Book: День инкарнации



День инкарнации

Уолтер Йон Уильямс

День инкарнации[1]

Я восхищаюсь вашей мудростью и способностью понимать, доктор Сэм, потому и желаю беседовать с вами. О том, как Фриц встретил Голубую Даму, и что случилось с Дженис, и почему ее мать решила убить ее, и что в конце концов из всего этого вышло. Мне необходимо во всем разобраться,

а для этого мне нужен настоящий друг. Которым для меня являетесь вы.

Дженис всегда насмехается надо мной за то, что я говорю с вымышленным собеседником. Еще больше она забавляется по поводу того, что мой воображаемый друг — англичанин, умерший сотни лет назад.

— Ошибаешься, — сказала я ей, — доктор Сэмюэл Джонсон[2] реально существовал, так что воображаемым его называть нельзя. Воображаемыми являются только мои с ним беседы.

Мне кажется, Дженис не понимает той разницы, которую я ей пытаюсь объяснить.

Но я знаю, что вы меня поймете, доктор Сэм. Вы понимаете меня с тех самых пор, как я с вами познакомилась на занятиях, где рассказывали про век рационализма, и я поняла, что вы не просто говорили и делали то, что позволило вам обрести бессмертие, но говорили и делали это, болтаясь по кабакам с актерами и поэтами.

А это — жизнь почти идеальная, как мне кажется.

Я считаю, что Дженис полезно было бы тоже беседовать с каким-нибудь «доктором Сэмом». Тогда она, возможно, намного меньше досадовала бы на жизнь.

Я имею в виду вот что: когда я испытываю сильный стресс, пытаясь разобраться в уравнениях парамагнитного резонанса электрона или в чем-нибудь подобном, и мне просто невыносимо впихивать в свой мозг еще одну порцию знаний, я всегда могу представить себе моего доктора Сэма — большого толстого мужчину (хотя в те времена, как мне кажется, употребили бы слово «дородный») — толстого мужчину в смешном парике, одной рукой делающего величественный жест и говорящего совершенно мудро и серьезно: «Всякое интеллектуальное совершенствование, мисс Элисон, порождается досугом».

Кто мог бы сказать это лучше него? Кто еще мог бы быть так разумен и мудр? Кто мог бы так хорошо понимать меня?

Среди моих знакомых таких, конечно, не найдется.

(Я еще не говорила, насколько мне нравится то, что вы называете меня мисс Элисон?)

Можно начать и с Дня инкарнации Фахда на Титане. Это была первая инкарнация в Отряде Славной Судьбы, поэтому, естественно, присутствовали мы все.

Празднование было тщательно спланировано, чтобы во всей красе показать нам самый крупный спутник Сатурна. Сначала нас должны были погрузить на «Кассини Ренджер», корабль, находящийся на орбите Сатурна и обслуживающий все поселения на его спутниках. Потом нам предстояло сесть в индивидуальные капсулы и быть сброшенными в плотную атмосферу Титана. Нам предоставлялась возможность покружить в воздухе, влетать и вылетать из метановых туч, гоняться друг за другом по облачному небу Титана, замутненному фотохимическими веществами. После этого мы должны были покататься на лыжах на леднике Томаско, побывать на торжественном ужине в честь Фахда, а потом отправиться кататься на коньках по метановому льду.

Всем нам положено было носить тела, соответствующие характерным для Титана пониженной гравитации и высокому атмосферному давлению, — то есть крепкие, приземистые, покрытые шерстью, с шестью ногами и куполообразной головой, торчащей впереди, между парой рук.

Но мое тело будет выдано мне специально для этого случая — это одно из тех тел, которые держат на курорте для проката туристам. А для Фахда все будет по-другому. Он проведет следующие пять-шесть лет на орбите вокруг Сатурна, после чего у него появится возможность перебраться куда-нибудь еще.

Шестиногое тело, в котором он окажется, будет его собственным — первым из его тел. Он получит инкарнацию, то есть юридически станет взрослым и юридически же будет признан человеком, несмотря на свои шесть ног и густую шерсть. У него будут собственные деньги и имущество, работа, и на него будут полностью распространяться права человека.

Чего пока не скажешь о нас, остальных.

После ужина, где Фахд формально обретет статус взрослого и гражданство, все мы отправимся кататься на коньках на метановом озере под ледником. Потом нас загрузят обратно, и мы вернемся домой.

Все, кроме Фахда, у которого начнется новая жизнь. Отряд Славной Судьбы отдаст первого из своих членов межпланетной цивилизации.

Я завидовала Фахду по поводу его инкарнации — завидовала его шестиногому телу, его независимости и даже его должности, которая, вообще-то, не казалась мне особенно блистательной. Четырнадцать лет пробыв скоплением электронов, носящихся по квантовой матрице, я хотела настоящей жизни, пусть даже это означало бы тело с двенадцатью дюжинами ног.

Мне кажется, что, поскольку вы родились в эпоху, когда электричество пытались получить с помощью воздушных змеев, тут я должна пояснить, что на момент празднования в честь Дня инкарнации Фахда я не совсем была человеком. Не была им юридически, да и физически, само собой.

В старые времена, когда люди еще только обустраивались в первых поселениях за пределами Марса, в поясе астероидов и на лунах Юпитера, а затем Сатурна, ресурсов не хватало. Самое необходимое, например воздух и воду, приходилось завозить из других мест, и это очень дорого обходилось. А окружающая среда, конечно же, была очень опасна — в первые годы сохранялся невероятно высокий уровень смертности.

К счастью, люди в основном глупы, иначе никто не отправлялся бы на эти планеты.

И все же поселения должны были расти. Им нужно было обрести самодостаточность и не зависеть от исходных миров на Земле, Луне или Марсе, ведь этим мирам рано или поздно надоело бы высылать им ресурсы, не говоря уже о замене всех тех людей, которые нелепо гибли в несчастных случаях. А для независимости требовалось, помимо прочего, обеспечить растущее или, по крайней мере, стабильное население, а это означало необходимость заводить потомство.

Но на детей требуется тратить много ресурсов, которые, как я уже отмечала, были немногочисленны. Поэтому первым поселенцам приходилось обходиться детьми виртуальными.

Должно быть, поначалу это давалось непросто. Родителям, чтобы обнять младенца, нужно было надеть головную гарнитуру и специальный костюм. Ведь объективно ребенок представлял собой лишь огромное число строк компьютерного кода…

Достаточно будет сказать, что нужно было изо всех сил желать иметь такого ребенка. Особенно потому, что к нему нельзя было физически прикоснуться до тех пор, пока он не станет взрослым, и только тогда его загружали в тело, выращенное специально для него в кювете. Теоретически все обосновывалось тем, что бессмысленно держать в поселении кого-либо, кто не сможет вносить свой вклад в экономику и оплачивать имеющиеся скудные ресурсы, поэтому воплощение потомков должно было осуществляться только тогда, когда они уже вырастали и обретали способность работать и вносить плату за кислород.

Из всего сказанного вы можете сделать вывод, что жизнь первых поселенцев в новых краях была нелегкой.

Сейчас все намного проще. Для того чтобы перемещаться по виртуальным мирам, человеку достаточно щелкнуть воображаемым переключателем. И он получает подробные сенсорные данные, сообщаемые ему несколькими наномерными компьютерами, вмонтированными в его мозг, поэтому для того, чтобы потрогать своего малыша, не нужно надевать неуклюжие рукавицы. Своего отпрыска можно покачать на ручках, поиграть с ним, учить его говорить и даже кормить. Как утверждают, жизнь в виртуальных мирах реалистична на сто процентов, хотя мне кажется, что скорее на девяносто пять, и то лишь в тех областях, в которых намеренно изображается реальность, — а ведь кое-где таких попыток и не делается. Некоторые элементы реальности не воспроизводятся, и в этом есть свои преимущества — по крайней мере для родителей. Ребенок не пускает слюни, не пачкает подгузники, не срыгивает. Когда малыш спотыкается и падает, он чувствует боль, — ведь надо же научить его не падать и не стукаться головой о предметы, — но при этом не бывает ни сотрясений, ни переломов. И несчастных случаев с фатальным исходом из-за разлитого горючего или неосторожного обращения с вакуумом тоже не бывает.

Наши родители позаботились и о том, чтобы предотвратить несчастные случаи иного рода. Такие, как незапланированная беременность, случайное употребление алкоголя, нечаянное знакомство с наркотиками.

Случайные азартные игры. Случайный вандализм. Случайный суицид. Случайное присвоение чужой собственности. Случайный захват чужого блока для выхода за борт и катание на нем среди астероидов.

Случайные развлечения. Поскольку, можете мне поверить, взрослые все устроили здесь так, что любые развлечения спланированы заранее.

Да, доктор Сэм, неплохо жить, когда ты уже взрослый. Дети твои здоровы, умны и чрезвычайно образованны. Они живут в безопасном, хорошо организованном мире, наполненном восхитительными познавательными возможностями, полезными для здоровья командными видами спорта, семейными развлекательными программами и играми, в которых вырабатывается умение прилагать коллективные усилия, сотрудничать и быть хорошими гражданами.

От всего этого меня тошнит. То есть тошнило бы, если бы я могла это чувствовать, но я не могу. (Я еще не говорила, что случайной булимии у нас тоже нет?)

«Тело наше — сплошной порок, мисс Элисон, а разум — сплошная добродетель».

Вот именно, доктор Сэм. И как раз о пороке я надеюсь получше все разузнать. Это, конечно, как только у меня будет тело.

Мы понимали, что нам не светит особенно предаваться пороку в День инкарнации Фахда, но все члены Отряда Славной Судьбы с восторгом ожидали этого момента и, возможно, немного завидовали тому, что Фахд наконец станет взрослым, воплотится в настоящем мире и сможет испытать все его радости. И не важно, что ему предстоит торчать на обледеневшей луне и что работа инженера-электрика довольно тосклива.

Как мне кажется, всякая работа тосклива, поэтому Фахду ничуть не хуже, чем остальным.

Несколько дней перед празднованием я как-то избегала Фрица. Поскольку существуем мы в электронной форме, нам несложно избегать друг друга — мы просто становимся невидимыми для другого человека и не отвечаем на его послания, но мне не хотелось его обидеть.

Фриц в конце концов был членом нашего отряда.

Поэтому я старалась найти себе побольше дел, чтобы не было времени общаться с Фрицем, — я была слишком занята учебой, или работой, которую делала для Дейна, или проектами, которые мы выполняли с другими членами отряда. Но за несколько часов до нашего отправления на Титан, когда мы с Бартоломео и Пармайндер сидели в конференц-зале и выполняли задание к занятиям по искусственному интеллекту, Фриц постучал к нам в дверь, и Бартоломео впустил его, не дав нам с Пармайндер успеть подать ему знак, что делать этого не следует.

Итак, входит Фриц. Поскольку мы существуем в электронной форме, предстать друг перед другом мы можем в любом виде, например в образе Марии Шотландской или в виде вихря снежинок, или даже в вашем облике, доктор Сэм. Все мы экспериментируем с собственной внешностью. В данный момент я чаще всего использую аватару, напоминающую женский портрет Пикассо, — он иногда выворачивал лица на своих полотнах так, что человека или какую-то его часть было видно со всех сторон, и мне это кажется интересным, поскольку весь мой образ меняется в зависимости от того, под каким углом смотреть.

Фриц в качестве аватары использовал изображение второстепенного актера из боевиков, Нормана Исфахана. Он выглядел неплохо, по крайней мере если вы могли не вспоминать те жалкие фильмы, в которых он снимался, только вот Фриц добавил к образу нотку индивидуальности в виде круглой, как шар, красной шляпы. Ему казалось, что в шляпе он смотрится классно, но в действительности она казалась нелепой и сам он вызывал жалость.

Мгновение Фриц глядел на меня с туповатой улыбкой, и Пармайндер отправила мне личное электронное сообщение с выражением сочувствия. Я была благосклонна к Фрицу, и за последние несколько месяцев он повсюду за мной следовал, везде, где только было возможно. Иногда он проводил со мной много часов, не произнося ни слова, иногда все время говорил, не давая мне и рта раскрыть.

Я делала для него все что могла, но у меня была и своя жизнь. И друзья. И семья. И я не хотела, чтобы этот человек всякую минуту находился со мной, поскольку, пусть он и вызывал у меня жалость, его присутствие приносило сплошное разочарование.

«Дружба не всегда является результатом взятых обязательств». Увы, доктор С, как же это верно.

Фриц был единственным членом нашего отряда, который вышел не таким, как было задумано. Нас, то есть программное обеспечение, которым мы являемся, создают, опираясь на реальность, на основе ДНК наших родителей. Подбирают удачное сочетание генов, закладываются некоторые наши особенности, и тут играет роль мнение социологов, которые отмечают, какие особенности потребуются следующему поколению, и все данные собираются блестящим искусственным интеллектом, и в конце концов появляется виртуальный ребенок.

Но иногда, несмотря на весь интеллект живых и неживых существ, участвующих в этом процессе, случаются и ошибки. Одной из них стал Фриц. Его нельзя было назвать глупым — он был так же умен, как и остальные, — но его умственные реакции проявлялись не в том плане, в каком полагалось. Совсем маленьким он мог часами не разговаривать и не общаться со всеми нами. Родители Фрица, Джек и Ганс, оба были программистами и верили, что проблему можно решить. И они обратились с жалобой, и тогда то ли они, то ли искусственный интеллект, то ли кто-то еще написал к программе патч,[3] который должен был решить проблему, — и Фриц вдруг стал активным, злобным и начал драться с людьми, а иногда без всякой причины начинал вопить и мог так вопить часами напролет.

И тогда Ганс и Джек снова стали работать над кодом, и появился новый патч, и на этот раз Фриц стал воровать, — правда, живя в числовой модели, украсть по-настоящему ничего нельзя, поскольку владелец легко может отыскать любой виртуальный объект, просто отправив электронный запрос.

И вот Фрица снова стали приводить в порядок; и так продолжалось годами. Так что хотя никто из отряда не был человеком в полном смысле слова, Фриц был им еще меньшей степени, чем кто-либо из нас.

Мы старались помочь ему изо всех сил. В конце концов мы были одним отрядом, а члены отряда заботятся о своих. Но наши возможности были небезграничны. Мы слышали о непредвиденных петлях обратной связи, об авариях в подсистемах и о странных квантовых переносах, в результате которых возникает психическая реакция бегства. Думаю, что специалисты на самом деле не особенно понимали, что происходит. Мы тоже.

Было много непонятных моментов, касавшихся того, что случится, когда Фриц инкарнируется. Если все его проблемы были вызваны мелкими сбоями в программе, то исчезнут ли они, когда он станет плотью и перестанет быть программой? Или же эти недочеты приведут к короткому замыканию у него в мозгу?

Изучение похожих случаев не давало особо утешительных ответов на такие вопросы.

А потом Фриц стал моей проблемой, потому что сильно ко мне привязался и повсюду следовал за мной.

— Привет, Элисон, — произнес он.

— Привет, Фриц.

Я сделала вид, что очень занята своей работой, хотя это не так-то просто для Женщины с портрета Пикассо, хотя бы потому, что облик мой выглядел весьма абстрактно.

— Скоро мы отправимся на Титан, — сказал Фриц.

— Угу, — ответила я.

— Не хочешь ли поиграть со мной в шпионов? — спросил он.

В тот момент я была рада, что обладаю внешностью Женщины с портрета Пикассо, а не плотью прошедшего инкарнацию существа, поскольку понимала, что, будь у меня настоящее тело, я покраснела бы.

— Конечно, — ответила я. — Если наши капсулы окажутся неподалеку, когда мы будем входить в атмосферу. Но нас может разнести далеко друг от друга.

— Я тренировался в симуляциях, — сообщил Фриц. — И игра в шпионов стала у меня хорошо получаться.

— Фриц, — обратилась к нему Пармайндер, — сейчас мы работаем над проектом по искусственному интеллекту. Давай попозже поболтаем, уже на Титане?

— Само собой.

И я отправила сообщение с благодарностью Пармайндер, которая вместе со мной и с Дженис участвовала в заговоре и понимала, что Фрица в наши планы посвящать нельзя.

Вскоре после этого моя электронная сущность была передана с Цереры с помощью мощных коммуникационных лазеров и загружена в реальное тело, и не важно, что у этого тела было шесть ног и оно мне не принадлежало. Тело было уже одето в скафандр и находилось в капсуле для посадки — никому же не нужно, чтобы мы, в телах, к которым еще не успели привыкнуть, в условиях нулевой гравитации болтались по «Кассини Ренджер» туда-сюда, — так что возможностей устроить себе какие-то развлечения у меня особенно и не было.



И это было неплохо. Я находилась в теле впервые и полностью погрузилась в наблюдение за всеми небольшими отличиями между реальностью и симуляциями, в которых я выросла.

В действительности, как мне показалось, все было немного потише. В симуляциях многие вещи конкурируют, стремясь добиться вашего внимания, а теперь мне было нечем заняться, и оставалось только прислушиваться к собственному дыханию.

А потом громыхнуло и сильно тряхнуло, но толчок был самортизирован вспененной прослойкой, и меня запустили в космическое пространство, направив в сторону оранжевого шарика — Титана; позади него виднелась огромная бледная сфера — Сатурн.

Зрелище, которое нам открылось, несколько разочаровывало. Как правило, мы видим Сатурн в электронной обработке, подчеркивающей малейшие различия оттенков. В действительности же эта планета больше напоминает бледную каплю, покрытую неясными бурыми полосами, а в южном полушарии заметна небольшая рваная каракуля — бури.

К сожалению, я не могла хорошо разглядеть кольца, потому что они были направлены ко мне ребром, напоминая прямое серебряное лезвие ножа, пролетающее через живописный холст.

Кроме Титана, я видела еще полдюжины спутников. Я узнала Риону и Рею, и Энцелад, потому что он был такой яркий. Легко определялся Иапет, наполовину светлый и наполовину темный. Виднелись еще многие крошечные светящиеся точки, которые, возможно, были Атласом или Паном, Прометеем или Пандорой, а может, и какими-то из множества других спутников.

У меня не было времени определить, какие же еще спутники я вижу, поскольку Титан становился все больше и больше. Он был тускло-оранжевого цвета, и лишь по самому краю шла голубая дымка. Если не считать этого голубого ореола, Титан настолько же оранжевый, насколько Марс — красный, то есть оранжевый цвет окружает тебя в течение всей посадки, а после приземления все оказывается еще более оранжевым.

Похоже, первые годы своей взрослой жизни Фахду придется провести в достаточно скучном месте.

Я понимала, что если бы это путешествие я проделывала в симуляции, то текущий фрагмент прошла бы в режиме ускоренного воспроизведения. Если и остальная реальность окажется такой скучной, что же, такова моя судьба.

Когда капсула влетела в атмосферу, все неожиданно оживилось. Было много шума, и капсула загремела и затряслась, а в окошке смотрового порта показались яркие языки пламени — ионизирующая радиация. Я почувствовала, что у меня быстрее заколотилось сердце, и я стала чаще дышать. Это же мое тело швыряло туда-сюда, мои нервные импульсы пробегали по моему позвоночнику. Было намного интереснее. Этим и отличалась реальность от симуляций, пусть я и не могла сказать, в чем именно заключается различие.

«Это то самое различие, мисс Элисон, которое существует между неокультуренным благоговейным ужасом, который мы можем испытывать при виде благородного дикого зрелища, обнаруженного нами в природе, и тем чувством, которое пробуждает в нас напыщенный трагический актер, который важничает и пыхтит на сцене в порыве зловещей ярости, пытаясь описать ту же самую картину».

Благодарю вас, доктор Сэм.

«Мы, живущие для того, чтобы приносить удовольствие, должны получать удовольствие от жизни».

Некоторое время мне было ничего не видно, а потом капсулу встряхнуло, и послышался грохот и стук — раскрылся тормозной парашют, — и вот меня бешено закачало из стороны в сторону в наступившей тишине, а сердце мое быстро застучало; ветра, свирепствующие в верхних слоях атмосферы, соперничали за право обладать моей капсулой. Далеко в высоте я видела полоски ионизированного газа, которые оставляли капсулы остальных членов отряда, двигавшиеся в мою сторону.

И только тогда, когда вокруг стало не на что смотреть — кругом был только оранжевый туман, — я поняла, что благоговейный трепет от всего, что я видела вокруг, был настолько сильным, что заставил меня забыть о необходимости наблюдать. И я начала ругать себя за это.

Недостаточно просто внимательно смотреть, если хочешь заниматься изобразительным искусством, а именно к этому я стремлюсь больше всего. Благородное дикое зрелище (как вы это назвали бы, доктор Сэм) — это не только красивый вид, но и целый круг проблем практического характера. Пропорции, цвета, фактуры. Выразительные средства. Идеи. Рамки. Решения. Когда была возможность, я ни о чем таком не подумала, а теперь было слишком поздно.

Я решила быть повнимательнее, но снаружи уже ничего не происходило, лишь ацетиленовая крупка вспыхивала, ударяясь о раскаленную поверхность капсулы. Я посмотрела на дисплей, отражающий движение капсулы, и на карту поверхности Титана. Так что я была уже готова, когда получила личное сообщение от Дженис:

— Элисон. Ты готова?

— Конечно. А как же.

— Это будет великолепно.

Я тоже на это надеялась. Но в каком-то уголке сознания я то и дело слышала голос доктора Сэма: «Помните, что все хитрости бывают либо подлыми, либо инфантильными».

Моя выходка по отношению к Фрицу была и подлой, и инфантильной одновременно.

Я иногда подрабатывала у Дейна, специалиста по коммуникациям, потому что такая работа позволяла получить настоящие деньги, а не баллы за гражданскую деятельность, которые нам начисляли в симуляциях. И Дейн передал мне часть работы по подготовке Дня инкарнации Фахда, так что у меня была возможность распределить, кто в каких капсулах отправится.

Я поместила Фрица в капсулу, которой предстояло быть запущенной на Титан в последнюю очередь. А капсулы тех из нас, кто участвовал в заговоре, возглавляемом Дженис, — это были Дженис, Пармайндер, Энди и я, — были запущены первыми.

По сути это означало, что на Титане мы окажемся на пять-шесть минут раньше Фрица, таким образом, у него не было шансов нас нагнать. На некоторое время он станет не моей, а чьей-то чужой проблемой.

Я пообещала себе, что потом буду обращаться с ним как можно лучше, но это не помешало мне чувствовать себя подлой и инфантильной.

После того как мы вошли в атмосферу Титана и, некоторое время покрутившись и помотавшись из стороны в сторону, подлетели к разрыву в облаках, я наконец смогла увидеть неровную поверхность Титана. Обледеневшие горы, сугробы метанового снега, сияющие оранжевым этановые озера, кое-где — кратеры. Вдалеке, в долине между двумя горами, на которых громоздились валуны, шел гладкий склон ледника Томаско, будто созданный для катания на санках. В стороне, на плато, мигали огоньки, отмечавшие зону нашей посадки.

А прямо подо мной было этановое облако, в котором вскоре скрылась моя капсула. Здесь парашют был сброшен, и, пока не раскрылись аэродинамические поверхности, капсула падала так, что у меня будто скручивало желудок. Я не привыкла к таким ощущениям — вспомните, если вам угодно, мои прежние замечания по поводу тошноты, — поэтому лишь через нескольку секунд я смогла прийти в себя и начать управлять капсулой, которая теперь стала планирующим летательным аппаратом, большим и маневренным.

Нет, прежде мне не доводилось управлять летательным аппаратом. Но я последние несколько недель тренировалась в симуляциях, да и технология была безотказной. Для того чтобы пострадать самой или нанести повреждения другим, и мне, и бортовому компьютеру требовалось допустить какие-то просто чудовищные ошибки. Взяв на себя управление капсулой, я направилась к секретному месту встречи, назначенному Дженис.

Когда капсулы падают в атмосферу, можно развлечься разными играми. Можно развернуть аэродинамические поверхности так, чтобы они образовали красивые, замысловатые фигуры.

(Мне кажется, если вокруг густые облака, то это будет очень глупо.) Можно поиграть в шпионов — что мне и предлагал сделать Фриц, — в этом случае следуешь точно над другой капсулой, над ее аэродинамическими поверхностями, чтобы тебя было не видно, и нужно повторить каждый маневр капсулы, летящей под тобой, которая при этом пытается уклониться от тебя и совершить такой маневр, который позволит ей оказаться выше тебя. Можно устраивать гонки, то есть участники пытаются раньше других достичь некоторой точки в небе. А можно просто носиться туда-сюда, мелькая в небе, и это, пожалуй, не менее забавно, чем все остальное.

Но у Дженис были другие планы. И Пармайндер, Энди и я, обычно составлявшие Дженис компанию в ее приключениях, решили, по нашему обыкновению, участвовать в ее замысле. (Нравится ли вам, как я использую выражение «по обыкновению», доктор Сэм?) А еще два члена отряда, Мей и Бартоломео, присоединились к нашей группе, не зная о нашем тайном замысле.

Для маскировки мы решили сделать вид, что играем в шпионов, и оказалось, что эта игра мне дается очень хорошо. Здесь важно уметь не просто летать, но чувствовать пространственные отношения, а тому, кто хочет заниматься изобразительным искусством, следует хорошо в этом разбираться. Я больше времени, чем остальные, провела наверху, над капсулами одного или более игроков.

Хотя, возможно, остальные не сосредоточились на игре. Ведь мы не только выполняли замысловатые спиралеобразные маневры, поскольку нашим прикрытием была игра в шпионов; нет, нам приходилось еще и внимательнейшим образом следить за тем, как дуют ветры на разной высоте, — для этого у нас были лазеры, просвечивающие облака насквозь, кроме того, нам постоянно передавали метеорологические данные с поверхности планеты, — и мы использовали как маневры, так и подходящие ветра, чтобы постепенно отклониться от предписанной посадочной площадки и направиться в сторону выбранной нами цели.

Я все время ждала сообщений от Фрица о том, что он хочет присоединиться к нашей игре. Но он не написал. Я решила, что он без нас нашел чем себя развлечь.

Все то время, пока мы выписывали фигуры высшего пилотажа, Дженис посылала нам сообщения с корректировками курса и высоты, и благодаря ее навигационным рекомендациям мы оказались на краю участка с пониженным давлением, откуда нас понесло в сторону цели со скоростью около двухсот километров в час. И вот тогда Мей развернула свою капсулу и начала спускаться в сторону посадочной площадки.

— Мне только что прислали предупреждение о том, что мы находимся на самом краю зоны перелета, — сообщила она.

— Поняла, — ответила я.

— Да-да, — сказала Дженис. — Мы знаем.

Мей устремилась вниз и в сторону, за ней последовал Бартоломео. Остальные продолжили подниматься с потоком бешеного ветра. Теперь мы уже не притворялись, что играем в шпионов, а старались улететь подальше.

Наземное управление с посадочной площадки связалось с нами позже, чем мы ожидали.

— Капсулы шесть, двадцать один, тридцать, — произнесла диспетчер наземного управления. У нее был такой ровный, спокойный голос, которым обычно обращаются к детишкам, чтобы уговорить их кушать не конфеты, а шпинат. — Вы вышли за пределы безопасного расстояния от посадочной площадки. Немедленно разворачивайтесь и следуйте на посадочный маяк.

Я ждала, что ответит Дженис.

— С участка, на котором мы находимся, нам проще добраться до Томаско, — ответила она. — Мы просто направимся к леднику и там встретим всех остальных.

— Программой полета предусмотрена посадка на озере Саутвуд, — ответил голос. — Просим вас немедленно настроиться на посадочный маяк, и включите свои автопилоты.

Дженис ответила громко и нетерпеливо:

— Посмотрите программу полета, которую я вам высылаю! Так будет проще и быстрее добраться к Томаско! Ветер несет нас в ту сторону со скоростью сто восемьдесят километров в час!

Две-три минуты ответа не было. Потом голос раздался снова, и теперь он звучал недовольно:

— Получено разрешение на изменение программы полета.

Я с облегчением расслабилась внутри своего скафандра, ведь мне не пришлось переживать нравственный кризис. Мы все поклялись, что будем следовать программе полета, составленной Дженис, независимо от того, получим ли разрешение наземного управления, но это еще не означало, что мы обязательно так поступили бы. Дженис, конечно же, действовала бы так, как решила, а вот я вполне могла бы и передумать. Если бы рядом был Фриц, у меня был бы повод направиться на указанную нам посадочную площадку вместе с ним, — мы не хотели брать его с собой, поскольку он мог не справиться с посадкой, которая проводилась на участке, не являвшемся абсолютно плоским.

Мне приятно думать, что я все равно последовала бы за Дженис. Ведь раньше я всегда делала именно так.

И, честно говоря, этим все и кончилось. Если бы это был один из тех видеофильмов, одобренных взрослыми, на которых мы были воспитаны, то что-нибудь произошло бы совершенно не так, как мы рассчитывали, и случилась бы ужасная авария. Пармайндер погибла бы, а мы с Энди провалились бы в расселину или были бы завалены тоннами метанового льда, а Дженис пришлось бы приложить невероятные, героические усилия, чтобы спасти нас. В конце Дженис усвоила бы Важный Жизненный Урок о том, что лучше следовать Руководству Мудрых и Опытных Старших, а не выкидывать дикие фокусы и проявлять непослушание.

По сравнению с этим реальные события оказались довольно бледными. Атмосферный фронт нес нас почти до самого ледника, а потом мы нырнули вниз, где погода была поспокойнее. Мы по спирали спустились и совершили мягкую посадку на чистом снегу, на вершине ледника Томаско. Аэродинамические поверхности аккуратно сложились, атмосферное давление внутри капсул сравнялось с давлением на поверхности спутника, открылись люки, и мы, в скафандрах, вышли на Титан.

Меня охватила радость. Никогда прежде моя нога — настоящая нога — не ступала на настоящей планете, и, пробираясь по снегу, испытывая обжигающую радость, я ликовала от ощущения всех тех маленьких деталей, которые меня окружали.

Хруст замерзшего метана под моими ботинками. Ветер, поднимавший вверх длинные полосы снега, которые с тихим шипением ударялись о мое переднее стекло. Обогреватели скафандра, которые работали неравномерно, так что некоторые части моего тела оставались прохладными, а некоторым становилось жарко.

Все это воспринималось не так непосредственно, как в симуляциях, но и такой точности деталей я тоже не припоминала. Даже тот полиамидный запах, которым тянуло от теплоизоляционного слоя наших скафандров, был резче, чем обобщенный запах скафандров, привычный нам по симуляциям.

Все это было настоящим, и это было чудесно, и хотя мое тело выдали мне на время, я все равно получала такое удовольствие, как еще никогда в жизни.

На своих шести ногах я понеслась к Дженис и бросилась на нее, охваченная радостью и теплыми чувствами к ней. (Не так-то просто обниматься, когда на тебе скафандр.) Потом подбежала Пармайндер и налетела на нее с другой стороны.

— Наконец-то мы выбрались из Платоновой пещеры! — сказала она; Пармайндер всегда выражается такими неясными намеками. (Потом я нашла, к чему это относится, и поняла, что она точно выразила суть ситуации.)

Те, кто должен был выдать нам спортивное снаряжение на вершине ледника, так рано нас не ждали, поэтому в нашем распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы поиграть в снежки.

Мне кажется, что играть в снежки не так весело, когда все тело закрывает гермокостюм, но ведь каждый из нас по-настоящему играл вснежки впервые, и поэтому мы все равно получили огромное удовольствие.

Мы уже надевали лыжи, а шаттл, на котором находились остальные члены нашего отряда и их капсулы, еще только подлетал. Мы видели, как они смотрят на нас в желтые иллюминаторы шаттла, и лишь помахали им руками и устремились вниз с ледника. Нас сопровождал взрослый, решивший присоединиться к нам на случай, если мы попытаемся выкинуть еще что-нибудь, не входящее в сборник предписаний.

Катание на лыжах — не особенно опасный вид спорта, если у тебя шесть ног, а туловище подвешено над самой землей. Лыжи здесь короткие, едва длиннее коньков, поэтому они не зацепляются одна за другую; упасть очень трудно — самое худшее, тебя может закружить, и остановить это вращение удастся не сразу. К тому же мы тренировались на имитационных моделях, и ничего плохого с нами не случалось.

Интереснее всего было прыгать с трамплинов, высеченных в леднике через равные промежутки. Благодаря пониженной гравитации на Титане можно, подпрыгнув, взлететь очень высоко и долго оставаться в воздухе. Из-за того, что атмосфера на Титане плотная, ты, расставив конечности в стороны, зацепляешься за этот густой воздух и почти паришь, особенно если ветер дует в нужную сторону и тебя поднимает восходящий поток. Это было так непривычно и волнительно — зависнуть в воздухе, слышать свист ветра вокруг суставных сочленений твоего скафандра, лететь навстречу блестящему оранжевому снегу, а в ушах эхом раздавались твои собственные радостные вопли.

«Я большой сторонник публичных развлечений, поскольку они ограждают людей от порока».



Ну, пожалуй, и так. Посмотрим.

Самым лучшим в катании на лыжах было то, что я не настолько увлеклась, чтобы забыть о необходимости наблюдать. Я думала о том, как можно передать матовый оранжевый цвет ледника, бешеные каракули, оставленные в снегу тремя парами лыж, бесконтрольно выписывающими круги под нависшим над поверхностью телом, небольшие хрустящие волны на поверхности, вылепленные непрерывно дующим ветром.

Ни ледник, ни озеро не остается постоянно в твердом состоянии. Иногда на Титане формируется теплый фронт, от которого тает верхний слой ледника, и жидкий метан стекает с горы и образует озеро. Когда это случается, горнолыжный курорт разваливается и расползается на своих колеях. Но рано или поздно все снова замерзает, и курорт восстанавливается.

По широкому, остекленевшему оранжевому спуску мы скатились прямо на озеро, откуда были видны далекие огоньки курорта. На лыжах мы въехали в большой шарообразный ангар, сделанный из какой-то прочной ткани и надутый; там персонал снял с нас гермокостюмы и выдал маленькие войлочные бахилы. Я отлично провела время, но прошло несколько часов, и я чувствовала усталость. Сейчас банкет в честь Дня инкарнации был как раз кстати.

Болтая и смеясь, мы группками расположились вокруг столов с угощением и стали пробовать множество таких продуктов, с которыми мне еще не приходилось иметь дела в симуляциях. (В симуляциях нам приходится есть, чтобы привыкнуть к мысли об этом, и не уморить себя нечаянно голодом после инкарнации, а заодно — чтобы мы научились правилам поведения за столом, но вкус продуктов бывает обычно несколько однообразным.)

— Классная штука! — сказала Дженис, жуя какое-то выращенное в специальных резервуарах хрустящее блюдо; я уже успела его попробовать и нашла ужасным. Она протянула тарелку остальным. — Попробуйте! Вам понравится!

Я отказалась.

— Что ж, — сказала Дженис, — если тебя пугает новое… Вот так обращается с тобой Дженис — настаивает, чтобы все окружающие приобщились к ее жизненному опыту, и злится, если ты не находишь ее жизнь такой великолепной, как считает она сама.

Почти в этот момент Энди и Пармайндер начали давиться тем блюдом, которое Дженис уговорила их отпробовать, и она снова засмеялась.

Остальные члены отряда подтянулись примерно через час, и начался настоящий пир. Я посмотрела на собравшихся за длинным столом: сорок с лишним членов Отряда Славной Судьбы, все многоногие, покрытые шерстью, с маленькими головами, толпились вокруг стола и впихивали в себя первые в своей жизни настоящие пищевые продукты. В старые времена такое сочли бы сценой из фильма ужасов. А теперь это лишь один из срезов жизни постчеловечества: потомки землян, устроившие праздник на обледеневшей скале вдали от дома.

Но, поскольку все, кроме Фахда, были в выданных им на время телах, я не могла отличить их друг от друга. Чтобы понять, с кем я разговариваю, мне приходилось отправлять запрос на их встроенные модули связи.

Фахд сидел на почетном месте во главе стола. Шерсть на его лохматом теле была пепельного цвета, а линия волос на лбу выступала вперед треугольником, отчего его голова приобретала некоторую геометричность.

Фахд мне нравился. Именно с ним я занималась сексом в тот раз, когда Дженис уговорила меня украсть у Дейна, для которого я пишу программы, симуляцию, изображающую секс. (Мне следует отметить, доктор Сэм, что наши тела в симуляциях снабжены всеми полагающимися органами, но взрослые устроили все так, чтобы мы никак не смогли воспользоваться этим в сексуальных целях.)

Мне кажется, что в симуляции что-то было устроено неудачно. Мы с Фахдом не ощутили ни восторга, ни экстаза от того, что мы делали; все было только… как-то странно. Через некоторое время мы прекратили наше занятие и нашли себе другие дела.

Дженис, конечно же, настойчиво уверяла, что замечательно провела время. Она была для нас лидером, и все, что она делала, не могло не быть совершенно великолепным. Например, та кошмарная закуска, выращенная в резервуаре, которую она попробовала, была не просто самой замечательной едой, которую ей доводилось отведать, но и вообще лучшей едой, и все мы должны были приобщиться к этому блюду вместе с ней.

Надеюсь, что Дженис действительно получила удовольствие от той программы, моделирующей секс, поскольку именно у нее в буфере эта программа была обнаружена, причем уже после того, как я посоветовала ей удалить это приложение. Иногда мне кажется, что она просто сама хочет, чтобы ее застукали.

За ужином те, кому разрешили родители, в честь Фахда смогли выпить две точно отмеренных дозы алкоголя; это был напиток под названием «Лед катка», местного производства. Мне показалось, что от него у меня в пищеводе вздулись волдыри.

После «Льда катка» все зашумели и повеселели. И еще больше шума и забавы прибавилось тогда, когда сотрудники курорта обнаружили, что несколько членов отряда смылись в одну из дальних комнат, чтобы, получив наконец настоящие тела, попробовать, что такое секс. И как раз в тот момент, когда я смеялась над этой ситуацией, я глянула на Дженис и увидела, что она сидит молча и совершенно неподвижно. Обычно она ведет себя более шумно и нарочито, чем все остальные, поэтому я поняла, что у нее большие неприятности. Я воспользовалась своим встроенным коммуникатором и спросила ее об этом личным сообщением. Она ответила одним словом:

«Мама…»

Я отправила ей значок, изображавший сочувствие, и задумалась о том, как матери Дженис удалось так быстро узнать о нашем маленьком приключении. Времени едва-едва хватило бы на то, чтобы отправить сигнал со скоростью света на Цереру и обратно.

Должно быть, сотрудницу наземного управления произошедшее вывело из себя. А может, она, как и мать Дженис, была из числа Неизменных Солдат движения Пяти Принципов и вовсю шпионила за всеми вокруг — во имя всеобщего блага, конечно же.

Но, каким бы ни было сообщение, полученное Дженис, она быстро пришла в себя. Почти сразу же она тихонько подошла ко мне и сказала:

— Слушай, одолжи мне свой гермокостюм, а? — Блеск в ее огромных, как блюдца, глазах заставил меня насторожиться.

— И зачем я стану это делать? — спросила я.

— Мама говорит, что я под домашним арестом. Меня не отпускают покататься со всеми остальными. Но ведь эти тела никто не может отличить одно от другого; я подумала, что, если мы с тобой поменяемся местами, я смогу ее приструнить.

— А я останусь торчать здесь одна?

— Здесь есть официанты, и некоторые из них вполне симпатичные, если тебя не смущает их волосатость. — Тут она заговорила серьезным тоном: — Настала пора проявить солидарность, Элисон. Мы не можем позволить маме и на этот раз выиграть.

— Тебе, пожалуй, стоит обратиться к кому-то другому, — подумав мгновение, ответила я.

Ее огромные глаза вспыхнули от гнева.

— Я знала, что ты это скажешь! Ты всегда боялась противостоять взрослым!

— Дженис, — вздохнула я, — ну подумай. Неужели тебе кажется, что только твоя мать получила сигнал от наземного управления? Мои родители будут очень внимательно читать все данные о произошедшем. Поэтому я считаю, что тебе следует привлекать к участию в твоем плане кого-то другого, причем не Пармайндер и не Энди.

Все ее лохматое тело выразило угрюмость. Я чуть было не засмеялась.

— Похоже, ты права, — согласилась она.

— Ты же знаешь, что по возвращении твоя мама прочтет тебе длиннющую нотацию.

— Да-да. Я уверена, что она уже сейчас пишет текст своей речи, чтобы не упустить ни единого пунктика.

— Может, тебе стоит дать мне возможность вас подслушать, — сказала я. — Постарайся не терять самообладания.

Она казалась еще более угрюмой.

— Наверно, тебе так и стоит сделать.

Мы поступаем так, потому что мы из одного отряда. В прошлом, когда начали выращивать в виртуальном пространстве первых детей, многие из них срывались сразу после инкарнации. Они сходили с ума, у них появлялось множество ненормальных пристрастий, или же они пытались покончить с собой, или у них обнаруживалась та степень аутизма, при которой контакт с окружающей действительностью возможен только через интерфейс компьютера.

Так что сейчас большинство родителей уже не воспитывают детей сами по себе. У детей обычно по-прежнему двое родителей, потому что двоим реально выплатить необходимое количество баллов за гражданскую деятельность и налогов, взимаемых за воспитание ребенка; иногда, когда баллов не хватает, набирается трое родителей или даже четверо или пятеро. Как только баллы внесены, бедняжкам мамам и папам приходится дожидаться, пока не наберется достаточное число заявителей для того, чтобы составить отряд. Затем вместе растет целая группа виртуальных детей, которыми занимаются и родители, и воспитатели. Более старшие отряды часто встречаются с младшими и также принимают участие в их образовании.

Основная цель системы отрядов состоит в том, чтобы мы присматривали друг за другом. Никому не дают уйти в свой собственный мирок. Заметив, что кто-то впадает в крайности, мы совместными усилиями стараемся вернуть его в нормальное состояние.

Наши родители создали тот маленький ад, в котором мы обитаем. А наша задача — помочь друг другу в нем выжить.

«Того, кто привык к злоключениям, не так легко повергнуть в уныние».

Это, конечно же, верно и в отношении Дженис, хотя при всей солидарности нашего отряда ей так и не удалось никого уговорить с собой поменяться. Мне было ее жаль, но не слишком, ведь она уже успела одержать свою победу; а как только я надела скафандр и встала на лед, все ее проблемы тут же вылетели у меня из головы.

Кататься на коньках, как мне кажется, не так весело, как на лыжах, но мы все же здорово позабавились. Если встать в цепочку и толкать друг друга, то крайний благодаря низкой гравитации может укатиться по гладкому метановому льду на пару километров.

А потом наступило время вернуться в курортный поселок. Мы все приняли душ, а сотрудники курорта в это время почистили и привели в порядок наши костюмы, которые мы надели снова, чтобы следующая партия туристов получила арендованные тела в полном снаряжении, готовыми для спортивных развлечений.

Мы открыли шлемы, чтобы на головы нам поместили сканеры. Квантовые сверхпроводящие устройства прошлись по клеткам наших мозгов и собрали все, что там обнаружили, а затем наши мозги — нашу сущность — загрузили в буфер и выслали с помощью коммуникационного лазера обратно на Цереру в симуляцию, в которой все мы обитали.

По сравнению с реальностью Титана симуляция показалась несовершенной. Но у меня не было времени разобраться, в какой степени проявляются эти отличия, поскольку мне нужно было спасать Дженис от тех проблем, которые она нашла на свою задницу.

Так мы и живем. Такова система отрядов. Один за всех, и все за одного.

Кроме того, Дженис почти всю мою жизнь была моей лучшей подругой.

Анна-Ли, мать Дженис, конечно же, поджидала ее, сидя в маленькой гостиной перед спальней Дженис. (Упоминала ли я, что мы спим, доктор Сэм? Спим мы не так много, как те, кто уже воплотился, а лишь несколько часов, но наши родители хотят, чтобы мы к моменту инкарнации привыкли к мысли о том, что надо спать, когда устаешь, чтобы мы не вырубались от переутомления как раз в тот момент, когда будем заниматься каким-нибудь опасным или важным делом.)

(Единственное отличие наших снов от ваших состоит в том, что мы не видим сновидений. Собственно, какое это имеет значение, если мы все равно не можем вырваться из мира, существующего в мечтах наших родителей.)

И только я оказалась в моем смоделированном теле, в моей спальне, находящейся в симуляции, как раздался вопль Дженис, обращающейся ко мне по личному каналу:

— Здесь мама! Ты нужна мне прямо сейчас!

И вот я щелкаю несколькими переключателями в мозгу, оказываюсь прямо в голове Дженис и получаю тот же сенсорный материал, что и она. Я смотрю на нее и говорю:

— Послушай, нельзя тебе разговаривать с Анной-Ли в таком виде.

Дженис находится в своей обычной аватаре, которая напоминает картинку мелками, нарисованную умалишенным. Тельце из черточек, огромные желтые ботинки, круглая, как пузырь, голова с вьющимися рыжими волосами, похожими на проволочки.

— Загружайся в свой кводбод! — велю я ей. — Немедленно! И вот она перезагружается, и теперь у ее аватары четыре руки — две из плеч, две из тазобедренных суставов. А волосы по-прежнему ярко-рыжие. На всех своих аватарах, как бы они ни выглядели, Дженис всегда рыжеволосая.

— Что ж, — говорю я, — теперь все нормально.

То есть нормально для Цереры. Это же астероид с совсем небольшой гравитацией, поэтому иметь ноги там действительно нет смысла. Из-за микрогравитации ноги просто тащатся за тобой, ударяются о предметы, и на них остаются синяки и царапины. А вот запасная пара рук еще никому не помешала, верно? Так что большинство живущих в среде с низкой или нулевой гравитацией используют кводбоды, намного более практичные, чем тело с двумя ногами.

И вот Дженис отталкивается левыми руками и проплывает через двери в гостиную, где ждет ее мама. Анна-Ли тоже предстает в виде кводбода, только в ее случае это не аватара, а трехмерный голографический скан ее настоящего тела. Заметно, что она в ярости: губы поджаты, глаза прищурены, лицо напряжено, обе пары рук сложены на туловище, и пальцы вцепляются в плечо противоположной руки, как будто она сдерживает себя, чтобы не впиться в Дженис и не тряхнуть ее.

— Привет, мама, — произнесла Дженис.

— Ты поставила под угрозу не только себя, — начала Анна-Ли, — но и других.

— Сначала сядь, потом отвечай, — пробормотала я изнутри Дженис на ухо. — Не торопись.

Меня слегка удивило, что Дженис меня послушалась. Она проплыла к креслу, устроилась в нем, воспользовавшись нижними конечностями, а потом заговорила.

— Никто не подвергался опасности, — рассудительно возразила она.

Ноздри у Анны-Ли сжались.

— Ты отклонилась от курса, заложенного программой полета, которая создавалась ради вашей безопасности, — сказала она.

— Я составила новую программу полета, — уточнила Дженис. — Наземное управление ее приняло. Если бы это было опасно, то они бы мне отказали.

Голос Анны-Ли зазвучал монотонно, как это бывало тогда, когда она следовала собственной, внутренней логике. Иногда мне кажется, что это она — программа, а не мы.

— Ты не имеешь права предлагать собственные программы полета! — рявкнула она.

— Наземное управление приняло мою программу, — повторила Дженис. Ее голос стал немного более резким, и я шепотом попросила ее не горячиться.

— И из наземного управления немедленно обо всем сообщили мне! Они уже готовы были вызвать спасательный шаттл!

— Но они этого не сделали, потому что никаких проблем не было! — гаркнула Дженис, и наступила пауза, во время которой я попросила ее говорить тише. — Наземное управление приняло вариант плана, который я предложила, — сказала она. — Я приземлилась в соответствии с планом, и никто не пострадал.

— Ты планировала все это с самого начала! — И все это этим ее монотонным голосом. — Это было умышленное неповиновение!

И это верно, конечно же.

— И что же плохого я этим сделала? — спросила Дженис.

— Слушай, — сказала я Дженис. — Скажи ей просто, что она права, а ты — нет и что больше ты так делать не будешь.

— Врать я не собираюсь! — ответила Дженис по закрытому каналу связи. — Что бы мама ни делала, врать она меня не заставит!

Все это время Анна-Ли говорила:

— Мы должны сообща трудиться ради новых благ! Твой акт неповиновения привел только к тому, что люди были вынуждены отвлечься от своих обязанностей! Кроме как волноваться из-за тебя, наземному управлению Титана есть чем заняться!

Теперь Дженис было не удержать.

— Это же ты хотела, чтобы я изучила навигацию! И я ее освоила — по твоей воле! И теперь, когда я показала, что умею это, ты на меня злишься! — Она так яростно размахивала руками, что вылетела из кресла и начала метаться по комнате туда-сюда. — И знаешь почему, мама? — спросила она.

— Заткнись ты ради бога! — крикнула я ей. Я знала, куда она клонит, но Дженис в своей ярости уже зашла так далеко, что не прислушивалась к моим словам.

— Все из-за твоей второсортности! — кричала Дженис матери. — Отец улетел к звезде Барнарда, а тебя не взяли! А я умею делать все, чем хотела заниматься ты, и делаю это лучше тебя, а для тебя это невыносимо!

— Помолчи! — просила я Дженис. — Помни, что ты ей принадлежишь!

— Я приняла решение комитета! — кричала Анна-Ли. — Я — Неизменный Солдат и веду продуктивную жизнь, и я не стану нести ответственность за то, что вырастила ребенка, который будет обременять общество и напрасно тратить ресурсы!

— Кто сказал, что я буду обременять общество? — спросила Дженис. — Только ты такое говоришь! Если бы завтра мне предстояла инкарнация, я нашла бы себе работу через десять минут!

— Вовсе нет, если у тебя будет репутация никому не подчиняющейся анархистки!

К этому моменту стало ясно, что поскольку Дженис меня уже не слушала, а Анна-Ли не в состоянии была слушать, то мне не было смысла дальше участвовать в этом разговоре, успевшем превратиться в скандал с весьма предсказуемым сценарием. Поэтому я закрыла канал связи и стала готовить оправдания, которые неизбежно потребуются при встрече с моими собственными родителями.

Вместо Женщины с портрета Пикассо я облачилась в свой кводбод, которым я пользуюсь при беседах с родителями, — по крайней мере тогда, когда мне от них что-нибудь нужно. Моя аватара-кводбод изображает девочку, на пару лет младше, чем я на самом деле, одетую в школьную форму, с воротником в стиле Питера Пэна и с белым бантиком в волосах. Мои красивые карие глаза на этом кводбоде лишь чуть-чуть больше, чем бывает в действительности; это из-за того явления, которое называют «неотенией», — ты напоминаешь младенца, а внешность младенцев рассчитана на то, чтобы неминуемо очаровывать взрослых.

Я вам расскажу, как это действует на практике. Иногда мне достаточно моргнуть этими огромными глазами, и мне сходит с рук почти все.

И в этот момент меня позвал отец и сообщил, что они с мамой хотят поговорить со мной о моих похождениях на Титане, поэтому я тут же появилась у родителей в гостиной в виде голографического изображения.

Мои родители — вполне разумные люди. Конечно же, я сама, насколько могу, стараюсь, чтобы они оставались разумными. «Позвольте мне улыбаться с мудрыми, — как говорит доктор Сэм, — и пировать с богатыми». Свои взгляды я буду держать при себе и изо всех сил постараюсь не тревожить людей, обладающих властью надо мной.

— Почему ты направилась вместе с Дженис, поддержала ее программу полета? — поинтересовался мой отец.

— Потому что мне показалось, что ей не следует отправляться туда одной, — ответила я.

— А ты не пробовала ее от этого отговорить? — спросила мать.

— Дженис ни от чего невозможно отговорить, — ответила я. И это моим родителям было понятно, поскольку они знали Дженис.

В итоге родители велели мне быть осторожнее, и на этом беседа более или менее завершилась.

Что показывает вам, что у нас тут не все родители сумасшедшие.

Мои разумнее большинства остальных. Не думаю, что многие родители благосклонно отнеслись бы к моему желанию посвятить себя изобразительному искусству. Здесь таким просто не занимаются, не говоря уже о том, что хочу делать я, — получить инкарнацию на Земле и учиться у настоящего художника или скульптора. Здесь у нас используют только цифровую съемку, а представления о творчестве художника сводятся к фотографии, редактированию снимков или сочетанию их друг с другом, или разного рода их обработке.

Я хочу создавать произведения с самого начала, маслом на холсте. И использовать при этом не программируемый краскопульт, а настоящие кисти и краски. Поскольку, по моему мнению, огромную важность имеет фактура, за что я и люблю масляные краски. Точнее, мне нравится идея использовать масляные краски, потому что попробовать их на практике у меня еще так и не было возможности.

Кроме того, как говорит доктор Сэм, «тот, кто не был в Италии, постоянно осознает свою неполноценность, как не видевший того, что человеку полагается повидать. Великая цель странствий состоит в том, чтобы увидеть берега Средиземноморья».

И вот когда я сказала родителям, чем хочу заниматься, они только как-то пожали плечами и взяли с меня обещание, что я освою еще какую-то специальность, что-то более практичное. Поэтому изобразительное искусство — моя вторая специализация, а первая — компьютерный дизайн, функционирование компьютера и программирование, что достаточно интересно, поскольку все сложные программы написаны искусственным интеллектом, умственные способности которого превышают наши, поэтому, для того чтобы заставить их выполнять наши пожелания, мы занимаемся не только наукой, но и чем-то вроде магии.

Таким образом, нам с родителями удалось прийти к компромиссу, который всех устраивал, так что мне кажется, что мне с ними вполне повезло.

Минут через двадцать после моего разговора с родителями в дверь ко мне постучалась Дженис, и я дала двери команду исчезнуть, и Дженис вошла, и тогда я вернула дверь на место. (Как удобно устроены эти вещи в симуляциях.)

— Похоже, разговор прошел не лучшим образом, а? — спросила она.

— Если оценивать по шкале любезности, действующей в твоей семье, — ответила я, — то, как мне кажется, все прошло примерно на среднем уровне.

Глаза ее сузились (от расстройства она забыла переключиться из своего кводбода, из-за чего у нее были сейчас глаза, способные прищуриваться).

— Я с ней рассчитаюсь, — сказала она.

— Мне кажется, это не очень разумно, — отозвалась я. Дженис колотила кулаками по стенам, полу и потолку моей комнаты, носясь туда-сюда, и это действовало мне на нервы, хотя стены и были виртуальными и она не могла ничего повредить и даже оставить где-нибудь отпечатки пальцев.

— Слушай, — сказала я. — Тебе всего-то и надо не воевать с твоей матерью, пока ты не закончишь диссертацию и не получишь инкарнацию, и тогда она тебе ничего не сможет сделать. Ждать осталось всего несколько месяцев, Дженис.

— Моя диссертация! — На лице Дженис расплылась торжествующая улыбка человека, совершившего открытие. — Я воспользуюсь моей диссертацией! Мама получит от меня удар в самое уязвимое место!

Я схватила ее и заставила остановиться на месте, передо мной, удерживая ее всеми четырьмя руками.

— Послушай, — сказала я. — Перестань ее оскорблять. Голос Дженис триумфально зазвенел:

— Посмотришь и увидишь!

— Пожалуйста, — попросила я. — Я тебя умоляю. До инкарнации ничего не делай!

Я видела, что перед ее глазами проплывают образы грядущей славы. Меня она не видела и не слышала.

— Ей придется признать, что я права, а она ошибается, — заявила она. — Я прибью свою диссертацию гвоздями ей на лоб, как Карл Маркс — к той церковной двери.

— Вообще-то это сделал Мартин Лютер. — (Иногда я просто не могу удержаться в таких ситуациях.)

Она фыркнула:

— Да кому до этого есть дело?

— Мне. — Я решила сменить тему. — Потому что я не хочу, чтобы ты умерла.

Дженис фыркнула:

— Я не собираюсь перед ней кланяться. Я ее сокрушу. Я покажу ей, насколько она глупа, бесполезна и второсортна.

И в это мгновение позвонили в мою дверь. Я не стала обращать внимание.

— Сила наказания состоит в том, чтобы присмирить, а не в том, чтобы доказать неправоту, — сказала я.

Лицо ее сморщилось, как будто в рот ей попало что-то кислое.

— Просто не верится, что ты снова цитируешь того мертвого старика.

Найдя для вас довод, — хотелось мне сказать вместе с доктором Сэмом, — я не обязана искать вам понимания.

Звонок в мою дверь раздался снова, и в этот раз он прозвучал одновременно с электронным сигналом, обозначавшим чрезвычайную ситуацию. От неожиданности я заставила дверь раствориться.

У входа оказалась Мей в своем кводбоде, с выражением гнева на лице.

— Если вы уже закончили поздравлять друг друга по поводу своей гениальной проделки, — сказала она, — то вы, пожалуй, успели заметить, что пропал Фриц.

— Пропал? — Я не могла понять, как кто-то мог пропасть. — Разве его программа не вернулась с Титана?

Если что-нибудь случилось при пересылке, Фрица могли бы загрузить из резервной копии.

На лице Мей было непроницаемое выражение.

— Он туда и не отправлялся. Он встретил Голубую Даму. А потом она оттолкнулась двумя руками и понеслась прочь, а нас окружила внезапная тишина, глубокая и жуткая.

Ничего не говоря, мы последовали за Мей в гостиную. Там уже находились все остальные члены отряда, и все они смотрели на нас, пока мы вплывали в помещение.

Еще совсем маленьким ты впервые слышишь про Голубую Даму от других членов своего отряда. Никто точно не знает, как получается, что про Голубую Даму узнают все, то есть отряды не только на Церере, но и на Весте, на Ганимеде, везде.

И все мы знаем, что иногда ты можешь ее увидеть, эту добрую улыбчивую женщину в голубом одеянии, и она протянет к тебе руку, и покажется тебе такой милой, что ты позволишь ей взять себя за руку.

И только тогда, когда будет уже поздно, ты заметишь, что у нее нет глаз — вместо них лишь черная пустота, наполненная звездами.

Она заберет тебя. И друзья тебя больше никогда не увидят.

И конечно же, Голубую Даму посылает за тобой не кто иной, как твои родители, если ты плохо себя ведешь.

Все мы знаем, что на самом деле Голубой Дамы не существует и что простые техники в простых кабинетах посылают команду об обнулении вашей программы вместе со всеми ее резервными копиями, но при этом все мы все же верим в Голубую Даму, и не только в детстве.

И тут мне следует вернуться к тому, что я уже говорила об инкарнации. После инкарнации ты считаешься человеком и на тебя распространяются права человека.

А до этого — нет. Не пройдя инкарнации, ты являешься просто компьютерной программой, принадлежащей твоим родителям, и если они решат, что эта программа бракованная, или испорченная, или с ней сложно иметь дело, они могут добиться твоего обнуления.

Тебя обнуляют, а не убивают. Взрослые настаивают, что это разные вещи, а я вот не вижу разницы.

Потому что Голубая Дама и в самом деле приходит за некоторыми, как пришла она за Фрицем, когда Джек и Ганс в конце концов решили, что не смогут привести его в порядок. В большинстве отрядов таких визитов не случается. А в некоторых бывает не один. В одном отряде на Весте недосчитались восьми членов, а из выживших некоторые покончили с собой сразу после инкарнации, и был большой скандал, о котором взрослые договорились никогда не упоминать.

Я ни мгновения не думала, что мои родители когда-нибудь пошлют за мной Голубую Даму, но все же мысль о ней всегда присутствовала где-то на задворках сознания, и именно поэтому, как мне кажется, возникшая ситуация так ужасна. Родители обладают властью, которую им вовсе не следовало давать, и эта власть порождает глубинное недоверие между детьми и родителями.

Взрослые недовольны системой отрядного воспитания в основном из-за того, что дети привязываются к членам своего отряда, а не к родителям. Возможно, это потому, что товарищи по отряду не могут убить друг друга.

Каждый член отряда получил официальное сообщение по поводу Фрица, гласившее, что откорректировать его было по сути невозможно и что шансы его успешной инкарнации практически сводились к нулю. В сообщении писалось, что никто из нас не виноват в том, что случилось, и что всем известно, что мы сделали для него все возможное.

Все это поступило в той же очереди сообщений, что и послание Фрица, которое он отправил перед самым обнулением. Вот и он, в своей глупой шляпе, улыбается мне.

«Спасибо, что согласилась поиграть со мной в шпионов, — писал он. — Ты классная, я правда так считаю. — Он рассмеялся. — Увидимся на Титане!»

И тогда я долго плакала, и стерла сообщение, чтобы никогда не поддаться соблазну снова его посмотреть.

Все мы ощущали собственную несостоятельность. Мы должны были привести Фрица в порядок, и у нас это не вышло. Все мы росли вместе с ним, и он был частью нашего мира, пусть с ним и было непросто. Последние несколько дней я избегала его, и из-за этого теперь ужасно переживала; но и все остальные когда-то делали то же самое.

Нам всем его не хватало.

Отряд решил облачиться в траур, и мы долго вели глупый спор о том, нужно ли нам носить белое, традиционный цвет траура в Азии, или черное, как в старой Европе.

— Носите синее, — сказала Дженис.

Так мы и поступили. С тех пор, какие бы аватары мы ни использовали, все они или были одеты в синее, или основным цветом их композиции был синий.

Возможно, кто-то из родителей это заметил, говорил об этом или жаловался, но я о таком не слышала.

Я начала много размышлять о том, какие отношения связывают меня с людьми, прошедшими инкарнацию, и подумала, что я, наверное, немного более уступчива, мягка и приятна в общении, чем была бы в иных обстоятельствах, и все из-за того, что хочу избежать последствий, которые могут наступить, если я такой не буду. А Дженис, пожалуй, ведет себя более дерзко, чем при иных обстоятельствах, поскольку хочет показать, что не боится. «Вперед, мама, — призывает она, — нажми на курок. Я сама тебе это предлагаю».

Она всегда недооценивала Анну-Ли. А ведь Анна-Ли — Неизменный Солдат Пяти Принципов, а это означает, что она подходит к делу серьезно.

Первый из Пяти Принципов гласит: «Принадлежность к человеческому роду определяется образом мысли, а не является побочным эффектом таксономии», — это означает, что ты являешься человеком, если мыслишь, как человек, вне зависимости от того, шесть ли у тебя ног и четыре руки или просто две ноги, как у жителей Земли и Марса.

А затем, в остальных Принципах, вплоть до пятого, нас подводят к мысли о том, что человечество, в разнообразных своих формах, предназначено для того, чтобы заселить, насколько это возможно, все экосистемы всей Вселенной или, по крайней мере, в той ее части, которая окажется досягаемой. Вот почему движение Пяти Принципов всегда уделяло такое внимание генетическим экспериментам, а также различным экспедициям к ближайшим звездам.

Сама я спокойно отношусь к движению Пяти Принципов. Оно рационально по сравнению с такими группами, как «Дети Венеры» или «Меню Господа».

Кроме того, если в Пяти Принципах нет разумного зерна, то что мы вообще здесь делаем?

Мне чужды только те, кого привлекает это движение, то есть люди вроде Анны-Ли. Те, кто поглощен навязчивыми идеями, лишен чувства юмора и совершенно не способен понять точку зрения другого человека. Такие не только беззаветно отдают себя любому движению, членами которого они стали, но еще и настаивают, чтобы к ним присоединялись все остальные, а любого, кто не входит в их группу, считают дурным человеком.

Поэтому, несмотря на то что я в значительной степени согласна с Пятью Принципами, я, думается, не стану вступать в ряды этого движения. Я буду помнить мудрые слова моего славного доктора Сэма: «Большинство проектов политического совершенствования весьма смешны».

Но вернемся к Анне-Ли. Когда-то давным-давно она вышла замуж за Карлоса, также являвшегося членом движения, и вместе они много лет прилагали большие усилия, чтобы их взяли в экспедицию к звезде Барнарда, на космическом корабле «Истинная судьба». Вместе они создали Дженис, поскольку иметь детей тоже является частью освоения Вселенной, и так далее.

Но Карлосу предложили место в команде корабля, а Анне-Ли — нет. Карлос предпочел звезду Барнарда, а не Анну-Ли, и теперь он далеко, на расстоянии пары световых месяцев отсюда. Он и остальные поселенцы находятся в электронной форме, ведь какой смысл тратить ресурсы на пересылку целого тела в другую галактику, если можно просто отправить данные и создать тело сразу же после приземления; в пути они в основном дремлют, потому что до прибытия на место назначения им нечем заняться. Но примерно раз в неделю Карлос просыпается, чтобы отправить дочери электронную открытку.

Все его письма весьма скучны, что неудивительно для человека, находящегося в просторах космоса, где не на что посмотреть и нечем заняться, и все вокруг только и делают, что спят.

Дженис посылает ему сообщения подлиннее, в основном о своих стычках с Анной-Ли. Анна-Ли тоже отправляет Карлосу большие письма о проступках Дженис. Находящийся на расстоянии двух световых месяцев от них Карлос отказывается взять на себя роль посредника в их конфликте, и обе на него ужасно злятся.

Так что Анна-Ли зла на мужа, который бросил ее, и зла на Дженис за то, что дочь не стала безупречным Неизменным Солдатом Пяти Принципов. Дженис злится на Карлоса за то, что он не придумал способа взять ее с собой, злится на Анну-Ли за то, что та не попала в команду «Истинной судьбы», и за то, что мать не сумела после этого добиться, чтобы муж остался дома.

И еще Дженис зла на Анну-Ли за то, что та снова вышла замуж, на этот раз за обеспеченного члена своего движения по имени Ри, у которого хватило средств на уплату налогов за создание еще двух дочерей, каждая из которых — звезда своего отряда и которые растут безупречными детьми Пяти Принципов, которым предстоит продолжить работу по заселению человечества на новых территориях у далеких звезд.

Так, по крайней мере, утверждает Анна-Ли.

Поэтому мне и кажется, что Дженис недооценивает свою мать. Я полагаю, что у Анны-Ли, с ее точки зрения, есть две младшие дочери, полностью соответствующие ее пожеланиям. И старшая дочь, которая создает одни проблемы и за которой можно послать Голубую Даму, ничего при этом не теряя, поскольку Дженис она все равно уже потеряла. В конце концов, мужа она уже отдала звездам.

И это является еще одной причиной, по которой я хочу получить инкарнацию на Земле, где многие по-прежнему заводят детей старым способом. Родители создают эмбрион в устройстве для сборки генов, а затем эмбрион помещают в резервуар, и через девять месяцев вы, вскрыв резервуар, получаете настоящего младенца, а не компьютерную программу. И пусть это процедура требует намного больше времени и осуществляется не так аккуратно, я все же считаю, что этот вариант лучше.

И вот я разослала заявления на получение работы на Земле — как на должности, где требуется знание компьютера, так и на программы стажировок в области изобразительного искусства. Но на Земле почти на любую должность имеется список желающих, чьи кандидатуры рассматриваются по очереди, кроме того, нужно выплатить большой налог при въезде, за исключением случаев, когда в тебе имеется острая необходимость, так что я не особенно тешила себя надеждой; кроме того, я еще не завершила работу над своей диссертацией.

Я собиралась закончить колледж одновременно с большинством членов нашего отряда, в четырнадцать лет. Понимаю, доктор Сэм, что в ваши дни колледж заканчивали намного позднее. Как я полагаю, для этого различия имеется несколько важных причин: (1) мы, виртуальные дети, не спим столько, сколько спите вы, поэтому у нас больше времени остается на учебу; (2) здесь, кроме этого, почти и заняться-то нечем; и (3) мы очень-очень-очень умны. Представьте себя родителем, мнение которого учитывается при создании вашего ребенка (наравне с мнением врачей, социологов и автоматических предсказателей); неужели вы сказали бы: «Нет, благодарю, пусть мой будет тупицей»?

Думаю, что не сказали бы.

И физические мозги, которые мы получаем при инкарнации, тоже весьма умны. Это я так, на случай, если вы сомневались.

Мы могли бы при необходимости взрослеть еще быстрее. Компьютеры, в которых мы существуем, работают с такой скоростью, что мы могли бы пройти весь путь от зачатия до зрелости всего за два-три месяца. Но тогда мы не сумели бы поддерживать контакты с родителями, которые, будучи существами во плоти, намного медлительнее нас, а также с любыми другими людьми. Поэтому, для того чтобы строить хоть какие-то отношения со старшими и получить хоть какую-то социализацию, нам приходится притормозить и двигаться в темпе своих родителей. Надо сказать, что против этого я не возражаю.

Для завершения своего образования я должна написать диссертацию; к сожалению, мне не разрешили писать на тему, на которую хотелось бы, а именно, о том, каким образом полотна Брейгеля и других мастеров отражали теологию соответствующего периода. Вся моя подготовка в сфере компьютерных систем, а также знания по искусству и истории искусств дали мне представление о том, как функционируют абстрактные системы типа теологии и каким образом можно визуально представить на плоском холсте понятия весьма абстрактные.

Но, возможно, об этом я буду писать в своей докторской диссертации, а сейчас, поскольку моя основная специализация находится в области теории вычислительных систем, я пишу достаточно скучную диссертацию по взаимодействию систем. Если вам интересно знать, это наука о том, как наладить общение между различными машинами и узкоспециализированными операционными системами, а это довольно сложная задача, если интеллект машин, с которыми приходится иметь дело, оказывается намного выше твоего.

Вообще-то, предмет достаточно интересный. Только вот писать про это диссертацию было скучно.

Пока я этим занималась, я еще подрабатывала у Дейна. Он был из отряда, прошедшего инкарнацию на несколько лет раньше нас, и мы познакомились, когда его группа встречалась с нашей, чтобы помочь нам в учебе и развить наши навыки социализации (поскольку требуется, чтобы мы умели общаться не только с членами нашего собственного отряда и со своими родственниками, а без практики этому можно никогда и не научиться).

Так вот, Дейн работал программистом в коммуникационном центре Цереры и с удовольствием был готов уступить мне самые скучные из своих задач, за соответствующую плату. Таким образом, я уже начала собирать средства, которые позволят мне выплатить большой налог при поселении на Земле, а в случае, если меня освободят от налога, я смогу некоторое время пожить на Земле и поучиться живописи.

— В конце концов ты станешь первым на Церере художником-оформителем интерьеров, — посмеялась надо мной Дженис.

— А разве это плохо? — спросила я. — Ты только посмотри вокруг! Здесь же все так функционально и скучно, и ведь, ради всего святого, ну можно было бы подобрать краску поинтереснее серой.

Это был один из немногих случаев, когда мне удалось побеседовать с Дженис после наших приключений на Титане. Мы обе занимались своими диссертациями и все еще ходили на занятия, а у меня к тому же были и контракты на выполнение внешних работ. Она же, как мне кажется, старалась меня избегать, потому что не хотела рассказывать мне, чем занимается, чтобы не выслушивать моих призывов прекратить это.

Между прочим, это было обидно. Мы ведь были такими верными подругами до того самого момента, как я попросила ее не добиваться того, чтобы ее убили, и тогда за то, что я хотела спасти ей жизнь, она решила со мной больше не разговаривать.

Теперь я видела Дженис в основном на празднованиях в честь инкарнации других членов нашего отряда. И мы посмотрели Ганимед, и Иапет, и еще раз побывали на Титане, и на Рее, и на Плутоне, на Каллисто и Ио, и на кольце, генерирующем антивещество, в пространстве между Венерой и Меркурием, и снова на Титане, и в четвертый раз на Титане.

Должно быть, у нашего отряда какая-то странная склонность к оранжевому цвету, не знаю.

Мы посетили Палладу, Юнону и Весту. Хотя, как мне кажется, поселения на астероидах мало чем различаются.

Побывали на Третьем небе — это поселение, построенное на L2 сторонниками движения «Меню Господа». Как мне показалось, меню у них действительно было разнообразным.

Мы побывали на Луне (это вы назвали бы ее так, доктор Сэм, как будто существует только одна луна). Мы осмотрели «Вечную династию», космический корабль, построенный на лунной орбите для экспедиции на Тау Кита, — как раз туда на поселение Анна-Ли изо всех сил стремилась отправить Дженис.

Еще мы трижды побывали на Марсе. Помимо прочих развлечений мне удалось бросить взгляд на эту планету с вершины Олимпа, самой высокой горы в Солнечной системе, и заглянуть вниз с обрыва самого большого в Солнечной системе каньона, а потом посмотреть ввысь со дна того же каньона.

Все мы старались по возможности носить синее, в память о том, кто не смог быть вместе с нами.

Дни инкарнации были хороши не только тем, что мы видели различные пейзажи, но и тем, что прибывали все уже прошедшие инкарнацию члены отряда; для таких мероприятий они брали тела напрокат. Мы были, конечно же, по-прежнему близки и постоянно выходили на связь, но наше общение ограничивалось скоростью света, и оно не шло ни в какое сравнение с моментами, когда мы могли лично встретиться с Фахдом, Чандрой и Соланж, потузить их и обнять.

На Земле мы не побывали. Из всего отряда только одна я подала заявку на инкарнацию там, и ответ все еще не пришел. Я все представляла себе, каким будет праздник в честь моего Дня инкарнации, если бы можно было устроить его на Земле: куда бы я отправилась? Что бы мы стали осматривать? Рим? Эверест? Поселения в глубинах океана? Равнины Африки, где зародилось человечество?

Было больно думать о том, что мне, вероятнее всего, никогда не случится увидеть ни одно из этих мест.

В дни празднований Дженис ни разу не попыталась устроить никаких маленьких бунтарских выходок в своем стиле. Хотя бы потому, что о нас стали говорить и установили за всеми довольно тщательное наблюдение. Поведение Дженис полностью соответствовало пожеланиям Анны-Ли. Но при этом я чувствовала, что Дженис замышляет какую-то решительную выходку.

Я пыталась поговорить с ней об этом. Рассказывала ей о своей диссертации, надеясь, что разговор коснется и ее работы. Но все безуспешно. Она полностью избегала этой темы.

При этом она была очень занята своим проектом, чему бы он там ни был посвящен. Ведь она постоянно носилась от одного члена отряда к другому и расспрашивала, где можно поискать нужную ей информацию.

Из ее вопросов я никак не могла составить для себя ясной картины. Они касались слишком многих сфер. Социология, статистика, минералогия, криминология, экономика, астрономия, проектирование космических кораблей… Ее работа, похоже, была слишком масштабной.

О диссертации Дженис я знала только то, что она должна была быть посвящена управлению ресурсами. Именно этой темой заставила ее заниматься Анна-Ли, поскольку в этой сфере требуются многие навыки, которые были бы полезны и в экспедиции на Тау Кита. На случай, если это не поможет, Анна-Ли потребовала, чтобы в качестве второй специализации Дженис выбрала пилотирование и навигацию космических кораблей и шаттлов.

Наконец я закончила свою диссертацию и расслабилась, ожидая, когда последуют предложения от работодателей. Но единственное приглашение на работу было с Иапета, где мне предлагали стать оператором устройств переработки отходов. Если бы писавший потрудился почитать мое резюме, то он понял бы, что на такую работу я не соглашусь.

Возможно, он просто был уже по горло завален мусором и отчаянно пытался кого-то найти, уж не знаю.

А потом произошло нечто совершенно поразительное. Вместо предложения работы, связанной с компьютерами, я получила приглашение на учебу в Пизанской академии.

А это — школа искусств. Расположенная в Италии, где было создано большинство замечательных картин.

Приемная комиссия писала, что в моей работе они увидели «наивный, но весьма оригинальный сплав социальной критики и формальностей геометрической организации». Не стану даже притворяться, что понимаю, о чем шла речь, при этом у меня есть подозрения, что для них просто неожиданной была возможность получить студентку, практически вся жизнь которой прошла в компьютере на Церере.

Свои радостные вопли я разослала всем членам нашего отряда, даже тем, кто уже покинул Цереру и, возможно, поморщился за своей рабочей станцией, получив мои восторженные сообщения.

Я прыгала по гостиной, и все пришли поздравить меня. Даже Дженис, в последнее время взявшая за правило появляться в виде аватары, даже отдаленно не напоминающей человеческое существо, — на ней изображался огромный молот, раз за разом ударявший по каменной глыбе.

Утонченности ей всегда недоставало.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты добилась того, к чему стремилась.

А потом она отправила мне сообщение по закрытому каналу связи. «Ты прославишься, — писала она, — а я стану легендой».

Я посмотрела на нее, а потом послала ей ответ: «Давай об этом поговорим?»

«Через несколько дней. Когда я подам свою диссертацию».

«Не надо», — умоляюще попросила ее я.

Слишком поздно.

Молот ударил по каменной глыбе, осколки полетели по комнате и исчезли.

Следующие несколько дней я составляла планы празднования в честь своего Дня инкарнации, но мысли мои были о другом. Я то и дело задумывалась, доживет ли Дженис до этого дня, чтобы повеселиться вместе с нами.

Наконец я решила устроить праздник в Таиланде, потому что там можно увидеть так много различных интересных природных сред, а также Великого Будду. А еще я там нашла ресторан, обслуживающий мероприятия, который считался очень хорошим.

Я определилась с тем, какое тело мне хотелось получить, и работающие на Земле специалисты по инкарнации начали готовить его в одном из своих резервуаров. Тело напоминало не четырнадцатилетнюю уроженку Земли, а девушку постарше, лет восемнадцати. Каштановые волосы, карие глаза — большие, что мне всегда так помогало.

И две ноги, конечно же. У них там у всех две ноги.

Я назначила дату. Отряд предупредили. Мы все натренировались в симуляциях пользоваться только двумя руками. Все были готовы.

А потом Дженис закончила свою диссертацию. Я загрузила себе копию в ту же секунду, как работа поступила на рассмотрение в комитет, и прочитала ее в один присест, хотя времени потребовалось много; с каждой строчкой меня охватывал все больший ужас.

Дженис представила всеобъемлющую критическую оценку всего нашего общества! Работа была блестящей и при этом крайне опасной.

Общество эпохи постчеловечества губит своих детей, утверждала Дженис, и это подтверждает доля невротичных, не приспособленных к жизни взрослых. Проблемы, от которых страдало первое поколение детей, проводивших свои годы становления в виде программ, — аутизм, навязчивые состояния и импульсивные устремления, пристрастие к электронной среде, — не исчезли полностью, а лишь сократились настолько, что стали фоновыми помехами, настолько привычной частью нашей цивилизации, что мы ее никогда не замечаем.

Дженис приводила и соответствующие данные. Число пациентов, проходивших лечение в связи с определенными заболеваниями. Процентная доля тех, кому трудно приспособиться к своей инкарнации, и тех, кто не желает общаться ни с кем, кроме членов своего отряда, а также тех, кто не умеет засыпать, не погрузившись в симуляцию. И тех, кто покончил с собой. И погибших в результате несчастного случая. Дженис высказывала сомнения относительно того, были ли все эти смерти следствием суровой среды обитания. Наши машины и наши поселения стали намного безопаснее, чем в прежние времена, но смертей в результате несчастных случаев было все еще очень много. Сколько таких происшествий произошло из-за невнимательности недовольных жизнью операторов или даже являлось намеренным «самоубийством с помощью техники»?

Дженис далее описывала одну из жертв этого безжалостного воспитания: «Унылая, лишенная эмоциональных реакций, страдающая от расстройств и не способная справляться с препятствиями на своем пути, она не в состоянии действовать, не придерживаясь системы убеждений столь же жесткой, как искусственные и ограниченные среды, в которых она выросла».

Поняв, что Дженис описывает Анну-Ли, я чуть было не отключилась.

Дженис предлагала пути к решению проблемы: отказаться от виртуальных сред и начать производить на свет настоящих младенцев, уже имеющих инкарнацию. Она приводила большой объем статистических данных, показывающих, что там, где поступали таким образом, — в первую очередь на Земле, — дети, вырастая, становились более успешными взрослыми. Дженис отмечала также, что первоначальный дефицит ресурсов, из-за которого начали создавать виртуальных детей, давно преодолен, — в наши дни с Пояса Кайпера поступало достаточное количество льда для получения питьевой воды и в нашем распоряжении были все необходимые минералы. Единственной причиной, по которой система продолжала свое существование, являлось ее удобство для взрослых. Но настоящие младенцы, в отличие от компьютерных программ, были бы полезны и для взрослых, которые не стали

бы превращаться в диктаторов, обладающих абсолютной властью над своим потомством. Дженис писала, что это дало бы взрослым возможность стать более совершенными личностями.

В подтверждение приводилось множество статистических данных, графиков и прочих сведений. Дочитав, я поняла, что Отряд Славной Судьбы произвел на свет одного истинного гения, и гением этим была Дженис.

«Истинный гений есть разум, обладающий большими общими возможностями, который случайным образом подтолкнули в определенном направлении».

Ну да, Анна-Ли ее подтолкнула, но проблема заключалась в том, что Дженис, возможно, не так долго оставалось жить. Анна-Ли не могла не заметить помимо беспощадной критики в свой адрес, что все исследование Дженис разоблачало и движение Пяти Принципов. По мнению членов движения, все имеющиеся ресурсы следовало направить на расселение человечества за пределами Солнечной системы, в новой среде. Для них не имело значения, что сейчас в распоряжении имеется намного больше ресурсов, чем в прошлом; их принципы явно не допускали возможности задействовать больше ресурсов на воспитание детей, если теми же средствами можно было рвануть подальше на просторы Вселенной.

И хотя сторонники Пяти Принципов признавали достаточно высокую смертность, они списывали ее на опасную среду обитания в наших поселениях. Нужно просто генетически модифицировать людей, лучше приспособить их к среде, и проблема будет решена.

Я не стала читать приложения и направилась из своей комнаты через гостиную к двери Дженис; там я нажала кнопку, чтобы сообщить ей о своем прибытии. Дверь исчезла, и передо мной оказалась Дженис; впервые после стычки с Анной-Ли она была в своей аватаре-кводбоде. Она просияла озорной улыбкой.

— Классно, да?

— Великолепно! Но нельзя показывать это Анне-Ли.

— Не будь наивной. Я сама послала маме файл.

Я была в ужасе. Должно быть, Дженис увидела, как разинула рот моя аватара, сделанная по мотивам Пикассо, и это ее рассмешило.

— Она же тебя сотрет! — сказала я.

— Если она так поступит, — заявила Дженис, — она только подтвердит мою правоту. — Она положила руку мне на плечо, стараясь утешить. — Извини, что не смогу быть на твоей инкарнации.

Когда влетела Анна-Ли — а случилось это весьма вскоре, — Дженис начала передавать всему нашему отряду все это противостояние, по одностороннему каналу. Мы могли только смотреть, но не вмешиваться. Наших советов она не желала слышать так же, как и советов своей матери.

— То, чем ты занимаешься, противоестественно! — бушевала Анна-Ли. — Ты рассылаешь пасквили! Ты предала высочайшую истину!

— Я изложила истину! — ответила Дженис. — И ты знаешь, что это — истина, иначе сейчас ты бы так не бесилась.

Анна-Ли застыла на месте:

— Я Неизменный Солдат Пяти Принципов. Я знаю истину и знаю свои обязанности.

— Каждый раз, произнося это, ты подтверждаешь мою правоту.

— Ты отзовешь диссертацию и извинишься перед комитетом за то, что подала такой гнусный текст.

Анна-Ли не знала, что отозвать документ невозможно и что Дженис разослала его всем, кого только знала. Дженис засмеялась.

— Ни за что, мама, — сказала она.

Анна-Ли не выдержала. Она замахала кулаками и завопила:

— Я знаю свои обязанности! Я не позволю, чтобы кто-либо увидел всю эту клевету! — Она ткнула пальцем в Дженис: — Даю тебе три дня на то, чтобы отозвать работу!

Дженис презрительно фыркнула:

— А что будет, если я не стану?

— Я сочту тебя неисправимой и прекращу действие твоей программы.

Дженис рассмеялась.

— Действуй, мама. Сделай это сейчас же. Ничто так не способствует распространению новой идеи, как мученичество. — Она раскинула в стороны все четыре руки. — Сделай это, мама. Ненавижу жить в этом аду. Я готова.

«Меня покорят, но я не сдамся». Да, доктор Сэм. Именно так.

— В твоем распоряжении три дня, — заявила Анна-Ли твердым и грозным голосом, а потом ее виртуальное изображение исчезло.

Дженис посмотрела туда, где только что была ее мама, и на лице ее расплылась глупая улыбочка. Она снова включила свою рыжеволосую аватарку из черточек и, зависнув в воздухе, начала пританцовывать, двигаясь, как неудачно сделанная анимация.

— Э-ге-гей! — пропела она. — Я все-таки попаду на праздник к Элисон!

Я была так поглощена этими драматическими событиями, что и позабыла, что через два дня предстоит моя инкарнация. Но теперь она вместо праздника превратится в поминки.

— Доктор Сэм, — сказала я, — я должна спасти Дженис. «Триумф надежды над опытом».

— Только надежда у нас и есть, — произнесла я, а потом задумалась. — А может, еще и немного опыта.

День моей инкарнации прошел хорошо. Мы спустились на планирующих летательных аппаратах, как и тогда, в первый раз, на Титане, но на этот раз я обратилась в наземное управление с просьбой позволить моим друзьям приземляться, где им заблагорассудится. Благодаря этому мы смогли осмотреть Великого Будду; это был стройный мужчина, сидевший, скрестив ноги, с глубокомысленной улыбкой; на голове у него были шишечки-рукоятки. Высота фигуры — два с половиной километра, и вся она наполнена массивно-параллельными квантовыми процессорами, работающими с огромным количеством данных и обдумывающими разного рода глубокие понятия, как и подобает искусственному интеллекту такого масштаба, и повторяющими миллионы сутр, священных буддийских текстов, и все это — со скоростью света.

Он ежедневно смещается на два-три сантиметра и через много тысячелетий погрузится в пролив у оконечности полуострова Кра.

Рассмотрев безмятежный лик Будды со всех сторон, мы взлетели и многие километры неслись над ярко-зелеными джунглями, а затем приземлились на пляже. Собственно, то, что мы все приземлились именно на пляже, несколько меня удивило. А потом мы изо всех сил старались научиться серфингу — и, сразу замечу, симуляторы серфинга совершенно не соответствуют действительности. Удерживаться на доске мне удавалось не дольше двадцати секунд.

Меня поражало множество ощущений, нахлынувших на меня со всех сторон. Легкий ветерок, щекотавший мою кожу, запахи моря, растений, угля, на котором готовился наш банкет. Горячий песок под босыми ступнями. Соленый вкус океана на губах. Жжение там, где коснулись моих рук и ног маленькие медузы, запах йода от водоросли, запутавшейся у меня в волосах.

В смысле, я и понятия не имела. Программы-симуляторы совершенно не передают того, что чувствуешь на Земле.

А ведь это была только часть Земли, крошечная доля тех сред, которые там имеются. Мне кажется, что я убедила многих членов нашего отряда поскорее накопить денег, найти работу на Земле и перебраться туда.

После купания и игр на пляже мы отправились на ужин в честь моего Дня инкарнации. Продукты вызывали слишком сильные ощущения, так что много съесть я не могла. Если мне предстоит есть земную пищу, то придется начинать с чего-нибудь намного более пресного по вкусу.

А во главе стола сидело мое тело, тело девочки с каштановыми волосами, и она смотрела на всех членов Отряда Славной Судьбы, поднимавших в мою честь бокалы с тропическими напитками, украшенные зонтиками.

У меня выступили слезы на глазах, и они оказались намного более влажными и горячими, чем слезы в симуляциях. Почему-то от этого я расплакалась еще больше.

Мои родители прибыли на ужин, ведь у них впервые появилась возможность по-настоящему обнять меня, то есть сделать это в реальной действительности, а не в симуляции. Они загрузились в тела, совсем не напоминавшие кводбоды с четырьмя руками, которыми родители пользовались дома, на Церере, но это не имело значения. Обняв их, я снова расплакалась.

Утерев слезы, мы надели костюмы для подводного плавания и отправились вокруг рифа, и это было потрясающе. Я и не представляла, что увижу столько цветов, форм и фактур, — и не могла вообразить, как передать это в произведении искусства.

«Произведение искусства, которое воплощает все, не выбирая ничего, есть не искусство, а лишь монотонное изложение».

Bay. Вы правы. Благодарю, доктор Сэм.

После плавания вокруг рифа мы посетили одно из подводных поселений, обитатели которого приспособились дышать под водой. Трудность состояла в том, что нам пришлось оставаться в костюмах для подводного плавания, кроме того, никто из нас не владел языком жестов, используемым в жидких средах, а именно так там предпочитали общаться.

Потом мы выбрались из океана, обсохли и еще раз напоследок обнялись перед тем, как нас загрузили в наши нормальные места обитания. Я обняла Дженис посильнее и прошептала ей на ухо:

— Береги себя.

— Кто, я? — ухмыльнулась она.

А потом там осталось только маленькое тело девочки с каштановыми волосами, и со стороны оно казалось очень одиноким; все остальные подключили электроды и перенеслись обратно, в свои привычные и очень далекие миры.

Как только я прибыла на Цереру, я включила свою аватару в квартире родителей. Они посмотрели на меня, как на привидение.

— Что ты здесь делаешь? — только и смогла проговорить мать.

— Мне тяжело вам об этом говорить, — сказала я, — но, похоже, вам придется нанимать адвоката.

На самом деле провернуть все это оказалось на удивление легко. Как вы помните, я помогала Дейну, специалисту по коммуникациям, отвечавшему за загрузку на Землю наших искусственных мозгов. Не забывайте, что моя диссертация посвящена взаимодействию систем, в силу чего я разбираюсь и в непригодности систем к эксплуатации.

Мне ничего не стоило устроить так, что парочка искусственных интеллектов начала носиться как бешеная в системе Дейна как раз в тот момент, когда он был занят нашей загрузкой. Это его так отвлекло, что, когда я предложила сделать работу вместо него, он тут же согласился.

А когда я получила доступ в систему, мне осталось только поменять местами пару серийных номеров — это заняло считаные мгновения.

В итоге в мое тело, тело девочки с каштановыми волосами, была загружена Дженис, и это она выслушивала произносимые тосты, и обнимала моих родителей могши руками. И именно она находится сейчас на Земле, получив инкарнацию и полный комплекс прав человека, так что ей ничего не грозит со стороны Анны-Ли.

Жаль, но о себе я того же самого сказать не могу.

Анна-Ли, конечно же, не могла сделать так, чтобы меня убили, поскольку я ей не принадлежу. Но у нее была возможность подать в суд на моих родителей, которые, с ее точки зрения, позволили программному обеспечению, принадлежащему им, помешать ей отомстить программному обеспечению, принадлежавшему ей.

Анна-Ли, конечно же, вышла из себя в ту же секунду, как обо всем узнала, — а произошло это почти что сразу, ведь Дженис, выпив в честь праздника четвертый или пятый бокал, украшенный зонтиком, тут же послала ей по радиосвязи небольшое насмешливое сообщение.

Получила от Дженис послание и я: «Могла бы, по крайней мере, сделать мне рыжие волосы».

Ее волосы. Иногда я сама не понимаю, зачем в это ввязалась.

Вся эта история имела неожиданный побочный эффект: все мы стали знаменитыми. Оказалось, что возник беспрецедентный с правовой точки зрения случай, вызвавший большой интерес общественности, кроме того, в деле участвовали яркие личности. Средства массовой информации сделали звездами и Дженис, и меня, и Анну-Ли.

Анна-Ли ничего не выиграла от этой славы. У нее был слишком негибкий образ мышления, не позволявший ей выдержать то пристальное внимание и расспросы, с которыми приходится иметь дело любому известному деятелю. Столкнувшись с критическим отношением, она тут же потеряла над собой контроль. Одного из ведущих журналистов, который брал у нее интервью, она обозвала таким словом, которое я не стану повторять, поскольку вам, доктор Сэм, это не понравилось бы.

Какими бы ни были конкретные обстоятельства данного дела, при виде Анны-Ли, вопившей, что я лишила ее возможности реализовать ее неотъемлемое право — убить собственную дочь, мало кто решил встать на ее сторону. В конце концов представители Пяти Принципов поняли, что ее поведение бросает тень на их организацию, и Анну-Ли сменил официальный представитель движения, который старался не говорить лишнего.

Дженис тоже выступала с заявлениями, но не так часто, как ей хотелось бы, поскольку она находилась под домашним арестом за прибытие на Землю без визы и без внесения иммиграционной пошлины. Полицейские явились, пока она еще отсыпалась после всех выпитых ею коктейлей с зонтиками. Возможно, ей повезло, что ей особенно не позволили говорить, поскольку если бы она начала толкать свои напыщенные речи, то интерес к ней остыл бы так же быстро, как к Анне-Ли.

Было предписано депортировать Дженис обратно на Цереру, но перевозку настоящего человека, прошедшего инкарнацию, организовать намного сложнее, чем затереть лазером симуляцию, так что ей нужно было дождаться корабля, приспособленного для перевозки пассажиров, а он мог прибыть и через несколько месяцев.

Она сказала, что может взять управление кораблем на себя, поскольку у нее была соответствующая подготовка, но ее предложение не приняли.

Диссертацию Дженис прочитали многие из тех, кто в ином случае и не узнал бы о существовании этой работы. А в обсуждении приняли участие миллионы как читавших, так и нечитавших. Некоторые говорили, что Дженис права, а другие — что Дженис в основном права, но преувеличивает. Были и те, кто считал, что проблемы в действительности не существует и что она носит исключительно статистический характер.

Были и те, кто считал, что проблема связана исключительно с программным обеспечением и что система будет работать хорошо, если симуляции станут в большей степени похожи на реальность. Мне пришлось высказать несогласие, поскольку мне кажется, что симуляции и без того похожи на реальность, но лишь для некоторых людей.

Проблема состоит в том, что люди воспринимают реальность несколько по-разному даже в том случае, когда сами они являются компьютерными программами. Программист может, приложив большие усилия, создать искусственную реальность, точно отражающую его собственное восприятие реальности, но для другого человека такой точности уже не будет, и соответствие окажется лишь приблизительным. Получается то же самое, как если бы все стали примерять себе на руку перчатку одного и того же размера.

Наконец, работу прочитал кто-то из университета Аделаиды, и Дженис предложили должность профессора на факультете социологии. Она согласилась, и ее выпустили из-под домашнего ареста.

«Бедная Австралия», — подумалось мне.

Мне часто приходилось выходить на видеосвязь. Я использовала все ту же аватару маленькой девочки и часто хлопала своими большими глазами. Я по-прежнему носила синюю одежду, в знак траура по Фрицу.

Почему, спрашивали меня, я стала что-то делать, чтобы спасти Дженис?

— Потому что мы — отряд, и нам полагается помогать друг другу.

Что я думаю об Анне-Ли?

— Я не понимаю, почему она жалуется. Я же сделала так, что Дженис теперь — уже не ее проблема.

А не был ли твой поступок кражей?

— Освобождение раба кражей не является.

И так далее. За все эти годы я натренировалась вести такого рода разговоры с родителями, и мое умение не пропало даром. Сотни отрядов, в полном составе, подписали петиции о том, чтобы дело было прекращено. Многие взрослые сделали то же самое.

Надеюсь, что это поможет, но судье, рассматривающему дело, полагается прислушиваться только к закону, а не к общественному мнению.

И все забывают, что судить будут не меня, а моих родителей, за то, что они позволили своему программному обеспечению украсть программное обеспечение Анны-Ли. И конечно же, я, а таким образом, и они, несомненно, виновны, поэтому моих родителей почти наверняка оштрафуют, и им придется расплатиться и деньгами, и баллами за гражданскую деятельность.

Меня это огорчает, а родителей, похоже, нет.

Как бы то ни было, судье придется принять достаточно интересное решение, касающееся того, каким образом оценить программное обеспечение, которое его владелец откровенно намеревался уничтожить.

Не знаю, доведется ли мне снова побывать на Земле. Я не могу занять свое место в городе Пиза, поскольку не прошла инкарнацию, и не знаю, сделают ли мне такое предложение еще раз.

Но, как бы все ни обернулось, Фриц так и останется обнуленным. И я по-прежнему ношу синее.

У меня больше нет подработки. Дейн со мной не разговаривает, поскольку получил выговор от начальства, и его подозревают в том, что он был моим соучастником. И даже те, кто мне сочувствует, стараются держать меня подальше от своих компьютеров.

И даже если мне удастся где-нибудь найти работу, я не могу получить инкарнацию до окончания судебного разбирательства.

Мне кажется, что единственный, кто остался безнаказанным, это Дженис. Как обычно.

Так что сейчас главная моя проблема — скука. Четырнадцать лет я провела в жестких рамках программы, предназначенной для того, чтобы наполнить мое время благоразумной, развивающей интеллект деятельностью, а теперь все это позади.

А заняться чем-нибудь неблагоразумным у меня нет возможности до тех самых пор, пока я не пройду инкарнацию.

«Всякий либо является бездельником, либо надеется им стать».

Спасибо, доктор Сэм.

Я предпочитаю занимать свое время созданием картин. Возможно, их удастся продать и я смогу заплатить налог за поселение на Земле.

Я называю эту серию «Доктор Джонсон». Сэмюэл Джонсон на Марсе. Сэмюэл Джонсон посещает Нептун. Сэмюэл Джонсон с усмешкой разглядывает ледник Томаско. Сэмюэл Джонсон среди астероидов.

У меня еще много замыслов в таком духе.

Надеюсь, доктор Сэм, вы это одобрите.

Примечания

1

"Incarnation Day", by Walter Jon Williams. Copyright © 2006 by Walter Jon Williams. First published in Escape from Earth (Science Fiction Book Club), edited by Jack Dann and Gardner Dozois. Reprinted by permission of the author.

2


Джонсон Сэмюэл (1709–1784) — английский критик, лексикограф, эссеист и поэт.

3

От англ. patch — «заплатка» — часть программы или небольшая отдельная программа, используемая для устранения проблем в программном обеспечении.


home | my bookshelf | | День инкарнации |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу