абсолютно закономерно. Если вы имеете некую идеологию, и хотите народ осчастливить даже против его воли, народ, естественно, упирается, как-то неправильно себя ведет. Вы начинаете говорить: «Правительство хорошее. Народ плохой, вот не так он понял, как надо». Вот только что мы слышали, кстати говоря, именно в этой логике рассуждение. Ну а что делать?.. Нужна полицейская дубинка. Это же логично.

Потому я и говорю, что чиновник и либерал, по крайней мере в России, да и в большинстве других стран мира отнюдь не антиподы. Это персонажи, которые друг друга не любят, но друг без друга не могут. Вот так сложилось. И иначе быть не может.

Михаил Соколов: Андрей Нечаев, должны ли быть либералы демократами?

Андрей Нечаев: Боюсь, что да. Но мне, конечно, трудно за всех либералов нести ответственность.

Михаил Соколов: А вы за себя.

Андрей Нечаев: Вот мне, например, точно монархия ни в какой форме не нужна - ни просвещенная, никакая иная.

Михаил Соколов: А президентская?

Андрей Нечаев: И как будет называться этот монарх… если он будет называться президентом, но с монархическими наклонностями, я бы тоже как-то постарался избежать такого строя для России. И честно говоря, вот тяжелейшие времена, повторяю, 1992 года, я что-то не помню какой-то страшной диктатуры, дубинок и всякого прочего.

Борис Кагарлицкий: Простите, а стрельбу по Белому дому вы забыли?

Андрей Нечаев: Стрельба по Белому дому была в октябре 1993 года, когда вот то либеральное правительство, которое вы ругаете, но, с другой стороны, приписываете ему все последующие как бы российские беды, давно перестало существовать.

Михаил Соколов: Ну что ж, а историю мы будем обсуждать, видимо, в следующий раз.

http://www.svobodanews.ru/Transcript/2006/03/21/20060321200023297.html


ПИРРОВА ПОБЕДА


На прошлой неделе подводили итоги очередных выборов. Сенсацией они не стали, интереса особого не вызвали. Политические комментаторы заранее уверенные в успехе «Единой России» основное внимание обращали на партии, занявшие вторые и третьи места. Пытались угадать, кто из них через полтора года пройдет в Государственную Думу. А присмотреться-то стоит к победителям.

Выборы, происходящие синхронно в целом ряде регионов, нововведение последнего времени. Это одна из мер власти, направленных на создание новой политической системы, важнейшим элементом коей призвана стать «Единая Россия». Выборы организованы именно для неё.

Раньше в огромной стране постоянно где-то кого-то избирали. Не мэра, так губернатора, не депутатов Государственной Думы, так областной парламент. Многочисленные местные игроки, участвующие в бесчисленном количестве индивидуальных поединков, путали картину. По городам и весям бродили шайки странствующих политтехнологов, готовые предложить свои услуги любому кандидату и партии, у которых водились деньги. Теперь эти ребята остались без работы. Те, кто не сумел устроиться в администрацию президента, сейчас ищут счастья на Украине. Политических ремесленников сменили хорошо отлаженные избирательные машины.

На протяжении многих лет именно неспособность создать устойчивую избирательную машину была главной проблемой сменяющих друг друга «партий власти».

Их было много - «Выбор России», «Наш дом - Россия», «Единство». Все они представляли собой наспех сколоченные одноразовые проекты, приходившие в полную негодность сразу же по окончании голосования. Чиновники, составлявшие основной костяк всех подобных структур, просто возвращались к своим основным занятиям на следующий день после выборов. Выборами они вообще не хотели заниматься, сваливая это на каких-то случайных людей. Особенно явно они халтурили, когда избирательный процесс не затрагивал структур исполнительной власти.

С «Единой Россией» всё получилось по-другому. Наконец-то создана настоящая партийная бюрократия. Отлажена избирательная машина. Функционеры партии получили достаточно высокий статус и перспективы карьерного роста. Структура заработала.

Успехи «Единой России» объясняются не только применением «административного ресурса» (его и раньше применяли при каждом удобном случае), но и тем, что возникла политическая организация специально предназначенная, чтобы этим ресурсом постоянно и более или менее грамотно пользоваться.

«Единая Россия» побеждает во всех регионах, где баллотируется. С разным счетом, конечно, но неизменно. Такого успеха «партия власти» не добивалась ещё никогда. Однако именно в этот момент встает самый неприятный вопрос: что власть собирается с подобным успехом делать?

«Единая Россия», похожа на КПСС во многом, но отличается в главном: это государственная партия без государственной власти. Она предназначена для того, чтобы выигрывать на выборах, а не для того, чтобы управлять страной. Зачем же побеждать, если победы не имеют политического смысла?

Электоральная «партия власти» обслуживает чиновников, формирующих генеральную линию в другом месте, и без связи с избирателями. Это какой-то удивительный самодвижущийся муляж, механизм функционирующий абсолютно бесперебойно и совершенно бессмысленно. В теории, победители должны проводить в органах власти свою политику. Но, увы, никакой своей линии у них нет.

Неправда, будто у «Единой России» нет идеологии. Как раз идеология у неё имеется. Это идеология национального консерватизма, синтез советской традиции и буржуазной благонамеренности, достигаемый на основе бюрократической лояльности. Однако идеология - ещё не политика. А реальная политическая линия формулируется не лидерами партии, не её депутатами и даже не её аппаратом.

Вопрос в том, как долго функционеры «Единой России» согласятся быть просто исполнителями чужой воли. Почувствовав вкус победы, они уже сейчас начинают представлять себя настоящими политиками, забыв, что на деле являются не более чем картонными фигурками (правда, весьма добротно изготовленными). Кукловоды на подобный эффект явно не рассчитывали. А он, в сложившейся ситуации неизбежен. «Единая Россия» уже намекает, что неплохо бы формировать структуры исполнительной власти по партийному признаку. Аппарат «партии власти» может стать реальным соперником для правящей бюрократии. При таком повороте событий «Единая Россия» окажется для администрации куда более серьезной проблемой, чем все оппозиционные партии вместе взятые.

Если марионетки оживают и начинают самостоятельно бегать по сцене, получается уже не кукольный театр, а фильм ужасов.

Специально для «Евразийского Дома».


КНУТ, ГАЙДАР И ПРЯНИКИ


В начале прошлой недели я обнаружил в электронной почте письмо, пересланное из газеты ВЗГЛЯД. Это была реакция на статью о студенческих волнениях в Париже, очень эмоциональная и раздраженная.

Писала из Франции хозяйка булочной. Она жаловалась, что трудящиеся разленились, не слушаются начальства. Недавно она купила магазин, и в первые же дни у нее случился скандал с кем-то из персонала! Она попыталась уволить сотрудницу булочной, проработавшую там 18 лет, та, естественно, сопротивлялась. Вся эта канитель заняла целых три месяца, а в итоге пришлось выплатить пособие аж в 4 тысячи евро. Сумма по западным понятиям вообще-то не слишком большая, особенно для работника с 18-летним стажем на одном месте. Но для мелкого предпринимателя, видимо, и такие расходы оказались болезненными.

Вообще жизнь предпринимателя - сущий ад. «Представьте себе, что вы патрон предприятия, вы несете ответственность за все: охрану труда, обязательную выплату заработной платы, оплату налогов (60% от фонда заработной платы)». Не то что в России, где еще недавно можно было безнаказанно не платить зарплату месяцами, охраной труда не заниматься, а социальный налог составляет с начала 2000-х годов не более 30% (либеральные экономисты жалуются, что он недопустимо, беспрецедентно велик).

«Миф о чудодейственной силе малого бизнеса, распространившийся у нас в стране в начале 1990-х, пережил и либеральные реформы, и даже большую часть самих бизнесменов, пытавшихся наладить собственное дело» В заключение письма мне советовали обратить внимание на «социальную модель общества в Дании», где подобных безобразий быть не может. Хотя другая русская дама, по иронии судьбы начавшая бизнес именно на родине Ганса Христиана Андерсена, жаловалась мне, что сотрудники чрезвычайно распущенны, зарплаты недопустимо высоки, уволить никого невозможно, а налоги такие, что хоть вешайся.

В тот самый день, когда я получил письмо из Франции, мне пришлось дискутировать на радио «Свобода» с Андреем Нечаевым, бывшим министром экономики в правительстве Егора Гайдара. Автору российских либеральных реформ как раз исполнилось на днях 50 лет. Защищая честь юбиляра, Нечаев объяснял мне преимущества малого бизнеса и ругал русскую бюрократию, сдерживающую частную инициативу. Если верить либеральным экономистам, то красота не спасет мир, но мелкие лавочники - наверняка.

Что же, поговорим о мелких лавочниках…

Удивительным образом миф о чудодейственной силе малого бизнеса, распространившийся у нас в стране в начале 1990-х, пережил и либеральные реформы, и даже большую часть самих бизнесменов, пытавшихся наладить собственное дело в те удивительные времена. Нам до сих пор рассказывают про многочисленные инновации, рождающиеся на маленьких частных предприятиях, и о том, какой огромный вклад они вносят в рост экономики.

То, что изрядная часть инноваций возникла на мелких предприятиях, - чистая правда. Но только большая часть малого бизнеса никакого отношения к инновациям не имеет, это как раз наиболее консервативная и отсталая часть экономики. Иначе и быть не может. Какие эпохальные изобретения можно сделать в табачном ларьке или в ремонтной мастерской? И как двигать вперед науку, не имея средств на серьезные исследовательские проекты?

Нет, я ничего не имею против семейной булочной или частного ресторанчика. Я просто отказываюсь видеть в них локомотив технологического прогресса.

Именно мелкие и средние предприниматели в большинстве стран являются самыми свирепыми эксплуататорами и сторонниками наиболее жестких мер в отношении трудящихся. Нет, они могут быть вполне симпатичными людьми, им просто приходится вести себя жестко, чтобы выжить. Если крупный бизнес может работать с трудящимися и кнутом и пряником, то у мелкого предпринимателя очень часто единственно доступным инструментом оказывается кнут.

С XVIII века предприниматели жаловались на разленившихся и избалованных работников (в библиотеках старой доброй Англии можно найти множество гневных памфлетов, опубликованных еще во времена Ганноверской династии). Когда в эпоху королевы Виктории общественность настаивала на принятии фабричного законодательства, хоть как-то регулирующего продолжительность рабочего дня и условия труда на заводах, предприниматели и либеральные экономисты пугали парламент неминуемым крахом промышленности и разорением страны. Законы все же приняли. Вместо разорения началось бурное технологическое обновление.

Либеральный мыслитель предполагает, что работник, поставленный в более жесткие условия, будет трудиться усерднее. Что, в общем, логично. Только почему та же логика не применяется в отношении предпринимателя? Почему бы не поставить его в более жесткие условия?

Странным образом большая часть инноваций происходит не в Африке и других странах третьего мира, где нерадивого работника можно не только выгнать на улицу, но и избить, а профсоюзных деятелей просто убивают тысячами. Нет, почему-то передовые технологии развиваются в странах с высокой социальной защищенностью и агрессивным рабочим движением.

Сопротивление работников и законы, ограничивающие их эксплуатацию, были всегда одним из важнейших стимулов для инноваций. Крупные фирмы реагировали на ужесточающиеся условия тем, что внедряли новую технику, модернизировали производство. Но что делать нашему мелкому лавочнику? Он разорялся! Правда, на смену ему тут же приходили другие, и все начиналось сначала.

Справедливости ради надо отметить, что не меньше, чем наемного работника, лавочник ненавидит государственного чиновника и проклятый крупный бизнес, который, в отличие от него, способен к инвестициям, а потому и серьезным, стратегическим инновациям. Но самое обидное, что без государства и крупных компаний наш герой и шагу ступить не может. Чтобы поставили придорожный киоск, государство сначала должно построить дорогу. Чтобы открыть уютный магазинчик под крышей обширной торговой галереи, нужно чтобы кто-то инвестировал немалые деньги в этот самый shopping mall. А для того чтобы поддерживать порядок среди рабочих, нужна хорошо оплачиваемая и дисциплинированная полиция, на которую и уходит изрядная часть налогов.

Либеральная мудрость в России 1990-х годов была выражена двумя крылатыми фразами, повторяющимися из статьи в статью, из лекции в лекцию. Бесплатный сыр, говорили нам, бывает только в мышеловке. Правда, для того, кто положил его туда, он отнюдь не является бесплатным. Но в том-то и проблема, что содержание мышеловок может быть исключительно накладным делом! Ни мышеловка, ни сыр, ни мыши, конечно, никуда не денутся, но от мышей надо потребовать стопроцентной оплаты стоимости сыра. В этом суть всех либеральных реформ - от Егора Гайдара до наших дней.

Что же до второй фразы, то она звучит на первый взгляд несколько менее кровожадно: пряников сладких всегда не хватает на всех.

Странное дело: кнутов почему-то всегда хватает!


НЕОБХОДИМА РЕВОЛЮЦИЯ ВНУТРИ ОППОЗИЦИИ


Материалы пресс-конференции по теме: « Штормовое предупреждение». Коррупция в российских политических партиях. РИА «Новости», 30 марта 2006г.

Семен Жаворонков, пресс секретарь Контролигархического фронта (КОФР): Рад приветствовать вас на очередной пресс-конференции контр олигархического фронта, посвященного коррупции в современных политических партиях. Некоторые из Вас уже получили доклад, называющийся «Штормовое предупреждение». Почему штурмовое, я объясню, все достаточно просто: сейчас в России идет перекройка политического пространства, в том числе, и парламентского. Мы как левые силы, как организация, участвующая в политических процессах, я имею в виду КОФР и, отчасти, левый фронт, не можем стоять поодаль от того, что происходит. Более того, мы хотим видеть новую политическую систему менее коррумпированной и менее завязанной на деньги олигархов. Потому что по предыдущим пресс-конференциям, вы знаете, что мы привыкли кошмарить олигархов, мы кошмарили «Норникель», мы кошмарили Потанина, мы кошмарили г-на Фридмана, мы будем продолжать их кошмарить. Но система - это, знаете, как медаль. У нее есть две стороны, два конца. Потому что коррупция идет не только со стороны олигархов, которые конвертируют свои деньги во власть, но и со стороны людей, которые обладают формальной властью, но у которых нет денег и которые пытаются на этом заработать. Более подробно об этом и о тех проблемах, которые существуют как раз в этой нише мы сегодня и расскажем на нашей пресс-конференции. Я хочу представиться, меня зовут Семен Жаворонков, я являюсь руководителем Фонда новая демократия и одним из лидеров контролигархического фронта России, активистом левого фронта, Борис Кагарлицкий - писатель-публицист, автор многочисленных левых книг и достаточно серьезных произведений и одновременно глава стратегического Совета контролигархического фронта и Алексей Неживой, руководитель штаба, человек, отвечающий за конкретную борьбу, за конкретные акции по борьбе с олигархами, по выводу людей на улицы, по забастовкам и по многому, многому другому. И сейчас я хочу передать слово Борису Кагарлицкому, которые сделает вводную речь на сегодняшней пресс-конференции. Спасибо.

Борис Кагарлицкий, директор Института проблем глобализации, руководитель стратегического совета КОФРа : Добрый день уважаемые коллеги, дорогие друзья! В качестве социолога и политолога, в данном случае я участвовал в разработке методики этого исследования и, прежде всего, хотел бы сказать именно об общих вопросах, которые стояли перед нами при подготовке этого доклада. О чем собственно идет в нем речь? В докладе говорится о политической коррупции, и я хотел бы обратить внимание именно на понятие политическая коррупция. Потому что, когда говорят о коррупции в криминальном смысле слова, это абсолютно понятные вещи. Другое дело, борются с ней или нет, но с ней более или менее ясно. Конкретный г-н дает конкретному чиновнику взятку за то, чтобы тот совершил какое-либо действие, либо соответствующий, либо не соответствующий уполномочен, то есть, прямой подкуп чиновников. Это все есть в Уголовном кодексе, это по-хорошему должно преследоваться судом и милицией, ФСБ и Бог знает кем еще, прокуратурой, наверное. Но есть еще понятие политическая коррупция, и с ним гораздо сложнее, потому что политическая коррупция далеко не всегда описывается в категориях уголовного кодекса. Целый ряд действий, которые постоянно совершаются политиками, не являются уголовно преследуемыми. С точки зрения моральной они, очевидно, являются действиями коррупционными. Два конкретных примера. Это продажа мест в списках политических партий. Нет в России закона, который бы подводил под уголовное наказание подобного рода действие. Хотя совершенно очевидно, что подобное действие представляется в профанацию разрушения демократии и это очевидный пример коррупции. Другой пример, это лоббизм. Причем лоббизм в специфической российской форме, мало отличающийся от получения взятки, но с одним принципиальным отличием, он опять же уголовно ненаказуем в такой форме. Потому что если на государственного чиновника, который взял взятку по конкретному поводу можно ухватиться, подойдя к нему от имени прокуратуры, то депутат в данном случае не является госчиновником, и ему предъявить подобного рода обвинение невозможно на криминальном уровне. То есть, люди действуют, подчеркиваю, в рамках закона. Они не совершают ничего такого, за что нужно сажать или как-то еще уголовно наказывать, но с точки зрения интересов демократии, с точки зрения интересов гражданского общества, с точки зрения простой морали, это действие абсолютно недопустимо.

Теперь вторая особенность, касающаяся этого доклада. Те, кто его возьмут в руки, сразу обнаружат, что он в основном посвящен оппозиционным партиям. Это достаточно важное обстоятельство и я сразу хочу сказать, мы отнюдь не утверждаем и, более того, не считаем, что российские власти с точки зрения коррупции выглядят хорошо. Но мы глубоко убеждены, что они выглядят плохо с этой точки зрения. Но тут есть два обстоятельства. Первое обстоятельство состоит в том, что власти преимущественно относятся либо к сфере обычной уже криминальной коррупции, когда просто чиновники берут взятки, либо речь идет о другом виде злоупотреблений, а именно о злоупотреблении административного ресурса. Об этом говорилось уже много и об этом мы будем говорить еще не раз. Это относится, конечно же, в первую очередь к административным структурам и это относится и к нашей правящей партии «Единая Россия», все прекрасно понимают, что административный ресурс ею используется более чем достаточно и более чем эффективно. Но политическая коррупция в том виде, в каком мы ее наблюдаем в парламенте и наблюдали до последнего времени, в большей степени присуща была ее позиции тоже.

И возникает очень парадоксальная ситуация, что оппозиция зачастую выступает, во-первых, как сила, которая призывает к моральному обновлению общества, говорит о необходимости очиститься от коррупции, о необходимости бороться со всеми этими явлениями, но сама живет ровно по тем же самым законам. И поэтому в данном случае мы обращаемся к оппозиции с простейшей формулой «посмотри на себя», вот зеркало - взгляни в это зеркало. Или пусть общество взглянет на ту реальную картину, которую мы имеем. И зачастую как раз те политики, те, силы, которые больше всего кричат о необходимости борьбы с коррупцией, отнюдь не являются образцами безупречного поведения в этом отношении. Мы в частности могли видеть, что избирательная кампания «Родины» и вообще вся ее политическая пропаганда строилась в очень большой степени на теме борьбы с коррупцией. Когда мы читаем доклад, мы обнаруживаем, что картина, мягко говоря, не очень получается красивая.

Теперь последние моменты, о которых я бы хотел сказать, это классический вопрос «что делать»? Мы не будем, кстати, ставить вопроса о том, кто виноват по одной простой причине. На мой личный взгляд, коррупция явление системное, и дело не только в том, что те или иные политики или отдельные чиновники проявляют себя далеко не безупречно с разной точки зрения. Человек слаб, и поведение того или иного человека предопределено еще и условиями, в которых он находится, об этом мы тоже пишем в докладе и показываем, что в нынешней политической системе, где оппозиция зачастую отрешена от рычагов реальной власти и где очень важно, что оппозиция отрешена даже от тех рычагов политического влияния, которые являются нормальными для оппозиции в условиях демократического правления, оппозиционные политики деморализуются. То есть, если я ничего не могу изменить в обществе и ничего не могу сделать для реализации своих идей, давайте я буду заниматься решением своих личных проблем. Это достаточно нормальное человеческое поведение, и поэтому чем меньше свободных дискуссий в Думе, чем меньше реальных решений принимается в Думе, тем больше люди будут заниматься исключительно личными делами и это надо понимать. Поэтому мы сталкиваемся с системным феноменом, а не только с плохим поведением отдельных персонажей. Но если мы снимаем в этом плане вопрос «кто виноват», то, тем не менее, все равно остается вопрос «что делать». И он, на мой взгляд, состоит из двух моментов. Первое - это как подойти к этому и второе, какие должны быть изменения. На мой взгляд, абсолютно необходима своего рода, революция внутри оппозиции. Это главный вывод, к которому мы пришли, это то на чем мы настаиваем и то, о чем придется говорить, говорить и еще раз говорить. Если мы хотим демократических перемен в обществе, то начинать надо с самой оппозиции, нужна революция внутри самой оппозиции. На мой взгляд, это принципиально. И второе, что значит революция внутри оппозиции, кроме как красивый лозунг. Речь идет о принципиальном изменении методов политической деятельности, о переходе к политике открытости, о переходе к политике внутренней демократии, о переходе к политике, опирающейся на массовые интересы и на деятельность низовых общественных инициатив. То есть, открытость по отношению к общественному движению, которое в России понемногу формируется.

Это не только демократические процедуры, которых внутри оппозиции сегодня нет, но это и совершенно другой стиль поведения, стиль жизни, стиль политики и его нужно формировать. Простейший пример, который я сейчас могу привести, это введение такого института, как (не слышно) по отношению к формированию списков. Формирование списков является одним из важнейших коррупционных механизмов в российской политике. Открытое формирование списков с участием общественного движения с участием не только рядовых членов политических партий, но и более широких слоев, на которые эти партии опираются, вот тот конкретный политический рецепт, который наряду с другими рецептами может быть применен. Это не панацея, но это образец того подхода, который должен торжествовать. Потому что открытую систему гораздо труднее коррумпировать, и результаты ее работы, попросту говоря, трудно продать и это очень хорошо, потому что политика делается не на продажу, она должна делаться для тех, кто является социальной базой политических сил. Поэтому для того, чтобы достичь действительно демократических перемен в нашем обществе, для того, чтобы достичь поворота к социальным интересам, к интересам большинства населения, нужна революция внутри оппозиции. Спасибо.

Семен Жаворонков : Спасибо огромное Борис, я еще раз хочу заострить внимание на том, что тот доклад, который вы сейчас держите в руках, он опытный, экспериментальный. Аналогичного доклада и аналогичного рейтинга коррумпированности партий и тем более составленного из расчета того, что у нас были три электоральных периода, если мне память не изменяет, тем более, что, например, та же «Родина» вошла уже в электоральный процесс на последнем этапе. То есть, очень сложно было составить эти рейтинги и какие-то оплошности возможны, это обсуждается и будем мы еще это обсуждать и с вами обговаривать. Второй момент - то, что уже на прошлой пресс-конференции, которая была посвящена «Альфа групп», мы заявляли о том, что «Кофр» избрал докладную тактику в работе со своими оппонентами, врагами и объектами, назовем их так, потому что наша цель - доклад. Потом вынесение этого доклада в общественность, в публичную сферу и дальше мы начинаем акции, то есть, дальше будем конкретно уже работать по каждой из этих партий и делать какие-то конкретные акции так или иначе связанные с коррупцией в этих структурах, это второй момент.

Есть еще один немаловажный момент, я хотел сказать про ЛДПР, которая не фигурирует в этом докладе. Не фигурирует она по одной простой причине, потому что когда мы начали прослеживать связи, контакты и какие-то криминально-финансовые схемы, которые связаны с Владимиром Вольфовичем и его окружением, то мы выяснили, что если мы включим его в рейтинг, то это будет десятка, даже если не 15 по 10-ти бальной шкале. Поэтому будет отдельный доклад по ЛДПР, но чуть позже. Сейчас идет просто сбор информации. Я передаю слово Алексею Неживому, руководителю штаба «КОФРа».

Алексей Неживой, пресс-секретарь «КОФРа», руководитель фонда «Новая демократия» : Я очень хочу поприветствовать всех тех, кто пришел на нашу пресс-конференцию и еще раз отметить наряду с Борисом важность поднимаемого сейчас момента. Я считаю, что он сейчас в принципе даже важнее, чем борьба на данный момент с коррупцией в сфере исполнительной власти, потому что мы имеем сейчас коррупцию в сфере законодательной власти. Законодательная власть и представительные органы - это те органы, которые выражают интересы населения. Туда проходят представители, которых избирает население по нашему законодательству и по всем основам демократии. Сейчас мы имеем у нас в стране сложившуюся систему, Борис описал ее основные свойства, коррумпированную, которая позволяет в общем-то использовать потенциал электоральный населения, но не дает никакой отдачи от этого. Наряду с этим вы видите, что основным фактором сейчас в нашей политической жизни - и это сейчас отмечают все - является всеобщее разочарование населения в политических партиях, в политическом процессе постоянно падает участие населения в голосованиях, и это все есть следствие факторов, о которых говорил сейчас Борис, о том, что руководство партии, оккупировав идеологические фланги, захватив вершины идеологии основных направлений, которые сейчас существуют в нашем обществе, фактически занимается тем, что эксплуатирует в своих корыстных целях это свое положение и уничтожает противников, которые пытаются появиться на этом фланге, как конкурентов. И здесь идет такая же конкурентная борьба, и это такие же олигархи в политике. Вы в докладе почитаете схему работы каждой партии, я считаю, что три партии старые, все-таки, это СПС, «Яблоко» и КПРФ, это как раз основные политические направления.

Я хотел бы остановиться на «Родине». «Родина», это знаковый проект сейчас. Он недавно только появился, хотя был наследником других проектов, менее удачных, но он из них вырос, это были его ноги, корни, это небезызвестный Конгресс русских общин, это движение «За достойную жизнь» Глазьева. Чтобы охарактеризовать этот проект, могу сказать, что это был просто (не слышно). Он строился на раскрученном бренде нескольких людей. В принципе тут можно остановиться можно на двух людях, это Рогозин и Глазьев. Почему он сейчас поднялся? Он поднялся, как раз на том, что наше население разочаровано в политических старых партиях, уже много раз проголосовал за свои партии, и люди убеждаются, что ничего не происходит, кроме того, что в очередной раз проходит очередной список в очередной парламент и соответствующего уровня от Госдумы до региональных парламентов. В общем-то, воз стоит на месте и никто не собирается его двигать. Этот проект чем интересен? Наше общество, которое сейчас испытывает большие социальные потрясения, это и либеральные реформы и все, оно, в общем-то, в целом левое, лево-патриотическое. В государстве происходят какие-то изменения, оно в плачевном состоянии, и востребованы чаяниями населения эти лозунги, которые выдвигает «Родина». Чем этот проект интересен? После многих попыток раскрутить подобные бренды и, в частности, Семигина с Потаповым, раскрутить православные бренды, это был удачный проект, который прошел во власть, заставил подвинуться старые партии. Этот проект строится на чем? Это соприкосновение двух ипостасей, это левый патриотизм Глазьева и национал-патриотизм Рогозина. Партия с очень размытой идеологией, в принципе, партия, которая послужила экологической нишей, куда скатились невостребованные политики и различные общественные деятели со всех флангов политических. Этот бренд был очень удачным в 2003 году, он прошел в Думу, прошел «на ура». О самой коррупции здесь можно говорить по стандартным схемам, но бренд молодой и здесь еще не отработаны технологии, в общем-то, бренд, как я говорил, основанный на личном авторитете его лидеров, которые не имеют под собой структур низовых. Но бренд очень агрессивный, агрессивный социально, агрессивный политически и это мы видели на примере московских выборов, с которых их сняли за вот эту агрессию и, естественно, в рамках законодательства. Почему мне хотелось на нем остановиться. «Родина», как она возникла. Сначала собралась стая голодных политиков, если образно говорить, и рванулась во власть. Какую угрозу несет для нашего общества эта структура? Не секрет, у нас в окружении на пространстве СНГ сейчас происходят постоянно оранжевые революции. Что такое оранжевая революция? Происходит смена верхушечной власти, где приходят вместо одних коррумпированных политиков другие и все это сопровождается потрясениями еще большими для общества, и как показывает практика - развал государственности в этих странах, и эта структура и ее коррупционный потенциал как раз основан на этом. Здесь собрались раскрученные политики, которые хотят власти, они голодные и они не стесняясь сейчас заявляют о том, что готовы приступить к переделу этой власти, но во имя своих же опять же корыстных интересов. Почему? Потому что реальной программы у этой партии нет, электорат у нее скатившийся и разочаровавшийся в других партиях, но электорат не устойчивый. И это показала практика съема партии с региональных выборов. В принципе, если бы попытались снять список КПРФ в каком-нибудь регионе, это вызвало бы массовые акции протестов. Были бы подписи, были бы акции солидарности в соседних регионах, и поэтому КПРФ не рискуют снимать. «Родину» снимали несколько раз, сначала осторожно сняли, а сейчас уже это в открытую делают и никто за нее не выступает, никто не вписывается. Это показывает, что нет за ними рядового актива. Но, с другой стороны, эти люди они способны на то, что у нас уже один раз произошло в 1991-м году. Они способны поднять флаг на уничтожение нашего государства, в принципе они способны:

Реплика : Вашего государства.

Неживой А.: Хорошо. Это кому как удобно, я где-то от части разделяю вашу точку зрения. Но все равно мы здесь живем. И поэтому я считаю, что в принципе мы видели, что структура сейчас, в общем-то, развалилась, но это очень характерный пример для нашего общества. Поэтому такая как бы болевая точки нашего общества, в любой момент, если не установить правила игры, может возникнуть такая структура, в которую выражаясь образно языком Гумилева ухнет вся пассионарная часть политического спектра. Она, эта структура поведения деструктивна (не слышно), с не очень хорошими людьми поведет (не слышно) в нашем обществе. Проект «Родина» закрыт, но, в общем-то, он еще и показатель другой тенденции в нашем обществе, что в нем востребованы новые структуры. Новые структуры, которые в принципе будут призваны сменить старую политическую систему. Борис говорил об основных принципах, как они должны функционировать, что это должны быть открытые структуры, там должно быть установлено запрещение на лоббирование каких-то интересов чисто за лоббирование платных списков. Это все достигается демократическими принципами, вот за это все мы и хотим выступать сейчас. И мы, в том числе, представляем одну из таких структур, это левый фронт, который тоже готовится именно быть построенным именно на тех принципах, которые мы указываем, как истины в этом докладе. Спасибо за внимание.

Б.Кагарлицкий: Я несколько слов скажу о самом сладком - то, о чем мы с вами говорим. Мы говорим немножко, даже не немножко, о серьезной морфологической детали политического пространства. Выглядит это приблизительно так: если мы представим политическое пространство в виде некоего человека, некоего образа, то на выборах, во всяких предвыборных электоральных кампаниях мы имеем возможность наблюдать лицо партий. А сегодня мы хотим сделать проктологическое введение в партийную действительность и показать, как выглядит пятая точка партийной жизни. А состоит она, в принципе, из четырех частей, в докладе указано три, но я скажу, почему четыре. Потому что, во-первых, все равно все это завязано на коррупцию, но ключевые моменты - это экономический лоббизм партий, причем лоббизм не совсем чистый, вы знаете общеолигархическую ситуацию по России, общеэкономическую. Второе - это просто продажа мест, третье - банальное мошенничество, и четвертое, немаловажное - нефтяные дела. Три партии из четырех, представленных здесь, так или иначе были связаны с нефтяными консорциумами, то есть финансировались ли они ими, кидали ли они их, но так или иначе они были завязаны на те деньги, которые, по идее, должны идти на развитие социальных программ в России. Деньги эти растрачивались просто в никуда. И вот из этих четырех составляющих вырисовался общий портрет партий, но у каждой из партий есть своя специфика. Например, просто пойдем по списку партий, расположенных в порядке их коррумпированности, по индексу возьмем. КПРФ. Ну про Зюганова тут говорить не стоит, у нас он начинается с того, что квартира тут, дача тут, вилла там, яхта еще в каком-то месте. То же самое касается Купцова и всех приближенных Зюганова на всех этапах его политической карьеры, ребята, в принципе, несколько увлеклись осваиванием собственности и денег. Но у КПРФ есть еще другая немаловажная замечательная модель взаимоотношений со своими кредиторами, это называется простое «кидалово». Если вы заметили, это уже определенная внутренняя информация, она просто крутится в тусовке: в свое время, на последних выборах 13 человек шли от «ЮКОСа» по спискам КПРФ, попали из них в итоге два. С «ЮКОСа» на тот момент собрали около 12 млн. долларов. Понятно, что прошли только два человека, потому что там система многочисленных замен одних кандидатов другими, ну просто кинули, «ЮКОС» начал слабеть, и эти бы два кандидата не прошли, если бы не определенное давление на Геннадия Андреевича со стороны людей извне, то есть тех, кто еще оставался достаточно сильными и влиятельными в юкосовских структурах. Геннадию Андреевичу долго объясняли, как и почему надо, чтобы эти люди туда попали, тут кидалово до конца не дошло. То, что касается «Яблока», тут ребята просто увлеклись зарабатыванием денег. Сначала они начинали с достаточно скромных роликов, если вы помните еще 93-й год, а потом все это начало удорожаться, удорожаться, начали появляться какие-то спонсоры, и, в общем, к выборам 2003 года выяснилось, что никого эта партия на самом деле уже не интересует, а интересует просто механизм продажи мест, освоения этих средств. Поэтому на самом деле Григорий Алексеевич не очень расстроился, по-моему, когда партия практически проиграла на выборах.

Теперь то, что касается «Родины».

«Родина» партия откровенно криминальная, вы меня уж извините, криминальная она и в социальном плане, и в политическом. Возьмем даже, хотя Алексей заострил внимание на том, что проект закрылся, но просто назовем его: контрольный пакет акций передан Александру Бабакову. Александр Бабаков достаточно известный бизнесмен, назовем его даже олигарх, и в России, и на Украине, и даже есть определенный ряд активов за рубежом, к сожалению, каких, не знаем, мы про активы за рубежом знаем только по слухам. Но более того, в свое время он был так или иначе связан с финансированием оранжевой революции на Украине и с переделом собственности после этого. Вот зачем он купил эту партию сейчас в России, нам остается только догадываться, для каких целей. То, что касается дела Клементьева, связанного с «Родиной», это просто без комментариев.

Теперь относительно последней партии - СПС. Ситуация со всеми либералами одна и та же: главная цель - это фандрайзинг, это любимое слово во всей либеральной тусовке. Начинался фандрайзинг еще Егором Тимуровичем в «Выборе России», вы можете прочитать замечательное письмо про то, что если вы внесете 500 млн. рублей (в переводе на тот курс это где-то 500 тыс. долларов), то получите такую услугу, а за 200 млн. такую, в общем, просто прайс-лист. И этот прайс-лист на последних выборах уже вылился в откровенное воровство. Деньги собрали, причем деньги собрали еще и с американского правительства, с Агентства международного развития, с доноров, которые сидят в Израиле, в Америке, а это только по линии Невзлина, если мне память не изменяет, около 10 млн. долларов - и они пропали. Были на каких-то программах освоены, была потом комиссия (Ремчукова?), долго выясняли, а почему же пропали деньги, так все это и закрылось.

То есть, что я хотел всем этим сказать? Что фасадная жизнь партий, связанная с коммерческими проектами, выглядит очень неприглядно. Понятно, что любая оппозиция или не оппозиция, любая партия, любая политическая структура нуждается в денежных средствах, она нуждается в каких-то фондах на развитие, но давайте отстраивать нормальные отношения взаимодействия с кредиторами, взаимодействия с теми людьми, которые дают деньги и, извините, которые возлагают на вас определенные надежды. Не можете - катитесь. И что самое удивительное, вот эта продажность, неспособность управлять деньгами в партиях наглядно проявилась в крахе на последних выборах и в том, что элементарный электорат перестает поддерживать партии. Потому что электорат - это все-таки не только те люди, которые просто пришли и выбрали, но и те олигархи, которые сами спонсируют. Я в последней кампании был свидетелем - это как раз касается СПС - того, как один пермский олигарх, одно время с ним был Никиты Белых очень тесно связан, сам спонсировал кампанию за то, чтобы СПС фактически провалилась, потому что человека кинули на деньги, элементарно. На этом я, пожалуйста, закруглюсь. Борис, Алексей, у вас какие-то комментарии есть?

: : У меня есть одно дополнение. Во-первых, я просто хочу сказать, что действительно пересказывать все случаи здесь, в зале пресс-конференции, нет большого смысла, потому что сам доклад есть, журналисты могут его взять, посмотреть всю фактуру там и использовать ее непосредственно, поэтому есть возможность все гораздо подробнее прочитать. Но я бы хотел обратить внимание еще на одно обстоятельство, в данном случае Семен уже оказал на важную деталь: действительно без денег делать политику нельзя, это очевидно. Более того, тоже самое понятно, и когда мы говорим об оппозиции, у оппозиции еще меньше возможностей доступа к средствам массовой информации, у нее нет административного ресурса и так далее. Понятно, что оппозиционные политики вынуждены компенсировать это дополнительными попытками собрать где-то деньги, это тоже все объяснимо. Я еще раз говорю, дело не в том, что люди плохие, но, как у Булгакова, квартирный вопрос их испортил, тут ничего не поделаешь. Но в том-то и проблема, что зачастую деньги до политики не доходят, то есть деньги собираются на политические кампании, но в эти политические кампании, в эти политические акции не попадают. Наиболее известным в прессе был, конечно, пример КПРФ в 2003 году, потому что если брать только то, что было опубликовано в открытой печати, а доклад, кстати говоря, сделан главным образом по материалам открытой печати, то получается, что собрано было, если подсчитать все указанные источники, около 30 млн. долларов, это очень немаленькая сумма для избирательной кампании. Но я вас уверяю, что если вы общались бы с низовыми структурами КПРФ, если бы вы общались с активистами, которые вели работу на местах в 2003 году во время выборов, то вы обнаружили бы, что до них эти деньги не дошли и там было наоборот постоянное ощущение катастрофической нехватки средств на самые простейшие вещи. Почему? Да просто потому, что использованы в других местах и вообще вне политики. Не факт, что они были именно украдены в вульгарном смысле слова, они просто были использованы вне политики. И, в частности, опять же если верить источникам, которые уже были в печати и которые, кстати говоря, не были опровергнуты руководством партии, что очень важно, значительная часть этих средств, если не подавляющая, ушла просто-напросто на погашение долгов «Росагропромбанка», то есть одного из спонсоров партии. То есть деньги с одних спонсоров были собраны для того, чтобы решить проблемы другого спонсора.

И все равно все пропало.

Ну почему пропало? Для банка это, наверное, было хорошее решение, что долги были погашены. Они были погашены на какое-то время, потому что банк крайне неэффективно управляется, и проблемы снова начались. Но на какое-то время он остался на плаву. Понимаете, в чем дело? Это абсурдно даже с точки зрения политической коррупции, потому что я могу если не оправдать, то понять людей, которые идут на какие-то сделки с совестью, на какие-то не очень чистые схемы, чтобы поддержать свою политическую деятельность, это реальность, это очень тяжелая, отвратительная реальность нашей жизни. Но если люди идут на эти схемы, а потом деньги до политики не доходят, то это уже двойная коррупция.

Продолжение следует:


ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ БЕЛОРУССКОЙ КОШКИ


На прошлой неделе в Белоруссии прошли выборы. Сенсации не случилось, всё было от начала до конца предсказуемо. И результаты голосования, и поведение власти, и реакция оппозиции, не говоря уже об оценках российских официальных лиц и западноевропейских чиновников.

Белорусские власти объявили, что «батька» Лукашенко одержал победу, получив поддержку подавляющего большинства населения. Оппозиция объявила, что имела место злостная фальсификация.

И те, и другие правы.

Вообще белорусские выборы производили угнетающее впечатление deja vu. Всё это уже было пять лет назад, когда объединенная оппозиция уже оспаривала президентский пост у бессменного «батьки». Как тогда, так и теперь, большинство граждан совершенно искренне проголосовало за своего лидера. Одни - потому, что он им действительно нравится, другие - потому, что никакой другой власти не могут себе представить, а третьи - и их немало - потому, что подозревают: приди к власти оппозиция, и станет ещё хуже. Однако местной бюрократии тогда, как и теперь, реальной победы на выборах оказалось недостаточно. Понадобилась победа сокрушительная, подавляющая. А главное, каждый местный начальник изо всех сил старался показать, что у него в районе «батька» набрал голосов больше, чем у соседа. Вот и вбрасывали уже ненужные бюллетени.

Бесспорную победу превратили в скандальную фальсификацию.

Примерно то же случилось и на сей раз. Ни власть, ни оппозиция в Белоруссии не изменились. Только ещё больше заскорузли, одеревенели. В прошлый раз, по оценкам независимых экспертов к реальному 60-процентному большинству «батьки» добавили процентов двадцать. На сей раз, если верить аналитикам - не меньше тридцати. Но даже если вычесть примерно треть фальшивых бюллетеней, выходит, что минский правитель получил больше половины голосов.

В общем, мог бы продлить себе срок президентства совершенно легально. А получилась всё равно нелегальщина.

Пресса в России и на Западе делится на горячих защитников и не менее яростных обличителей белорусского режима. При этом, однако, ни та, ни другая сторона, не задается вопросом о том, что представляет собой этот режим, а главное - что представляет собой эта оппозиция.

Белоруссия, в отличие от России и Казахстана, не имеет значительных природных ресурсов, она не может экспортировать сырье. В отличие от Украины она не имеет черной металлургии. К тому же внутренний рынок крайне узок - страна небольшая. В советское время это был «сборочный цех страны». Иными словами, белорусская экономика может выжить только за счет развития обрабатывающей промышленности, и только при условии, что эта промышленность будет способна экспортировать свою продукцию на рынки бывших союзных республик, и далее везде.

Повторение приватизации по российскому образцу означало бы здесь катастрофу, на фоне которой все ужасы гайдаровских реформ показались бы детской игрой. Республика бы просто вымерла. Украинский более мягкий вариант здесь тоже не проходил, недостаточно для этого ресурсов. Для того, чтобы выжить белорусской экономике нужно было гарантировать сохранение и модернизацию промышленности, но при одновременном удержании зарплаты на крайне низком уровне: иначе бы белорусские предприятия не смогли бы конкурировать на внешних рынках. Сдерживать зарплату, одновременно избегая социальной катастрофы, можно было лишь при условии сохранения социальных гарантий, что в свою очередь делало неизбежной ключевую роль государства в экономике. И в качестве инвестора, и в качестве собственника, гарантирующего выживание предприятий, и в качестве распределительной системы. Советский тип экономики медленно эволюционировал в сторону восточноазиатской «экспортной модели» - с сохранением удивительной местной специфики. Не тигр, конечно, но кошка.

Модель «белорусской кошки» предопределила и живучесть режима Лукашенко. «Батька» сделал то, что от него ждало общество. Сделал топорно, недемократично, опираясь на бюрократические структуры, доставшиеся ему в наследство от СССР. И в обмен получил неограниченную власть для себя и своего окружения.

Социал-консервативный режим не устраивает жителей крупных городов, видящих, что в Москве, Киеве и Варшаве жизнь несравненно динамичнее. По мере того, как начинает выходить из кризиса экономика России и Украины, белорусские предприятия получают новые заказы, но одновременно часть белорусского населения (включая промышленных рабочих) начинает сомневаться в преимуществах местной модели. В свою очередь, белорусская номенклатура всё более активно обуржуазивается, задумывается о перспективах приватизации. Точно так же режим будет неизбежно коррумпироваться. Белорусские чиновники в 1990-е годы отличались от российских коллег не тем, что были честнее, а тем, что удовлетворялись меньшим. Но аппетиты растут.

Ссылаться на репрессии в качестве объяснения провала оппозиции бессмысленно. История знает много примеров, когда свергали и куда более жесткие режимы. По мировым меркам диктатура в Белоруссии умеренная.

Оппозиция была отвергнута гражданами республики в первую очередь потому, что не могла предложить ничего вдохновляющего. Либеральные программы и обещание процветания в «европейском доме» были явно демагогическими. Парадоксальным образом, единственное, что придавало ей определенную силу и влияние это преследования со стороны властей. Они повышали моральный авторитет оппозиции, вызывали сочувствие. Но этого было недостаточно, чтобы компенсировать узость социальной базы. А чем уже социальная база - тем больше значение иностранных спонсоров. Попытки копировать в Минске киевский Майдан, естественно, провалились, как и любая подобная методика. Тупые российские чиновники и бездарные журналисты могут, конечно, верить во всемогущество политических технологий. На практике эти технологии срабатывают лишь в определенных условиях, и не поддаются механическому копированию. Лукашенко даже не стал разгонять толпу. Холод сделал своё дело лучше полицейских репрессий.

Ни нынешняя оппозиция, ни её обновленная версия, которую обязательно попытаются сконструировать после выборов, никогда не придет к власти. Однако это отнюдь не значит, будто будущее белорусского режима безоблачно. Лукашенко, как политический феномен, порожден специфическими условиями, сложившимися в середине 1990-х. С тех пор ситуация изменилась и продолжает меняться. Вопрос о выживании уже не стоит, но вопрос о дальнейшем развитии будет вставать с каждым днем всё острее. И новый срок Лукашенко отнюдь не будет просто продолжением предыдущих.

Если «батька» пойдет по пути приватизации и либеральных реформ, он получит поддержку большей части бюрократической элиты, а на Западе вполне могут забыть про его диктаторские наклонности. Зато он потеряет поддержку значительной части населения. Если перемен не будет, начнет нарастать недовольство в рядах бюрократической элиты, будет консолидироваться оппозиционный «средний класс» в столичных городах. Рост оппозиционных настроений - уже не провоцируемый извне, а органический, порожденный местными условиями - может спровоцировать очередное ужесточение репрессий. Но в изменившихся условиях закручивание гаек часто имеет обратный эффект.

В любом случае будет неизбежен политический кризис, который может закончиться неким подобием «цветной революции», совершенной (как и все прочие «цветные» революции) не массами и «антисистемной» оппозицией, а стремящейся к переменам частью самого же правящего режима. Именно так развивались события на Украине.

Есть, конечно, и третий сценарий, при котором трудящиеся классы и гражданское общество продемонстрируют способность к самоорганизации и предложат собственную альтернативу. В значительной мере это зависит от развития событий в России и на Украине. Другое дело, что в этом отношении опыт постсоветских обществ не внушает пока большого оптимизма.

Специально для «Евразийского Дома»


АЛЕКСАНДР НЕСТЕРЕНКО. АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ


Кто победил в Ледовом побоище. М.: Олма-Пресс, 2006. 320 с. Тираж 3000 экз. (Серия “Загадки истории”)

Александр Невский - самый странный из героев отечественного патриотического пантеона. Будучи великим князем Киевским и Владимирским, он был лояльным вассалом татарского хана, подавлял выступления соотечественников и доносил в Золотую Орду на собственного брата. Однако в учебники истории вошел двумя победами, одержанными им за недолгое время сидения в Новгороде в качестве приглашенного князя. И добро бы, сражения были очень крупные. Но про Невскую битву шведские хроники вообще не упоминают. Все рассказы об участии в ней шведского героя ярла Биргера - домысел российских авторов XIX века. А “Ледовое побоище” на самом деле было лишь одним из многочисленных столкновений между новгородцами и немцами. Не первым, не последним и по числу участников не самым значительным.

На протяжении XVIII и XIX века история князя Александра обрастала все большим числом неизвестно откуда взявшихся подробностей, поскольку оказалась идеологически очень выигрышным сюжетом на фоне борьбы России сперва со Швецией, а потом и с Германией. Вершиной развития мифа стал впечатляющий фильм Сергея Эйзенштейна “Александр Невский”.

О том, что реальный князь Александр был малосимпатичной и второстепенной исторической фигурой, прекрасно знали западные историки, да и отечественные их коллеги об этом прекрасно догадывались. Но существовало идеологическое табу на критику официального мифа, который продолжает упорно воспроизводиться во всех учебниках и обзорах русской истории.

Именно поэтому, увидев на книжных полках книгу Александра Нестеренко “Александр Невский. Кто победил в Ледовом побоище”, я несказанно обрадовался. Наконец-то кто-то взялся за восстановление исторической правды!

Увы, с первых же страниц книги меня ждало глубокое разочарование. Да, автор подвергает критике официальный миф. Но сам то и дело путается в своих аргументах, сам себе противоречит, подменяет анализ источников ссылками на собственный жизненный опыт. И, что обиднее всего, разоблачая официальный миф о немецко-католической агрессии против Руси, тут же пытается внушить нам новый - о немецких рыцарях как цивилизаторах и просветителях, которые отбивались от русской варварской агрессии.

Собственно, второй миф имеет такое же происхождение, как и первый. Если миф об агрессии Запада придумали русские националисты, то миф о варварской угрозе с Востока придумали националисты немецкие, тоже написавшие кучу книг, посвященных Крестовым походам и войнам Тевтонского ордена. После Второй мировой войны эта литература среди немецких ученых не в ходу. И похоже, Нестеренко даже о ней не слыхал (в книге нет никаких следов знакомства с текстами, опубликованными на немецком языке). Но удивительным образом русский историк-западник до всего этого “своим умом дошел”.

Вся книга представляет собой хвалу доблестным немецким рыцарям и осуждение русских. “Если немцы приходили в эти края торговать, проповедовать христианство и просвещать, то русские грабить и получать дань” (с. 125).

Движение шведов и немцев на Восток - не захватнические походы, а необходимая оборона. Защитники западной цивилизации просто вынуждены были начать военные операции, чтобы прекратить набеги “аборигенов” (как презрительно называет Нестеренко предков нынешних латышей и эстонцев). Эти “аборигены” и “туземцы” - воплощение всех зол и пороков. Они жарят людей живьем, убивают мирных священников, которые ни о чем не думают, кроме как о проповеди слова Божьего. Хуже них только русские, которые промышляют исключительно грабежом, убивают детей, жгут и разрушают все на своем пути, вероломно нарушают любые клятвы и договоры. Понятное дело, гуманной западной цивилизации приходилось защищаться!

А если в процессе самозащиты некоторые народы пришлось капельку истребить, то в этом винить нужно только самих истребляемых. Если народ пруссов весь погиб, то это “результат его собственного выбора. Не желая жить иначе, чем разбоем, не способный к объединению и компромиссу, ведомый фанатичными жрецами и вождями, этот народ сам завел себя в исторический тупик” (с. 128). То же, видимо, относится и к ливам - народу, давшему имя Ливонии, который крещение принял, но все равно потом вымер. Сами виноваты в своем исчезновении и поморские славяне, ассимилированные немецкими колонистами. То же относится и к взятию Константинополя крестоносцами в 1204 году: “целиком и полностью виноваты сами греки” (с. 275).

Зато эстонцы, финны и латыши должны быть благодарны крестоносцам. “Если посмотреть на ставшие ареной миссионерской деятельности католиков Финляндию, Латвию и Эстонию, то вряд ли кто осмелится утверждать, что культура и самобытность этих народов, их историческая судьба пострадали из-за того, что на их землях проповедовали слово Божие не православные, а католики” (с. 128). Именно так: проповедовали!

Надо заметить, что эстонские и латвийские историки описывают деятельность немецких вооруженных “проповедников” не столь восторженно. Секрет выживания эстонцев и финнов не имеет ничего общего ни с католицизмом, ни с православием. Сохранились те народы, которым повезло дожить до XVI века и оказаться под шведами в решающий период XVI-XVII веков - во время Реформации. Они, в соответствии со шведским государственным толкованием церковной реформы - получили перевод Библии и богослужение на родном языке, и в силу этого сохранили собственную самобытность.

Что касается грабежей, которыми отличились русские дружины в Ливонии и Финляндии, то это была обычная средневековая практика. Нестеренко, описывая эти походы, утверждает, что предпринимались они исключительно ради наживы: русские хотели поживиться за счет богатой Ливонии. Между тем Ливония XIII века, терзаемая непрерывными войнами, богатой быть не могла. А если бы и могла, то перестала бы ею быть после нескольких новгородских экспедиций. Тем более что настоящее богатство было в городах. А их русским дружинам так ни разу взять и не удалось.

Между тем грабежи в Средние века были обязательной частью военных действий. Они были формой экономической войны, играя ту же роль, что бомбардировки городов и промышленных объектов в ХХ веке. Цель их состояла в подрыве хозяйственной базы неприятеля. Потому в разоренную землю ходили снова и снова, чтобы не дать ей оправиться. Сжигали посевы. Периодические походы к данникам должны были терроризировать зависимое население. А с другой стороны, бюджета, чтобы содержать дружину, у феодалов не было, право на грабеж неприятеля был вознаграждением за службу. Так что, опустошая чужие владения, феодальная дружина сочетала приятное с полезным.

В качестве примера гуманности Запада - в противовес грабежам русских - Нестеренко приводит эпизод с захватом Новгорода шведами в разгар Смуты. Вообще-то события, происходившие в начале XVII века, не совсем корректно приводить как пример для повествования, ведущего речь о XIII столетии. Однако военные грабежи были нормой и для той эпохи - и лишь поведение шведской армии было удивительным исключением, которое потрясло не только новгородцев, но и немцев во время Тридцатилетней войны. Причина проста: в отличие от наемных армий и феодальных ополчений, на которые опирались и московские цари, и немецкие князья, Швеция при Густаве II Адольфе уже имела регулярную армию, ставшую позднее прообразом вооруженных сил и в России, и в Пруссии.

В отличие от русских летописей, к которым, естественно, нет никакого доверия, тексты немецких хроник воспринимаются автором как окончательная истина - кроме тех эпизодов, которые противоречат его собственным воззрениям. Так, он некритически повторяет сообщения ливонских хронистов про огромные размеры новгородских и псковских ополчений - двенадцать, шестнадцать и даже двадцать тысяч человек. Когда же новгородская летопись пишет про большое шведское войско, высадившееся на Неве, он решительно с этим спорит, доказывая, что столь многочисленной силы там быть не могло.

В отношении Невской битвы Нестеренко совершенно прав. Во-первых, сбор и отправка крупной армии не могло не оставить следов в шведских источниках, которые довольно подробно описывают не только победы, но и поражения. А во-вторых, средневековые армии вообще были не слишком многочисленными. При низкой производительности труда в сельском хозяйстве в условиях “тотальной мобилизации” оторвать от сохи можно было максимум 2-3 % мужского населения.

Начиная с XIX века историки критикуют преувеличения хронистов. Правда, исследования ХХ века показали, что зачастую преувеличенной оказалась и сама критика. Изучение архивных документов и археологические изыскания показали, что цифры, приводимые в хрониках, не столько преувеличены, сколько округлены. Например, бухгалтерские документы Генриха V позволяют установить не только численность каждого отряда, сражавшегося в его армии под Азенкуром, но даже переписать участников сражения поименно! Однако любые источники куда более точны, когда речь идет о численности своих. Число войск противника во все времена преувеличивали. Да и как их можно было посчитать, не переходя линии фронта?

Вот почему данные немцев о массовости новгородских отрядов, по меньшей мере, не более достоверны, чем сообщения новгородцев о числе высадившихся на Неве шведов.

При всем доверии к немецким источникам, Нестеренко отказывается им верить, как только в них появляется хоть что-то свидетельствующее в пользу русских. Поразительное место в его книге - о взятии Изборска. И русские, и немецкие источники в один голос говорят, что город был взят штурмом. Однако Нестеренко продолжает настаивать: не могло такого быть. Должны были открыть ворота и встретить немцев как освободителей.

Аргумент очень простой: каменную крепость такого уровня нельзя взять с ходу. Как будто мы не знаем десятков примеров обратного. Гарнизон могли застать врасплох; ворота не были закрыты; обороняющиеся сделали неудачную вылазку и “на плечах у них” осаждающие ворвались в город; в крепости просто не хватило людей, чтобы прикрыть все стены; в разгар штурма кто-то из командиров был убит или запаниковал, после чего обороняющиеся сложили оружие. Мы не знаем, что именно произошло в Изборске. Но нам это и не надо знать. Если источники обеих сторон сходятся на одной и той же версии, надо ее принять, нравится она нам или нет.

Точно так же настойчиво доказывает Нестеренко, что немцы не пытались обращать русских в католичество. И тут же сам приводит отрывок из немецкой хроники, где говорится, что немецкий гарнизон оставили в Пскове для защиты обращенных. Действительно, политики обращения православных в католицизм не было. В обязанности рыцарских орденов входило лишь обращение язычников. Но отсюда вовсе не следует, что немецкие священники не отказывались обратить в католицизм православных, если такая возможность предоставлялась.

Особое место в книге занимает критика официальной версии Невской битвы. Источников о сражении два: “Житие” святого Александра и Новгородская Первая Летопись. Нестеренко сразу же замечает, что “Житие” как литературное произведение, где среди прочего заходит речь о вмешательстве ангелов и иных подобных чудесах, не может быть историческим источником. Что, в общем, верно. Не изучаем же мы дело Роланда, убитого из засады басками, по “Песне о Роланде”, где герой погибает, сражаясь с бесчисленным войском арабов! Но, подробно разоблачив преувеличения и домыслы “Жития”, автор вдруг забывает о Летописи, как будто ее и не было.

Кстати, критика “Жития” тоже получается не совсем убедительной. Относительно ангелов я, конечно, с Нестеренко согласен. Сомнительная версия. А вот описание боя выглядит достаточно убедительно. Причем именно эпизоды, которые вызывают наибольшее изумление у современного автора, заставляют подумать, что создатели “Жития” опирались на какие-то более давние рассказы, восходящие к реальным участникам стычки.

Особое веселье у Нестеренко вызывают два эпизода. В одном из них дружинник Гаврила Алексич попытался въехать верхом на вражеский корабль по сходням, был, естественно, сброшен вниз, но не утонул (видимо упал на мелком месте) и продолжал драться.

Действия Гаврилы действительно - по нашим понятиям - идиотские. Зато они идеально соответствуют рыцарским понятиям о доблести. Чем более экстравагантен поступок, тем больше шансов, что подвиг запомнят (что, в случае с Гаврилой, и произошло). Даже просвещенный Генрих V Английский вел себя не менее экстравагантным образом. Во время осады одного из французских замков он спустился в подкоп, к которому французы провели контрмину, и там, на коне, в полном вооружении сшибся с комендантом крепости. Причем оба остались живы.

Кстати, список из 20 русских дружинников, погибших в Невской битве, выглядит вполне достоверно. Такие списки - обычное дело в средневековых хрониках. Разумеется, советские историки умалчивают, что список наверняка не полный: в него не попали люди “низкого” происхождения, если только они в бою участвовали. И в том, что сражались дотемна, а потери такие маленькие, нет ничего удивительного. “Типовые” феодальные битвы были не слишком кровопролитными (речь не идет о генеральных сражениях больших армий типа Никополя или Грюнвальда). Бой небольших отрядов распадался на серию поединков, которые могли длиться очень долго. А тренированные бойцы вполне могли провести целый день в доспехах. Кстати, недавние английские исследования показали, что физическая нагрузка, которую несет современный пехотинец в бронежилете и в полном вооружении - больше, чем у средневекового рыцаря!

В другом эпизоде дружинник Сава прорвался к шатру вражеского предводителя и подрубил его. Вид упавшего шатра деморализовал неприятеля. Это вообще классический сюжет средневекового сражения: захватить и повалить шатер неприятельского вождя - примерно то же, что в более поздние времена - отнять на глазах у всех вражеское знамя.

Русские со шведами доблестно дрались целый день, потеряли 20 человек, убили, видимо, примерно столько же, а затем разошлись, считая поверженный шатер доказательством победы. Шведы это не оспаривали, погрузились на корабли и, забрав своих убитых, вернулись домой.

Очень веселится Нестеренко, когда цитирует позднейшие реконструкции “Ледового побоища”, согласно которым русская тяжеловооруженная конница стояла позади пехоты. Действительно, довольно нелепое построение, что оно тоже было классическим и повторялось в десятках битв - некоторые из них затем описывает сам же Нестеренко! Дело в том, что тяжелая кавалерия, во-первых, выступала в роли мобильного резерва. А во-вторых, пехота была дешева, а конная дружина стоила дорого. Надо было ее беречь, особенно от лучников, которые своей стрельбой портили доспехи. Могли, конечно, и собственных пехотинцев потоптать. А в чем проблема? Бабы новых нарожают!

В этом отношении русская дружина от западных рыцарей не сильно отличалась. Кстати, о рыцарях. Похоже, Нестеренко, как и многие авторы ненавистных ему популярных книжек, уверен, что “рыцарская конница” состояла из одних рыцарей. На самом деле звание рыцаря - единственное в феодальной системе, которое нельзя было получить по наследству или купить. Далеко не каждый всадник в “рыцарских” доспехах был по своему званию рыцарем. Тем более, когда речь идет о тевтонских и ливонских братьях-рыцарях. В орден не всех принимали, не все были готовы принять на себя его устав. К тому же орден требовал безбрачия. А откуда-то взялись остзейские бароны, которые, как известно, могли передавать имение только законному наследнику!

Ссылки на малое число братьев-рыцарей вовсе не доказательство незначительных сил ордена. Поэтому указание на то, что в гарнизоне Пскова было всего два брата-рыцаря, отнюдь не доказательство того, что немецкое присутствие было чисто символическим. Гарнизон составляла преимущественно пехота, а для нее двух начальников-рыцарей было вполне достаточно.

Книга Нестеренко полна и других противоречий, неточностей, а зачастую и совершенно анекдотических утверждений. Например, о том, что православная Русь относилась к протестантизму еще хуже, чем к католикам (см. с. 277). И западные, и русские источники полны свидетельств обратного. А датский король Фредерик IV, царствовавший через 200 лет после Реформации, становится “католическим монархом” (с. 304).

Перечислять все подобные ошибки и неточности дело неблагодарное и скучное. Но особенно жалко читателя, который, прочитав подобную книгу, скорее всего, придет к выводу о правоте официальной версии. Между тем с официальной российской историей и вправду надо что-то делать. Она отстала от современного уровня науки, по меньшей мере, на полстолетия.

Понимание того, что представляли собой конфликты прошлого, на самом деле необходимо для того, чтобы более адекватно ориентироваться в настоящем, которое (достаточно почитать текущие репортажи из Грузии) не менее мифологизировано, чем подвиги средневековых героев. Потому придется уделить еще немного времени тому, что действительно происходило в Северо-восточной Европе семьсот или более лет назад.

В конце XI века в Западной Европе происходят процессы, революционным образом изменившие облик континента. Медленное восстановление сил, продолжавшееся на протяжении “Темных веков” и “Каролингского возрождения”, сменяется динамичным развитием.

Строительные технологии теперь позволяют возводить каменные замки, причем делать это сравнительно быстро - за три-пять лет. Начинается процесс, получивший название castellazzione (от итальянского castello - замок). В каменных крепостях феодалы чувствуют себя гораздо увереннее, укрепляя свой контроль над подвластным им сельским населением. Усилившаяся эксплуатация позволяет увеличить количество прибавочного продукта, идущего на содержание правящего класса, - теперь можно содержать не только боле крупные боевые дружины, но и менестрелей, переписчиков книг, придворных ремесленников. Вокруг удачно построенных на торговых путях замков стремительно складываются города.

Население Западной Европы заметно растет, причем увеличение численности людей опережает рост производительности труда в сельском хозяйстве. Свободные земли в Западной Европе почти все распаханы (если не считать некоторого количества заповедных лесов, которые теперь феодалы вынуждены тщательно оберегать в качестве своих охотничьих угодий). Но “демографический взрыв” затрагивает не только низы общества. В феодальных семействах появляется изрядное число младших братьев, не имеющих шансов получить по наследству ни титулов, ни земель. Нет и аппарата центрального правительства, куда всю эту массу ищущих карьеры молодых людей можно было бы пристроить. Единственный шанс получить статус - “взять на меч”. Но междоусобные войны становятся слишком трудным делом из-за появления каменных крепостей. Силами мелкого феодального отряда не возьмешь даже небольшой замок соседа. Местные князья становятся центром мини-государств, между которыми возникает неустойчивое равновесие.

Западной Европе становится тесно в своих прежних пределах. Начинается экспансия, обоснованная идеологически в виде борьбы с неверными. Эта экспансия идет в трех направлениях. На Юго-западе, в Испании разворачивается Реконкиста. В Восточном Средиземноморье начинается эра Крестовых походов. Феодальные войска подавляют сопротивление поморских славян и расширяют Германию на Восток. К началу XIII века Крестовые походы начинаются и в северо-восточном направлении.

Нестеренко несколько раз иронично повторяет, что все усилия крестоносцев на Востоке ограничились завоеванием узкой полоской прибрежных “пляжей”. На самом деле успех Первого Крестового похода был ошеломляющий. Были за несколько лет отвоеваны самые богатые и густонаселенные провинции Ближнего Востока, ведущие торговые города. Крестоносные государства захватили не только почти все деловые центры региона, но и значительную часть плодородных земель - узкие приморские пространства Палестины, Леванта и Сирии имели куда большую ценность, чем пески аравийской пустыни. Однако успех крестоносцев предопределил и их последующие трудности. Позднейшие историки неоднократно отмечали неспособность крестоносных правителей наладить отношения на территории своих королевств не только со своими мусульманскими поданными и евреями, но даже с православными (восточными) христианами. Объясняли это обычно религиозным фанатизмом и феодальным высокомерием. Хотя и то и другое, несомненно, имело место, была и причина гораздо более глубокая и куда более роковая. Западная Европа нуждалась в новых землях для колонизации: феодальной, крестьянской, купеческой. Без этого христианские правители на Ближнем Востоке не получили бы поддержку Западной Европы. Но чем больше они поощряли колонизацию, чем больше опирались на узкий и медленно растущий слой переселенцев, тем больше вступали в конфликт с местным населением - многочисленным, хорошо организованным и более культурным, чем выходцы из все еще отсталых стран Запада. В такой ситуации крах крестоносных государств оказывался неизбежен, несмотря на их первоначальное военное превосходство. К концу XIII века, когда демографическое давление с Запада ослабло, положение крестоносцев стало отчаянным. А в XIV веке, после того как эпидемия чумы радикально изменила социально-демографическую ситуацию Европы, Крестовые походы стали делом и вовсе безнадежным. Даже если бы Никопольская битва и не закончилась не разгромом, а триумфом европейского рыцарства, сил, чтобы закрепить успех, не было.

Совсем иначе складывалась ситуация на Востоке. Плотность населения была изначально меньше, свободных земель значительно больше. Угро-финские, славянские и балтийские племена, на которых велось наступление, в техническом и политическом отношении отставали от крестоносцев на целую эпоху. Не удивительно, что даже сравнительно меньшими силами завоевателям здесь удавалось добиться куда более прочных результатов. А близость расстояния до метрополии создавала благоприятные условия для растущего потока колонистов именно в этом направлении. Не удивительно, что немецкие феодалы все меньше интереса проявляли к Палестине, куда их отчаянно призывали отправиться Римские Папы, зато, по мере нарастания успехов на Северо-востоке действовали здесь все активнее.

Разумеется, не было никакой немецкой или западной агрессии против Руси в том виде, как ее изображали официальные отечественные историки в XIX и XX веках. Целью шведских Крестовых походов в Финляндию, датских завоеваний и войн немецких рыцарских были не русские земли, а заполнение политического и экономического “вакуума” в Северо-восточной Европе. Однако, с точки зрения новгородцев и псковичей, эти действия рассматривались, по меньшей мере, как крайне опасные. Мало того, что восточную часть нынешних Латвии и Эстонии новгородцы, псковичи и князья Полоцка традиционно рассматривали как свою сферу влияния. С приходом немцев рушилось привычное равновесие. И не только политическое, но, прежде всего, экономическое.

Варяги и новгородцы совместно или попеременно облагали данью финские и балтийские племена, совместно контролировали акваторию Восточной Балтики и не видели серьезных причин для соперничества. В XIII веке сюда не просто приходят немецкие купцы. На Балтике разворачивается настоящая революция в мореплавании, радикально изменившая общее соотношение сил.

На место славянско-варяжским ладьям приходит глубоководный немецкий парусник “ког” (Kogge). О том, какое значение имели эти корабли для современников и какое потрясающее впечатление на них производили, можно судить по гербам приморских городов и их печатям - почти всюду на них красуется изображение этого парусника.

Резко увеличилось водоизмещение судов, а вместе с тем и их грузоподъемность. Увеличилась и скорость. Ладьи новгородцев и варягов плавали в основном вдоль берегов. Вообще-то ладьи были очень хорошими судами. Саги сообщают о дальних путешествиях викингов - к берегам Исландии, Гренландии и даже в Винланд (нынешнюю Северную Америку). Но это были не торговые рейсы. Для дальних плаваний нужен запас провизии и пресной воды, которую можно загрузить лишь за счет уменьшения количества перевозимого товара. Потому торговые караваны от берега далеко отойти не могли. Ког, напротив, был в состоянии выбирать оптимальный маршрут, ориентируясь по солнцу и по звездам в хорошо изученной балтийской акватории.

Союз городов, вошедший в историю как Немецкая Ганза, был создан по инициативе купцов из Любека - города, построенного на отвоеванных у западных славян землях. Двигаясь дальше на Восток, немецкие купцы быстро вытеснили с Балтики скандинавских конкурентов (вскоре в торговых городах Швеции, Дании и Норвегии значительная часть торговых контор принадлежала немцам) и столкнулись с новгородцами.

Нестеренко неоднократно повторяет, что только после ряда войн новгородцы, наконец, поняли, что торговать выгоднее, чем воевать. Между тем не нужно глубокого знания истории, чтобы догадаться, что новгородские купцы догадывались об этом заранее. Но не случайно голландские теоретики XVII века писали, что торговля и война неразделимы. Ведь торговля - не только обмен товарами, но и конкуренция.

Новгородцы проигрывали не только технологически, но и географически. Корабли, аналогичные Kogge, можно было, в конце концов, построить. Позднейшие суда русских поморов не сильно отличались от немецких кораблей Средневековья. Но для обслуживания нового флота нужны были морские гавани. А все русские торговые города стояли на берегах рек. Во времена, когда флот состоял из ладей, так было даже удобнее. Но теперь все изменилось. Водоизмещение немецких судов позволяло им входить в реки. Однако для хорошего порта нужны большая гавань и удобный рейд, позволяющие обслуживать большое число кораблей в короткий срок. Ни Новгород, ни Псков такими возможностями не обладали. Зато у основанного датчанами Ревеля был превосходный рейд. По той же причине не стали шведы отстраивать разоренную набегом балтов старую столицу Сигтуну, стоявшую на озере, построили вместо нее город Стокгольм на берегу моря1.

Технически выход к морю и у новгородцев был. Но хорошей гавани на берегах Невы не было, места были гиблые, болотистые. Даже в XVIII веке, когда Петр Великий, пользуясь уже совершенно другими технологиями, построил здесь Петербург, наладить нормальную жизнь и торговлю долго не удавалось. А петербургский порт, несмотря на огромные усилия царей, проигрывал Риге.

Немцы и датчане стремительно заняли все удобные места, возведя там не только портовые сооружения, но и крепкие каменные крепости. Теперь самостоятельная торговля новгородцев на Балтике теряла всякий смысл. Можно было только вести товар речными ладьями до Ревеля, Нарвы, шведского Выборга или, в лучшем случае - Риги и сдавать немецким перекупщикам. Им доставались и основные прибыли от продажи товара на Западе.

Тем не менее остававшаяся в руках новгородцев территория в устье Невы сохраняла и для русских, и для немцев стратегическое значение. Тот, кто контролировал это место, мог контролировать и судоходство. Можно было бы брать пошлину с каждого проходящего русского или немецкого судна (о чем с гордостью сообщал своему парламенту Густав II Адольф, когда 400 лет спустя все-таки установил шведскую власть на этой территории).

Это прекрасно понимали и немцы, и русские. Любопытно, что Нестеренко буквально проходит мимо разгадки, когда восторженно рассказывает про то, что шведы обещали немцам сохранить свободную торговлю на Балтике. Только приводит он это в качестве доказательства шведского миролюбия. Хотя вся дальнейшая история шведской империи показывает, что дело обстояло совершенно наоборот. Если бы немецкие купцы не сознавали нависшей угрозы, они не стали бы требовать у шведских правителей гарантий.

Вот почему незначительные по масштабу стычки, которые здесь происходили неоднократно, заняли в летописях достойное место, не пропорционально масштабам боевых действий.

Невское “сражение” 1240 года произошло в тот момент, когда шведы высадили небольшой отряд, который либо строил на берегу Невы военно-торговый опорный пункт, либо всего лишь разведывал место для такого строительства. Это была привычная шведская тактика - построив замок, передвинуть на несколько километров фактическую границу и получить контроль над стратегически важной местностью. Точно так шведы, соорудив замок Саванлинна, вытеснили новгородцев в XV веке из Западной Карелии. Уже после Невской битвы шведы в тех же местах все-таки сумели построить форт - Ландскрону. Но его все равно срыли до основания новгородцы. В случае с Александром все произошло еще быстрее. Княжеская дружина напала на шведский отряд и прогнала его из лагеря еще до того, как он успел что-то построить.

Как справедливо замечает Нестеренко, позднейшие русские и советские историки не могли объяснить, почему шведы вместо того, чтобы идти на Новгород, стояли на месте. Но сам толком объяснить этого тоже не может, ограничиваясь замечанием, что здесь была стоянка шведских купцов. Напомним, однако, что аналогичная немецкая торговая стоянка незадолго до того превратилась в крепость и порт Ригу.

Шведы стояли на месте потому, что идти им было некуда и незачем. Никто не собирался завоевывать ни Новгород, ни тем более Русь. Но если бы Александр не проявил бдительность и дал шведам закрепиться, убытки как Новгорода, так и немецких купцов были бы значительными. Именно поэтому малозначительный в военном отношении эпизод на Неве воспринимается новгородской хроникой как важная победа. А это, в свою очередь, заставляет преувеличить и масштабы битвы. Средневековое сознание не могло признать Александра героем просто за зоркую охрану государственной границы. Требовалось что-то более весомое.

Не удивительно и молчание шведских хроник. Все-таки речь не идет о серьезном поражении. Никто из видных военачальников в стычке не участвовал. Да и завершилась она не разгромом, а организованным отступлением. Шведы прощупали русскую границу, обнаружили, что она хорошо охраняется, и отошли. Тактическая операция, не получившая стратегического развития.

Точно так же и в борьбе с немцами главная заслуга Александра состояла не в разгроме ордена во время Ледового побоища, а в том, что, вытеснив орденский гарнизон из Пскова и сменив администрацию княжества, он установил окончательную линию границы, которая, несмотря на все последующие столкновения, просуществовала вплоть до Смуты XVII века. Причем самым главным достижением было даже не освобождение Пскова, не слишком активно оборонявшегося, а уничтожение крепости Копорье на подступах к Неве. В XVII веке Копорье вошло в систему крепостей, прикрывавших все тот же выход из Невы в Балтику. Целью военных действий во всех случаях было обеспечение свободы для новгородского судоходства на Неве. В этой борьбе Новгород действительно защищался. Только не от захватчиков, а от конкурентов. И князь Александр оказал торговому городу очень важные услуги. Только отстоял он не независимость Руси, а доходы новгородского купечества.

Для воинов Средних веков, впрочем, причина войны была не так важна, как слава. А для завоевания славы масштабы выигранных им сражений были явно недостаточны, так что пришлось преувеличивать численность врагов и размах битв. Чем, впрочем, грешили все военные историки и репортеры от Античности до нашего времени. Для Нового времени с его национальной идеей воинской славы - добытой даже в крупном сражении - было уже недостаточно. Так пограничный торговый конфликт превратился в защиту страны от вражеского нашествия, борьба за свободу торговли - в битву за независимость родины. Хотя независимость к середине XIII века как раз и была утрачена. На Руси господствовали татары, а герой всех российских патриотов, святой князь Александр, был их верным слугой.

1 Вообще любопытно, что центры цивилизации гибнут от варварских набегов лишь в том случае, если уже до того находятся в упадке. В противном случае они либо успешно отбиваются от варваров (используя преимущество в технике и организации), либо быстро восстанавливаются, “побеждая победителей” за счет культурного превосходства. Точно так же печенеги, а затем половцы постепенно перешли от набегов к защите внешних рубежей Руси.

Опубликовано в журнале: «Критическая Масса» 2006, №4


ЕГЭ ВМЕСТО ИСТОРИИ


Как для кого, а для меня главной новостью прошлой недели стало решение об отмене вступительных экзаменов по истории в высших учебных заведениях страны. Причем особенно потрясло то, что серьезной общественной реакции не последовало.

Мы бурно обсуждаем выборы на Украине, спорим о политической сущности режима Лукашенко в Белоруссии, а важнейшего события, происходящего в собственной стране, просто не замечаем. Между тем речь идет о самом серьезном ударе по гуманитарному образованию со времен сталинских чисток.

Решение о замене для абитуриентов вузов экзамена тестом ЕГЭ было объявлено в четверг руководителем пресс-службы Департамента образования Москвы Александром Гавриловым. Отныне «предмет «история» будет приниматься только в форме ЕГЭ. В случае если поступающий пришел не сразу после школы или приехал из региона, где единый госэкзамен еще не внедрен, ему будут предоставлены специальные условия для сдачи ЕГЭ по истории».

Сопротивляется только Московский государственный университет. Его ректор Виктор Садовничий мрачно констатировал, что «результатов ЕГЭ недостаточно для поступления в главный вуз страны». Остальные, видимо, уже смирились.

«Cистема тестов, вводимая вместо традиционных экзаменационных вопросов, является совершенно губительной для образования»Между тем уже на протяжении нескольких лет и учителя, и университетские преподаватели безуспешно доказывают чиновникам, что система тестов, вводимая вместо традиционных экзаменационных вопросов, является совершенно губительной для образования.

Разумеется, система единого государственного экзамена, вошедшего в нашу жизнь под аббревиатурой «ЕГЭ», предложена чиновниками из самых лучших побуждений. Во всяком случае, они так говорят. Она должна выравнять шансы молодых людей из провинциальных школ с московскими учениками, стандартизировать требования и упростить процедуру поступления в университеты. Проблема лишь в том, что достигается это за счет резкого ухудшения качества образования по всей системе. Последние станут первыми не потому, что поднимутся до их уровня, а потому, что общий уровень опустится до неприличия.

Система тестирования, типичная для американских колледжей, давно является предметом насмешек в Европе и даже в США. Именно эту систему традиционно считают одной из причин того, что уровень американского массового образования оставляет желать лучшего (несколько элитных университетов не в счет). Именно его слабость является одной из причин того, что Соединенные Штаты постоянно нуждаются в притоке специалистов из других стран (от Западной Европы и бывших советских республик до Индии), где обучение студентов основано на иных принципах. В отличие от Америки, мы, обрушив собственную систему подготовки специалистов, вряд ли можем рассчитывать на массовый импорт мозгов. Да и экспортировать скоро станет некого.

Тесты ориентируют на примитивные решения и стандартные, единообразные, упрощенные ответы. Они могут более или менее успешно применяться в точных науках, хотя и здесь возникают проблемы. Однако 2 + 2 все же будет 4, независимо от экзаменационной методики. Напротив, в гуманитарных науках тестирование означает фактический конец соответствующей дисциплины как таковой.

Тесты ЕГЭ по литературе давно стали предметом насмешек. Они предполагают заучивание случайных деталей, по которым экзаменатор должен проверить, действительно ли студент читал произведение. Например, что было надето на Наташе Ростовой во время ее первого бала. Этих деталей может не помнить профессор, потративший всю жизнь на изучение творчества Льва Толстого, - поскольку для понимания идейной или эстетической сущности романа «Война и мир» они по большей части не имеют значения. Зато именно на них будет отныне сосредоточено внимание ученика. От него не требуется хоть что-то понять. Надо лишь тупо заучивать конкретные детали.

С историей и того хуже. Тесты ЕГЭ предполагают знание дат и имен - ничего другого при подобной методике усвоить невозможно. Нужно механически зубрить, когда был основан Петербург и как зовут Петра Великого. Ни связи между фактами, ни их исторического значения понимать не требуется. А если и задаются смысловые вопросы, то они предполагают наличие одного заранее известного ответа, исключая всякие самостоятельные оценки и собственные размышления.

Дело, разумеется, не только в методике ЕГЭ. За этой методикой стоит определенная философия жизни, по сути глубоко тоталитарная.

Новая система сводит к минимуму произвол экзаменатора - но за счет еще более жесткого подавления личности экзаменуемого. Они оба становятся винтиками единой бюрократической машины, отстраиваемой на месте системы образования.

Часто приходится слышать, что гуманитарные дисциплины не совсем «научны» в привычном для физиков или математиков смысле слова. Но именно этим они и важны для общества. Их изучение необходимо для формирования мировоззрения, для развития личности, способности к компетентному самостоятельному суждению. Короче, для того, чтобы сделать из обывателя гражданина.

Начальнику удобно иметь в подчинении массу биороботов, не задающих лишних вопросов. А вопросов они задавать не будут, поскольку все равно не умеют самостоятельно думать. Идеальные исполнители, не способные ни на бунт, ни на творчество. Безупречные работники, механически выполняющие требования работодателя, - точно так же, как раньше они автоматически отвечали на вопросы по ЕГЭ.

Готовые ответы, готовые формулы, готовая идеология. Полное отсутствие альтернатив. Никаких сомнений и вопросов. Никакого самостоятельного поиска. Никакого в конечном счете знания. Ибо историческое и социальное знание - не набор фактов, а понимание процессов.

В любую эпоху школьный курс истории составлялся исходя из требований господствующей идеологии. Но даже весьма тенденциозные советские учебники оставляли возможность размышления и самостоятельных выводов, которыми не всегда делились с экзаменаторами. Ориентация на тестирование убивает саму суть, смысл исторического знания. А факты, заучиваемые для тестов, позднее успешно стираются из «оперативной памяти» любого нормального человека как ненужный хлам, востребованный один раз в жизни и не имеющий никакой самостоятельной ценности. В конце концов если я забыл, когда построили Петербург, мне об этом напомнят. Гораздо хуже, если я так и не узнаю, зачем вообще его построили…


ВЗЯТКИ ГЛАДКИ: ОППОЗИЦИЯ СТАЛА ФИГУРАНТОМ «ДЕЛА О КОРРУПЦИИ»


Б.Кагарлицкий: «Штормовое предупреждение» - коррупция в российских политических партиях, а также их «двойная бухгалтерия». Pейтинг продажности КПРФ в сумме набрал 8,6 балла из 10 возможных; «Яблоко» - 7,9; «Родина» набрала 6,5, СПС - 7,3. «Нынешняя оппозиция - это действительно люди со сбитыми ценностями, с неопределенными перспективами, с отсутствием стратегии. И, как ни странно, с отсутствием воли к власти. Потому что, видите ли, люди коррумпированные - для них власть не является, если угодно, значимым ценностным ориентиром за пределом возможности, дорвавшись до какого-то поста, что-то там тоже утащить»

РИА «Новости», 31.03.06.

Взятки гладки: Оппозиция стала фигурантом «дела о коррупции»

30 марта прошла встреча с прессой лидеров Контр-Олигархического Фронта России (КОФР), созданного в декабре прошлого года. На этот раз директор Института проблем глобализации, руководитель стратегического совета КОФР Борис Кагарлицкий и его коллеги предложили вниманию журналистов весьма необычный аналитический доклад под названием «Штормовое предупреждение», посвященный малоизученному вопросу - коррупции в российских политических партиях, а также их «двойной бухгалтерии».

Мотивацией для аналитиков КОФР, взявшихся обобщить и осмыслить существующие сведения о партийных «фокусах» с деньгами и лоббизмом, послужили несколько вещей.

Во-первых, по мнению участников рабочей группы, коррупция - это одна из самых серьезных тем, и она, вместо детального изучения постоянно используется в пропагандистских и демагогических целях.

Во-вторых, представляется любопытной для анализа ситуация, когда коррупция и взяточничество чиновников - деяние наказуемое в уголовном порядке, но аналогичные действия руководства политических партий не влекут за собой правовых последствий.

И это создает условия для оборота «черных» и «серых» денег через «партийные схемы».

В то же время, по признанию авторов доклада, исследование не претендует на исчерпывающее освещение темы, поскольку «это лишь первая попытка, первый подход к изучению столь острой и глубокой темы».

Речь, по их словам, скорее идет о наработке методик исследования и создании наиболее общей картины, которая даст некоторую базу для дальнейшего изучения.

В силу того, что вопросы «двойной бухгалтерии» и партийной коррупции стали предметом обсуждения впервые, то и круг исследуемых политических организацией оказался сужен.

Так, по словам аналитиков КОФР, в поле их зрения не попали маргинальные и карликовые организации, а также «партия власти». По их мнению, коррупционный потенциал партии «Единая Россия» резко снижен спецификой ее «подконтрольного» и «централизованного» существования, что ограничивает, например, проведение самостоятельных лоббистских операций.

Также из списка исследования была вычеркнута ЛДПР. По словам авторов, «информация о коррупции в этой партии общеизвестна и избыточна», и это может стать темой для отдельного доклада. В конечном счете, для первичного анализа были отобраны четыре наиболее известные и пользующихся влиянием оппозиционные партии. Две «старейших» - лево-консервативная КПРФ, лево-либеральное «Яблоко» и две структуры помоложе - право-либеральный СПС и националистическая «Родина».

В ходе исследования, изучалась собранная информация, после чего по целому ряду параметров экспертами оценивался коррупционный потенциал той или иной партии.

Так, рейтинг продажности КПРФ в сумме набрал 8,6 балла из 10 возможных;

«Яблоко» -7,9; «Родина» набрала 6,5, СПС - 7,3.

Результат «Родины», несмотря на низкий балл, оказался наиболее впечатляющим - партия, в отличие, например от КПРФ и СПС, в списке исследуемых организаций оказалась, что называется младше всех. Тем не менее, оценка «поля» вокруг «Родины» четко демонстрирует заложенный в организацию коррупционный потенциал.

Такая постановка вопроса, по мнению экспертов КОФР, прежде всего обусловлена неустойчивостью идейной базы «Родины». И эта неустойчивость позволяла метаться Дмитрию Рогозину от олигархов к губернаторам и обратно.

Кроме того, согласно докладу, «плохо контролируемый поток «черной» наличности, с одной стороны, и упрочение связей партии с криминальным миром - с другой, и склонность к перемене позиции - с третьей, приводят к скандальным и трагическим последствиям». В качестве одного из ярких примеров приводятся и анализируются трагические выборы в Иркутске, где были убиты политтехнологи «Родины».

Подробному изучению экспертами подверглись также сведения, касающиеся лоббистских акций и коррупционных технологий СПС, КПРФ и партии «Яблоко».

В разное время отметившиеся не только в крупных финансовых скандалах, но симптоматичным поведением вопреки заявленной идеологии и позиции.

Очевидно, что разработка темы будет продолжена, так как самые предварительные итоги позволили выявить весьма тревожный симптом: «оппозиционные политические структуры, претендующие на то, чтобы исправить положение дел в обществе, сами заражены теми же болезнями, что и отечественное чиновничество».

Между тем реакция основных фигурантов доклада оказалась не менее любопытной, чем собственно, доклад и выводы аналитиков КОФР.

Все четыре партии, попавшие под огонь критики «фронтовиков», подменяя тему, поспешили дезавуировать описание своих грехов, назвав всё «черным пиаром».

Как посетовал «Yтру» первый зампред ЦК КПРФ Иван Мельников, «эта бумага - своеобразная отрыжка той кампании грязи, которая была организована против КПРФ во время выборов 2003 года. Говорить, что в этой бумаге есть аргументы - просто смешно».

В этом случае лидеры КПРФ обязаны аргументировано объяснить происхождение сумм и прочего добра, нажитого за годы защиты прав и интересов трудящихся. Однако вряд ли мы услышим что-то вразумительное по этому поводу.

Представитель СПС Денис Терехов назвал в интервью газете «Ведомости» содержимое доклада «конспирологией», основанной на «общих словах и слухах двухлетней давности». По такой логике, деньги из предвыборной кассы СПС исчезли в 2003 году сами по себе.

В свою очередь, неоднократно пойманный журналистами на лжи зампред «Яблока», Сергей Митрохин объявил рейтинги КОФРа «спланированной акцией черного пиара, представленного в виде наукообразного анализа». Интересно, что «Яблоко» всегда одинаково реагирует на критику, называя все без разбора акциями «черного пиара»: будь то критика со стороны оппонентов, или внутренние претензии активистов к руководству партии. Когда деньги олигархов кормили партийную верхушку «Яблока» это, по всей видимости, это был «белый пиар». Когда же об этом стало известно широкой публике - то пиар стал черным.

Руководитель пресс-службы думской фракции «Родина» Сергей Бутин поставил выступление КОФРа в один ряд с кампанией по шельмованию «Родины». А что еще может сказать представитель партии, перешедшей на днях в руки олигарха?

В целом же, реакция фигурантов «дела о коррупции» никого не удивила. Согласитесь, что было бы странно, если бы партийные лидеры написали чистосердечное признание.

Борис Кагарлицкий, директор Института проблем глобализации:

«Нынешняя оппозиция - это действительно люди со сбитыми ценностями, с неопределенными перспективами, с отсутствием стратегии. И, как ни странно, с отсутствием воли к власти. Потому что, видите ли, люди коррумпированные - для них власть не является, если угодно, значимым ценностным ориентиром за пределом возможности, дорвавшись до какого-то поста, что-то там тоже утащить».


УКРАИНСКОЕ ПОХМЕЛЬЕ


Вряд ли кто-либо из участников прошедших на Украине парламентских выборов может считать себя победителем. После того, как долго считали голоса, а результаты то и дело колебались, окончательные данные могли лишь внушить уныние всем участникам гонки.

Казалось бы, Виктору Януковичу надо радоваться. Его Партия регионов набрала 32,12% и заняла первое место, обогнав политических противников. Да только голосов Янукович, на сей раз, получил существенно меньше, чем во время президентских выборов, когда проиграл «оранжевой коалиции» Виктора Ющенко. Все союзники Партии регионов провалились. Её успех обеспечен за счет краха прочих представителей «синего» лагеря образца 2004 года.

У «оранжевых» тоже итоги не ахти. В совокупности «оранжевый» лагерь победил. Но беда в том, что к мартовским парламентским выборам никакого «оранжевого блока» уже не существовало. Победители 2004 года раскололись на противоборствующие группировки, отстаивающие несовместимые программы. Юлия Тимошенко может считать своим достижением то, что набрала больше голосов, нежели сторонники президента Ющенко. У неё 22,27%, а «Наша Украина» президента Ющенко набрала всего 13,94%. Но всё же число голосов, полученных Януковичем, получилось унизительно большим, а отставание Тимошенко слишком заметным.

Социалистическая партия Украины может торжествовать победу в давнем сопернические с коммунистами. У социалистов 5,67%, а Коммунистическая партия вообще прошла в парламент, как говорится, «на бровях». 3,66% - унизительно мало для партии, которая ещё недавно считалась ведущей силой оппозиции. Но с другой стороны, голосов, отданных социалистам недостаточно, чтобы резко повысить их политическое влияние. Считалось, что на президентских выборах социалисты недобрали голосов, поскольку «тактически» их сторонники голосовали за Ющенко. Многие ожидали, что на парламентских выборах эти «тайные сторонники» к социалистам вернутся. Не вернулись.

Главным итогом выборов, однако, является то, что противостояние «синих» и «оранжевых» окончательно уходит в прошлое. И дело не только в распределении мест в Верховной Раде. Если «синее» правительство невозможно арифметически, то «оранжевое» - политически.

Премьерство Юлии Тимошенко показало, что начинается полоса нестабильности, когда на передний план выходит столкновение либерально-консервативной и популистской политики. Другое дело, что это было не до конца очевидно даже для самих участников событий.

Принято говорить, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Аналитики ничем не лучше. Они находятся в плену идеологической инерции, продолжая прогнозировать развитие конфликтов, которые тем временем становятся достоянием истории. Президент Ющенко осознал это одним из первых, взяв курс не на «оранжевую коалицию», а на «национальное примирение». Ему вторил главный спонсор «синих» Ринат Ахметов. «Синие» и «оранжевые» должны заключить «брак по расчету».

Всё по Марксу. В основе «брака по расчету» единство классовых интересов. Если такое правительство состоится, это будет первый полноценный буржуазный кабинет в истории Украины. До сих пор правящий класс был расколот на многочисленные кланы и группировки, защищавшие лишь свои узкие деловые интересы. После «оранжевой революции», похоже, здешняя буржуазия созрела как класс.

Но против кого собираются дружить «синие» и «оранжевые»? Ясно, что не против деморализованной и разваливающейся на глазах компартии. И не против социалистов, которые ничего радикального предложить не могут, мечтая только о том, чтобы их взяли в какой-нибудь кабинет министров, независимо от политической и идеологической конфигурации. Украинские «новые левые», представленные группой «Че Гевара» и «Левой инициативой», несмотря на очевидные успехи последнего времени, всё же далеки от того, чтобы стать силой, против которой консолидируется весь правящий класс. Реальную угрозу украинская элита видит пока не в левых, а в экономическом популизме Юлии Тимошенко. Именно этот страх развалил в прошлом году «оранжевое» правительство. Именно этот страх толкает сегодня недавних противников на «брак по расчету».

Хитрость политической интриги состоит в том, чтобы заставить Тимошенко участвовать в коалиции, фактически направленной против неё же самой. Такие трюки в политике не редкость. Популистские деятели - люди с неустойчивыми взглядами и радикальной, но непоследовательной программой. Таким политикам легко запутаться в собственных лозунгах. Но у Юлии Тимошенко есть и немалые амбиции, делающие её опасным противником. Если она предпочтет остаться в оппозиции, объединенной украинской элите предстоят трудные времена.

Специально для «Евразийского Дома»


ЧУЖОЙ ПРОТИВ ХИЩНИКА - ИТАЛЬЯНСКАЯ ВЕРСИЯ


Предвыборная кампания в Италии с самого начала была напряженной и скандальной. Противостояние правительства и оппозиции воспринималось как столкновение двух лидеров - действующего премьер-министра Сильвио Берлускони и бывшего премьера Романо Проди.

Под конец у Берлускони стали сдавать нервы. Он обозвал всех, кто собирается голосовать против него, «идиотами», а своему противнику, возглавляющему левоцентристскую коалицию, пенял, что он и ему подобные коммунисты едят детей.

Трудно представить себе обвинение, которое было бы менее по адресу. Ведь Проди не только не коммунист и (в отличие от некоторых своих партнеров) никогда им не был, но даже и не левый. Вся его карьера была связана с консервативными кругами. Он учился и преподавал в консервативных американских университетах - Стэнфорде и Гарварде, работал в правых итальянских правительствах, сотрудничал с христианскими демократами. Правительственный курс, проводившийся Проди в бытность его премьер-министром, по сути, ничем не отличался от политики Берлускони. Чередование у власти этих двух достойных мужей вообще превращается в некую структурную характеристику итальянской политики. Берлускони приходит к власти, вызывает своими действиями всеобщее отвращение, проваливается на выборах. Его сменяет Проди, от которого через два года тошнит большую часть страны, после чего в кресло премьера возвращается Берлускони. Теперь значительная часть итальянцев мечтает только о том, чтобы как-то от него избавиться. В качестве единственного альтернативного варианта предложен все тот же Проди.

«На самом деле итальянские политики, что «левые», что «правые», представляют собой вполне однородную и сытую массу» В общем, как в детской игре - найди пять различий!

Обоих политиков обвиняли в коррупции. С именем Берлускони связана целая серия громких скандалов, но и Проди за время работы в Европейской комиссии оказался замешан в неприятной истории с компанией Eurostat.

Берлускони поддержали бывшие фашисты, о чем постоянно напоминают левые. В свою очередь правые напоминают о коммунистическом прошлом «демократических левых», поддержавших Проди. На самом деле итальянские политики, что «левые», что «правые», представляют собой вполне однородную и сытую массу, озабоченную устройством личных дел да обслуживанием запросов европейских финансовых институтов и местных элит. Казалось бы, отсутствие серьезной разницы в программе должно сделать выборы неимоверно скучными. Но это не так. Две футбольные команды играют по одним и тем же правилам, но мы исправно заполняем стадионы и отчаянно болеем за «своих», хотя никакой практической выгоды нам как болельщикам от этого не будет. Итальянцы любят футбол и политику, причем одно от другого отличается все меньше.

Столкновение основных партий сводится к личному соперничеству двух жадных до власти «хищников». Но разве фильм «Чужой против Хищника» не вызвал массового интереса? Мы любим острые сюжеты. А смертельная борьба двух чудовищ тем более увлекательна, когда понимаешь, что к твоей жизни это не имеет никакого отношения. К тому же многомиллионный бюджет шоу гарантирует популярность.

Отсутствие серьезных различий между соперничающими группировками предопределило и невразумительность результатов. Когда после двухдневного голосования вечером 10 апреля начали считать бюллетени, выяснилось, что обе коалиции идут голова в голову. После подсчета первых 15% лидировал с отрывом в доли процента «Союз», возглавляемый Проди. Но затем шансы выравнялись, а когда обработали больше половины данных, вперед вышла коалиция Берлускони «Дом свобод». В итоге она получила в сенате перевес, правда, весьма незначительный - в один голос. В нижней палате картина была не столь ясна. Но после подсчета 63% голосов начало вырисовываться преимущество Берлускони, но затем снова вышли вперед сторонники Проди, и так всю ночь. Под утро обнаружилось, что левый центр победил с перевесом менее одной десятой процента! Правда, итальянская политическая система конвертировала этот разрыв в довольно солидное преимущество, если считать по мандатам: «Союз» получил 340 мест, а «Дом свобод» - 277.

Невнятный, противоречивый и явно не окончательный результат выборов в точности соответствовал характеру избирательной кампании. Левый центр выиграл, но как-то неубедительно и неуверенно. Вся ставка их пропаганды делалась на личные пороки премьер-министра. Однако для того чтобы оппозиция победила правительство, она должна предлагать не только иные лица, но и иную политику. Уже опыт американской президентской кампании 2004 года показал, насколько беспомощна леволиберальная критика консерваторов. «Кто угодно, лишь бы не Буш!» - повторяли как заклинание демократы, двигая в Белый дом бесцветного Джона Керри. Не сумев предложить ничего нового и радикального, они проиграли. Одной лишь неприязни к Бушу было недостаточно, чтобы мобилизовать массовую поддержку.

С итальянскими выборами получилось примерно то же самое. Берлускони изрядно надоел избирателям. От него устали. Многим он просто отвратителен. Но за все время предвыборной борьбы левый центр так и не смог доказать, что он хоть чем-то лучше действующего правительства. Даже название оппозиционного блока было невнятным, ничего не говорящим гражданам. Просто «Союз», и все.

Надо помнить, что соперничающие между собой политические блоки сами являются рыхлыми конгломератами большого числа партий и групп, по сути, не объединенных ничем, кроме ставки на общего лидера да желания получить места в парламенте и министерские портфели. В блоке Проди 16 компонентов, а в коалиции Берлускони - 17. Так что формального перевеса голосов может оказаться недостаточно, чтобы эффективно проводить свои решения. Во время прошлого правительства Проди партия Rifondazione Communista («Коммунистическое возрождение») перешла в оппозицию, когда обнаружилось, что его курс ничем не отличается от курса правых. То же самое может случиться и в этот раз, поскольку ни сам Проди, ни его политические взгляды ничуть не изменились. Однако в условиях, когда перевес победителя весьма незначителен, любой раскол может привести к падению кабинета.

Впрочем, итальянцы уже жили при неустойчивых и часто меняющихся правительствах в 1970-е годы, и жили во многих отношениях лучше, чем сегодня. Здесь любят говорить о политике, но далеко не все воспринимают ее всерьез. Если же спросить среднестатистического итальянца, что он думает о перспективах развития своей страны, то, скорее всего, он ответит что-нибудь вроде: «Италия - самая красивая страна в Европе. Все остальное не имеет значения».


ШАХСКИЙ ИРАН И ПУТИНСКАЯ РОССИЯ


Наши аналитики любят рассуждать о «проблеме 2008». В самом деле, интересно кто станет президентом через несколько лет, пойдет ли Путин на третий срок, а если пойдет, то каким способом будут перекраивать Конституцию?

По странному стечению обстоятельств именно в этот год исполнится 30 лет со времени исламской революции в Иране. Юбилей, на который мы вряд ли обратим внимание, занятые своими проблемами. А между тем внимательный взгляд на историю крушения шахского Ирана многое объяснил бы в процессах, разворачивающихся сегодня у нас.

Неправда, будто революции непременно происходят на фоне военных поражений и экономического кризиса. Пример 1917 года произвел на всех столь сильное впечатление, что были забыты многочисленные случаи политических кризисов, развивавшихся по совершенно иному сценарию.

Шахский Иран, как и Россия при Путине был страной, демонстрировавшей вполне приличные темпы экономического роста на фоне устойчивых доходов от экспорта нефти и газа. Правда, это отнюдь не отменяло его периферийного положения в мировой капиталистической системе, но порождало самодовольство и амбиции в правящих кругах, которые иногда даже самим Соединенным Штатам намекали на наличие у них собственного мнения!

Последний иранский шах, будучи сторонником буржуазной модернизации, не слишком церемонился с конкретными капиталистами. Кто-то из советских востоковедов даже заметил, что правительство слегка «придушило» бизнес - но сделало это для его же собственного блага. Ведь бизнес элита состояла из людей безответственных, насквозь коррумпированных и неэффективных. «Революция менеджеров» насаждалась государством, которому приходилось преодолевать упорное сопротивление собственников.

Можно сказать, что правительство взяло на себя задачу воспитания правящего класса. Как и положено строгому учителю, власть не боялась пользоваться розгой, а кое-кого даже приходилось удалять из класса - в обоих смыслах слова.

Ровно таким же учителем с розгой предстает и Путин перед лицом российских олигархов. Он жестко наказывает за непослушание, но разве можно обвинить его в нежелании жить по законам капитализма? Напротив, именно эти законы он и пытается вбить в головы нерадивым и бестолковым ученикам.

Олигархическая структура экономики остается неизменной. Рыночные реформы продолжаются. «Замещение» одних олигархов другими должно лишь сделать эту политику более эффективной. Много говорится о технологическом развитии, национальных проектах и модернизации. Средний класс должен быть удовлетворен комфортабельным потреблением и хорошо оплачиваемыми рабочими местами.

Получается, однако, не столько эффективно, сколько эффектно. Внешний блеск скрывает нерешенные проблемы. А поверхностность правящих людей и принимаемых ими решений рано или поздно становится очевидна всякому непредвзятому наблюдателю.

Иранский капитализм при последнем шахе, как и российский капитализм при Путине, имел слишком узкий социально-экономический базис, оставляя за бортом две трети населения. Нефтяное благополучие обеспечивает иллюзию стабильности. Именно иллюзию: посмотрев на пейзаж внимательнее, замечаешь, как на заднем плане собираются грозовые тучи.

Особых успехов иранский шах достиг в борьбе с оппозицией. Левые были успешно подавлены, причем власти не слишком церемонились при выборе методов (на этом фоне нынешняя Россия, безусловно, предстает царством свободы). В политическое небытие была отброшена и либеральная оппозиция, вздыхавшая о тех временах, когда несколько ведущих дельцов и их приятели чиновники могли за один вечер неформальным образом решить все вопросы за кальяном в элитной кофейне. Теперь приходилось иметь дело с настоящей бюрократической корпорацией, которая требовала к себе уважения и готова была диктовать собственные условия.

Цензура и политическая полиция сделали своё дело. Оппозиции больше не было. Гражданское общество, как в правом, так и в левом варианте было уничтожено. Но недовольство осталось. Его центром стала мечеть - единственное место, где можно было свободно говорить, не опасаясь немедленного ареста. Социальный протест нашел выражение в религиозном чувстве. Если мечеть заменила оппозицию, то клерикальный фундаментализм не мог не заменить революционную идеологию. А хорошо спаянная корпорация мулл и аятолл сделалась единственно устойчивой альтернативой шахской бюрократии. Она набирала авторитет, впитывала в себя импульсы народного недовольства и готовилась сменить власть, когда та падет. В нужный момент она вышла на сцену, не только отодвинув чиновников и элиту старого режима, но и растоптав в порошок сторонников остальных оппозиционных течений, включая либеральных и левых приверженцев Ислама.

В данном случае Иран 1970-х на Россию 2000-х, казалось бы, не похож. Нет у нас такого центра притяжения для фундаменталистских сил. Всевозможные группы, вдохновляемые клерикальной, националистической, расистской идеологией, пока не превратились в цельное общественное движение с единым признанным и по-своему авторитетным руководством.

И всё же рост националистических, фашистских группировок начал тревожить Кремль. Если наша власть способна извлечь из истории хоть какой-то урок, то именно этот. Она старательно препятствует консолидации националистического блока, ограничивая амбиции появляющихся здесь лидеров, препятствуя созданию устойчивых структур. «Родину» поставили на место. Православная церковь - не шиитская мечеть, она против государства не пойдет. Многочисленные фашистские группы, начиная от убийц-скинхедов, заканчивая Движением против нелегальной иммиграции (ДПНИ), представляют большую проблему для граждан с «неарийской» внешностью, но ещё не стали и, скорее всего, не станут самостоятельной политической силой. Даже если КПРФ будет превращать все свои митинги в массовку для пропаганды расистской ДПНИ, этого ещё недостаточно, чтобы превратить фашистов во влиятельное движение.

Однако у власти проблема. Очень трудно одновременно вести борьбу с правым экстремизмом и «зачищать» гражданское общество. Война на два фронта требует усилий, ресурсов и внимания, которых может просто не хватить. Да и действовать надо, сохраняя благопристойный вид. Избегая при проведении репрессивной политики крайностей и эксцессов или, по крайней мере, всегда имея возможность их прикрыть.

В начале 2000-х годов националистические движения в России переживали кризис. Даже в КПРФ (являющейся, вопреки названию, главной националистической партией) возникли колебания. В партии, и особенно в её молодежной организации появились коммунистические течения, робко пытавшиеся апеллировать к названию и истории собственной организации. Между тем к середине нынешнего десятилетия расистско-националистические силы в России как будто обрели «второе дыхание». Успешная «зачистка» гражданского общества создала для них благоприятные условия. Путин столь энергично выкорчевал на своём огороде все цветы, что расчистил пространство для сорняков.

Такой политический огород не нужен даже самой администрации. Государственная машина начинает со скрипом поворачивать фронт. «Борьба с фашизмом» становится модной идеологической мелодией, исполнителям которой в Кремле готовы, даже доплачивать. Не удивительно, что желающих побороться с фашистской угрозой сразу нашлось несметное множество. Только все они как-то не по этому делу. Если вы систематически давили гражданское общество, то не удивляйтесь, когда на призыв к общественной мобилизации сбегаются одни мародеры.

Шахский Иран рухнул под ударами фундаменталистского восстания, совместившего революционный энтузиазм с последовательно реакционной программой. Путинская Россия уверенно идет навстречу собственному кризису, конкретные очертания которого ещё не до конца просматриваются. Но общая динамика процесса уже более или менее видна. Единственная сила, которая может противостоять нарастанию националистической реакции, - это гражданское общество. А в силу наших социальных, экономических и культурных условий реальное гражданское общество будет не либеральным, а левым.

Специально для «Евразийского Дома»


ЗАКАТ (НЕОЛИБЕРАЛЬНОЙ) ЕВРОПЫ


В Западной Европе явно что-то меняется. Правительства стали нестабильны: им оказывается все труднее пережить выборы. Массы все чаще выходят на улицы и ведут себя все агрессивнее.

А главное, обыватель все чаще проявляет симпатию не к силам правопорядка, а к уличным бунтовщикам. Французы массовыми протестами вынудили премьер-министра отказаться от закона о «контракте первого найма». Руководство страны сделало ставку на конфронтацию с обществом, осознанно превратив вопрос о новом трудовом законодательстве в конфронтационную пробу сил, - и с треском, позорно проиграло. Отговорки, что будут приняты новые законы, «еще лучше прежнего», уже никого не убеждают, а главное - никого не пугают. Правительство поставило республику на грань, за которой, по логике вещей, - народное восстание и гражданская война. Совершенно ясно, что в современной Европе переступить эту грань крайне трудно, почти невозможно, но многонедельная борьба нервов завершилась отступлением власти: на ней лежит теперь не только печать поражения, но и моральная ответственность за кризис политических институтов.

У нас любят гадать относительно перспектив 2007-2008 годов. Произойдет ли смена руководства страны? Сохранится ли политическая стабильность? Как все это скажется на экономике? Или, наоборот, как экономические процессы скажутся на политической борьбе? Между тем полномасштабный кризис дестабилизации созревает у нас на глазах в Западной Европе.

«В сложившейся ситуации новый европейский империализм может рассчитывать лишь на внутренние ресурсы, которые предстоит выжать из собственного населения» Все началось с амбициозных планов элит, мечтавших потеснить Соединенные Штаты, создав новую капиталистическую сверхдержаву на базе объединенной Европы. Речь не шла о том, чтобы победить США или занять их место в мире. Стратеги объединенной Европы вовсе не были настроены антиамерикански. Но они мечтали о новом распределении ролей и о более равноправном партнерстве.

Чтобы этого добиться, нужно было не только интегрировать континент политически (понемногу придавая интеграции и военное измерение), но и резко изменить социально-экономические правила. Дабы успешнее конкурировать с американскими транснациональными компаниями, продвигать свои деньги в качестве «второй резервной валюты», отвоевать у США долю мирового господства, Западная Европа сама должна была стать похожей на Америку, отказавшись от своих традиций, институтов, от собственной культуры.

Интересно, что российские «почвенники», сетующие на культурную агрессию «Запада», не заметили острейшей борьбы идей и ценностей в самом «западном обществе». Причем, надо заметить, что европейское культурное сопротивление оказалось куда более эффективным, чем российское. Неолиберальные реформы наткнулись на эшелонированную оборону общества, сопротивлявшегося буквально всему - от введения единой валюты до ресторанов «быстрого питания» (в Италии даже появилось движение «за медленную пищу»). Это сопротивление было таким упорным потому, что опиралось на развитые институты гражданского общества и на массы, имеющие многовековой опыт защиты своих классовых интересов. А то, что новый проект «единой Европы» - проект сугубо классовый и агрессивно-буржуазный, трудящееся большинство старого континента поняло довольно быстро. Ни наемным работникам, ни даже основной массе средних слоев новая европейская империя просто не нужна.

Старый европейский империализм пользовался известной поддержкой среди трудящихся. Ведь, завоевывая колонии, западные державы получали дешевые ресурсы, за счет которых они могли, говоря языком тогдашних марксистов, «подкупать рабочую аристократию». Иными словами, повышать жизненный уровень определенной части общества.

В эпоху, когда колониализм ушел в прошлое, а единственной глобальной державой являются США, подобный путь исключается. Страны третьего мира и без того финансируют западное потребление. Выжать из них дополнительные средства для поддержания амбициозных проектов европейской элиты просто невозможно. Восточноевропейские страны «новой Европы» могли бы стать своего рода «внутренними колониями» старого Запада (подобно тому, как Ирландия была в эпоху Виктории внутренней колонией Соединенного Королевства), и в экономическом отношении это происходит у нас на глазах. Но, сохраняя политическую независимость, восточноевропейские страны получают возможность «качать права» внутри европейских институтов, да еще и пытаются получить поддержку США для давления на лидеров Евросоюза. Ирландия всегда была слабым звеном Британской империи, но Польша, Венгрия и Прибалтика в европейском проекте - это уже не «слабое звено», а самая настоящая «пятая колонна», та самая «новая Европа», на которую Вашингтон опирается для борьбы с геополитическими конкурентами.

В сложившейся ситуации новый европейский империализм может рассчитывать лишь на внутренние ресурсы, которые предстоит выжать из собственного населения. А это значит - прощай социальное государство, прощай терпимость, прощай культура компромисса. Резко обостряются все противоречия - классовые, этнические, религиозные, межрегиональные. Единая Европа становится не идиллическим пространством всеобщей любви, а полем широкомасштабного конфликта. И чем более тесной является интеграция, тем быстрее распространяются эти проблемы и конфликты по континенту.

Особенности национальных культур, классовая солидарность и традиционные общественные институты вступают в закономерный симбиоз, направленный против обезличенного и агрессивного «европейского проекта», носителями которого становятся политические и деловые круги, а также чудовищно разросшаяся и все менее эффективная бюрократия. Эта бюрократия, принудительно насаждающая повсюду принципы свободного рынка и частного предпринимательства, сменившая идеологию «общественной службы» открытой ориентацией на интересы крупного бизнеса, становится предметом всеобщей ненависти.

Сопротивление, как показали события во Франции, делается все более эффективным. А главное - весь проект в тупике. Правящие круги вынужденно идут на компромиссы, маневрируют, но в результате экономическая и социальная системы оказываются еще более противоречивыми и все менее работоспособными. Когда в конце 1980-х на Западе распространялась пропаганда о европейской неэффективности, это был не более чем идеологический миф, необходимый для того, чтобы под предлогом «вызовов глобальной конкуренции» мобилизовать общественную поддержку для имперского проекта, уговорить людей идти ради него на жертвы. Спустя полтора десятилетия ситуация изменилась. Европейская экономическая система представляет собой странную мешанину из обломков социального государства и неолиберальных установлений. Новые принципы рынка труда накладываются на старое иммиграционное и трудовое законодательство; либеральные законы, специально написанные для удобства финансового капитала, противоречат привычным государственным обязательствам. Каждая новая реформа не столько продвигает вперед неолиберальный проект, сколько еще больше запутывает ситуацию.

А между тем изменились и глобальные условия. Когда формулировалась стратегия имперской интеграции для Европы, Соединенные Штаты выступали в роли единственной сверхдержавы, но у власти там были способные к диалогу либералы. Страны третьего мира не видели иного выбора, кроме исполнения любых требований «цивилизованного Запада», а на Востоке Европы было «дикое поле». Исламский фактор в основном использовался для запугивания обывателя. К тому же цены на нефть и другие необходимые «старой Европе» ресурсы были умеренными и стабильными.

Сейчас все по-другому. Условий, в которых возник первоначальный проект евроинтеграции, более не существует.

В сущности, проект уже провалился. Но для того чтобы признать это, нужна немалая политическая смелость. Да и как вы себе это представляете? Собрались большие начальники, пошушукались и объявили: «Все, что мы делали и говорили за последние двадцать лет, - полная чепуха, теперь все будет по-другому!» Такая смелость доступна лишь лидерам авторитарных государств, которые знают, что им все равно не придется отвечать за свои решения. Да и то вину сваливают на предшественников («культ личности», «издержки культурной революции»).

А главное, как по-другому? Где новый проект?

Политическая инерция вообще труднопреодолима. Проблема не в отсутствии идей или фантазии, а в том, что новый проект должен опираться на собственные социальные силы, он предусматривает перераспределение влияния и власти в обществе - не между политическими партиями, которые давно никого не волнуют, а между классами и группами интересов.

Путь к формированию нового общественного проекта всегда лежит через идеологическую борьбу и политические кризисы. Неолиберальный проект в Европе начался с того, что к 1980-м годам правящие классы окончательно справились с волной сопротивления, ассоциирующегося у нас с парижским маем 1968-го, но на самом деле охватывавшего множество стран и продолжавшегося около десятилетия. Достаточно вспомнить португальскую революцию гвоздик в 1974 году, «внепарламентскую оппозицию» и терроризм RAF в Германии, массовые стачки, валившие правительства в Англии, гремучую смесь еврокоммунизма, студенческих волнений и «Красных бригад» в Италии. Победа неолиберализма наступила с приходом британской «железной леди» Маргарет Тэтчер, а потом была повторена ее многочисленными эпигонами на континенте (собственно, это второе поколение неолибералов и сформулировало имперскую стратегию). Новый порядок знаменовался поражением левых, установлением политической стабильности, торжеством единой идеологии.

Сегодня мы видим его агонию.

Он исчезает, так же как и возник, в хаосе массовых протестов.


О БЕДНОМ ДЕКАНЕ ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО


Судя по сообщению радио «Эхо Москвы» на прошлой неделе декана исторического факультета Саратовского государственного университета Велихана Мирзеханова отстранили от должности за конфликт с партией «Единая Россия». Так, во всяком случае, говорил сам декан, и с ним согласны студенты, которые пытались организовать митинг протеста перед зданием университета. В последний момент Мирзеханов сам уговорил их отказаться от уличной акции, но конфликт развивается.

Леворадикальная студенческая рассылка в Интернете комментировала произошедшее, заметив, что «своей критике университетских порядков Мирзиханов и вправду далеко зашёл: полицейщина, новый 1937 год и т.д., что, конечно же, правда». К счастью, ребята, родившиеся в конце ХХ века, уже плохо представляют себе, что на самом деле творилось в 1937 году, иначе вряд ли они стали приравнивать гонения на неблагонадежных преподавателей к сталинским чисткам: по крайней мере, декана исторического факультета не арестовали и не поставили к стенке.

Однако ситуация в образовании действительно кризисная, и этот кризис нарастает. Что бы ни было действительной причиной конфликта в Саратове, не может не бросаться в глаза тот факт, что декана сняли после того, как его раскритиковал первый заместитель руководителя фракции «Единая Россия» в Государственной Думе Вячеслав Володин. Такая немедленная реакция на выступление партийного начальника была далеко не обязательной даже в советские времена. А ведь сегодня у нас формально существует многопартийная система. Да и должность декана, между прочим, выборная.

В то время как в Саратове разбираются с неугодными профессорами, в столичных ведомствах с азартом реформируют образование. Последнее новшество - отмена в высших учебных заведениях вступительных экзаменов по истории. Вместо них будут общие для всех школ тесты.

Качество этих тестов вызывает горький смех у профессиональных историков. Подобная система способна лишь проверить знание школьниками основных дат и имен, да и с этим не всё в порядке. Так известный историк Алкесандр Шубин в эфире российского телевидения зачитал несколько цитат из экзаменационного «проверочного» материала, где содержались грубые фактические ошибки.

Разумеется, ошибки можно исправить, но что делать, если порочен сам метод? Под видом изгнания из общественных наук «субъективности», идет кампания, направленная на подавление не только всякого инакомыслия, но и вообще любого самостоятельного мышления. Один вопрос - один правильный ответ. Никаких нюансов, никаких собственных выводов, никаких «с одной стороны, с другой стороны». Одномерное знание для общества одномерных людей.

Любопытно, что введение единого государственного экзамена, иными словами - общеобязательной системы тестирования, чиновники объясняют необходимостью борьбы с коррупцией при поступлении в университеты. Преподаватели, мол, берут взятки - либо напрямую, либо косвенно, под видом репетиторства, готовя абитуриентов к экзаменам. Коррупция в высшей школе действительно есть и прогрессирует она по мере того, как снижается финансирование образования и его престиж в обществе. При этом чиновники делают вид, будто не замечают, что взятка экзаменатору давно уже является для состоятельных молодых людей далеко не самым эффективным средством для поступления в университет - повсюду существуют платные места, которые продаются совершенно легально. Их количество - в полном соответствии с политикой правительства и партии «Единая Россия» - будет неуклонно нарастать. В этом суть проводимой реформы!

Тесты по истории, как и многие другие нововведения не имеют ничего общего с декларируемой борьбой против коррупции. У нас на глазах происходит сегрегация образования, когда для бедного большинства затрудняется доступ к серьезным знаниям. Новая система обучения должна будет формировать не гражданина и не свободного человека, самостоятельно ориентирующегося в окружающем мире, а узкого специалиста, живого робота, способного только выполнять конкретные и четко сформулированные команды начальства. Дополнительными факторами управления становятся реклама, телевизионные шоу и подконтрольные правящим элитам средства массовой информации. Добро пожаловать в мир зомби!

Сами представители элиты подобной судьбы для своих детей не хотят. Для них сохранится несколько престижных университетов, причем основная масса будущих хозяев жизни будет обучаться за границей. Расу господ надо хорошо готовить к её миссии.

Слабым местом данного проекта, впрочем, является переходный период. Пока ещё остались преподаватели, привыкшие думать, и студенты, привыкшие задавать вопросы.

Специально для «Европейского Дома»


ЗЮГАНОВ И ПУСТОТА


22 апреля в день рождения Ленина начальник КПРФ Геннадий Зюганов поздравил православный люд с Пасхой и призвал «всех клириков и мирян», простив друг другу «ошибки и обиды былого», объединить усилия в борьбе за «лучшее будущее любимой Родины».

Все плохое осталось в прошлом, сегодня никаких разногласий более не существует. Вдохновляемые идеями Зюганова, члены КПРФ и православные прихожане совместными усилиями сумеют «возродить Великую Россию с чистым и трепетным сердцем Святой Руси».

Совпадение дат легко оказывается поводом для иронии: ведь лидер Октябрьской революции, в отличие от главы коммунистической фракции в Думе, религиозностью не отличался и особой симпатии к православию не испытывал. Нетрудно догадаться, что под «ошибками и обидами былого» Зюганов тактично подразумевает именно политику большевистской партии. Однако справедливости ради надо сказать, что и выступления главы КПРФ вряд ли свидетельствуют о глубокой христианской религиозности. «Светлый день Пасхи», по Зюганову, - это «ликующий праздник победы света над тьмой, добра над злом, праздник мира и любви, надежды и торжественной радости есть настоящий праздник русского сердца - доброжелательного и верного, милосердного и мужественного». В общем, праздник исключительно русский, а к тому же трактуемый весьма расширительно и скорее в языческом духе (торжество света над тьмой все-таки не равнозначно вере в божественное воскресение).

С точки зрения политики, впрочем, все эти тонкости не особенно важны. Если партия Зюганова, в отличие от партии Ленина, позитивно относится к христианским праздникам, это можно трактовать как признак идеологического отступничества, но можно и приводить в качестве примера терпимости и демократизма ее лидеров - кому как нравится. Другое дело, что, пересмотрев отношение к религии, лидеры КПРФ почему-то интерес проявляют исключительно к православию. Если уж партийным начальникам вздумалось поздравлять верующих, то уважение надо оказывать всем. Пусть Зюганов отмечает с татарами Курбан-байрам, а в Йом-Киппур, надев ермолку, отправляется в синагогу. У западных христиан Пасха не совпадает с православной, так что поздравлять надо два раз подряд. Католиков желательно по латыни. Есть еще буддисты, шаманисты, поклонники древнеславянских языческих культов (тоже, кстати, истинно русские люди) и много других вероисповеданий. Все они добрые россияне, и все как один могут найти повод пожаловаться на «ошибки и обиды былого» (как известно, коммунисты 1920-х и 1930-х годов в своей антирелигиозной пропаганде не ограничивались каким-то одним вероисповеданием). Поскольку народов и религий у нас много, то пресс-службе КПРФ работы должно хватить на круглый год.

Между тем КПРФ Зюганова проявляет себя именно как православная партия, причем ориентирующаяся не на общие христианские ценности, а именно на официальное духовенство. В мировой истории коммунистического движения можно найти немало деятелей и групп, совмещавших религиозную веру с революционными убеждениями. Но общей чертой всех этих течений был антиклерикализм - враждебное отношение к церковной иерархии, обюрократившемуся и коррумпированному высшему духовенству, неприятие официальной, связанной с государством религии. Именно это объединяло христианских социалистов с марксистами в Италии, Латинской Америке, да и у нас на определенных этапах русской революции.

Позиция Зюганова выглядит зеркально противоположной. К радикальным традициям раннего христианства он глубоко равнодушен, зато в верхушке православной церкви видит своих важнейших союзников и единомышленников. По его мнению, голоса Русской православной церкви и КПРФ «звучат, нередко сливаясь, все громче». Партия и церковь общими силами «обличают бездуховность «глобализации», бичуют вопиющую социальную несправедливость нынешнего российского жизнеустройства, протестуют против тяжелейшей судьбы наших соотечественников, оказавшихся без средств к существованию, указывают на недопустимость попрания человеческого достоинства и национального самосознания русского народа».

Официальное духовенство, возможно, восприняло подобные похвалы с некоторой долей изумления. Когда это они бичевали российский социальный порядок? Разве представители православной церкви не благословляли на царство наших президентов? Разве они когда-нибудь выступали против государственной политики? Разве нынешний патриарх осудил Ельцина после расстрела Белого дома? Взаимоотношения церкви и власти после 1991 года всегда были идиллическими, да и в конце советской эпохи особых проблем между ними не было. Со времен византийских императоров официальное православие было глубоко консервативным, оно неизменно выступало инструментом власти, если только сами правители считали для себя целесообразным этот инструмент использовать. Даже во времена татарского ига Русская православная церковь не проявляла особого желания бороться с магометанскими оккупантами, разъясняя своим ограбленным баскаками прихожанам, что «несть бо власти, аще не от Бога». Если у Зюганова по этому вопросу есть какие-то сомнения, пусть заглянет в труды русских историков. И не каких-нибудь марксистов и радикалов М. Покровского или Н. Никольского, а в книги вполне консервативных С. Соловьева и Н. Карамзина.

Что касается идеологической доктрины современного православия, то царя Николая II, расстрелянного большевиками, канонизировало уже нынешнее церковное руководство. Так что антикоммунизм является обязательной частью его официальной программы.

Однако в главном Зюганов все-таки прав. Между верхушкой православной церкви и верхушкой КПРФ существенных идейных различий нет. Голоса их и в самом деле звучат в унисон. И не потому, что отечественное духовенство прониклось левыми идеями, а, напротив, потому, что лидеры официальной «компартии» стоят на позициях глубоко консервативных, не имеющих ничего общего ни с марксизмом, ни с социальным христианством, ни даже с социал-демократией.

Лозунги, повторяемые руководством КПРФ, на первый взгляд однообразны, пусты и невыразительны, но за этой пустотой скрывается все более внятное политическое содержание. А у партии появляются новые союзники, готовые это содержание выразить открыто, не путаясь в двусмысленных формулировках и не скрываясь за идеологическими двусмысленностями, призванными примирить идеи Ленина с духовным наследием Николая II Кровавого.

Когда на митингах КПРФ появляются активисты и лидеры ультраправого Движения против нелегальной иммиграции, когда участникам «Правого марша» предоставляют трибуну на мероприятиях, ритуально проводимых под красными флагами, это не случайная ошибка и не проявление безграничной терпимости, а четкая политическая линия. КПРФ Зюганова является лишь частью широкого реакционного блока, формирующегося на наших глазах. Политические лидеры, призывающие под свои знамена потенциальных погромщиков, и религиозные мракобесы, громящие художественные выставки или добивающиеся изъятия теории Дарвина из школьного курса, составляют идейно и политически единое целое. И их голоса действительно «звучат, нередко сливаясь, все громче».


РОССИЙСКАЯ ПОЛИТИКА: МАРИОНЕТКИ И КУКЛОВОДЫ


Главная проблема российской политики состоит в том, чтобы найти в ней смысл.

Нет, на поверхности все хорошо. Есть правительство, оппозиция, либералы, националисты. Даже коммунисты, вроде бы, есть. Хотя вроде бы и нет - ведь они же официально объявили себя социал-патриотами. А Ленин же социал-патриотов считал врагами большевизма.

Правда, у нас социал-патриотами числятся политики из «Родины». Но их уже записали в фашисты. Сами они, особенно, когда ездят в турпоездки на Запад, хотят быть социал-демократами. А фашистами - самую капельку - у себя дома. Теперь, когда «Родина» сменила руководство, все окончательно запуталось. Если все зло было связано с одним Дмитрием Рогозиным, то его смещение с поста партийного лидера равнозначно исчезновению фашистской опасности. Но смена лидера не привела ни к малейшим изменениям в программе и идеологии. Что же получается? То ли фашистом был один Рогозин, то ли были и другие фашисты, но после ухода Рогозина они как-то сразу перестали считаться таковыми?

Впрочем, как быть с «Родиной» еще, видимо, не решили. Важные кремлевские дяди должны хорошенько подумать. Это им домашнее задание на майские праздники.

Чем больше пытаешься уловить смысл, тем больше он ускользает. Оппозиция согласовывает свои действия с президентской администрацией, и не слишком сильно скрывает это. Представители администрации президента одновременно управляют и сторонниками и противниками существующего режима.

В этом, конечно, суть управляемой демократии. Но в чем смысл самого управления?

Наиболее точный образ происходящего - театр марионеток, только не настоящий, а сказочный, тот самый, из «Золотого ключика», где куклы вдобавок ко всему еще и живые. У них складываются какие-то странные отношения с кукловодами и между собой, и самое заветное желание любой марионетки состоит в том, чтобы сорваться с веревочки - только что потом она будет делать?

Самое интересное, что кукловодов сразу несколько и пытаются играть они каждый свой собственный спектакль, стравливая кукол, отталкивая друг друга со сцены и путаясь в ролях.

Строго говоря, принято считать, что основных кукловодов два, и оба работают в президентской администрации. Владислав Сурков выступает мастером тонкой политической манипуляции, изящных комбинаций, выстраивает сложную систему сдержек и противовесов, в результате работы которой должен совершенно легитимно, но с запрограммированным результатом победить заранее подобранный кандидат. Неизвестно только, кто это будет.

Игорь Сечин - художник иного направления. Он, скорее, работает в жанре «хоррор». Дестабилизация и непредсказуемость должны стать фоном политической драмы, в последнем действии которой реальная власть и влияние окажутся в руках силовых структур. Непонятно только, что силовые структуры будут с этой властью делать?

Главный герой - президент Путин - он же декорация, на фоне которой все это происходит. Самостоятельной роли ни в одном сценарии он не играет, но без него спектакля не будет. Зрителям обещали его участие - и никого не обманывают.

Увы, от дефицита смысла страдают не только зрители, но и кукловоды политического театра. Что принесет нам победа той или иной стороны? Чем один из разыгрываемых сценариев лучше другого?

Соперники, разумеется, отличаются друг от друга. У всех свои специфические интересы, обязательства, предпочтения. За каждой политической комбинацией - определенный расклад. Но у всех них есть что-то общее: по большому счету они все заинтересованы в том, чтобы общественное устройство оставалось неизменным. Оно устраивает всех участников спектакля. Оно не нравится только зрителям.

Система, сложившаяся в середине 1990-х годов, идеально приспособлена для удобства бюрократов и собственников. Беда в том, что, порой, они доставляют известные неудобства друг другу. Возникают частные проблемы и локальные конфликты. Именно в их разрешении состоит смысл политического процесса, совершенно недоступный и не интересный ни для кого из нас. Ибо это не наши интересы. Победа одной из сторон ничего не может нам дать. Единственное, что затрагивает нас, - это побочные эффекты борьбы. Много ли побьют посуды при выяснении отношений? Много ли поломают мебели? Не полетит ли со сцены в голову зрителя какой-то тяжелый предмет? Надо быть внимательным!

Мы обречены смотреть представление, хотим мы или нет. Плату за вход с нас собирают принудительно. И бежать некуда, ибо в соседнем театре примерно такое же представление.

Иногда нас даже принуждают в спектакле участвовать. От нас непременно требуются рейтинги и голосования, аплодисменты и восторженные возгласы. Время от времени нас обязывают выступить в качестве хора.

Многие уже не могут смотреть на все это. Они отворачиваются и засыпают. Некоторых тошнит. Кое-кто пробирается на сцену - и его тут же приспосабливают на роль куклы.

Рано или поздно, конечно, зрителям все это осточертеет настолько, что они вырвутся на сцену и все здесь разнесут.

Интересно, когда?


ЧТО ТАКОЕ СРЕДНИЙ КЛАСС?


Эхо Москвы. 2006.

№ 23:09-24:00. 25 апреля

Ведущие: Антонина Самсонова

Гости: Борис Кагарлицкий, Вадим Радаев

ТОНЯ САМСОНОВА: Добрый вечер еще раз. В Москве 23 часа 9 минут. Это программа «Лукавая цифра». Ну, к сожалению, мы обсчитались сегодня в ролике. Маши Майерс сегодня нет, нас трое. Я представляю Вам наших гостей - Борис Кагарлицкий, социолог, политолог, автор книги «Восстание среднего класса». Добрый вечер, Борис.

БОРИС КАГАРЛИЦКИЙ: Добрый вечер.

Т. САМСОНОВА: И Вадим Валерьевич Радаев, первый проректор Государственного университета Высшей школы экономики, профессор, доктор экономических наук. Добрый вечер.

ВАДИМ РАДАЕВ: Добрый вечер.

Т. САМСОНОВА: И мы сегодня с Вами поговорим о том, что такое средний класс. Тут мне пишут на пейджер, что если мне не понятно, что такое средний класс, то я могу узнать об этом в своем университете. И я вот, пользуясь случаем, спрошу у своего первого проректора. Вадим Валерьевич, что такое средний класс? Вам понятно вообще, что такое средний класс?

В. РАДАЕВ: Да, мне понятно, что ответов здесь множество. И ответ на вопрос, большой он или маленький, всех это интересует, тоже множество. Какие критерии, показатели выберешь, столько и получится. Ну, не то, чтобы от 0 до 100%, но от 5 до 50% насчитать можно и вполне корректно.

Т. САМСОНОВА: Борис, что такое средний класс?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, Вы знаете, с точки зрения, по крайней мере, марксистской социологии, это термин абсолютно не корректный и абсолютно такой абстрактный, расплывающийся, но, тем не менее, это термин очень важный, потому что, на мой взгляд, в марксистских категориях, ну, может быть, даже не только в марксистских, но в категориях такой традиционной, классовой социологии, действительно не понятно, что такое средний класс, как его определить в общественном разделении труда, где он, что он. Но есть одно обстоятельство. Средний класс, это, прежде всего, достаточно большое количество людей, которое считается себя средним классом. Это, прежде всего, своеобразный культурный феномен.

Т. САМСОНОВА: Т.е. это не то, что мы берем самую маленькую зарплату по стране, самую большую зарплату по стране, выделяем среднюю какую-то, плюс, минус 20% и говорим: вот эти вот - средний класс.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: В том-то и дело, что как бы Вы не считали, ничего не получится. Вот кто такие наемные работники, можно понять, кто такие собственники, можно понять. Ну, в конце концов, можно понять, кто такие мелкие лавочники, это все ясно. Я вот кто такие представители среднего класса - это какая-то загадка. Почему? Потому что это просто люди, которые считают себя средним классом. Это в первую очередь культурный феномен и отчасти идеологический феномен.

В. РАДАЕВ: Ну, понимаете, можно, конечно, людей спросить, это действительно называется признаком самоидентификации. Относите там себя к среднему классу, или не относите. И стабильно процентов 45-50 к этому классу отнесут.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, в Европе все-таки.

В. РАДАЕВ: Нет, нет, у нас, у нас. Каждый год одно и тоже.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Советский средний курс.

В. РАДАЕВ: Но это нам мало что говорит, к сожалению, о том, что это за люди, как они живут. Поэтому признак самоидентификации, на самом деле, не самый интересный, хотя и самый простой. Раз, спросили, люди ответили.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, а он просто единственный по-своему научный. Мы хотя бы можем его определить в каких-то категориях. Потому что, когда мы начинаем считать, вот сколько рублей, сколько долларов, какие признаки, мы с Вами сразу обнаружим, что мало того, что у нас с Вами не сойдется точка зрения, у каждого из нас сразу же появятся свои проблемы. А по самоидентификации, кем себя люди считают, мы, по крайней мере, можем сказать: люди считают себя средним классом. Почему? Ну, там есть какие-то критерии, которые мы можем обсудить на самом деле.

В. РАДАЕВ: Ну, потому что их спросили, и они что-то слышали. Есть якобы какой-то или должен быть какой-то средний класс.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Тогда есть еще и критерий идеологический. Правильно? Значит, есть идеология современная, которая нам объясняет, что хорошо быть средним классом, что надо быть средним классом, что это именно то, что так правильно и перспективно, везде хотят быть средним классом.

В. РАДАЕВ: Точно, точно. Общество нуждается в разумных мифах, и средний класс - один из таких мифов, на самом деле. Он показывает образец того, как по нашему мнению основная масса населения должна жить. Откуда он берется, тоже понятно. Он заимствуется из практик развитых западных стран, и все это называется средним классом.

Т. САМСОНОВА: Ну, если это миф, и люди склонны просто себя называть средненьким чем-то, ну, особенно не выделяться. Я не хуже других и не лучше других, почему возникает при вопросах, которые нацелены исключительно на самоидентификацию, вот, например, Фом спрашивает: относите ли Вы себя к среднему классу? Если в 98 году относят себя 20%, то к февралю 2004 го уже 43%. Т.е. заметный рост. Это что люди стали такими оптимистами или…

В. РАДАЕВ: Да, нет, более корректно померили. Левада мерил это и в 98м и тоже было 45%.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Т.е. как померишь, так и получится.

В. РАДАЕВ: Это точно.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Но тут есть один нюанс. На мой взгляд, это не просто миф, это миф определенным образом сформированный, он сформирован в рамках общей системы идеологического управления обществом. Т.е. понятно, что мы можем сколько угодно говорить о демократии, свободе и т.д. Но есть определенные господствующие идеологические схемы, которые проходят, скажем, не только через политическую пропаганду. Это же не только телевидение, которое гонит нам, допустим, новости или последнюю речь президента. Но это же, пожалуйста, реклама. Это тот потребительский стандарт, который нам дают. И ведь этот потребительский стандарт, он предполагает не только, что я должен то-то, то-то купить, но покупая это, я еще себя включаю в определенную систему координат, мне дают определенные ценности, определенные правила жизни, определенные представления о себе, все это вместе. И в этом плане действительно, стремление быть средним классом, это стремление быть или казаться успешным членом существующего общества. Мне кажется, это очень важный момент.

В. РАДАЕВ: Абсолютно согласен. Т.е. есть дымовая завеса мифа, а из-под этой дымовой завесы приходят совершенно прагматичные цели, маркетинговые цели. Сначала людям говорят: вот идеал таков. Ты должен жить, как там, на проклятом Западе, т. иметь…

Т. САМСОНОВА: У тебя должна быть такая потребительская корзина.

В. РАДАЕВ: Конечно, потребительская корзина. Приличное жилье. Кстати, целевые ориентиры очень достойные. В банке какой-то круглый счет. Должен быть статус, конечно, и т.д. и т.п. А потом, если ты хочешь войти вот в этот клуб, тебе вот надо купить вот это, вот это, вот это. И пошло поехало, конкретные совершенно вещи тебе начинают продвигаться уже на потребительском фронте.

Т. САМСОНОВА: Но позвольте. Получается такая упрощенная картинка среднего класса, которую используют маркетологи, заставляя нас потреблять, потреблять, потреблять или стремиться к чему-то. Но вот, например, Тоинби, утверждал, что западная цивилизация - это цивилизация среднего класса. И есть такое мнение, что будь в России в 17м году класс средний и класс собственников, которым было бы, что терять, которые бы себя ощущали в этой среде комфортно, не произошло бы революции.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, я, во-первых, с этим не согласен.

Т. САМСОНОВА: Т.е., извините, у среднего класса появляются большие функции, чем просто идеал иметь…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Очень любопытная социология начала 20 века. Потому что уже кое-какая социология в России была, и она показывает одну удивительную особенность. Вот до примерно лета 17го года самым радикальным, самым революционным элементом в русской деревне был кулак. Вот он как раз наиболее был настроен на то, чтобы свергнуть помещика, свергнуть царя и т.д. Потому что он надеялся выиграть от раздела помещичьих земель. Он находился в прямой конкуренции с помещиком.

В. РАДАЕВ: Ну, да, и собственников навалом было, кстати говоря, мелких.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Так что мелких собственников и даже средних было довольно много. Это не объясняет многое. Другое дело, что ведь речь идет о том, что мы все время подменяем разные понятия. Давайте называть вещи своими именами. Западная цивилизация - это не столько цивилизация, сколько капитализм. Т.е. когда мы говорим о западной цивилизации, которая, конечно, существует, как культурный феномен, бесспорно, но мы очень часто, на самом деле, под этим имеем виду капитализм, который предполагает определенную социально-экономическую систему. И возвращаясь к вопросу о потреблении, я еще раз хочу сказать, что потребление - это не просто некий стандарт жизни. Это идеология. И обратите внимание, как строится современная реклама. Она же нам не говорит, что нужно купить эту пару джинсов, потому что они хорошо сидят и т.д. Они говорят: купи эти джинсы, как символ успеха. Или символ молодости.

В. РАДАЕВ: И более того, покупая эти джинсы, ты спасаешь Россию.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, можно и так.

В. РАДАЕВ: Ибо продвигаешь… ты становишься вот этой самой молодой, новой Россией. Вытягивая себя за волосы, ты и Родине помогаешь.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Совершенно верно.

Т. САМСОНОВА: Какая-то сомнительная концепция рекламы. Чтобы человек хотел быть средненьким.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Он не средненький.

В. РАДАЕВ: Да, да, ну, это маркетинговая вещь.

Т. САМСОНОВА: Он хочет покупать джинсы, чтобы быть элитным. Он не стремится быть средним классом.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, нет, нет. Понимаете, дело в том, что, вот тут я не знаю, согласятся со мной или нет, возможно, тут наметятся некоторые разногласия, потому что это идеологический вопрос, на мой взгляд, средний класс - это ключевой миф именно либеральный и особенно неолиберальной идеологии. Почему? Потому что он не предполагает, что человек средненький. Вот Вы, Тоня, сразу сделали такой акцент - средненький, так себе. Это, между прочим, такой интеллигентский акцент будет. Что средненький конформист - это плохо. С точки зрения интеллектуала - да, плохо. А с точки зрения идеологии неолиберализма - это вовсе не значит, что средненький. Это значит, что средний класс - опора стабильности, опора демократии и т.д. Я лично, например, с этим не согласен. Про кулака я не случайно привел пример. Средние слои и слои мелких и средних собственников далеко не обязательно - те люди, которые заинтересованы в стабильности. Они могут быть и людьми, которые раскачивают лодку. Все зависит от конкретной ситуации. Собственно это я и написал в книге «Восстание среднего класса». Что это миф о том, что средний класс обязательно является опорой демократии, процветания, стабильности. Все по-разному бывает.

В. РАДАЕВ: Я согласен с одним. Не согласен с другим. Согласен с тем, что в среднем классе ищут все положительные черты, которые существуют только на свете. Действительно все самое лучшее - это и есть наш средний класс. Но я не совсем согласен, что это миф либеральный или только либеральный. Консерваторы в нем тоже очень много полезного усматривают. Они ищут слои именно консервативные, которые , например, голосуют, как надо, за существующую власть. Т.е. не примыкают к радикалам ни левого, ни правого толка, а держатся вот такой здоровой позиции, т.е. голосуют за нынешнюю власть.

Т. САМСОНОВА: Ну, это же очень очевидно, потому что средний класс - это люди, у которых все стабильно. У них есть дом, квартира, дача, машина, допустим. И я не знаю, какие сейчас атрибуты, хотелось бы Вас спросить. У них есть нормальная зарплата. Они живут не хуже и не лучше. И им при сегодняшних условиях хорошо. Это человек лояльный, человек среднего класса.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Тоня, проблема в том, что опять зависит от ситуации. Потому что вот представьте себе средний класс России образца июля 98 года.

Т. САМСОНОВА: С трудом, но предположим.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, почему, нормально, по опросам тогда где-то порядка 12% населения могло идентифицироваться, как средний класс.

Т. САМСОНОВА: Это когда человека спрашивают: Вы средний класс? Он говорит: да.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, знаете, это было очень интересное исследование, которое сделали не социологи, и даже не маркетологи, а текстильщики. Это было очень интересное явление, потому что текстильная промышленность в России, она находилась, как известно, на пике кризиса в тот момент. И у них была проблема, как выделить группу людей, которые вообще покупают российский текстиль. Потенциально хотя бы могли бы его купить. Получалось, что верхние слои населения они будут покупать импорт, причем качественный импорт. Нижние слои тоже будут покупать импорт, но китайский, дрянной, турецкий и т.д. Значит, можно было найти только вот этот средний слой, который потенциально мог бы покупать более-менее сносный российский текстиль. Вот они провели это исследование. У них получилось 12% тогда средний класс. Ну, тем не мене 12% даже, казалось бы, это маленькая цифра по сравнению с масштабом страны, но подумайте, это все равно миллионы людей. И вот… прошу закончить дать мне возможность. Так вот этот средний класс в июле 98 года чувствует себя очень даже не дурно. А вот в конце августа он себя чувствует очень даже дурно. И когда грохнулся рубль в августе 98 года, то основной удар пришелся именно по среднему классу. Самые большие потери, самый большой ущерб понесли вот эти самые средние слои. Потому что даже если кто-то потерял миллионы долларов, то у него еще остались другие миллионы, а те, кто находились на самом низу обнаружили, что картошка, как она была, так она и осталась, а вот средний класс действительно его так покачнуло, что после это, кстати говоря, в России началось довольно заметное идеологическое полевение. Т.е. до августа 98 года в России левых, как идеологическое направление среди молодой интеллигенции практически не было. После августа 98 года просто на глазах все стало происходить.

В. РАДАЕВ: Ну, с парой серьезных поправочек. Во-первых, все ведь ситуативно в известной степени с этим средним классом. И те, у кого были долларовые сбережения, они, в общем, не пострадали. Если б текстильщики провели свой опрос вторично, повторно, фул ап бы сделали в сентябре, то правильный ответ про средний класс им как раз и дали бы. Эти, достаточно многочисленная группа с долларовыми сбережениями.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, почему, банки рушились, и там долларовые сбережения тоже пропадали.

В. РАДАЕВ: Да, пострадали люди. Но преувеличивать я бы тоже не стал. Мы же знаем, что уже в середине 99-го года рост пошел.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, конечно. Я просто говорю о том, что средний класс может казаться очень уязвим. И он как раз зачастую гораздо более уязвим для экономической конъюнктуры, чем верхи и низы. Потому что низы - это тот самый пролетариат, которому нечего терять, по Марксу. А верхи, так сказать, они есть верхи, правящий класс.

Т. САМСОНОВА: Вадим Валерьевич, Вы сказали, что средний класс - ситуативное понятие. И я думаю, если я Вас правильно поняла…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, тут мы согласны, кстати.

В. РАДАЕВ: Результаты измерения ситуативные. Особенно, если речь идет о самоидентификации. Если мы спрашиваем, как Вы относите себя к среднему классу или нет, то в сильной степени это зависит от ситуации. Если же брать какие-то объективные показатели, ну, например, социально-професиональные, наличие высшего образования, регулярная занятость, позиции на рынке труда, тут вещи более постоянные. И здесь доли там будут меньше, но зато они так скакать не будут. Не будут прыгать от 10 до 50.

Т. САМСОНОВА: Я думаю, нас просто сейчас слушают слушатели и думают…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Которые считают себя средним классом.

Т. САМСОНОВА: И они думают, а я-то средний класс, или нет. Ну, т.е. мало ли к кому я себя отношу. Кстати, у нас есть такие результаты опросов по аудитории «Эхо Москвы» в интернете, мы к ним позже обратимся. Ну, вот как понять человеку, он средний класс или нет. Что у него должно быть?

В. РАДАЕВ: Ну, вот в социологии классический самый способ измерения - это социально-профессиональный. И к среднему классу традиционно относили тех, кого называют «профессионалс». Т.е. люди с высшим образованием. Те, кто регулярно заняты и заняты на позициях, требующих высшего образования. Не зависимо от того, сколько они зарабатывают много, мало, это и есть средний класс. Другая часть среднего класса - это малые предприниматели, собственники, которые тоже, совсем они маленькие или покрупнее, много они зарабатывают, мало зарабатывают, это тоже вроде бы часть среднего класса. Вот легко себя соотнести совершенно объективно, устойчиво.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, сюда же, видимо, относятся и менеджеры, как отдельный, все-таки специфический отряд, что называется.

В. РАДАЕВ: Менеджеры по продажам.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, не менеджеры по продажам. Да, естественно, у нас сейчас менеджером называют вообще всякого человека.

Т. САМСОНОВА: Менеджер по уборке.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, у нас все уже стали менеджерами. Это, знаете, вот как, говорят, что на Кавказе кругом одни князья, так вот у нас кругом менеджеры. Но в социологическом смысле, конечно…

В. РАДАЕВ: Руководителей…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Руководителей среднего звена это в Советском Союзе называлось. Советский термин.

В. РАДАЕВ: Это можно отнести. А вот собственно руководители, первые, там вторые лица, они все-таки продвигались наверх.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, я просто хотел сказать, что вот обратите внимание, мы сейчас начали перечислять эти группы, это же разные группы, т.е. социологически это разные группы с разными интересами, зачастую же конфликтующими интересами.

Т. САМСОНОВА: У них нет ощущения единства, да.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, а при этом по потребительской корзине и по некоторым культурным моментам, т.е. по общей культурной норме, действительно, они вроде бы попадают в одну и ту же категорию. Поэтому, в самом деле, получается…

В. РАДАЕВ: Тоже, боюсь, что не попадают.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, у них у детей у всех кукла Барби. Или там они смотрят одни и те же фильмы.

В. РАДАЕВ: Да, тоже не у всех. И поэтому с социологической точки зрения, если вот мерить по этим объективным показателям, никогда мы одного среднего класса, единого и неделимого не получим. Их всегда будет множество, т.е. корректно говорить «средние классы».

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, конечно.

Т. САМСОНОВА: Зачем тогда нужно это определение, если у одних получается 80%…

В. РАДАЕВ: Что значит, зачем нужно. Оно есть уже, куда же нам от него деваться? Раз есть, надо с ним работать.

Т. САМСОНОВА: Ну, и продолжайте исследования бешенное количество, если всем понятно, что это миф. И что это, как померишь, какую линейку возьмешь, столько у тебя среднего класса и будет. Что с ним делать-то?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Миф, он тем и силен, что не всем понятно, что это миф. Понимаете, когда миф перестает быть мифом, он становится сказкой. Вот пока средний класс - это миф. Вот когда перестанут верить в средний класс, это будет сказка.

В. РАДАЕВ: Это работает.

Т. САМСОНОВА: Т.е. солидному человеку лучше не использовать понятие средний класс, чтобы не показаться смешным в глазах людей, которые понимают, что это миф.

В. РАДАЕВ: Да. нет. Это миф работающий и разумный. И использовать это понятие вполне можно. Ничего зазорного нет.

Т. САМСОНОВА: Вот нас на пейджер спрашивает Алла: «Добрый вечер, уважаемый г-н Кагарлицкий, расскажите о том, когда доля среднего класса в России будет соответствовать уровню сильного гражданского общества?» Видите, какая там структура.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, вот видите, как раз четко структура мифа…

В. РАДАЕВ: (ГОВОРЯТ ВМЕСТЕ) 2008 года.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, структура мифа очень четко сказывается. Потому что мы сразу видим взаимосвязь. Ага, много гражданского общества, много среднего класса. Как бы проводится значок равенства между ними. И это типичный образец мифологического мышления, потому что мы можем иметь страны с очень сильным гражданским обществом. Ну, например, Индия. Индия, извините, это старейшая демократия.

Т. САМСОНОВА: Лучшая демократия.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Старейшая демократия в Азии, по крайней мере. И у нее демократического опыта, извините, куда больше, чем у России, по крайней мере. Не говоря уж о временах республики. Но даже при английском владычестве там какие-то были конституционные нормы и т.д. Причем действительно общество очень динамичное. И в гражданском смысле очень интересное. Но средний класс в Индии, особенно в отношении к массе миллиарда людей, это очень маленькая пропорция. И, наоборот, можно взять страны с относительно большей долей среднего класса. Тоже со своеобразным гражданским обществом, но, по крайней мере, крайне не стабильным. Это, скажем, южный конус Латинской Америки, т.е. Аргентина и Уругвай. Это страны, где относительно высокий, по крайней мере, для Латинской Америки процент среднего класса считается. Но там были диктатуры, перевороты, недавние волнения в Аргентине, Уругвае и т.д. и т.д. Т.е. нет здесь прямой связи. Гражданское общество рождается там, где люди способны к самоорганизации. И если они способны к самоорганизации на низовом уровне, в том числе даже и в бедности, то соответственно, это и будет гражданское общество, где бедные способны отстаивать свои права. Если Вы будете иметь общество, где только средний класс отстаивает свои права, ну, это будет, как минимум, очень не справедливое общество. Когда, впрочем, Индия, социально очень не справедливая, то там происходит борьба. И люди защищают свои права.

В. РАДАЕВ: Ну, если оставить в стороне гражданское общество, то другая сторона мифа о среднем классе проявляются, когда начинают, или пытаются его измерить. Вот здесь и сейчас. Многие задаются этим вопросом, и, как правило, получается такой стандартный ответ: средний класс в России есть, но он маленький. Ну, а почему он маленький? Хотя казалось бы средний, он же в середине. Следовательно, среднего не бывает. По любому статистическому распределению среднего не может быть мало. Ответ заключается в том, что говорят «средний», а имеют в виду не средний вовсе. По крайней мере, в статистическом каком-то социологическом смысле, а берут, имеют в виду некоторую небольшую прослойку, которая над средним расположена. Ну, то, что еще называют аппер мидл - выше средней. Вот как бы такую самую преуспевающую, или лучшую.

Т. САМСОНОВА: Тех, которым хорошо.

В. РАДАЕВ: Да, да, да. Т.е. говорим «средний», а понимаем-то…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Или тех, кто думает, что им хорошо.

Т. САМСОНОВА: Вадим Валерьевич, вот Вам вопрос пришел от Георгия из Москвы: «В советское время мы были лояльными, с высшим образованием, у нас была средняя зарплата, мы были средним классом. Как получилось, что в несколько дней все порушилось?» И я просто хочу, может быть, добавить к этому вопросу такие цифры. В 88м году, в советское время людей спрашивали: относитесь ли Вы к среднему классу. Тогда 70% относили себя, да. Вот такая самоидентификация. Тогда как в 95 году это цифра уменьшилось вдвое. Вот наглядная иллюстрация. Как так было, что мы были лояльными, с высшим образованием, у нас было все хорошо. И в один момент все порушилось.

В. РАДАЕВ: Ну, почему мы были лояльными общеизвестно. Я вот про средний класс я хотел бы напомнить такую вот интересную вещь. При советском-то строе человек с высшим образованием, способный, квалифицированный, наверное, вот как коллега, который вопрос задает. Работавший в научно-исследовательском институте, получал 125 р. в месяц. Если он защищался, он получал 175 р. в месяц. В то время, как водитель троллейбуса получал, как минимум вдвое больше. И в то время как уборщица, которая убирала помещения, которая получала ровно столько, сколько этот квалифицированный специалист. Все были средним классом. Мы об этом…

Т. САМСОНОВА: Просто вне рыночной экономики среднего класса быть не может.

В. РАДАЕВ: Нет, мы об этом сожалеем, об этом времени?

Т. САМСОНОВА: Надо спросить у Георгия.

В. РАДАЕВ: Действительно, все были средние, все были лояльные. Вот как Вы говорили «средненькие».

Т. САМСОНОВА: Средненькие, да.

В. РАДАЕВ: Сейчас, конечно, дифференциация возросла. У дифференциации есть свои негативные стороны. Но, по крайней мере, ну, там Вы скажете, рынок, или жизнь, или что там понемножку начинает расставлять по местам. Те, кто получили хорошее образование, квалификацию и работают на соответствующих позициях, они и получают сейчас больше. Я не имею в виду сейчас каких-то собственников, а тех, кто просто честным трудом, что называется. Или мы хотим вернуться туда, когда получать наравне.

Т. САМСОНОВА: Но когда были гарантии, когда ты был уверен, что завтра все будет спокойно, что не будет дефолта 98 года, как говорит Борис, после которого настроения левые увеличиваются.

В. РАДАЕВ: Ну, да, были гарантии, что завтра ничего не случится.

Т. САМСОНОВА: Да, да, да. Что завтра наступит.

В. РАДАЕВ: Ни плохого, ни хорошего.

Т. САМСОНОВА: Но, тем не менее, представьте себе человека, у которого есть квартира, у которого есть сбережения в банке, и по настоящим законам все у него замечательно, и он средний класс. Но завтра дефолт, и он все теряет. И он понимает, что при данной ситуации, кто он, он не знает. Мне кажется, такая проблема. Борис?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Я позволю себе сказать два слова. Тут есть один нюанс. Описывается этот человек. Кто он? Образованный, он трудолюбивый и т.д. и т.д. и еще имеет соответствующую работу. Вот, между прочим, маленькая деталь. Вот есть вещи абсолютно находящиеся за пределами индивидуального контроля. Попросту говоря, я сталкиваюсь с одним человеком, который великолепно моет окна. Он специалист по мытью окон. На самом деле он первоклассный геолог. Первоклассный геолог, начальник геологической партии. Но геология накрылась вместе с советской системой. И, понимаете, да, он очень добросовестный, трудолюбивый человек. Он и окна замечательно моет. Он этим зарабатывает. Может быть, он даже не плохо сводит концы с концами в итоге. Тем более, есть очень интересные данные западных, по крайней мере, американских социологов, которые показывают, что когда человек квалифицированного труда переходит в сферу не квалифицированного, он там работает лучше зачастую, чем представители вот этих профессий низкой квалификации. Ну, потому что у него есть какие-то преимущества. Т.е. может быть, у него там с окнами все в порядке, я рассказываю реальную историю, но я Вас уверяю, что этот человек не чувствует себя неудовлетворенным, несчастливым в связи с тем, что он потерял не просто свою работу, но и свою специальность и свою квалификацию. Другой пример, который меня потряс еще больше, это когда у меня на даче завелись крысы. И вызвали специалиста по уничтожению крыс, выяснилось, что это бывший полковник морской пехоты.

Т. САМСОНОВА: Т.е. с его корабля убежали крысы.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, да, да. И он мне потом рассказывал, потому что, конечно, после уничтожения крыс мы с ним выпили по бутылке водке. Причем мы выпили две бутылки на двоих. И это был очень интересный опыт. Так вот он рассказывал, как у нашего какого-то нового русского в доме нашел итальянских крыс, которых не брал никакой советский яд. И он бегал с табельным оружием по дому нового русского и палил по крысам из пистолета. Так вот я Вас уверяю, что этот человек был глубоко несчастен. Понимаете, не надо думать, что все зависит от человека. Надо прекрасно понимать, что, в конечном счете, система все-таки сильнее человека. Будь то советская система, будь то капитализм. И вот в этом как раз драма и состоит.

В. РАДАЕВ: Конечно, я не склонен утверждать, что все замечательно, и что все выиграли. Когда происходит ломка такого масштаба, как произошла у нас, то действительно от человека многие вещи не зависят. Кто-то сумел сохранить свое место, в том числе и в геологии или в морской пехоте там, еще где-то, кто-то вынужден был уйти. А кто-то еще хуже, остался не у дел, остался без работы. Конечно, это боль все.

Т. САМСОНОВА: 725-66-33 - телефон нашего эфирного пейджера. А напоминаю, Вы слушаете радиостанцию «Эхо Москвы» 91,2 FM. Передача «Лукавая цифра». У микрофона Тоня Самсонова. И у нас в гостях Борис Кагарлицкий, социолог, политолог, автор книги «Восстание среднего класса», Вадим Валерьевич Радаев, первый проректор Государственного университета Высшей школы экономики, профессор, доктор экономических наук. И мы с Вами говорим на тему: что такое средний класс?

Т. САМСОНОВА: Как Вы считаете, большинство людей в России живут лучше Вас, хуже Вас, или так же как Вы? Спрашивали мы наших радиослушателей на сайте echo.msk.ru. И поучили следующие результаты. Проголосовало порядка 2500 человек. Как Вы думаете, какой самый популярный ответ? Значит, лучше меня живут, хуже меня живут, или так же, как я.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, я думаю, что считают, что большинство людей живут хуже.

Т. САМСОНОВА: А Вы, Вадим Валерьевич?

В. РАДАЕВ: Я думаю, что также. Большая часть людей считает, что также как они.

Т. САМСОНОВА: Т. е. получается, что слушатели «Эхо Москвы» так сознаются, что вот мы такие хорошие. И все живут хуже.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, нет, нет. Я просто уже сталкивался с очень интересными опросами.

Т. САМСОНОВА: Оптимисты.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Которые показывают удивительную вещь. Когда человека спрашивают, как Вы оцениваете общую ситуацию в стране. И он начинает говорить, все ужасно, катастрофа…

В. РАДАЕВ: Да, все плохо.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Плохо, плохо, плохо. А потом ему задают вопрос: а как Вы оцениваете свою ситуацию, ситуацию своей семьи. И он говорит: ничего, не так уж плохо, кое-как справляемся. Т.е. в итоге оценка своей ситуации оказывается более позитивной, чем оценка общей ситуации. Самое смешное, что, я думаю, что и то, и другое правда. На мой взгляд, индивидуальная ситуация человека, и ситуация стран - это разные вещи. Т.е. можно иметь людей с более, менее сносной ситуацией. И это отнюдь не значит, что нет кризиса в стране.

В. РАДАЕВ: Ну, т.е. чем шире рамка, тем пессимистичнее оценки. В стране все плохо, в городе, ну, так себе.

Т. САМСОНОВА: А у меня все в порядке.

В. РАДАЕВ: Да, буквально. В микросреде более, менее, а у меня все прилично.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, ну, это же и то и другое может быть правдой, вот что самое интересное.

В. РАДАЕВ: Совершенно верно, да.

Т. САМСОНОВА: Итак…

В. РАДАЕВ: Ну, давайте.

Т. САМСОНОВА: Прав был все-таки Борис. Потому что самый популярный ответ - 56% - большинство живет хуже, чем я. Большинство живет так же, как я - 34%. И всего 7% таких пессимистов - большинство живет лучше, чем я. Т.е. 93% наших радиослушателей таки, жизнь им нравится. Т.е. все у них хорошо.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, а это не значит, что жизнь им нравится. Это значит, что они считаю, что другим еще хуже.

В. РАДАЕВ: Да. Надо еще знать, кто Вам звонил.

Т. САМСОНОВА: Да, это пока не понятно.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Это социологическая категория слушателей «Эхо Москвы».

Т. САМСОНОВА: Ну, давайте тогда по России. Сравним с Россией. В России хуже меня живут в основном все в России. Так считают 33% населения. Также 45%. И лучше меня 13%. Т.е. динамика абсолютно такая же.

Т. САМСОНОВА: А, нет, наоборот. Все средненькие.

В. РАДАЕВ: Я Вам говорил, 45% это как раз ключевая цифра.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, это сейчас, да, кстати. Это тенденция последнего времени.

В. РАДАЕВ: 45-50%.

Т. САМСОНОВА: Это хорошо, плохо, никак?

В. РАДАЕВ: Никак. Нормально.

Т. САМСОНОВА: Потому что средний класс - не понятно что.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Тоня, извините, а что такое хорошо или плохо, да?

Т. САМСОНОВА: Ну, вот мне бы было лично, как гражданину Российской Федерации, если бы большинство людей …

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Все жили лучше Вас.

Т. САМСОНОВА: Считали, что 100% населения считали, что все живут хуже, чем они.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Почему?

Т. САМСОНОВА: Т.е. у них был бы такой уровень оптимизма. И уверенности в сегодняшнем дне и в своих силах.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Чтобы все считали, что они живут хуже, чем они, значит, была бы кругом просто сплошная бедность. А просто каждый считал, что всем остальным еще хуже.

Т. САМСОНОВА: Хорошо, а если б все считали, что все живут, так же, как они, это был такой матерый Советский Союз?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Это был бы либо Советский Союз, либо Швейцария. Вы понимаете, либо крайний вариант коммунистической системы, не крайний, но такой зрелый, брежневский вариант коммунистической системы, либо зрелый вариант такого жирного, бюргерского капитализма. И в том, и в другом случае результат был бы ровно одинаковый.

Т. САМСОНОВА: Так, ну, первые два ответа Вам не понравились. Тогда получается хороший ответ, если бы все жили хуже меня.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, Вы знаете, наверное, самый лучший ответ был бы: да, знаете, мне все равно.

Т. САМСОНОВА: Затрудняюсь ответить.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Причем все равно не по поводу того, как живут другие, а все равно, как живу я, понимаете, в этом смысле. Т.е. я думаю о другом. Я думаю о высоких ценностях, об искусстве там, о культуре, не знаю, о мироздании, а все остальное, это, конечно, очень интересно, но второстепенно. Вот это, наверное, был бы для меня интересный ответ.

В. РАДАЕВ: Тоня, Вы себя-то относите к среднему классу, кстати?

Т. САМСОНОВА: Аппер миддл.

В. РАДАЕВ: Ах, даже аппер мидл! Это, по каким критериям? Вы студента, извините. У Вас даже диплома о высшем образовании нет.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, она же, по-моему, в Высшей школе экономики учится?

Т. САМСОНОВА: Да.

В. РАДАЕВ: А, да. Все, стоп, стоп.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Высшая школа экономики - это ж кузница кадров.

В. РАДАЕВ: Все я понял. Этого же достаточно. Да. Аппер мидл.

Т. САМСОНОВА: Это же, кстати, очень интересный подход, когда у человека, помимо того, что у него есть сейчас, есть еще перспектива. Т.е. возьмем двух клерков…

В. РАДАЕВ: Очень убедительно, согласен.

Т. САМСОНОВА: Оба в совершенно одинаковых постах… В общем, не важно. Одинаковые клерки. Одному 40 лет, другому 20. Один работает 5 лет на этом месте и второй работает 5 лет на этом месте. Только один, это уже финал его карьеры, а для другого вся жизнь впереди.

В. РАДАЕВ: Вы правы, кстати, высокая стратегиционная теория предполагает, что надо это обязательно учитывать, т. е. карьерные шансы на рынке труда, будущие карьерные возможности. Т.е. мерить бывает не просто. Но, разумеется, это очень важно.

Т. САМСОНОВА: Светлана Ивановна задает вопрос: «Ваши опросы не корректны, они проводились на сайте «Эхо…», т.е. среди лиц, имеющих доступ к интернету. А это люди с определенным уровнем достатка. Пенсионеры ответили бы совсем по-другому». Светлана Ивановна, мы, поэтому и говорим, что результаты опросов проводились среди слушателей, которые проголосовали. Таким образом, обозначаем группу. Ну, вот действительно интересно, является ли наличие компьютера каким-то таким маркером, относящим человека к среднему классу?

В. РАДАЕВ: Ну, если рассматривать компьютер, как вещь, с определенной ценой, то уже давно нет. Сейчас компьютер может себе позволить, как мобильный телефон, иметь каждый. А вот если рассматривать это, как технологию, т.е. компьютер, как инструмент, для работы с электронной почтой, ну, с новыми формами коммуникации, и вообще, как инструмент для профессиональной работы, то здесь вполне возможно.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, ну, тут опять-таки. Если мы объявим, что критерием среднего класса является наличие компьютера, то мы по этому критерию и определим средний класс. Т.е. тут свобода полная. Но я хочу обратить внимание на одно обстоятельство очень интересное. Что, по крайней мере, мой опыт показывает, что очень большое количество людей, имеющих доступ к компьютерам, на самом деле, пользуются им только на работе, или электронной почтой и интернетом. Пользуются только или преимущественно на работе. Т.е. я не говорю, что это огромное большинство, но очень серьезный процент есть людей, которые дома, скажем, либо не могут позволить себе компьютер, либо он им не нужен.

В. РАДАЕВ: Не вошел в быт глубоко.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, да. Домашний компьютер, это не то же самое, что доступ к компьютеру. Это разные вещи.

Т. САМСОНОВА : Борис, Вы не так дано выпустили книжку «Восстание среднего класса» и собственно мы Вас объявляем в студии, как человека, автора этой книги. У меня вопрос такой: Вы говорите, что все-таки средний класс - это миф. Но как же миф может восставать?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, я говорю, что средний класс - это идеологический миф, но это миф, который разделяют миллионы людей, т.е. они считают себя принадлежащими к среднему классу. И, понимаете, в конечном счете, я, например, глубоко уверен, что нация - это тоже миф. На самом деле, нация - это политический миф. Но, тем не менее, люди принадлежат к какой-то нации. Они готовы за нее умереть. Это не случайные, не какие-то игрушечные вещи.

Т. САМСОНОВА: Ну, это как слово Отечество возникает тогда, когда нужно за него проливать кровь.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, не только на самом деле. Но понимаете, государство нам объясняет, что мы составляем единую нацию. До 91 года мы были одной нацией с украинцами, сейчас мы вроде бы две разные нации в политическом смысле. Т.е. мы были с украинцами одно и тоже. Тем более какой-нибудь украинец, говорящий на русском языке. Где-нибудь в Днепропетровске. Что мы с ним разную нацию составляем или одну? Теперь нам объясняют: нет, это вообще все разное. Т.е. это политика. И тут то же самое. Но это серьезное. Это то, что движет миллионами людей. И я-то говорил о чем, что либеральная, неолиберальная идеология, да, консервативная, я согласен тоже в значительной мере, она внушает как раз нам вот это представление, что, с одной стороны, хорошо быть средним классом, и люди так думают, действительно, и она внушает нам представление о том, средний класс - это опора стабильности, опора демократии, опора гражданского общества и т.д. и т.п. Я пытаюсь в своей книге показать, что это далеко не всегда так. И более того, в какой-то момент именно потому, что людям внушили, что средний класс - это так хорошо. И они себя считают средним классом. Они реагируют на провалы системы крайне радикально. Например, если взять Аргентину, то знаменитый бунт аргентинский, когда люди вышли на улицу, сначала громили магазины, потом разнесли вдребезги парламент, президент спасся на вертолете и т.д. т.е. весь Буэнос-Айрес был в огне. Вы что думаете, что это низы общества все громили? Ничего подобного. Это был возмущенный средний класс, как бы там мы его не определяли в социологических категориях, люди, считавшие себя средним классом. Который до этого, кстати, был лояльным и поддерживал происходящие реформы. Который счел, что его обманули, и счел совершенно справедливо, потому что он потерял все буквально за несколько недель. И который просто вышел на улицы все крушить. И поэтому, если людям все время объясняют, что, допустим, Вы хорошие, и Ваш успех, а средний класс предполагает понятие успеха, хотя бы относительное, Ваш успех обеспечен тем, что Вы самые лучшие, а с другой стороны система справедлива, то в тот момент, когда Вы терпите неудачу, если Вам при этом внушили, что все Ваши предыдущие успехи, это результат Вашего собственного достижения, Вашей образованности и т.д., то Вы говорите, значит, плохая система.

В. РАДАЕВ: В неудачах винят систему.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Да, в этом случае Вы начинаете винить в неудаче системы, именно потому, что Вам самому объяснили, что система была справедливой. Соответственно (НЕ РАЗБОРЧИВО) лучше, а это не всегда так. И в этот момент Вы выходите на улицу. И, кстати говоря, вот этот бунт среднего класса, он, может быть, повернут и влево, и, кстати говоря, антиглобалистское движение в значительной мере им объясняется, он, может быть, повернут и вправо. В значительной мере ультраправые движения тоже опираются на обиженный средний класс. И еще один важный момент, они опираются очень часто на людей, которые чувствуют себя выпадающими из среднего класса. В этот момент, когда людям кажется, что они по какой-то причине выпадают из среднего класса, и превращает их в людей крайне раздраженных. И, между прочим, это зачастую опора ультраправых элементов.

В. РАДАЕВ: Ну, это означает, кстати, что этот миф о среднем классе, с одной стороны, полезен и разумен, потому что выполняет нормальную, мобилизующую, консолидирующую некоторую функцию. Выставляет ориентиры целевые, что не вредно. Но с другой стороны это штука не безопасная. Если ожидания окажутся не оправданными, то начинаются массовые всякие раздражения, волнения и фрустрации. И средний класс, когда этот потенциальный несостоявшийся…

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Вот Тоня вот окончит Высшую школу экономики, а потом у нее будут проблемы с трудоустройством.

В. РАДАЕВ: Нет. Это нет. Это невозможно.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Невозможно?

Т. САМСОНОВА: Договорились, Вадим Валерьевич?

В. РАДАЕВ: Это даже не миф, это сказка.

Т. САМСОНОВА: Понятие среднего класса, оно обычно наводит на такое второе, связанное, как мне кажется, с ним понятие, это расслоение общественное. Т.е. какова разница между теми, кто относится к аппл мидл и аппер класс, те, кто получает огромные зарплаты, маленький процент людей. И те, которые получают минимальные зарплаты. И в связи с этим Вам пишет вопрос Сокол, писатель из Московской области: «Цитирую безумно любимую мной Евгению Альбац: «Спасибо, Георгий Александрович, кстати, коэффициент расслоения показывает, что расслоение с России не выше, чем в Польше или в Венгрии, где вполне демократическая политика не намного выше, чем в США и сильно отстает по расслоению от Китая"». Выходит, все не так плохо?

В. РАДАЕВ: Ну, постепенно степень расслоения… т.е. расслоение, конечно, никогда не исчезнет, но степень расслоения, она, конечно, должна потихоньку уменьшаться. Но не за счет того, что мы будем разорять богатых…

Т. САМСОНОВА: Богачей.

В. РАДАЕВ: Хочется верить. А за счет того, что будут подтягиваться базовые слои. Все-таки если продолжится этот тренд, когда реальные доходы уже не один, не два, не три года устойчиво возрастают, если удастся удержать экономический рост и не для того, чтобы выполнить политический наказ об удвоении ВВП, а просто потому, что это некая основа, по крайней мере, материального благоденствия нации. Материальное, конечно, не все определяет, но, тем не менее. То с ростом этого общего уровня и расслоение примет какие-то более человеческие формы.

Т. САМСОНОВА: Но каким должен быть вот этот процент среднего класса, чтобы расслоение было нормальным?

В. РАДАЕВ: Ну, нет никаких таких золотых цифр или нормативов. И сколько там он должен быть, сейчас люди считают, что у нас он где-то там процентов 10. Потому что я говорю, что да, вот у нас есть, но маленький. Тем самым, указывает нм направление, что надо двигаться вот в ту сторону, где 10% уже расположились.

Т. САМСОНОВА: Вадим Валерьевич, я не могу понять, что такое 10% средний класс. Сколько мы хотим, столько он и будет. Мы же сами это установили. А теперь оказывается, что он 10%.

В. РАДАЕВ: Нет, я говорю о том, как люди мерят. Вот у них так в основном получается. А мерят они этот самый аппер мидл. А не собственно средний.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Они по потребительской корзине, я думаю, что если взять некий западный стандарт потребления среднего класса, который более-менее описан, то где-то между 12 и 20% может так или иначе сюда попадать. Но дело то абсолютно не в этом. А что такое нормальное расслоение? Нет такого понятия «нормальное расслоение». Я, кстати, очень удивляюсь приведенным данным, потому что, ну, конечно, тенденция социального расслоения в России, Венгрии, Польши примерно схожие, но называть эти тенденции хорошими я бы не стал. Мягко говоря, они не внушают большой радости. Что касается США, то, действительно, это очень интересное явления, поскольку мы склонны думать о США, прежде всего, как о богатой стране. Но для Западного мира США - это страна с очень большим процентом бедных. По сравнению с Западной Европой и Канадой в США очень высокий процент бедных. Ну, для богатой страны естественно, я не сравниваю с Африкой, допустим. Поэтому, на самом деле, если говорить о более или менее стабильной социальной системе с большим процентом людей, которые могут относиться хотя бы статистически к серединке, то тогда, конечно, образцом могла бы быть Финляндия, там Швеция, Норвегия, ну, Германия, может быть, в некотором смысле. Т.е. ряд европейских стран с сильной демократической традицией, не обязательно там социал-демократы у власти, но они долго были у власти. Во всяком случае, повлияли на структуру социальной организации. И поэтому вопрос то, на мой взгляд, не только в том, какая динамика сейчас, но в том, какая проводится экономическая политика, потому что эта динамика может быть связана у нас, например, с тем, что нефть дорогая, еще какие-то обстоятельства, а долгосрочные вещи зависят от экономической политики. И политики, которая имеет идеологические установки. Если мы имеем политику, которая ориентирована, скажем, на создание рабочих мест, на повышение занятости, на решение социальных проблем, мы будем иметь один результат. Если мы имеем политику, которая направлена, скажем, на удовлетворение, в первую очередь, интересов верхушки предпринимателей, то мы получим другой результат. Это опять же тема старой дискуссии между социал-демократами и либералами, соответственно между левыми и правыми, но, тем не менее, вот вопрос, который не может быть снят с повестки дня.

В. РАДАЕВ: Я тем временем понял, что такое нормальное расслоение общества. Нормальным расслоением можно считать такое расслоение, которое не ставит под угрозу существование этого общества. Ну, и позволяет ему как-то развиваться, двигаться вперед. Вот видимо и все. Конкретнее тут не скажешь.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Т.е. мы опять ушли от ответа.

В. РАДАЕВ: Словом ушел от ответа. Абстрактное понятие, абстрактный ответ.

Т. САМСОНОВА: Комментарий Татьяны на пейджер: «По Вашему радио Шохин сказал, что сейчас только подошли к уровню 90-го года, а тогда еще мы жили более-менее ровно. А теперь есть сверхбогатые. А с остальных, получается, все соскребли в счет этих богатых.

В. РАДАЕВ: Вот дались нам эти сверхбогатые.

Т. САМСОНОВА: Ну, понимаете, люди увидели список Форбс. Подумали, вот мы так плохо живем, а есть такие…

В. РАДАЕВ: И сразу стало плохо.

Т. САМСОНОВА: И сразу стало плохо.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Извините, не сразу стало. Стало плохо задолго до этого. Извините меня, пожалуйста. Причем, Вы думаете, что человек увидел, что он бедный только тогда, когда он увидел список Форбс?

В. РАДАЕВ: Вот именно в этом и дело. Что, конечно, если кому-то плохо, то не потому, что есть сверхбогатые, что Форбс напечатал этот список. Не знаю, мы увидели этот список, нам стало плохо от этого? Нет.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Я не видел этого списка.

В. РАДАЕВ: Ну, и тоже плохо не стало, кстати.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Извините, просто я хотел сказать одну вещь. На самом деле, мне кажется, что все-таки сверхбогатым есть реальная проблема, потому что это не случайно, что, допустим, в целом ряде очень бедных стран, в какой-нибудь Нигерии, в Африке посмотреть и т.д., очень много сверхбогатых. Т.е. относительный процент сверхбогатых людей, относительный, понятно. Потому что в абсолютных измерениях, конечно, он будет больше на Западе, но в относительном смысле он очень велик в очень бедных странах. Т.е. вот эта поляризация, она не случайна. Она отражает социальные противоречия.

Т. САМСОНОВА: Ну, это от того, что страна бедная, или от того, что такая система?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: А я думаю, что это потому что это связанные вещи.

В. РАДАЕВ: Это связанные вещи, да.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Страна, может быть, потому бедная, что эти люди такие богатые.

Т. САМСОНОВА: Вот интересный вопрос Виктор Савельев из Москвы к нам прислал на сайт: «Какой класс будет горбатиться на этот средний?» Вот видите, какая постановка вопроса.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Логично.

В. РАДАЕВ: Ничего логичного здесь нет. Предполагается, что средний класс будет горбатиться сам на себя.

Т. САМСОНОВА: Борис, а почему логично?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, логичная постановка вопроса. А Вы имеете свой ответ, я возможно другой ответ, но дело не в этом. А в том, что как бы понятна логика, она здесь очень проста. Предполагается, что благосостояние среднего класса кем-то оплачено. Это связано с очень простой на самом деле мыслью. Нам все время внушают, что мы живем не по средствам. Нам Кириенко сказал, что мы живем не по средствам. Помните знаменитое высказывание премьера? Т.е. выходит, что даже то умеренное благосостояние, которое имеет вот этот самый средний класс с точки зрения какой-то части власти, например, может рассматриваться, как избыточное. Вот через чур Вы много потребляете. Мы Вас, наверное, субсидируем, мы вас датируем, давайте, все это отберем, или кто-то будет на Вас работать.

В. РАДАЕВ: Не знаю. Когда про сверхбогатых, тех пресловутых, я здесь еще понимаю. Вроде да, понимаю намек, что, дескать, захребетники, сволочи, а средний-то класс, люди, которые трудятся, да, наемными к тому же.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, я же не говорю, что объективно так. Я говорю о том, что государство все время объясняет, что оно нас все время датирует, субсидирует, подкармливает, тогда выходит, что да, мы все живем за счет государства. Значит кто-то…

В. РАДАЕВ: Кто-то получает больше.

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, не только получает больше. Кто-то должен работать для того, чтобы я на 600 долларов мог ездить на троллейбусе. Это всего-навсего 15 рублей. Ну, вот какая логика. Это, к сожалению, результат пропаганды государства, которую мы имеем на протяжении последних лет.

Т. САМСОНОВА: Господа, еще 2-3 года назад адекватным в России был вопрос: есть ли в России средний класс? Сегодня мы собрались с Вами, и у нас остается 3 минуты до конца эфира, и мы пытаемся выяснить, что такое средний класс, и что такое средний класс в России? Почему так меняется формулировка вопроса? Что изменилось, почему мы сегодня не спрашиваем, есть ли средний класс в России, мы пытаемся понять, кто это.

В. РАДАЕВ: Ну, потому что уже десятки раз отвечали на него и отвечали положительно. Хотя и по-разному и разный процент называли, ну, сколько же можно одно и то же спрашивать. Конечно, есть это. И есть и мифологическая часть, есть и группы. Как не меряй, все равно получим мы его больше или меньше. Самоидентификация там по соцпрофу, или по доходам. Ну, сколько ж можно это спрашивать то?

Т. САМСОНОВА: Борис?

Б. КАГАРЛИЦКИЙ: Ну, знаете, есть совершенно гениальный школьный анекдот, я помню еще в детстве. Господь Бог говорит ангелам, к вопросу о геометрии Лобачевского. Да, вот я летел в пространстве, видел, что две параллельные прямые в пространстве пересекаются. Сам видел, а доказать не могу. Вот с российским средним классом примерно та же история.

Т. САМСОНОВА: Большое спасибо. Это была программа «Лукавая цифра». Мы сегодня говорили о том, что такое средний класс с гостями, Борисом Кагарлицким, социологом, политологом, автором книги «Восстание среднего класса», Вадимом Валерьевичем Радаевым, первым проректором Государственного университета Высшей школы экономики, профессором, доктором экономических наук. С Вами была Тоня Самсонова, до следующего вторника. Пока, пока.


БОРИС КАГАРЛИЦКИЙ СОЗДАСТ ИНСТИТУТ ГЛОБАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ


Ведущий научный сотрудник Института проблем глобализации - ИПРОГ Антон Суриков рассказал о дальнейшей судьбе научного учреждения. Выясняется, что в конце мая Борис Кагарлицкий оставит пост директора ИПРОГ.

По итогам консультаций между сотрудниками института все пришли к согласию, что Михаил Делягин вновь станет директором ИПРОГ, а Кагарлицкий возглавит Институт глобальных исследований. Хотя это пока еще условное название. При этом нынешние банковские реквизиты сохранятся у Кагарлицкого. Это вызвано тем, что международные фонды, финансирующие ряд проектов ИПРОГ, договаривались о работе именно с ним, сообщает «ФОРУМ.мск».

«У Кагарлицкого есть свой взгляд на задачи института. Он видит его как интеллектуальный центр, вокруг и на базе которого могла бы произрасти новая политическая сила левой ориентации, альтернативная существующим партиям, таким как КПРФ и «Родина». Делягин, наоборот, хотел бы видеть ИПРОГ в большей степени научным учреждением. Хотя, конечно, его концепция не исключает, а, наоборот, предполагает сотрудничество с той же партией «Родина», с КПРФ, а также с ведущими оппозиционными лево-патриотическими СМИ - «ФОРУМом.мск» и газетой «Завтра», отмечает Антон Суриков.

Выясняется, что в ИПРОГе появятся и новые лица. Среди них заместитель главного редактора газеты «Завтра» А.Нагорный. Расширится и сеть региональных представительств института, а также будет создана сеть представительств за рубежом. Предварительные разговоры на эту тему уже состоялись.

Напомним, что причиной увольнения Бориса Кагарлицкого стало принципиальное несогласие с его позицией основателя и президента Президиума Института проблем глобализациии по вопросам, поднятым в антикоррупционном докладе «Штормовое предупреждение». В докладе были рассмотрены четыре оппозиционные партии - КПРФ, «Яблоко», СПС и «Родина», и для каждой из них вычислен «рейтинг продажности».

Включение в «продажный» рейтинг «Родины» и вызвало ничем не прикрытую ярость со стороны Михаила Делягина. Как известно, Михаил Делягин является не только основателем и президентом Президиума Института проблем глобализации, директор которого - Борис Кагарлицкий - и выступил в качестве основного автора антикоррупционного доклада, но и председателем идеологического совета партии «Родина».


НЕ НАДО ДУМАТЬ О НЕФТИ


Нефть в очередной раз подорожала, перевалив рубеж 70 долларов за баррель. Раньше говорили бы «психологически важный рубеж», сейчас уже так не говорят, ибо к росту цен привыкли. Однако в России поток нефтедолларов вызывает противоречивую и невротическую реакцию. С одной стороны, всё хорошо. А с другой стороны, боязно. Что впереди? Все чувствуют, что конец «нефтяной эпохи» не за горами.

То ли цены упадут, то ли нефть у нас кончится. Или вообще её использовать перестанут и чем-то другим заменят. Все эти взаимоисключающие прогнозы совпадают в одном: нам будет плохо. Какой бы сценарий ни прокручивали, приходим к совершенно апокалиптическим выводам.

Между тем многообразие равно убедительных сценариев - показатель непонимания проблемы. Цены, конечно, упасть могут, но вызвано это будет не изменением спроса на нефть, точно так же, как и их нынешний скачок порожден вовсе не ростом спроса. Мировое потребление топлива в последние годы увеличивалось, но отнюдь не чрезвычайными темпами. Реальной причиной безудержного повышения цен является, как и в 1970-е годы, избыток долларов. Антиинфляционные меры либеральных правительств не только не решили эту проблему, но напротив усугубили её. Пока власти сокращали социальные расходы и приватизировали общественный сектор, корпоративные расходы безответственно увеличивались, необоснованно повышались курсы акций, и так же стремительно росла пирамида частных долгов. Подавляя симптомы болезни, правительства загоняли её вглубь. «Лишние» деньги, которые нельзя было (из-за антинфляционной политики) потратить на развитие, хлынули на нефтяной рынок.

Попадая в Россию, нефтедоллары здесь тоже не задерживаются: пройдя через наш стабилизационный фонд и кассы олигархов, они перемещаются на западные финансовые рынки, где вновь подстегивают инфляционные процессы. Стабилизационный фонд обесценивается, зато нефть опять дорожает, пополняя валютные запасы российского Министерства Финансов и Центробанка. Круговорот долларов в природе!

А как же разговоры о скором конце нефтяных запасов? Нелишне вспомнить, что страх перед исчерпанием ресурсов преследовал человечество со времен древности. Один из саудовских министров ехидно заметил, что каменный век закончился всё же не из-за дефицита камней. С «нефтяной эпохой» то же самое.

Почему современный бизнес, ориентированный, прежде всего, на краткосрочную выгоду, абсолютно безразличный к долгосрочным экологическим или социальным последствиям своих действий, вдруг начинает паниковать по поводу нефти, которой по самым пессимистическим подсчетам хватит ещё на несколько десятилетий? В отличие, кстати, от питьевой воды, которой уже сейчас критически не хватает даже в Европе, и что совершенно не вызывает паники.

Кризис происходит не из-за исчерпания ресурсов, а из-за того, что в сложившейся системе исчерпаны возможности их эффективного использования. Это означает, что невозможно механически поддерживать рост экономики прежними методами. Нарастающая неэффективность порождает непрерывное удорожание ключевых ресурсов, что в свою очередь воспринимается как доказательство их «катастрофической нехватки». Кстати, то же самое происходило в СССР к концу брежневской эпохи, когда в изобилующей ресурсами стране не хватало буквально всего. Закончилось это, как известно, крушением советской системы. Сейчас нечто похожее происходит в глобальном масштабе.

Ощущение конца нефтяной эпохи вызывает истерический поиск альтернативных источников энергии. Как бы ни беспокоились мы по поводу глобального потепления и экологических бедствий, серьезные инвестиции в исследовательские программы начинаются только тогда, когда зашкаливают цены на «черное золото». Вариантов обнаруживается масса - от искусственной нефти и синтетического топлива, до спиртовых двигателей и солнечной энергии. Причем большая часть альтернативных технологий известна на протяжении десятилетий (уже первый нефтяной кризис 1970-х годов вызвал к жизни массу инноваций). Но вот, что характерно: новые технологии не только не смогли резко повысить глобальную энергетическую эффективность, но не смогли даже серьезно потеснить нефть в мировом энергетическом балансе. И дело вовсе не в их дороговизне или недоработанности. Ранние паровые машины вообще никуда не годились, но это не остановило индустриальную революцию. Дело всё в той же системе, которая будет альтернативную энергетику использовать столь же неэффективно и расточительно, как и нефть. Дело в потребительском обществе, которому никогда не хватит никаких ресурсов. Даже если в нашем распоряжении будет не одна планета, а вся Вселенная, это ничего не изменит. По словам астрономов, ближний Космос уже превратился в свалку орбитального мусора.

Поскольку мы решаем ложную проблему, мы обречены, независимо от избранных методов, получать неудовлетворительное решение.

Рано или поздно менять придется сами фундаментальные принципы, на которых построены современная экономика и общество. Но поскольку сделать это крайне трудно, а любая дискуссия об альтернативном обществе воспринимается как бессмысленная и утопическая, то ждут нас преимущественно плохие новости. Крушение СССР может оказаться очень хорошей моделью, позволяющей прогнозировать мировые процессы.

Самое забавное, что на фоне подобного прогноза будущее России выглядит не так уж мрачно. Уж, по крайней мере, не хуже, чем у остального человечества. Поставляя дорогую нефть для неэффективной мировой экономики, мы выигрываем время, стараясь не решать собственные проблемы. Но в известном смысле, это как раз плохая новость. Ведь острота отечественных проблем - наше главное, быть может, единственное преимущество перед Западом. Общество, которое раньше других изменится, имеет шанс выйти в лидеры. Тот, кто дольше других будет держаться за старый порядок, останется на задворках истории.

Специально для «Евразийского Дома»


КОРПОРАТИВНАЯ УТОПИЯ ВЛАДИМИРА ПУТИНА


Недавно один мой старый знакомый вернулся из Африки. Нет, не из туристической Африки, куда ездят за большие деньги ради незагаженных пляжей и тропической экзотики, а из самой настоящей глухомани, где давно уже не видели белого человека. И ездил он туда отнюдь не за приключениями. Просто группа русских бизнесменов решила наладить добычу полезных ископаемых где-то в глубине Конго.

Впрочем, приключений оказалось более чем достаточно. Двоих русских чуть не расстреляли. Одного за незнание французского, а другого приняли за угандийского шпиона. Однако жизнь коллег каждый раз удавалось спасти, причем стоило это совсем не дорого - всего каких-нибудь 20 долларов.

В единственном приличном отеле провинциального городка, в котором они остановились, на них набросилась крыса. Спустившись к портье, мой знакомый стал возмущаться. «А вы в каком номере поселились? - уточнил пожилой негр, сидевший за стойкой. - В 216-м? Так крыса там уже три месяца живет». Пришлось нашим инвесторам подкармливать животное. Крыса успокоилась, перебралась в ванную и больше в спальне не показывалась.

Много еще интересного рассказал мне наш путешественник. Но, слушая его, я неожиданно подумал, что мой старинный приятель на самом деле выполнял важную миссию по глобализации российского капитализма. Обеспечивал экспорт капитала.

Однако совсем не обязательно все происходит так драматично. Приключения - удел мелкого и среднего бизнеса. Крупные корпорации работают наверняка, заставляя в случае неудачи расплачиваться других.

Главной экономической новостью 2006 года было то, что отечественный «Газпром» по капитализации вошел в тройку крупнейших корпораций мира. По большому счету удивительного здесь ничего нет. Контролируя огромную долю глобальных энергетических ресурсов, российские компании с самого начала имели все возможности для того, чтобы попасть в первые строки международных рейтингов. Раньше этого не происходило лишь потому, что все эти предприятия при приватизации были катастрофически недооценены. Что, с определенной точки зрения, тоже закономерно: возможно, стратегия либеральных реформ и состояла в том, чтобы фактически задаром передать в частные руки национальное достояние и разделить экономический потенциал страны бывшей сверхдержавы! А надо напомнить, что сверхдержавой Советский Союз был не только в военном, но и в экономическом отношении. Эта экономика могла быть сколь угодно неэффективной, но все равно она была одной из первых по величине в мире.

Сегодняшней России, несмотря на все ее успехи, до статуса экономической сверхдержавы, как от Москвы до Луны. Экспорт капитала типичен не только для США, Западной Европы или Японии. Свои транснациональные компании имеет уже не только успешно развивающаяся Южная Корея. Транснациональный капитал возник в Бразилии, Южной Африке, Турции, Индии. В каждом конкретном случае местные корпорации, выходя на мировой рынок, используют специфические конкурентные преимущества (например, развитые контакты и связи с элитами соседних стран): они неизменно опираются на поддержку государства, которое во что бы то ни стало хочет иметь «собственных» «транснационалов». С одной стороны, государство помогает «своему» бизнесу. Разумеется, с другой стороны, бизнес укрепляет связи с бюрократией. И в этом нет ничего специфически «восточного» или периферийного. Чем более капитал корпоративен, тем больше он сам бюрократизируется. И тем органичнее срастается с государственной бюрократией. Это Ленин и Гильфердинг обнаружили еще в начале ХХ века, причем изучая империализм - отнюдь не на примере России и Бразилии.

Точно так же, как и в России или Турции, вопрос о взаимном влиянии государственного и корпоративного аппарата является темой жарких дебатов в США, где появился даже термин «revolvingdoor» (вращающаяся дверь), обозначающий отработанную систему обмена кадрами между крупнейшими частными компаниями и правительственными организациями. Кто кого контролирует, сказать уже трудно: они составляют единый комплекс общих интересов, совместных планов и однородной политической культуры.

Конечно, в России и корпорации, вышедшие из советских министерств, и чиновничья элита, выращенная партией и комсомолом, имеют свою специфику. Но не надо эту специфику преувеличивать. С момента крушения СССР прошло полтора десятка лет. Целая эпоха. А нынешнее развитие российских корпораций, даже если оно и опирается технически и политически на потенциал, накопленный в советские времена, на самом деле является показателем зрелости отечественного капитализма.

Деньги из страны вывозили и раньше, но политэкономический смысл происходящего был совершенно иной. Ушли в прошлое те забавные времена, когда очередной «новый русский», выскочив в Лондоне из аэропорта с чемоданом долларов, несся в ближайшую маклерскую контору, пристраивая «заработанное» в первый попавшийся офшор. Теперь не деньги вывозят, а инвестируют капитал. Это делается целенаправленно, стратегически. «Газпром» систематически скупает компании в странах бывшего Восточного блока, а затем и на Западе, подчиняя себе систему транспортировки и распределения своей продукции. «Альфа-Групп», «Норильский никель» и «Лукойл» приобретают за рубежом предприятия, которые могли бы стать их партнерами или конкурентами. «Роснефть» не просто приватизируется, но выставляет свои акции на западных биржах. Автомобилестроители, приобретя завод по производству моторов, решают, что лучше - перевезти его в Россию либо оставить на месте, но включить в свою технологическую цепочку?

Разумеется, новый транснациональный статус порождает и новые проблемы. Надо заботиться об имидже компании, надо учитывать общественное мнение, причем не столько отечественное, сколько мировое. С этим у нашего бизнеса еще будет куча проблем. Случай Ходорковского показал, что получается пока скверно: пока строят имидж на Западе, заваливают дело на Родине.

Нефтяное богатство дает российским компаниям шансы для внешней экспансии. Беда лишь в том, что в самой России дороги по-прежнему остаются непроходимыми, здания падают на головы жильцов, а оборудование значительной части предприятий достойно занять почетные места в музее, экспонирующем технику середины прошлого века. Все это никто исправлять не будет, ибо подобные инвестиции, как сейчас принято говорить, «непривлекательны». Став глобальными игроками, российские компании готовы использовать свои конкурентные преимущества непосредственно на мировом рынке, им некогда, неинтересно, а главное - уже невыгодно использовать свои средства для развития собственной страны.

Западные страны потому и стали в рамках капиталистической системы «передовыми», что выходили на мировой рынок, уже являясь на нем лидерами - в большинстве областей, от технологии до транспортной инфраструктуры (и даже идеологии). Для них глобализация становилась способом закрепить свое лидерство. Для стран, оказавшихся на периферии системы, подобные успехи могут обернуться проклятием. Американский капиталист может сказать: «Что хорошо для “Дженералмоторс”, то хорошо для Америки». Прежде чем поверить ему, спросите мнение профсоюзного комитета его предприятий, и выводы окажутся не столь радужными. Но если вам скажут: «Что хорошо для “Газпрома”, то хорошо для России», - можно уже никого ни о чем не спрашивать.

Российские корпорации находятся на подъеме. Цена акций растет, прибыли достигли астрономических величин, иностранные инвесторы активно вкладывают деньги в российские активы. Не только русские бизнесмены вывозят деньги за границу, но и иностранные деньги приходят в российские компании. Оставаясь российскими по прописке, они становятся действительно транснациональными. Курс их акций на Нью-Йоркской и Лондонской биржах уже влияет на решения, принимаемые в московских штаб-квартирах, более того - на политику официальных государственных структур. В свою очередь для правительства продвижение на внешние рынки российского сырья и поддержание высоких цен на него является единственно реальной национальной идеей. Украину наказывают за плохое поведение, повышая цену на газ. Лояльной Белоруссии цену на газ повышают просто так, без всякого предлога. Хотя это свидетельствует лишь о том, что отечественным политикам еще учиться и учиться: если бы они более внимательно следили за новейшими европейскими веяниями, то поняли бы, что повышенную цену на газ для Белоруссии надо обосновывать нарушением там прав человека.

Бурный рост цен на акции отечественных компаний не имеет никакого отношения к росту их эффективности. Точнее: это сказать с определенностью невозможно. Отличить успешную компанию от неэффективного бюрократического монстра по их показателям нельзя. Растут все. Эффективные и неэффективные менеджеры, лидеры, принимающие верные решения и совершающие элементарные глупости, - все могут похвастаться ростом капитализации, увеличивающимися прибылями и очевидными успехами в бизнесе.

Во время приватизации многие предприятия отдавали за бесценок, и правительство следило за тем, чтобы официально объявленная стоимость уходящих в частные руки активов была даже не минимальной, а символической. Естественно, что затем эти предприятия начали медленно дорожать, а позже - стремительно. Затем подорожала нефть, и российский бизнес получил огромные прибыли.

На этом фоне команда Путина произносит громкие слова об укреплении роли государства в экономике и социальной защите населения, одновременно разворачивая новый виток приватизации. Распродаются государственные пакеты в банках и нефтяных компаниях, принимаются новые законы, поощряющие частную инициативу в сфере культуры и образования, переходят на рыночные основы все транспортные системы. Компании, в которых правительству принадлежит значительный пакет акций, получают право на дополнительную эмиссию, снижая, тем самым, долю государства. Более либерального - с точки зрения экономики - правительства в России, пожалуй, не было со времен администрации графа Витте, которая благодаря своей модернизационной активности, с точки зрения многих, и довела дело до революции 1905 года.

Странным образом, однако, все эти рыночные меры не только не ослабляют монополизм, но, напротив, его резко усиливают. Точно так же весь этот «либеральный курс» не снижает веса государственной бюрократии в экономической системе. Ибо большинство приватизированных корпораций остаются естественными монополиями, только с них снимается публичный контроль.

Монополии, а особенно естественные монополии, могут жить только в симбиозе с государством. Если бизнес становится частным, меняется лишь структура этого симбиоза. Механизмы, с помощью которых государство могло регулировать бизнес, превращаются в схемы, по которым бизнес контролирует бюрократию. И то, и другое, впрочем, происходит к обоюдному удовольствию. Даже если бывают склоки и пьяный мордобой по праздникам, все равно это большая и дружная семья.

Разумеется, Путин и его коллеги - не из тех, кто любит пускать дела на самотек. Власти очень внимательно следят за тем, как ведет себя корпоративная элита. Только интересуются они не решениями, принимаемыми в области ценообразования, инвестиций или заработной платы. Их интересует, не финансирует ли кто-то из бизнесменов оппозиционные партии, не пытается ли использовать свои ресурсы для приобретения дополнительного влияния в Кремле, не заводит ли подозрительных знакомств. С кем встречаются в Лондоне? Какие контакты имеют в Израиле? О чем беседовали в Вашингтоне?

Режим Путина старается поставить бизнес под контроль государства? Да, безусловно, - но лишь на политическом уровне. На экономическом уровне в России было мало правительств, которые в такой степени подчиняли свою политику интересам крупного частного капитала. Корпорации диктуют власти свою повестку дня. В обмен на это они должны регулярно демонстрировать свою лояльность. Не только по отношению к системе, но и лично к президенту, к любому крупному чиновнику в его администрации. С другой стороны, почему бы и не быть лояльными? Власть гарантирует благоприятные условия для работы, прибыли и цена акций растут. Проблемы со свободой печати? Но их вряд ли испытывает деловая пресса, приводящая сведения о последних котировках ценных бумаг. Трудности с правами человека? Так люди у нас разные. У одних нет прав, у других трудностей. Неприятности у чеченцев? Но чеченец, накопивший несколько миллионов долларов, знает, как от своих проблем избавиться. Притеснение бюрократами мелкого и среднего бизнеса? Так крупный бизнес от этого только выигрывает. Крупный бизнес разоряет мелкого предпринимателя куда успешнее и быстрее, чем коррумпированные чиновники.

Путинская бюрократия использует каждую возможность для того, чтобы самой заняться бизнесом. Но что в этом плохого? Благодаря своим деловым интересам чиновники только лучше понимают предпринимательскую элиту. Да, они вытеснили иностранцев из прибыльных нефтяных проектов. Но зато укрепили позиции отечественных корпораций. И кто скажет, что отечественные олигархи меньше заботятся о величии отчизны, нежели иностранные?

Вступая по энергетическим проектам в конфликт с западными партнерами, Москва лишь показывает, насколько она является прилежным учеником Запада. На глобальном уровне Путин так же лоббирует интересы своих, российских компаний, как Ангела Меркель - немецких. Крупный бизнес из Германии стремится на русский энергетический рынок, мечтает о приобретении прибыльной собственности.

Путинский проект российского капитализма прост и прозрачен. Это сильная централизованная власть, опирающаяся на крупные частные корпорации. Связующим звеном выступает бюрократический капитал, постоянно рождающийся в недрах государства, но так же перманентно приватизирующийся. Государство аккумулирует ресурсы и поддерживает порядок. По мере того, как формируются условия для приватизации очередного, сложившегося в рамках государственного сектора проекта, он передается частному капиталу либо сам превращается в частную корпорацию. Совершенно ясно, что за свои услуги бюрократия требует достойную цену. Эта плата за услуги выражена не только в сумме взяток, не только в получении бывшими и действующими чиновниками своей доли в процветающих предприятиях, но и в виде политической лояльности крупного капитала.

Бюрократия требует от олигархического капитала соблюдения определенных правил, своеобразной дисциплины. Причем требует совершенно искренне. Другой вопрос, что учитель нравственности из чиновника получается так себе. Что поделаешь.

В основе проекта Путина лежит абсолютно рыночный подход, не сильно отличающийся от американского или немецкого корпоративизма, только с русской спецификой. А специфика состоит в том, что бюрократия в условиях периферийного капитализма всегда будет иметь тенденцию к гипертрофированному развитию, склонна к коррупции и отличается некомпетентностью. Совместить путинский проект с демократией трудно, но не потому, что президент и его окружение вышли из органов госбезопасности. Просто в стране, где 70% населения рыночную модель не принимает, где плоды экономического успеха достаются незначительному меньшинству, поддерживать стабильность можно, лишь жертвуя демократическими свободами. На самом деле политика Путина - вынужденная. Можно сказать, что власть как раз старается сохранить демократические институты настолько, насколько это вообще возможно в рамках сложившейся социально-экономической модели. Жаль только, что это не слишком возможно в принципе.

Еще в начале ХХ века Макс Вебер, рассуждая о перспективах российского капитализма, замечал, что свобода и буржуазный порядок вовсе не органически дополняют друг друга. Вернее, они были взаимосвязаны в XVI веке, в эпоху протестантизма и революции. Но русский капитализм, рождающийся сразу на индустриальной основе, не имеющий этого исторического наследства в виде уже сложившихся институтов гражданского общества, будет развиваться совершенно иначе, не слишком нуждаясь в подобном демократическом наследстве, к тому же иноземном.

Большой поклонник всего немецкого, Путин спустя сто лет явно доказывает правоту Вебера. К тому же отсталость российского капитализма - как она понимается и либералами, и бюрократами - требует ускорения развития, модернизации. Выступая в роли «ведущей национальной силы», «локомотива развития», бюрократия вполне в состоянии вести за собой страну. Больше того, она с подобной задачей справляется лучше частного бизнеса. И уж точно, гораздо более осознает ответственность перед своей страной, чем иностранный капитал и его местная обслуга. Бюрократия для русского капитализма - лучший из возможных вариантов. Только она все равно никуда не годится.

Что плохого, например, в национальных проектах? Строго говоря, нет ничего дурного в том, чтобы начать использовать деньги стабилизационного фонда на развитие страны. Тем более, если речь идет, например, об образовании. Только образование эти деньги не получит. Они будут потрачены не там и не так. И не потому, что чиновники украдут, а потому, что в нашей централизованной системе высшие бюрократы все равно никогда не узнают о нуждах конкретной сельской школы, которые отличаются от нужд такой же школы в соседнем селе.

Чувствуя свое бессилие, бюрократия отдает все мелкие вопросы во власть свободного рынка - причем именно в тех секторах, где рынок со своими функциями хуже всего справляется.

Вместо того чтобы дать средства в распоряжение местных властей и директоров школ, чтобы они могли повышать зарплату учителям и ремонтировать здания, деньги концентрируются на счетах, из которых оплачиваются амбициозные и помпезные мероприятия, милые сердцу бюрократов, но совершенно далекие от повседневной жизни населения. Нет, самостоятельность директоров школ, библиотек и университетов расширяют, но не за счет целенаправленной помощи, а за счет стихийной приватизации образования. Имея многомиллионные средства в бюджете национальных проектов, непосредственно в школы и библиотеки государство денег давать не хочет, зато разрешает низшему звену администраторов от образования и культуры крутиться как угодно, сдавая в аренду помещение, продавая и закладывая имущество, занимаясь предоставлением частных услуг.

Национальные проекты дополняются приватизацией в форме «автономного учреждения», причем - снизу и по мелочам. Крупные куски глотают другие. В том числе и поэтому централизация бюрократической власти в сочетании с продолжающейся рыночной либерализацией экономики делает национальные проекты в их нынешнем виде практически бессмысленными.

Разумеется, неизбежный итог проводимого курса - рост недовольства и постепенная политизация населения. Чем более бюрократизирован капитализм, тем больше шансов, что социальный протест примет форму политической революции. Но это - потом. После того как сменится президент, а бюрократическая корпорация - в процессе дележа наследства - утратит свое единство.

Но это сюжет на конец 2000-х годов.

Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2006, №4-5(48-49)


РАЗРЫВ


Один из самых любимых моих эстонских анекдотов. Мальчик до трех лет ничего не говорил. Водили к врачу, обследовали. Не помогало. И лишь в три года он неожиданно произнес: «Суп пересолен». «Почему же ты раньше молчал?!» - изумляются родители. - «Раньше все было в порядке».

По отношению к левым организациям отечественная пресса ведет себя в точности как эстонский мальчик. Читатели большинства серьезных газет вряд ли знали о создании Левого фронта и очень редко замечали существование Союза коммунистической молодежи до тех пор, пока в них не наметился раскол. А про Авангард красной молодежи вспоминали лишь тогда, когда кого-то из его активистов избивала милиция.

Но вот случился скандал. Руководство КПРФ пригласило на демонстрацию 1 мая Движение против нелегальной иммиграции. Группу откровенно националистическую, выступившую прошлой осенью ядром знаменитого «Правого марша».

Дискуссии внутри левых групп неожиданно стали темой «серьезной» прессы. В массовых изданиях мы можем сегодня прочитать подробный рассказ о происходящем, изложение основных позиций. Детализированный анализ свидетельствует о том, что авторы честно проштудировали www.aglob.ru и другие левые сайты. Правда, с непривычки журналисты все равно перевирают имена и путаются в частностях. Но прогресс налицо!

Выйти на улицу голым

«C точки зрения и самих ультраправых, участие в демонстрации под красными знаменами порождает некоторые идеологические проблемы» Впрочем, почему именно появление ДПНИ вызвало такой скандал? На первомайское шествие вместе с Зюгановым вышло целое множество различных националистических групп откровенно черносотенного толка. Например, напомнили о себе активисты Национально-державной партии России (НДПР), которую одно время считали ведущей неофашистской организацией.

Надо сказать, что, с точки зрения и самих ультраправых, участие в демонстрации под красными знаменами порождает некоторые идеологические проблемы. Но сторонники расовой чистоты отличаются дисциплиной и практичностью. Призывая «всех правых патриотов принять участие в марше 1 мая», ДПНИ терпеливо разъясняет в Интернете, «зачем это нужно:

- репетируем Русский марш - 2006;

- выдавливаем леваков (АКМ, троцкистов и прочую мразь) с социальных тем;

- проходим по центру города с имперскими флагами;

- затыкаем пасть Гельманам-Сурковым: собака лает, караван идет».

Со своей стороны, сторонники официальной линии КПРФ тоже не прибегали к особо изысканным аргументам. «По-моему, вопрос может ставиться единственным образом, - читаем мы в одной из рассылок, - ДПНИ (равно и любая другая организация) за или против путинского режима? Если за - союз с ними невозможен. Если против - на сотрудничество (хотя бы тактическое) идти можно и нужно».

Секретарь Союза коммунистической молодежи Андрей Карелин, напротив, пытался отговорить руководство от рокового шага, дискредитирующего партию: именно Кремль «руками придворных политтехнологов усиленно навязывает КПРФ мнение о необходимости «тактического взаимодействия» с подобными организациями». Таким образом, все, в любом случае, сводится к проискам Кремля. В одном случае предполагается, что агентом администрации является всякий, кто пытается расколоть «единство оппозиции». В другом случае вражеской агентурой объявляют тех, кто это единство отстаивает, поскольку на практике это идет оппозиции только во вред.

«Ну, это, конечно, глупость, - возражает еще один участник дискуссии. - Я понимаю стремление авторов деликатно обойти проблему, связанную со своеобразной позицией руководства КПРФ. Но сваливать опять все на Кремль - это, право, даже не смешно. Ясно же, что Кремль тут ни при чем и что махровый национал-патриотизм и конъюнктурщина процветают в КПРФ без всякой помощи Кремля».

Если бы сказка о голом короле писалась в наши дни, она, несомненно, имела бы совершенно другой конец. Вопрос, почему его величество выходит на демонстрацию голым, занимал бы нас гораздо меньше, чем выяснение того, кто нанял мальчика, прокричавшего об этом на всю площадь. И политтехнологи, только что сами пошившие «новое платье короля», принялись бы с не меньшим усердием доказывать: все эти крики организованы некими враждебными силами.

Слов нет, Кремлю выгодно саморазоблачение КПРФ, выгоден скандал. Неудивительно, что подконтрольные власти издания смакуют его с нескрываемым удовольствием. Но кто заставлял нашего короля выйти на улицу голым? Кто организовывал совместное шествие КПРФ с ультраправыми? Кто настаивал на их участии, преодолевая отчаянное сопротивление членов своей же партии?

Если все это происки Кремля, то придется объявить, что самая злостная его агентура сидит именно в руководстве КПРФ. Никто не сделал для дискредитации этой партии и вообще коммунистической оппозиции больше, чем ее собственные лидеры.

Вредные привычки

На первый взгляд может показаться странным, что скандал по поводу участия националистов в марше КПРФ возник именно сейчас. Ведь Зюганов и его окружение никогда не скрывали своей симпатии к «национальным идеям». Бабушки с антисемитскими плакатами, молодцы с православными хоругвями и имперскими флагами, ряженые в белогвардейской форме - все они на протяжении многих лет были необходимым элементом партийных мероприятий, а речи и программные заявления партийных идеологов всегда пестрили ссылками на великие традиции русского самодержавия. Лидеры партии всегда придерживались идеологии «красно-белого союза», смысл которой состоял в использовании «красной» массовки ради реализации программы «белых».

Для националистического начальства зюгановской КПРФ праздник Первомая чересчур пахнет интернационализмом. С огромным трудом, преодолевая отвращение, приходится выдавливать из себя несколько общих фраз про солидарность трудящихся. Однако вся политика этой партии имеет прямо противоположный смысл. Слова звучат глухо и пусто, а в красных колоннах то и дело мелькают знамена с эмблемами, подозрительно напоминающими гитлеровскую свастику. В нынешнем году эти знамена понесут и на 9 Мая. Видимо, чтобы мы осознали, что победа над нацизмом оказалась далеко не окончательной.

Реальный скандал произошел не от того, что партия, считающаяся левой и коммунистической по названию, является правой и антикоммунистической по идеологии, а от того, что это наконец заметили в ее собственных рядах. Мальчики, закричавшие про голого короля, нашлись не среди зрителей, а среди участников шествия. Вот тут действительно возникли проблемы.

Ситуация вокруг партии изменилась от того, что перемены произошли в общественных настроениях. На протяжении последних лет левые идеи вновь стали популярны, у них появилось значительное число молодых сторонников. Объединенная оппозиция, хаотически соединявшая в своей риторике заведомо несовместимые идеи и лозунги, была возможна в 1990-е годы на фоне всеобщей разрухи, царившей тогда в головах населения, подвергнутого «шоковой терапии». Но после того как шок прошел и люди пришли в себя, приходит конец и идеологическим галлюцинациям прошлого десятилетия. А партийные лидеры, привыкшие манипулировать толпой дезориентированных и растерянных людей, сталкиваются с совершенно другой аудиторией, у которой есть внятные политические взгляды.

Неудивительно, что в такой ситуации активисты Союза коммунистической молодежи и члены «союзнических» с КПРФ партий начали протестовать против засилья националистов. Другого выхода у них просто нет: надо или оставаться левыми, или переходить к фашистам.

Другое дело, что протест против политики руководства больше похож на бунт на коленях. Привитая за долгие годы привычка к партийной лояльности берет свое. Письма протеста, направляемые Геннадию Зюганову и Ивану Мельникову, представляют собой многословные увещевания, которые заведомо не могут иметь никакого действия. Одно такое послание уже направляли по начальству 8 апреля, когда ультраправым дали слово на митинге, посвященном жилищной реформе.

Кто-то даже предложил написать «универсальное обращение» на все случаи жизни и просто вычеркивать из него лишнее: «мы призываем все левые силы возвысить (поднять, подбросить в воздух) свой голос (руку, головной убор) протеста против готовящегося участия ксенофобов (русофобов, гомофобов, аэрофобов, некрофилов, зоофилов) из ДПНИ (РРП, «Яблока», СПС, «Наших», «Единой России» и т. д.) в марше пролетарской солидарности 1 Мая (Международного женского дня, очередной годовщины Октябрьской революции, Дня взятия Бастилии, Дня строителя, Дня нефтяника) и приложить все усилия для недопущения подобной провокации». В общем, фашизм не пройдет (не проедет, не прокатит, не проканает)!

В самом деле, очень смешно. Только надо понимать, что решения, принятые партийным руководством, не являются конъюнктурными. Меньше всего можно заподозрить здесь случайную ошибку или недоразумение. Как раз наоборот - впервые за много лет лидеры КПРФ ведут себя последовательно, честно и принципиально. Они приглашают на общий митинг поклонников Третьего рейха и антикоммунистов, вдохновляемых «русской имперской идеей», потому что считают этих людей идейно близкими. Молодежь, читающая Ленина или, не дай бог, Троцкого, напротив, является чуждой, потенциально враждебной силой. А лучше, чтобы вообще ничего не читали!

Все готово, чтобы рвать ткань

Несмотря на все протесты, руководство КПРФ осталось верным себе. Ультраправые со своими знаменами прошествовали в партийных колоннах 1 мая. Их было много, и они чувствовали себя хозяевами положения. На подходе к памятнику Марксу левые активисты решили отсечь колонну ДПНИ от основного потока демонстрантов, но фашисты спокойно удалились, поскольку участие в скучном митинге ими и не планировалось. Только некоторые партийные ораторы сетовали, что «настоящим патриотам» не дали выступить с партийной трибуны.

По окончании праздничных мероприятий удовлетворенные лидеры ультраправых разместили на своем сайте панегирик лидеру КПРФ: «Мы выражаем благодарность ЦК КПРФ и лично товарищу Зюганову за приглашение на мероприятие и предоставленную возможность осуществить наше право высказать свои требования и поднять наши знамена. Также особую признательность хочется выразить МОБ ГУВД г. Москвы и лично генералу Козлову за обеспечение порядка во время шествия и пресечение провокаций ультралевых маргинальных групп анархистов и троцкистов. Также хочется отметить смелость, которую проявили русский патриот генерал Козлов, обеспечивший прикрытие колонне ДПНИ, и руководство КПРФ, разрешившее поднять наши знамена, несмотря на давление со стороны известных провокаторов - Гельмана, Дудаева и примкнувшего к ним Тюлькина». Первоначальный план мероприятия был в целом выполнен.

КПРФ предоставила себя для неофашистских групп в качестве политического трамплина и прикрытия. Большинство левых и без первомайского скандала давно понимают, что такая «коммунистическая» партия не только не может быть им союзником, но и является врагом. Ничуть не хуже понимает это и руководство КПРФ, которое на протяжении всей своей истории боролось с любыми проявлениями марксистской идеологии в оппозиции. Однако реальная жизнь сложнее политических схем. Молодые активисты пытались использовать ресурсы КПРФ, чтобы была комната для собраний, чтобы дали немного красного кумача на изготовление транспарантов. Где-то можно подработать на выборах, а кому-то светит должность помощника депутата! В свою очередь партийные функционеры прекрасно понимали, что потенциально опасную молодежь лучше держать при себе. Слегка прикормленные, почти ручные, эти ребята быстро сделаются не способны к самостоятельным действиям, перестанут представлять угрозу.

Избранный метод себя в значительной мере оправдал. Теперь, когда неизбежность раскола становится более или менее очевидна, левые рассылки полны горестных писем: куда же мы пойдем, если порвем с КПРФ?

Хотя, с другой стороны, кто мешает оставаться под крылом Зюганова. Для левого движения потеря невелика. Революцию редко делают прирученные и откормленные функционеры.

Левыми в России уже достигнута «критическая масса», необходимая для самостоятельного участия в политике. И главное, в обществе существует острая потребность в новых идеях, лозунгах и организациях. Разрыв со старой оппозицией необходим, чтобы появилась оппозиция новая - последовательно демократическая и последовательно левая. Именно в этом суть разворачивающейся сегодня перед нами драмы.

То, что поводом для окончательного размежевания между сторонниками левых идей и национал-тоталитарными силами послужил именно Первомай, глубоко символично. Этот день остается народным праздником, в котором удивительным образом соединился бытовой и политический смысл. Бытовое значение майских праздников очевидно. Люди уезжают на дачи, копают огороды, гуляют с детьми. Близость Первомая и Дня Победы превращает начало месяца в своеобразные полуофициальные, но узаконенные обычаем каникулы для взрослых. Новая российская власть Первомай надеялась деполитизировать так же, как был еще советской властью при Брежневе деполитизирован праздник 8 Марта. День международной солидарности трудящихся превратился в безобидный День весны и труда. Но, в отличие от многих других советских выходных, 1 Мая за прошедшие годы политического смысла не утратил. Больше того, этот политический смысл осознается все сильнее.

Когда в СССР 1 Мая превращали в государственный праздник, руководство страны исходило не только из пролетарской традиции отмечать демонстрациями и митингами годовщину расстрела чикагских рабочих. Этот праздник должен был стать революционным замещением православной Пасхи (праздника воскрешения), которая не только приходится обычно на близкие даты, но в некотором отношении имеет и сходный смысл - гибель рабочих борцов была необходима для будущей победы. За гибелью героев следует возобновление классовой борьбы.

Для коммунистической партийной верхушки день борьбы превратился в праздник самолюбования, что, впрочем, вполне соответствует поздней советской традиции.

КПРФ пыталась приватизировать майский праздник, а власть деполитизировать его, призывая народ отправляться на огороды. Обе стороны добились успеха, но лишь частичного. Праздник 1 Мая не вписывается в идеологические доктрины нынешней власти и не укладывается в пропагандистские схемы КПРФ. Он слишком классовый, слишком боевой, слишком революционный. Причем речь идет 1 мая не о какой-то определенной революции (как 7 ноября), а о революционной борьбе вообще. Не о прошлом, а о будущем. О воображаемом, но возможном будущем, когда социальное освобождение станет не лозунгом, используемым государственной бюрократией, а жизненной практикой миллионов людей. Революции уже совершившиеся можно сколько угодно критиковать, но о новых революциях все равно будут мечтать.


ПРОТИВ РЕАКЦИОНЕРОВ - ЗА РАБОЧИЙ КЛАСС И САМОСТОЯТЕЛЬНУЮ СТРАТЕГИЮ ЛЕВОГО ФРОНТА


В июне 2005 года на волне общественного подъема, последовавшего за январскими массовыми выступлениями протеста, родилась инициатива создания Левого Фронта. Новое движение призвано было стать выразителем классовых интересов трудящихся и политическим крылом массовых социальных движений, интернационалистской, демократической и социалистической силой, противостоящей как неолиберальному курсу власти, так и партиям «старой оппозиции», представленной националистами и правыми.

Идея Левого Фронта получила поддержку во многих регионах России, однако к началу 2006 года организационное строительство забуксовало и практически зашло в тупик. Причину кризиса проще всего искать в недостатке средств и технических возможностей у левого движения, но главная проблема Левого Фронта состояла в отсутствии решимости выступить с собственной политической программой и отстаивать принципиальные позиции.

Левый Фронт имеет смысл только как самостоятельная политическая сила. Такой подход сопряжен с изрядным риском, но только он открывает для нашего движения перспективы роста. Между тем значительная часть активистов, поддержавшая создание ЛФ в 2005 году видела в нем не более чем дополнение к существующим оппозиционным структурам. Не удовлетворенные националистической и оппортунистической политикой КПРФ, но одновременно не имея решимости порвать с ней, они продолжали колебаться, в конечном счете блокируя развитие Левого Фронта. Подобное «сидение на двух стульях» оправдывалось необходимостью «переходного периода» для членов КПРФ, придерживающихся коммунистических взглядов, но не готовых порвать с антимарксистским, реакционным, черносотенным руководством партии.

Опыт прошедшего года показал полную несостоятельность подобной «промежуточной позиции». Не обеспечив широкого перехода активистов из КПРФ в новые структуры, такая политика лишь парализовала политическую инициативу Левого Фронта. Не решаясь жестко выступить против КПРФ, фронт не мог и обратиться с собственных позиций к широким массам трудящихся, не воспринимавших его как самостоятельную силу. Между тем сама КПРФ продолжала дрейф вправо, открыто блокируясь уже не только с националистическими, но и с ультраправыми и неофашистскими группировками (примером может быть сотрудничество КПРФ с Движением против нелегальной иммиграции). Противники подобной политики систематически вычищались из партии.

Симбиоз левых с КПРФ был изначально невозможен, но сегодня это стало очевидно даже для тех, кто ещё недавно питал иллюзии. Сегодня обосновать мирное сосуществование левых с КПРФ уже нельзя ни морально, ни прагматически.

Разрыв с реакционерами из партии Зюганова неизбежно сопряжен с определенными трудностями и потерями, он закономерно требует и разрыва с соглашателями в рядах самого Левого Фронта. Всё это болезненно и рискованно. Но альтернативой такому пути является лишь отказ от попыток создания не только Левого Фронта как конкретной политической организации, но и вообще левого движения как самостоятельной общественной силы в России. Мы встаем перед необходимостью непримиримой борьбы против реакционеров в рядах оппозиции. До тех пор, пока эта борьба не будет выиграна, нет никаких шансов на демократические и прогрессивные перемены в стране, нет никаких надежд на социалистическую перспективу общественного развития.

Перемены в обществе назрели. Но для того, чтобы они стали реальностью, нужны новые силы, нужна революция внутри оппозиции.

Мы должны определить собственную стратегию и сформулировать программу действий, и реализовать их, опираясь на массовые движения трудящихся. Необходимо перестать тратить время и силы на аппаратные интриги и борьбу за влияние в заведомо обреченных на историческое крушение структурах «старой оппозиции».

На протяжении 2005-2006 годов в России наблюдается подъем рабочего движения и движения социального протеста. Именно здесь - перспективы роста, именно здесь новые кадры и база для новых организаций. Профсоюзы, возникающие на новых предприятиях, дают пример классовой борьбы в изменившихся условиях. В многочисленных локальных трудовых конфликтах у нас на глазах возрождается классовое сознание рабочих. Реакционный Трудовой Кодекс, затруднив деятельность альтернативных профсоюзов, способствовал их политизации, заставил в очередной раз почувствовать необходимость единства.

Мы видим и начинающуюся под влиянием реформы образования политизацию молодежи. Зарождающееся студенческое движение остается ещё крайне слабым, но оно уже дает о себе знать.

Мы видим протесты жителей крупных городов, недовольных строительной политикой, жилищно-коммунальной реформой. Мы видим вновь возникающие очаги экологического движения, переживавшего глубокий упадок на протяжении предыдущего десятилетия.

От левых требуется не только участие в этой повседневной работе классового и гражданского сопротивления. Мы должны стимулировать эти движения, способствовать их развитию, играть в них объединяющую, координирующую роль. Мы должны помочь соединить между собой разрозненные «ручейки» социального протеста - не в последнюю очередь за счет общей идеологии и программы. Самостоятельная организация левых необходима для самого движения как политический стрежень, без которого массовое сопротивление не будет ни эффективным, ни последовательным.

Мы должны наладить работу по политическому образованию активистов, формируя из них ядро будущей массовой силы. Наша задача - сделать так, чтобы невозможно было манипулировать движением извне, чтобы нельзя было использовать его в интересах той или иной элитной группировки, пусть даже оппозиционной. Работа эта не может быть успешна, если нет ни собственной организации, ни собственной демократически сформулированной позиции.

На этой основе нам необходимо заново развернуть организационное строительство. Не склеивать обломки старых групп и организаций, а создавать новые структуры, с собственным политическим лицом, собственным активом и собственными лидерами.

Окончательное размежевание с национализмом и либерализмом становится задачей дня - не потому, что для нас так важна сектантская чистота идеологии, а потому, что только таким образом может быть выработана эффективная оппозиционная политика, отвечающая реальным интересам большинства трудящихся.

Паралич оппозиции предопределен противоречием между её идеологией и практикой и интересами большинства трудящихся. В отличие, как от либералов, так и от националистов, мы говорим о неразделимости демократических и социальных требований, о том, что без социальных преобразований не будет никакой демократической перспективы, о том, что перераспределение власти и собственности необходимо, но не между соперничающими группировками правящего класса, а между верхами и низами общества.

Программа ЛФ по своей сути есть переходная программа, связывающая демократические социальные реформы с социалистической перспективой, нацеленная на то, чтобы радикально изменить соотношение классовых сил и правила игры в обществе. Каждое требование, выдвигаемое сегодня социальным движением, есть шаг к формированию этой переходной программы. Но до тех пор, пока левые не предложат движению ясной и четкой идейной перспективы, эти шаги останутся неосознанными и непоследовательными.

Настало время поднять голову и идти вперед. Перед нами масса трудностей и опасностей, но мы принимаем вызов истории!

* * *

Организационное совещание активистов Левого Фронта констатирует, что Моссовет ЛФ (по факту исполнявший и обязанности общероссийского координационного органа) оказался недееспособен и находится под влиянием ликвидаторов, по сути пытающихся превратить формирующуюся организацию в придаток КПРФ и «объединенной оппозиции».

Собрание констатирует, что Моссовет никогда не имел формальных полномочий выступать в качестве общероссийского органа, однако сейчас утратил также политические и моральные основания для этого.

В связи с этим мы призываем левых активистов самостоятельно возобновить организационную работу на местах, создавая структуры ЛФ и укрепляя собственные группы, делая ставку на привлечение новых людей и общественных сил. Мы призываем наших сторонников к организационному размежеванию с КПРФ и националистическими организациями.

Вплоть до созыва общенациональной конференции ЛФ организационное совещание берет на себя координирующие, но не руководящие функции.


Борис Кагарлицкий

Илья Будрайтскис

Василий Колташов

Алексей Неживой

Борис Кравченко

Семен Жаворонков

Светлана Разина


ЛЕВЫЕ ЕДУТ В АФИНЫ


Европейский социальный форум 2006 года проходит в Афинах. С 3 по 7 мая активисты экологических групп, левых партий, правозащитных организаций и социальных движений со всего континента будут обсуждать тактику и стратегию, договариваться о взаимодействии, планировать совместные кампании и спорить об идеологии.

Со времени первого всемирного социального форума в Порту-Алегри движение распространилось по всем континентам. Европейский социальный форум проходит уже четвертый раз, в большинстве стран, включая Россию, прошли местные форумы.

Многие критиковали подобные мероприятия за «реформизм», «умеренность» и отсутствие практических результатов. Однако форумы становились всё более радикальными и ориентированными на конкретные действия.

И всё же нельзя отрицать, что движение переживает определенный кризис. Если на первый европейский форум во Флоренции прибыло не меньше 60 тысяч человек, то в 2004 году в Лондоне было не более 15 тысяч. Многие участники жаловались на то, что решения принимаются не демократически, а некоторые утверждали, что при подготовке встреч анархия удивительным образом уживается с бюрократией.

Афины должны стать ответом движения на возникающий кризис. Этот форум готовили полтора года вместо обычных 12 месяцев. Его темой было объявлено расширение - enlargement. Причем расширение трактуется в разных смыслах. Географически - за счет широкого привлечения участников из Восточной Европы. Политически - за счет большей открытости и более четкого представительства различных общественных групп и гражданских движений.

Чтобы побороть авторитарные тенденции, были организованы Европейские подготовительные встречи - European Preparatory Assemblies (EPA). Стоят они дорого и проводятся каждые два-три месяца, но, по крайней мере, открытость достигнута. Организации, представителям которых предстоит съехаться из разных концов Европы, получили возможность участвовать в принятии решений и увидели «политическую кухню» форумов.

Увы, гласность не всегда помогает справиться с проблемой. Полтора года подготовки выявили все разногласия и трудности, как на международном, так и на национальном уровне. Греческий оргкомитет не мог назначить дату, потому что итальянцы требовали отложить форум вплоть до окончания выборов в своей стране, а когда с этим все согласились, дата снова не была назначена, поскольку теперь греки не могли договориться между собой. Восточноевропейские делегации использовали каждое заседание EPA, чтобы пожаловаться на дискриминацию. Французы и испанцы протестовали против засилья английской речи, а венгры недоумевали: если повышают статус французского, то чем их язык хуже? Группа перевода придумывала гениальные технические решения, позволяющие при минимальных затратах подключить максимум синхронистов, но кто-то всё равно оставался недоволен.

Делегации из разных стран тянули одеяло на себя. Уже в Лондоне выяснилось, что невозможно удовлетворить все заявки - семинары пришлось принудительно сливать. В Афинах процесс оказался более демократическим. Но многие группы, наученные горьким опытом, подавали лишние заявки - исключительно для торга. В итоге они получали сразу несколько семинаров, с одними и теми же ораторами, да к тому же и проходящими в одно время. А украинская делегация вообще уехала не в Афины, а в Вену, на встречу с Уго Чавесом.

Однако главные проблемы порождены не технической неразберихой, а политическими разногласиями. И в первую очередь это касается Восточной Европы. Афинский форум совпал с кризисом в рядах российских левых. В те самые дни, когда формировалась делегация на европейский форум, компартия Российской Федерации объявила о скандальном решении - пригласить ультраправое ксенофобское Движение против нелегальной иммиграции к участию в демонстрации 1 мая. Партийная молодежь запротестовала. Большинство независимых левых, которые и раньше не испытывали к КПРФ особой симпатии, пришли в ярость. Но тут же появились и сторонники примирения, терпеливо разъяснявшие, что КПРФ крупнейшая оппозиционная партия, ссориться с которой нельзя. Если КПРФ считает нужным сотрудничать с фашистами, значит, и демократическим левым надо ходить в общих колоннах с поклонниками Гитлера.

Этот раскол не будет преодолен. Он закончится окончательным размежеванием с националистами и поклонниками тоталитарного прошлого. Собраться под лозунгами взаимной любви и солидарности уже не удастся.

Кризис российской левой дает определенный ответ и на вопрос о перспективах европейских форумов. Будущее движения сейчас зависит не от международных встреч, а от того, как складывается положение дел на местах.

Cпециально для «Евразийского Дома»


ФОРУМ В АФИНАХ


«Условия размещения будут спартанскими», - предупреждали греческие организаторы. Это, однако, никого не пугало. Так бывало и во время предыдущих социальных форумов - молодежь устраивали в спальных мешках на полу каких-нибудь спортивных залов.

В этот раз почему-то ожидали палаток на берегу моря. Морской берег действительно был. Только отделяла нас от него дорога с оживленным движением и основательно построенные заборы, за которыми находились платные пляжи по 6 евро за вход. Зато вечером оттуда дул пронизывающий холодный ветер.

Греция принимает делегатов

«Если Евросоюз расширяется на восток, то почему социальному движению не сделать то же самое? Главным лозунгом форума в Афинах стало «расширение» Европейский социальный форум в Афинах - четвертый по счету после Флоренции, Парижа и Лондона. На сей раз место действия переместилось в Южную Европу. Совсем рядом Ближний Восток, где вот-вот может разразиться новая война. По соседству и Восточная Европа - страны, уже принятые в Евросоюз, рвущиеся туда и заведомо из него исключенные. Короче, самое подходящее место, чтобы собрать со всего континента активистов, выступающих против «мирового порядка», предлагаемого Джорджем Бушем и его коллегами по «Большой восьмерке». Из России на встречу в Афины отправилась большая делегация, представлявшая активистов интернационалистских левых организаций, профсоюзников, участников выступлений против реформы ЖКХ и зеленых, не говоря уже о журналистах. Я оказался в передовой группе, прибывшей на место еще до приезда первого восточноевропейского автобуса.

Форум разместился на территории старого аэропорта, который вышел из употребления после того, как к Олимпийским играм построили новый. Условия расселения молодежи, возможно, удивили бы и древних спартанцев - людей решили положить на бетонном полу в заброшенных авиационных ангарах. Обещанные спальные мешки не выдали, а вместо матрасов предложили тоненькие пенопластовые подстилки, которых к тому же и не хватало.

Для удобства поселяющихся были подготовлены и душевые, только почему-то находились они снаружи, на ветру. Один из разместившихся здесь молодых людей заметил, что, видимо, проектировало эти душевые общество «Долой стыд!». Защищены они были полупрозрачными занавесочками, которые к тому же постоянно сдувало ветром.

Ангары были разделены на отсеки. К моменту нашего появления большая часть таких закутков была уже занята, а на входе гордо висели транспаранты и плакаты различных леворадикальных организаций. Судя по количеству вещевых мешков и сваленных тут же агитационных материалов, западную революционную молодежь условия совершенно не пугали. Свободных секторов практически не было. На наше счастье, какая-то греческая организация, заняв полдюжины секторов и обклеив их своими плакатами, не удосужилась разместить там людей или вещи. Присмотрев удобный сектор, мы систематически удаляли плакаты под одобрительное молчание украинского охранника. Затем, натащив пенопласта, сложили его в два слоя, чтобы создать хотя бы какую-то иллюзию комфорта.

«А пенопласт могут стырить, - заметил украинец. - Кстати, почему это вы у входа целую баррикаду из стульев построили?»

«А потому и построили».

«Разумно», - согласился наш собеседник и вернулся на свое место у входа в ангар, где с увлечением читал очередной детектив Фридриха Незнанского.

Автобус прибыл около десяти вечера, после того как по меньшей мере лишний час проплутал по Пирею. Спустя еще два часа прибыла вторая волна, приехавшая последним поездом из Салоник. Собственно, эта группа должна была быть первой, но, прилетев чартером в столицу греческой Македонии, она принялась оживленно спорить о том, как лучше доехать до Афин. Пока они спорили, ушли все автобусы и большая часть поездов.

В автобусе был скандал, несколько человек, увидев ангар, отказались выходить, настаивая, что русские делегаты совершенно непохожи на самолеты. Денег на гостиницы у них не было. У них вообще не было денег. Они поехали в Европу с 5 евро.

Более покладистые разместились на полу ангара и после некоторого размышления пришли к выводу, что «здесь, в общем, миленько».

Удостоверений участников греки выдали недостаточно, купонов на питание еще меньше, и давали их с суточным опозданием, а талонов на бесплатный проезд вообще один на пять человек. «Они же не именные, - пояснили в оргкомитете. - Будете меняться». Зазевавшихся восточноевропейцев, которые не обнаруживали стенд Фонда солидарности, тут же регистрировали на общих основаниях за 20 евро с головы. Впрочем, все стенды дружно закрылись в половине девятого, а делегации продолжали прибывать всю ночь. Люди с вещевыми мешками растерянно блуждали по темным взлетным полосам, прятались от ветра в опустевших киосках и пытались выяснить друг у друга, как пройти к ангару.

Нескольких недовольных пришлось поселить в комнате оргкомитета. Остальных кое-как устроили в ангаре и дешевых гостиницах, где участникам форума, надо отдать должное греческим организаторам, предоставляли внушительные скидки.

На восток!

Пять лет назад, когда движение социальных форумов только начиналось, его задача состояла в том, чтобы соединить вместе многочисленные левые политические группировки, неправительственные организации, экологические коалиции, сделав их способными к совместному действию. А с другой стороны - обеспечить регулярные встречи активистов из разных стран, дав им почувствовать себя единым целым. Обе задачи были к середине 2000-х годов успешно выполнены, но именно это предопределило явно наметившееся вырождение форума.

Процесс явно буксует. Это почувствовали все основные участники. В качестве ответа на наметившийся кризис была предложена «стратегия расширения». Если Евросоюз расширяется на восток, то почему социальному движению не сделать то же самое? Главным лозунгом форума в Афинах стало «расширение» (enlargement). Ко всеобщему изумлению, задача была решена с одного раза. В Афинах представители Восточной и Центральной Европы составили изрядную и хорошо заметную группу - не только среди участников, но и среди ораторов. Легкость, с которой был достигнут этот успех, нетрудно объяснить. Даже и без помощи западных товарищей левое движение на востоке Европы развивается, и подталкивает его не идеологическая агитация, а сама жизнь, ежедневные столкновения с реальностью капитализма и вполне естественная потребность людей отстаивать свои интересы.

Рост восточноевропейского присутствия, однако, создавал кучу проблем. Греческие организаторы уже не рады были, что назвали столько делегатов из бедных стран. Повсюду царил дефицит. Все приходилось выбивать со скандалом. Российская делегация в свою очередь постоянно чего-то требовала, качала права, жаловалась.

В общем, и хозяева, и гости друг другу не понравились.

С переводом творилось что-то невообразимое. Задолго до форума все восточноевропейские делегации подготовили списки семинаров, на которых необходим был перевод с того или иного языка. Приехав в Афины, мы обнаружили, что списки перепутаны. Русских переводчиков почему-то направляли на семинар по проблемам Палестины, а на организованных нами встречах перевода не было. Поняв, что дело плохо, я отправился в комнату, где разместилась сеть Babels, призванная решать подобные вопросы. Меня встретила добродушная бразильянка, к тому же еще и говорившая по-русски с удивительно милым, непривычным акцентом. «Наконец-то кто-то пришел разъяснить ситуацию!» - обрадовалась она. Мы сидели около часа, сверяя списки семинаров. Однако я рано радовался. Вечером следующего дня на своем семинаре кабинки для русского перевода я не обнаружил. Вместо нее гордо разместилась французская кабинка, хотя ни одного француза в зале не было.

Последовало несколько драматических минут, в течение которых русские переводчики изгнали французов и заняли их место, после чего мы выяснили, что это все равно не имело никакого смысла - необходимой аппаратуры в зале не было.

На других семинарах аппаратура была, но выходила из строя. Увидев, как к микрофону подходит очередной оратор, начинающий длинную речь на венгерском языке, публика молча вставала и тянулась к выходу.

Извинить Babels могло лишь то, что с программой дело обстояло еще хуже, чем с переводами. Обозначенные в ней номера комнат то и дело не совпадали с действительностью. А хронология была вообще какая-то странная. Четверг приходился на 4 мая, за ним шла пятница - 6 мая, потом суббота - 5 мая и, наконец, воскресенье - 8 мая. 7 мая в этой неделе не было.

По-видимому, вся эта мистика плохо действовала на ораторов, которые то и дело повторяли друг друга, срывались на пересказ общих мест и ритуально-декларативные заявления. «Мы против неолиберализма!» - «Надо защищать социальные права!» - «Борьба будет развиваться!» - «Окружающую среду надо защищать!»

Кто бы спорил! Но возникало неприятное ощущение: неужели нужно было проехать столько верст, потратить столько денег, бензина и авиационного керосина, чтобы в очередной раз услышать от незнакомых людей то, что каждый из нас может без запинки повторить и сам?

Марш по городу

Кульминацией социальных форумов является обязательная массовая демонстрация. Во Флоренции на первом Европейском социальном форуме она достигла 200 тысяч. Тот марш был мирным, веселым и радостным. На сей раз сложилось иначе.

С самого начала все как-то не заладилось. Еще на форуме, направляясь к автобусу, я прошел мимо группы англичан, с которыми проводился инструктаж: «Ни в коем случае не поддавайтесь на провокации, избегайте столкновений с полицией». Значит, провокации и столкновения точно будут.

Первое столкновение, однако, произошло не с полицией. Троцкисты и сторонники партии «Синоспизмос» поспорили, чья колонна пойдет первой. Скандал перерос в драку. Тем временем другие колонны плавно начали движение. Участники скандала оказались в хвосте.

Российская колонна встала в середине процессии. Хотя назвать нашу группу колонной можно было, только будучи очень большим патриотом. Примерно половина участников делегации рассеялась по другим колоннам или бродила вдоль строя, приставая к грекам и итальянцам с неизменным вопросом: «А где русские идут?» Некоторые предпочли уличному маршу прогулку по музеям, а несколько общественниц и вовсе отправились покупать шубы. Кажется, это были те самые, что приехали в город «всего с 5 евро в кармане».

Тем не менее шли мы весело, подбирая по пути отставших и заблудившихся соотечественников. Промаршировав таким образом примерно полчаса, мы неожиданно остановились. По рядам прошло замешательство, перед нами мелькнули какие-то молодые люди в противогазах, затем раздались разрывы шумовых гранат. В толпе послышались крики: «Газ пускают!»

Только потом мы выяснили, что произошло. На глазах у спокойно наблюдавшей полиции из рядов демонстрантов вышло несколько десятков анархистов, которые подожгли какую-то машину и скрылись за участниками шествия, как за живым щитом. Это был так называемый «Черный блок» - малочисленная, но крайне агрессивная коалиция анархистских групп, использующая любую уличную акцию в качестве повода, чтобы подраться с полицией. На протяжении шествия «Черный блок» несколько раз вырывался вперед, завязывая очередную стычку. Подожгли «Макдоналдс», Citibank, пытались забросать камнями и «коктейлями Молотова» американское посольство, в общем, совершили все то, что полагается делать злобным антиглобалистам, чтобы соответствовать образу, создаваемому официальной пропагандой.

Чаще всего камни кидали через головы демонстрантов, используя людей как прикрытие. Один камень угодил в голову итальянцу, шедшему в первых рядах. Было еще трое раненых. Те, кто оказался в авангарде шествия, бранили последними словами поочередно то полицию, то «Черный блок», участников которого считали полицейскими провокаторами. Хотя, надо признать, полиция реагировала довольно сдержанно. Впрочем, лобовое столкновение с 50-тысячной толпой не сильно вдохновляло и стражей порядка. Когда к месту событий подошла колонна железнодорожных рабочих, полицейские вообще предпочли отойти подальше.

Участникам «Черного блока», видимо, было очень весело. Однако из средних рядов демонстрации все выглядело совершенно иначе. Действия стражей порядка казались совершенно неспровоцированными и непредсказуемыми. Мы не знали, что происходит и почему. На провокации «Черного блока» полиция отвечала гранатами со слезоточивым газом, от которых больше всего страдали передние ряды колонны. Один полицейский отряд пустил газ сбоку, из переулка, где представителей «Черного блока» вообще не было. Этот-то газ и достался нам.

Толпа пришла в смятение. Несколько парней угрожающего вида, только что выкрикивавших самые революционные лозунги, бросились наутек. Однако отступили мы более или менее организованно. Сначала даже удавалось сохранять подобие строя, но газ прибывал, люди побежали.

Самое удивительное, что действия газа я на себе почти не почувствовал, хотя дышать удавалось с трудом. Некоторых стоящих рядом мутило, из глаз лились слезы. Люди заматывались в платки, намочив их водой. Некоторые где-то раздобыли маски. Меня, похоже, выручал хронический насморк.

Пробежав метров тридцать, мы снова собрались вокруг знамени. Флаги и транспарант с надписью «Russia» удалось сохранить. Русские даже подобрали знамя и несколько плакатов, брошенных итальянцами. Наши люди всегда берут то, что плохо лежит.

Демонстрация вновь двинулась вперед, понемногу восстанавливая порядок. Среди греков, распоряжавшихся движением, я нашел знакомого журналиста из газеты «Эпохи», который указал нам новое место в процессии. Почувствовав себя участниками революционных событий, мы фальшиво, но бодро затянули «Варшавянку»…

Сухой остаток

Тысячи людей, возвращающиеся с форума в свои родные страны, скорее всего, повезут с собой хорошие воспоминания. Бестолковая организация будет вызывать скорее смех, чем раздражение. А от речей, полных общих мест, останется лишь смысловой фон. В любом случае, для молодых левых активистов, съехавшихся со всего континента, важно почувствовать себя единым целым. Эта атмосфера братства и взаимной симпатии между множеством делегатов, говорящих на разных языках, прибывающих из разных мест, пожалуй, самое ценное в подобных мероприятиях.

В этом смысле Афины ничем не уступали Флоренции и другим, куда более успешным встречам. Тем более что рядом все же было Средиземное море. И солнце, прятавшееся первые дни за тучами, провожало нас ласковым южным теплом.

Весна все же дает о себе знать.

Люди вернутся с форума для того, чтобы продолжать свою работу и свою борьбу. Вернутся, зная, что таких, как они, - тысячи и миллионы. Это само по себе имеет значение, и уже ради одного этого стоило собираться.

А что касается будущего планеты, о котором столько говорили ораторы, то оно как раз зависит от того, как сложится борьба на местах.


ВЛАДИМИРА ПУТИНА «МК» ПРЕДУПРЕДИЛ ОБ ОПАСНОСТИ БОРИСА КАГАРЛИЦКОГО


Афины. Буржуазный район Колонаки - тут живут миллиардеры и кинозвезды. А вокруг летают булыжники, полицейские скорчились в автобусе, где вместо окон предусмотрительно вставлены решетки. Анархисты швыряют внутрь “коктейли Молотова”. Дальше горят машины, корчатся на мостовой прохожие, застигнутые слезоточивым газом…

Все это происходило на грандиозной тусовке антиглобалистов, собравшихся в Грецию на 4-й Европейский социальный форум. Повторится ли подобное в Санкт-Петербурге, где уже через два месяца запланирован саммит “Большой восьмерки”?

Корреспондент “МК” оказался в гуще массовых беспорядков и стал свидетелем того, как левацкие провокаторы “работают” на практике…

“В Греции будет репетиция Питера”, - говорили мне ярые антиглобалисты перед поездкой. Конечно, сценарий, по которому разыгрались события в Афинах, не повторится “один к одному” во время саммита “Большой восьмерки” на берегах Невы. Но все же лучше готовиться к худшему, чем надеяться на лучшее… Заявленный как “сугубо мирное” мероприятие, социальный форум превратил греческую столицу в “горячую точку”.

Впереди - курды, сзади - бангладешцы, посередке - Сталин

Греческие власти дали разрешение на акцию с участием 3 тысяч демонстрантов. И отцы города были в шоке, когда стало ясно: собралось 30 тысяч человек. Многие участники Еврофорума только этого действа и ждали все три дня скучных лекций и семинаров, предпочтя на деле доказывать свою приверженность левым взглядам. К ним присоединилось немало местных жителей - страсть к левым демонстрациям у греков в крови.

Марш начался на площади Omonia. Кого здесь только не было! И французы с англичанами, и поляки с чехами, и турки с немцами, представляющие самые разнообразные организации. К политизированной молодежи присоединяются панки, хиппи, геи, растаманы, экологи, анархисты и прочие небрежно одетые граждане с пирсингом и дредами - таков облик европейского антиглобалиста. Над толпой - портреты Буша и Райс, которых леваки издевательски объявили в розыск. То здесь, то там раздаются проклятия в адрес США. Что действительно объединяет всех этих людей - это призывы остановить войну в Ираке и не допустить войны в Иране. Такие требования - на каждом третьем плакате. Второе в рейтинге популярных требований - легализовать иммигрантов. За это ратуют довольно серьезные колонны албанцев, которые с легкостью могут незаконно пересекать границу с Грецией под покровом ночи - лишь бы горы преодолеть.

Русская колонна - не самая многочисленная, зато крикливая. Наши развернули растяжку с надписью “Russia” и изображением сжатого кулака, размахивали красным стягом и кричали о том, что их родина - СССР. Экзотический лозунг привлекал внимание не меньше, чем пляшущие под бой барабанов курды. Позади нас - ошалевшие от действа бангладешцы, требующие немедленной легализации. Российские парни и девушки представлены движениями “Соцсопротивление”, “Альтернатива”, “Вперед!”, “Левый фронт”, молодежным крылом КПРФ - СКМ и лидерами профсоюзов. Армен Бениаминов, сорвавший триколор с крыши Госдумы и водрузивший флаг СССР, во все горло кричит: “Выше, выше красный флаг: Сталин, Берия, ГУЛАГ”. Бедняга не совсем понимает, что если бы он поглумился над символикой при Сталине, то точно бы познакомился с ГУЛАГом, а не отделался условным сроком…

От апельсинов до “коктейлей Молотова”

Толпа вступает в богатый район Колонаки. Первой жертвой стала американская поп-дива Дженнифер Лопес - на афишах ей рисуют усы и пишут гадости краской из баллончиков. За углом показались флаги посольства США. Тут дела пошли уже серьезней: группа примерно из ста человек начинает провоцировать толпу на беспорядки. Как будто по команде они достают из рюкзаков “коктейли Молотова” - бутылки с зажигательной смесью - и швыряют их в сторону полиции. Обнаглевшие анархисты подходят к автобусам с полицейскими, открывают двери и кидают бомбы внутрь салонов! А в других стражей порядка со всех сторон летят булыжники и апельсины. Фрукты-боеголовки срываются тут же, с ближайших деревьев.

Полиция пускает слезоточивый газ, но антиглобалисты и это предусмотрели: они оперативно надевают… противогазы! Правда, хватило не на всех, поэтому часть демонстрантов - в слезах…

Греческие стражи порядка - это люди в синей форме весьма добродушного вида, которых нельзя сравнивать с нашим ОМОНом. На глазах корреспондента “МК” греческий левак подошел вплотную к полицейскому и со всего размаху кинул в него апельсин. Затем еще один. Полицейский лишь вяло пытался укрыться щитом. За такую выходку русская милиция обычно больно бьет дубинкой по голове…

Между тем бузотеры уже бегут по направлению к Синтагме, главной площади Афин с видом на парламент Греции. По пути, раз уж ничего не удалось разгромить у посольства США, разбивают стекла у двух будок, охраняющих въезд в посольство Франции. Долго закидывают чей-то BMW “огненными бомбами”. Человек 200 развлекаются у американского ресторана - пятеро парней хватают летний столик и начинают увлеченно долбить стекла закусочной. На улице Ermou, где сплошные бутики известных марок и банки, бьют витрины - охранники попрятались. Сотрудники одного магазина нашли время заклеить изнутри стекла липкой лентой. Эта мера, наоборот, привлекла внимание антиглобалистов: фасад магазина разгромлен.

Многим погромщикам удается скрыться в узких лабиринтах многочисленных улочек. Кое-кого арестовали. Так кто же зачинщики?

Это некая интернациональная команда крепких парней из организации “Черный анархист”. Ни с кем из прессы в контакт не вступают. Именно эти парни осенью прошлого года взяли на себя ответственность за взрыв бомбы в здании банка в центре Афин. На акции они были одеты во все черное - ботинки, рубашки, джинсы. Большинство - англичане, но есть среди них и итальянцы, и поляки. Собираются ли они в Питер? Наверняка греческие спецслужбы поделятся с нашими опытом…

Для греков события в Афинах стали шоком. В ночь после погромов тысячи горожан высыпали на улицы и принялись очень эмоционально обсуждать случившееся. В экстренном порядке вышли почти все газеты - люди расхватывали тираж прямо с машин. Всю ночь шли ток-шоу в прямом эфире. Кстати, оппозиционеры с экранов не слезали…

“Руки прочь от женщины!”

Всем этим беспорядкам предшествовал Европейский социальный форум. Территория бывшего аэропорта Афин с его просторными ангарами - идеальное место для проведения сотни семинаров и дискуссионных площадок. Символы форума - Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин, чьи портреты красуются на огромных растяжках. Их труды на нескольких языках здесь распродаются быстро. Но Че Гевара вне конкуренции: его изображение преследует всюду. На третьем месте по популярности - президент США Буш. Вот он слился в страстном поцелуе с английским премьером Тони Блэром, а вот он в образе ковбоя летит верхом на ядерной ракете на Ближний Восток. Темы, интересующие леваков, - самые разнообразные: от оккупации Ирака до защиты “голубых”. Форум признан “самым восточноевропейским” из всех проведенных: здесь впервые так много чехов, поляков и русских. Им даже дали официальных переводчиков.

Российских граждан - около 200. Большинство из них наивно думали, что отправляются на курорт. Почти никто не взял с собой ни палаток, ни спальных мешков. В результате многие вынуждены были спать на бетонном полу в продуваемом ангаре, практически под открытым небом, укрываясь куртками.

Каждой стране отвели рабочее место. У нашего стенда продавали социалистическую газету “Вперед” за 1 евро и предлагали опустить монетку в пользу “фонда левых политзаключенных”. Иностранцы с деньгами жались, но вовсю записывали компьютерные адреса леваков, которые будут организовывать потоки антиглобалистов в Питере.

Круче остальных был стенд коммунистов Палестины. Арабы построили настоящие произведения современного искусства: часть бетонной стены с колючей проволокой и разводами крови вызывала дикий восторг делегатов. Рядом несколько очень решительных европейских мадам распространяют литературу о том, как в этом жестоком мире нужно противостоять мужчинам. Всем желающим мажут ладонь краской, чтобы затем нанести отпечаток на белую футболку с надписью “Руки прочь от женщины”. Видимо, по возвращении домой это футболка предъявляется мужьям…

Товарищ Алешин намерен брать Питер

24-летний студент из Ярославля Ярослав Алешин из движения “Соцсопротивление” считает себя “марксистом-ленинцем”. В вязаном пуловере и стильной кепке, он постоянно курит самокрутки и больше походит на прожигателя жизни в ночных клубах. Но стоит ему заговорить, становится ясно: типичный левак. Активных членов движения в городе, по его словам, 15 человек, но они “влияют на жизнь Ярославля”. Например, проведенные несанкционированные акции в защиту 2 тысяч обитателей общаг, которых обязали платить бешеные деньги в специальные жилфонды, закончились тем, что “марксисты-ленинцы” получили аудиенцию у мэра. И даже вошли в некую “трехстороннюю комиссию”. Взяв Ярославль, товарищ Алешин теперь намерен взять и Питер. “Во время саммита в окрестностях Петербурга будет разбит летний лагерь, где мы и будем жить, - по-взрослому заявляет он. - По моим данным, приехать готовы антиглобалисты из Финляндии, Швеции, Бельгии и Франции”.

Группа из 8 польских антиглобалистов приехала в Афины автостопом, не потратив ни копейки на дорогу. Их неформальный лидер - высокий и худой парень с дредами Марк Ольбрыхский, прошедший школу антиглобалистов на массовых беспорядках в Генуе. Марк говорит, что обязательно посетит саммит G8 в Петербурге, “потому что это такая традиция”. Наша беседа проходит в очереди к розетке, чтобы кипятильником разогреть воду для чая прямо в стакане.

- Вашему президенту Владимиру Путину не удастся запугать антиглобалистов какими-то вооруженными людьми, - заявляет Марк, который о нашем ОМОНе имеет знания самые приблизительные. - Нам не привыкать. Пока еще не ясно, какая именно организация в России будет заниматься приемом иностранцев. Да это и не важно. Мы вообще сами можем приехать и уже на месте присоединиться к демонстрантам.

- Думаешь, демонстрация состоится?

- А на каком саммите этих демонстраций не было? Везде были. Это - традиция, часть действа. Мы ведь заявляем о себе на этих акциях не из-за того, что нам больше заняться нечем. Вон Анна (жест в сторону подруги) опять отдаст родителям своего пятилетнего сына, мне придется опять брать на работе отгул за свой счет. Мы привлекаем внимание, поднимая острые вопросы!

Россияне просят огня

Под семинар “Нет “Большой восьмерке”!” отвели самую большую площадку - баскетбольную. Группа антиглобалистов из Франции не стала заморачиваться поисками жилья и ночевала в спальниках прямо на полу спортзала, проснувшись аккурат к началу обсуждения питерского саммита. У многих на футболках грозные призывы распустить G8, но это старые лозунги, вроде “Иной мир возможен”. Сейчас особый шик - футболка с логотипом саммита в Петербурге. Эсме Шунара, хрупкая молодая девушка, организовавшая в прошлом году грандиозные марши протеста во время саммита в Шотландии, проинструктировала русских “коллег”: если власть не дает санкции на проведение марша, то выходить все равно нужно обязательно. “Вот смотрите, учитесь - закон во Франции не прошел, Берлускони в Италии ушел. Какие еще доказательства нужны для того, чтобы понять эффективность нашей работы?”

Следом выступал российский политолог, глава Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий. В Кремле могут возмутиться его словами: “Сначала Ельцин, затем и Путин очень заботились о том, чтобы войти в клуб богатых. Теперь - радуются, что большие, что взрослые. А мы - антиглобалисты и левые - не просились в этот клуб. Поэтому я прошу помощи у вас, нам нужна международная поддержка! Саммит в России - это переломный и ключевой момент. Не забывайте, что Великая социалистическая революция произошла в Петербурге!” Кагарлицкий объяснил иностранцам, что Петербург - один из самых контролируемых городов в стране и что будет непросто организовать контрсаммит. Могут сильно побить: “Если Кремль увлечется репрессиями, то не пройдет тест на демократичность. Но это последнее, что их в Кремле беспокоит”, - объясняет политические реалии иностранцам политолог.

Тем лицам, кто имеет неоднократные приводы в полицию за левацкие акции, откажут в визах в нашу страну - списки уже составлены. Но всех антиглобалистов не проконтролируешь. Сотни людей планируют попасть в Санкт-Петербург по обычным туристическим визам. Как показали события в Греции, для “большого шума” достаточно и сотни зачинщиков…

Московский Комсомолец

http://www.mk.ru/numbers/2168/article75138.htm


ТРОПИКИ В АВСТРИИ


С 10 по 13 мая в Вене проходит саммит «Европа - Латинская Америка». Главы государств и правительств Европейского Союза встречаются со своими коллегами из латиноамериканских стран. Параллельно, как уже повелось, проходят неофициальные мероприятия, социальный саммит.

По аналогии с «Большой Восьмеркой» альтернативные мероприятия могли бы называться «контр-саммитом», но их организаторы тщательно избегают этого термина. Когда мировые лидеры, составляющие «Большую Восьмерку», собираются на свои совещания, представители социальных движений съезжаются, чтобы протестовать. В случае с венской встречей всё куда сложнее, ведь среди приехавших сюда официальных политиков есть Уго Чавес и Эво Моралес, радикальные президенты Венесуэлы и Боливии, которыми западные левые искренне восхищаются. Что касается президентов Бразилии, Аргентины и Уругвая, то они подвергаются жесткой критике слева, но ещё недавно их самих считали левыми. В международных вопросах латиноамериканские лидеры то и дело вступают в противоречие с администрацией США. Так что активисты европейских социальных движений едут в Вену не столько протестовать, сколько общаться с представителями Латинской Америки.

Впрочем, саммит в Вене наверняка не даст ничего сенсационного. Его значение скорее в том, что он дает очередной импульс дискуссиям о переменах в Латинской Америке. А спорить есть о чем. На протяжении тридцати лет этот регион пережил целую череду политических и экономических перемен. В советское время принято было говорить о «пылающем континенте». И действительно, революционные выступления охватывали одну страну за другой. Правда, большинство из них было подавлено. А сандинистская революция в Никарагуа, достигшая успеха, оказалась жертвой «холодной войны»: враждебное давление со стороны США и удушающие «дружеские объятия» со стороны СССР делали невозможным развитие революционного процесса. Сандинисты проиграли выборы и уступили власть, что, кстати, можно тоже считать своеобразным политическим достижением: они показали, что революционная партия, пришедшая к власти вооруженным путем, может создать условия для свободных выборов и смириться с их результатами, если народ проголосует не так, как хочется.

Вторая половина 1980-х и 1990-е годы стали временем, когда, с одной стороны, уходили в прошлое военные режимы, а с другой стороны, повсеместно начинались неолиберальные реформы. Российские комментаторы радостно сообщали, что «пылающий континент» превратился в «приватизирующийся». Итогом этой политики оказалось повсеместное народное возмущение, которое теперь могло выразиться в демократических формах. Охвативший всю Латинскую Америку бунт против неолиберализма привел к ошеломляющему успеху левых партий, но теперь уже не под революционными, а под реформистскими лозунгами. Сначала левые возглавили муниципалитеты крупнейших городов - от Мехико до Монтевидео, а затем и национальные правительства во многих странах.

Однако успех левых оказался весьма относительным. Самым популярным вопросом среди активистов стал «?Ganar para que?» - «Зачем выигрывать?» Победа не приносит никаких перемен, если не считать того, что некоторое число заслуженных революционеров получают престижные министерские портфели. Уругвайские и бразильские политики, разоблачавшие неолиберализм на социальных форумах, придя к власти, сами стали проводить неолиберальный курс. Исключением оставался только венесуэльский Уго Чавес. А с некоторых пор надежды протестующих масс оказались связаны и с боливийским президентом Эво Моралесом. Хотя, конечно, дело не в личности Моралеса. Массовые протесты в Боливии уже стоили поста нескольким президентам. Моралес, будучи опытным политиком, понимает, что если он не обеспечит реальных перемен в жизни народа и в социально-экономической системе, ему грозит та же судьба, что и его предшественникам.

Восточноевропейские делегации будут очень слабо представлены на альтернативном форуме в Вене. Из Киева, правда, отправили целый автобус, который сначала планировали везти на Европейский социальный форум в Афины. Из России почти никого нет. У одних не нашлось денег, чтобы ехать в дорогую австрийскую столицу, у других оказались проблемы с визой, а третьи не говорят ни по-испански, ни по-португальски. Да, в конце концов, нет большой беды в том, что активисты из России не услышат многочасовую речь Уго Чавеса. Гораздо важнее сделать общие выводы из событий, происходящих в Латинской Америке. Ведь ситуации у нас во многом схожие. И мы, как и они, пережили в конце 1980-х годов демократизацию, сопровождавшуюся рыночными реформами и массовым обнищанием. И мы, как и они, составляем периферию современного капиталистического мира. И мы, как и они, обладаем природными ресурсами, которые бездумно проедаются, выставляются на продажу на мировом рынке.

Есть только одно принципиальное отличие. Самые бедные страны Латинской Америки в плане развития гражданского общества и социальных движений на порядок опережают самые демократичные и «передовые» из постсоветских государств.

Так что смотреть надо не на Чавеса с Моралесом, а на породившее их общество, на народы, серьезно относящиеся к тезису о том, что они сами делают свою историю. Если мы научимся такой малости, как бороться за свои права, то латиноамериканский опыт - как позитивный, так и негативный - окажется для нас крайне ценным. Если нет, то всё это останется тропической экзотикой, без которой, в конце концов, вполне можно обойтись.

Cпециально для «Евразийского Дома»


УГОЛОВНОЕ НАКАЗАНИЕ ЗА ОТРИЦАНИЕ ГЕНОЦИДА


Гости: Борис Кагарлицкий,

Владимир Новицкий,

Вадим Дубнов

Ведущие: Андрей Черкизов

Передача: Кухня Андрея Черкизова

В эфире радиостанции «Эхо Москвы» Вадим Дубнов, первый заместитель главного редактора журнала «Новое время», Борис Кагарлицкий, политолог, директор Института проблем глобализации и Владимир Новицкий, президент российской секции Международного общества прав человека.

Передачу ведет Андрей Черкизов.

А.ЧЕРКИЗОВ - 21 час 6 минут, у микрофона Андрей Черкизов. «Кухня» начинает свою работу. Вздохнул я так тяжко потому, что тема, которую мы будем сегодня обсуждать, она достаточно занятна. В начале я представлю гостей. Вадим Дубнов, первый заместитель главного редактора журнала «Новое время», добрый вечер.

В.ДУБНОВ - Добрый вечер.

А.ЧЕРКИЗОВ - Борис Кагарлицкий, политолог, директор Института проблем глобализации, добрый вечер.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Добрый вечер.

А.ЧЕРКИЗОВ - Владимир Новицкий, президент российской секции Международного общества прав человека, добрый вечер.

В.НОВИЦКИЙ - Здравствуйте.

А.ЧЕРКИЗОВ - Почему я сказал, что тема серьезная, потому что, значит, 18 мая Национальная ассамблея Французской республики будет рассматривать законопроект, который подразумевает годичное тюремное наказание или очень большие штрафы за отрицание геноцида армян в Турции в начале 20 века. То есть я подчеркиваю, не за призыв к геноциду, не за восхваление геноцида, не за добрые слова по поводу геноцида, а просто в таком публицистическом смысле, а вообще был ли он. Надо сказать, что, например, в Австрии за примерно такое же сомнение в холокосте, то есть в катастрофе европейского еврейства в годы Второй мировой войны, есть тюремное наказание, и по этому поводу известный английский историк, который известен тем, что ставил, сейчас объясню, почему я употребляю глагол в прошедшем времени, под сомнение холокост, оказавшись в Австрии, был арестован. Почему я употребил в отношении этого господина глагол «ставил» в прошедшем времени, потому что на суде он признал, что он был не прав. Так вот, значит, вопрос можно поставить шире, можно ли подвергать сомнению исторический факт или нельзя, или какие-то можно, какие-то нельзя? Вот обо всем этом мы сегодня поговорим. Итак, мой вам первый вопрос. Можно ли ставить под сомнение исторический факт?

В.ДУБНОВ - Ну, я начну со смелой реплики, я скажу, что под сомнение можно ставить абсолютно все, включая исторический факт. И при всем уважении к австрийской юстиции, у меня, например, есть некоторые сомнения в том, я не говорю, что я абсолютно прав, я даже в своей точке зрения не уверен, но мне так кажется, я не думаю, что так смело и решительно можно некие этические категории переводить в юридическую плоскость.

А.ЧЕРКИЗОВ - Что думает Борис Кагарлицкий?

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Я думаю, что здесь мы сталкиваемся с неким противоречием, которое заложено вообще в современной демократии, потому что речь идет не просто об отрицании исторического факта, дело в том, что отрицание исторического факта, будь то холокост по отношению к евреям, или геноцид армян в Турции, это на самом деле некая политическая позиция, это форма в современных условиях выражения определенной политической линии и идеологии, которая достаточно понятно какая. То есть правые, националистически ультраправые и вплоть до нацистской. Но проблема в том, что мы здесь действительно сталкиваемся с неким противоречием. С одной стороны демократия должна противодействовать ультраправой идеологии, которая является принципиально разрушительной и антидемократичной, а с другой стороны, когда мы начинаем кому-то что-то запрещать или кого-то сажать в тюрьму за высказывание мнения, мы тоже находимся в противоречии с логикой демократии, то есть и так плохо и так плохо. На мой взгляд, по-хорошему вопрос должен все-таки решаться на уровне гражданского общества, на уровне общественного мнения, то есть должна быть та ситуация, когда в принципе в серьезной политике и даже в серьезной публицистике невозможно морально и психологически высказывать какие-то мнения, ну попросту говоря, с тобой никто в этом случае не будет здороваться, никто тебя не будет слушать. А то, что доходит до необходимости кого-то репрессировать за те или иные взгляды, это свидетельство, на самом деле, слабого общества и слабости демократии.

А.ЧЕРКИЗОВ - Что думает по этому поводу господин Новицкий?

В.НОВИЦКИЙ - Ну, что касается последней реплики, позволю добавить, что речь идет не о наличии взглядов, за которые привлекают к ответственности, а публичное выражение этих взглядов, поэтому в данной ситуации речь не идет о промывки мозгов с точки зрения создания идеальной картинки мира. Но с учетом исторических трагедий прошлого века, которые пережило человечество, в первую очередь это Вторая мировая война и в какой-то степени это можно относить и к трагедии армян в Турции, эти трагедии, собственно говоря, общепризнанные всем цивилизованным человечеством. Считается, что эти трагедии были вызваны именно теми режимами, которые позволили себе попирать абсолютно права человека и те, кто отрицают проявление холокоста в Германии и Австрии или в других европейских странах, и, если в ближайшие дни будет принят закон в отношении геноцида армян, они фактически не просто преследуют цель исторической правды, но, как правило, преследуют и некоторые ксенофобские цели. Отрицая холокост евреев, в контексте содержат: евреи здесь совершили ловкий ход, и мы знаем, что у ксенофобов антисемитов один из лозунгов это то, что евреи наживаются даже на собственной трагедии, которую частично сами придумали. Поэтому речь идет непросто о каком-то историческом переосмыслении факта. Сам факт имел место, я думаю, что это бесспорно в современных условиях фиксации этих фактов. Можно спорить, сколько человек участвовал в Ледовом побоище, поскольку там не было все-таки такой четкой переписи населения, но то, что трагедия была с армянами и то, что трагедия была во время Второй мировой войны, это здравомыслящий человек отрицать не может. Можно говорить о какой-то коррекции в цифрах. Я допускаю, что такое историческое исследование допустимо, но сам по себе факт введения ответственности за подобное публичное выражение своего неприятия, само признание факта холокоста, на мой взгляд, не говорит кризисе демократии.

А.ЧЕРКИЗОВ - Ну, когда господин Галилей усомнился в том, во что верило подавляющее число его современников то, что солнце вращается вокруг земли. И даже когда его подвергли инквизиции, как вы знаете, он сказал, что все-таки она вертится. Так вот к вопросу о том, что есть некая общая картина, и мы обязаны ее принимать, а если я хочу засомневаться, а если у меня темперамент или моя профессия такая, что я публичный человек, что я хочу ставить вопросы, хочу слышать новые и новые доказательства, тогда как быть? Или мне сразу перед тем, как я начну такую дискуссию на страницах французских изданий писать завещание по поводу моего тюремного заключения, так что ли?

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Я как раз на того же Галилея сошлюсь, проблема же была не в том, что Галилей усомнился в том, в чем были уверены многие, это было официальное мнение, которое к тому времени уже не было мнением большинства ученых, но дело не в этом. А в том, что сомнение Галилея было тоже четкой политической позицией, то есть дело не в том, так или этак вращается Земля или Солнце вокруг Земли, это вообще десятый вопрос. Все понимали, что выступление Галилея против теории Птолемея в защиту теории Коперника, это было посягательство на авторитет Римской католической церкви, и за это, и только за это, и только потому его и судили. Тут ровно тоже самое, то есть заявление о том, что холокоста не было и о том, что не было геноцида армян, это определенная позиция, которая определяется для того, чтобы на самом деле в такой почти корректной форме выразить несогласие с принципами современной демократии. Надо понимать из-за чего весь сыр-бор. Другое дело, что, кстати говоря, и по холокосту и по геноциду армян, конечно, есть вопросы и есть то, что надо обсуждать, но это не вопрос о том, было или не было, вопрос: как было, кто в этом участвовал, кто в этом виноват, в каких масштабах это происходило, и там, кстати говоря, вопросы будут достаточно серьезные. Но это не вопросы академических дискуссий, это вопрос политических позиций.

В.ДУБНОВ - Я хотел продолжить ваш ряд по поводу темперамента профессий, которые могут вынудить к этому разговору, а есть совершенно прикладная проблема, Турция входит в Европу и с Турцией придется обсуждать очень многие вещи. И вопрос о том был геноцид или нет будет очень жестко обсуждаться, и вот представьте себе, что люди, которые участвуют в этой полемике и встают на турецкую точку зрения по тем или иным причинам, не обязательно по антиармянским причинам, это, кстати, тоже очень важно, потому что для того чтобы отрицать геноцид армян или холокост совсем не обязательно быть антисемитом или занимать антиармянские позиции. Может быть тысячи причин для этого абсолютно этических, образовательных, каких угодно. Так вот, человек, который участвовал в полемике на турецкой позиции, он получается не очень может уехать в Австрию, это проблема, это то, что мне сейчас пришло в голову. Но практических сложностей такого рода будет довольно много.

В.НОВИЦКИЙ - Тут есть еще один момент, который тоже надо учитывать в этой ситуации, на самом деле, с Галилеем не поспоришь, но закона о том, что Земля вращается вокруг Солнца нет до сегодняшнего дня. И вот сам по себе факт принятия закона о геноциде, холокосте, он, к сожалению, может вызывать и дополнительные политические спекуляции на будущее у тех или иных групп: политических, этнических, которые могут так же пытаться создать определенные дополнительные прецеденты в этом вопросе. Мы знаем такие попытки, которые известны уже в мире и здесь. Конечно, есть определенная такая и правовая, и политическая проблема, на которую тоже, конечно, нельзя закрывать глаза. Понятно, что законы о холокосте были приняты в первую очередь в тех странах, которые явились, так скажем, источником «коричневой чумы» 20 века. Это было одним из актов, такого покаяния со стороны этих государств, со стороны этих народов, но с другой стороны распространять это абсолютно, наверное, тоже неправильно.

А.ЧЕРКИЗОВ - Вы когда-нибудь пытались разговаривать с солидными турецкими учеными, с солидными турецкими политиками, с солидными, я подчеркиваю это слово, по поводу геноцида армян?

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Вот, я как раз хотел об этом сказать, я неоднократно обсуждал это и в академических кругах, ну, не только проблему геноцида армян, ну и вообще турецкую историю, выход Турции в современность, который сопровождался весьма драматическими страшными событиями.

А.ЧЕРКИЗОВ - Я просто хочу напомнить слушателям, что речь идет о действиях младотурецкого правительства, то есть правительства до Кемаля Ататюрка, правительства Османской Порты, не современной Турции, во время Первой мировой войны, в ходе которой было уничтожено полтора (кто-то говорит два и даже больше двух) миллионов армян, причем это были массовые убийства, причем без газовых камер, которые тогда были еще не придуманы, а просто ножами резали.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Деталь историческая, надо просто понять почему современная Турция, которая не является вроде бы прямым продолжением Османской империи, отказывается от признания геноцида, потому что значительная часть участников всех этих «замечательных»мероприятий в последствии сражалась уже на стороне Турецкой республики и участвовала в модернизации страны и так далее. То есть как бы Турция вроде бы с империей порвала, но разрыв с империей производили, в том числе, и те люди, которые участвовали в резне, поэтому не так легко взять и это все списать. Речь о другом, когда было сказано: турецкая точка зрения. Парадокс в том, что ведь в Турции ровно обратная ситуация, в Турции за требование признания геноцида армян люди, если и не получают прямые сроки, то подставляют себя под очень серьезные преследования вплоть до уголовных, потому что это уже антитурецкая, антигосударственная пропаганда. То есть французский закон в этом смысле парадоксально является зеркальным отражением турецкого законодательства.

А.ЧЕРКИЗОВ - Недавно ведь была же история с попыткой судебного осуждения довольно известного турецкого писателя и только по указанию премьер-министра Эрдогана это дело было замято.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Совершенно правильно, и вот тут как раз, когда говорят: турецкая точка зрения, это не турецкая точка зрения, это официальная точка зрения турецкого правительства, и даже не правительства сегодняшнего дня, а Турецкого государства, потому что как раз признание геноцида армян является одним из постоянных, правда, символических требований демократических и левых представителей турецкого общества, это постоянно идущая дискуссия. Другое дело, что, конечно, есть еще одна сторона, которую надо понимать, отчасти со стороны французов попытка затруднить вступление Турции в общеевропейское пространство, надо понимать это обстоятельство, но надо сказать, что в турецком обществе идет достаточно живой, на бытовом уровне, разговор на эти темы, потому что несмотря ни на что, армяне в Турции все-таки есть, зачастую они, правда, числятся все равно турками, и это обсуждается, как один из моих турецких друзей, кстати говоря, профессор политолог сказал: «Знаешь, мы удивительная страна, у нас вообще нет проблем антисемитизма, совершенно нет, ну, у нас армяне есть».

А.ЧЕРКИЗОВ - Кто-то хочет еще что-то добавить? Тогда у меня вот какой вопрос, значит, давайте сейчас немножечко отойдем в сторону от проблемы армян в Турции, вообще я хочу поставить вопрос шире. Можно ли уголовно наказывать человека, который сомневается? Ведь человек, который отрицает холокост или геноцид армян, имеет право на сомнение, ведь там я могу услышать в ответ: «Вот есть решение Нюрнбергского трибунала, в котором холокост описан, осужден и так далее», но ведь Нюрнбергский суд, это суд победителя над побежденным и хотя адвокатами у побежденных были немцы, которых они отбирали и так далее, все еще было очень горячо, я не в коей мере не ставлю под сомнение само наличие холокоста, шесть миллионов, которые лежат в земле, или которые в воздухе, это шесть миллионов, но тем не менее, можно ли ставить под уголовное наказание человека, который ставит знак вопроса, который позволяет себе сомневаться, которому, может быть, не достаточно тех аргументов, которые сегодня в ходу, который хочет еще аргументов?

В.НОВИЦКИЙ - Смотря в чем. На самом деле, вопрос об уголовной ответственности сомневающегося человека имеет свою практику не только в отношении холокоста или геноцида, но и даже в отношении нашей знаменитой 282 статьи о разжигании этнически-религиозной розни. Если человек публично сомневается в том, что евреи не используют кровь христианских младенцев на пасху, то фактически он разжигает этнически-религиозную рознь.

А.ЧЕРКИЗОВ - Еще раз, простите?

В.НОВИЦКИЙ - Если человек публично сомневается в том, что евреи не используют кровь христианских младенцев на пасху, вот он сомневается, позиция здесь не ясна, и за это есть уголовная ответственность.

А.ЧЕРКИЗОВ - Подождите, подождите. Простите меня бога ради, начнем с крови младенца. Есть сомнение, а есть исторический факт, вот, нравится, не нравится, вкусно это кому-то, не вкусно это кому-то, но в еврейской иудаистской культуре существует понятие кошерной кухни, кошерная кухня отрицает использование вообще любой крови. Поэтому, делая мацу, то есть религиозное блюдо, пасхальное, еврей не может заносить каплю крови, он не может это делать на посудине, отмытой после крови, нельзя, это никто есть не будет, тебя из дома выгонят. То есть это, когда человек говорит, что евреи делают мацу на крови христианских младенцев, это даже не клевета, это просто заведомая ложь, человек лжет - точка, за ложь иди отвечай, нет вопросов. Вот скажите, каждому из вас все понятно про геноцид европейских евреев, все понятно про геноцид турецких армян?

В.НОВИЦКИЙ - Ну, здесь надо вернуться к самому понятию геноцид, геноцид это уничтожение этнической, религиозной группы по какому-то признаку.

А.ЧЕРКИЗОВ - По национальному признаку и точка. Вот вам все ясно с этими двумя вещами, у вас нет ни малейших вопросов.

В.ДУБНОВ - Уточните, вы имеете в виду подробности и детали, или факт того, что геноцид был или его не было?

А.ЧЕРКИЗОВ - Это вы мне скажите. Я пока задал вопрос, есть ли у вас вопросы, а это вы мне скажите, в чем у вас есть вопросы и в чем нет.

В.ДУБНОВ - У меня есть вопросы по поводу истории, по поводу противостояния этнических сил, по поводу геополитической обстановки истории, но как бы то ни было мне, например, ясно, что уничтожение армян по национальному признаку было геноцидом, тоже самое и с холокостом, то есть мне это понятно. Но, понимаете, вы говорите о том, что утверждение, что евреи добавляют кровь христианских младенцев это заведомая ложь, понимаете, здесь немножко сложнее. Сейчас во всех школах детей учат, что все зло от американцев. Вот так растет целая страна, целое поколение убежденное, что все зло от американцев. Завтра они выйдут и скажут в свою очередь, что все, что происходит плохого на свете идет из империалистического Вашингтона, это будет заведомая ложь, заблуждение, искаженное общественное настроение или что?

А.ЧЕРКИЗОВ - Это будет повод для того, чтобы людям, имеющим на то возможность, историкам, политологам, политикам, садиться за круглый стол дискуссий, симпозиумов и обсуждать эту проблем и приходить к каким-то общим выводам, вот с моей точки зрения для чего это повод.

В.ДУБНОВ - Так вот люди, которые выросли поколение за поколением убежденные, что евреи распяли Христа и добавляют всевозможную кровь в мацу, они не лгут, они так думают, это ужасно, это отвратительно, но они так думают.

А.ЧЕРКИЗОВ - Но этот якобы факт проверяется другими фактами и получается, что он равен нулю.

В.ДУБНОВ - Не интересуют доказательства тех, кто считает, что все зло оттуда.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Я прошу прощения, но это некорректное сравнение по поводу Вашингтона, потому что, во-первых, никто не говорит, что все зло от Вашингтона. Вы сейчас скажите, что всякий, кто критикует США, он клевещет на Америку, ну вы же не скажите это, правильно, это вообще из другой оперы. Как относятся, допустим, к американцам, ну правильно, в Канаде стали не любить американцев, ну, эта проблема, пусть ее решает Вашингтон. Сейчас речь идет о совершенно других вещах, о том, что, я несколько раз повторил, что мы обсуждаем не сомнение, сомнений куча по любым фактам может быть, а отрицание некого историко-политического явления и это отрицание становится знаменем для собирания определенных политических сил и это надо понимать. И второй момент, конечно, повторяю, что в случае между Арменией, Францией и Турцией, тут еще имеет место, конечно, геополитика. В этом смысле как раз вопрос о геноциде армян за пределами турецкой политики внутренней, если его ставить, то по большому счету это все-таки еще и вопрос международных отношений, и тут есть еще одна проблема, что по-хорошему закон об отрицании геноцида армян, то, что за это надо наказывать, он должен приниматься не во Франции, которая, по большому счету, тут ни при чем, а в Турции, где действует, строго говоря, как раз обратный закон, поэтому французы тоже не совсем корректно себя ведут, мягко говоря.

А.ЧЕРКИЗОВ - Ну, они имеют право, они не хотят, чтобы в их стране существовали такие мнения, вот не хочу и точка.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Ну, мнения как раз любые могут существовать, речь идет не о мнениях, а о политических позициях, это разные вещи.

А.ЧЕРКИЗОВ - Речь идет о публичном высказывании…

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Ну я и сказал политической позиции.

А.ЧЕРКИЗОВ - Почему политической позиции, это мое мнение.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Давайте говорить конкретно, это важно для понимания, речь идет о политических позициях, которые публично заявляются именно как политические, в данном случае, это все-таки разные вещи.

В.ДУБНОВ - Нет, речь идет о политической ситуации, потому что Франция это страна армянской диаспоры и там эти позиции, разумеется, находят отклик, в Германии эти позиции отклика находить не будут, потому что страна совершенно другой диаспоры -турецкой.

В.НОВИЦКИЙ - Ну, здесь еще позиция Турции состоит в том, что, даже признавая сам факт убийства армян, они не признают, что эти убийства были совершены в целях уничтожения армянского этноса.

А.ЧЕРКИЗОВ - Да, это была проблема Первой мировой войны, армяне, так сказать, были противниками турецкого населения.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - И больше того, турецкие историки так же предъявляют, что называется, встречный иск, потому что они говорят что, да, конечно, нельзя отрицать геноцида, но надо помнить, что армяне, по их мнению, начали первыми восстание, и еще они начинают ссылаться на те или иные факты, когда турецкие деревни тоже вырезались армянами, что на первом этапе якобы имело место, возможно, это действительно имело место. Почему я и говорю, что тема для дискуссий есть, никто не спорит. Одно дело спорить по таким вопросам, а другое говорить, что вообще ничего не было, геноцида не было.

А.ЧЕРКИЗОВ - Хочу напомнить нашим слушателям, что вы слушаете «Эхо Москвы», у микрофона Андрей Черкизов, стало быть «Кухня» все еще продолжается. А в гостях Вадим Дубнов, первый заместитель главного редактора журнала «Новое время», Владимир Новицкий, президент российской секции международного общества прав человека и Борис Кагарлицкий, политолог, директор института проблем глобализации. Мы обсуждаем сюжет на удивление, может быть, не на удивление, очень сложный: можно ли применять уголовное наказание за отрицание геноцида. У меня следующий вопрос. У каждого из вас есть дети, а может быть внуки, внучки, рано или поздно человек вас спросит, а холокост или катастрофа, или геноцид армян, почему это возможно, почему это стало возможно, почему это стало реальностью, как вы ему это объясните, почему?

В.НОВИЦКИЙ - На самом деле здесь вопрос и простой и сложный. В двух словах можно сказать, что режимы, которые были в этих странах, создали условия для совершения подобных преступлений, но затем надо объяснять, почему возникли эти режимы, и, на самом деле, это очень длинный разговор. Мне кажется, было бы интересным коснуться такой темы, как геноцид не только армян, холокост в отношении не только евреев и цыган, которые тоже уничтожались полностью во время Второй Мировой войны, но и темы: возможный геноцид малых народов, который мы, может быть, даже и не замечаем.

А.ЧЕРКИЗОВ - Я задаю конкретный вопрос о холокосте и убийстве армян, я вас спрашиваю, как это стало возможным, почему это стало возможным, что вы ответите вашему ребенку?

В.НОВИЦКИЙ - Я, по-моему, уже ответил, что режимы, которые тогда существовали, создали условия для уничтожения людей.

А.ЧЕРКИЗОВ - Но ведь там были и другие люди, они могли вмешаться, они могли помешать, они могли не допустить.

В.НОВИЦКИЙ - И Мюнхенский сговор мы помним, и пакт 39 года, поэтому, к сожалению, режимы и с той стороны, и с этой, на мой взгляд, во многом решали свои корыстные цели и реальной, эффективной воли на первом этапе помешать этому, к сожалению, не было проявлено.

А.ЧЕРКИЗОВ - А вы Борис, что бы вы сказали?

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Что бы я сказал? Во-первых, я бы посоветовал бы прочитать некоторые книги, например, того же Эриха Фромма.

А.ЧЕРКИЗОВ - Человек еще не читает.

Б.КАРАГЛИЦКИЙ - Ничего, человек начнет читать. А пока человек не читает, он не может в полной мере разобраться в сложных вещах, потому что понятно, что да, авторитарный жестокий режим, другой вопрос как он формируется, откуда он берется, какие социальные классовые силы его создают, но об том отдельный вопрос. Но есть еще одна немаловажная вещь, которую тоже не надо забывать. Она состоит в том, что еще есть инерция бюрократии. Меня в свое время потрясла одна пьеса, которая практически представляла собой воспроизведение материалов знаменитого совещания в Ваннзее, когда собственно приняли окончательное решение в январе 1938 года. И там меня поразила одна вещь, что совещание-то ведут люди, которые не являются ни злодеями, по крайней мере, многие из них не являются людоедами, они являются технократами и они очень технически обсуждают, что так и сяк, а вот проще, наверное. всех убить, это дешевле, выгодней и с точки зрения всех расчетных показателей - наиболее правильно решение. Некоторые говорят: «Нет, это неправильное решение», они не говорят, что это негуманное решение, они говорят, что это неправильное решение, технически это сложно. Нет, - говорят им, - технически это все вполне осуществим и это дешевле. И тут есть страшная вещь - это инерция бюрократии, инерция технократии, и это страшнее любой идеологии.

В.ДУБНИЦКИЙ - Я начну издалека. Я бы, наверное, немножко рассказал про то, что такое демократия, про то, что такое фашизм, более менее подробно, обязательно вспомнил бы про такого человека как Уинстон Черчилль, который дал исчерпывающее определение фашизму, который сказал, что фашизм - это просто отсутствие демократии. Я бы рассказал о том, что в любой недемократической стране зреют зерна фашизма, потому что власть такой недемократической страны, даже если она не хочет взращивать эти зерна, она вынуждена будет наблюдать, как они растут. Я обязательно бы вспомнил о том, что далеко не все немцы ненавидели евреев, далеко не все турки ненавидели армян, и что, наверное, даже большинство немцев занимали достаточно спокойную позицию, они просто соглашались, ну что поделаешь, пусть их гонят, пусть их бьют. Я бы рассказал про это соглашательское большинство, от которого опасности порой может быть даже больше, чем от тех бритоголовых, которые бродят и открыто призывают, потому что, в конце концов, дает благословение на то, что происходит, это самое большинство.

А.ЧЕРКИЗОВ - Моя мама, когда еще была жива, задала мне такой вопрос, мы сидели, обедали с ней, она меня вдруг спрашивает, а дело происходило во Франции, Нормандии, на берегу Ла-Манша: «Скажи мне, почему веками люди не любят евреев в любой стране, что в Германии, что сейчас в независимой России? Люди не любят евреев, люди остерегаются евреев, люди побаиваются евреев, люди даже не хотят, скажем так, кровосмесительных браков между своим ребенком и евреем или еврейкой. Они ничего не высказывают, они не бьют морду, они не требуют никаких санкций, они просто брезгуют этим народом. Почему?» Я почесал голову и говорю: «Ты знаешь, наверно, потому что евреи были людьми книги и пытались жить самостоятельно, не становясь похожими на тех, кто их окружает. Они очень тем самым выделялись от того народа, в котором они жили». Я не знаю, прав я был в своем ответе, не прав я был в своем ответе, я дал такой ответ. А что бы вы сказали?

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - На мой взгляд, это тоже миф о том, что антисемитизм имеет такое всеобщее распространение.

А.ЧЕРКИЗОВ - Я не говорил «всеобщее», мама не говорила «всеобщее», она говорила «все время».

В.КАГАРЛИЦКИЙ - Всеобщее или столь длительное, начиная с того, что даже, когда мы имеем дело с антисемитизмом средневековым, антисемитизмом XX века, это совершенно разные явления, порожденные разными причинами.

А.ЧЕРКИЗОВ - А в чем разница?

А.КАГАРЛИЦКИЙ - Дело в том, что межэду антисемитизмом средневековым и антисемитизмом конца XIX - начала XX века был разрыв где-то примерно несколько столетий, когда антисемитизма как культурно-психологического явления не было. Была неравноправность евреев. Но не было антисемитизма как общественного движения. Антисемитизм XX века стал черпать какие-то идеологемы из средних веков, но это разные вещи. Нет, речь идет о конкретных социальных культурных явлениях, причем они совершенно не обязательно имели место в любой стране, пожалуйста вам, Дания, пожалуйста, Италия, где, кстати говоря, фашистский муссолиниевский режим не был антисемитским режимом, пожалуйста, та же самая Турция, где евреи прятались от немецкой оккупации во время Второй Мировой войны, пожалуйста вам, Финляндия, которая была союзником гитлеровской Германии.

А.ЧЕРКИЗОВ - Турция не была оккупирована.

А.КАГАРЛИЦКИЙ - Нет, я имею в виду, они там прятались, бежали из соседних стран Болгарии, Греции, был болгарский король Борис, который отказался выдавать своих евреев, потому что просто непонятно было, как можно одних болгар давать на растерзание каким-то иностранцам. Была Финляндия, где во время войны они были союзниками гитлеровской Германии, тем не менее евреи служили в финской армии. То есть это все на самом деле тоже некий миф, который обобщает конкретные факты. Но другой вопрос, почему гитлеровский режим в Германии использовал антисемитизм в качестве ключевого лозунга. На мой взгляд, тут имело место несколько вещей. Во-первых, еврей должен был предстать перед населением, причем, прежде всего мелкобуржуазным населением, как некая искупительная жертва, виновник всех ужасов капитализма. То ест все ужасы великой депрессии, все ужасы кризиса конца 20-ых годов должны были быть, с одной стороны, признаны, они конкретны, их люди видели, они разорялись, с другой стороны, нужно было найти некого чужого, который при этом является и своим, на него свалить вину, то есть не на систему, не на какие-то глубинные причины, но при этом показать, что кто-то виноват, и кто-то будет наказан, и принести его в качестве искупительной жертвы. Мне кажется, это было очень важным мобилизующим фактором. И при этом, конечно, перераспределить собственность и еще много других личных вопросов решить. А уж дальше система поехала со своей инерцией, потому что даже гитлеровцы в конце 20-х, - начале 30-х годов, и даже после прихода к власти, до знаменитой «Кристальнарт» до конца не знали, как далеко они пойдут, ведь не было же изначально планов всех убить. Дальше уже система работала, и она накручивала, накручивала, накручивала, и каждый следующий этап готовил следующий этап, и потом дошло уже до этого решения.

А.ЧЕРКИЗОВ - Что думаете вы, Вадим?

В.ДУБНОВ - Я думаю, что антисемитизм покоится, это вообще вещь любопытная: самый воспроизводящийся и самый глобальный миф, наверное, в истории человечества, и начало он свое берет, я думаю, в начале эры. Такой политический бытовой миф римских времен.

А.ЧЕРКИЗОВ - Ну в начале Христа распяли.

В.ДУБНОВ - Это уже немного позднее. В принципе с объективной точки зрения еврейское общество в силу традиции и религии было достаточно закрыто, куда мене адаптивно, чем египетское общество. Потом после разрушения храма, после первой диаспоры, после первого рассеяния эти общества фрагментировались по всему миру тоже в таком достаточно закрытом виде и, разумеется, это порождало уйму легенд, которые научились использовать везде, всегда и это было, с моей точки зрения, непрерывно. И говорить о том, что антисемитизм не был общественным движением тогда-то, по-моему, неправильно, потому что слово «движение» здесь не подходит, это общественное настроение. Очень трудно посчитать их процент, потому что сам по себе яд разлит в воздухе, разлит во всем эфире, и насколько он поразит тот или иной организм, не посчитаете. Нужно дождаться критической ситуации, когда выяснится, что опилки в этом поле могли повернуться так, что ранят всех к чертовой матери.

А.ЧЕРКИЗОВ - Что думаете вы, господин Новицкий?

В.НОВИЦКИЙ - Антисемитизм на самом деле одно из проявлений ксенофобии, и вы правы, Андрей, в том, что одна из причин антисемитизма, не касаясь всех остальных, которые перечислены и которые на самом деле существуют, каждого еврея можно было идентифицировать как еврея в силу его определенного корпоративного проживания, в силу его традиции, включая традицию в одежде и это позволяло делить на «свой-чужой», а затем уже те мифы, которые нарастали. Нарастали, нарастали, начиная и с эпохи до Христа и продолжаясь в наше время. В принципе любой человек, оказываясь в любом социуме, всегда проводит его идентификацию: комфортно ему, не комфортно, свои люди, не свои. У каждого, особенно у человека архаичного общества эта идентификация проводилась в первую очередь по признаку этническому, по признаку совпадения и в одежде, и в поведении, и прочее.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Хочу добавить одну вещь, которую мы здесь просто упустили, а это очень важно, что во многих обществах существует так называемое этническое разделение труда. То есть, когда определенная этническая или религиозная группа имеет определенные экономические функции, они за ней зарезервированы, причем зачастую, потому что большинство либо не хочет, либо, скажем, по религиозным соображениям не может заниматься этими функциями. Например, ростовщический капитал. В Европе ростовщичеством христианам и католикам нельзя заниматься. Соответственно, банковское дело как-то зарождалось, значит, кто-то должен был давать деньги взаймы. Понятно, что эта функция выпала на евреев, мало приятная, между нами говоря, функция. Потом мы берем другие общества и вдруг обнаруживаем, что те же самые функции выполняются этническими меньшинствами, но другими. То есть, например, в Латинской Америке эта же функция оказалась в значительной мере функцией ливантийских арабов, и к ним было точно такое же отношение мусульман. А в восточной Африке индус. То, что в Европе про евреев говорят, в восточной Африке говорят про индусов, хотя в Индии совершенно другая ментальность. Это все-таки вопрос еще социального устройства.

Здесь я с вами согласен, просто хотел добавить, что в Османской империи армяне также выполняли определенные социальные роли, которые пользовались примерно таким же отношением. Потому, что они были достаточно успешны и в бизнесе и в том числе в судном деле.

В.ДУБНОВ - Есть социальное устройство, с этим я совершенно согласен, но есть еще система ограничений. Скажем, история про ливантийских арабов или армян в Бельгии - это некая корпоративность, корпоративность добровольная. В российских условиях, где была система запретов и ограничений для евреев, их черта оседлости…

А.ЧЕРКИЗОВ - Прости, пожалуйста. Не просто черта оседлости, например, евреи в России за исключением Николаевско-Херсонской губернии, то есть губернии, которую колонизировала Екатерина II, не имели права иметь землю в собственность.

В.ДУБНОВ - В силу этих ограничений им был закрыт доступ в ряд наук, профессий, поэтому евреям была открыта медицина, юриспруденция, наука каким-то образом, откуда и родился тот, довольно-таки опасный, с моей точки зрения, миф, что евреи самый умный народ на свете. Их судьбой канализировало именно в эти отрасли.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Это совершенно верно, потому что тут, действительно, ведь есть очень опасная вещь - система позитивных мифов, которые люди потом задним числом про себя придумывают. Мы подвергаемся дискриминации, - говорят люди, - потому что мы лучше всех. Извините, это ничем не лучше, чем говорят, что вы плохие.

В.ДУБНОВ - Беда в другом. Это придумали не евреи, это придумали про евреев и беда в том, что позитив очень легко превращается в негатив.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Это по большому счету одно и то же. Поразительно, допустим, возьмем претензии, которые расисты предъявляют к неграм и к евреям, это поразительно. То есть приходит человек и говорит: «Почему я не люблю негров? Да вот вы назовите хоть одного негра - лауреата Нобелевской премии. Они там не занимаются умственным трудом, могут только физическим трудом заниматься».

В.НОВИЦКИЙ - Есть и смешная, и злая, и не справедливая фраза: «Я не приемлю категорически двух вещей: расизм и негров».

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Вот именно. Возвращаясь к теме. Предъявляется неграм, что, вот, среди вас нет великих ученых, хотя прекрасно понимают, что, когда смотришь на историю негритянской диаспоры в США, как там могли появиться великие ученые в таких условиях? И наоборот, тот же самый человек приходит и говорит: «Ой, эти евреи, они только наукой бы заниматься, физическим трудом не хотят заниматься, спотом не хотят заниматься. То есть совершенно зеркальные вещи. Надо что-то определять одно.

В.ДУБНОВ - Но, кстати говоря, интересный тоже может быть парадокс, который существует, что этот закон принимается только в Европе. Сегодня в США даже не обсуждается вопрос о принятии законов, которые…

А ЧЕРКИЗОВ - Там, я извиняюсь, поправка к конституции: свобода слова.

В.ДУБНОВ - Но, на мой взгляд, это связано не только с этим. Это связано с тем, что Европа в отличие от США пережила 2 мировых катаклизма в первой половине XX века, и эта боль от пережитого, она трансформировалась именно в эти политические решения, которые сформулированы в законе.

А. ЧЕРКИЗВ - Я вот что хотел сказать. У меня такой странный вопрос к вам. Может ли человек быть открытым антисемитом или открытым антиармянином? Имеет ли он на это право, а в силу наличия прав, может ли?

В.ДУБНОВ - Мы помним, как в США в 60-ые годы вполне приличным было предъявлять неприязнь к неграм. Затем социальная обстановка изменилась, и публично не любить негров, быть расистом стало просто недопустимо, и только в каких-то определенных группах это можно выражать публично. Все зависит от общественного мнения, которое формируется, в частности, с помощью средств массовой информации, фильмов.

А.ЧЕРКИЗОВ - А может человек себе сегодня это позволить?

В.НОВИЦКИЙ - Позволить себе сегодня в цивилизованном обществе публично нет.

А.ЧЕРКИЗОВ - Да, понял.

В.ДУБНОВ - Мне кажется, вопрос поставлен не очень корректно, потому что, что значит, может или не может? Они есть.

А.ЧЕРКИЗОВ - Я задал, Вадим, прости, другой вопрос. Я знаю, что они есть, я спрашиваю, имеет ли человек право быть антисемитом.

В.НОВИЦКИЙ - Вот, это замечательно. Имеет, имеет полное право, потому что антисемитизм есть. Мы, не антисемиты, имеем полное право не подавать ему руки, вести с ним полемику, все-таки полагаю, что нас большинство, полагаю, что норма это мы, не норма - они, но, тем не менее, эта не норма существует и будет существовать в любом цивилизованном обществе. Это будет всегда, это будет везде в той или иной системе, и прости, отвлекусь, скажем, Ариана Паллачи, она написала книгу с моей точки зрения чудовищную, но она имеет фантастический успех в Европе. Удивительным образом она в этой книге восторгается Америкой, в которой эта книга никогда бы не вышла, но она восторгается…

А.ЧЕРКИЗОВ - Это по поводу 11 сентября.

В.НОВИЦКИЙ - Ариана Паллачи это классик, это авторитет и действительно Европа и Россия этой книгой зачитывались. Спросили, имеем ли мы право переводить Ариану Паллачи на русский. Да, имеем. Имеем, потому что это идет борьба идей, одна из которых нам отвратительна, ну что поделать.

Б.КАГАРЛИЦКИЙ - Очевидно, что все-таки запреты - это плохо. Общество , которое репрессивно - не очень хорошее общество. Поэтому в принципе репрессивности должно быть как можно меньше - это очевидная вещь. Но должно быть общественное мнение, все-таки, в первую очередь, это вопрос общественного мнения, отношения общества, отношения большинства культурного сословия к тому или иному явлению. Проблема, на мой взгляд, и в России и до известной степени в Западной Европе не в том, что то или иное разрешено или запрещено, а в том, что сейчас во многих странах, в том числе, европейских, не говоря уже о России, ксенофобом стал быть даже немножко модно. И это очень страшно, причем даже хуже, чем расизм в США. Один мой знакомый брал интервью у великого дракона Ку-клукс-клана, который все интервью оправдывался, говорил, что он не расист и вообще Ку-клукс-клан - не расистская организация. Понимаете. Очень много зависит от доминирующего в обществе настроения.

В.ДУБНОВ - Хочу сказать, что, общаясь с нашими доморощенными антисемитами, в том числе, в рамках судебных процессов, я слышал и от Назарова, который написал письмо, и от Севасьянова, и даже от Бориса Миронова, пока он не был в бегах, о том, что они не антисепмиты. Так что и в России публично заявить о том, что ты антисемит…

А.ЧЕРКИЗОВ - Вот что я хочу сказать в заключение нашего сегодняшнего эфира. Мой взгляд на эту проблему. Почему-то считается, что ходить голым по улицам города, даже если позволяет температура - это не очень удобно, не очень ловко, есть места, нудистские пляжи, там ходи, а по городу, если это твоя демонстрация, то да, а если ты просто идешь, это не очень элегантно. Не очень красиво. Почему-то считается, что если ты гадишь, в буквальном смысле слова, в светлое время суток на улицах города - это ты нарушаешь порядок, за это штраф. Если ты при этом еще пьян, в Советском Союзе это еще и вытрезвитель, сейчас вытрезвителей в России нет. То есть существуют попытки общества системой административных, уголовных наказаний обезопасить свою социальную культуру, свою бытовую культуру от излишнего небрежного обращения с этой культурой, которое может обидеть идущего тебе навстречу человека. То же самое, по-моему, есть в головах у тех французских законопроектчиков, которые пытаются пропустить через Национальную ассамблею этот закон о запрете уголовной ответственности за сомнение по поводу геноцида армян, в частности. Это попытка оградить, я сейчас не говорю хорошая или плохая, свое общество, свое окружение от излишне оскорбительных заявлений, от излишне оскорбительного поведения, которое может обижать других людей. То же самое, попробуйте-ка, например, во Франции или в США спросить о том, какой национальности человек - вы рискуете получить административное взыскание в полиции, причем довольно серьезное. Поэтому, с одной стороны, я понимаю этот законопроект, я не буду очень рад, если его Национальная ассамблея примет, потому что мне кажется, что не совсем правильный подход к самой проблеме. У тебя может быть куча вопросов по поводу холокоста. У тебя может быть куча вопросов по поводу геноцида армян - обсуждай, спрашивай, выслушивай, обсуждай. Выносить за это уголовное наказание, хотя я понимаю причины, мне представляется насовсем справедливым, не совсем правильным, хотя за ксенофобию, за антисемитизм, за любой анти- какой-то национальный, конечно, это подлежит уголовному наказанию.. Спасибо. В гостях был Вадим Дубнов, Владимир Новицкий, Борис Кагарлицкий. Спасибо, до следующей субботы.


ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА НАПОМИНАЕТ О СЕБЕ


На прошлой неделе почти все главы государств и правительств Латинской Америки провели свои выходные в Вене. Компанию им составили коллеги из Западной Европы, а также несколько тысяч активистов движения солидарности, съехавшихся со всех концов «старого континента».

10-13 мая здесь проходил саммит «Европа - Латинская Америка». Для Европейского союза смысл саммита состоял в том, чтобы продемонстрировать дипломатическую инициативу и способность к совместным действиям. Не для кого не секрет, что западноевропейские правительства, как правило, не имеют общей позиции по наиболее острым международным вопросам (война в Ираке является тому самым наглядным примером). Встреча с латиноамериканскими лидерами давала возможность показать, что общность взглядов в Евросоюзе все же существует. И государственные деятели бывших колониальных метрополий объединяются в стремлении проявить заботу и понимание в отношении стран «третьего мира».

Для лидеров Латинской Америки саммит тоже имел символическое значение: он показывал возрастающую роль этого региона в мире, нарастающий интерес к происходящим там процессам.

И, наконец, для активистов, приехавших в Вену, это была очередная возможность показать силу движения солидарности с «третьим миром».

«Чавес уже на протяжении нескольких лет является кумиром значительной части левой молодежи Запада» По аналогии с «Большой восьмеркой» альтернативные мероприятия обычно называют «контрсаммитом», но на сей раз этого выражения тщательно избегали. Называлось все это социальным саммитом «encuentro social» и проходило под лозунгом «enlazando alternatives» - «предлагать альтернативы». Причем носителями этих альтернатив видятся не только массовые движения, выступающие против системы, но и некоторые участники саммита. Во всяком случае, двое из них: венесуэльский президент Уго Чавес и его боливийский коллега Эво Моралес.

Чавес уже на протяжении нескольких лет является кумиром значительной части левой молодежи Запада. С одной стороны, это государственный лидер, который жестко выступил против неолиберального порядка, причем не на словах, а на деле, проводя в жизнь левую социальную программу, усиливая общественный сектор в экономике. Мало того, что своими действиями Чавес доказывает реалистичность альтернативного подхода, его правительство наглядно демонстрирует совместимость радикального левого курса и демократии. Венесуэла в этом отношении совсем не похожа на Кубу. Оппозиционные партии функционируют, на выборах присутствуют иностранные наблюдатели, в том числе и североамериканские. А главное, существует широчайшая (даже по западным критериям) свобода печати: большая часть прессы и телевизионных каналов не просто критикуют правительство, они ведут с ним открытую войну. Человек, включивший телевизор в Каракасе, вряд ли услышит хоть одно доброе слово о президенте, если только не нарвется на очень скучный государственный канал, который, кажется, никто не смотрит. Сейчас, правда, в эфир вышел еще и международный канал TeleSur, созданный на деньги венесуэльского правительства. Но Наблюдательный совет, состоящий из известных в западном мире журналистов, жестко настаивает на редакционной независимости канала, включая право критиковать Чавеса.

Скептики напоминают, что успехи Венесуэлы обеспечены высокими ценами на нефть, что местная бюрократия так же неэффективна, как и при прежних режимах, и что слишком многое зависит от президента и двух-трех людей в его ближайшем окружении (это, впрочем, типично для всех стран Латинской Америки, включая самые демократические).

Впрочем, в последнее время у Чавеса появился соратник, привлекающий к себе все большее внимание. Это лидер Боливии Эво Моралес.

Когда Моралес был избран на свой пост, российская и большая часть западной прессы сосредоточили внимание на том, что это - первый индеец, возглавивший государство в Латинской Америке. Некоторые еще напоминали, что Моралес пообещал легализовать производство коки (которую, впрочем, в Боливии и так все фермеры выращивают). О социальной и экономической программе нового президента разговора почему-то избегали. Между тем Моралес пришел к власти как лидер массовых социальных движений, взяв на себя очень серьезные обязательства перед ними. Прежние боливийские правительства, начиная с середины 1990-х годов, разваливались одно за другим, их сметали народные выступления, забастовки и дорожные блокады. Моралес пообещал серьезные перемены, которые позволят преодолеть хронический кризис. В первую очередь он заявил о предстоящей национализации энергетики, составляющей основу национальной экономики.

Первые же месяцы правления Моралеса сопровождались новыми забастовками и волнениями, причем правительство относилось к происходящему довольно спокойно. Люди не доверяют власти - никакой власти, и лидеры новой администрации, сами вышедшие из социального движения, воспринимали эти забастовки и митинги как вполне законный и естественный способ общения населения с государством. «Мы собираем требования населения, - объясняли представители администрации. - Другое дело, что далеко не все мы сможем удовлетворить».

Так, отказало правительство сотрудникам национальной авиалинии LAB, требовавших ее ренационализации. Новые собственники развалили компанию, разворовали ее фонды и оставили многомиллионные долги. Моралес от национализации отказался, заявив, что это означало бы взвалить на государство чужие долги. Вместо этого он пообещал создать за счет правительства новую национальную авиалинию. Пилоты волновались, требуя гарантий занятости, властям даже пришлось применить силу. Все, однако, закончилось переговорами и соглашением.

Главное обещание Моралеса было выполнено в начале мая: нефтегазовый сектор Боливии был национализирован. Оборудование, принадлежавшее иностранным компаниям, осталось за ними, но власти Ла Паса пригрозили, что в случае, если корпорации не пойдут на переговоры, все это тоже будет экспроприировано.

В прессе Соединенных Штатов последовала истерическая реакция: континент возвращается к временам непредсказуемости и произвола! Отношение западноевропейской прессы было куда более спокойным. Но в Вене именно Моралес стал главным героем дня. Его пресс-конференция собрала множество журналистов, к нему было приковано общее внимание. Пробиться на публичное выступление боливийского президента было почти невозможно - билеты распределяли заранее, по блату. У дверей стояли толпы обиженных, пытающихся прорваться.

Моралес оказался совсем не похож на романтичное представление о латиноамериканском вожде или блестящем ораторе вроде Фиделя Кастро. Он выступал очень спокойно, бесхитростно и уверенно, терпеливо разъясняя публике, что просто намерен выполнить программу, с которой его избрал народ.

Саммит в Вене стал поводом для больших дискуссий о переменах в Латинской Америке. На протяжении четырех десятилетий этот регион пережил целую череду политических и экономических перемен. После Кубинской и Чилийской революций в СССР возникло пропагандистское клише - «пылающий континент». В конце 1960-х и в начале 1970-х революционные выступления охватывали одну страну за другой. Но большинство из них было подавлено, причем самым жестоким образом. Вслед за революционными восстаниями по всему континенту прокатилась волна военных переворотов. А Сандинистская революция в Никарагуа, достигнув успеха, оказалась жертвой холодной войны. Маленькую страну зажали в тиски: с одной стороны - открытая враждебность США, а с другой стороны - удушающие «дружеские объятия» СССР. В итоге сандинисты проиграли выборы и уступили власть. Это, кстати, можно тоже считать своеобразным достижением революции: был развеян миф о том, что левые радикалы не хотят считаться с народным волеизъявлением. Партия, пришедшая к власти вооруженным путем, может, оказывается, создать условия для свободных выборов и смириться с их результатами, если народ проголосует не так, как хочется. Демократические ценности и признание политического плюрализма давно стали важной частью политической культуры левых в Латинской Америке, причем это относится не только к умеренным, но и к революционным движениям.

Вторая половина 1980-х и 1990-е годы оказались временем, когда уходили в прошлое военные режимы. Однако неолиберальные экономические реформы, начатые военными диктатурами, не только не прекратились, но, напротив, были с двойным усердием продолжены новыми, демократическими правительствами. Российские либералы радостно повторяли, что «пылающий континент» превратился в «приватизирующийся». Появился небольшой, но процветающий средний класс, увеличился экспорт. Беда лишь в том, что для большинства населения эти реформы обернулись резким снижением жизненного уровня. А рост экспорта сопровождался обрушением внутреннего рынка. Неудивительно, что к концу 1990-х континент вновь был охвачен бунтами и революциями.

Народное возмущение теперь могло выразиться в демократических формах. Всеобщее возмущение против неолиберализма привело к ошеломляющему успеху левых партий, которые теперь уже выступали не под революционными, а под реформистскими знаменами. Сначал