Book: Люди огня



Люди огня

Олег ВОЛХОВСКИЙ

ЛЮДИ ОГНЯ

КНИГА I

АПОСТОЛЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В океане истин не сыщешь брод,

И клубок дорог мне не расплести,

И я никуда не веду народ,

Потому что не знаю, куда вести. 

Мне добро от зла отличить трудней,

Чем тома законников затвердить,

И меня не встретишь среди судей,

Потому что не знаю, за что судить. 

Если ты мне друг — предавай скорей,

Хуже страх измен, чем их яд испить,

Ни у чьих на жизнь не прошу дверей,

Потому что не знаю, кого просить.

Можно жить по вере назло врагам

И свободу духа на Путь сменить,

Только я никаким не молюсь Богам,

Потому что не знаю, о чем молить.

ГЛАВА 1

Звонили в дверь — это точно. Я застонал и перевернулся на другой бок. Звонок повторился. «Кого там черти носят?» — проворчал я и открыл глаза. По экрану компьютера разлетались окна «Fenestrae-NT» [1]. Я зло нажал «reexeg» [2], и комп начал медленно перезагружаться. Что мы такое пили вчера? «Молоко Пресвятой Девы»? Или «Слезы Иисуса»? Или сначала одно, а потом другое? Звонок уже гудел не умолкая. Я наскоро натянул джинсы и, зевая, направился к двери.

— Кто там? — сонным голосом спросил я.

— Откройте! Святейшая Инквизиция!

Я пошатнулся и почувствовал лбом холод замка. Хуже могла быть только Смерть с косой собственной персоной. Я выпрямился и осторожно посмотрел в глазок. Да, сомнений быть не могло. Мужчина средних лет с этакой сладкой физиономией и воздетыми горе очами, словно в непрерывной молитве. Сразу видно: духовное лицо. К тому же одет в черную мантию инквизитора поверх белой сутаны. Из-под сутаны видны кроссовки, но, к сожалению, от этого не легче. Следователь Святейшей Инквизиции. Я чуть не застонал в голос. За спиной следователя два полицейских с автоматами — любят же они солидность и внушительность! Я за пистолет-то не знаю, с какой стороны браться.

— Не отягчайте вашего положения, — почти ласково сказал инквизитор и скривил пухлые красные губы. — Открывайте!

Я обреченно повернул ручку и медленно открыл дверь.

Они ворвались в квартиру. Полицейские сразу направились к компьютеру, а инквизитор взял меня за руку, аккуратно запер дверь и повел в комнату.

— Но в чем моя вина? — возмущенно спросил я.

— Скоро узнаете. Кстати, меня зовут отец Александр.

— Но, отец Александр…

Священник строго посмотрел на меня.

— Вы когда в последний раз исповедовались, молодой человек? — участливо поинтересовался он.

Я задумался.

— Не молчите. Это очень легко проверить по международному банку данных.

— Года два назад, — вздохнул я. Отец Александр ждал чего-то еще.

— По «Интеррету» [3], — обреченно добавил я.

— Вот именно! Вот вам и результат. Я всегда выступал против этих сетевых исповедей. И компьютеров, кстати, тоже, — он с отвращением посмотрел на мою горячо любимую, на мою незаменимую тачку. — Все это искушение Аримана! — торжественно заключил он.

Компьютер был отключен и упакован. Отец Александр рылся в книгах. Найдя пару сомнительных, по его мнению, компьютерных распечаток, он присовокупил их к персоналке.

— Ладно, потом я велю обыскать по-настоящему. Одевайтесь, молодой человек, мы уезжаем.

— Куда? — глупо спросил я.

— Увидите.

Привезли меня на Лубянку, конечно, в исконную инквизиторскую вотчину. Впрочем, в этом были и свои положительные моменты. Место, знаете ли, элитное: камеры не забиты, публика интеллигентная, крыс нет. Моим соседом оказался щуплый молодой человек с худым лицом, заостренным носом и глубоко посаженными серыми глазами. Он сидел в позе лотоса на жесткой тюремной кровати и, видимо, предавался размышлениям. Мое появление отвлекло его от этого увлекательного занятия. Он посмотрел на меня и доброжелательно улыбнулся.

— Андрей.

— Петр, — я пожал протянутую руку.

— Какими судьбами в наш заповедник?

— Гм… Чтоб я знал!

— Наверняка знаешь, только не догадываешься, — заявил мой сосед.

— А ты?

— Со мной все просто. Я кришнаит.

— Что? Ужас какой! — искренне испугался я.

— Ты еще скажи, что верный сын католической церкви, — усмехнулся кришнаит.

— Я верный сын католической церкви! — убежденно сказал я.

Мой сосед махнул рукой и вновь погрузился в медитацию.

Я выбрал кровать у окна, благо выбирать было из чего: нас двое, а кровати три. Но окно было забрано плотной решеткой, ничего не видно. Я встал на кровать и прильнул к нему вплотную.

— Там дальше должен быть собор Святого Людовика, — печально проговорил я.

— Угу! Братья иезуиты. Общество Иисуса. Чтоб их!..

— Не трогай иезуитов! Я у них учился.

— Правда?

— Да. В иезуитском колледже, что в Георгиевском переулке, напротив Госдумы. Мы с ребятами все прикидывали: если бросить бомбу из окна школы, долетит она дотуда или нет?

— Нашли на что покушаться! Было бы там Московское представительство Святейшей Инквизиции… — мечтательно протянул Андрей.

Мы оба вздохнули.

— А как ты туда попал, к иезуитам? — поинтересовался кришнаит. — У тебя что, родители — шишки?

— Да нет, просто голова на плечах… была… раньше.

— Это ты верно подметил.

Кришнаит Андрей оказался, в общем-то, неплохим парнем, несмотря на странные религиозные пристрастия. Мы даже ни разу не поругались. А все тюремные неприятности он переносил куда лучше, чем я. Отцы-инквизиторы, верно, непрестанно заботились о спасении наших душ, так что пища была, мягко говоря, постной. Кришнаиту-то хоть бы хны, не то что мне. Отец Александр позабыл спросить, когда я в последний раз соблюдал пост. Кстати, об отце Александре…

Утром третьего дня, часов в шесть (о времени можно было догадаться по тому, что по радио, вечно включенному на полную громкость, грянуло «Miserere» [4], дверь камеры открылась.

— На «Б» фамилия, — скучным голосом сказал тюремщик.

— Болотов, — отозвался я.

— На выход.

Меня повели вверх по неширокой боковой лестнице. Все это время я нагло держал руки в карманах куртки. Этаже на четвертом мы свернули в коридор, а потом меня втолкнули в слабо освещенную комнату с низким потолком.

За длинным столом на широкой скамье сидели инквизиторы в белых сутанах, подпоясанных веревками. Очевидно, доминиканцы. «Чтут, однако, традиции», — мрачно подумал я. Одного из них я узнал сразу — отец Александр. Он скромно сидел слева от лысоватого пожилого человека с зачесанными назад остатками волос и явно не был здесь главным. Старик показался мне знакомым. Третьим был смиренный молодой человек приятной наружности. Его я точно видел впервые. А у окна, где посветлее, пристроился нотарий, готовый записывать показания.

— Я вас представлю? — громким шепотом спросил у старика отец Александр.

Тот слегка кивнул.

— Это отец Иоанн… Кронштадтский.

Я облизал губы и отступил на шаг. В комнате как-то сразу стало жарко. Да, я видел его на портрете в его книге и на фотографиях. Несколько успокаивало то, что отец Иоанн слыл человеком в общем-то неплохим, хотя и консервативным, и прославился в основном исцелениями. Сколько ему сейчас? Под двести? Мало для канонизации, но более чем достаточно для того, чтобы доказать его святость. Обычные люди столько не живут. Только переживет ли он свое инквизиторство?

С некоторых пор великими инквизиторами стали назначать исключительно бессмертных для повышения авторитета инквизиции и смягчения нравов. Однако это не очень помогло. Бессмертие дается за святость, но это служба, а не награда, лен, а не вотчина. Если служба плоха — лен отбирается в казну. Святой, отошедший от святости, умирает. Некоторые из них столь рьяно брались за дело инквизиции, что умирали через несколько лет после Вступления в должность, хотя прекрасно жили до этого лет по четыреста-пятьсот и были благополучно канонизированы. Но как известно: «Кто погубит свою душу ради Меня, тот спасется». Кому еще взять это на вооружение, как не святому?

Отец Александр любовался произведенным впечатлением.

— Стойте на месте, молодой человек, — устало сказал отец Иоанн. — И отвечайте на вопросы.

— Ваше имя? — строго спросил отец Александр. Как будто не знал!

— Петр Болотов.

— Где учились?

— Иезуитский колледж Святого Георгия и МГУ.

— Угу. Что вам известно о «Школе Ветра»?

Не так давно я скачал по «Интеррету» прелюбопытную книжку «Как вести себя на допросах инквизиции?». Там содержалось несколько дельных советов, которые я честно выучил. Во-первых, не говорить явной неправды; во-вторых, не отрицать очевидных фактов; в-третьих, вообще говорить поменьше, основными ответами должны быть «не помню» и «не знаю»; ну и, наконец, никогда и ни при каких обстоятельствах не признавать себя виновным.

Я задумался. Мне было известно о «Школе Ветра».

— Да, где-то слышал.

— От кого слышали?

— Не помню.

— Не запирайтесь, Петр, — укоризненно проговорил отец Александр. — Нам многое известно.

Иоанн посмотрел на меня горящими глазами. Я опустил взгляд.

— Покажи ему, — кивнул своему помощнику бессмертный.

Отец Александр изящно поднял со стола какую-то фотографию и повернул ее ко мне.

«Тьфу, черт! Чтоб их!»

— Я вижу, что вы узнали, — протянул священник. — Это Наталья Ильченко — глава «Школы Ветра». Фотография найдена в вашем архиве.

— Да был я там пару раз! — взорвался я. — Быстро надоело. Болтовня одна!

— Вот с этого и надо было начинать, — спокойно заметил отец Александр и кивнул нотарию. — Обвиняемый признался, что участвовал в работе магической «Школы Ветра». Признание в колдовстве.

— Да какое колдовство! — возмутился я. — Ерунда все это!

— Вы так думаете? — поинтересовался отец Александр и удивленно поднял брови, а отец Иоанн печально посмотрел мне в глаза.

— Это еще не все, молодой человек, — проговорил бессмертный, — Расскажите нам об «Ordo viae» [5].

Я облизал губы.

— «Ordo viae», — четко разделяя слова, повторил отец Александр.

Ox! «Ordo viae» был самопальный католический орден, обретавшийся в городе Екатеринбурге. Основан он был довольно странной молодой парой, жившей, по слухам, ангельским чином. В остальном, впрочем, то были люди весьма приятные и интересные в общении. Вот уж о ком мне ни в коем случае не хотелось бы докладывать инквизиции!

— Первый раз слышу, — нагло соврал я.

— Петр, — проникновенно проговорил отец Александр. — У нас уже достаточно оснований для того, чтобы примерно наказать вас. Но насколько это будет тяжкое наказание — зависит от вашей искренности. Будьте искренни! Для вас еще не все потеряно. Вы же не нераскаянный еретик. Мы прекрасно понимаем, кто такой вы и кто такие они.

Я молчал.

— А вы знаете, что этот так называемый католический орден занимался распространением богомерзких писаний некоего Кира Глориса? Ваши друзья неделю назад арестованы в этом осином гнезде разврата, этом рассаднике ересей Екатеринбурге!

Мне стало нехорошо, но я все еще твердо помнил великую заповедь арестанта «Не верь!» и взял себя в руки. Плохо было то, что это говорил бессмертный, а они лгут очень редко, и только при большой необходимости.

— Петр, — снова заговорил отец Александр. — Мы просмотрели историю ваших похождений по «Интеррету» Вы бывали на екатеринбургских ситусах [6] и вели переписку с «Ordo viae».

Я был растерян. Мне следовало бы остаться одному и собраться с мыслями. Отрицать все, вероятно, бессмысленно, Но говорить можно только то, что им и так известно. Я попытался вспомнить свою переписку.

Отец Александр внимательно смотрел на меня.

— Считайте, что это исповедь, Петр. Вам надо облегчить душу. Вам надо очиститься. А вы только больше грешите ложью, гордыней и несмирением. Вы должны быть покорны католической церкви!

— Я верный католик!

— Тогда мы вас слушаем… — отец Александр сделал паузу, но она осталась незаполненной. — Что ж, — печально продолжил он, — тогда я должен с глубоким прискорбием сообщить вам, что мы будем вынуждены допросить вас по-другому. — Он изучающе посмотрел на меня. — Завтра. Пока мы с вами расстаемся. Уведите! — приказал он полицейскому, стоявшему у двери за моей спиной.

Тюремный коридор был ярко освещен. Грязно-оранжевые двери камер на фоне отвратительной зелени стен. Мою камеру приоткрыли ровно настолько, дабы я мог в нее протиснуться, — наверное, чтобы больше никто не убежал. Я вошел и открыл рот.

Мой сосед-кришнаит висел сантиметрах в двадцати над кроватью все в той же позе лотоса и вид имел отрешенный. Между ним и кроватью ничего не было. Я готов в этом поклясться! Глаза его были полузакрыты, но грохот запираемой двери вывел его из оцепенения. Он посмотрел на меня и медленно опустился на одеяло.

— Я созерцал Вселенский Образ Господа Кришны, — извиняющимся тоном объяснил он.

— Но ты же… Этого не может быть! Если только ты…

— Если только я не бессмертный? Среди верных Господа Кришны немало бессмертных, но я еще молод. Рано об этом говорить.

— Этого не может быть, — повторил я. Конечно, бессмертные могли подниматься над землей в церкви во время службы. Однако то святые, им положено. Однако кришнаит!.. — Бессмертия могут достичь только те, кто верует в Иисуса Христа! — упрямо провозгласил я.

— Это отцы-иезуиты тебя научили?

Я промолчал. В общем-то, конечно, кто же еще?

— Ну как ты? — участливо поинтересовался Андрей. — О чем тебя спрашивали?

Я сразу вспомнил обстоятельства допроса и в отчаянии ударил кулаком по кровати.

— Меня сожгут, — обреченно сказал я. — А сначала будут пытать.

— Не мели чепухи! Уже лет триста никого не сжигали. Обвинение-то какое?

— Колдовство. И связь с одним незарегистрированным орденом.

— Ты что, убил кого-нибудь? — испугался кришнаит.

— Нет, конечно. Просто ходил на одну оккультную тусовку.

— Хм… Если они будут заниматься каждой оккультной тусовкой, у них крыша поедет. Что-то здесь не то… Петр, видишь скомканную бумагу на столе?

— Ну?

— Подожги!

— У меня забрали спички.

— Идиот! Взглядом подожги!

— Ты что, смеешься?

Андрей внимательно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на бумагу — и она мгновенно вспыхнула.

— Колдун хренов! — сделал он очевидный вывод о моих магических способностях. — Ладно, еще о чем спрашивали? — как ни в чем не бывало продолжил он. — Что за орден?

— «Ordo viae». Есть такой в Екатеринбурге.

— В Екатеринбурге, говоришь? — он призадумался, потом полез под подушку и извлек оттуда слегка помятый журнал.

«Вестник Святейшей Инквизиции», — с удивлением прочитал я.

— Ты читаешь эту гадость?

— Другого здесь не дают, приходится довольствоваться малым. Здесь статья интересная. Про какого-то екатеринбургского пророка. Толпы собирает, чудеса творит, мертвых воскрешает. Нет, они, конечно, пишут, что все это обман и дьявольская прелесть, и предостерегают верующих. Но тебе это не кажется странным совпадением? Там Екатеринбург, здесь Екатеринбург.

— Это большой город.

— Да, но инквизиторов гораздо больше интересуют новоявленные мессии, а не тусовки и неблагословленные ордена. А мир тесен, знаешь ли.

— Ну и чем это для меня кончится?

— Очевидно. Выжмут из тебя все, что имеет хоть какое-то отношение к этому парню, и отправят на исправление куда-нибудь в Оптину пустынь месяцев на шесть.

— А пытки?

— Брось! Максимум, что тебе грозит — это детектор лжи.

— Откуда ты все это знаешь, бхакт и друг [7]?

— Экий ты эрудированный. Я здесь давно. У меня сменилось много соседей. Насмотрелся я на вас.

— Давно — это сколько?

— Три года.

Я оторопел.

— Но это же предварительное заключение!

— А что еще со мной делать? В монастырь отправлять смешно — я иноверец. Казнить? Времена не те. Между прочим, тюрьма очень эффективно сжигает дурную карму и добавляет тапаса.

И он вновь принял позу лотоса, положил руки на колени ладонями вверх и погрузился в медитацию.


А ночью началась гроза, странная какая-то гроза, неправильная Небо не гасло ни на секунду от частых молний, а раскаты грома слились в один непрерывный гул, смешанный с ревом ветра. Вдруг у нас в камере погас свет, тусклый тюремный свет, который не выключали ни днем ни ночью. Это нас жутко обрадовало. Наконец-то можно поспать спокойно Пусть уж лучше гроза.

А утром меня снова повели на допрос, но на этот раз мы не поднимались вверх, а спускались вниз, что, мягко говоря, не обнадеживало. В небольшой комнате без окон, с голыми каменными стенами, освещенными мертвенно-бледным электрическим светом, меня встретил отец Александр. Других инквизиторов не было, только еще какой-то молодой монах с печальными глазами, неизменный нотарий да невысокий полный человек, вида весьма цивильного.

— Ну, надумали говорить? — поинтересовался отец Александр.

— Мне нечего вам сказать.

— Петр, я буду с вами откровенен. Вы сами не понимаете, во что ввязались, и ваши друзья тоже. Это дело чрезвычайной важности. Его курирует сам отец Иоанн, о нем известно папе! Вы думаете, что применение пыток — пустая угроза? Это не так! Несколько дней назад мы собирали совет, на котором было решено в данном случае отступить от трехвековых традиций увещевания и милосердия и вернуться к старинным методам допроса. У нас нет времени вас уговаривать! Возможно, уже поздно. Нет, дело конечно не в вас и даже не в «Ordo viae». Недавно в Екатеринбурге появился человек, который может представлять угрозу для всех. Он слишком опасен! Нас интересует все, что с ним связано.



Я заколебался. Друг кришнаит как в воду глядел! Отец Александр заметил мои сомнения и впился в меня взглядом.

— Назовите имена. Всех, кто общался с этим орденом. Вы им не повредите. Они нам нужны только как свидетели.

«Нет! Им нельзя верить. Не раскисай!» — сказал я себе.

— Нет! — вслух сказал я.

Отец Александр обреченно развел руками.

— Ну, я сделал все, что мог, — сказал он сводам тюрьмы. — Читайте! — кивнул он нотарию.

— Мы, судья и заседатели, — начал нотарий, — принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, Петра Болотова из Москвы, Московской епархии, пришли к заключению, после тщательного исследования всех пунктов, что ты в показаниях своих сбивчив и противоречив. Имеются к тому же различные улики. Их достаточно для того, чтобы подвергнуть тебя допросу под пытками. Поэтому мы объявляем и постановляем, что ты должен быть пытаем сегодня же в семь часов утра. Приговор произнесен.

Я прикинул, что до семи осталось минут пятнадцать. Хреново, однако! Ноги были как ватные.

В этот момент сверху послышался шум и приглушенные крики. Отец Александр посмотрел на дверь.

— Идите выясните, что там происходит, — приказал он одному из полицейских. — А мы идем вниз. Я не собираюсь терять время.

Мы спустились по узенькой каменной лестнице, освещенной таким же противным светом, и оказались в комнате, живо напомнившей мне эпизоды старинных романов. Раскаленные угли, щипцы, плети, кошки… Какие-то совершенно незнакомые мне приспособления. Признаться, только теперь я по-настоящему испугался.

— Вы хоть знаете, как всем этим пользоваться? — дрогнувшим голосом спросил я.

— Сохранились средневековые пособия, — любезно пояснил отец Александр. — Там все расписано по пунктам со схемами и иллюстрациями. Очень доходчиво. Брат Лаврентий, поставь бульончику подогреть, пожалуйста, — обратился он к монашку. — Кстати, Петр, это доктор Фотиев, врач, — он кивнул в сторону полного человека в цивильном. — А то мы люди неопытные, переборщить можем.

Я сглотнул слюну. Нет, невозможно! Чтоб в наше время! Запугивают. Да и отец Александр не похож на палача. Хитрый, конечно, как бес, скользкий, как угорь, сладкий, как трупный запах. Но чтоб пытать!

Вернулся брат Лаврентий.

— Начинайте! — бросил отец Александр.

Меня молниеносно раздели этот самый Лаврентий и один из полицейских и связали руки за спиной. Я оторопел от неожиданности. Стало холодно и чертовски неуютно.

— Лаврентий, с чего обычно, — произнес отец Александр и улыбнулся мне: — Вы у нас уже не первый.

Я посмотрел на монашка. Слишком светлые глаза, нет, не печальные, показалось. Злые. Слишком светлые прямые волосы, слишком бледная кожа, слишком тонкие пальцы. Паук!

— Монах-палач! — воскликнул я.

— Что поделаешь, — печально ответил священник. — Профессионалов все равно не осталось. А брат Лаврентий — единственный из нас, кто согласился исполнить этот скорбный долг. Кстати, Петр, я забыл сказать; вы в любой момент можете заявить, что хотите сделать признание. Пытка будет немедленно остановлена.

Я почувствовал, что мои руки еще к чему-то привязывают. «Дыба», — понял я и ошарашенно посмотрел на отца Александра.

— Да, вы угадали, — кивнул тот. — Вы ничего не хотите сказать?

— Нет. — Вот теперь они точно ничего от меня не узнают, решил я.

Веревка натянулась, ноги мои оторвались от пола, и я охнул от боли. Несколько секунд я не осознавал окружающего, но вдруг веревка ослабла — и я упал. Что-то изменилось — казалось, ко мне потеряли интерес. Рядом с отцом Александром стоял тот самый полицейский, которого послали наверх узнать о причине шума, и что-то взволнованно объяснял ему. Лицо брата Лаврентия стало еще бледнее, хотя это казалось невозможным, а откуда-то сверху доносились крики и топот множества ног.

— Развяжите! — с досадой бросил священник палачу, но было уже поздно. В комнату ворвались какие-то люди, явно не имеющие отношения к духовенству. Они были вооружены и настроены весьма агрессивно. Худой жилистый человек лет тридцати с лишним, вероятно предводитель, яростно смотрел на инквизиторов.

— Взять их! — крикнул он остальным, и толпа набросилась на отца Александра и брата Лаврентия. — Взять, я сказал, — повторил он, и его товарищи несколько расступились.

Моих мучителей крепко держали под руки. По благообразному лицу отца Александра стекала струйка крови.

— Вас будет судить тот, кто имеет на это право! — объявил он инквизиторам.

Только теперь на меня соблаговолили обратить внимание. Жилистый предводитель подошел ко мне и совершенно другим тоном испуганно спросил:

— Вас пытали?

Я кивнул.

— Сволочи!

Он достал нож и перерезал веревки, а потом помог мне подняться. Я с наслаждением растирал запястья.

— Вы свободны! — объявил он. — Инквизиция упразднена!

— Кто вы?

— Меня зовут Филипп. Филипп Лыков, отставной офицер, — и он протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал.

ГЛАВА 2

Я поднялся наверх и вышел на улицу. Стоял роскошный летний день, — кажется, я никогда не видел такого высокого голубого неба. На Лубянке нас несколько раз выводили на прогулку, но место так называемой прогулки представляло собой небольшой каменный мешок под железным навесом. Неба практически не было видно, только маленький кусочек.

Я вздохнул полной грудью. Вид, правда, портили несколько поваленных деревьев в сквере у Политехнического музея. Потом я узнал, что ночью над Москвой пронесся небывалой силы ураган, первый за это столетие.

Я спустился в метро и только возле турникетов понял, что у меня нет ни копейки. Все отобрали, сволочи! Даже мелочь выгребли из карманов при аресте и выбросили в мусорное ведро. Я понуро побрел обратно и не пожалел, что вернулся: таким неземным ликованием наполнило мое сердце увиденное мною зрелище, простите за высокопарный слог. На крыше Лубянки толпился народ. Потом я увидел, как отодрали и сбросили вниз небольшой кусок кровли, и понял, чем они заняты. Лубянку разбирали и растаскивали по камушкам. Я сел на парапет — любоваться.

Неподалеку пристроились хипы с гитарой. Один из них откинул со лба длинную прядь прямых русых волос и запел:


На колени пред ликом зари!

Омовение сердца сиянием дня,

Шесть веков я взыскую любви —

Christus regnat!1 Любовь затопила меня…2

[8]

[9]


И все бы было здорово, если бы мне жутко не хотелось есть, а еще спать. Глаза слипались. Но упасть прямо здесь и уснуть на тротуаре, как какому-нибудь бомжу, мне, слава богу, не дали. Ко мне подошли двое молодых людей, точнее, молодой человек и хорошенький мальчик лет шестнадцати.

— Мы собираем пожертвования для узников инквизиции, — застенчиво проговорил мальчик и хлопнул пушистыми ресницами.

Я демонстративно вывернул карманы и указал взглядом на ботинки без шнурков.

— Может быть, сначала мне поможете?

— Так вы оттуда! — извиняющимся тоном проговорил молодой человек. Он был на голову выше своего напарника и волосы имел черные и остриженные коротко, по-военному, в отличие от светлых локонов юноши. — Пойдемте. У нас организована раздача бесплатной еды для пострадавших от клерикального произвола. Меня зовут Марк, а это Иван.

Мальчик застенчиво улыбнулся. Ангелочек, ей-богу!

— Петр Болотов.

Я не заставил себя долго упрашивать, и меня действительно накормили пирожками с мясом, что вернуло мне интерес к жизни. Иван и Марк воспользовались случаем и разделили со мной трапезу. Мы обосновались в сквере у Политехнического музея и пустили по кругу бутылку пива.

— Завтра Учитель собирается судить инквизиторов, — объявил Марк, дожевывая пирожок. — Представляешь, они пытали заключенных!

— Еще бы! — усмехнулся я. — Еще как представляю!

Они оба посмотрели на меня с уважением.

— Будешь свидетелем, — сказал Марк.

— С удовольствием! А кто это — Учитель? Филипп Лыков?

— Нет, что ты, — Иван таинственно улыбнулся. — Какой там Филипп Лыков!

— А кто?

— Мы в Новосибирске познакомились, в университете… Потом Екатеринбург.. В общем, классный парень. Увидишь. — И улыбка ангелочка стала еще таинственнее.

Я сразу вспомнил про уральского пророка.

— У вас что, секта?

Юноша хмыкнул:

— Как бы не совсем…

Марк строго посмотрел на меня:

— Не смей так говорить!

Я пожал плечами.

В этот момент с Лубянской площади грохнул громкоговоритель. В нем что-то заворочалось, заскрежетало, и наконец мужской голос взволнованно произнес:

«Граждане, просьба всем покинуть здание Лубянки и прилегающий участок площади! Просьба не приближаться к зданию ближе чем на двадцать метров! Здание Лубянки представляет опасность!»

Я обернулся. Люди с крыши исчезли, не особенно повредив этот оплот клерикализма, а внизу какие-то решительно настроенные ребята ставили вокруг здания временное ограждение и выгоняли за него зевак

— Они что, взрывать собираются? — испугался я. — С ума, что ли, посходили? В центре Москвы!

— Не думаю, — спокойно ответил Марк. — Хотя если Учитель считает, что здание обрушится, — значит, обрушится. Кстати, вон он. Высокий, с хвостом, в джинсах.

Я посмотрел в направлении, куда указывал мой новый знакомый Высокий человек с прической хвостом отделился от прочих и направился к центру площади, к памятнику Иосифу Волоцкому, первому московскому инквизитору, убитому еретиками за три дня до канонизации. У памятника он повернулся лицом к бывшей инквизиционной тюрьме и воздел руки к небу. Я собрался было уже презрительно усмехнуться, но услышал приглушенный гул. Лубянка таяла, лениво, как при замедленной съемке, рассыпаясь в прах. Не было слышно ни взрывов, ни грохота падающих камней. Только мерный гул, как от далекого поезда.

— Такого он еще не делал, — одними губами прошептал Иван и вытер пот со лба тыльной стороной кисти.

Когда все кончилось, к нам подошел Филипп. Он сразу узнал меня и улыбнулся:

— Учитель хотел тебя видеть.

Я удивленно посмотрел на него:

— Зачем?

Филипп в свою очередь удивленно поднял брови:

— Значит, надо.

Я не стал больше расспрашивать и проникся величием момента. В конце концов, кто же бегает от приключения, когда оно само плывет в руки!

— Вон он, твой спаситель!

Я посмотрел туда, где еще полчаса назад была Лубянка. Высокий человек в простой белой рубашке и джинсах что-то прибивал к небольшому деревянному столбику. Я направился к нему. В воздухе еще стояла пыль от обрушенной Лубянки, а слева от нас строительным краном снимали с постамента памятник Иосифу Волоцкому. Солнце уже склонялось к закату, с востока медленно наплывала лиловая грозовая туча, предостерегающе посверкивая еще беззвучными молниями. На табличке красовалась надпись: «Здесь танцуют!» Я улыбнулся.

— Извините!

Он выпрямился и оглянулся. На вид ему можно было дать лет тридцать, может быть, чуть меньше. Строен, широкоплеч и дико обаятелен. Иконописное тонкое лицо. Лик, черт побери! Пышные каштановые волосы, собранные в хвост. И большие серые глаза. Их взгляд сначала показался мне несколько холодноватым, но он улыбнулся, и это ощущение сразу пропало. Джинсы его при ближайшем рассмотрении оказались изрядно потертыми, зато рубашка щегольски расстегнута на груди.

— Я пришел поблагодарить вас. Вы и меня освободили в числе прочих. Я…

— Петр Болотов, — прервал он. — Я помню. — И мне почему-то стало ужасно приятно от того, что он помнит. — Вы, кажется, программист?

— Скорее наладчик. Глюки ловлю в программах, если вы понимаете, что это такое. — Я почему-то был неуклюж и косноязычен.

— Понимаю, — сказал он, отложил молоток и гвозди и взял меня за руку. — Мы с вами займемся иного рода ловлей. Я благословляю вас, — и он коснулся кончиками пальцев моего лба. Почему-то меня это даже не удивило. Просто мне было хорошо. Очень.

— Пойдемте, Петр, — сказал он и направился к толпе.

— Но как мне к вам обращаться?

Он оглянулся и снова улыбнулся.

— У меня очень длинное имя. Неважно! Друзья называют меня «равви», — и он снова отвернулся и решительно зашагал прочь.

Я поплелся за ним следом. Черт! Черт! Черт! Никогда не был ничьей собачонкой! Но ноги сами несли меня. Я заставил себя остановиться.

Над толпой возвышался лозунг: «Смерть бессмертным!» Равви направился к нему и стал что-то ласково, но настойчиво объяснять демонстрантам. Я сам не заметил, как оказался рядом с ним,

— Бессмертие дается за святость. Вы сами не понимаете, что написали. «Смерть бессмертным!» — это значит смерть лучшим из людей. Я пришел не затем, чтобы лишить бессмертия святых, а чтобы дать его всем. Сверните немедленно!

— Но бессмертные служат инквизиции, — возразил кто-то.

— Люди часто заблуждаются. Но ошибка — еще не преступление. Я хочу дать им шанс раскаяться. Сворачивайте!

И лозунг свернули.

— Теперь куда, равви? — спросил Филипп. — В Кремль?

— Нет. Пока меня больше интересует Останкино. Филипп, ты останешься здесь. Петр пойдет со мной.

Он даже не интересовался моим мнением. Он просто информировал.

— Как, вы пойдете один? — воскликнул Филипп.

— Я не собираюсь брать Останкино штурмом. Пойдем, Петр!

И я пошел за ним.

На проходной телецентра нас никто даже не пытался задержать. Он улыбнулся охранникам как своим, и они, кажется, ничуть не удивились.

— Начнем с программы «Новости дня». Это шестой этаж.

Он толкнул дверь, и мы вошли в кабинет редактора. Тот встал и удивленно посмотрел на нас:

— Кто вы такие?

— Я тот, кто захватил и разрушил Лубянку и упразднил инквизицию. Думаю, что вашим телезрителям будет любопытно меня послушать, — и он без приглашения сел за стол.

— Да, но… Я должен посоветоваться. — Редактор протянул руку к телефонной трубке.

— С остатками упраздненного ведомства? Вот уж с кем вам не стоит сейчас советоваться, так это со святейшей инквизицией. — Равви накрыл руку редактора своей. Тот почему-то не сопротивлялся и вопросительно посмотрел на него.

— Мне хватит пятнадцати минут эфирного времени.

— Завтра в утреннем выпуске.

Равви поморщился:

— Ладно, идет.

Снизу послышались выстрелы. Я удивленно взглянул на Учителя. Но он, похоже, был удивлен не меньше меня.

— Равви, что это?

— Вниз, быстро! Помните, мы договорились! — крикнул он редактору уже на пороге.

У входа в телецентр собралась толпа. В первых рядах ее я сразу заметил тощую долговязую фигуру Филиппа. А у дверей, спиной к нам, стояли полицейские и держали автоматы наперевес. На площадке, разделявшей полицию и толпу, неподвижно лежали несколько человек, растекалась кровь. А откуда-то справа и слева уже слышны были щелчки фотоаппаратов неугомонных папарацци.

Учитель бесцеремонно раздвинул полицейских, и они пропустили его, словно он был бесплотным духом. Через секунду он был возле раненых (или убитых). Один. Под дулами автоматов.

Он опустился на колени перед бледным рыжеволосым юношей в окровавленной рубашке и положил руки ему на грудь. Юноша вздрогнул и застонал. Не знаю, был ли он мертв или только ранен. Было ли это воскрешение? Но толпа застыла, глядя на то, как затягиваются раны и поднимаются те, кого уже не надеялись увидеть среди живых. Только одна шустрая журналистка на шпильках и в мини-юбке прыгала вокруг Учителя и пыталась сунуть ему под нос микрофон. Равви, кажется, вовсе не заметил ее. Он помог всем, переходя от раненого к раненому. Только потом оглядел толпу и раздраженно сказал:

— Ну вызовите же кто-нибудь «Скорую помощь»! Я не собираюсь заменять медицину.

Кто-то побежал исполнять приказание, а Учитель наконец поднялся на ноги. Тут взгляд его упал на Филиппа, который так и не решился сдвинуться с места.

— Я приказал тебе оставаться там, где я тебя оставил. Как ты посмел ослушаться?

— Но, равви… — попытался возразить Филипп, однако осекся и начал медленно опускаться на колени.

Учитель яростно смотрел на него.

— Ладно, встань, — наконец сказал он. — Чтоб это было в первый и последний раз! — и отвернулся. — Кто отдал приказ стрелять? — спросил он у полицейских, словно имел на это право.

Все молчали. Он обвел их медленным взглядом и остановился на молоденьком пареньке, веснушчатом и нескладном.

— Я случайно… — пролепетал он. — Рука… предохранитель… я не знаю, как это получилось!

Учитель покачал головой и отвернулся.

В тот момент я подумал, что ему было очень на руку это побоище. «Какая реклама!» И мне стало страшно. Но через секунду эта мысль показалась мне такой крамольной, словно передо мной разверзлась бездна. «Господи! Прости меня!» — в отчаянии прошептал я.

Гроза отбушевала, еще когда мы были в телецентре, небо очистилось, и теперь по нему разливался долгий летний закат. Сторонники равви с трудом оттеснили назойливых журналистов, и те ретировались, но не ушли далеко, не теряя надежды на то, что случится еще что-нибудь интересное или удастся-таки взять интервью у героя сегодняшнего дня. Филипп вопросительно смотрел на Учителя.

— Где Андрей? — тихо спросил тот. — Приведи мне Андрея.

Я с удивлением увидел, что к нам приближается мой знакомый кришнаит. Когда он успел сменить веру?

— Филипп, вот тебе помощник, — сказал равви, указывая на Андрея. — Ничего не делай без его согласия. Посты, которые мы выставили, должны остаться до утра. Никого не отпускать без моего приказа. И пошлите кого-нибудь к мэрии и Госдуме. Я иду в штаб. В крайнем случае звоните. Петр!



Мы благополучно оторвались от журналистов, миновали Останкинский пруд и прыгнули в трамвай. Начало темнеть, и, когда трамвай повернул, в одном окне над золотой полосой заката повисла яркая двухвостая комета, а в другом, на востоке, — еще более яркая Венера. Я озабоченно посмотрел на часы. Нет, я, конечно, не большой знаток астрономии, но все же мне почему-то казалось, что в этот час Венере положено быть на западе. Или это Юпитер? Учитель с улыбкой смотрел на меня.

— «От востока звезда сия воссияет!» — торжественно процитировал он. Впрочем, я все равно не помнил, оттуда цитата. — Когда ты Библию последний раз читал, Пьетрос? В колледже Святого Георгия, на «Законе Божьем» ? — он положил руку мне на плечо.

Мы вышли из трамвая и спустились в метро, где он одолжил мне жетончик. Интересно, зачем я ему понадобился? Ничего ведь не делаю, таскаюсь только за ним хвостом!

Штаб Учителя представлял собой причудливый гибрид офиса и хипповой вписки. В большой комнате стояло штук пять работающих компьютеров, пол был ровным слоем засыпан мусором и скомканными распечатками. Равви поморщился:

— Живете, как свиньи! Хоть бы убрались.

— Сейчас, Господи! — из-за компьютера вскочил молодой человек лет двадцати и немедленно схватился за веник.

Я оторопел от обращения.

— Равви… но… почему?

— Потому что это правда, — ответил он. — Кстати, как видишь, мне нужен сетевой администратор. Ты знаком с «Интерретом»?

— Еще бы… — задумчиво проговорил я. Мне было не по себе.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Матвей, пойди открой! — бросил равви молодому человеку с веником. — Потом подметешь.

— Да, Господи.

Через минуту Матвей вернулся.

— Там молодая женщина, журналистка. Спрашивает Тебя, Господи. Говорит, что хочет взять интервью.

Равви вздохнул:

— Пусть войдет.

Это оказалась та самая длинноногая девица, что прыгала вокруг Учителя у Останкино.

— Пойдемте! — сказал равви. — Петр, ты тоже. Тебе будет полезно послушать.

Мы прошли через просторную прихожую, где толпились воинственного вида вьюноши в беленьких рубашечках и джинсах, и оказались в маленькой комнате, обставленной по-домашнему. Я окинул взглядом стены, увешанные книжными полками, и с удовольствием заметил полную серию «Литературные памятники» и красную «Историю инквизиции» в трех томах. В воздухе стоял почти выветрившийся запах сандала.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно предложил Учитель, сел сам и внимательно посмотрел на журналистку. — Чем могу служить?

— Я из газеты «Московский католик». Хочу написать о вас статью. Вы новый мессия? У вас есть своя концепция? Вы бессмертный?

— Как, все сразу? Давайте по порядку. Для начала — как вас зовут?

— Мария Новицкая, — она полезла в свою сумочку, и оттуда в процессе доставания диктофона выпал маленький пакетик с изображением двух сердец, пронзенных одной стрелой, и с угрожающей надписью: «Святейшая Инквизиция предупреждает, что использование данного изделия является греховным и вредит спасению вашей души», и упаковка валидола.

Учитель строго посмотрел на «изделие», но промолчал, а хозяйка как ни в чем не бывало убрала его обратно в сумочку и продолжила:

— Итак, вы новый мессия?

— Почему новый? Просто мессия. Все старые концепции устарели, вам не кажется? Современному человеку слишком трудно поверить во всякую чепуху, например в то, что земля существует семь тысяч лет, или в греховность поступков, от которых нет вреда другим. А это до сих пор пытаются утверждать многие служители церкви. Я принес новый завет, точнее новейший. Завет Духа. Больше не будет разобщенности религий и интеллектуального поста, к которому призывает католицизм. Новейший завет — это завет свободы. Любви и Свободы.

— Позвольте, я закурю? — спросила Мария и, не дожидаясь ответа, вставила тончайшую сигаретку в неимоверной длины полупрозрачный мундштук.

— Не душеспасительно это, — вздохнул равви. — В этом я согласен с католической церковью.

— Кстати, а что вы думаете о спасении души? — поинтересовалась журналистка и зажгла сигарету.

— Раньше спасения души и связанного с этим бессмертия могли достигнуть только истинно святые. Но теперь, в эпоху Третьего Завета, которая уже наступила, не надо подвергать себя аскезе, уходить в пустыню или запираться в монастыре. Теперь достаточно любить Господа своего и не творить ничего, противного моей воле. Всякий, верующий в меня, не увидит смерти вовек! Бессмертие для всех — вот моя…

Он побледнел, схватил нас за руки и бросился на пол. Послышался звон разбитого стекла. Я приподнял голову и увидел в окне круглую дырку от пули.

— Лежи! — прикрикнул на меня Учитель и был совершенно прав. Раздалась еще пара выстрелов. Одна пуля срикошетила и разбила стекло книжной полки.

Почти одновременно на столе зазвонил телефон, но никто не посмел подняться.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Матвей.

— Осторожно! — крикнул ему равви, и тот дернулся и прижался к дверному косяку. Но ничего не произошло. Только телефон не унимался.

— Выключи свет и задерни шторы, — уже спокойнее сказал Учитель

Матвей выполнил приказание, и мы сели на полу, освещенные слабым светом из соседней комнаты. Тем временем телефон затих. Равви не успел взять трубку.

— Пусть Марк с ребятами выяснят, в чем дело. Пусть осмотрят соседние крыши, только осторожно! И выставят посты, — он вытер пот со лба.

Мария, которая лихорадочно копалась в своей сумочке, наконец извлекла оттуда упаковку валидола и с облегчением положила таблетку под язык. Учитель ласково посмотрел на журналистку.

— Извините, милая девушка, нам придется отложить на завтра ваше интервью. Видите, у нас некоторые проблемы. Вы можете переночевать здесь.

Как ни странно, «милая девушка» даже не возмутилась и покорно кивнула.

Вновь зазвонил телефон. Не вставая с пола, равви схватил трубку.

— Согласились? Замечательно!.. Когда? Немедленно! Я заеду за Филиппом.

Он встал и направился к двери. Мы последовали за ним.

В прихожей зашнуровывали ботинки Марк и двое рослых парней, вооруженных автоматами и обвязанных лентами с патронами. Марк поднял голову и кивнул мне, как старому знакомому.

— Отбой, Марк, — сказал Учитель. — Снайперами займется Яков. Вы едете со мной.

— Господи, это опасно, — возразил Марк. — Нас подстрелят, как кроликов.

— Теперь уже нет. Я знаю о них, а это значит, что они больше не опасны, по крайней мере для меня. Кстати, во дворе не горит ни один фонарь. Это им не освещенная комната. Со мной только Марк с ребятами, остальные остаются. Марк, пошли!

Так я оказался один в совершенно незнакомой компании, в основном состоящей из чуждых мне воинственных молодых людей. К счастью, на помощь мне пришел Матвей.

— Пойдем покурим.

— Не курю.

— Так посидишь.

На вусмерть прокуренной грязной кухне Матвей сел за стол и затянулся папиросой, по-моему, какой-то феноменальной дешевизны. Я кашлянул.

Матвей пожал плечами.

— Отрава не стоит того, чтобы на нее тратиться.

И замолчал. Похоже, мой собеседник ждал вопросов, и я решил воспользоваться случаем и выяснить, куда я все-таки попал.

— Слушай, Матвей, а ты давно знаешь Учителя?

— Кого?.. А-а, Господа! Полгода где-то. Мы в Екатеринбурге познакомились, на «Ordo viae».

— Где?!

— На «Ordo viae». Орден там такой есть. Точнее, тусовка литературно-философская. Песни при свечах, стихи, легкий треп о высоких материях. Приятная компания, в общем. Александра Кулешова там тон задавала, Сашка, и друг ее Влад. Классные ребята.

— Слушай, мир до отвращения тесен!

— А что?

— Да знаю я их. Но самое печальное, что их знает Инквизиция. Как ты думаешь, откуда?

— Понятия не имею! Теперь уже не важно. Ты лучше слушай дальше. Этой зимой, после Рождества, раздается у нас звонок. Парень какой-то спрашивает, можно ли вписаться, называет общих знакомых. Ну, Сашка говорит: «Залетай!» — «А нас двое». — «Всем места хватит». Появились они где-то через час: Учитель и Иван, мальчишка белобрысый, увидишь…

— С ангелоподобной внешностью и ресницами, как у девушки?

— Угу.

— Я его уже видел возле Лубянки с парнем черноволосым, выправка у него военная.

— А, с Марком. О нем отдельная история. Но это позже… Ну, в общем, Сашка чайник поставила, разговорились. Гости оказались из Новосиба. Учитель преподом работал в тамошнем универе, а этот Иван Штаркман — студент его.

— А что он преподавал?

— Да что-то заумное. То ли квантовую механику, то ли тензорный анализ, то ли и то и другое вместе. От него вполне можно ожидать. Знаешь, Влад любит гостей тестировать на эрудицию и выдал вновь прибывшим длинную фразу на древнегреческом. Так Учитель ответил на нее целым абзацем, так что все опешили, я ни фига не понял, а у Влада сделались глаза по семь копеек, я не преувеличиваю. В общем, он сразу проникся к гостю уважением… Ну, дальше. Ждем мы чайник. Сашка гитару взяла и начала петь. Что-то про Христа. Ну у нее все такое, сам знаешь. Тогда Господь улыбнулся, вынул блок-флейту из кармана рюкзака и начал ей подыгрывать. А у нас свечки незажженные по всей комнате: в паре подсвечников, на комоде, на телевизоре… Так вот, он играет, а свечки загораются, по одной, поочередно, везде. К концу песни все горели, а свет погас. Сам собой. Ну всем как-то не по себе. Не то что-то происходит, сам понимаешь. А он как ни в чем не бывало спрашивает: «Ребята, а вы глинтвейн любите?» — «Еще бы, — отвечаем. — Только нет у нас. Корица одна. И то остатки». — «Ну ничего, — говорит. — Чайник-то несите, вскипел давно» Ну приносит Сашка чайник, разливает чай, а он неправильный какой-то, густой больно и темно-красный. И по комнате аромат плывет: мускатный орех, лимон, корица. Попробовали — глинт! Натуральный! Высший класс! А Он улыбается и спрашивает, будто и не произошло ничего: «Ну как?» А мы-то уж не знаем, спим, что ли, или крыша едет. Первым Влад опомнился. «Спасибо, — говорит. — Очень вкусно. Но прежде, чем внушением заниматься, следует поинтересоваться, хотят ли этого собеседники. Мы не подопытные кролики. Это ведь гипноз?» — «Нет, — отвечает. — Это не гипноз, это глинтвейн. Вы сказали, что вы его любите. Но если хотите, я опять могу сделать чай». Но эту идею никто не поддержал. «Ну и пусть гипноз, — думаем. — Зато вкусно». Да и не хочется вовсе с этим парнем препираться-то. Харизма, знаешь, зашкаливает. В общем, все в него влюбились. Ну, только кроме Люськи, крысы Сашкиной. Она почему-то пискнула, как только Он вошел, залезла Владу за пазуху и носа оттуда не казала весь вечер. Странная зверюга!

— Э-э, да ваш Господь сорит чудесами, как иные деньгами!

— Он и твой Господь, — холодно заметил Матвей. — Только ты этого еще не понимаешь. Ну ничего, поймешь.

— А кстати, ты говоришь, Иван — студент?

— Да.

— Так ему же лет пятнадцать, ну максимум шестнадцать!

— Шестнадцать. Он — вундеркинд, в пятнадцать лет школу кончил. Из первого класса сразу в четвертый перевели… Да! Я же не рассказал тебе про Марка!

— Давай.

— Он брат Сашкин, двоюродный, кажется. Впрочем, она не любит это афишировать. Он на игле сидел. Офицер бывший, спецназовец. Воевал во всяких региональных войнах. В общем, там пристрастился. А у Сашки деньги клянчил все время. Учитель у нас уже с месяц жил, ребят грузил, на флейте играл, притчи рассказывал, когда Марк позвонил. Сашка, как с ним поговорила, злая стала, губы кусает — мы сразу поняли, кто звонил и зачем. А Господь у нее спрашивает: «Сашенька, что случилось?» — «Ничего», — говорит, а сама расплакалась. Потом меня выгнала и, видно, все ему рассказала. И они к Марку поехали. Не знаю уж, что Он с ним делал, да только как рукой сняло. Теперь таскается за нами повсюду. И ведь не скажешь, что кололся! Ты его видел, разве он похож на наркомана?

— Не знаю, — честно ответил я. За свою жизнь я так и не увидел ни одного живого наркомана, хотя газеты упорно утверждали, что этим занимается, по крайней мере, каждый второй.

Равви вернулся где-то около двух и выглядел очень усталым.

— Все в порядке, — уверенно сказал он. — Яков не возвращался?

— Нет.

— Марк, пойди помоги. Матвей, сейчас я хотел бы отдохнуть, и пусть меня до утра не беспокоят.

— Да, Господи.

— Только не в той комнате, которая простреливается снайперами, — заметил Марк.

— Мы постелим в другой комнате.

— Да, это, пожалуй, разумно.

Надо сказать, что другая комната была значительно больше той каморки, где мы разговаривали, так что господню воинству пришлось потесниться, расположившись на полу в гостиной. Вскоре дверь за Учителем закрылась, и из-за нее донеслись звуки флейты. По-моему, «Зеленые рукава». Приятно, конечно, но если это на всю ночь!.. А поспать хотелось. К счастью, Матвей великодушно поделился со мной спальником, который мы расстелили прямо на полу, накрывшись еще чьим-то. Оный спальник нес на себе следы многолетней тусовочно-походной жизни, пропах лесом и дымом костра и не был стиран, похоже, с момента покупки, но, как говорится, дареному коню… Кстати, хозяин сего «коня» был под стать своему имуществу. Щеки и подбородок в недельной щетине и не слишком чистая одежда. Картину дополняли серо-голубые глаза навыкате и давно немытые темно-русые волосы.

Выключили свет. Но мой сосед, похоже, не собирался быстро отрубиться, и я часов до трех рассказывал ему о своих лубянских приключениях.

Звуки флейты давно затихли. Уже сквозь сон я слышал скрип входной двери и глухие разговоры в прихожей. Что-то готовилось.

ГЛАВА 3

На следующее утро все были на ногах уже часов в шесть. Когда я наконец выбрался из-под спальников и вылез в коридор, Учитель выходил с кухни, дожевывая бутерброд. В этот момент дверь комнаты, где он ночевал, открылась, и на пороге показалась Мария Новицкая, имевшая вид весьма довольный. Она по-кошачьи потянулась, взглянула на нас огромными черными глазами и кокетливо поправила пышную прическу.

Матвей удивленно посмотрел на Господа.

— А ты хотел бы, чтобы я заставил даму спать на полу в общей комнате? — возмущенно спросил равви. — Машенька, иди, на кухне завтрак готов. Яков!

К Учителю подошел человек, чем-то на него похожий. Нет, даже довольно сильно похожий, только старше.

— Да, равви.

— Яков, что со снайперами?

— Сняли одного. Больше не видели. Все окрестные крыши облазили. И Марк, когда вернулся, ходил с ребятами проверять — никого.

— Сняли?

— Да… Там, в прихожей.

— Показывай!

Я из любопытства увязался за ними. Лучше б я этого не делал! На полу, возле двери, лежало нечто, накрытое тентом от палатки. Яков присел рядом на корточки и откинул покрывало. Не то чтобы я человек очень нервный, но не заканчивал я медицинского и не привык к подобного рода зрелищам. У трупа было перерезано горло, тент испачкан кровью. Меня подташнивало. Учитель же смотрел на это так, словно всю жизнь проработал патологоанатомом. Впрочем, на Якова он поглядел с несколько другим выражением, так что тот начал медленно перемещаться с корточек на колени.

— Неужели без этого было нельзя ? Три года осталось до Страшного суда! — Учитель выразительно постучал ногтем по циферблату наручных часов. Тут Яков, кажется, несколько расслабился оттого, что до Страшного суда осталось все-таки три года, а не три минуты.

— Эммануил, я давно служил. Ты же знаешь. Вот если бы Марк вернулся раньше…

— Не оправдывайся! Это хуже всего. Марк не палочка-выручалочка!

— Ну разве было бы лучше, если бы мы его упустили?

Тут зазвонил телефон, и Учитель схватил трубку, не удостоив Якова ответом. Постепенно его лицо прояснилось.

— Дума собралась на экстренное совещание, — весело сообщил он — Не думал, что эти ленивцы так быстро среагируют. Мы едем в Думу.

— А как же телецентр? — удивился я.

— Телецентр никуда не денется. Со мной идут Петр, Марк и ребята, человек десять. Больше не надо

Яков по-прежнему стоял на коленях и умоляюще смотрел на Учителя.

— Может быть, епитимью? — осторожно спросил виновный.

— Ладно вставай, зелот… — Мне показалось, что равви хотел добавить что-то еще, но сдержался. — Останешься здесь, поглядим насчет епитимьи.

В прихожую вышел Марк, за ним потянулись воинственные вьюноши.

Мы спустились вниз и опешили, потому что у подъезда скромной пятиэтажки стоял здоровенный черный «АМО». Шофер «АМО» вышел из машины и почтительно открыл перед Учителем дверь.

— Ну что ж, так даже лучше, — заметил Эммануил — Петр, Марк и еще двое — со мной, остальные — своим ходом.

В отделении для пассажиров сидел человек лет пятидесяти, одетый в военную форму, и смотрел на Учителя с совершенно молитвенным выражением лица

— Как ваша дочь, Ипатий Владимирович? — участливо спросил у него Эммануил, садясь рядом.

— Я здесь, Господи, и этим все сказано.

— Хорошо, — улыбнулся Эммануил и положил руку ему на плечо.

— В Думу?

— Разумеется.

За эту ночь Москва здорово изменилась. А именно: у Белорусского стояли танки, повернув орудия в сторону Бутырского вала, вдоль Тверской тянулись колонны БТРов, и на Триумфальной площади — тоже танки, ощетинившиеся пушками в сторону ресторана «София».

— Ну все, прощай, свобода! — усмехнулся я. — Завтра нас погонят восстанавливать Лубянку

— Не погонят, — улыбнулся Эммануил. — Успокойся, Пьетрос, это мои танки.

— Как?!

— Да, я забыл вам представить. Это генерал Сергеев, начальник Генерального штаба, а теперь наш союзник.

Мы свернули в Георгиевский переулок и остановились у входа в Госдуму. На ступеньках нас встретила Мария и начала убеждать Учителя, что у нее чисто профессиональный интерес, а посему в случае чего она продемонстрирует журналистское удостоверение — и ее не тронут. Он махнул рукой.

Я тоскливо взглянул на крышу родного колледжа, выглядывавшую из-за домов, и вошел в здание Думы вслед за равви.

На проходной нас опять словно не заметили, и мы беспрепятственно проникли внутрь и поднялись в зал заседаний.

— Это он! — воскликнул кто-то из депутатов, когда мы входили, и зал приветствовал Учителя вставанием и аплодисментами. По-моему, он не ожидал столь теплого приема, но сразу сориентировался и направился к трибуне. Мы встали полукругом за его спиной. Он улыбнулся залу и жестом приказал всем сесть.

— Я вижу, вы узнали меня, — уверенно начал он. — Тем лучше, значит, не будем терять времени на представления и сразу перейдем к делу. Вчера я упразднил Инквизицию и разрушил Лубянку. Если вы смотрели телевизор, мне незачем вдаваться в подробности. Сегодня я объявляю Президента низложенным и провозглашаю себя Первым Консулом. Москва занята верными мне войсками. Возможно, аплодисменты некоторых из вас объясняются тем, что вы этого еще не поняли. Повторяю: это мои танки. И рядом со мной всем вам известный генерал Сергеев, мой союзник. Я гарантирую, что в стране будет восстановлен мир и твердый порядок. Думаю, всем уже надоели забастовки, анархия и бесконечные интриги политических группировок. Вы же, господа парламентарии, можете со спокойной совестью удалиться на каникулы. Сегодня, если не ошибаюсь, последний день вашей работы.

В зале поднялся возмущенный гул и свист. Кто-то крикнул: «Узурпатор!» Его поддержали, но Учитель поднял руку, и все замолкли.

— Я имею право на эту власть более, чем кто-либо другой. И не только на эту. И теперь лишь личные амбиции мешают вам принять то, что уже произошло.

Он кивнул Сергееву, и тот приказал что-то по сотовому телефону.

Не прошло и пяти минут, как в зал начали просачиваться спецназовцы и вставать цепочкой вдоль стен и в проходах. Учитель довольно улыбнулся.

Но еще через мгновение улыбка исчезла с его лица, и оно стало более чем суровым, потому что широко распахнулись двери слева от нас и на пороге появился другой отряд спецназовцев.

Эммануил вопросительно посмотрел на Сергеева.

— Парламентская охрана.

— Они вам не подчиняются?

Генерал отрицательно покачал головой.

Спецназовцы Сергеева направили дула автоматов на парламентскую охрану. Охрана — на них. Казалось, столкновение неизбежно.

Учитель поднял руку.

— Не сметь! — приказал он своим, потом обернулся к охранникам. — Что вам угодно, господа?

— Вы арестованы! — объявил командир. — Сдавайте оружие!

— У меня нет оружия. Что же касается ареста, идите сюда. Что в дверях-то стоять?

Командир с подозрением покосился на эммануиловцев.

— Они не выстрелят, — сказал Учитель. — Я приказал им не стрелять. Давайте поговорим. Смотрите!

Эммануил провел рукой по воздуху, указывая на пол перед охранниками. И вслед за его движением на полу пролегла черная трещина, которая начала медленно расширяться.

— Смотрите! Это трещина на теле мира. Она появилась в тот миг, когда я ступил на землю, и пролегла через сердце каждого из вас. По одну сторону свет, по другую — тьма, по одну сторону добро, по другую — зло, по одну сторону те, кто принял меня, по другую — отступники. Видите?

Трещина стала шире и глубже. Из нее вырвались языки пламени.

— Это огонь, предназначенный для вас.

Трещина, удлиняясь, побежала вокруг охраны.

— И вот вы уже на острове, окруженном пламенем. И он все уменьшается. И армия, и народ уже на моей стороне, а вы — только кучка безумцев, осмелившихся сопротивляться тому, кто много могущественнее вас, и достойны лишь жалости.

Остров, на котором стояли солдаты, катастрофически уменьшался, от него то и дело отламывались куски и падали в огонь. Спецназовцы медленно отступали от краев и с ужасом смотрели в огненную бездну.

— Но для того, кто примет меня в своем сердце, пропасть станет узкой трещиной, которую достаточно перешагнуть. Потому что я никогда не отворачиваюсь от тех, кто идет ко мне. Только протяните мне руку.

И он легко спустился с трибуны и шагнул в бездну. Только бездны уже не было. Я увидел, что рослый командир парламентского спецназа обессиленно повис на руках Эммануила, а по полу проходит тонкая трещина. Я сглотнул слюну. В горле у меня пересохло.

— Ну все, — улыбнулся равви. — Все живы. Между прочим, вы очень кстати, ребята. Президент низложен, и вы переходите в мое распоряжение. Сейчас мы пойдем в Кремль, где я приму власть. Вы будете моей охраной.

— Да кто ты, черт побери? — возмутился командир охранников.

— Господь, — небрежно пояснил равви и подал нам знак следовать за ним, а сам ласково взял за руку офицера и повел его к двери. — Пойдемте! — кивнул он остальным.

Не знаю, что произошло, опешили ли они от такой наглости или Учитель обладал мистической силой, заставлявшей подчиняться тех, кто еще минуту назад желал ему поражения и смерти, но я не верил своим глазам — за ним пошли!

— В Кремль, равви? — робко поинтересовался я. — А как же телевидение?

— Теперь они за нами побегают, а не мы за ними, — и Учитель решительно направился к выходу из здания Госдумы.


В Кремле нас ждала еще одна неожиданность. Здесь была суета, беготня, взволнованные разговоры многочисленных чиновников и полное равнодушие к нам охраны. Оказалось, что Президент скоропостижно скончался. Говорили то ли об инфаркте, то ли об инсульте. Впрочем, кто его знает?

А утром было телеобращение к народу, короткое и искрометное. Причем каждый услышал в нем то, что хотел услышать. Я только поражался рассказам своих знакомых, настолько они отличались друг от друга. Зато вид у всех слушателей был загруженный и удовлетворенный.

Обращение через спутниковое телевидение транслировалось по всем странам мира, причем, по словам опешивших журналистов, не понадобились переводчики. Эммануилу непостижимым образом удавалось говорить на всех языках одновременно.

Народ же, как ему и положено, безмолвствовал. Ему давно было все по фигу, этому, который народ.

Так июньским московским утром Господь Эммануил без единого выстрела захватил власть в России. И сразу рьяно взялся за дело, разбираясь в мрачном и запутанном наследии предыдущей власти, самозабвенно сочиняя указы, перетряхивая кабинет министров и давая интервью осаждавшим его журналистам.

В тот же день начались массовые аресты бывших инквизиторов. Лишь очень немногим удалось бежать. Но следствия и суда не было. Эммануил говорил с каждым из них наедине.

— Многие из этих людей были вполне искренни и считали себя частью моего земного воинства. Ошибка — не преступление. Я хочу от них только покаяния, — в конце концов объявил он.

Так появился приговор, точнее, личное постановление Эммануила. Инквизиторы должны были пройти покаянной процессией от развалин Лубянки до Храма Христа Спасителя, где их будет встречать Господь.

Действо было назначено на вечер пятницы. Признаться, я очень хотел на это посмотреть. Но мне позвонил Матвей и передал, что Господь приказывает мне быть с ним у Храма.

Уже около восьми на улицах, где должно было проходить шествие, собралось множество зевак. Метро «Пречистенка» закрыли, и мне пришлось переться пешком от Арбата. В начале Гоголевского бульвара стояло оцепление. Я показал документы. На меня посмотрели с уважением и пропустили. Минут через десять я уже поднимался по ступеням Храма. Прямо передо мной рвалась в небо пламенеющая готика белоснежного собора, построенного более века назад в честь победы союза католических держав востока и запада над Корсиканским Безбожником.

Господь, в белых свободных одеждах, приличных более первосвященнику, чем правителю, сидел на троне на вершине лестницы. За его спиной стояли Марк, Иван, Матвей, Филипп Лыков, мой бывший сокамерник Андрей, Яков и еще несколько незнакомых мне людей.

— Пьетрос? Очень рад, — сказал Господь и указал мне место за троном.

Я встал рядом с Матвеем. Стемнело. Нас осветили прожекторами. Только тогда у начала Гоголевского бульвара появилась голова процессии. Инквизиторы шли босиком в серых рубищах и держали зажженные свечи. По обе стороны процессии шествовали люди в длинных черных сутанах и несли факелы. Дальше, справа и слева, — полицейские, вооруженные автоматами.

Появление инквизиторов было встречено бурей народного негодования, криками, оскорблениями и свистом. Но те, надо отдать им должное, переносили все стоически и продолжали медленно идти вперед. Когда они пересекли более половины площади, на колокольне Христа Спасителя ударили в набат. Тогда во главе процессии я заметил того самого старика, что допрашивал меня на Лубянке, Иоанна Кронштадтского. Справа от него шел отец Александр и бережно поддерживал его под руку. У подножия лестницы инквизиторы остановились и преклонили колени. Тогда Эммануил поднял руку, и все стихло. Он поднялся со своего трона и начал спускаться по ступеням к осужденным. Внизу он склонился над святым Иоанном и помог ему подняться, а потом обнял его.

Я не видел, что произошло, но Иоанн запрокинул голову и повис на руках Эммануила. Кто-то крикнул: «Ложись!» Но Господь стоял неподвижно и смотрел на крышу дома, справа от Гоголевского.

Мы бросились вниз по лестнице.

— Господи, на землю! — крикнул Марк. — Он может выстрелить еще!

— Больше не выстрелит.

Однако Эммануил опустился на одно колено, бережно поддерживая Иоанна. Тот был ранен.

Святой посмотрел в глаза Господу.

— Ты… — тяжело проговорил он и закашлялся кровью. Потом перевел взгляд на темнеющее небо. — Боже, прости меня. Я ошибся.

И замер.

— Ты прощен, — сказал Эммануил и закрыл ему глаза.

— Господи! Неужели ты не воскресишь его? — рядом стоял отец Александр и с отчаянием смотрел на Эммануила.

— Нет. Он выполнил свое предназначение и умер так, как должно и когда должно. Эта жизнь и так прекрасна, и к ней нечего добавить — Потом он перевел взгляд на крышу дома, откуда стрелял снайпер, и бросил охране: — Принесите мне этого мерзавца!

— Господи, ты думаешь, он еще там? — осторожно спросил Марк.

— Я знаю. — Эммануил коснулся плеча склоненного отца Александра. — Я поручаю вам вашего учителя. — А сам встал и обратился к остальным участникам процессии: — Я скорблю о смерти святого Иоанна Кронштадтского так же, как и вы. Под его руководством вы были воинами на защите Церкви, и теперь я хочу, чтобы вы остались моим воинством. Встаньте, я прощаю вас.

И Эммануил благословил осужденных.

Вскоре охранники принесли труп снайпера.

— Мы нашли его мертвым. Вот, было рядом с ним, — на асфальт упал карабин с оптическим прицелом.

— Естественно, — заметил Эммануил, — Никто не переживет покушения на своего Господа.

— А отчего он умер? — спросил Марк, осматривая труп.

— Остановка сердца, если тебя интересуют медицинские подробности, Марк Но это детали. Он умер потому, что я приказал ему умереть.


После этого случая Господь долго не вспоминал о нас, тех, кто помогал ему прийти к власти, своих друзьях и соратниках, стоявших тогда за его троном. Нам не досталось ни одного места в правительстве, несмотря на пристрастие равви к молодежи, и я обреченно вернулся домой. Да и действительно, какой из меня, скажем, министр финансов? Максимум, на что я способен, — это спать на заседаниях.

В утешение я купил собрание сочинений Кира Глориса, тепленькое, только что из-под печатного пресса. Текст здорово отдавал мистицизмом, если не оккультизмом, но, в отличие от других подобных авторов, господин Глорис был весьма эрудирован и ясно выражал свои мысли. Основной темой было пришествие истинного короля «из рода Христа». Причем настолько основной, что казалось, будто истинный король у автора уже в кармане, только помазания не хватает да еще пары формальностей. Было очевидно, что книга написана с целью подготовить его приход. Имя автора казалось названием. «Кир Глорис» — «Царь Славы», если, конечно, забыть о том, что первое слово греческое, а второе — латынь. Матвей просветил меня, что Кир Глорис и Эммануил — одно и то же лицо.

Я уже собирался вернуться к работе программиста и помянуть о моих приключениях с Господом когда-нибудь в мемуарах, если только мне не лень будет их написать, когда в моей квартире раздался звонок. Меня вызывали в Кремль.

Мы собрались в большой комнате несколько чиновного вида. Ковровые дорожки, стены, облицованные деревом, хрустальные люстры, длинный стол, покрытый темно-зеленым сукном. Помесь бильярдной и дворца. Здесь были все последователи Учителя, которых я знал, — мой бывший сосед по камере Андрей, освободитель Филипп, Марк с Иваном, Яков, Матвей и еще два дотоле неизвестных мне человека. Один вида довольно бычьего, с жестким взглядом ледяных серых глаз и татуировкой на руке. Второй же — изысканнейший и интеллигентнейший, одетый несколько вольно и претенциозно, и посему я решил, что он имеет отношение к богеме — художник или музыкант. Как я потом узнал, первого звали Симон, а второго Варфоломей.

Наконец появился Учитель, усталый, но сияющий, и бык посмотрел на него благоговейно, как шестерка на мафиози. Равви сел во главе стола.

— Садитесь, — ласково начал он. — Как видите, я вовсе о вас не забыл. Россия — только начало. Перед нами лежит весь мир, мы должны завоевать его, и прежде всего словом. Это и есть ваше предназначение. Вы — мои апостолы. Слушайте же! Андрей поедет в Индию. Он неплохо знает их культуру и религию. Это ему поможет.

— Но, Учитель! — воскликнул Андрей. — Я же не знаю языка. То есть санскрит, и то очень плохо.

— Поверь мне, это не проблема, — лукаво улыбнулся равви. — Далее! Яков, брат мой, будет апостолом Африки. Это очень сложная задача. Там слишком нестабильная ситуация, — Господь ободряюще посмотрел на Якова. — Но ты справишься. Иван — Франция.

Ангелочек блаженно улыбнулся. «Ну конечно, Париж — для любимчиков», — зло подумал я.

— Симон — Америка, — продолжал Учитель, обращаясь к быку. — Варфоломей — Китай и Япония. Марк и Петр — Италия и Испания. Матвей — Северная Европа.

Мой бывший сосед по спальнику не на шутку опечалился.

— Учитель! — протянул он. — Я бы хотел остаться с тобой.

— Сейчас важнее Северная Европа, чем твои писательские упражнения, — строго заметил равви.

Матвей склонил голову. Верно, он очень хорошо знал, о чем идет речь.

— Филипп останется со мной, — наконец заключил Господь. — А теперь я благословляю вас! — и он простер над нами руки.

Вдруг его лицо, руки, тело стали удивительно светлыми и прозрачными, словно солнце светило сквозь него, а там, где должно быть сердце, начала раскручиваться огненная спираль. Меня пронзила боль, я зажмурился и сжал пальцами виски. Через мгновение все кончилось, но я знал: во мне что-то изменилось. Я медленно открыл глаза, встретил тихий, спокойный взгляд Господа, мол, ничего страшного, все хорошо. Он улыбался. Аудиенция была окончена, и все начали расходиться.

— Марк, Петр, задержитесь, пожалуйста, — приказал нам Господь. — У меня к вам особое поручение, — сказал он, когда все остальные ушли. — Сейчас важны не столько Италия и Испания, сколько твои бывшие учителя, Пьетрос.

— Иезуиты, Господи? — уточнил я.

Равви улыбнулся.

— Да, это очень влиятельный орден, и он должен быть На нашей стороне. Поэтому вы поедете не в Рим, и даже не в Мадрид, а в страну басков и встретитесь там со Святым Бессмертным Игнатием Лойолой.

— Но, равви, — сказал я. — Лойола давно уже не генерал ордена. Он отрекся от власти и ведет жизнь святого отшельника где-то в испанских Пиренеях.

— Я знаю, — Учитель усмехнулся при словах «святой отшельник». — Но ни одно важное решение орден не принимает без консультации с ним. Так что говорить надо только со святым Игнатием, а не с нынешним генералом. Не буду вас обнадеживать, это очень трудная задача. Лойола донельзя упрям, как все баски. Но, надеюсь, хитер и понимает свою выгоду. Вы отвезете ему письмо.

Господь открыл папку, лежавшую перед ним на столе, вынул оттуда толстый запечатанный конверт и протянул мне.

— Да, еще, — продолжал Учитель, — вам понадобятся документы, — и он аккуратно разложил перед собой четыре паспорта. — Так вот, эти два — обычные паспорта с шенгенской визой, — и он вручил их нам. — А это — дипломатические паспорта. С ними осторожнее, особенно не размахивайте. Этим вы только обратите на себя лишнее внимание. Пользуйтесь, но в крайнем случае, — и он протянул нам еще по паспорту. — Удачи вам, — вздохнул он. — Вот возьмите! — и к прочим подаркам он присовокупил две пластиковые карточки. — Здесь по сто тысяч солидов, — пояснил он. — На первое время должно хватить. Но не слишком мотайте, — он выразительно посмотрел на моего напарника. — Марк, проследи! Вот билеты на самолет. Рейс завтра, в девять утра.

Я обреченно посмотрел на Господа. Во-первых, я терпеть не мог самолетов. А во-вторых, никогда не вставал раньше двенадцати.

— Ничего не поделаешь, Пьетрос, — жестко сказал он. — Мосты разрушены прошлогодним наводнением. Поезда не ходят. — Он вздохнул — Я посылаю вас в пасть ко льву. Держите! — и он вручил нам по спутниковому телефону. — Если почувствуете что-нибудь неладное, сразу сообщите мне Телефоны прямые, закрытая линия. Старайтесь пользоваться только ими. Ну, давайте обниму вас на прощание.

И он заключил нас в объятия. Марк, впрочем, не потерпел такого нарушения субординации, аккуратно высвободился из объятий, преклонил колено и поцеловал ему руку. «Как я буду общаться с этим мало того что солдафоном, так еще и подхалимом, — грустно подумал я. — Вот одарил Господь напарничком!»

Почувствовав себя богатым человеком, я первым делом направился на Пушку, в тамошний бутик. Марк угрюмо потащился за мной В бутике я обзавелся шикарным пиджаком малинового цвета, блиставшим золотыми пуговицами с надписями «Nino Ricci», ярко-зеленым галстуком и итальянскими ботинками якобы ручной работы. Марк только с ужасом смотрел на цены и осуждающе — на меня.

— Да что тебе — моих денег жалко? — наконец не выдержал я.

— Не твоих, а казенных, — уточнил Марк.

— У нас дипломатическая миссия, — попытался оправдаться я. — Мы должны быть прилично одеты.

— В нормальном магазине можно купить то же самое в два раза дешевле.

— Ты ничего не понимаешь! Здесь же гораздо круче!

Я уже переоделся в новый костюм и с отвращением запихивал в полиэтиленовую сумку свои раздолбанные кроссовки, потертые джинсы и черную майку с изображением рок-группы «Homo militaris».

— Ничего не будешь себе покупать?

— Нет! — зло ответил Марк.

— Слушай! — обрадовался я. — Я тебе сейчас покажу такое место!

Вообще-то я не знаток географии московских ресторанов, но у меня был друг, биржевой спекулянт и большой любитель подобных заведений, который меня несколько просвещал в этой области. И я потащил моего напарника на Гоголевский бульвар, в ресторан «Репортер». Надо же как-то задобрить этого жмота. Все-таки работать вместе, никуда не денешься.

Мы оказались в мире зеркал и искусственной растительности и сели за столик с огромной вазой с фруктами посередине. Я широким жестом заказал две порции осетрины на вертеле, черную икру и бутылку шампанского. Брови Марка медленно поползли вверх.

— Зачем это? — испуганно спросил он и скромно взял из вазы яблочко голден.

— Gaudearnus igitur! — пропел я.

Марк еще больше насупился. Возможно, его знания латыни не хватило даже на это.

— Да не стремайся ты, все за мой счет.

— За казенный, — тихо повторил Марк. И я понял, что он сдается. Осетрину, впрочем, он уничтожил, кажется, без всякого удовольствия. Принесли икру. Я взял ложку и сладострастно запустил ее в вазочку. Одна икринка кокетливо зависла с обратной стороны, и я слизнул ее языком.

— Икру ложками! — ужаснулся Марк и мрачно сделал себе бутерброд. Похоже, он тоже не был доволен своим напарником, то есть мной. Эх, Господь! Тоже мне! Хоть бы подбирал людей по психологической совместимости.

Шампанское мы уничтожили на паритетных началах. Но на Марка оно не оказало ровно никакого действия, что свидетельствовало о его привычке к крепким напиткам. Моя же веселость, и так немереная после получения пластиковой карточки, теперь откровенно зашкаливала.

На выходе из ресторана Марк попросил у меня телефон, и я легкомысленно дал.

— Я тебя завтра разбужу, — пояснил он.

— Ага.


Вечером я в первый раз за последние несколько лет героически не включил модем. «Все-таки Господь — хороший парень, — преданно думал я, любуясь новым прикидом. — Пусть будит этот проклятый Марк. Хоть в шесть часов!» — и я почувствовал себя ложащимся под танк.

На следующее утро, а именно часов в пять, зазвонил телефон. Я лениво протянул к нему руку и бросил трубку. Телефон зазвонил опять. Я повторил операцию и повернулся на другой бок. Но телефон не унимался. Тогда я решил взять его измором и не прикасался к нему по крайней мере минут пятнадцать. Но у того, на другом конце провода, терпения было больше, и я сдался.

— Алло, — сонным голосом пробормотал я.

— Петр, пора вставать, — услышал я спокойный голос Марка. — На самолет опоздаем.

— Марк, — жалобно проскулил я. — А может, не поедем?

— Вставай, засоня! Ради твоего же блага. Наш Господь не только улыбаться умеет. Я это как эксперт тебе говорю. Я его дольше знаю. Живо отберет у тебя карточку.

Последний аргумент подействовал как нельзя лучше, и я начал одеваться.

ГЛАВА 4

Самолет набирал высоту, пересекая плотный слой серых облаков. При этом он слегка покачивался из стороны в сторону, а иногда медленно опускался вниз, как корабль на волне, и я судорожно хватался за подлокотники кресла. Марк с презрением смотрел на меня. Только когда мы приземлились в аэропорту Мадрида и ступили на твердую землю, я облегченно вздохнул. Но не тут-то было. Здесь царила жуткая жара, градусов пятьдесят, и раскаленный воздух коварно заполнил мои легкие. Когда мы добрались до города, моим единственным желанием было забраться в фонтан, тем более что мы как раз оказались рядом с таким симпатичным сооружением в стиле барокко. Но Марк взял меня за рукав.

— Пойдем, у нас есть дела.

— Марк! Они что — всегда так живут? Это же изжариться можно. Заживо!

— Мне тоже жарко, — спокойно сказал Марк и вытер пот со лба. — Но нам надо идти на вокзал. Там должны быть электрички до Памплоны.

— Марк! Какие электрички? Ну, может, до Памплоны нас и довезут, но неужели ты думаешь, что электрички ходят к Лойоле? Нам надо купить машину.

Вообще-то машину можно было арендовать, но не хотелось связывать себя обязательствами и привлекать к себе лишнее внимание. Владельцу автомобиля будет наверняка небезынтересно узнать, куда уехала его собственность.

Как ни странно, Марк, несмотря на все свое скупердяйство, довольно быстро согласился, и мы отправились покупать автомобиль.

Торговля шла прямо под открытым небом, на стоянке, и один из покупателей яростно ругался с хозяином о цене.

— Слушай, Петр, на каком языке они говорят? — озадаченно поинтересовался Марк.

— На испанском, — небрежно бросил я.

— А почему же все понятно?

Я опешил. Факт, мы с Марком понимали по-испански. Причем это настолько не составляло для нас никаких трудностей, что я даже не сразу сделал это открытие.

— Так вот что имел в виду Учитель, когда говорил, что язык — это не проблема! — воскликнул я.

— Угу, — довольно кивнул Марк.

После недолгих препирательств мы остановились на «Фольксвагене-Гольф», поскольку дешевле был только «Опель», а мне его когда-то не рекомендовали, как машину нежную и хрупкую.

Все-таки «Фольксваген» — хорошая машина, очень даже, хоть и «народный автомобиль». Всегда о такой мечтал. Мягкий ход, автоматическая коробка передач. Не то что какой-нибудь «Москвич», где рука болит от бесконечного переключения скоростей…

Мимо плыли невысокие лесистые горы, в долинах раскинулись виноградники и поля пшеницы, уже скошенные, с аккуратными круглыми скирдами, похожими на нарезанный рулет. Пахло хвоей и лимонником. Поля сменяли маленькие деревни и городки с побеленными домиками с черными линиями по второму этажу, под красными черепичными крышами. И здесь в машину врывался запах олеандров; розовые, белые, багровые, они цвели почти возле каждого дома.

Горная дорога была такой ровной и ухоженной, каких и в Москве мало. Дык, Пиренеи! Не Урал какой-нибудь или Кавказ, где езда по горным дорогам в кайф только для любителей адреналина. Хотя все равно мотает здорово: повороты, спуски, подъемы.

У меня был друг, который не любил водить машину, тот самый биржевой спекулянт. Мошенник он был прожженный и авантюрист. Выехал как-то на встречную полосу и разбил свое «Вольво» о «Волгу» министра Правительства Москвы. С тех пор за руль не садился, говорил: «Муторное занятие!» — и нанимал шоферов. Никогда его не понимал. Такое наслаждение!.. Особенно по здешним дорогам.

Я с трудом выторговал у Марка право сесть за руль, настолько он не доверял моим способностям. Но, увидев, что я все-таки не совсем «чайник», блаженно откинулся на сиденье и расслабился. Настроение портила только жара. В салоне автомобиля можно было запросто свариться, и мы то и дело передавали друг другу бутылку охлажденной «колы». Когда мы миновали Памплону, в лесу справа от нас возник расширяющийся клин пожелтевших деревьев.

— Странно, — удивился я. — До осени еще Бог знает сколько!

— Обрати внимание на стволы.

Стволы были обгоревшие.

— Зеленка не горит, — пояснил Марк. — А огонь идет вверх. Потому и клин.

Я даже обиделся. В конце концов, у кого из нас университетское образование?

Такие выгоревшие клинья встречались еще не раз, а однажды мы видели далекий дым и выжженные поля Еще бы — в такую жару! Как мы сами еще дышали!

Мы купили перекусить в маленькой горной деревушке, и я спросил, далеко ли до резиденции Святого Бессмертного Игнатия Лойолы.

— Отсюда еще километров пятнадцать. Третья развилка Только вас не пустят, — хозяин магазинчика усмехнулся в черные усы. — Там стоит кордон братьев-иезуитов и всех заворачивает. Старик Иньиго вообще никого не принимает. А уж туристов, — он выразительно посмотрел на нас, — терпеть не может.

— Нас примет, — весомо возразил Марк.

Черноусый пожал плечами.

Иезуитский кордон представлял собой двух молодых людей в серых пиджачках поверх беленьких рубашечек и при галстуках.

— Как они не задыхаются в такую жару! — изумился я.

Мы вышли из машины и направились к иезуитам.

— Проезд закрыт! — объявил один из них. — Это не туристский объект.

— Мы не туристы, — успокоил я. — У нас дело к Святому Бессмертному Игнатию Лойоле. Мы прибыли с дипломатической миссией от Эммануила, Первого Консула Российской республики.

На меня посмотрели с явным недоверием. Тогда я достал дипломатический паспорт и помахал им перед носом серопиджачников. Марк последовал моему примеру. Паспорта были пойманы и тщательно изучены. Охранники переглянулись, в их глазах мелькнул интерес. Один из серых вынул мобильник и удалился в кусты. Мы терпеливо ждали,

— Проезжайте, — произнес он, когда вернулся. — Святой Игнатий примет вас.

Мы с облегчением вздохнули и сели в машину.

Жилище Лойолы представляло собой внушительных размеров двухэтажный дом с арочной галереей по второму этажу, башенками и черепичной крышей. Над крышей торчала белая тарелка спутниковой антенны, а возле «хижины отшельника» находилась часовня.

Нас впустили и отвели в гостиную. Здесь бывший генерал ордена промурыжил нас около часа. И когда Марк отмерял по комнате, от восточного окна к западному, по крайней мере пятый километр, хозяин наконец соизволил появиться в дверях.

Он был среднего роста, лыс, имел маленькую клинообразную бородку, впалые щеки, нездоровый желчный цвет лица и к тому же слегка прихрамывал. Я вспомнил, что эта хромота — следствие раны, полученной Лойолой еще в молодости, когда он служил офицером в армии Карла V и защищал цитадель в Памплоне.

Я шагнул к нему навстречу и преклонил колено, чтобы поцеловать руку, но почувствовал на себе его цепкий взгляд и поднял голову. Лойола побледнел, отошел на шаг и впился глазами в мои руки, а потом в руки Марка.

— Вы служили вместе? — без предисловий резко спросил он.

— Нет, — удивился я. — Я никогда не служил, падре.

Лойола задумался. Казалось, он был в нерешительности. Он не дал мне поцеловать руку и не позволил встать. Я так и стоял, преклонив колено, в отличие от прямого Марка, не испорченного иезуитским образованием.

— Эммануил что-то передавал для меня?

— Господь! — поправил Марк, но поймал на себе горящий взгляд глубоко посаженных глаз Лойолы и сразу замолчал.

Я протянул святому Игнатию письмо, но он даже не раскрыл его.

— Что у вас за татуировка, молодой человек?

— Какая татуировка?

— На правой руке. У вас и вашего друга,

Я тупо уставился на свою руку. Там ничего не было. Марк тоже увлекся аналогичным исследованием и, судя по его реакции, с тем же результатом.

— Но у меня нет никакой татуировки! — воскликнул я.

Лойола задумался еще больше.

— Встаньте, молодой человек, — наконец сказал он мне. — Вам с вашим другом отведут комнату на втором этаже. Я обдумаю ответ.

— Совсем старик из ума выжил, — тихо сказал Марк, когда мы поднимались по лестнице. — У него уже галлюцинации. Хотя, говорят, он и раньше был помешанным. И дался он Господу!

И несмотря на вбитый в голову в колледже пиетет перед святым Игнатием, я подумал, что на этот раз Марк, пожалуй, прав.

Когда мы вошли в нашу комнату, первым делом я бросился к окну и широко распахнул его. Марк понял мой замысел и оставил дверь открытой. Но прохлады это не прибавило. Воздух на улице был раскален больше, чем в доме. К тому же становилось жарче.

— Слушай, по-моему, там где-то внизу журчит вода, — сказал я Марку. — Может, пойдем погуляем?

— Ты выдаешь желаемое за действительное. На улице еще хуже. Жарко — залезь в душ.

— А где здесь душ?

Марк лениво поднялся с кровати.

— Пойдем спросим.

Выходя из комнаты, мы обнаружили, что дверь не запирается. Это несколько насторожило Марка.

— Брось! Воровать здесь некому, — сказал я.

Но Марка это не особенно успокоило. Между тем дом как вымер, и мы все-таки вышли в сад. Он был огорожен витиеватой железной решеткой, и воды в нем не имелось. Тогда мы направились к воротам, охранявшимся кордоном иезуитов.

— Вы куда, господа? — окликнули нас. — Вернитесь!

— Почему?

— Приказ святого Игнатия Лойолы.

Марк помрачнел еще больше.

— Ну что ж, пошли обратно, — вздохнул я.

На пороге нас встретил сам основатель Общества Иисуса. Он был явно не в духе.

— Как вы смели открыть окно? — прогремел он. — Вы мне весь дом изжарите!

— Но, падре, очень душно, — попытался оправдаться я.

— У вас что, кондиционера нет?

Тьфу! Блин! Дикие мы люди. Так, значит, здесь кондиционер! Впрочем, а почему дикие? Просто у нас куда холоднее. Зачем в нашем климате кондиционеры?

— Мы не знали.

— А ну идите сюда! — крикнул Лойола тоном учителя, собирающегося немедленно выпороть нерадивого ученика. Я с опаской подошел. Марк подтянулся следом.

Тогда святой Игнатий взял со стола лист бумаги и ручку и нарисовал на нем странный символ, напоминающий правозакрученную свастику, но трехлучевую и с закругленными, а не ломаными концами и кругом в центре.

— Что это за знак? — резко спросил Лойола.

Мы переглянулись и дружно пожали плечами. Святой так и буравил нас глазами Но, верно, буровые работы не дали ожидаемых результатов, и он зло швырнул бумагу на стол.

— Идите и включите кондиционер. Окон не открывайте. В пять часов я жду вас на мессе.


— Старый брюзга, — шепнул я Марку уже возле двери нашей комнаты. — Не понимаю, как мог до этого докатиться человек, объявлявший себя рыцарем Пресвятой Девы и один ходивший проповедовать в Палестину?

— Как до этого мог докатиться бывший офицер? — вздохнул Марк.

Мы честно закрыли окно и повернули на холод регулятор кондиционера. Сразу стало легче. Марк перевел дух и вдруг застыл посреди комнаты.

— Петр, здесь был обыск.

— С чего ты взял?

— Сумка моя чуть-чуть не на месте, и твоя тоже. Стул стоял не совсем так, его повернули к столу. Аккуратные, сволочи, но они недооценили, с кем имеют дело.

— Марк, у тебя фобия.

— Проверь лучше свои вещи.

Я проверил. Все было на месте. Марк тоже не обнаружил пропажи, но мрачно заключил:

— Не нравится мне это!

Я развел руками. Мне это тоже не особенно нравилось. В обыск я не верил, но нас отсюда не выпускали, и это было реально, а Лойола вел себя более чем странно. Тем временем в комнате стало холодно, даже слишком. Как в холодильнике. Я застучал зубами и передвинул регулятор кондиционера на «Жарко». Проклятый прибор мигом среагировал, и через полчаса мы снова задыхались. Мы просражались с дурацкой машиной до самого времени мессы, плюнули и пошли в часовню.

— Сегодня службы не будет, — объявил нам в дверях молодой иезуит. — Падре стало плохо! — и посмотрел на нас так, словно это мы — первопричина всех несчастий

Лойолу мы увидели только поздно вечером. Нас пригласили в его комнату и позволили подойти к кровати. Святой лежал на высоких белоснежных подушках, тяжело дышал и страдальчески смотрел на нас.

— Совсем довели старика, — пожаловался он. — Топаете, стучите, с кондиционером творите непонятно что!

— Извините, — пролепетал я.

— Что вы хотите от бедного отшельника? — тем же гоном продолжил Лойола. — Я больше ничего не решаю в Обществе Иисуса. Вам нужно говорить с генералом ордена Педро Аррупе. Он был во Франции и сейчас возвращается домой. Если вы завтра утром выедете ему навстречу, то найдете его в Фуа. Я поставил его в известность. Он будет ждать вас.

— А может быть, мы подождем его здесь? — осторожно предположил Марк, но иезуиты посмотрели на него так, словно он задумал убийство: «Приехали, побеспокоили святого отшельника, довели до инфаркта своими безобразиями и хотят чего-то еще!» Марк понял и замолчал.

— Спасибо, падре, мы завтра выезжаем, — подытожил я.

Наступило утро.

— Неужели ты веришь этому интригану? — спросил Марк, когда мы садились в машину. — Попомни мое слово: он что-то задумал.

— Ты слишком подозрителен.

— Господь сказал, что Лойола руководит орденом, а теперь он от этого отрекается. Ты кому больше веришь, Господу или этому иезуиту?

Я пожал плечами:

— Все могут ошибаться.

— И что такое Фуа? Что ему там делать? Почему Фуа?

— Не знаю.

Марк вздохнул.

— Мы должны связаться с Господом и немедленно. Мы же обещали отчитаться!

— Телефоны в сумке, — устало сказал я.

Марк выпотрошил мою дорожную сумку и наконец извлек откуда-то со дна телефон. Затем выдвинул антенну и попытался набрать номер. Но телефон не реагировал.

— Может быть, от жары, — предположил я. — Кстати, здесь тоже, наверное, есть кондиционер…

— Ха! «От жары!» От иезуитов. Недаром они обыскивали нашу комнату.

— Попробуй мой. Может, он в порядке.

Марк попробовал, но с тем же результатом.

— Все! — заключил он. — Мы никуда не едем, пока не свяжемся с Господом.

— Как? — невинно поинтересовался я. — Из автомата позвонить? Куда? В администрацию Первого Консула?

Марк задумался.

— Пожалуй, не стоит.

Да, автомат не «вертушка». Пропускать информацию через десяток лишних ушей не хотелось.

— Слушай, — наконец сказал он. — Ты вроде программист?

— Да.

— Вот, мне тут Филипп написал что-то такое. Я в этом все равно ничего не понимаю, — и он протянул мне изрядно помятый клочок бумаги. На нем был написан самый натуральный электронный адрес, причем московский.

— Да, e-epis. Это Филиппа?

— Его! — обрадовался Марк. — Значит, мы напишем Филиппу, а он передаст Господу. Это можно будет сделать?

— Да можно-то можно? Думаю, здесь нет недостатка в компьютерах с модемами. Только писать что-то в электронном письме — это все равно что кричать об этом на площади. Интеррет — это же проходной двор!

— И что, никакой защиты информации? — расстроился мой спутник.

— Практически.

— Ничего, я напишу так, что будет понятно только Господу.

— Только недолго. Я все же считаю, что мы должны поехать в Фуа.

Марк посмотрел на меня, как на идиота.

Путешествие оказалось более приятным, чем к Лойоле, поскольку я нашел кондиционер и закрыл окна.

Компьютер с выходом в сеть мы обнаружили в ближайшем кемпинге; и арендовали его за бешеные деньги — пять солидов в час. Но ничего не поделаешь. Марк был упрям как бык. Куда скаредность делась! Письмо он послал странное (то есть послал его я, а он только придумал). Оно содержало единственное слово «Фуа» и знак вопроса. Я усмехнулся.

— И это отчет?

— Да, отчет, — уверенно сказал мой напарник. — Господь все поймет.

Я пожал плечами.

— А теперь поедем в Фуа.

— Никуда мы не поедем. Надо дождаться ответа.

— Ты что, с ума сошел? Ответ будет самое раннее вечером, а скорее всего завтра утром. Генерал ордена не будет ждать нас столько времени.

— Ну и черт с ним!

— Ладно, сиди здесь как приклеенный! А я поеду, — и я направился к выходу.

— Подожди. Научи меня сначала обращаться с этой штукой, — Марк указал на компьютер. — А потом убирайся на все четыре стороны

Я вздохнул и сел рядом. Марк отличался редким компьютерным дебилизмом, и я по полчаса объяснял ему, на какую клавишу надо нажать, чтобы принять почту, послать почту, создать письмо, уничтожить письмо… Наконец он меня достал. Я выразительно посмотрел на часы. Было далеко за полдень.

— Ну извини, Марк. Дальше сам разберешься. Я еду.

— А ну сядь на место. Никуда ты не поедешь, я сказал!

— Я не солдат. А ты не прапорщик на плацу! — я подхватил свою сумку и вышел из комнаты. Этот солдафон, верно, смирился с нашей разлукой и не стал меня преследовать. Я сел в машину, ничуть не раскаиваясь в том, что оставляю этого идиота без средства передвижения.

ГЛАВА 5

Я чуть коснулся руля, и «Фольксваген» послушно вписался в очередной поворот. У обочины стоял парень, по виду студент, и голосовал. Бывало, мне тоже приходилось выходить на трассу. Однажды попался «летающий» «КамАЗ». Дождь жуткий, трасса мокрая, а деревья за окном так и мелькают. Смотрю на спидометр: «ноль». «А что со спидометром-то», — спрашиваю у водилы. «Да сломан давно». Оборачивается он ко мне, и до меня доходит: баба Я усмехнулся, вспоминая автостопскую юность, подрулил к краю дороги и остановился.

Парень был высок и худ, волосы имел черные и слегка вьющиеся, а черты лица тонкие и благородные. Я подумал, что, наверное, так выглядел д'Артаньян, если добавить усы и бородку. Когда он устраивался на сиденье справа от меня, мне почудилось в его облике что-то неуловимо знакомое, как забытое слово, которое крутится где-то на периферии сознания, а вы все никак не можете вспомнить.

— Quo vadis? — спросил я. Это было одно из немногих выражений, которые я помнил на латыни, кроме компьютерных терминов, так что не очень надеялся, что пойму ответ.

— Здесь недалеко, в горах, — ответил пассажир по-французски и мило улыбнулся. И снова, как молния, которая на мгновение осветила какое-то скрытое знание и вновь погасла. Эта улыбка! А главное — я понял, что он сказал, и понял с легкостью, труднообъяснимой полузабытыми уроками пятнадцатилетней давности. Испанский, теперь французский… Интересно, это общее правило?..

— Вы студент? — я с удовольствием отметил, что говорить по-французски тоже получалось.

— Да-да, сейчас каникулы. Путешествую автостопом.

Он зачем-то внимательно изучал мои руки, спокойно лежащие на руле. Да нет ничего примечательного в моих руках!

— Сорбонны? — с уважением поинтересовался я.

— Да, — рассеянно ответил он — Сейчас будет развилка Вы не могли бы повернуть налево, на верхнюю дорогу? Здесь недалеко. Это не займет много времени.

Я пожал плечами и повернул налево. В общем-то, я не торопился. Верхняя дорога, оказалось, уже вилась в тени буков и акаций, действительно круто забирая вверх. Слева возвышались желто-черные отвесные скалы с гротами в зарослях плюща, а справа, далеко внизу, лежала долина. Желтые поля подсолнухов и светло-лиловые — кукурузы, аккуратно разгороженные проволокой на низких колышках и узкими полосками кустарника на лоскуты частных владений. Луга с белыми французскими коровами, А дальше, по отрогам гор, — темная зелень елового леса. И «chateau», «chateau», «chateau» (то бишь замки), торчащие почти на каждой горе.

Мы повернули, и скалы сменились пологим зеленым склоном. Вдруг двигатель заглох, и машина остановилась как вкопанная. Я выругался, вылез из автомобиля и открыл капот. Насколько я любил водить машину, настолько ненавидел копаться в ее внутренностях. Компьютер — другое дело. У компьютера кишки чистенькие, приятные. А здесь все в каком-то масле и бензином воняет. Моих скромных знаний в области автомобилестроения не хватило на то, чтобы найти поломку, и я с досадой захлопнул капот и вернулся в машину, Попытался завести. Тщетно.

Студент, усмехаясь, посмотрел на меня.

— Встаньте и выйдите из машины! — тихо, но властно сказал он.

— Так вот оно что! — взбеленился я. — Это твои проделки! Что, ограбление? Не выйдет!

В бардачке у меня хранился пистолет, которым я, правда, не особенно умел пользоваться. Но все же я молниеносно сунул руку в бардачок. Тот оказался пуст. Зато в бок мне упиралось что-то твердое.

— Это то, что вы искали, — спокойно заметил автостопщик. — Встаньте и выйдите из машины. Пистолет заряжен, сами знаете. Это не ограбление.

— А что же? — возмущенно спросил я, вылезая из «Фольксвагена».

— Гораздо хуже. Вверх по склону. И не заставляйте меня ждать!

— Что хуже? — попытался выяснить я, но парень требовательно смотрел на меня, а еще требовательней на меня смотрело дуло пистолета. И я поплелся вверх по осыпающимся камням и сухим колючкам.

Наверху поддельного студента ждали два амбала, одетые, как ни странно, в цивильное, и на меня уставились еще два ствола.

— Камиль! — бросил «студент» одному из амбалов. — Надень на него наручники.

— Да, монсеньор.

— Жак, держи его на прицеле.

Этот самый Камиль не слишком вежливо заломил мне руки за спину, я дернулся и уперся локтем во что-то твердое. Это оказался живот амбала. Очевидно, дополнительный объем бандитам придавали надетые под пиджаки бронежилеты.

Перед моим носом появился чистенький белый платочек и мелькнули тонкие пальцы «монсеньора». Он завязывал мне глаза.

— Пошли!

Дорога поднималась вверх между колючими кустами. Скорее всего ежевики. Здесь она с успехом заменяет колючую проволоку в оградах частных владений. А частные во Франции даже дороги. Итак, вероятно, мы ступили на чью-то «prive» территорию, что ничуть не сказалось на ее окультуренности. Трава и скользкие камни, наверное, выступы скалы. Подозреваю, что мы шли просто по целине, по горам. Но упасть мне не давали, заботливо поддерживая под руки.

Вскоре впереди послышался гул, поднялся ветер. «Вертолет», — предположил я и оказался прав: меня запихнули на сиденье, и мы поднялись в воздух. Трудно сказать, сколько мы летели. Недолго, может быть, полчаса. Там, куда мы приземлились, меня извлекли из вертолета, долго вели по каким-то лабиринтам и наконец заперли в комнате, так и не развязав и не сняв повязки с глаз.

Время тянулось медленно и занудно. У меня ничего не взяли: часы швейцарские, довольно приличные, документы и кошелек, далеко не пустой, — все было на месте. Тогда на что я им сдался? Выкуп? Они знают, кто я? Они — враги Господа?..

Мои размышления прервал скрип открываемой двери — меня снова куда-то повели.

Винтовая лестница. Холод стены. Гулкие камни коридора. Поворот. Еще и еще. Черт ногу сломает!

Передо мной распахнулись двери и закрылись за моей спиной. Я почувствовал, что кто-то развязывает платок. Повязку убрали, и я чуть не ослеп от яркого света.

Это был большой зал с высокими сводами, судя по каменным стенам и узким, напоминавшим бойницы окнам, принадлежавший какому-нибудь средневековому замку. Сквозь «бойницы» пробивались прямые лучи закатного солнца, широкими светлыми ножами разрезая сумерки зала, и падали на многочисленные штандарты и знамена исключительно пурпурного бархата. На знаменах соседствовали глаза, циркули, треугольники, чаши и различных форм кресты. Я подумал, что у здешних хозяев в голове жуткая каша. Хотя, возможно, каша в голове была как раз у меня.

В конце зала на почетном месте располагалась старинная мраморная статуя, изображавшая пастуха, держащего на плечах овцу, а перед ней вдоль длинного стола на обитых красным бархатом высоких стульях расположилось некоторое общество, возглавляемое давешним «студентом». «Студент» был одет в странные свободные одежды пурпурного же цвета, украшенные кистями. Этот наряд мог бы показаться карнавальным, если бы его обладатель не держался столь величественно. И теперь, когда я уже не принимал его за праздношатающегося автостопщика, когда с него спал этот демократический налет, я наконец понял, кого он мне напоминает. Во главе стола сидел молодой человек, отдаленно похожий на Учителя. Его сподвижники были одеты в белое и весьма различались и по внешности, и по возрасту. Был даже один старец, на правом плече у которого сидел огромный орел и лениво переступал лапами. При этом когти его бесцеремонно впивались в плечо хозяина, а тот даже не реагировал. И я подумал, что под одеждой у старика власяница или кольчуга для умерщвления плоти Она бы ему очень пошла.

Обладатель орла посмотрел на меня каким-то уж очень пронзительным взглядом и кивнул «студенту». Бессмертный? Я поежился. Все это слишком напоминало суд инквизиции. Их было двенадцать. Со «студентом» тринадцать.

— Монсеньор Навигатор, — с уважением обратился к «автостопщику» темноволосый «судья» лет пятидесяти, — вы уверены? Это он? Есть то, о чем вы говорили?

— Да, никаких сомнений. Отец Иоанн того же мнения. — Он посмотрел на старца. Тот снова кивнул. Орел расправил крылья и пренеприятно крикнул.

— Да кто вы такие, в конце концов? — наконец выпалил я. — Что вам от меня нужно? По какому праву?

— Меня зовут Жан Плантар де Сен Клер, — спокойно представился «навигатор». — А замок — Монсальват.

Я нервно расхохотался.

— Может, и Святой Грааль у вас?

— Смотря что вы под этим понимаете, — серьезно ответил Жан Плантар. — У слова «Грааль» много значений.

— Чашу, в которую была собрана кровь Христа, конечно.

— А-а. Нет, уже не здесь. Мы ее переправили. Ну что, мы удовлетворили ваше любопытство? — тон Плантара стал жестким. — Теперь мы будем задавать вопросы, — не дожидаясь ответа, сказал он. — Нас интересует человек, называющий себя Эммануилом. Вы знакомы?

Ну конечно! Кто же еще?

— Вы и главу государства надеетесь захватить посреди дороги?

— Нет. С ним мы поступим иначе. Последнему в роду, конечно, не сравниться с первым, но в данном случае… — «навигатор» задумчиво теребил кисть своего странного одеяния. — Так, значит, знакомы. Вас он послал в Испанию? Куда остальных?

— Не ваше дело.

— Вы даже не представляете, насколько наше.

— Монсеньор, — тихо сказал полный лысоватый человек, сидевший справа от Плантара. — Сейчас бесполезно с ним разговаривать. Давайте дождемся Клода Ноэля.

— Я не уверен, что это поможет, — задумчиво проговорил «навигатор».

— Да что мы вообще с ним разговариваем? — возмутился старец. — Он достоин смерти! Надеюсь, здесь все это осознают. И вы, Жан, вы что — не понимаете, что происходит?

Орел переступил лапами и хищно уставился на меня.

— Он нам еще пригодится, — спокойно заметил Жан, и я вздохнул с облегчением. — Пусть его уведут.

Меня вели куда-то вниз. Запахло сыростью. Электричества не было — только свеча, что держал один из охранников. Ее трепещущее пламя слабо освещало узкую крутую лестницу со стертыми ступенями и голые каменные стены. Наконец мы оказались в довольно широком подземном коридоре, оканчивающимся ржавой железной решеткой. Мне развязали руки, отперли решетку и толкнули за нее. Я упал на что-то влажное и слегка колючее и решил, что это солома. Свет свечи удалялся и скоро исчез совсем. Я остался в полной темноте. Рядом что-то зашуршало. Возможно, крыса. Нет, крыса, конечно, очень милое животное, если она ухоженная, домашняя и сидит у тебя на плече. Но здесь! Я представил себе нечто отвратительное и облезлое. Меня передернуло. Я сел на предполагаемую «солому» и обхватил руками колени.

Кто они были, мои похитители? Я когда-то читал о высшем красном масонстве. Похоже. Но при чем здесь пастушок с овечкой — «пастырь добрый», раннехристианский символ? Вроде бы масонам положено почитать Хирама — строителя Иерусалимского храма. Хотя черт их разберет! И почему они подчиняются этому мальчишке, вплоть до седого старца, смотрящего ему в рот? Что они в нем нашли? Впрочем, наш Господь тоже молод… Но почему они похожи, Господь и этот Плантар? Хотя не так уж и похожи, просто один тип лица…

Казалось, обо мне забыли. Я давно проголодался, но никто и не думал нести еду. Да, конечно, я же, по их мнению, достоин смерти. Зачем им лишние расходы!

Непроглядная тьма давила и сжимала в своих объятиях, как огромный спрут. Я старался дышать ровнее, но воздух был сырым и затхлым. Где-то далеко капала вода.

«Зачем им Учитель? — продолжал размышлять я. — Они же не инквизиция. Что Плантар там плел о Монсальвате? Этот замок? Ха! Но, возможно, это какой-то тайный орден, и Учитель их ну никак не устраивает. Сатанисты? Тьфу! А „пастырь добрый“? Я совсем запутался.

Ладно. Главное — выбраться отсюда, если это только возможно.

Я на ощупь обследовал место заключения. Те же каменные стены, что и у лестницы, каменный пол, глухая решетка, причем прочная, не поддается. Я простукал все плиты и стены. Ни одной с глухим звуком! Прощупал швы между камнями. Безнадежно! Если бы у меня хотя бы был нож!

В животе бурлило, но глаза слипались. Наверное, уже было давно за полночь.

Я обреченно устроился на вонючей соломе и позволил себе заснуть.

Меня разбудил шорох где-то наверху и, кажется, вскрик или стон. Я сел на полу и открыл глаза, от которых, впрочем, все равно не было никакой пользы. Но вот в коридоре замерцал свет свечи. Я вскочил и прильнул к решетке.

— Петр, — донесся до меня тихий шепот. — Ты здесь?

— Боже мой, Марк! Я не сплю? Это действительно ты?

— Я, я! Потише! У них здесь охраны как в президентском дворце!

— Как ты нашел меня?

— Потом расскажу. Некогда сейчас языком болтать!

Послышался звон ключей, и решетка со скрипом открылась. Я бросился на шею Марку.

— Спасибо! Ты мой единственный друг!

— Отцепись. Потом будешь благодарить. Нам надо еще наверх подняться.

Наверху я споткнулся о труп одного из охранников, но это меня уже не особенно расстроило, ибо в лицо мне ударил ночной горный ветер, наполненный пением цикад, напоенный запахами трав, акаций и кипарисов.

Мы находились на небольшой скальной площадке, и прямо перед нами стоял вертолет с лопастями, обвисшими, как уши побитой собаки.

— За мной, к машине! — скомандовал Марк и кивнул в сторону вертолета.

Я бросился за ним, Мы забрались в кабину, и Марк деловито уселся на место пилота.

— Ты что, умеешь водить вертолет? — удивленно спросил я.

— Конечно, не зря же Господь поручил мне охранять тебя, как дитя малое. Я много чего умею, — и он явно со знанием дела начал нажимать какие-то кнопки и рычажки.

Двигатель завелся, и вертолет плавно поднялся в воздух. Я оглянулся. Справа от нас действительно возвышался замок с четырьмя увенчанными зубцами башнями Старинный замок. Кажется, это называется романский стиль в архитектуре. А над черным силуэтом замка в зеленоватом небе плыла огромная полная луна. Наш вертолет качнулся и круто забрал влево, влетев в узкое ущелье между скалами. И «Монсальват» скрылся из виду.

— Ну, так как ты нашел меня? — спросил я, когда мы поднялись над вершинами гор; они уже не целились в нас черными выступами, и мне стало спокойнее.

— Купил старую развалюху у хозяина кемпинга и поехал за тобой.

— Зачем?

— Господь поручил мне это. Я же говорил. Он велел не оставлять тебя без присмотра.

— Какая забота! — я даже обиделся. Что я, младенец, которому нужна нянька! Хотя, с другой стороны, лестно.

— Если бы не я, ты так бы и остался в том подземелье.

— Ладно, не занудствуй! А дальше?

— Дальше я нашел твою брошенную машину и поломанные колючки на склоне. А недалеко от вершины — место посадки вертолета. Потом было труднее. Но я встретил какого-то местного пастуха и порасспросил. Он сказал, что вертолет полетел в сторону ущелья. Там вроде бы что-то есть. Но они, местные, туда не ходят. Место дурное. Скалы отвесные, осыпи, каменный хаос. В общем, оттуда еще никто не возвращался, как с того света. А я пошел. И ничего. Правда, по скалам пришлось полазить.

Мы оставили вертолет и пересели в машину Марка.

— А как же мой «Фольксваген»? — с сожалением спросил я.

— Плюнь! Меченая машина. Они знают твой номер.

Я вздохнул.

— Куда теперь?

— В Австрию.

Я удивленно поднял брови,

— Приказ Господа. Я получил от него письмо по компьютеру.

Научил на свою голову! Марк ради службы освоил-таки эту премудрость. Я им искренне восхитился.

— Опять самолетом? — обреченно спросил я.

— Я не сумасшедший в аэропортах светиться.

Я вздохнул с облегчением.

В первом же кемпинге я попросил телефонную книгу. Жана Плантара там не оказалось — верно, имя было вымышленное или, возможно, телефон запрещен к распространению. Зато Клодов Ноэлей было по крайней мере человек триста. Я просмотрел первые пятьдесят и сломался.

— Извините, можно ли от вас выйти в «Интеррет»? — спросил я у хозяина.

— Ну, если заплатите…

Я кивнул.

Я запустил «Интеррет Explorer» и вызвал поисковую систему.

«Плантар — старинный дворянский род, ведущий свое происхождение от королей из династии Меровингов». Гм… Интересно. Дальше шел список этих самых "Плантаров» с годами жизни. Последним в списке следовал Жан Плантар, оказавшийся несколько старше, чем я думал. Ему было около тридцати, и только у него не был указан год смерти. Значит, последний в роду…

Клодов Ноэлей, к счастью, оказалось значительно меньше, чем в телефонной книге. И я мужественно решил просмотреть все две дюжины имеющихся там личных страниц. Врачи, адвокаты, ресторан «Ноэль», ателье Клода Ноэля, одеколон «Клод»… Вот! «Клод Ноэль — экзорцист». Я хмыкнул. Неужели из меня хотели изгонять бесов?

А потом я не поленился организовать поиск на «Фуа». Все-таки в настойчивом Марковом «почему Фуа?» было рациональное зерно. «Фуа — небольшой городок в Пиренеях, бывшая столица графства Фуа. Имеется старинный замок, ныне инквизиционная тюрьма и представительство Святейшей Инквизиции». Последняя фраза была только на одном из десятка ситусов.

Я задумчиво встал из-за компьютера, вышел из комнаты и вернулся в машину к Марку. В Фуа нам нечего было делать. Он был прав. Святой Игнатий послал нас прямиком в лапы инквизиторов.

ГЛАВА 6

На границе с Австрией два пограничника долго рассматривали наши паспорта, заглядывали под сиденья и попросили открыть багажник и даже капот.

— Слушай, Марк, что это они? — спросил я, когда мы отъехали от пропускного пункта. — Говорят, раньше паспорта-то едва смотрели.

Марк порылся в бардачке и молча протянул мне сложенную вчетверо газету. «Монд», — прочитал я.

«Государственный переворот в Австрии» — гласило заглавие передовой статьи. «Вчера к власти в Австрии пришел так называемый „Всеавстрийский Католический Союз“, клерикально-националистическая организация, выступающая за усиление влияния церкви, расширение прав инквизиции и восстановление Австро-Венгерской империи», — начиналась статья.

Я удивленно посмотрел на Марка.

— Почему ты мне не сказал?!

— Не хотел волновать.

— Ты уж совсем считаешь меня трусливым кроликом!

Марк пожал плечами.


В Вену мы приехали уже вечером. Остановившись в гостинице недалеко от Вестбанхофа [10], мы решили заняться исследованием здешних пабов. Начали с открытой забегаловки на углу, близ Миттельгассе. И здешний светлый «Ципфер» оказался очень даже ничего, по крайней мере лучше баночного. И мы пошли гулять по вечерней Вене.

Вскоре мы оказались на берегу Старого Дуная и поняли, что хотим еще. По всему руслу располагались плавучие кафе, где играла музыка и мигали разноцветные лампочки, а на тот берег к Пратеру [11], сияющему, как новогодняя елка, был перекинут понтонный мост. Впрочем, исследования плавучих пивных дали отрицательные результаты. Места уж слишком злачные и заполненные неграми. Так что вожделенный темный «Ципфер» ждал нас только на том берегу. Аттракционами Пратера мы не заинтересовались и пошли шляться дальше.

— Марк, слушай, — сказал я. — Ты заметил этих ребят с черно-желтыми повязками?

— Еще бы, — хмыкнул он. — Боевички. По всему пути от Вестбанхофа до Пратера.

Но мне почему-то не было смешно. Ребята были вида довольно внушительного, и впечатления не портили даже традиционные пивные животики. Тусовались боевики по двое, по трое, внося нездоровое напряжение в веселую венскую атмосферу.

После Пратера мы, кажется, перешли Дунай еще раз, правда, не помню, в какую сторону, долго плутали какими-то переулками, жутко устали и наконец выскочили к Многообещающей светящейся надписи «Бар Манхэттен».

Мы вошли внутрь и спустились по каменной лестнице в какое-то неприятного вида подземелье. Белые оштукатуренные стены подземелья были расписаны анархистскими лозунгами и разрисованы в стиле придорожных заборов. В воздухе висело густое облако табачного дыма, а недалеко от стойки, на деревянной лавке, лежал неряшливого вида парень, явно под кайфом, и блаженно смотрел в потолок. Я заметил, что Марк изучает его с каким-то уж больно пристрастным интересом, и решил, что моего друга надо срочно отсюда уводить.

— Марк! — позвал я, но тот уже переключился на чтение местного меню, и лицо его просияло.

— Ох, Петр, какие здесь цены! — восторженно воскликнул он,

— У тебя что — денег нет? — возмутился я. — Да я бы не стал пить в этом вертепе, даже если бы мне приплатили!

— Да ладно тебе, чистоплюй. Смотри, как дешево!

Я вздохнул.

— Простите, а на каком языке вы разговариваете? — я уже не удивился, что понял вопрос, хотя он был задан по-немецки. Рядом, возле стойки, стоял румяный белобрысый парень и с любопытством смотрел на нас сквозь очки в круглой оправе.

— На русском, — невозмутимо ответил я по-немецки.

— О! — обрадовался наш собеседник. — А вы слышали, что сегодня утром этот ваш Эммануил захватил Польшу?

— Не «этот наш Эммануил», а Господь, — холодно оборвал я, а Марк свирепо посмотрел на белобрысого.

— Извините, — смутился австриец. — А вы были в России, когда он пришел к власти?

— Да, — непринужденно бросил я, — Мы его лично знаем.

— Да? — окончательно заинтересовался белобрысый. — Давайте сядем за столик, поговорим. Что он за человек? Три пива! — крикнул он официанту.

— Только не здесь! — перебил я. — Но если вы покажете нам приличный бар, то с удовольствием. Расскажем все, что знаем.

— Конечно. Недалеко от Штефанплац есть замечательное место — «Георгий и дракон». Пойдемте!

Я кивнул.

— Кстати, а вы расскажете нам о Польше. Прозевали мы это событие.

— Хорошо. Кстати, меня зовут Якоб Зеведевски, — и он протянул мне руку. Я пожал ее, и моему примеру лениво последовал Марк.

«Георгий и дракон» действительно оказался славным заведением. Стену украшало огромное панно с изображением святого Георгия в средневековых латах. Дракон напоминал тиранозавра, но был гораздо мельче и крылья имел маленькие, как у летучей мыши. На заднем плане под деревом пряталась девушка в платье шестнадцатого века и наблюдала за ходом сражения, а вдалеке виднелась готическая колокольня.

Мы сели за массивный деревянный стол, который, вероятно, должен был вызывать ассоциации со средневековым трактиром. От современности здесь была чистота, мягкий свет и тихая музыка.

Больше всего мне понравилось отсутствие курильщиков.

— Заказывайте «Kaiser Bier», — посоветовал нам новый знакомый. — Это пиво месяца.

Мы послушались и не пожалели… Это да! Пиво так пиво! Бархатное и скорее сладкое, чем горькое. Полнота жизни, острейшее ощущение бытия. Наши приключения показались далекими и нереальными, а Господь Эммануил — досужей выдумкой болтливого посетителя.

Сначала мы насладились темным, потом светлым.

— Так что он за человек? — Якоб вернул мне чувство реальности.

— Он не человек, — ответил я. — Он Господь, и этим все сказано.

Марк согласно кивнул.

— От него такие флюиды исходят, что люди идут за ним, сами того не желая. Он Бог, и это не метафора, — продолжал я. — Чудеса творит, но это ничто перед ним самим — он самое удивительное чудо.

Якоб смотрел с сомнением.

— Сомневаетесь? Это нормально, — сказал я. — Я тоже сомневался, пока не увидел. Увидите — кончатся все сомнения. Пойдете за ним, забыв себя, семью, работу, планы и амбиции. Не вы первый — не вы последний. Сколько уже таких было! Он лечит безнадежных и поднимает мертвых. Я был арестован инквизицией, и он освободил меня. Наступает новая эпоха — эра Христа. Это второе пришествие. Вы еще не поняли?

Якоб поморщился и отпил пива.

— Вы читали Кира Глориса? — спросил я. — Он уже переведен на немецкий?

— Переведен, но не читал.

— Почитайте. Книга затягивает, хочется читать еще и ещё, пока не примешь ее всем сердцем. — Я говорил правду. Возил с собой, перечитывал. — На первый взгляд ничего нового, но слова, как причастие, как просветление, как лестница Иакова. Читаешь и наслаждаешься, и веришь, и тебя захлестывает радость.

— У нас писали, что Кир Глорис — псевдоним Эммануила…

Я таинственно улыбнулся.

— А у вас тут что происходит? Последний оскал Тьмы перед капитуляцией Свету? Между прочим, Эммануил упразднил инквизицию.

Последнее Якобу явно понравилось.

— А у нас эти, — поморщился он. — По всему городу аресты. Скоро жечь начнут… Слушайте, может, я позову своих ребят, и вы расскажете о вашем Учителе?

— А что за ребята?

— «Союз студентов-анархистов», — гордо заявил Якоб. Я вздохнул.

— Учителю это не понравится.

— Нам тоже не нравится мысль о Всемирной империи, но инквизиция хуже, — вздохнул он. — Мы в «Манхэттене» собираемся.

— Только не там! — простонал я.

— Ладно. У моего отца виноградник и херигер в Мёдлинге. Там и соберемся. Правда, виноград в этом году не уродился. Все выгорело. Засуха. Но ничего, молодому вину все равно еще рано.

Мы обменялись телефонами и направились к выходу.

— Кстати, здесь рядом собор Святого Штефана, — сказал Зеведевски. — Вы там уже были?

— Нет пока.

— Обязательно посмотрите. В этом году исполняется восемьсот пятьдесят лет с момента его основания. Романо-готический стиль. Самый большой в Вене колокол. Готика XIV века…

— Завтра, — зевнув, ответил я.


На следующее утро у нас в номере зазвонил телефон. Это был Якоб. Он пригласил нас в хёригер к семи вечера. Оставалась еще уйма времени. Первую половину дня мы посвятили осмотру Музея Истории Искусств и любовались многочисленными Ван Дейками, Крайерами, Брейгелями и единственным Вермеером. Марк, впрочем, предавался этому с меньшим энтузиазмом, чем я, и к концу экспозиции начал откровенно позевывать. Я решил пока больше не мучить его бесценными шедеврами, и мы отправились обедать, а потом в собор Святого Штефана.

Он открылся перед нами неожиданно — огромное здание на маленькой площади, со всех сторон окруженной домами. У входа мы преклонили колено и коснулись рукой земли. Справа, у изображения Мадонны, горели свечи, маленькие и широкие, а не как у нас — тонкие и длинные. Стройные колонны поднимались к кружевным каменным сводам, а вдали, за алтарем, сияли витражи. Мне вдруг пришло в голову, что я уже очень давно не был в церкви. Хотя зачем, если Господь рядом и, вместо того чтобы целовать распятие, можно коснуться губами его руки?

— Петр, — услышал я усталый голос Марка. — Что-то у меня сегодня совершенно не молитвенное настроение. Может быть, я тебя в «Георгии и драконе» подожду?

— Ладно. Только меру знай.

И я один пошел в глубь храма. Справа, из-под одной из витых лестниц на кафедру, на меня ехидно взглянул каменный мастер Пилграм — архитектор собора, а у стен рядами сидели пухлые святые позднего Средневековья.

Я сел на скамью слева от прохода. Раздались звуки органа. Все встали. Священник подошел к алтарю и поцеловал его.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti [12].

— Amen, — ответили все.

И тут со мной начало твориться что-то странное. У меня закружилась голова, и я схватился за пюпитр, чтобы не упасть. Но ничего, прошло почти сразу. Правда, я уже не воспринимал слова молитв, только машинально повторял вызубренные ответы. Отцы-иезуиты в колледже святого Георгия постарались на славу! Я мог бы наизусть отчеканить канон, даже если бы меня разбудили среди ночи. После обряда покаяния все сели, и я вздохнул с облегчением. Но впереди еще была Литургия слова, Евхаристическая Литургия и Евхаристические Молитвы, на которых надо было вставать или преклонять колени.

Первую я выдержал. Но дальше…

Священник взял хлеб и вознес его над алтарем. Затем вино. Последовала молитва над Святыми Дарами. Пропели «Осанну в вышних». Произнесли «Прославление святых». Все опустились на колени.

Стало душно. Странно, такой большой храм — и никакой вентиляции! Витражи расплылись перед глазами и превратились в яркие синие пятна. Голова кружилась. Казалось, собор давит на меня огромным весом каменных сводов. Я попытался встать, чтобы покинуть храм, но ноги подкосились, и на меня обрушилась тьма.

Я почувствовал острый запах нашатырного спирта и открыл глаза. Вокруг меня суетились человек пять во главе со священником.

— Вызовите «Скорую помощь»! — крикнул кто-то. — Возможно, сердечный приступ.

Да со мной сроду не было никаких сердечных приступов. Сердце всегда работало как часы. Да и клаустрофобией я не страдал. Более того, это был первый обморок в моей жизни.

Меня взяли под руки, подняли и усадили на скамью.

— Спасибо, не надо «Скорую помощь», — сказал я. — Мне уже лучше, — и сжал пальцами виски. Все же мне было не так хорошо, как хотелось бы. — Давайте выйдем отсюда! — тяжело дыша, проговорил я.

Мне помогли подняться и довели до выхода. Наконец-то я полной грудью вдохнул влажный теплый воздух. Наверное, недавно прошел дождь, судя по мокрым плитам мостовой. Мне сразу стало легче. Я вышел на Штефанплац и повернул в сторону «Георгия и дракона».

В ожидании обещанных нам в херигере белого, розового и красного, я остерегся пить пиво и вытащил Марка из «Георгия». Мы добрались до Зюйдбанхофа [13] и сели на шнельбан, то бишь местную электричку, в сторону Мёдлинга.

Мёдлинг оказался местом прелестным. Разноцветные домики, и почти у каждого — скульптура мадонны или святого, цветы на окнах, тихие улицы и совсем рядом предгорья Альп. Только вот плотность боевиков на душу населения здесь явно зашкаливала. Они были везде. На улицах, на площадях, в многочисленных отрытых кафе и пабах. Я поморщился.

— Ну и выбрал же Якоб местечко! Может, мы зря с ним языки распустили? Первый раз видим человека! — возмутился Марк.

— Посмотрим, — вздохнул я. — Но будь начеку.


К нашему приходу в херигере, то бишь открытом ресторанчике при винограднике, уже собрался народ, причем не только зеленые студенты, но и люди посолиднее, возможно буржуа. Я удивленно посмотрел на Якоба.

— Это мой отец позвал своих знакомых, — извиняющимся тоном объяснил тот. — Сказал, что им тоже интересно. Слышали, только что по телику передали: Эммануил вошел в Моравию. Это же рядом с нами!

— Господь! — поправил я.

— Господь, — вздохнул Якоб.

Мы с Марком сели за столик. Солнце уже склонялось к закату, освещая влажные листья винограда, оплетавшего деревянные колонны и перекрытия. Свет отражался в каплях, и они загорались разноцветными искрами: чуть повернешься — и другие цвета, феерия заката.

Нам принесли по шницелю и бокалу красного. Шницель был воистину огромен и с трудом умещался на здоровой тарелке: аппетитный кусок мяса в поджаристой шкуре из муки и острый салат в качестве гарнира. А вино было таким ароматным, что обещало затмить «Kaiser Bier».

Я разрезал шницель и взял бокал.

— А если ваш Эммануил захватит Австрию, это не приведет к повышению налогов?

Я поднял голову. Надо мной навис пухлый белобрысый бюргер и смотрел, как на оракула. Если бы один! Бюргеры плотной толпой окружили наш столик, слегка потеснив компанию Якоба, и я понял: не отвертеться! Поставил вино на стол, с сожалением положил вилку и вопросительно посмотрел на них.

— Не будет ли инфляции? — спросил другой.

— А свобода торговли?

— Всемирная Империя — это рай для торговцев и промышленников, — успокоил я. — Никаких границ! Никаких пошлин! Что же касается налогов, он их не повышал. В России он их снизил.

— На что же он ведет войну?

— Многие почитают за счастье умереть во имя Господа.

— Мы не хотим, чтобы наши дети умирали!

— Вас не заставляют, — вздохнул я. — Но когда к власти приходит Господь, глупо сопротивляться. Его власть — благо для всех. И все в его власти. Это не пустые слова. Мы слишком много видели чудесного, когда были рядом с ним. Одним лишь словом он может воскресить ваши засохшие виноградники и сады и заставить цвести яблони среди зимы!

— Так он может восстановить виноградники после засухи? — недоверчиво поинтересовался пожилой бюргер, подозрительно похожий на Якоба. Верно, его отец.

— Конечно, — непринужденно ответил я. — Он разрушил огромное здание инквизиции одним мановением руки. А все ваши бедствия только от того, что вы его еще не признали.

Тут я заметил, что Марк преспокойно долопал свой шницель и принялся за мой. Я подивился, как столько пищи вмещается в общем-то не толстого коллегу, но мне опять помешали прекратить это безобразие.

— Всемирная Империя? — переспросил один из друзей Якоба. — Мне больше по душе Всемирная Республика.

— Всемирная Республика? — я посмотрел на него, как на ребенка. — Всемирная Республика — это власть большинства. А, как говорил Сократ, «большинство не способно ни на великое добро, ни на великое зло, а творит, что попало». Неужели вам не надоели пустышки президенты и болтуны парламентарии? Вы привыкли жить, не замечая власти, и считаете себя счастливыми, если она вам не мешает. «Никакой правитель — не худший вариант», — считаете вы. И вы уже забыли, что власть — это возможность улучшить мир. А если она достается достойному, единственному достойному в этом мире, возможность превращается в реальность. Так что не бойтесь прихода того, кого веками ждали наши предки. Это не беда — это благословение! Мы живем в счастливое время — самое счастливое. Война — только эпизод, одна темная точка в океане света. Она скоро кончится, потому что ни одно сердце не в силах сопротивляться величию Славы Божьей. И кто принял Его — не умрет вовек. И убитые воскреснут — я сам видел воскресения. Что ваши виноградники! Мы все будем возделывать один виноградник — виноградник Господа, который есть Мир!

Мне трудно говорить на публике, куда легче было вещать в «Георгии и драконе» для одного Якоба. Но я нашел в толпе вдохновенное лицо и стал ориентироваться на него. Молодое лицо. Наверное, один из друзей Якоба.

— Я читал Кира Глориса, — сказал молодой человек. — Очень хорошо. Как откровение. Это правда Эммануил?

Я таинственно улыбнулся.

— Кто бы он ни был — книга лишь бледное отражение его самого. Она вас впечатлила? Умножьте это на тысячу, и вы увидите только бледную тень Господа.

Все замолчали. Я взглянул на Марка. Он допивал мое вино, причем перед ним стояли еще два пустых бокала. Когда он успел, ума не приложу.

— А что ваш друг молчит? — раздался голос какого-то неисправимого скептика. — Что он знает об Эммануиле?

— Я умру за него! — проговорил Марк чуть заплетающимся языком и оглядел зал горящими глазами. И кажется, это произвело большее впечатление, чем все мои разглагольствования.

На обратном пути до электрички мне пришлось чуть ли не тащить Марка на себе. Это при том, что я все-таки несколько субтильнее. А он, сволочь, все порывался запеть и взмахнуть рукой, как актер на сцене. Я вздохнул с облегчением, только когда наконец усадил Марка на красный бархат (или что-то в этом роде) мягких сидений шнельбана.

Когда на Зюйдбанхофе мы вышли из электрички, к нам сразу подвалили штук пять боевиков и потребовали документы. Если бы Марк был в рабочем состоянии, я бы послал их весьма далеко, даже не задумавшись. Но Марк был нефункционален, и я счел за лучшее подчиниться. Эти самые долго изучали наши паспорта, сверяя тамошние фото с нашими физиономиями, и наконец приказали следовать за ними.

— Это почему? — возмутился я. — У нас все в порядке!

— Ваш друг пьян!

— Ну и что? С каких это пор Вена стала городом трезвенников?

— Ну и что? — вяло повторил Марк и с вызовом взглянул на боевиков мутными глазами.

— С тех пор как к власти пришел Всеавстрийский Католический Союз, — спокойно пояснили мне, проигнорировав вопрос Марка. — Пошли!

И я покорно поплелся за боевиками, надеясь, что надолго это не затянется. А Марка так вовсе подхватили под руки. Нас довели до полицейского участка и там, вместо того чтобы отпустить, погрузили в машину и привезли — куда бы вы думали? Правильно. Тьфу, черт! С тех пор как я услышал о новом пророке, я только и делал, что сидел в тюрьме!

На следующее утро Марк протрезвел и сосредоточенно курил в форточку, стоя на кровати у окна. Впрочем, это не спасало. Все равно табаком воняло на всю камеру. Вот напасть, оказаться в одной камере с курильщиком!

— Если бы не твое пьянство!.. — начал упрекать я.

— Ха! Ты что, действительно думаешь, что они отлавливают тех, кто навеселе, и развозят их по тюрьмам? Ерунда! Да эти ребята закладывают побольше моего.

— Так в чем же дело?

— Ты что, еще не понял? — он зло стряхнул пепел прямо на одеяло. — Нас ждали. Именно нас. Нас кто-то выдал.

— Ну и кто?

— Да хотя бы твой любимый Якоб. Или его дружки. Или папочка. Или дружки папочки, — он пожал плечами и отвернулся к окну.

Я вздохнул.

ГЛАВА 7

На следующее утро нас разбудили ни свет ни заря, вытолкали из камеры и куда-то повели. В результате мы оказались в большой комнате с зарешеченным окном. Я взглянул на людей, сидевших перед нами за длинным широким столом, и сразу все понял.

— Инквизиция, — шепнул я Марку.

Он усмехнулся:

— А ты говорил «пьянство»!

Председательствующий, полный лысоватый человек в белой сутане, подпоясанной вервием, положил перед собой какую-то несерьезную бумажку, наполовину исписанную шариковой ручкой, и начал читать:

— Ты, Питер Болотоф, и ты, Марк Шевтсоф, обвиняетесь в ереси и пособничестве врагу католической церкви, гнусному еретику, именующему себя Эммануилом Первым и Господом. Мы объявляем вам, что сегодня на площади Святого Штефана состоится святое аутодафе и вы будете переданы светским властям для наказания.

— Но мы российские граждане! — воскликнул я. — Вы не имеете права! У нас дипломатические паспорта!

— Дипломатические паспорта, выданные Эммануилом? — усмехнулся инквизитор. — Его изображение сгорит сегодня еще раньше вас.

— Но где следствие? — не унимался я. — Где суд? Так не делают! — я посмотрел на Марка, ища поддержки. Он был спокоен, как десять танков.

— Следствие излишне, — жестко прервал лысоватый. — Для приспешников Эммануила один приговор — смерть, и мы не собираемся откладывать его исполнение. Вы хотите исповедоваться перед казнью? Это облегчит вашу участь. Костер будет заменен удушением.

— Костер?!

— Не думаю, что светские власти будут столь милосердны, что прислушаются к нашей просьбе поступить с вами возможно более кротко, — усмехнулся инквизитор. — Но вряд ли они решатся на пролитие крови. Так вы собираетесь исповедоваться?

Я смешался. Уж больно не хотелось исповедоваться этим гадам. Но костер! О Боже!

— Мы не будем исповедоваться ни одному священнику, не признающему Эммануила нашим Господом, — раздался ровный голос Марка. — Только Господь достоин выслушать наши исповеди. Мы поклялись служить ему, и он — наш государь и духовник.

Я уже открыл рот, чтобы немедленно возразить, чтобы выкрикнуть, что Марк не имеет никакого права решать за меня, что да, я непременно исповедуюсь. Но я взглянул на своего друга и промолчал.

Только когда на нас стали надевать льняные балахоны с изображением мечущихся в огне бесов, Марк несколько потерял самообладание.

— Что это за маскарад? — пробурчал он.

— Это, кажется, санбенито, — вздохнул я. — Одежда осужденных на сожжение.

— А, — сразу успокоился Марк и взял в руки свечу.

Мне тоже пихнули зажженную свечу, и она, признаться, несколько задрожала в моих руках.

— Не дрейфь, Петр, — тихо сказал Марк. — Смотреть тошно. Они торопятся, значит, боятся.

— Чего? — обреченно спросил я.

— От страха ты совсем разучился соображать! Если позавчера Господь был в Моравии, как ты думаешь, где он теперь?

— Во всяком случае, не так близко, если они надеются провести аутодафе. Между прочим, долгая церемония.

— Ты маловер, Петр, как все интеллигенты. Если Эммануил — Господь, а мы — его апостолы, разве он позволит нам погибнуть?

— А ты знаешь, что стало с апостолами Христа?

— Что? — заинтересовался Марк.

— Они были казнены. Все, кроме Иоанна.

— Но не раньше, чем он сам, — жестко заметил Марк. — И они его предавали, — он выразительно посмотрел на меня, — а не он их.

Тем временем нас вывели на улицу и поставили в конце весьма внушительной процессии осужденных. Впрочем, свечи были только у нас, и остальные несчастные бросали на нас испуганно-сочувственные взгляды. Я облизал губы. Я не помнил, что означают эти самые свечки, но явно ничего хорошего.

За нами пристроились инквизиторы во главе с высоким парнем в лиловой мантии, и нас повели по улицам Вены. Над городом разливался благовест. Нежные голоса колоколов старинных церквей сплетались с басовитым пением Памерина, огромного колокола на башне Святого Штефана. Памерин приближался. Нас вели туда.

Впереди, в толпе «примиряемых с церковью», я увидел несколько буржуа из херигера и отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды. Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.

Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было! Видимо, сам Бог Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них и его путь был легким.

На Штефанплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке. Ясно — это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: «клетки для покаяния», но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения приговоров, а за помостом — два столба с заготовленными хворостом и дровами: будущие костры. Еще дальше — синий автобус с надписью «TV» и толпа журналистов. Я брезгливо поморщился.

— Марк, кажется, они собираются это транслировать.

— Кто бы сомневался! Но вот что они будут транслировать — это мы еще посмотрим

— Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?

Марк вздохнул:

— Костер не зажжен, и я еще не на костре.

Справа от помоста был возведен амфитеатр ступеней в двадцать пять, покрытый коврами. Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры — из оперы. Напротив этого был выстроен еще один амфитеатр, вероятно того же стадионного происхождения, но без ковров. И нас, осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным парнем в лиловом. Неужто Великий инквизитор?! Туда же внесли знамя инквизиции, красное, бархатное, с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигуры святого Доминика.

Началась обедня.

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, — произнес священник, и мне к горлу подступила тошнота, уже знакомая по собору Святого Штефана, и голова слегка закружилась. Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.

Хвала Господу, мессу довели только до Евангелия. В этом месте епископ взошел на кафедру, и началась проповедь.

— Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и мертвых…

— Он уже пришел! — выкрикнул Марк. — И прежде всего он будет судить вас!

Его тут же схватили приставленные к нему полицейские и усадили обратно на место.

— Молчи! Иначе мы заткнем тебе рот! — прикрикнули на него.

Марк усмехнулся:

— Вам недолго осталось!

— Марк, не надо! — взмолился я. — Мы все равно ничего не сможем сделать. Будет только хуже.

— Ладно, — Марк положил руку мне на плечо. — Только ради тебя.

Вдруг среди инквизиторов началось какое-то движение, послышались взволнованные приглушенные разговоры, и Великий инквизитор поднял худую руку и сделал оратору знак закругляться. Тот несколько расстроился, но закруглился, напоследок сравнив «Прекрасную Деву Инквизицию» с шатрами кедарскими и палатками соломоновыми. Стали объявлять приговоры. Для этого осужденных вводили в клетки и ставили на колени. «Примиряемым с церковью» назначили церковное покаяние сроком от трех до семи лет.

— Они и три дня не продержатся, — усмехнулся Марк.

Да, отцу Якоба и бюргерам можно было только позавидовать.

«В день Всех Святых, в праздник Рождества Христова, в праздник Сретения Господня и каждое воскресение Великого поста обращенный обязывается присутствовать в соборе при церемонии в одной рубашке, босиком, с руками, сложенными накрест, и принимать от епископа или пастора удар лозою, кроме Вербного воскресения, в которое будет разрешен. В Великую среду он опять должен будет явиться в собор и будет изгнан из церкви на все время поста, в которое обязан приходить к вратам церкви и стоять во все время богослужения. В Святой четверток станет на том же месте и будет снова разрешен. Каждое воскресение поста он входит в церковь в надежде разрешения и опять становится у врат церковных. На груди постоянно носит два креста цвета, отличного от платья».

Подумаешь! Тем более что не сегодня-завтра здесь будет Господь и все отменит.

Настал наш черед. Нас с Марком тоже загнали в клетки и поставили на колени.

— Мы объявили и объявляем, — гласил приговор, — что обвиняемые Питер Болотоф и Марк Шевтсоф признаны еретиками, в силу чего наказаны отлучением и полной конфискацией имущества. Объявляем сверх того, что обвиняемые должны быть преданы, как мы их предаем, в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с виновными милосердно и снисходительно.

Нас потащили на костры и привязали к шестам. Даже теперь Марк умудрялся не терять самообладания и смотрел на меня ободряюще. Перед нашими кострами был разложен еще один, поменьше и без шеста. Его и подожгли в первую очередь.

Телевизионщики оживились и подкатили поближе, скользнув по нам любопытными глазами своих камер, и сосредоточились на маленьком костре. Там сжигали изображения еретиков, скрывавшихся от суда инквизиции. Первым вспыхнул портрет Эммануила, грубо намалеванный черной краской на большом листе бумаги. Я даже не сразу узнал Господа. Ни его обаяния, ни величия — карлик с чужим злым лицом. Впрочем, мне было бы тяжелее, если бы изображение было похоже на оригинал. Пламя поднялось выше и отразилось в ультрасовременном стеклянном здании, построенном здесь для контраста со старинным собором, отразилось и распалось на квадраты стекол, как оцифрованная картинка.

Кажется, в этом момент я еще надеялся, что этим все и кончится, что ограничатся сожжением изображений, а нас отвяжут и отведут в тюрьму. Не сожгут же нас в самом деле! Но я ошибся. Наши костры зажгли. От церковных свечей, под колокольный звон и крик: «Оглашенные, изыдите!» Или мне это только послышалось? Я закашлялся от дыма, а стеклянное здание слева превратилось в одно оцифрованное пламя. Сквозь клубы дыма я попытался поймать взгляд Марка, как спасительный обломок корабля, как щепку, за которую хватается потерпевший кораблекрушение. Но моего друга уже не было видно.

Я уже терял сознание, когда послышался гул, инквизиторы, зеваки и телевизионщики бросились врассыпную, и на площадь, бесцеремонно подминая амфитеатры с креслами и коврами, выползли танки. Первый из них остановился, направив ствол пушки прямо на флаг инквизиции, а на башне появился человек, одетый в камуфляжную форму. Высокий и властный, нисколько не похожий на свое сгоревшее изображение. Он протянул руку в сторону костров, и пламя, шипя, осело и вдруг исчезло совсем, оставив только тонкие струйки дыма. А из второго танка ловко выпрыгнул Якоб и бросился нас развязывать. Я чуть не упал ему на руки. Меня заботливо свели вниз, и Эммануил спокойно подошел ко мне и уже освобожденному Марку.

— Ну что, живы, шалопаи? — беззлобно поинтересовался Господь. — Ожогов нет?

Я мотнул головой:

— Нет… кажется.

А Марк преклонил перед ним колени и поцеловал руку.

— Прости меня, Господи, — тихо сказал он. — Я ни на грош не верил в наше спасение!

Господь улыбнулся, а я удивленно уставился на Марка:

— А что же ты все время говорил?

Он пожал плечами:

— Надо же было подбодрить тебя, труса несчастного!

Эммануил поднял Марка и взглянул на потухшие костры.

— Им уже мало бескровной жертвы с хлебом и вином, — зло сказал он. — Жаркого захотелось!

Мне пришло в голову, что я виноват уж гораздо больше Марка, а стою перед Господом как ни в чем не бывало, чуть не руки в карманы, и тоже преклонил колено и поцеловал ему руку, а он помог мне подняться.

Флаг инквизиции был сорван, и теперь над площадью развевалось лазурное знамя с трехлучевым золотым знаком. Я сразу узнал этот символ. Его нам нарисовал Бессмертный Игнатий Лойола.

— Равви, что это такое, на знамени? — осторожно спросил я.

— Солнце правды, — улыбнулся Господь. — Символ спасения и возрождения мира, — и отправился к танку.

Мы последовали за ним.

— В Хофбург! — кратко приказал он, спускаясь в люк. И кивнул нам. — Залезайте.

Мы въехали во внутренний двор императорского дворца Хофбург и остановились рядом со статуей императора Франциска Первого в римской тоге и с бакенбардами. Эммануил спрыгнул на землю и резко приказал:

— Всем оставаться здесь. В музее ничего не трогать. Узнаю о мародерстве — головы поотрываю! Филипп, Петр, Марк, со мной!

Мы нырнули в ренессансные «Швейцарские» ворота с красно-серыми полосатыми колоннами.

— Здесь должен быть вход в сокровищницу, — спокойно пояснил Господь.

В сокровищнице он бросил рассеянный взгляд на корону Священной Римской империи, императорские регалии, золотую геральдическую цепь ордена Золотого руна и уверенно направился к обитой красным бархатом подставке, на которой лежало копье. Ничем особенно не примечательное копье. Ну верхняя часть лезвия обмотана золотой, серебряной и медной проволокой, ну два металлических голубиных крыла на древке, ну золотые кресты там же. Ну и что? И далась Господу эта потемневшая от времени железка! Однако он, затаив дыхание, подошел к постаменту и простер над ним руки. Стеклянная витрина разлетелась вдребезги, как от взрыва, и Господь бережно взял копье.

— Это Копье Лонгина, Пьетрос! Я узнал его. Копье Судьбы! Иногда его считают одной из пяти форм Грааля. Тот, кто держит это копье, — держит мир! Если бы не оно, на Австрию не стоило бы тратить времени.


С присущей ему скромностью Господь разместился не в Императорском дворце, и даже не в загородной резиденции Шенбруне, а в Леопольдовском корпусе, бывшей резиденции президента.

Вечером того же дня он пригласил нас к себе. Разговор происходил в небольшой комнате, обставленной в старинном духе, с изысканными креслами и столиком, инкрустированным различными породами дерева. В высокое окно открывался вид на площадь Героев и статую эрцгерцога Карла на поднявшемся на дыбы коне и с копьем, устремленным в небо.

— Присаживайтесь, дорогие мои, — начал Господь. — Ну, рассказывайте о ваших приключениях.

Он слушал внимательно и не перебивал, пока я не дошел до рассказа о странном поведении Лойолы.

— Он спрашивал вас о татуировках? — взволнованно переспросил равви.

— Да. Мы очень удивились. Что это значит?

— Потом объясню. Дальше!

Я рассказал о том, как святому стало плохо перед мессой, и он послал нас в Фуа к Генералу ордена.

— По моим сведениям, Генерал ордена Иезуитов последние три месяца не покидал Штаб-квартиры ордена в Ватикане, — задумчиво проговорил Господь. — Впрочем, я перепроверю.

— В Фуа находится инквизиционная тюрьма. Я нашел это в «Интеррете».

Господь тонко улыбнулся:

— Интересно.

Я перешел к рассказу о моем похищении и о замке Монсальват. Равви заинтересовался еще больше.

— Ах он старый пройдоха! — воскликнул Господь. — Значит, отправил вас к Плантару, прямо в белы рученьки! А не к Плантару — так к инквизиции. Хитрая бестия!

— Кто пройдоха? — не понял я.

— Лойола, конечно. Фуа можно не проверять. Теперь я уверен, что там никогда и духа не было Генерала Иезуитов.

— А кто этот Плантар?

— Мошенник, выдающий себя за потомка Христа, — Господь поморщился. — Ложь и ничего, кроме лжи. У Христа не было и не может быть потомков, и Меровинги не имеют ко мне никакого отношения. Их претензии на роль хранителей Грааля совершенно безосновательны. Есть только один человек, имеющий право обладать всеми формами Грааля. Не только человек. — Он улыбнулся. — Марк, ты сможешь найти это место?

— Да.

— Покажешь, когда будем во Франции. Спасибо, что выручил этого растяпу.

Я надулся.

— Ладно, Пьетрос. Что было дальше?

— Мы поехали в Вену, как вы приказали. А там мне стало плохо во время мессы в соборе Святого Штефана. Но это, наверное, не важно?

— Все важно. В какой момент тебе стало плохо?

— Во время евхаристического канона, когда священник поднял Святые Дары над алтарем, преклонил колено и произнес: «Accipite…»

— Не надо! Я понял. Я уже запретил евхаристию во всех подвластных мне странах. Вы должны были творить ее в воспоминание мое. Но я здесь, с вами. И теперь это похороны живого! Еще бы вам не становилось плохо от такого действа! — он вздохнул. — Ладно, продолжай.

И я поведал ему о знакомстве с Якобом, вечеринке в Мёдлинге и аресте.

— Ну, дальше вы знаете, — заключил я.

Господь кивнул.

— Господи, — робко поинтересовался я. — Вы хотели объяснить нам насчет татуировок.

— Ах да! Пьетрос, дай мне руку. Правую.

Я подчинился. Господь ласково взял мою руку и медленно провел по ней ладонью от запястья до кончиков пальцев. Когда он убрал руку, я увидел на тыльной стороне своей ладони все тот же трехлучевой знак, но на этот раз черный и похожий на татуировку.

— Что это? — испуганно спросил я.

— Я уже объяснял. Это Знак Спасения. Я отмечаю им тех, кто достоин Нового Мира и Новой Земли, тех, кого я беру с собой в свое царство. Помнишь Апокалипсис? Да нет, не помнишь, конечно. «И видел я Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго» [14] Это та самая печать. Радуйся, Пьетрос, ибо ты избран! Радуйся и ты, Марк!

Я посмотрел на руки Марка. У него был тот же символ. Мне стало легко и радостно, и я благоговейно взглянул на Господа. Он улыбнулся, а потом вдруг стал серьезен.

— Но не обольщайтесь, друзья мои. Знаки могут и исчезнуть. Это значит, что вы погибли. Вы живы, пока есть знаки на ваших руках. Храните их, следите за ними, Они — ваше спасение!

Я зачарованно смотрел на Господа, на его одухотворенное лицо, тонкие черты, сияющие глаза. Почему-то мне хотелось плакать. Говорят, это называется «умиление». Возможно, слезы уже текли по моим щекам. Я склонился и поцеловал ему край одежды. Он погладил меня по голове. Я взглянул на Марка. Кажется, он был в таком же состоянии,

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору к себе. Здесь толпилось много народу, и у всех на руках были такие же знаки, Теперь я их видел и улыбался их обладателям, как своим.

Здесь, в Леопольдовском корпусе, Господь написал несколько ультиматумов. Правительствам европейских держав предлагалось добровольно признать власть Эммануила, иначе их постигнет участь Польши, Чехии, Словакии и Австрии — стран, уже подвластных Господу.

«Это вопрос времени, — писал он. — Тот, кому власть принадлежит по праву, праву первому и единственному, не может не стать царем — он царь от века. И я забочусь только о том, чтобы это произошло без крови и страданий. Вашей крови! Ваших страданий! Подумайте об этом и покоритесь!

Австрия. Вена. Эммануил Спаситель».

Филипп смотрел на это полными ужаса глазами и качал головой,

— Господи! — наконец не выдержал он. — Это безумие! Невозможно вести войну на десять фронтов.

Господь откинулся на спинку кресла, отложил бумагу и посмотрел на него.

— Филипп, в какой мы стране?

— В Австрии…

— Вот именно. Я все сказал.

Марк стоял рядом и тоже смотрел на Господа с некоторым недоверием, но не возражал.


Не прошло и недели, как мы выступили с войсками к границе Германии, Мы, то есть Господь, я, Марк и Филипп, ехали в джипе по отличному австрийскому автобану рядом с колонной танков. Вдоль дороги тянулись невысокие горы, поросшие сосновыми лесами, в долинах лежали туманы, белые, как облака. И я подумал, что только в таких таинственных местах могли быть созданы великие элегии и легенды об эльфах и гномах.

Однако мои друзья были настроены далеко не романтично.

— Так не ведут войну! — наконец решился высказаться Марк и с упреком посмотрел на Эммануила.

— Почему? — с невинным видом спросил тот.

— Нас просто разбомбят. Они пошлют авиацию, и за полчаса от нас останется мокрое место. Не было никакой артподготовки. Аэродромы противника не уничтожены! Нужно было ликвидировать хотя бы основные стратегические объекты.

— Он всегда так воюет, — махнул рукой Филипп.

— Ну и что, безуспешно? — поинтересовался Эммануил.

— Это не занюханная Польша! — возразил Филипп.

— Посмотрим. Кстати, Пьетрос, а ты как считаешь? Я неправильно веду войну?

— Я не военный, но по тем отрывочным сведениям, что я еще помню с университетских лет, и по логике вещей — они правы. Лучше сбрасывать десанты на стратегические точки, и только после авиаподготовки. Война с линией фронта требует огромных ресурсов и приводит к слишком большим жертвам. Даже если удастся победить — это будет пиррова победа. По крайней мере, нас так учили, хотя это не было моим любимым предметом.

Господь покачал головой.

— Это не обычная война. И мне нужно всегда быть со своей армией, Только в этом случае мы добьемся успеха.

Послышался гул, и над лесом появились немецкие истребители. Много, очень много. С такими силами можно было уничтожить три армии Эммануила. Филипп побледнел и укоризненно посмотрел на Господа. Марк сжал губы.

Но Эммануил улыбался спокойно и уверенно, и, как ни странно, мне почти не было страшно. Он поднял руку и раскрыл ладонь, словно поддерживая невидимый груз.

Снаряды разорвались веером вокруг нас, словно оттолкнувшись от чего-то в воздухе над нами, слишком далеко, чтобы нанести вред. Только глубокие воронки обезобразили таинственные германские горы.

— Медленнее, медленнее, — приказал Эммануил шоферу и встал в машине, как живая цель. Но вражеские летчики словно ослепли. Снаряды летели куда угодно, но только не в нашем направлении, Было еще несколько налетов, и с тем же результатом. Нет, летчики не ослепли. Зато сошли с ума законы физики, и бомбы летели вовсе не туда, куда им велел закон всемирного тяготения и системы наведения.

Я посмотрел на Эммануила.

— Я властен над собственными законами, Пьетрос, — ответил он.

Мимо проплыло полуразрушенное здание таможни. Только что разрушенное. На шоссе засверкали осколки стекла.

— Туда ей и дорога! — усмехнулся Господь. — В новом мире не будет границ.

Мы повернули. И за поворотом, на холме, увидели вражеские танки, выстроенные для атаки. Раздался залп, который, как обычно, не причинил нам вреда.

— Остановиться и развернуться, — приказал Господь и спрыгнул на асфальт.

Я помню скрежет гусениц танков, грохот рвущихся в небе снарядов и вдохновенное лицо Господа.

— Слушайте! — он сказал это негромко, но я был уверен, что они услышали. Я знал, что голос его разнесся над немецкими холмами без мегафона и радиопередатчика. Я знал это, потому что все замолкло. — Слушайте, ибо я Господь Бог ваш, Господин Вселенной, Ваше глупое сопротивление не принесет вам ничего, кроме страданий, Сдайтесь, чтобы быть спасенными!

Раздался залп. Столь же бессмысленный, как и предыдущие.

Эммануил забрался на башню танка и продолжил как ни в чем не бывало:

— Не все имеют уши! Не все способны услышать слово Господне. Гордыня и жажда власти слишком громко говорят в иных сердцах. Но солдаты! Вы мудрее своих командиров, потому что ваш слух чище и свободнее. Смотрите: вот я, и вы не в силах причинить мне вреда.

Казалось, они поколебались. Ждали минут пятнадцать. Или офицеры убеждали непокорных солдат? И Эммануил ждал, стоя на своей железной трибуне. Легкий ветер трепал его волосы.

Но залп раздался. Я уже был тверд и без страха смотрел на дула пушек. Наш Господь был много сильнее без всякого оружия, стоя неподвижно с руками, сложенными на груди. Только глупое человеческое упрямство не давало немецкой армии сложить оружие. Они же тоже все видели!

— Ну что ж, — сказал Господь. — Каждый делает свой выбор. Филипп, командуй!

Мы не долго прицеливались. Стреляли почти в упор. Все одновременно. И я увидел горящие танки, превращенные в горы покореженного железа.

— А теперь поехали! — скомандовал Эммануил.

И мы медленно двинулись вперед. Вражеская армия отступала, точнее — бежала беспорядочно и панически, как от лесного огня или, скорее, от неведомого зверя, страшного в своей таинственности. Инфернальный ужас, даже не страх!

У вражеских позиций Эммануил спрыгнул на землю. И пошел мимо искореженного обгоревшего металла и обезображенных окровавленных тел.

— Стойте! — крикнул он отступающим. — Стойте, я приказываю!

И они остановились, словно не в силах были сопротивляться. Эммануил дошел до первого живого и взял его за руку, а потом обнял за плечи.

— Стойте, — повторил он. — Идите сюда. Эта земля объявляется землей Великой империи. И здесь, в этом месте, моя армия станет лагерем. Вы же можете получить прощение и присоединиться к нам. Те, кто хочет принести покаяние, должны собраться сегодня вечером в этой долине, встать на колени и зажечь свечу. Я не буду вас уговаривать, вы сами все видели. Но до шести часов вечера никто не покинет этого места. Я хочу, чтобы вы подумали, а не принимали скоропалительных решений. Потом — ваш выбор. Но помните, когда империя станет всемирной, вам будет некуда бежать. Филипп!..

Несколько часов разбивали лагерь. Ставили палатки, натягивали сетку. Заняли соседнюю военную базу с аэродромом. Заняли без единого выстрела — в общем-то, там уже никого не было.

А незадолго до заката я пошел немного размять ноги, Просто устал от окружающего меня и проникающего повсюду немецкого языка.

Как меня занесло в это место! Месиво кровавой плоти и обгоревшего металла. Ужас и отвращение! Отвращение и ужас!

Я почувствовал на плече чью-то руку и оглянулся. Это был Эммануил. Я отступил на шаг.

— Они же уже почти готовы были подчиниться. Зачем ты убил их?

— «Уже почти готовы»! Слишком расплывчато… Они — как те зерна, что не дадут плода, пока не умрут. Они умерли, чтобы другие были спасены. Иначе никто так бы и не поверил, что я могу применить оружие. Тогда зачем подчиняться? Должен быть страх божий, Пьетрос. Страх божий — начало всего. Они умерли, но подумай, что значит человеческая смерть! Только сбрасывание оболочки. Эпизод для бессмертной души, Миг мучительный, но неизбежный, И, если они действительно раскаялись в этот миг и приняли меня в своем сердце, — это значит, что они спасены и их смерть — благо. Ты видишь оторванные конечности, разорванные тела, это кровавое месиво? Это обман, Пьетрос, заблуждение человека, заключенного в границах материального. Вырвись в высшую реальность, Пьетрос, живи в двух мирах — и ты никогда не умрешь, и смерть чужая предстанет для тебя совсем в другом свете. Что кровь на твоих сапогах? Опавшие листья! Но дерево растет, и ветви тянутся к небу. Не бойся мертвой плоти, по которой мы идем. Она — лишь миг, а душа человеческая старше Земли. И звезды — бабочки-однодневки по сравнению с нею. Пойдем!

Мы приблизились к военному лагерю, и я увидел море свечей в долине под угасающим небом.

— Смотри, они пришли ко мне, те, кто меня принял. Пойдем же к ним!

Солдаты и офицеры вражеской армии стояли на коленях и держали свечи. Господь подходил к каждому из них и для каждого находил слово прощения. Он касался его плеча и говорил: «Встань!» И тот вставал, и на руке у него появлялся черный Знак Спасения. Так продолжалось до рассвета, пока Господь не простил последнего врага, а теперь преданного друга. Тогда он вернулся в свою палатку и упал без сил.


Наш путь лежал в сторону Мюнхена. Потом — Берлин. Немцы успели неплохо подготовиться к войне и оказывали сопротивление. Но с каждым разом все более слабое. Тот первый наш залп сделал свое дело. Мы прошли почти полстраны, пока понадобился второй, Но он был более милосерден.

Учитель всегда старался быть на передовой, в самой гуще сражения. Он стоял на башне танка, и пули не трогали его. Он поднимал руку, и снаряды врага останавливались и разрывались в воздухе, никому не причиняя вреда. Он говорил с войсками противника, и они переходили на его сторону. Он принимал всех, требуя от своих бывших врагов лишь принесения покаяния. И часто под вечер в нашем лагере можно было видеть стоявших на коленях и державших свечи солдат в форме вражеской армии. Господь обходил всех и каждому в отдельности давал разрешение встать, и на руке прощенного неизменно появлялся трехлучевой символ спасения.

Но Учитель не мог быть везде. Линия фронта протянулась на многие километры с севера на юг, словно шрам на теле Европы, и там война велась обычными методами, Через месяц мы были в Берлине, но он очень пострадал от бомбардировок, что чрезвычайно расстроило Господа. Как и везде, он оставил здесь верное ему правительство и двинулся дальше на юг и запад. Впереди были Бельгия и Франция.

В Брюсселе мы узнали о безумной идее Европейского Военного Союза применить против нас ядерное оружие.

— Здесь? Никогда! — усмехнулся Господь. — Брюссель, Амьен, Реймс, Париж! Они все собираются эвакуировать?

Через несколько дней мы были в Шампани. Угроза пока оставалась угрозой. Да и возможно ли это в перенаселенной Европе, где через каждые пару километров деревня, поселок или маленький город, не говоря уже о близости Парижа?..

Двадцатого августа мы без единого выстрела вошли в Париж. Здесь нас встретил Иван Штаркман, весьма довольный своей миссией, а через несколько дней из Норвегии вернулся Матвей, что очень не понравилось Господу. Он собирался немедленно послать нерадивого апостола обратно, но тот заявил, что никуда не поедет, пока не решится вопрос с ядерными бомбардировками, потому что хочет либо жить со своим Господом, либо умереть вместе с ним.

— Хорошо, — улыбнулся Эммануил. — Это твой выбор.

И Матвей остался в Париже. Жизнь города практически не изменилась со сменой власти, Я с удовольствием за полдня обегал половину Лувра, любуясь многочисленными французскими и итальянскими полотнами и встретив насмешливый, если не сказать издевательский, взгляд Иоанна Крестителя с улыбкой, как у Джоконды. Странный Креститель Леонардо, переделанный из Диониса. Меня не хватило только на крыло Ришелье, я не добрался до фламандцев. Правда, заглянул на следующий день в Орсе и Помпиду. А потом было уже не до музеев. Господь принимал присягу местного духовенства и хотел всех нас видеть рядом с собой,

Это происходило в Нотр-Дам в конце августа. Здесь же, в таинственной полутьме под синими витражами, была отменена евхаристия во всех церквях Франции.

В тот же день вечером мы услышали по радио о том, что Европейский Военный Союз обратился за помощью к Североамериканским Штатам. Опять шла речь о ядерном оружии. На этот раз обсуждался вопрос о применении нейтронных бомб. Европейцы относились к этой идее без энтузиазма, зато американцы рвались в бой.

— Он захватит весь мир, если ему не помешать, — вещал Госсекретарь. — И нет смысла бояться русского ответа. Когда Эммануил умрет, некому будет продолжать войну. Он — единственное зло, и на нем все держится.

В последнем он был, пожалуй, прав. Хотя не знаю. Я представил себе смерть Господа, и мне стало страшно. Это было слишком страшно, чтобы представлять.

В Париже, однако, мы чувствовали себя в безопасности. Радио и телевизионные станции Господа вещали на весь мир, готовя его приход на западе, востоке, севере и юге. Шла информационная война, не менее беспощадная, чем война при помощи оружия. И пока мы побеждали.

Я ходил по улицам города, магазинам, музеям, открытым кафе, и везде у большинства людей я видел знак на правой руке. На тех, у кого знака не было, смотрели как на отщепенцев и советовали немедленно принести покаяние. Теперь это можно было сделать в любой церкви, священник которой присягнул Господу. И символ спасения неизменно появлялся у покаявшегося. В нейтронные бомбы, похоже, никто не верил. Разве что те, кто отказался от присяги. Но таких было немного.

В начале сентября мы покинули этот благословенный город и отправились на юг. Мимо плыли виноградники и замки Бургундии, белокаменные, окруженные рвом, словно растущие из воды; деревни на холмах с неизменной Eglise Romane и желтоватыми домиками под черепичными крышами. Мы приближались к Шаону-на-Саоне, когда Господь получил официальный ультиматум от Европейского Военного Союза и Североамериканских Штатов и зажег от него свечку.

— Что там было? — с ужасом спросил Филипп.

Вопрос был бессмысленный, Содержание передавали по радио, и не один раз. Нам было велено остановиться, иначе будет осуществлена нейтронная бомбардировка. На размышление давалось пять часов.

Мы двигались дальше, к Макону. Турну уже был эвакуирован, мертвый город в зарослях плюща и осенних цветов. Несколько эвакуированных деревень. Становилось жутко.

В нашей армии появились дезертиры. Но, как ни странно, немного.

— Не стоит преследовать маловеров, — сказал Господь. — Мне не нужны такие солдаты.

Когда истекли пять часов, он стал искать место для лагеря.

— Надеюсь, теперь они не решат, что мы исполняем ультиматум, — объяснил он.

Апостолы, то есть я, Марк, Филипп, Матвей, Иван, Якоб Зеведевски, были рядом и смотрели на него с ужасом.

— Мы все умрем, — прошептал я.

Господь не услышал.

— Приблизительно через полтора часа разбиваем лагерь под Маконом, — распорядился он.

Откуда он знал, что нам хватит времени?!

Времени хватило. Мы поставили палатки, и Эммануил созвал нас всех к себе.

— Иоанн, принеси мне Копье!

То самое, которое было в Вене, с крестами и голубиными крыльями. Иван держал его горизонтально, двумя руками, преклонив колени как оруженосец.

Эммануил взял копье и повернул острием вверх.

— Встань!

Господь наклонился, помог Ивану встать, обнял за плечи.

Бомбардировки не было, хотя время ультиматума давно истекло. Филипп включил карманный радиоприемник.

«В девятнадцать тридцать принято решение о бомбардировке лагеря оккупантов. Ровно в двадцать часов состоится запуск ракет», — сообщил диктор.

Я взглянул на часы. Девятнадцать тридцать семь.

— Девятнадцать сорок две, — сказал Филипп.

У него вечно часы убегали на пять минут.

Эммануил стоял в центре палатки и держал копье. Если бы не камуфляж! Не человек — икона на вратах хама, не хватает только белого знамени с крестом. Сияющие глаза, волосы, разбросанные по плечам, лицо, подобное иконописному лику, — я был покорен, я забыл о страхе.

— Зачем я только с тобой связался!

Это Матвей. Сидит, закрыв лицо руками, чуть не рыдает.

— Будь мужчиной, Матвей! Если я с вами — значит, ничего не случится. Или ты не веришь в меня? Иди сюда!

Господь обнял его за плечи,

Начался отсчет. Они не постеснялись передать его по радио. Шоу массового убийства — в прямом эфире.

Марк отодвинул полог палатки и посмотрел на небо. Он один осмелился взглянуть смерти в лицо.

Почти тотчас мы услышали гул. Марк отступил назад и повернулся к нам.

Эммануил шагнул к выходу. На острие копья набухала алая капля. Вытянулась, оторвалась, упала на землю.


И в корень древа Добра и Зла из горла чаши Грааль

На землю падала кровь красна, как вопль Судной Трубы…

[15]


Копье кровоточило…

Гул прекратился, но ничего не произошло. Эммануил обернулся к нам.

— Я Господь. Если я не хочу, чтобы произошла ядерная реакция, — она не начнется.

Мы вышли из палатки под вечернее небо в ярком пламени заката. На поля и виноградники уже опускался туман. Неразорвавшиеся бомбы лежали чуть в стороне от палаток, и мы рассмотрели их в вечерних сумерках. Мертвые рыбы, всплывшие на поверхность, они так странно смотрелись под созревшими гроздьями мелкого винного винограда, среди сломанных лоз.

— Эй, ребята, не увлекайтесь! — крикнул нам Господь. — Они все-таки фонят. Мы сворачиваем лагерь.

Войска Европейского Союза стояли километрах в десяти от того места, где был наш лагерь. И здесь почти повторилась немецкая история.

Когда мы подъехали достаточно близко, Эммануил спрыгнул на землю и пошел к войску противника, приказав своей армии оставаться на месте. Только мы, апостолы, получили право сопровождать его. И на нас уставились дула пушек и автоматов.

— Неужели вы будете стрелять в своего Господа? Неужели вы думаете, что ракетами с ядерными боеголовками можно победить того, кто создал этот мир? Ракеты полетят туда, куда захочу я, а не ваши компьютеры, и если я решу, что урану не должно делиться, он не разделится. Посмотрите на ваши ракеты. Они целыми лежат на земле, никому не причиняя вреда.

Опять этот голос, широко разносящийся над долиной. Я подавил в себе желание пасть на колени. Наверное, мы не должны были этого делать.

Вражеское войско становилось все ближе. Мы шли на ряды танков. И, хотя я знал, что с нами ничего не случится, ступал все неувереннее. Наконец, верно, какому-то генералу удалось заставить солдат стрелять. Прозвучал залп, и снаряды полетели в небо, огибая нас. Эммануил поднял голову и посмотрел вверх, где высоко над нами рвались снаряды, и улыбнулся, словно салюту, устроенному в его честь. Осколки упали в долину, далеко от нас, потревожив белое одеяло вечернего тумана, лежащего между холмами, Это была даже не попытка обороняться — всего лишь истеричный крик испуганных людей, бессмысленный и бессильный.

Господь махнул нам рукой, и мы продолжили путь.

— Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас, — произнес он. — Пусть это будет последний выстрел в вашего Господа.

Больше никто не осмелился стрелять. А ночью происходила массовая присяга, такая же, как в Германии, После этого к Господу подошел какой-то офицер и долго разговаривал с ним. Я видел, как в конце беседы он преклонил колени, и Эммануил положил руку ему на голову, потом помог встать и подвел к нам.

— Это Том Фейслесс, американец, генерал, который приказал стрелять. Теперь он будет одним из вас.

На следующий день Матвей был выгнан в Голландию. А мы отправились дальше и пятого сентября были в Лионе, а шестого — в Тулузе. С нами была армия, выросшая, как снежный ком, со времен Австрии, пополняемая в каждом захваченном городе, огромная и многоязычная. Мы ехали по тулузским улицам, мимо домов из розового кирпича, не встречая никакого сопротивления. И это уже стало тенденцией, Люди поняли всю бессмысленность борьбы.

— Марк, ты сможешь найти тот пиренейский замок? — спросил Эммануил, когда мы входили в город.

— Постараюсь.

Утром седьмого сентября три боевых вертолета вылетели с аэродрома Тулузы и направились на юго-восток Пиренеев. Я сидел рядом с Эммануилом, Марк — по другую сторону. Он показывал дорогу.

С погодой не повезло. В долинах лежал туман, и серые облака скрывали вершины. Мы без толку кружили от Фуа до Мон-Луи несколько часов, пока наконец не выглянуло солнце. Марк, который уже было потерял самообладание, несколько приободрился и стал давать четкие указания.

Несколько раз мы ошибались. Романский замок здесь не диковинка. Мы снижались, осматривали подозрительное строение, и Марк отрицательно качал головой.

— Не он.

Погода снова испортилась, хотя и не так фатально Над нами снова нависло серое небо.

— Пьетрос, а ты как думаешь?

— Мне лучше бы попасть внутрь. Снаружи я видел его только ночью. Хотя не похоже. Там были скалы.

Это оказалось неплохой приметой, В основном горы были лесистые и зеленые.

Наконец мы увидели его. Я сразу понял, что это он. Мы влетели в ущелье, которое почти невозможно было заметить. Да мы бы и не заметили, если бы не Марк. Мы были в высокой части Пиренеев, и скала, на которой был построен замок, сама достаточно высокая, скрывалась в тени еще более высоких гор.

— Ну что, Марк, — сказал Эммануил. — Дальше тоже твоя работа.

Марк надел парашют и приказал десантникам готовиться к прыжку.

Операция длилась не больше пятнадцати минут. Затем мы с Эммануилом услышали в наушниках голос Марка.

— Все в порядке, Господи, Потерь нет. Похоже, замок пуст.

Мы приземлились на скальную площадку возле обрыва и вышли из вертолета. Дул ветер, разгоняя остатки тумана. Хлопала и скрипела старинная дубовая дверь. Мы вошли внутрь. Везде царило запустение, та страшная тоскливая пустота, которая бывает только в брошеных домах. Красная ткань содрана со стен, скульптуры и картины вынесены, ни гербов, ни знамен. Но это был тот самый замок. Я узнал зал, где меня допрашивали, эти высокие окна с витражами и этот свет, теперь тусклый и приглушенный. Пасмурно.

Во всем замке, казалось, не было ни души,

— Обыскать все! — приказал Эммануил.

Марк с десантниками поклонились и вышли. Время тянулось медленно. Было холодно. Я подошел к камину. Там лежали недогоревшие дрова как единственное свидетельство отъезда хозяев. Я развел огонь.

— Спасибо, Пьетрос, — поблагодарил Господь и сел за массивный деревянный стол спиной к огню. — Где же теперь Жан Плантар? — задумчиво обратился он к каменным сводам.

В коридоре послышался шум. Господь обернулся. Десантники вталкивали в зал некоего человека весьма мирного вида. Он чуть не упал и с упреком оглянулся на автоматчиков, вставших у него за спиной.

Судя по одежде, арестованный был доминиканским монахом. Коричневая сутана, очень старая и залатанная в нескольких местах, висела на нем мешком, поскольку он был очень худ.

— Идите сюда, — приказал Эммануил. — Встаньте здесь. Да, напротив огня. Пьетрос, ты его знаешь? Он был среди тех двенадцати?

— Нет.

Незнакомец с благодарностью посмотрел на меня. Видимо, то, что быть среди двенадцати не является благом, чувствовалось по интонации Господа.

Я посмотрел монаху в глаза, светлые и проницательные, и мне стало не по себе.

— Кто вы? — спросил Эммануил.

— Странник. Скиталец, отлученный от церкви, — он говорил старомодно и с легким немецким акцентом.

— Отлучены, а носите монашеское одеяние?

— Меня отлучили от церкви, а не церковь от меня. Государь вправе прогнать вассала, но долг вассала — служить государю.

Эммануил посмотрел на него заинтересованно.

— А когда вас отлучили?

— В 1329 году. Специальной папской буллой. Двадцать шесть положений моего учения были признаны еретическими. С тех пор и…

Но Эммануил не дал ему договорить.

— Как ваше имя? — почти закричал он.

— Мейстер Экхарт.

— Я так и думал. Подать ему стул! Я преклоняюсь перед вашим учением, доктор Экхарт.

Стул подали, и щуплый доминиканец неловко сел. Я во все глаза смотрел на него. Человек, который скрывался от инквизиции почти семь веков, бессмертный святой, отлученный от церкви, — это было слишком для моих бедных мозгов.

— Это невозможно! — прошептал я. — Господи, этого быть не может!

— Все возможно для Бога, Пьетрос, — спокойно проговорил Эммануил. — Не вся церковь — Христова. Бог лучше знает, кто у него святой, а кто еретик. Лучше, чем все папы, вместе взятые. Ужин и вино для доктора Экхарта!

— Спасибо, — святой тихо улыбнулся и склонил голову. — Но за последние шестьсот семьдесят лет я привык к простой пище.

— Да и у нас солдатский паек, — улыбнулся Эммануил. — Но вообще-то придется отвыкать. Я намерен вернуть вас на сорбоннскую кафедру.

Святой внимательно посмотрел на него, прямо в глаза.

— Мы уже давно разговариваем, а я так и не спросил, кто вы.

— Тот король, чьим рыцарем вы служите уже почти семь веков.

Мейстер Экхарт задумался. Он уже давно с подозрением смотрел на мои руки.

— Мне нужно подумать, прежде чем назвать вас государем. Я не уверен. В ваших глазах мне открылась бездна, но я не знаю, что это — бездна звездного неба, Высшего Духа, Божества или черная пропасть.

— Я вас не тороплю.

Принесли ужин — подогретые консервы из солдатского пайка и сильно запыленную бутылку вина, возможно из местных погребов.

— Я попрошу вас еще об одном одолжении, доктор Экхарт, — сказал Эммануил. — Расскажите мне о хозяевах этого замка. Что вы о них знаете?

— Ничего. Ночую, где придется. Здесь никого не было, когда я пришел.

— Допустим. Но почему вы здесь, в Пиренеях?

— Мне здесь нравится. Близко к Божеству. Здесь подножие лестницы Иакова.

— Ну что ж, действительно близко, — Эммануил таинственно улыбнулся. — А теперь не обижайтесь на меня, доктор Экхарт, я хочу предложить вам немного денег, независимо от того, примете ли вы место в Сорбонне. Скоро похолодает, и вам понадобится новая сутана.

Эммануил вынул из кармана камуфляжной формы пачку банкнот и положил перед бывшим сорбоннским преподавателем. Судя по толщине пачки, этих денег хватило бы не то что на сутану, а на горностаевую мантию и «Мерседес» в придачу.

Экхарт вежливо поклонился.

— Спасибо, но это лишнее. Счастье человека, посвятившего себя Богу, не зависит от внешних обстоятельств, ни от жары, ни от холода, ни от места в Сорбонне.

— Но отказываться от даров Божьих — такой же бунт, как сетовать на страдания, неправда ли?

— Возможно. Я подумаю.

Мы остались ночевать в замке, расположившись по-походному на полу большого зала. Наверное, так спали рыцари Средних веков, хранители Грааля.

На рассвете меня разбудил Мейстер Экхарт.

— Пьетрос, — прошептал он. — Мне есть что сказать вам, только вы не услышите. Легче проповедовать церковной кружке! Но, может быть, все еще изменится. Возьмите это. — Он вложил мне в руку потертую ладанку на толстом шнурке. — Когда вам будет очень плохо, откройте ее. Возможно, это поможет. Но помните, только когда будет очень плохо. Невыносимо!

Я пожал плечами:

— Спасибо.

Мейстер Экхарт встал и направился к двери, как был в рваной сутане и с посохом, стертым веками земных дорог и отполированным наверху до блеска.

— А как же сорбоннская кафедра? — спросил я.

— Вряд ли я смогу сказать что-нибудь новое, — печально ответил он и скрылся за дверью.

Я отвернулся. Рядом со мной лежала аккуратная пачка эммануиловских солидов.

— Ушел? — надо мной возник Эммануил, который тоже смотрел на деньги. — Жаль. А ну вставайте, ленивцы! — прикрикнул он на солдат. — Нам здесь больше нечего делать!

Вернувшись в Тулузу, Господь разделил свою армию. Меньшую часть он поручил Филиппу и послал его в Испанию и Португалию, с наказом, между прочим, обязательно захватить Игнатия Лойолу и прислать к нему.

Основные же войска Господь возглавил сам и двинулся на Рим. Несколько неуютно было оставлять за спиной полунезависимую островную часть Франко-Английской Федерации, но не столь опасно, как в случае с Великим Корсиканцем, который так и не смог ее завоевать. Нам было легче — флот Федерации признал Эммануила и перешел на нашу сторону. После истории с нейтронными бомбами мы не сделали больше ни одного выстрела. Страны и народы падали в руки Учителю, как перезревшие яблоки. Он только бережно подбирал их, никому не оказывая предпочтения.

— Не будет ли привилегированного положения у ваших соотечественников, после того как вы придете к власти? — спросили у него в одном из радиоинтервью.

— Вопрос о национальности Господа не имеет смысла, — резко ответил он.

Мы вошли в Рим в начале октября. Шел противный мелкий дождик, но было тепло, градусов восемнадцать.

На декабрь в соборе Святого Петра была назначена присяга духовенства. За это время Господь надеялся собрать всех святых подвластных ему земель и все высшее духовенство и уговорить их принести присягу.

Господь обосновался на вилле Боргезе, в белом барочном здании с двумя башнями. Не царская резиденция, но папу решили пока не трогать и на ватиканские дворцы не покушаться.

Папа Павел VII был болен. По слухам, раком. Но Учитель встретился с ним и долго говорил наедине. Вышел недовольным. Этот разговор между ними так и остался тайной. Однако равви навестил папу еще раз где-то через неделю, что привело к появлению энциклики «Imperare Dei» [16], в которой папа призывал всех епископов и кардиналов явиться в Рим для присяги, а всех католиков вообще признать власть Эммануила.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я вернусь к Тебе, как Антоний,

Проиграв последнюю битву,

И замрут у порога кони,

под сводом замрут молитвы.

Я убью не себя — гордыню

Да стремленье к земному царству.

В храм Акации и полыни,

Я пришел сюда, чтоб остаться. 

Я в Твоей растворяюсь власти,

Все награда: и труд, и посох.

С чего взяли вы, что несчастен

Тот, кто принял священный постриг?

ГЛАВА 1

Первые дни в Риме я усердно работал туристом и осматривал достопримечательности. Рим — город развалин. Больше всего меня поразила их кирпичность. Даже Колизей только облицован камнем, да неровная каменная кладка в недрах толстенных кирпичных стен. Вероятно, для прочности. А так даже полы выложены кирпичом. Елочкой, как паркет. Кирпичи длинные и плоские, как лепешки. Странно. Кирпич почему-то казался мне современным материалом. Хотя… «И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести». Вавилонская башня. Сразу после Ноя.

Внутри Колизея установлен крест как напоминание о мученичестве первых христиан, впрочем, не имеющем к данному месту никакого отношения. Сии безобразия происходили в основном в цирке Нерона, где сейчас собор Святого Петра.

Обремененный лишними знаниями, я не стал предаваться религиозным сантиментам. Когда достопримечательности кончились, я занялся исследованием местных ресторанов и пиццерий. Надо сказать, что только в Италии готовят правильную пиццу. Во всем остальном мире это пирог, напичканный всякой всячиной, а здесь блин. Совсем другой вкус! Pasta я тоже попробовал, но меня не впечатлило. Макароны и макароны.

Наконец Всеблагой Господь сжалился надо мной, не дав мне окончательно потерять форму и обрести габариты, столь характерные для итальянцев обоих полов. В конце месяца Он вызвал меня к себе.

Как большинство римских домов, Господня резиденция, не слишком презентабельная снаружи, была великолепна изнутри. Я шел по цветному мраморному полу мимо отделанных мрамором и ониксом стен. Господь встретил меня в роскошном зале в золотисто-зеленых тонах, украшенном скульптурой Бернини.

— Пьетрос, у нас проблемы с францисканцами. Я хочу, чтобы ты этим занялся.

Я смешался.

— Но, Господи, у меня вряд ли что-нибудь выйдет. Я не добился успеха у Лойолы, и вы вновь поручаете мне переговоры?

Господь прошелся от «Давида» к «Дафне» и остановился посередине.

— Почему же не добился успеха? Я узнал много нового, — он улыбнулся. — У меня не так много умных и находчивых людей, Пьетрос, так что к Франциску придется ехать тебе, ничего не поделаешь. Ситуация проще, чем с Лойолой. Тогда мы имели дело с гражданином иностранного государства, а теперь — с нашим подданным. К тому же у меня есть послание от папы специально для святого Франциска, а этот «маленький нищий» всегда слушался папу, — Учитель усмехнулся. — Ты отвезешь Бессмертному письмо и уговоришь принести присягу.

— А если он откажется?

— Привезешь его сюда силой.

Я растерялся.

— Марк поедет с тобой, — обнадежил Господь. — Так что если у тебя не хватит решительности, действовать поручено ему. Да, и обрати внимание на францисканцев. Орден важнее основателя. Удачи!

Я поклонился и вышел из комнаты. Увидеть Ассизи и легендарного святого мне, конечно, хотелось, но чтобы связать и насильно доставить его в Рим! Бр-р-р! Хотя, впрочем, если человек ошибается, разве не наш долг наставить его на путь истинный, пусть даже и насильно? Об этом писал еще Блаженный Августин.


Ассизи оказался маленьким городком с домишками из белого камня под неяркими черепичными крышами, облепившими склоны горы Субиасо, увенчанной старинным замком. Вообще пристрастие жителей Апеннин селиться не в долинах, а на склонах гор, меня поразило. Местные городки напоминают взбитые сливки на торте — темно-зеленая гора и светлые домики на вершине.

Мы оставили машину на парковке метрах в двухстах от церкви Ран Христовых, главного храма Францисканского ордена, на самом деле посвященного самому святому Франциску, но негласно, поскольку основатель ордена никогда бы этого не одобрил.

Храм сразу открылся перед нами. Он напоминал огромный корабль, точнее, современный трехпалубный теплоход. И пышная итальянская зелень, как волны у романских арочных галерей. А слева, внизу, долина, чуть подернутая голубоватой дымкой. Пинии у дороги. То бишь южные сосны. Облако зелени на ветвях, словно на спицах зонта. Сия растительность упорно ассоциировалась у меня с письмами какого-нибудь Плиния, а никак не с христианской святостью.

Мы нырнули в лабиринт узких средневековых улочек, и храм скрылся из виду, пока мы не оказались на площади перед ним. Окруженная низкими колоннадами, она напоминала двор патриция периода упадка Рима.

Площадь пересекал монах, достигавший двух метров в обхвате, живое воплощение пивной кружки. Впрочем, я далек от того, чтобы обвинять местных насельников в нарушении устава. Pizza и Pasta — традиционная итальянская еда.

Братья были предупреждены о нашем приходе и ждали. Нас провели в верхний храм, расписанный золотистыми тонами, словно залитый солнцем. Здесь нас встретил нынешний глава ордена Лука Пачелли, щуплый немолодой монах в коричневой рясе и сандалиях на босу ногу, явно купленных в ближайшем супермаркете.

— Мы собрались, — заискивающим тоном проговорил он. — Но брата Франциска пока нет.

— Ну так пошлите за ним!

— Мы посылали…

— И что?

Монах замялся и опустил глаза.

— Ну, говорите! — перехватил инициативу Марк.

— В конце концов, вы за него не отвечаете, — подбодрил я.

— Он отказался идти, — тихо сказал брат Лука.

— Где он?

— В Порциункуле.

Я вопросительно посмотрел на монаха.

— Это небольшая церковь в долине, в четырех километрах отсюда. — Пачелли был явно удивлен моим невежеством. — Если хотите, вам покажут дорогу.

— Хотим. Марк, возьми пару человек и вежливо доставь нам Святого Бессмертного Франциска Ассизского.

Марк кивнул. Он все прекрасно понял. Я в нем не сомневался.

— А мы пока начнем, — и я направился к кафедре.

Члены ордена оказались куда дисциплинированнее своего святого и вдохновителя — почти все скамьи в церкви были заняты. Монахи терпеливо ждали, вполголоса переговариваясь друг с другом.

— Господа, — начал я. — Все вы читали папскую энциклику «Imnperare Dei» о покорности Господу нашему, вновь прибывшему на землю под именем Эммануил. Все вы знаете о присяге, которую должны принести. Практически все представители духовенства и многие святые уже подтвердили свое желание принять в этом участие, и только ваш орден хранит молчание. Молчание, слишком похожее на бунт. Это более чем странно для ордена, чей основатель всегда проповедовал смирение и покорность папской власти. — Я сделал паузу и обвел их глазами. — В чем дело, господа? Объясните мне. Возможно, наши разногласия не столь глубоки, чтобы их невозможно было преодолеть. Ясность в делах всегда лучше взаимного непонимания.

Зал молчал.

— Может быть, лучше подождем брата Франциска? — предложил Лука Пачелли.

— Брат Лука, вы, кажется, здесь самый решительный, в чем дело? Почему брат Франциск не желает нас видеть?

— Он молится в Порциункуле.

— И что?

— У него разные видения…

— Какие?

— Он считает, что ваш Господь Эммануил…

Лука замолчал.

— Что считает? — я уже терял терпение. — Да почему я должен вытягивать из вас каждое слово?

Монах испугался еще больше.

— Давайте подождем… Он сам все скажет.

— Ну давайте подождем, — я вздохнул и сел на место.

Францисканцы молчали, как могильные камни. Я не помню более тягостного молчания. К тому же я был здесь единственным, кто не знал чего-то, известного всем остальным. Крайне неприятное ощущение.

Минут пятнадцать я рассеянно любовался ближайшими ко мне фресками Джотто. Потом встал и угрюмо обошел храм. Все-таки святой брат Анжелико нравится мне больше. Говорят, он до сих пор живет в одном из доминиканских монастырей и достиг небывалого совершенства. Правда, находятся идиоты от искусствоведения, которые считают его устаревшим, скучным и несовременным. Но в музее Орсе его работы еще есть. Например, знаменитая импрессионистская версия «Рая». А вот в Помпиду — уже ни одной. Вероятно, современное искусство несовместимо со святостью.

Францисканцы сидели тихо. Как мыши.

Через полчаса на входе в церковь послышался шум. Все обернулись.

На пороге появился невысокий смуглый человек в залатанной монашеской рясе. Справа и слева от него шли мускулистые подчиненные Марка, а сзади — сам Марк.

— Вот, принимайте: святой Франциск Ассизский! — с усмешкой доложил мой напарник. — Доставили. Вежливо.

Святой даже не обернулся.

— Мы очень рады вас видеть, брат Франциск, — почтительным тоном начал я. — Вероятно, вам есть что сказать. Разъясните нам позицию ордена. Проходите на кафедру.

Святой Франциск внимательно посмотрел на меня — почему-то мне показалось, что с жалостью, — и поднялся на кафедру.

— Братья мои, — обратился он к монахам. — Я уже говорил вам и повторю еще раз в присутствии этих людей, — он кивнул в нашу сторону. — Тот, кто называет себя Господом Эммануилом — Антихрист, и на его слугах — печать Сатаны. Посмотрите на их руки!

Взгляды монахов заскользили по Знакам Спасения. Я не собирался скрывать знак — напротив, сложил руки на груди, словно демонстрируя его. Во взглядах было сомнение.

— Это не тот знак, — прошептал кто-то из монахов.

Отлично!

Я тут же взял инициативу в свои руки.

— Помните Апокалипсис ? Господь тоже помечает своих спасенных особым знаком, не только Антихрист. Это знак Господа.

— «И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго…»

Я обернулся на голос. Эрудитом, знающим наизусть Откровение, оказался брат Лука. Я посмотрел на него с благодарностью.

— «И воскликнул он громким голосом к четырем Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего».

Мне пришлось снова обернуться — цитату продолжил святой Франциск.

— На челах, а не на руках, — добавил он. — Печать на правую руку ставит только Антихрист.

Я усмехнулся.

— Детали! Когда пророчества исполняются, их смысл оказывается иным. Мне жаль тебя, брат Франциск. Тот, кого ты назвал Антихристом, — лучший из людей! Я не помню за ним ни одного дурного поступка.

— Не слушайте его! — с горечью проговорил святой. — Все это дьявольская прелесть. Мне было видение, и Господь, настоящий Господь, велел нам бежать в леса, горы и пустыни, чтобы скрыться там от Антихристовой власти и предаваться аскетизму, беспрестанно умерщвляя плоть!

— Откуда ты знаешь, что дьявольская прелесть, а что нет? — спросил я. — Разве тебя самого не обвиняли в том, что ты поддался прелести? Откуда ты знаешь, что тебе являлся Господь, а не дьявол? Как ты отличаешь одно от другого?

— Я молюсь.

— Все молятся, брат Франциск, у всех свои молитвы. Братья! Вам предлагают бежать от мира и поститься? Нет! Я говорю «нет», потому что Господь с нами, с нами жених! Кто же постится на свадьбе? Сбросьте же ваши власяницы и грубую обувь и наденьте лучшие одежды. Не поститесь, а пируйте! Вернитесь в мир, пойте и веселитесь вместе со всеми, потому что у нас праздник! Перед вами два пути — темный путь самоистязаний и духовной гордыни, путь бегства от мира и Господа, спустившегося в мир и благословившего его своим присутствием, и второй — путь света, путь к Господу. Раскайтесь в своих сомнениях и нерешительности и будьте с ним, изнывая от счастья, от того, что он вас простил. Выбирайте! Мы подождем вашего решения.

— Зачем только вы пришли сюда? — с отчаянием сказал Франциск монахам. — Я же не велел!

Но я только презрительно окинул его взглядом и направился к Марку. Тот ошалело смотрел на меня.

— Слушай! — прошептал он. — Ну, ты даешь!

— А что?

— Ты говорил как… как Иоанн Креститель!

— Ты мне льстишь, — заскромничал я.

— Ни фига! А еще ты поднялся над землей.

— Да ты что?

— Кроме шуток. Невысоко. Ну, на ладонь.

— Гм… Святым, что ли, становлюсь?

— Кто тебя знает?.. Ладно, теперь куда?

— В монастырскую гостиницу, — громко сказал я, чтобы слышали братья-францисканцы.

— А вот это зря, — шепнул мой друг. — Их надо было брать тепленькими. Нечего давать им время на раздумья да еще и оставлять с ними святого. Еще неизвестно, кто перетянет.

Я засомневался.

— Может, ты и прав… Но дело сделано. Хуже всего отказываться от собственных решений!

У выхода из храма, на огромном газоне, было выращено из цветов латинское слово «Pax».

Мы ушли в монастырскую гостиницу и заперлись в комнате. Соседний номер занимали Марковы ребята, так что мы чувствовали себя относительно спокойно. Хотя, если святой настроит против нас всю братию и убедит монахов в том, что мы — слуги Антихриста, нам, возможно, придется плохо.

— Не посмеют, — успокаивал меня Марк. — В худшем случае мы уйдем ни с чем.

К счастью, нам не пришлось ждать долго, а то бы у меня нервы не выдержали. Это Марк слонялся по горам, а мне сегодня уже доводилось проявлять терпение.

В дверь постучали. Марк открыл так осторожно, словно боялся увидеть там целую толпу вооруженных монахов. Но монахов было всего четыре: Лука Пачелли, связанный и понурый Франциск Ассизский и еще двое, габаритами напоминавшие легендарного отца Тука.

— Совет ордена постановил, что мы признаем Эммануила Господом и поедем в Рим для принесения присяги, — объявил брат Лука. — Бывшего же святого брата Франциска мы поручаем вашим заботам. Пусть сам Господь решит его судьбу.

М-да… Я не знал, что из святых можно разжаловать, но ничем не выказал своего удивления.

— Спасибо, брат Лука, — сказал я. — Господь вас не забудет. А о брате Франциске мы позаботимся.

Брата Франциска отдали под присмотр Марковых ребят с наказом обращаться ласково и кормить до отвала, а сами завалились спать. Наконец-то! Устали жутко.

Проспали часов до одиннадцати. А после полудня я лениво отправился проведать нашего святого. Его содержали в маленькой каморке на втором этаже гостиницы. У двери стояла охрана.

— Извините, господин Болотов, — обратился ко мне один из охранников, высокий накачанный парень. — Не ест он ничего и не пьет, отказывается. Не знаем, что делать. Руки-то мы ему развязали, жалко старика. Затекли они у него.

Я с сомнением посмотрел на парня.

— Да вы не беспокойтесь. Мы пост за окном выставили, не убежит. Да и высоко здесь. Куда ему!..

— Ладно, — сказал я и открыл дверь.

Святой Франциск лежал рядом с кроватью на холодном каменном полу. На звук открываемой двери он поднял голову и взглянул на меня.

При ближайшем рассмотрении его ряса производила сильное впечатление. На ней просто не было живого места. К тому же брат Франциск был раз этак в пять худее среднего местного монаха.

— Жалуются на вас, — укоризненно начал я. — Вы что же, объявили сухую голодовку?

— Перешли на «вы»? — тихо спросил Франциск.

— Извините, я вчера увлекся. Вы бы поели. И спать можно на кровати, там мягко.

— Я всегда так сплю, — с тихой улыбкой ответил святой и сел там же, на полу. Только теперь я заметил, что он бос, и мысленно обругал себя за невнимательность.

— Эй! Сволочи! — крикнул я охране. — Вы что, изверги, сандалии отобрали у старика? Думаете, так не сбежит?

Из-за двери появилась удивленная физиономия высокого охранника.

— Мы ничего не отбирали, — испуганно пролепетал он.

— Оставьте их, — попросил Франциск. — Они ни в чем не виноваты. Я всегда так хожу.

Я устало махнул рукой охраннику:

— Иди! — и сел на кровати напротив святого.

— И зачем так себя мучить?

— Чтобы быть ближе к Богу, — ответил Франциск.

— Чтобы быть ближе к Богу, надо поехать в Рим. Господь остановился на вилле Боргезе.

Святой внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вы же неплохой человек, сеньор Болотов, зачем вы с ним?

— Гораздо хуже Господа Эммануила. Я ничего не видел от него, кроме добра.

— Это до поры до времени. Он еще покажет свое истинное лицо.

— Да с чего вы взяли, в конце концов?

— У вас на руке печать Антихриста, три шестерки.

— Это не три шестерки, это Знак Спасения, — и я начертил в воздухе трехлучевую закругленную свастику. — Ничего похожего.

— Правильно, — спокойно сказал святой. — Три шестерки, наложенные одна на другую и развернутые по часовой стрелке.

Я чуть не расхохотался.

— Это же произвольная трактовка! Так и в наскальных рисунках можно увидеть календарь!

Франциск покачал головой.

— Мне было видение…

Но я не хотел больше слушать.

— Поешьте, брат Франциск, — ласково сказал я. — И не будет видений.

— В том-то и дело…

Я встал с кровати и направился к двери. На душе у меня было нехорошо, не так как-то. То есть, честно говоря, очень хреново.

После обеда мы с Марком пошли гулять по городу. То и дело нам встречались группки подвыпивших монахов, распевавших фривольные песни. Братья-францисканцы явно забыли о своем строгом уставе и нажрались вдоволь.

— Эй, ребята! — крикнул нам развеселый монах, распивавший в компании братьев очередную (и, судя по всему, не первую) бутылку вина в маленьком открытом кафе. — Спасибо, что избавили нас от этого сумасшедшего. А то бы он нас всех раздел, разул и заставил заниматься самобичеванием. Хвала Господу Эммануилу!

— Хвала Господу! — мрачно повторил я. Мерзкое чувство на душе не проходило.

Я с трудом уговорил Марка ехать в Рим на следующий день. В конце концов, мы добились всего, чего хотели: орден принял решение принести присягу, и святой Франциск был в наших руках (хоть и упрямился), а до декабря оставалась еще уйма времени.

Вечером я опять зачем-то потащился к нашему пленнику. Жалко мне его было, что ли?

— Говорят, вы опять ничего не ели, — печально начал я, войдя в комнату.

— Ел, яблоко, — возразил Франциск. Он сидел на полу и как кот жмурился под лучами закатного солнца, Сегодня был редкий для октября погожий день.

— Что, одно яблоко?

— Не беспокойтесь, сеньор Болотов. Даже это для меня слишком роскошно. Я привык к более скромным трапезам.

Я вздохнул.

— Может быть, вам что-нибудь нужно?

— Нет, не стоит обо мне так беспокоиться.

— Просто я хочу привести Господу живого святого, а не святые мощи! — взорвался я.

— Ну, какой я святой?

— А вот это уже лицемерие. Грех, между прочим. Нормальные люди не живут по семьсот лет!

Франциск улыбнулся.

— Откуда вы знаете, что нормально, а что нет? Я пожал плечами.

— Брат Франциск, вы заблуждаетесь. Как только вы увидите Господа, ваши сомнения развеются, и вы примете его сторону. Так уже бывало со многими.

— Этого-то я и боюсь.

— Чего?

— Несвободы.

— Мы свободны.

Франциск покачал головой.

— Ну, что вы упрямитесь? — продолжал уговаривать Я. — Вы один. Ваши последователи вас предали.

— Они слабые люди. Не стоит осуждать их за это.

— Как с вами трудно, со святыми! И что Господь в вас нашел?

Франциск не ответил. Солнце зашло и больше не грело старика, и, кажется, это расстроило его гораздо сильнее, чем напоминание о предательстве ордена.

— Завтра мы едем в Рим, — строго сказал я. — Встанем рано. Готовьтесь.

Святой покорно кивнул. Глаза бы мои не видели! Я повернулся и вышел из комнаты.

Утром погода испортилась. Стало холоднее, пошел дождь. Франциска посадили на заднее сиденье автомобиля, между двух охранников. Марк сел за руль, а я рядом с ним. Но, когда мы подъезжали к Сполето, небо очистилось и вновь выглянуло солнце. Но птицы по-прежнему летали низко, и, вот странно, всю дорогу над нами вилась целая стая голубей.

— Не хотите начать проповедь, брат Франциск? — поинтересовался охранник по имени Макс — тот, который жаловался мне на голодовку пленника.

Святой улыбнулся.

— Слушай, Макс, посмотри-ка, а у нас цветы из-под колес не вырастают? — подхватил его напарник.

Макс честно высунулся в окно и изучил дорогу.

— Не-а. Наверное, почва неподходящая, асфальт всё-таки.

— Прекратите! — строго приказал я.

Через полчаса мы остановились в горной долине, возле небольшой придорожной забегаловки, и пошли обедать. Франциска оставили в машине под присмотром Макса.

Я взял две порции гамбургеров в булочках и два яблочных пирожка.

— Пойду отнесу старику, — объяснил я Марку. — Вы пока ешьте.

— Да что ты с ним цацкаешься? — возмутился мой напарник. — Он не дитя малое. Слава богу, старше нас с тобой вместе взятых и, знаешь ли, поумнее. Тоже мне, беднячок!

— Не сердись, Марк Он просто сумасшедший старик.

Я вышел из кафе и сел в машину на заднее сиденье, рядом со святым.

— Вот, поешьте. Гамбургер можно вынуть. Возьмите булочку. Здесь капуста, огурчик.

Франциск вытянул за хвост обрезок капустного листа и отправил в рот.

— Спасибо.

— Слушай, Петр, — обратился ко мне Макс. — Мне тут надо отойти. Ты не посторожишь?

— Иди, конечно.

Макс снял с руки браслет наручников, которыми был скован с Франциском, и передал его мне вместе с ключом.

— Не люблю я этого, — сказал я, когда Макс ушел. Снял браслет с руки святого и с отвращением бросил наручники на переднее сиденье.

— Спасибо, — сказал святой, потирая запястье

— Слушай, брат Франциск, убирайся, а, надоел ты мне до смерти!

— Нет! Что вы! Вас за это накажут.

— Ничего мне не будет. — Я открыл дверь и попытался вытолкнуть святого наружу. Но он уперся.

— Не надо, сеньор Болотов! Вы себя погубите!

— О себе подумай! Ну, быстро, пока Макс не вернулся. Он не такой добрый!

Франциск покачал головой.

— Если у вас в раю все такие идиоты, я предпочту ад! — Я увидел, что Макс появился из-за поворота и приближается к нам, и захлопнул дверь.

— Не надо, молодой человек, в аду хуже, — серьезно сказал Франциск

— Я снял с него наручники, — объяснил я, когда Макс сел в машину. — Он и так не сбежит.

— Угу. Я тоже так думаю.

— Это тебе, — я пихнул ему вторую, нетронутую порцию гамбургера. Вообще-то я планировал ее для себя, но как-то расхотелось. — Я пойду к Марку.

После обеда, как только мы с Марком и вторым охранником, Сергеем, вышли на улицу, мы сразу почувствовали неладное. Дверь нашей машины была открыта, и в салоне не было заметно никакого движения. Мы бросились к автомобилю. Франциска там не было, а Макс лежал, откинувшись на спинку сиденья Он был без сознания. Я нашел в аптечке нашатырный спирт и сунул ему под нос, а Марк применил более радикальное средство: он отхлестал своего подчиненного по щекам, не слишком доверяя медицине. Макс очнулся.

— Что случилось? — требовательно спросил я. — Где Франциск?

Макс ошалело посмотрел на пустое сиденье.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Мы молились. Святой Франциск предложил помолиться перед едой, и я решил, что это правильно.

— «Решил; что это правильно», — передразнил я. — Нашел с кем молиться! Ну и что?

— Был свет, очень яркий, и словно шорох крыльев. Потом… Не помню…

— Перед Господом ответишь! — строго сказал я.

Остаток дороги до Рима прошел невесело. Макс был подавлен, я кусал губы, а Марк подозрительно смотрел на нас обоих, словно на заговорщиков.

ГЛАВА 2

Мы свернули на виллу Боргезе со стороны улицы Витторио Венето, проехав под очередной римской развалиной. После поселения здесь Эммануила часть парка закрыли для посещения, и на входе у нас проверили пропуска. Господь принял нас сразу, и я решил начать с хорошей новости:

— Орден святого Франциска вынес решение присоединиться к присяге.

Господь кивнул.

— А сам Франциск Ассизский?

— Он был у нас в руках, — я вздохнул. — Но ему удалось бежать.

— Как? — Учитель впился в меня глазами.

Я рассказал. Равви поморщился.

— Все за дверь. Я буду говорить только с Максом. Далеко не уходите.

Мы проторчали под дверью минут пятнадцать. Я рассеянно смотрел в окно на огромные кедры и платаны парка, когда на пороге наконец появился Макс.

— Господин Болотов, Господь требует вас, — весело сказал он.

Я обреченно вошел в комнату.

— Это правда, что ты снял с него наручники? — резко спросил Учитель.

Отрицать было бесполезно. Я кивнул.

— Почему?

— Он просто безобидный немощный старик…

— Безобидный и немощный вас всех переиграл! Надо было поменьше с ним разговаривать.

— Он был такой смиренный…

— Смирение — великая сила. Тебе бы поучиться у него смирению и покорности, Пьетрос. Ты думаешь, что ты его спас? Нет! Ты его погубил, оставив в плену его заблуждений. И эта погибшая душа на твоей совести.

— Но я же его не отпускал!

— Ты думал об этом. И не смей утверждать, что это не так! Ты не веришь в меня, Пьетрос.

Я отчаянно замотал головой.

— Да, если бы ты верил в меня, ты бы привел ко мне своего лучшего друга, своего брата, свою мать. Привел бы связанными, если бы они посмели сопротивляться! И сделал бы это радостно и с легким сердцем, потому что верил бы в то, что я справедлив и милосерден и моя власть — благо. Ты виновен не меньше Лойолы и принесешь покаяние вместе с ним.

Я вопросительно посмотрел на Господа.

— Да, Лойола захвачен в Испании. И я уверен, что Филипп, в отличие от тебя, доставит его до места.

Эх! Лойолу я бы тоже не выпустил.

— Но ведь с Франциском был Макс, когда старик бежал, — попытался оправдаться я.

— Не суди других. Это мое дело. Итак, в день присяги, двадцать пятого декабря, ты придешь в собор Святого Петра босым, в одной рубашке, возьмешь свечу, встанешь на колени перед алтарем и не посмеешь подняться, пока я тебе этого не позволю. Приготовься, что это надолго. А до этого дня чтоб я тебя не видел!

— Я должен покинуть виллу?

— Безусловно! Кстати, знак на твоей руке пока буду видеть только я и святые. Ты ведь уже понял, что они видят знаки? Для всех остальных и для тебя тоже символ спасения исчезнет.

Я испуганно взглянул на тыльную сторону ладони. Трехлучевая свастика бледнела и истончалась, пока не исчезла совсем.

Я с ужасом посмотрел на Господа.

— И не удивляйся, если на тебя посмотрят, как на отверженного, — беспощадно заключил он. — Ты не достоин того, чтобы носящий Знак Спасения подал тебе руку! Всё. Убирайся, — и Господь отвернулся к окну.

Я понуро вышел из комнаты, пряча глаза от Марка и Сергея. Бывший спецназовец взглянул на мои руки, не увидел знака и отступил на шаг, не сказав ни слова.


Из моих комнат меня выселили в этот же вечер. Просто пришли и приказали освободить помещение. Я собрал свою старенькую синюю сумку и вышел на улицу. Было холодно и влажно. Дул порывистый ветер, закручивал вихрями и гнал вдоль аллеи опавшие листья платанов. Небо вновь затянули тучи.

Я поселился было в пятизвездочной гостинице «Экселсиор» на Виа Витторио Венето, что не так плохо. Местная Тверская с рядами магнолий по обе стороны. Попытался расплатиться по карточке. Портье вернул ее мне c виноватой улыбкой.

— Что-то не так. Банк не оплачивает вашу карточку. Но мы принимаем солидовые чеки и даже наличные. Вы можете расплачиваться за каждый день.

Чековой книжкой Эммануил меня не обеспечил, а самому заняться было некогда, и я пошел искать банкомат. Таковой обнаружился в вестибюле.

«Ваша карточка не валидна, — высветилось на дисплеe, — Свяжитесь со своим банком».

У меня засосало под ложечкой. Я перешел на другую сторону улицы и помучил еще один банкомат. То же самое.

Я сдался и позвонил в банк

— Минуточку, сеньор Болотов. — Клерк гулко положил на стол трубку и исчез по крайней мере минут на пять. — Уточните, пожалуйста, номер вашего счета, — наконец возник он из небытия.

Я уточнил.

— Сеньор Болотов, ваш счет арестован.

И я услышал короткие гудки.

На этом окончились мои пятизвездочные развлечения, и я потащился к Центральному вокзалу, району дешевых пансионов. Впрочем, дешевые — понятие относительное. Тех четырехсот солидов, которые, к счастью, завалялись в моем кошельке, мне хватило бы дней на десять. В самом дешевом месте. Если конечно, ничего не есть.

Оставалось искать работу. Дня через два я окончательно убедился, что программисты нигде не требуются, к тому же я внезапно обнаружил, что больше не понимаю итальянского. Кому нужен иностранец без знания языка?

Оказалось, нужен. Мойщиком машин за пять солидов в час. И я вынужден был перебраться в грязный притон на окраине города и жить под одной крышей с неграми, китайцами и дешевыми проститутками.

А в ноябре пошел снег. Чего попросту не могло быть. Здесь температура никогда не опускалась ниже пяти градусов тепла. Местные жители удивленно смотрели на это чудо, а римская детвора безмерно радовалась неожиданной возможности поиграть в снежки.

Меня же это обстоятельство абсолютно не радовало, поскольку я не взял из дома теплой одежды, а купить было не на что, слишком много денег пожирало жилье и еда. Впрочем, я надеялся накопить, но в середине ноября меня уволили, даже не объяснив причины.

Деньги стремительно утекали между пальцев, и скоро я уже не мог позволить себе купить утреннюю газету, а телевизора в номере не было. Я остался без информации, а еще через неделю впервые посетил бесплатную столовую для бедных. Признаться, после рациона виллы Боргезе она произвела на меня удручающее впечатление.

Наступил вечер. Я сел на кровать и закутался в дырявую выцветшую тряпку, которую хозяин притона гордо именовал одеялом. Было холодно и промозгло.

Вдруг в дверь постучали.

— Войдите, открыто, — устало сказал я. Замки здесь не были предусмотрены.

Обшарпанная дверь капризно застонала и распахнулась. На пороге стоял Марк в роскошном, с иголочки, пиджаке и неярком, но явно дорогом галстуке (я раньше не замечал, что мой друг тоже неплохо одевается). В одной руке Марк держал торт, в другой бутылку шампанского и весело смотрел на меня.

— Марк! — воскликнул я. — Заходи! Как ты меня нашел?

Мой друг водрузил торт и бутылку на заплеванный и исписанный стол, который при этом угрожающе покачнулся, и плюхнулся рядом на видавший виды стул.

Я зажмурился. Но стул выдержал, только предостерегающе крякнул.

— Ребята видели тебя в бесплатной столовой, — объяснил Марк.

Я отвернулся к окну.

— Да не стремайся ты, все будет нормально, — сказал он, развязывая торт, и на его рукавах сверкнули алмазные запонки.

— Меня с работы уволили, — проговорил я.

— А где ты работал?

— На автостоянке. Машины мыл.

— А, это у тебя хозяин попался перестраховщик. — Марк открыл торт и разрезал его на аккуратные кусочки.

— Почему?

— У тебя Знака нет.

— Ну и что?

Он удивленно посмотрел на меня:

— Ты что, новостей не знаешь?

— У меня денег нет на газеты.

— А когда работал?

— На пальто копил.

Марк скорбно промолчал.

— Ну, что там произошло? — устало спросил я.

— А произошло вот что. Господь объявил, что до конца февраля все должны принести покаяние и присягу и обрести Знаки Спасения. С первого марта вступает в силу «Закон о погибших». В нем неотмеченные Знаком Спасения объявляются вне закона и нарекаются «погибшими». Тот, кто убьет или ограбит «погибшего», не считается совершившим преступление и не подлежит наказанию. У «погибших» нельзя ничего покупать и им ничего нельзя продавать. Их нельзя брать на работу и подавать им милостыню.

— Марк! Что же тогда можно? Это же бесчеловечно!

Он сурово посмотрел на меня.

— Можно и нужно взять «погибшего» за ручку и отвести в церковь к верному Господу священнику, чтобы «погибший» обрел Знак Спасения и стал «возрожденным». За это куча плюшек приведшему, вплоть до денежной премии, и подъемные «возрожденному». Очень приличные, между прочим.

— Но это же тоталитарное общество!

— Ты еще вспомни безнравственное учение о свободе совести!

— Почему безнравственное?

Марк вздохнул.

— Если мы позволяем человеку верить, как он хочет, мы сознательно толкаем его к гибели. Петр, неужели, если ты увидишь, как слепой движется к пропасти, ты не встанешь у него на пути?

— Но, может быть, это я слеп?

— Вот, Петр. Ты не веришь. Иначе у тебя не возник бы этот вопрос. Правильно тебя Господь наказал.

Я прикусил губу.

— Если бы ты верил, Петр, ты бы сразу понял, что Господь просто хочет спасти как можно больше людей.

Марк возился с бутылкой, сдирая с нее серебристую бумагу и снимая проволочку. На его руке красовался черный Знак Спасения. Я с завистью смотрел на него.

«Конечно, он прав, — думал я. — Господь ведь заботится только о нашем спасении. А я все так же преступен и не пекусь о собственном исправлении».

— Слушай, Марк, а когда я принесу покаяние, как ты думаешь, Знак появится?

— Никаких сомнений.

Пробка шампанского наконец подалась и с грохотом вылетела на волю.

— Давай за это выпьем, — предложил Марк.

Марк навещал меня еще несколько раз и даже подкидывал денег.

— Ты бы что-нибудь посерьезнее принес, — попросил я как-то, тоскливо глядя на очередной торт. — Мяса там и вина. А то ублажаешь, как девицу.

— Будет сделано, — пообещал он.

И в следующий раз торт сменила колбаса. Прибывшее с нею вино называлось «Обитель ангелочков» и было французского происхождения. Вкус оказался куда лучше названия.

— Слушай, а тебе от Господа не влетит за то, что ты меня подкармливаешь? — спросил я.

— Он мне не запрещал.


В начале декабря газеты сообщили о том, что Северная Европа признала власть Эммануила. Я представил себе хипов со Знаками Спасения, покуривающих марихуану на лужайках Амстердама, и мне почему-то стало не по себе.

Спустя неделю Господь посетил островную часть Англо-Французской Федерации: сначала Англию и Шотландию, потом — Ирландию. Визит был мирным, но очень эффективным — Эммануила признали.

Честно говоря, меня беспокоило еще одно обстоятельство. Снег, вопреки ожиданиям, не собирался таять, и температура явно была ниже нуля. Я с содроганием думал о том, как пойду по улице босиком.

— Не дрейфь, Петр, — успокоил мой друг. — Я тебя до собора на машине довезу.

— Господь увидит.

— Ничего, мы остановимся за утлом.

— Ох! Переться через всю площадь!

— А кому сейчас легко? В газетах пишут, в Москве вообще пятьдесят три градуса мороза. Система отопления вышла из строя. Буржуйки топят книгами и мебелью. А ты «босиком по снегу»! Подумаешь!

— Тебе бы так!

— Я «погибших» не выпускал, — Марк уже вовсю пользовался этим термином. — И, если Господь прикажет пройти босиком по снегу, не испугаюсь, не беспокойся. Хоть по раскаленным углям!

— Хвастун!

— Нисколько.

И вот этот день настал. Точнее, холодное хмурое утро двадцать пятого декабря. Как и обещал, Марк довез меня почти до площади Святого Петра и остановил машину на Виа дель Сайт Уффицио.

— Ну, давай, — и Марк подал мне длинную белую рубашку.

Я поморщился.

— Переодевайся, переодевайся. Пятнадцать минут осталось до начала церемонии.

Я переоделся.

— Туфли скидывай!

На тротуаре лежал беспощадный снег. Я с сомнением посмотрел на него.

Марк, не говоря ни слова, наклонился и начал расшнуровывать ботинки.

— Ты-то зачем? — удивился я.

— А я слов на ветер не бросаю. Сказал пройду босиком, значит, пройду.

— Да ты был пьян!

— Тогда почему я это помню? — поинтересовался мой друг и снял носки. Я усмехнулся и последовал его примеру. Он очень забавно смотрелся в дорогом костюме и босиком.

Мы вышли из машины, и снег неприятно обжег мне ступни.

Площадь Святого Петра уже была полна народу, но для принимавших участие в присяге был оставлен проход. В соборе все было готово. Господь стоял рядом с алтарем и бесцеремонно опирался на него рукой. Прямо перед ним, у его ног, располагалась крипта с мощами святого Петра. Как огромный колодец с мраморной оградой и свечами в толстых золотых подсвечниках в форме гигантских цветов.

Я взял свечу и преклонил перед ним колени. Сразу за криптой. Он словно не заметил меня и уставился на Марка, точнее, на его босые ноги.

— Рад видеть тебя, Марк, — с усмешкой сказал он. — Бери свечу и становись рядом с Пьетросом. На колени.

— За что? — мой друг ошарашенно смотрел на Господа.

— За то, что усомнился в моей справедливости, — отчеканил тот и отвернулся.

Марк зажег свечу и встал на колени. Я услышал слева от себя его скорбный вздох.

Перед нами был главный алтарь с витыми, коричневыми с золотом, колоннами, поддерживающими высокий бронзовый балдахин. На престоле уже горели свечи, а за ним зачем-то поставили высокое деревянное кресло.

Собор наполнялся. Справа от нас расположились кардиналы и епископы, слева — римские священники, а позади преклонили колени Лука Пачелли и его францисканцы.

Господь окинул зал горящим взглядом, подошел к престолу и сел за него на деревянное кресло. Перед Учителем, там, где должен был быть крест, на престоле стояла золотая чаша, похожая на причастную, но отмеченная алмазный Знаком Спасения.

Раздались звуки органа. Господь встал, и все, кому было позволено стоять перед ним, пали на колени. На Учителе был белый хитон из тонкой ткани, почти без украшений, только золотое шитье по рукавам, и белоснежный плащ. Непокрытая голова. Распущенные волосы до плеч. Он поднял руку.

— Мир вам и благословение, всем, пришедшим сюда для покаяния и присяги! Сегодня — начало Нового Мира. И вы стоите у его истоков. И вы первые пройдете через золотые врата Небесного Царства. Повторяйте же за мной! Верую во Единого Господа Эммануила, творца неба и земли, всего видимого и невидимого, пришедшего во плоти судить живых и мертвых. Чту имена его, прошлые и будущие: Иисус и Кришна, Один и Кецалькоатль [17], Калки [18] и Майтрейя [19]. Верую и покоряюсь! И в Знак Спасения, единый, избавляющий от погибели и вечного пламени, на правой руке, проставляемый милостью Господа, благой и славимый. И в Единую Церковь Третьего Завета, самим Господом возглавляемую и ведомую. Верую и покоряюсь! Чаю воскресения мертвых и жизни будущего Царства. Аминь.

И весь собор повторял за ним, медленно, нараспев. Слова, сливаясь, летели в купол, и он пел, как огромный колокол.

— Теперь это ваше Credo [20], — заключил Господь. — Credo новейшего завета И пусть его читают во всех церквях. А сейчас я хочу разделить с вами трапезу. Он сел и преломил лежавший перед ним на золотом подносе круглый хлеб. — Мария!

К алтарю поднялась Мария Новицкая. Она была одета в белое и на удивление скромно. Длинная юбка, длинные рукава. Правда, шпильки, но здесь уж ничего не поделаешь, у всех свои слабости. Я даже не сразу узнал ее.

— Он выписал ее из Москвы еще месяц назад, — шепнул мне Марк. — Раньше не хотел подвергать опасности, а теперь решил, что все спокойно.

Мария прочитала новое Credo, приняла от Господа кусочек хлеба и отпила из чаши. Учитель благословил ее.

— Филипп!

Мой старый знакомый Филипп Лыков повторил то, что сделала Новицкая, только почему-то побледнел, когда пил из чаши, но преклонил колени перед алтарем и принял благословение Господа. Потом были Иоанн и Матрей, те апостолы, что оказались в этот момент в Риме.

— Павел VII!

Папу принесли на носилках. Он был страшно худ, а кожа его имела желтоватый оттенок. Господь впился в него глазами, и старик слабым голосом, медленно, повторил Credo, позорно споткнувшись на «Кетцалькоатле» (впрочем, в этом месте спотыкался каждый второй). Папа принял причастие, и я увидел, как на его руке проявляется Знак Спасения.

— Игнатий Лойола!

Вот так, без упоминания его святости. Может быть, из святых и правда можно разжаловать?

Лойолу привели двое мускулистых парней и поставили его на колени перед престолом. Святой поднял голову и посмотрел в глаза Господу. И два горящих взгляда встретились, как пламенные мечи. Этот поединок продолжался мучительно долго, но наконец Лойола опустил голову и тихо сказал:

— Прости меня, Господи, я принял тебя за другого.

— Встань, святой Игнатий, и прими причастие Третьего Завета. Ты прощен.

Потом были другие святые. Кого-то приводили, кто-то приходил сам, но неизменно на их руках появлялись Знаки Спасения.

Церемония продолжалась. Святых сменили кардиналы и епископы, а хлеб все не кончался, и в чаше оставалось вино.

— Подумаешь, семью хлебами накормить толпу! — прошептал я. — Можно и одним!

— Не богохульствуй! — оборвал Марк. — Тебе мало?

Мало мне не было. Колени жутко болели, к тому же я замерз. По моим расчетам, давно миновал полдень, а Господь словно забыл о нас.

Началось причастие представителей рыцарских и монашеских орденов: бесконечные иоанниты, доминиканцы, кармелиты…

— Марк, а когда же мы? — шепотом спросил я.

— Заткнись, а то это будет завтра!

Францисканцы были последними, как провинившиеся. Храм пустел. В высоких окнах за алтарем небо приобрело багровый оттенок. Мы остались вдвоем перед престолом Господа.

— Марк! — наконец сказал он.

Мой друг с трудом поднялся на ноги и подошел к алтарю. Причастие, благословение. Когда же это кончится? Я уже еле стоял.

— Пьетрос!

Все мышцы болели. Я сжал зубы и попытался подняться. Марк было бросился мне на помощь, но Господь строго посмотрел на него.

— Ну, Пьетрос, — сказал Учитель, когда я встал перед престолом.

И я отчеканил Credo, накрепко врезавшееся мне в память за сотни повторений. Хлеб оказался обычным, только чуть сладковатым, а в чаше пылал огонь. Я помедлил, но наткнулся на горящий взгляд Господа.

— Это не смертельно, Пьетрос! Пей! — шепнул он.

И я отпил. Вино, но с сильным привкусом крови. Или мне это только показалось?

Я преклонил колени перед алтарем.

— Встань, я благословляю тебя!

Я мучительно поднялся.

— Иди и больше не греши! — усмехнулся Господь.

ГЛАВА 3

Мы пересекли площадь Святого Петра и плюхнулись в машину Марка. Уже давно был вечер. Горели фонари, зажигая упрямый снег разноцветными искрами.

— А ведь сегодня Рождество, Марк, — вспомнил я.

— Конечно. Скажи спасибо, что не пришлось стоять всенощную.

Марк сел за руль.

— Неужели ты в состоянии вести машину? — сказал я и закашлялся. Судя по всему, я простудился.

— В состоянии, в состоянии. Едем во дворец. Выкинем Канцелярию Святейшей инквизиции из твоих бывших апартаментов.

— Канцелярию чего?

— Ну ты даешь, Петр! Совсем новостей не знаешь. Неделю назад Господь издал указ о восстановлении Святейшей инквизиции. Но теперь она подчиняется непосредственно Господу.

Святейшая инквизиция выкинулась безропотно и сразу переехала во дворец Монтечитторио. Ей были явно малы мои скромные комнаты.

А я свалился с воспалением легких, чего, собственно, и следовало ожидать.

Меня регулярно навещал Марк, а как-то он притащил с собой Ивана, которого в последнее время все чаще величали Иоанном. По-моему, этого очень хотел сам юный апостол. Он вообще любил все возвышенное.

Ангелочек принес мне сетку апельсинов, которых у меня и так было полно, и долго витиевато разглагольствовал о Париже и своих успехах среди студентов Сорбонны.

Я кашлял. Почти беспрерывно. Каждый день мне кололи пенициллин, но он абсолютно не помогал. Ангелочек презрительно взглянул на упаковку с ампулами, лежавшую на тумбочке возле моей кровати.

— Говорят, появилась новая форма пневмонии, устойчивая к антибиотикам, — переключился он на другую тему. — В городе эпидемия. У Центрального вокзала целый квартал выкосило.

Марк свирепо уставился на Иоанна. Тот запнулся.

— Эпидемия гриппа, а не воспаления легких, — наставительно сказал мой друг.

— И того и другого, — беспечно согласился ангелочек. — Но вы не беспокойтесь. Никто из спасенных еще не умер. Умирают только «погибшие».

У Иоанна были хронические проблемы с переходом на «ты». В результате я тоже был вынужден говорить «вы» этому молокососу.

— А вы не боитесь меня навещать? — поинтересовался я. — Еще заразитесь.

— А нас Господь сразу вылечит наложением рук, — легкомысленно ответил мальчишка.

— Воспаление легких не заразно, — сказал Марк.

— А почему Господь не вылечит меня наложением рук? Надоело валяться. — Я кашлянул.

— Да вы как бы не совсем в милости, — хитро завернул Иоанн.

— Это что, вроде как быть чуть-чуть беременной? — поинтересовался я.

— Ну-у, — протянул Иоанн и залился краской.


Мне становилось все хуже. К концу января для меня стало проблемой сделать два шага по комнате. Кружилась голова. А еще мне начали сниться странные сны, точнее, один и тот же сон. Мне снился день двадцать пятое декабря: снег, коленопреклонение, присяга, преломление хлеба, причастие. Потом одно причастие. Я бредил им. Оно стало навязчивой идеей.

— Марк, слушай, а Господь еще проводил причастие после того дня? — спросил я у моего друга, когда тот навестил меня в очередной раз.

— Конечно. Каждые три недели. А то и чаще. И во всех церквях города тоже, их проводят верные Господу священники.

— И ты принимал в этом участие?

— Да, а то очень хреново становится.

Я впился в него глазами.

— А это не похоже на наркотическую зависимость?

— Откуда ты знаешь?

— О том, что ты принимал наркотики? Матвей рассказывал.

Марк вздохнул.

— Болтун! Нет, Петр, абсолютно не похоже. Понимаешь, здесь что-то не физическое.

— Бывают наркотики, вызывающие только психологическую зависимость.

— Не такую сильную. Нет, это другое. Просто мы без него умираем.

— Без причастия?

— Без Господа. — Марк задумался. — Я постараюсь упросить Его, чтобы он тебя навестил, — наконец пообещал мой друг.

— Спасибо.

Господь явился утром третьего дня. По правую руку от него шел Иоанн, неся на серебряном подносе причастную чашу и просфору, а по левую — выступал Марк с видом искателя сокровищ, доставшего со дна моря сундук с золотом. Господь подошел к моей кровати, и Марк благоговейно пододвинул ему стул. На Учителе был цивильный костюм, белая рубашечка и даже галстук, что меня немало обрадовало. Все-таки привычнее, чем в хитоне. И волосы, как обычно, собраны в хвост.

— Ну, здравствуй! — сказал Господь.

Я смешался. Непонятно, надо ли говорить Господу "здравствуйте» или сразу «да святится имя твое».

Эммануил не смутился отсутствием ответа и сделал знак Иоанну. Тот преклонил колено и поднял поднос.

— Ну, давай лечиться, — спокойно сказал Учитель. — Читай Credo.

Я начал, но закашлялся. Господь взял меня за руку.

— С начала.

На этот раз получилось. Причастная чаша скорее напоминала серебряный бокал с выгравированным Знаком Спасения. Я пригубил огня, и мне сразу стало легче. Я вздохнул полной грудью. Просфора была мягкой и сладкой, не то что облатка доэммануиловских времен.

— Спасибо.

Господь улыбнулся. Коленопреклоненный Иоанн стоял рядом с ним и все норовил положить голову ему на колени, и меня посетила крамольная мысль о подоплеке их отношений. «Нет! — подумал я. — Госпожа Новицкая — дама решительная. Она этого не допустит. Хотя… Честно говоря, Господь гораздо решительнее…»

— Пьетрос! Я жду тебя шестнадцатого февраля, в Прощеное воскресенье, на празднике в Ватиканских Садах.

Я вопросительно посмотрел на Господа.

— Мне надоела зима, — усмехнулся он. — Я намерен приказать весне прийти.

За окном по-прежнему падал наглый и беззаконный, медленный снег.

Шестнадцатого февраля я чувствовал себя совершенно здоровым. В Ватиканских Садах было организовано нечто среднее между пикником и светским раутом. Основные события происходили рядом с домиком Пия IV. Странно смотрелись мраморные статуи, припорошенные снегом, мертвый фонтан без воды и снег на лапах ливанских кедров и пожухлых листьях пальм. Павильоны домика были бы очаровательны, если бы их подновили ради такого события. Традиционная римская охра слегка облупилась — то ли из-за необычной погоды, то ли от вечного итальянского разгильдяйства, способного соперничать даже с нашим, отечественным. Хотя, казалось бы, куда уж?..

Оказалось, есть куда… Будучи в Париже и бредя по набережной Сены, густо усыпанной бумажками от мороженого, я наивно решил, что французы — разгильдяи. И только тут, в Италии, я постиг, что француз есть образец аккуратности, чистоплотности и пунктуальности. Vive la France! [21]

В Риме меня особенно поразила площадь между Центральным вокзалом и банями Диоклетиана. Без единого светофора. С шестью перекрестками. Светофор здесь вообще зверь редкий, и переход улиц связан с непосредственным риском для жизни. А если светофор и есть, то только там, где машины отсутствуют. Впрочем, местное население все равно не обращает на него никакого внимания.

В расписании электричек тоже ярко проявляется национальный характер. Точнее, в отклонениях от расписания. Двадцать минут — не опоздание. Здесь и часом никого не удивишь. Если вдруг поезд приходит вовремя, думаю, появляется много опоздавших. Кто же может рассчитывать на такую неожиданность?

Впрочем, разгильдяи-то они разгильдяи, а свое (а иногда и чужое) всегда урвут. Так, как в Риме, меня даже в Москве не обсчитывали.

Публика постепенно собиралась — послы, министры, светские дамы и высшее духовенство. Официанты разносили кофе и пирожные. Я взял кофе. Снежинка упала в чашку. Портик здания тоже был под снегом, и снег лежал на папском гербе — тиаре с двумя здоровыми скрещенными ключами.

Повсюду сновали назойливые журналисты. Господь не приглашал прессу зря. Что-то планировалось.

Он был как всегда в центре внимания. А рядом с ним блистала Мария Новицкая, облаченная в соболиное манто и черную шляпу с большими полями.

Учитель сделал знак журналистам, и они подтянулись поближе, приготовив камеры и микрофоны.

— У меня для вас важное сообщение, — проговорил Господь. — Я объявляю начало весны.

Он вытянул руку перед собой, с его ладони скатился золотистый огненный шар и упал в снег. Снег начал таять, и в маленькой круглой проталине появился зеленый росток. Он рос на глазах, распуская листья, и скоро мы поняли, что это розовый куст. Проталина расширялась и высыхала, а из-под земли лезли белые подснежники. А еще через минуту куст расцвел ярко-алыми огненными цветами. Мария подошла к нему и склонилась над роскошным соцветием, а потом восхищенно взглянула на Господа. Он улыбнулся ей.

А весна все ширилась. Растаял снег на лавровой ограде лестницы, и она засияла на солнце, как после дождя. Ожили и поднялись листья пальм, и с французских клумб запахло свежей землей.

Господь сиял, как сама весна, обласканный благоговейными взглядами публики. Рядом с ним появился слуга с подносом, на котором стояла чашечка кофе. Учитель благодарно посмотрел на официанта, взял чашку и отпил из нее глоток.

Через мгновение он страшно побледнел, глаза его расширились и остановились, и он упал на чудесные подснежники и весеннюю землю.

Мы бросились к нему.

— Врача, скорее! — крикнул Филипп.

Мария упала на колени рядом с Господом, забыв о роскошном наряде, и целовала остывающие руки возлюбленного, пытаясь согреть их в своих ладонях.

— Пропустите, я врач! — Нас пытался растолкать Лука Пачелли. — У меня медицинское образование, — пояснил он.

Мы расступились. Францисканец пощупал Господу пульс и покачал головой.

— Ну сделайте же что-нибудь! — в отчаянии воскликнула Мария. По лицу ее текли слезы.

— Вызовите «Скорую помощь», — медленно проговорил сеньор Пачелли. — На всякий случай.

«Скорая» приехала даже быстрее, чем мы ожидали Господа положили на носилки, вынесли из сада и погрузили в машину. Мария сбросила манто и накрыла им Учителя.

— Я поеду с ним, — твердо сказала она.

— Куда, в морг, сеньора? — зло спросил один из санитаров.

— Хоть в Преисподнюю!

ГЛАВА 4

Когда они уехали, в садах появился еще один персонаж — невысокий толстый человек лет пятидесяти с хитрым взглядом маленьких черных глаз. Он внимательно изучил место происшествия, прежде всего заинтересовавшись чашкой из-под кофе, которую, падая, обронил Господь. Толстячок поднял ее, аккуратно взяв носовым платком, и положил в полиэтиленовый пакет.

— Зачем это вам? — удивился я.

— Вещественное доказательство, молодой человек. Разрешите представиться: инспектор Санти. Вы ведь Пьетро Болотов, не так ли?

Я кивнул.

— Если не ошибаюсь, в последнее время вы были в немилости?

— В последнее время — нет.

— Ну, до двадцать пятого декабря. Вам ведь босым по снегу пришлось пересечь всю площадь Святого Петра? По приказу Эммануила?

— Господа! — Я обратил внимание на его руки, но он был в перчатках, и я не мог увидеть, есть ли у него знак. — И я прошел бы босиком десять площадей и всю оставшуюся жизнь мыл машины, только бы он был жив!

Я посмотрел ему в глаза, и он опустил взгляд, не выдержав; однако с сомнением сказал:

— Ну, это вы так говорите.

Я презрительно поморщился и отвернулся. Розовый куст засыхал. Сворачивались листья, и с цветов опадали бурые пожухлые лепестки. Подснежники умирали, и в кронах деревьев затихли птицы. А потом пошел снег, и весенняя проталина за считанные минуты затянулась белым, словно перед нами был разыгран чудесный спектакль, но кто-то опустил занавес в середине представления.

Я оглянулся вокруг. Филипп стоял, прислонившись спиной к дереву, и потерянно смотрел перед собой. Побритый и отмытый Матвей застыл возле бывшей проталины и явно не знал, что делать. Марк переводил взгляд с одного на другого и кусал губы, Иоанн плакал у него на плече. Стадо, оставшееся без пастыря, детали механизма со сломанной главной пружиной.

Матвей взглянул на меня, как утопающий на хозяина шлюпки. Я уже хотел крикнуть ему, что нет у меня никакой шлюпки, даже щепки нет, что я такой же потерпевший крушение в океане Мира, но почему-то передумал. Нет! Я сделал шаг к апостолам и сказал:

— Господа, подойдите ко мне, нам есть что обсудить.

И они поплелись, как телки на веревочке.

— Мы сейчас вернемся во дворец. Собираемся в кабинете Учителя. Приготовьте ваши соображения о дальнейших действиях. Дело Господа не должно погибнуть.

Они послушались. Черт! Я был бы рад, если бы за это взялся кто-нибудь другой, меньший разгильдяй, чем я Ну хоть Филипп или даже Марк. Но Филипп привык исполнять приказы, а Марк всегда был только защитником, а не организатором. О Матвее с Иоанном и говорить нечего? Я вздохнул. Что же делать, если больше некому!

В кабинете Господа было уныло и бесприютно, словно вещи почувствовали смерть хозяина. Я сел во главе стола на его место. На совещание я также пригласил Якоба Зеведевски и Луку Пачелли. Я не понимал, насколько их можно считать апостолами, но, кажется, Господь благоволил к ним в последние месяцы жизни. Да и лишние мозги не помешают.

— Господа, — начал я. — Сейчас наша первейшая задача — удержать власть. Мы слишком высоко забрались, чтобы падать. Европа должна остаться единой, Но среди нас, увы, нет второго Господа. Мы не можем словом разрушать тюрьмы и подчинять толпы, никто из нас не умеет вызывать огонь из-под земли и молнии с небес. Нам остаются человеческие средства, а потому мы должны быть жесткими. Марк, тебе достается полиция. Во время похорон в городе должен быть покой и порядок.

Марк кивнул.

— Филипп — армия. Не мне тебя учить. Якоб, займись прессой. Не дай бог напечатают какую-нибудь гадость!

— А если напечатают? — поинтересовался Якоб.

— Типографию закрыть, тираж уничтожить. И не задавай глупых вопросов! Сеньор Пачелли, вам достаются контакты с монашескими орденами и наблюдение за их деятельностью. Чтоб не смели служить мессу по-старому. Марк! Посмеют — арестовывай. Матвей… — я задумался, пытаясь сообразить, что можно поручить этому шалопаю.

Матвей сидел, сцепив перед собой руки и опустив голову, и вид имел жалкий. Услышав свое имя, он поднял глаза. Невидящий взгляд. В стену.

— Что?..

И я понял, что лучше ничего ему не поручать. Валерьянкой напоить. Капель сорок… А лучше восемьдесят.

— Ничего. Проехали.

— Ребята, вы просто не понимаете, что произошло! — пробормотал он.

— Помолчи! — гаркнул Филипп.

— Да, Матвей, успокойся, — поддержал я. — Иоанн, тебе самая печальная обязанность — организация похорон. Позвони в больницу, что там происходит?

Иоанн набрал номер.

— Констатировали смерть… Предполагают отравление, но Мария не дала сделать вскрытие. Говорит, что он так завещал. — Иоанн всхлипнул.

— Сумасшедшая женщина! — возмутился я. — Я не собираюсь мешать следствию и покрывать преступника!

— Он действительно так завещал, — тихо проговорил Иоанн.

— Ты сам слышал?

— Да, он мне говорил, дня три назад.

— Он что, знал?

— Он же Господь!

— Ладно. Завтра тело должно быть выставлено в соборе Святого Петра для прощания, Марк, проследишь за порядком.

— Ты думаешь, придет много народу? — поинтересовался Марк.

— Придут, хотя бы из любопытства. Или из страха. — Я поморщился. — А потом… Где хоронить будем?

— Можно на Некатолическом кладбище, — предложил Филипп. — Там хоронят иностранцев, много сделавших для Рима.

— Это слишком мелко для Господа. Скажи еще, у Аппиевой дороги.

— А что? Там могила Сенеки.

— Что такое Сенека по сравнению с Господом?

— Может быть, в Мавзолее Августа? — вмешался Иоанн.

— Мавзолей Августа — это просто старые развалины, — возразил я. — К тому же там был театр-варьете.

— Там уже полвека нет театра-варьете, здание можно со временем отреставрировать, а более достойного соседства для Учителя, чем императоры Рима, мы не найдем. Пусть последний лежит рядом с первым.

— Ты забыл о Юлие Цезаре.

— Тело Цезаря было сожжено. — Один Иоанн мог соперничать со мной в эрудиции.

— Так, может быть…

— Нет! Господь сказал: никаких кремаций.

— Тоже три дня назад?

— Да.

— Он неплохо подготовился.

— Не богохульствуй!

— Хорошо, — смирился я. — Пусть будет Мавзолей Августа.

Вечером ко мне постучался Марк. Я открыл.

— Слушай, Петр, давай зайдем к Матвею. Что-то он не в себе.

Точно! А я и забыл о своих валерьянковых намерениях, сволочь, эгоист проклятый!

— Пошли!

Дверь в комнату Матвея была закрыта. Мы постучали. Тишина. Марк озабоченно посмотрел на меня. Вдруг за дверью раздался приглушенный грохот, словно что-то упало. Марк среагировал мгновенно. Он отпрыгнул назад и с разбегу вышиб дверь.

Мы влетели в прихожую. Здесь было пусто. Дверь в гостиную тоже была заперта. Марк недолго думая вышиб ее ногой.

В гостиной под самым потолком на крюке от люстры висел и дрыгался в петле Матвей. Раздался выстрел. Веревка оборвалась, и Матвей упал на пол. Я оглянулся на Марка — в его руке дымился пистолет, — а потом бросился к Матвею и принялся снимать петлю. Он закашлялся.

— Жив, слава богу! Повезло!

От перелома шейных позвонков человек умирает мгновенно, но сие случается не всегда. Бывает, и от удушья. В страшных мучениях. Минуты три. Зато есть время вытащить неудавшегося самоубийцу.

— Марк, вызови «Скорую»! — распорядился я.

Матвей отчаянно замотал головой и опять закашлялся.

— Не надо, — пробормотал он. — Я в порядке.

— В порядке, да?!

Мы подняли его и перенесли на диван.

— Лука Пачелли устроит? — предложил я.

Матвей устало прикрыл глаза.

— Марк, давай за синьором Пачелли!

Марк ушел, и я сел на краешек дивана рядом с Матвеем.

— Неужели ты не понимаешь, что все кончилось, — тихо проговорил он. — Ты думаешь, я за свою шкуру испугался? Да ни хрена подобного! Ну, пристрелят. Пуля ничем не хуже петли. Просто было цветное кино, а теперь черно-белое. Не хочется портить впечатление. Зачем после роскошной исторической эпопеи смотреть всякую дешевую белиберду?

Я почему-то вспомнил известную программистскую шутку: «Жизнь — это такая ролевая игра, сюжет, конечно, хреновый, зато графика обалденная!» У нас, надо сказать, местами сюжет тоже был очень даже ничего. Я вздохнул. В общем-то, я прекрасно понимал Матвея. Повеситься проще. Мне мешало только иезуитское воспитание и несколько пассивное отношение к жизни. В смысле, туда всегда успеется, а пока солнышко светит, и пущай себе.

Вернулся Марк в сопровождении Луки Пачелли, и мы оставили Матвея на попечение последнего. На пороге я оглянулся и посмотрел на спасенного.

— Надеюсь, больше в петлю не полезешь? Охрану не нужно приставлять?

Матвей осторожно потер шею и поморщился.

— Не беспокойся. Подожду пули.

На следующий день, утром, мы прощались с Мучителем. Он лежал в гробу такой же, каким был при жизни, смерть не исказила его черты. В головах, на отдельной подушке, вместо звезд и орденов лежало Копье Лонгина. На этом настоял Иоанн. Якобы по завещанию Эммануила Копьё должно быть похоронено вместе с ним.

Я поцеловал окоченевшую руку и поднялся с колен. За мной стояли Мария и апостолы, а потом — нескончаемая вереница людей. Прощание продолжалось до вечера, когда мы вновь собрались в кабинете Господа.

— Сегодня несколько священников служили запрещённую мессу, — доложил Марк. — Они арестованы.

— Верные или «погибшие»?

— Все «погибшие», за исключением одного. Но тот не довел богослужения до конца. В момент освящения даров стало плохо с сердцем, его увезли на «Скорой помощи». Он пока на свободе.

Я вспомнил свои страдания в соборе Святого Штефана и слова Господа о мессе: «Это похороны живого. Еще бы вам не становилось плохо от такого действа!» Но ведь теперь Господь был мертв. Тогда почему?..

— На свободе? — переспросил я. — Арестуешь, когда придёт в себя. Сколько их?

— Без него — двенадцать. Что с ними дальше делать?

— Сейчас не до того. Потом разберемся. Филипп, как у тебя дела?

— Пока спокойно.

— Кстати, а где Матвей? — вмешался Иоанн.

— Отдыхает, — пояснил я. — Приболел немножко.

— А-а… Тут еще одна проблема. Называется «инспектор Санти». Глуп как пробка. Норовит допросить. Нам как, отвечать?

— Отвечать. Пусть расследует.

— Он смотрит на нас так, словно это мы отравили Господа! — возмутился Марк. — Он бы нас всех посадил! Может быть, сменить следователя?

— Не надо. У него работа такая — подозревать. Теперь…

Но я не договорил, потому что в комнату влетела Мария. В руке у нее был листок с каким-то текстом.

— Вы это видели, заседатели?

Я взял листок.

— Что там? — взволнованно спросил Иоанн.

— Энциклика папы Павла VII «Об отречении от Антихриста»: «Всем верующим католикам. Я прошу у всех прощения, ибо поддержал Эммануила не по доброй воле. Все вы знаете, что я болен раком. Узурпатор, именующий себя Господом, около недели запрещал давать мне обезболивающее, и я не выдержал пытки. Но теперь, когда Зверь мертв, все, кто присягал ему, могут отречься от Сатаны и вернуться в лоно Святой Католической Церкви. Возвращайтесь, и братья примут вас! Павел VII». Мария, это правда?

— То, что Учитель мучил старика? Петр, как ты можешь спрашивать об этом! Здесь нет ничего, кроме клеветы. Просто папа решил вернуть утраченные позиции. Делит одежды Господа, как римские солдаты у подножия креста!

— Где ты это взяла?

— Сорвала со стены на площади Навона.

— Марк, твоя недоработка. Якоб, и твоя тоже.

Марк поднялся с места.

— Прости, Петр, я все исправлю. Пошли, Якоб.

— Действуйте, только быстро!

Я переплел перед собой пальцы рук и сжал так, что побелели костяшки пальцев. То ли еще будет! Я страшился завтрашнего дня.

Но утро не принесло новых неприятностей. А днем Марк с Якобом благополучно разгромили ватиканскую типографию и сожгли часть тиража листовок, оставшуюся нерасклеенной. Остальные полиции пришлось срывать со стен домов.

Прощание с Господом проходило спокойно, без эксцессов, и это утешало. На завтра были назначены похороны. Мы продержались уже более двух суток.

День начался с тумана и слякоти. Правда, снег наконец начал таять. Мы несли гроб к круглому древнему зданию в окружении темных высоких кипарисов — Мавзолею Августа. Пошел дождь. Мы медленно спустились по лестнице ко входу. Внутри гроб положили в мраморный саркофаг и накрыли плитой, пока без надписи. Вышли на улицу. Было противно и одиноко.

— Третий день, — сказал Иоанн.

— Что?

— Третий день, как мы без Господа.

У входа в Мавзолей собралась толпа, и мы направились в узкий проход между людьми. «Хорошо, что у нас есть охрана», — подумал я и начал подниматься вверх. Слева и справа от меня возвышались церкви Святого Карла и Святого Роко, а прямо передо мной под крышей заурядного серого здания сияла золотом мозаика с изображением то ли Августа, то ли Христа и надписью «Princeps pacis» [22].

Вдруг стало светло, словно выглянуло солнце. Нет! Десять солнц. Я обернулся. Мавзолей сиял, а над ним поднимался столб света, уходя в голубое небо, подобное горному озеру в разрыве тяжелых, словно каменных туч. Раздался грохот, и Мавзолей взорвался, разлетевшись на мелкие обломки. Когда улеглась пыль, мы увидели Господа, спускающегося к нам по развалинам, и бросились навстречу.

Он держал в руке Копье Лонгина. С острия капала кровь.

— Не прикасайтесь ко мне! Никто не пострадал?

Я оглядел толпу.

— Кажется, нет!

— Надеюсь, вы не проворонили Европу, пока я прохлаждался в склепе?

— Нет. Я взял все в свои руки, — гордо заявил я

— Молодец, Пьетрос! — Господь даже не удивился. — Мы возвращаемся во дворец.

Он поморщился. Учитель был в том же костюме, в котором его хоронили, к тому же изрядно запыленном, и это явно ему не нравилось.

Мы дошли до прохода в толпе. На Господа смотрели с ужасом и благоговением. Кто-то упал на колени в грязь и норовил поцеловать ему край брюк.

— Не прикасайтесь ко мне! — повторил он.

— Господи, — шепотом произнес я. — Но ты же умер!

Он улыбнулся:

— Пьетрос! Но я же Господь.

— Господи, у нас тут некоторые проблемы…

— Завтра отчитаешься, дай мне прийти в себя.

ГЛАВА 5

Вечером я сел в свое любимое кресло, очень мягкое и обитое белой кожей, и включил телевизор. К подлокотникам кресла были приделаны маленькие столики, что мне особенно нравилось. Туда я поместил бутылку шампанского и всякую еду, а ноги водрузил на мягкий высокий пуфик. Это был отходняк! Ох как меня достали эти сумасшедшие трое суток!

Итак, я попивал шампанское, ел мясо по-французски, запеченное с шампиньонами, и смотрел телевизор. По ящику показывали сцены смерти и воскресения Господа, смонтированные встык. Причем по всем каналам. Впечатляло. И скромненько, в конце новостей, прозвучало сообщение: «Сегодня, около полудня, после долгой и продолжительной болезни скончался Его Святейшество папа Павел VII. Завтра в Сикстинской капелле соберется конклав кардиналов для избрания нового папы».

— Туда ему и дорога, — заключил я. Я не мог простить старику то, что он так ловко обставил нас со своей энцикликой.

А на следующее утро я отчитывался перед Господом. Прежде всего я рассказал о кознях покойного папы.

— Он нам больше не опасен, — сказал Господь. Он сидел за столом и нервно крутил в руках шариковую ручку, а я стоял перед ним. Мы были в кабинете вдвоем.

Я доложил о мятежных священниках.

— Что нам с ними делать, равви?

— Повесить! — кратко ответил он.

Я не поверил своим ушам и с изумлением посмотрел на него.

— Ты меня удивляешь, — произнес он. — Тебя не смущает гибель Содома и Гоморры, но шокирует казнь десяти предателей!

— Двенадцати, — тихо поправил я.

— Неважно. Я даже готов их простить, если они раскаются

— Так я прикажу сказать им об этом! — обрадовался я.

— На небесах.

— Что?

— Я прощу их на небесах, после виселицы.

Я тупо смотрел на него.

— Выполняй, Пьетрос! Или ты тоскуешь по бензоколонке?

Я прикусил губу. Мыть машины не хотелось.

— Да, Господи. — Я кивнул и вышел из комнаты.

В коридоре я нашел Соломона, большого черного кота. Он был мертв и уже окоченел. При жизни Соломон, как и положено кошкам, гулял сам по себе, но был всеобщим любимцем. Однако сам он отдавал предпочтение Учителю, сидел у него на коленях и обожал тереться о его ноги, за что и был прозван Соломоном. Любовь к Господу — несомненное свидетельство мудрости. Я поднял трупик и понес хоронить в парк. Это несколько продлило жизнь осужденным священникам, но не могли же они сбежать до вечера. Впрочем, была еще одна причина моего почтения к бренным останкам мудрого животного. По дороге и за медитативным занятием рытья могилы я надеялся убедить себя, что Господь прав.

Когда я покидал парк, ко мне подошел инспектор Санти.

— Вы арестованы, — сказал он.

Я обалдело посмотрел на него.

— Вы обвиняетесь в убийстве Господа Эммануила, — пояснил следователь.

— Но он жив!

— Он был убит. Остальное следствия не касается.

Я всегда знал, что полицейские — исключительно тупые люди. Собственно, умные полицейские бывают только в детективах, поскольку последние пишутся ради утешения рода человеческого, так как повествуют о торжестве справедливости.

Пока я формулировал эту длинную мысль, на моих запястьях сомкнулись наручники. Я вновь не выполнил приказа Господа, и передо мной замаячил призрак бесплатной столовой.

— Но это же абсурд, — занудствовал я, когда меня заталкивали в полицейскую машину. — Вы что, не понимаете, что я без него — ничто?

— Без него вы возглавили полмира, — заметил инспектор Санти, и машина тронулась с места.

— Знали бы вы, как я обрадовался, когда он воскрес!

— Не знаем.

— Дайте мне связаться с Господом. Он прекрасно знает, что я здесь ни при чем.

— Откуда? Он что — полицейский?

— Он Господь, идиоты! Он всеведущ!

— Тогда зачем пил отравленный кофе?

Я задумался. Аргумент был убийственный. Кажется, инспектор Санти оказался не так уж туп, как я решил вначале.

— Чтобы продемонстрировать, что он властен над смертью. Чтобы умереть и воскреснуть! — наконец сообразил я

— А, так это было самоубийство?

— Не знаю.

— Мы допросим потерпевшего.

— Ну-ну.

Допрос продолжился в участке, не слишком чистом и весьма обшарпанном. Здесь уже на меня наседали трое полицейских: инспектор Санти и двое крупных парней с пистолетами на боках. Связаться с Учителем мне, конечно, не позволили, и я решил перейти в наступление.

— Неужели вы думаете, что это сойдет вам с рук? Вы арестовали приближенного Господа без его санкции!

— Во-первых, официально вы еще не арестованы, а во-вторых, еще как сойдет, если мы докажем вашу вину.

— А если не докажете?

— Докажем. У нас множество оснований.

— Каких это?

— Вы были рядом с Эммануилом в момент его смерти.

— Там была целая толпа!

— Но только вы потом захватили власть.

— И тут же безропотно вернул ее, как только он воскрес.

— Еще бы! Вы же не самоубийца. Куда вам с ним тягаться! Вы же не рассчитывали на такое развитие событий, признайтесь. Вы же не знали, что он воскреснет?

— Никто не знал.

— Ну, вот видите.

— Что вижу? — взорвался я.

— Успокойтесь.

— Ладно. Какие у вас еще основания?

— Остальное — тайна следствия.

— Ага, значит, это — единственное.

— Нет, — инспектор Санти покачал головой. — Я бы на вашем месте написал чистосердечное признание. Если мы расскажем вам о других основаниях, это просто потеряет смысл. И мы ничем не сможем вам помочь.

Я улыбнулся. Спич о чистосердечном признании скорее всего означал, что у них на меня вообще ничего нет. Этот разговор все больше напоминал игру в покер, и я начал увлекаться.

— Блефовать изволите, господин полицейский?

— Так вы не будете признаваться?

— Не буду.

— Хорошо, мы пойдем посовещаемся, чтобы решить вашу дальнейшую участь. Вы пока подождете нас здесь. Джакомо!

Один из вооруженных парней встал с облюбованного им краешка стола и направился к выходу вслед за Санти Я остался в кабинете в компании второго полицейского.

Совещались они долго. За окном начало темнеть.

— Вы бы лучше сами все написали, — проникновенно посоветовал караульный. — Дать вам бумаги?

— Нет!

— Пока это еще возможно и будет принято в качестве чистосердечного признания А то будет поздно.

— У вас что, метод антинаучного тыка для поиска преступника? Ловите, трясете, а вдруг что-нибудь высыпется, так?

— У нас много методов.

Прошло еще около часа. «Где же Господь? — думал я. — Неужели он еще не знает? А может быть, опять решил меня приструнить за то, что не побежал сразу вешать священников?» Ожидание начинало мне надоедать. Я встал и направился к двери.

— Куда? — поинтересовался полицейский. — Отсюда нельзя уходить.

Я пожал плечами и сел на место.

Наконец вернулись инспектор Санти и Джакомо.

— Ну что, будем оформлять арест, — печально сообщил инспектор.

— Вы что, с ума сошли? — вспыхнул я.

— Нас не интересует ваше мнение на этот счет. Ваш паспорт, деньги, ценные вещи.

Я достал паспорт. Дипломатический! Санти оторопело посмотрел на него.

— Что же вы сразу не показали? — пролепетал он.

— С вами было очень интересно беседовать.

Честно говоря, я просто переволновался и начисто забыл о своей дипломатической неприкосновенности. Но не объяснять же это полицейским.

— Так я могу идти?

— Нет. Теперь мы будем добиваться высочайшей санкции.

Инспектор Санти поднял трубку телефона, но номер набрать не успел, потому что дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился Господь в сопровождении свиты. Санти вскочил на ноги.

— Что здесь происходит? — строго спросил Учитель. — Как вы посмели арестовать апостола?

— Мы его не арестовали… У него дипломатическая неприкосновенность…

Господь внимательно посмотрел на него, потом на меня.

— Передо мной ни у кого нет никакой неприкосновенности, запомните это. Но не перед вами. Пьетрос, ты свободен. Иди сюда. Дело о моем убийстве передается в ведение Святейшей Инквизиции. Пьетрос, ты будешь его курировать. Инспектор Санти, снимите перчатки!

— Что? — Санти удивленно посмотрел на Господа.

— Снимите перчатки!

Инспектор послушался. На его правой руке маленьким спрутом вился Знак Спасения, а вместо левой был протез.

— Ладно, — смягчился Господь. — Вы переходите в подчинение к Пьетросу. Продолжайте расследование. Вы довольно глупо начали, но я желаю вам исправиться. Пьетрос, пошли!

Мы вышли на улицу и загрузились в длиннющий «Линкольн» Господа.

— Да, достается тебе, — улыбнулся Учитель.

— Простите меня, я не успел отдать приказ о казни бунтовщиков, — понуро проговорил я. — Меня арестовали.

Господь рассмеялся

— Им надо памятник поставить за то, что они тебя арестовали.

Я удивленно взглянул на Учителя.

— Америка собралась к нам присоединяться, — пояснил он. — А казнь очень бы повредила нашему имиджу. Не время. Пусть живут. Пока. Если бы не это, твой инспектор Санти болтался бы на виселице рядом со священниками!

Я похолодел. Нет, инспектор Санти, вероятно, вполне заслуживал такой участи, сволочь полицейская. Но Господь стал каким-то нервным… Я начинал его бояться.

— Извини, что не выручил тебя раньше, — мягко сказал Господь, словно почувствовав мой страх. — Я был на заседании конклава.

— И кто теперь папа?

— Никто. — Учитель усмехнулся — Я здесь, и мне больше не нужен наместник.

ГЛАВА 6

Всю неделю мы занимались переездом в Ватиканские дворцы, а потом провожали Учителя в Америку. С ним летели Мария и, как всегда, любимчик Иоанн.

— Слушай, Петр, я кое-что обнаружил, — шепнул мне Марк, когда мы возвращались из аэропорта.

— Да?

— Я веду параллельное расследование. С моими ребятами. Сегодня вечером, часов в одиннадцать, я за тобой зайду. Увидишь нечто интересное.

На всякий случай я приказал Санти быть на рабочем месте и прихватил с собой сотовый телефон.

Ехали мы куда-то за город. У подножия невысокого холма Марк остановил машину.

— Выходим. Дальше только пешком.

На холме находились какие-то старинные развалины, похоже, не особенно популярные среди туристов, судя по царящему здесь безлюдью. Обломки древних мраморных плит и колонн, поросшие кустарником, освещала огромная полная луна. Снег сошел, но было еще влажно и прохладно.

Вдали замерцал огонь.

— Что это?

— Сейчас увидишь, — невозмутимо ответил Марк. — Тише! Ложись!

Я печально посмотрел на еще не высохшую весеннюю грязь.

— Не дай бог, они нас заметят! — шепнул Марк, так надавив на слово «они», что я решил подчиниться и нехотя опустился на землю.

Марк достал внушительных размеров армейский бинокль и протянул мне.

Там горели костры. Точнее, четыре костра. А в центре, между ними, стоял высокий белый камень, похожий на остов колонны языческого храма. Возле костров суетились люди. Пять человек. Нет, не суетились, а двигались в строгом порядке, подчиненном неизвестному нам сценарию. Четверо кружились вокруг костров и что-то бросали в огонь, а пятый стоял у камня, воздев руки к черному ночному небу, и, кажется, говорил.

— Марк, давай подойдем поближе. Здесь ничего не слышно, — одними губами прошептал я.

— Зато тебя слышно за версту. Топаешь, как гиппопотам!

— Я постараюсь поосторожнее.

— Ладно.

Когда мы подползли ближе, до нас донеслось заунывное пение и звуки флейты, холодные и пронзительные, как ледяная игла. Потом тот, что в центре, заговорил, но я не понял ни слова. Тарабарщина какая-то.

— Марк, кто это такие?

— Точно не знаю, но все ниточки тянутся к ним.

— Как ты на них вышел?

— У меня свои осведомители. Да и у Санти неплохая база данных. Ты вообще читал дело, куратор?

— Читал, конечно.

— Помнишь запись об исчезновении слуги, который подавал кофе?

— Угу.

— Так вот, мои ребята его нашли. Точнее, то, что от него осталось. И не только его. Там в катакомбах есть еще кое-что. Завтра покажу. Смотри, смотри!

Я посмотрел в бинокль, который мне сунул Марк. Да, действительно, там происходило нечто интересное. В руках у того, что в центре, билась небольшая белая птица. По-моему, голубь. Он положил голубя на алтарь (в этот момент я неожиданно понял, что обломок колонны может быть только алтарем, и ничем иным), достал кинжал и вонзил его в белое тельце. Кровь забрызгала его руки и белоснежные птичьи перья. На алтаре стояла чаша, кажется серебряная, и туда была собрана кровь. Жрец, или кто там, плеснул из чаши в ближний к нам костер, потом в следующий против часовой стрелки, потом дальше. При этом он повернулся к нам спиной. Он был одет в длинный черный плащ-накидку, на котором сиял большой золотой Знак Спасения

— Ты ошибся, — прошептал я. — Они верные. Они не могли желать смерти Учителю.

— Факты говорят о другом. Думаю, что они должны быть как минимум, арестованы, а там пусть Господь сам разбирается.

— У нас нет оснований для ареста.

— Какое сегодня число, Петр?

— Двадцать восьмое февраля.

— Через десять минут будут основания.

— Почему?

— Посмотри на часы. У тебя есть подсветка?

Я посмотрел.

— Одиннадцать пятьдесят.

— Вот именно. Через десять минут наступит первое марта и в силу вступит «Закон о Погибших». То, что они здесь делают, слишком не похоже на мессу Третьего Завета, чтобы сойти им с рук. В законе об этом отдельная статья.

— Тогда я позвоню Санти. Пусть окружает холм.

— Звони, только звук выключи. Пусть не пикает.

Инспектор Санти явился в рекордные сроки — меньше чем через полчаса. К чести его надо сказать, что мы не заметили никакого окружения, полицейский просто возник рядом с нами, неожиданно материализовавшись из ночного мрака.

— Все готово, — тихо сказал он. — Можно начать операцию?

— Начинайте!

Все происходило слишком быстро. Полицейские, поднимающиеся на холм бесшумно и слаженно. Лица злоумышленников, освещенные пламенем костров. Направленные на них дула автоматов.

— Стой, не двигаться!

Но они не слушают и молниеносно повторяют все одно и то же движение, заученное, как на параде. Снимают свои плащи и бросают их в огонь, четко и одновременно, как части одного механизма, а потом покорно застывают под дулами автоматов. Никто не успевает выстрелить, и кажется, что теперь это и не нужно. Пленники не собираются бежать.

— Сдать оружие! — командует Санти.

— У нас нет оружия, — мягко отвечает их предводитель и позволяет себя обыскать.

Я подхожу к нему.

— Кто вы такие?

Он слегка склоняет голову. Высок, строен, черноволос. Красивый парень, черт побери! Смотрю на руки. Знак есть! На пальцах железные перстни: один с черепом, другой со Знаком Спасения. Странное сочетание! Железный пояс из той же оперы: символика смерти и Солнце Правды. Я бы решил, что это подростки, заигравшиеся в инферно, если бы не два обстоятельства — обилие Знаков и возраст. Парень, похоже, был моим ровесником — поздновато в черепа играть!

— Меня зовут Иуда Искарти, — проговорил он. — А это мои помощники. «Союз Связующих».

— Это еще что такое?

— Вам не должно об этом знать.

— Ха! Не должно! Отвечайте, это вы пытались убить Господа?

— Да, сеньор. Мы его убили.

— Зачем?!

Он тонко улыбается.

— Вам мы больше ничего не скажем.

— С кем же вы хотите побеседовать?

— С Господом Эммануилом. Только с ним мы будем говорить.

— Боюсь, он этого не захочет. Неужели вы думаете, что жертве будет приятно общаться со своими убийцами?

Неожиданно Искарти расхохотался.

— Он не жертва!

— Почему?

— Вам не должно…

— Заткнись! Пусть Господь решает, что должно, а что нет. Уведите!

Мы почувствовали неладное уже на въезде в город, Под шинами автомобиля что-то подозрительно зашуршало, а впереди на дороге вспыхнули в свете фонарей россыпи битого стекла. Мы проехали мимо разгромленной бензоколонки и магазинов, оскалившихся осколками стекол разбитых витрин.

— Что это, Марк? Что произошло?

Мой друг молчал, но с таким мрачным видом, что я решил, что он все знает.

Впереди послышался шум, и в нос мне ударил запах гари. Мы выехали на площадь. Шуршало битое стекло, возле тротуара горело несколько машин. Нам преградила путь толпа молодых людей, вооруженных чем попало: ножи, кастеты, длинные металлические прутья. Марк остановил машину. За нами остановились полицейские.

— Выходите! — крикнул нам длинный парень в черной кожаной куртке и черной повязке вокруг головы. На повязке сиял золотой Знак Спасения. — А эти пусть проезжают, — кивнул он в сторону полицейских. Но те не сдвинулись с места. Я сразу проникся благодарностью к инспектору Санти.

Мы с Марком вышли из машины. Я огляделся вокруг. У окруживших нас воинственно настроенных ребят были такие же черные повязки, как и у предводителя.

— Где-то я вас видел, — задумчиво протянул длинный.

— Возможно, по телевизору, — спокойно предположил Марк.

— Молчать! Руки!

— Вы собираетесь нас арестовать?

Парень зло ухмыльнулся

— Руки покажите, идиоты! Ладонями вниз!

Марк яростно взглянул на предводителя. Похоже, мой друг всерьез обиделся. Я уже ждал, что он выхватит пистолет или покажет публике парочку приемов из восточных боевых искусств. Но, как ни странно, Марк подчинился.

— Я — Марк Шевцов, апостол Господа, — произнес он. — Вы хотели видеть Знак Спасения? Смотрите!

Длинный ошалело посмотрел на его руки, потом на меня, потом снова на него и опустился на одно колено.

— Простите нас, — прошептал он. — Мы проверяем всех!

— Встаньте! — презрительно бросил я. — Кто вы такие?

— Дети Господа.

— Кто?!

— Дети Господа. Мы ведем священную войну с неверными.

— Это с лавочниками, что ли? Детки! Господь-то хоть знает о вашем существовании? Или вы незаконнорождённые?

— Знает. Мы давно готовились к этому дню.

— Какому дню?

Наш собеседник посмотрел на нас с безграничным удивлением.

— Сегодня первое марта. День, когда вступает в силу «Закон о Погибших».

— Ах да! — пробормотал я. Теперь мне все было ясно. — Значит, грабите и громите тех, у кого нет Знака Спасения.

— Мы не грабим! Мы лишаем имущества тех, кто владеет им не по праву.

— Это как?

— Нет собственности. Все Господне, ведь так?

— Так.

— А правом управлять частями Господней собственности обладают только принесшие присягу. Остальные жe, претендующие на обладание имуществом, есть грабители, точнее, худшие из грабителей, потому что грабят самого Господа. Мы лишь наказываем преступников, и так поставленных вне закона.

Я задумался.

— Но Господь не приказывал никого грабить! — вмешался Марк. — В законе сказано, что Погибшие должны быть обращены.

— Мы так и делаем. Сначала мы предлагаем причастие Третьего Завета. И только если человек отказывается…

Где-то впереди раздался звон очередной витрины.

— Антонио!

Длинный обернулся. Двое высоких парней волокли к нему упирающегося пожилого мужчину, изрядно побитого и помятого. Рядом шла светловолосая девчонка в кожаной куртке и с длинным железным прутом в руке.

— Кто это, Марта?

Девчонка шагнула к пленнику, но он рванулся, и тогда она хладнокровно ударила его под дых. Тело его обмякло.

— Посмотри на его руки!

Знака Спасения не было. Я поморщился.

— Прекратите это. Пусть его приведут в чувство!

На беднягу плеснули воды.

— Он что, тоже отказался от причастия?

— Да!

Девица дерзко смотрела на меня. Худое лицо с резковатыми чертами. Жесткий взгляд холодных серых глаз, вызывающий мысли о трудном детстве в рабочем квартале, где единственное развлечение молодежи — скабрезные разговоры под пиво в какой-нибудь обшарпанной беседке, разрисованной натуралистичными фаллосами и расписанной лозунгами о превосходстве белой расы.

— Так вы носите с собой Святые Дары?

— Конечно, — кивнул Антонио. — Мы же Дети Господа, а не Псы.

— А есть еще и Псы?

— Да, господин Болотов. Они никому ничего не предлагают. Просто убивают. По-моему, даже руки не всегда смотрят.

— Так… Ну, несите Святые Дары!

Появился священник с дароносицей. Он был очень молод, лет двадцати, одет в сутану, как и положено, но тоже с черной повязкой на голове. Кто его рукоположил в таком возрасте? Наверняка с той же рабочей окраины и свое священство считает величайшим карьерным достижением. И рукоположен уже при Эммануиле, потому и предан, как прикормленный зверь.

— Отец Анжело, — скромно представился он. Само смирение. Только крылышек не хватает!

— Давай сюда, ангел смерти!

Я взял хлеб и вино, опустился на корточки рядом с пленником и поднес чашу к его губам. Мужчина застонал, очнулся и с ужасом посмотрел на меня.

— Ну давай, один глоточек, — ласково сказал я. — Почему такой ужас перед собственным спасением?

Он отчаянно замотал головой.

— Не нет, а да, — заявил я. — Ничего…

Перед моими глазами сверкнул нож. Брызнула кровь. Причастная чаша дрогнула в моей руке, и вино пролилось на рубашку погибшего. Погибшего во всех смыслах. Я поднял голову и посмотрел вверх. Марта держала окровавленный нож и жестоко улыбалась.

— Одного отказа достаточно, — спокойно пояснила она. — Зачем спрашивать еще? Вы, конечно, апостолы, и мы обязаны уважать вас, но вы — люди старого мира. Новым миром должны править новые люди, те, кто понимает, что милосердие применимо только к Верным. Милосердие к Погибшим преступно.

Я встал на ноги и оглянулся в поисках поддержки. Позади меня стоял Марк, а рядом с ним — инспектор Санти, который, видимо, тоже вышел из машины, чтобы узнать, что происходит.

— Вы очень кстати, инспектор Санти, — сказал я. — Арестуйте эту женщину. Она совершила преступление. Она убийца.

— Не могу. В ее действиях нет состава преступления.

— Как?!

Инспектор Санти опустил глаза. Я перевел взгляд на Марка.

— Он прав, Петр. Сегодня первое марта. Ее действия абсолютно законны.

— В машину! — воскликнул я. — Нам здесь больше нечего делать. Скорее, мы должны немедленно сообщить Господу о том, что происходит! Ох, Марк! Если таковы Дети Господа, то каковы Его Псы! — проговорил я, плюхнувшись на сиденье.

Весь остаток ночи, до самого утра, мы пытались связаться с Эммануилом. Но тщетно. То была наглухо занята линия, то его не оказывалось нигде, куда нам удавалось дозвониться. Только на следующее утро, включив телевизор, я понял, в чем дело. Всю ночь (то бишь весь день) Господь принимал присягу у духовенства и выборных граждан Североамериканских Штатов. Великолепный Нью-Йоркский неоготический собор из стекла и металла был заполнен до отказа и залит солнечным светом, сияя, как гигантский кристалл. Господь сидел за алтарем, милостиво принимал знаки почтения и верности и раздавал священный хлеб и вино.

Только в полдень был издан указ о моратории на действие «Закона о Погибших» на тридцать дней, где Господь мягко журил некоторых Верных за «чрезмерное рвение» и убеждал принести присягу всех, кто этого еще не сделал. Остальным великодушно разрешалось покинуть владения Эммануила при условии, что они не возьмут с собой никакого имущества.

Вечером мы с Марком в сопровождении охраны спустились в городские подземелья. Участок катакомб был старинный, с кирпичной кладкой, возможно, еще периода Римской империи. По крайней мере кирпичи там были длинные и тонкие, как блины. По моим расчетам, мы находились где-то недалеко от форума, может быть, под Капитолийским холмом.

Охрана светила по стенам фонариками. Впереди влево от туннеля отходила галерея. Из тьмы за поворотом навстречу нам шагнули два вооруженных парня. Марк кивнул им, как своим, и нас безропотно пропустили.

— Направо, — сказал Марк. — Уже рядом.

Рукав был совсем коротким и заканчивался глухой стеной. У ее подножия на небольшом возвышении стоял каменный саркофаг без крышки. Над ним в центре стены висела железная пятиконечная звезда лучом вниз.

— Сатанисты, — уверенно сказал я.

По четырем углам саркофага располагались огарки свечей. И еще одна в головах. Мы подошли вплотную.

— Посвети! — приказал Марк одному из телохранителей.

Он осветил внутреннее пространство саркофага, и я отшатнулся. В гробу лежал парень в черном.

— Да не шарахайся ты! — усмехнулся Марк. — Он мертвее мертвого.

Я заставил себя вернуться и посмотрел внимательнее. В груди у парня торчал кинжал с рукоятью, украшенной Символом Спасения.

— Похоже на жертвоприношение, — сказал я.

— Похоже, — согласился Марк.

— Кто он?

— Пока не знаю.

— Давно умер?

— Не меньше трех дней. Мы его нашли два дня назад.

— Странно. Марк, это нормально? Он как будто только уснул…

Черные волосы, как у Искарти. Но совсем юное лицо. Мальчишке было лет шестнадцать. Первый пушок над верхней губой, Красив, даже очень. И смерть ничуть не тронула его красоты. Даже цвет лица как у живого.

— Не нормально, — сказал Марк. — Его как-то поддерживают в таком состоянии.

— Ты показывал его Санти?

— Нет пока. С тобой хотел посоветоваться.

— Покажи. Пусть эксперты посмотрят.

— Хорошо.

— А как ты на этих вышел? «Союз Связующих»?

— Очень просто. Проследили.

Я задумался.

— Интересно, а для чего они вылезли на свет голубок резать? Здесь, что ли, места мало?

Марк пожал плечами.

— Хрен их знает! Может, обряд другой или почуяли что-то…

— Или полнолуние…

— Может, и полнолуние.

— А слуга?

— Это менее интересно. Метрах в двадцати отсюда, в одном из боковых штреков. Даже не похоронили как следует — так, мусором завалили. Зато воняет уже на подступах.

— Ну, веди.

Второе захоронение оказалось в двух поворотах от первого. Я зажал нос и заставил себя осмотреть труп. Да, пожалуй, я видел этого человека. Но полной уверенности не было.

— Покажи Санти, — распорядился я. — Пусть установят хотя бы причину смерти. Возможно, мы потеряли время.

— Да не потеряли! Здесь два лишних дня роли уже не играют. А отчего он умер, я тебе и так скажу. Прирезали его.

Полицейские эксперты добавили нам деталей. Во-первых, труп юноши в саркофаге был забальзамирован, причем дней десять назад, а то и больше. Это уже походило на поклонение святому. Бывают у сатанистов святые? Почему нет? Если святость в Боге — вечная жизнь, святость в Люцифере — вероятно, вечная смерть,

Слуга был убит ударом кинжала в сердце. Возможно, того же самого или точно такого же. Перед этим его накачали наркотиками.

Так! Еще одно жертвоприношение!

Все это Санти выложил перед Иудой Искарти и его товарищами. Они только лукаво улыбались, мол, ничего вы не понимаете, и молчали. «Мы будем говорить только с Господом» — и идите на хрен!

ГЛАВА 7

Господь вернулся недели через две в отличном настроении. Мы встречали его в аэропорту. Он ласково улыбнулся нам и благословил всех поочередно.

Миссия его удалась. США и Мексика были наши. Не ожидал я такой прыти от Североамериканских Штатов — этого сектантского заповедника. Впрочем, богатея, сектанты добрели и становились пофигистами. Новое поколение явно предпочитало спокойную жизнь. К тому же договор с Эммануилом предполагал некоторое самоуправление.

Южная Америка пока сохраняла свою независимость. На нее времени не хватило. По данным разведки, Китай собрал войска у своих северных границ и явно не с мирными намерениями, поэтому Эммануилу пришлось срочно вернуться.

— Они не сумасшедшие, чтобы начать со мной войну, — сказал Господь. — Но Востоком тоже надо заниматься. Запад сам упадет к нам в руки.

Я доложил Эммануилу об аресте его предполагаемых убийц.

— Ну хоть какая-то от тебя польза, Пьетрос, — порадовался Господь. — Молодец. Кто они такие?

— Некий «Союз Связующих». Похоже, что сатанисты. Птичек режут. И если бы только птичек! На них два трупа. Тоже похоже на жертвоприношения. Иногда трупы бальзамируют и делают их предметом поклонения.

Господь задумался.

— «Союз Связующих»? — медленно повторил он. — Интересно. Что ты еще знаешь?

Я рассказал подробности. Эммануил помрачнел.

— Что они сами говорят?

— Ничего, Господи. Они не желают отвечать никому, кроме вас.

— Так… Ну что ж, я, пожалуй, с ними пообщаюсь. Пусть их приведут ко мне… Завтра. В одиннадцать.

Вечером Иоанн пригласил нас с Марком к себе на ужин и самозабвенно хвастался американскими фотографиями. На одной из них ангелочек стоял рядом с Господом на фоне глубокого ущелья в окружении нескольких зловещих красных скал.

— Это ущелье Армагеддон, — прокомментировал Иоанн.

— Мне казалось, что Армагеддон в Палестине, — заметил я.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Верно, в Палестине. Но и в Америке тоже. Они любят воровать названия. А к ацтекам Господь приплыл рано утром, под сияющей Венерой, на плоту из змей.

— На плоту из змей?

— Да. И змеи были живыми и извивались, играя своими кольцами, пестрые, черные, пятнистые. А Господь стоял на них недвижим, словно это твердь. И его лицо, опаленное солнцем Америки, овеянное ее ветрами, напоминало профиль императора на медной монете.

— Какой пафос, Иоанн! Тебе надо писать романы.

— Да, я знаю… О если бы вы это видели! Индейцы пали перед ним на колени и кричали: «Кетцалькоатль, Бог Утренней Звезды, вернулся к нам!»

— Красиво, конечно. Но, Иоанн, зачем ему это нужно? Ацтеки давно католики.

— Затем, что Адонай эхад [23]. И Господь хочет, чтобы все это поняли. Ему не нужна религиозная рознь. К тому же национальные традиции много значат.

Господь выбрал из религии ацтеков лучшее, что в ней было. Когда конкистадоры приплыли в Америку, они обнаружили государственный культ с человеческими жертвоприношениями. Племена воевали друг с другом не ради победы, а для захвата пленных, чтобы принести их в жертвы богам, чтобы солнце всходило, вращались небесные сферы и вовремя выпадали дожди. С юной девушки-жертвы сдирали кожу, жрец тут же облачался в нее и продолжал жертвоприношения.

Возникли дискуссии о том, люди ли индейцы или порождения бесов, каиниты, произошедшие от блуда людей с демонами. Бывало, что их насильно крестили и сразу убивали, чтобы они гарантированно попали в рай. Средневековый цинизм.

Так было, пока не нашли отшельников, поклонявшихся духам, не признававших жертвоприношений и ждущих прихода Кетцалькоатля. Часть народа была спасена — та, что теперь католики.

Утром следующего дня, около одиннадцати, мы с Марком были в станцах Рафаэля [24]. Точнее, в станце Гелиодора. На фреске справа от меня стража хватала Гелиодора, похитившего золото из Иерусалимского храма. За процессом наблюдал папа Юлий II на носилках и группа людей в средневековых одеждах. А впереди, над дверью в станцу Сигнатуры, где теперь находился кабинет Господа, ангел выводил из темницы святого Петра.

В углу между Петром и Гелиодором, под охраной полицейских, стояли арестованные члены «Союза Связующих». Иуда Искарти посмотрел на меня и очень вежливо попросил:

— Господин Болотов, передайте, пожалуйста, Господу, что мы будем говорить с ним только наедине, без охраны.

— Вы с ума сошли! — бросил я и открыл дверь кабинета.

Эммануил сидел за столом под небесно-голубым знаменем с золотым Знаком Спасения. Выше располагалась фреска «Спор о святом причастии». Сверху — Бог Отец с земным шаром, почему-то напоминающий сорбоннского профессора, под ним — кроткий Христос, благословляющий двумя руками с ранами от гвоздей, и у его ног — Святой Дух в форме голубя. Еще ниже — алтарь с сияющей облаткой и вокруг — клирики, обсуждающие истинность евхаристии. Эммануил продолжил эту вертикаль…

Знамя висело непосредственно под алтарем, не закрывая существенных деталей фрески, но несколько наползая на нее. Внутри Знака Спасения имелась шитая золотом надпись: «RGES». Она была мне незнакома.

— Rex Gloriae Emmanuel Salvator [25], — расшифровал Господь, заметив мое любопытство. — Ты еще не забыл латынь, Пьетрос?

— Нет.

— Они здесь?

— Да, но…

— В чем дело?

— Они хотят говорить с вами только наедине.

Господь тонко улыбнулся.

— Так пусть заходят.

— Но…

— Не беспокойся за меня, Пьетрос. Это не опасно. Выполняй!

Я подчинился, и заговорщики вошли внутрь, а мы с полицейскими остались за дверью.

Время тянулось до отвращения медленно. Я в волнении слонялся по комнате. От «Изгнания Гелиодора» к «Освобождению Петра», от «Ареста Атиллы» к «Мессе в Болонье». Почему-то большинство фресок в этой комнате носили юридический характер. Разве что кроме последней. «Месса в Болонье» была посвящена чуду тысяча двести шестьдесят третьего года, когда во время литургии из облатки для причастия истекли капли крови.

Марк занимался такими же бессмысленными шатаниями. Иногда мы сталкивались посреди комнаты, но не смотрели друг другу в глаза.

Наконец дверь комнаты отворилась, и мы услышали голос Спасителя:

— Марк, Пьетрос, идите сюда,

Мы бросились в кабинет и почти одновременно застыли на пороге. Заговорщики лежали на полу, все пятеро. Они были мертвы. Я почему-то сразу понял это, хотя на телах не было ни царапины. По крайней мере на первый взгляд.

— Уберите это, — спокойно сказал Господь.

— Что здесь произошло? — испуганно спросил я и посмотрел на Эммануила. Он стоял спиной к столу, сложив руки на груди.

— Казнь.

— Но ведь не было приговора!..

— Пьетрос, меня поражает твоя любовь к официозу, — он усмехнулся. — Раньше ты не страдал формализмом. Нет приговора, говоришь? Сейчас напишу, — и он повернулся к столу. — Кстати, Пьетрос, за тобой еще те священники, которых я оставил в живых на время поездки в Америку. Я не заставляю тебя организовывать казнь, есть люди, которые сделают это значительно лучше, но видеть тебя там очень хотелось бы. Так что добро пожаловать. Недельки через полторы. А пока займитесь мертвецами. Я не хочу видеть здесь полицию.

Мы вытащили трупы из кабинета. При этом Марк быстро осмотрел их с почти профессиональным интересом.

— Опять остановка сердца, как тогда, в Москве? — спросил я. — Смерть по приказу?

Марк повернул руку Иуды Искарти ладонью вверх. На кончиках пальцев у него были следы от ожогов. Я посмотрел на лицо убийцы. Здесь тоже было что-то не так. Слабые, еле заметные ожоги губ. Я перевел взгляд на Марка. Он кивнул,

— То же самое с остальными.

— Отчего они умерли? — спросил я, когда мы спускались по лестнице на первый этаж. — Ты ведь в этом что-то понимаешь, да?

— Понимаю, но не в этом случае!

Только тогда мы вызвали по телефону инспектора Санти и сдали тела полиции.

Потом в прессе появилось официальное сообщение о том, что покушение на Господа было организовано сатанистским «Союзом Связующих». Преступники казнены. Как — не уточнялось. Личность юноши в саркофаге была установлена: некоторое время он тоже входил в «Союз». Возможно, жертвоприношение было добровольным.

В общем-то очень естественно: сатанисты пытаются убить своего главного врага — Господа. Но что-то не стыковалось. В деле было полно недоговорок и неясностей.

Казнь священников состоялась почти через две недели на площади святого Петра. Мы были рядом с Господом на балконе храма. На другой стороне площади полукругом стояли двенадцать шестов, к которым привязали виновных. Между храмом и шестами — толпа зевак. Я посмотрел туда внимательнее. Неужели будет сожжение? Мне жутко не нравилась мысль о том, что тот, кто спас меня от костра, теперь сложил свои костры. Но нет, возле шестов не было хвороста. Только полицейские удерживали толпу метрах в десяти от приговоренных и никого не подпускали ближе.

Зачитали приговор. Все как положено, громко, в микрофон, с усилителями. Тогда Господь поднял руку и указал на шесты. И над ними вскипело небо. Заклубилось, вспыхнуло и разорвалось. И на площади, словно отражение небес, вспыхнули двенадцать факелов. Всего лишь на мгновение, на долю секунды. И ничего не осталось, кроме кучек пепла. Тогда я понял, что стою на коленях, и все апостолы стоят на коленях, и вся площадь. Я видел это сквозь ограду балкона.

— Они вычеркнуты из Книги Жизни, — сказал Господь. И я готов поклясться, что его слышала вся площадь, хотя он не повышал голоса и у него не было микрофона, такая установилась тишина. — Их больше нет, а значит, их никогда не было. И так будет со всеми моими врагами. От них не останется ничего, кроме пепла, и пепел будет развеян. Верным же — благословение.

Господь поднял руки и благословил площадь, а потом и нас. Я поднялся с колен. Голова у меня кружилась.

Эммануил не отпустил нас с Марком после казни и приказал сопровождать его во дворец Киджи на площади Колонна, где после переезда располагались правительственные службы. Здесь у него был еще один рабочий кабинет (кроме Станцы Сигнатуры и кабинета во дворце Инквизиции, как теперь частенько именовали дворец Монтечитторио).

— У меня к тебе новое поручение, Пьетрос, — сказал он, когда мы вошли в кабинет. — Рим — это временно. Столицей мира должен стать Иерусалим. И ты…

В этот момент зазвонил телефон. Господь поднял трубку. И сразу нахмурился.

— Да. Идут сюда? Самоубийцы! Они что, решили устроить демонстрацию? Я знаю, что сегодня последний день. Да… Кто их ведет? Ах так! Под моими окнами? Пусть проходят… Они сами этого хотели. Не надо полиции.

Эммануил положил трубку, и я вопросительно посмотрел на него.

— Сейчас увидите. Подойдите к окну.

По улице ко дворцу приближалась процессия людей. Все они были налегке, ничего не несли с собой. Толпой предводительствовали трое: двое мужчин и женщина — все в длинных белых туниках, с непокрытыми головами и сандалиях на босу ногу.

— Кто это? — спросил я.

— Святой Франциск, Хуан де ля Крус и Тереза Авильская. Выводят Погибших из Рима.

— Святые?

— Боюсь, что теперь уже нет, — спокойно ответил Господь. Он подошел к столу, выдвинул ящик и вынул оттуда пистолет. — Пьетрос, возьми. Осторожно, заряжен.

Я взял.

— Ну, убей своего беглеца, исправь свою ошибку.

— Святого Франциска?!

— Он больше не святой.

— Но я никогда не стрелял из пистолета! Я не служил в армии.

— Это очень просто, Пьетрос. На вытянутую руку. Прицелься. Та-ак.

Моя рука предательски дрожала, и я начисто забыл о том, что с чем надо совмещать, когда прицеливаешься.

— Ну! Жми на курок!

— Не надо! — Марк выхватил у меня пистолет. — Он же ничего не умеет, Господи! Только пули переведет. Смотри, как надо!

И он твердо, профессионально прицелился. Раздался выстрел. Но никто из святых не пострадал. Никто не дрогнул. Они вели процессию дальше, словно ничего не произошло.

— А вот тебе, старому солдату, не положено промахиваться, Марк, — медленно проговорил Эммануил. — Я это запомню. А теперь убирайтесь! Оба!

— Позвольте, я попытаюсь еще? — осторожно спросил Марк. — У меня что-то с рукой…

— Вон! Если мне надо будет кого-нибудь убить, я обойдусь без пистолета. Чтоб я вас больше не видел!

Мы вышли из кабинета и спустились вниз. Потом я узнал, что демонстранты шли от Аппиевой дороги через базилики Сан-Джованни и Санта-Мария Маджоре, мимо основных правительственных зданий, к Ватикану. Они, конечно, не знали, что Господь во дворце Киджи, просто аккуратно обошли все места, где он может быть, и повернули на север у Ватиканских стен, оставив цветы на месте казни священников на площади святого Петра. Их не остановили. Процессия долго и занудно тянулась мимо нас, обтекая триумфальную колонну Марка Аврелия, увенчанную статуей святого Павла.

— Как ты думаешь, что он с нами сделает? — спросил я. — Может, присоединимся?

Марк сурово посмотрел на меня.

— Я не одобряю убийств без суда и неисполнения обещаний. Если Господь обещал, что все, кто пожелает, смогут беспрепятственно покинуть город, значит, они должны его покинуть. Но я не предатель. Служу тому, кому служу. А что он сделает с нами, то и сделает — его право, Пошли. И только попробуй сбежать. Господь должен легко найти нас, как только мы ему понадобимся.

И я поплелся вслед за Марком.

В эту ночь я так и не смог заснуть. Мне грезилась казнь на площади святого Петра, пламя, упавшее с неба, и гневное лицо Эммануила. Наконец мне надоело без толку валяться. Я встал часов в пять и сам сделал себе бутерброды. А около шести раздался звонок в дверь, чего, собственно, и следовало ожидать. Я даже не удивился, увидев у входа инспектора Санти в сопровождении полицейских.

— А, здравствуйте, инспектор, заходите, — спокойно сказал я. — Забавно у нас с вами получается: то вы мне обязаны подчиняться, то я вам. Куда я должен идти?

— Следуйте за нами.

Я пожал плечами и послушался.

Привезли меня не в тюрьму — во дворец Киджи, но я не понимал, хорошо ли это.

У дверей все того же кабинета Господа мы нос к носу столкнулись с Марком. Он тоже был под охраной.

— Как думаешь, он нас сразу испепелит или сначала выведет на площадь? — спросил я, кивнув на дверь.

— То, что он не испепелил нас вчера, несколько обнадеживает.

Нас втолкнули в кабинет одновременно, и мы вновь оказались перед лицом Господа. Он долго молчал и изучающе смотрел на нас. Признаться, пауза была мучительной.

— Ладно, — наконец сказал он. — Я вчера несколько погорячился. Ты прав, Марк, обещания должны выполняться. Если я обещал, что в течение месяца Погибшие могут покинуть город, значит, пусть уходят живыми и невредимыми. Просто меня слишком расстроили гибель стольких душ одновременно и люди, считавшиеся когда-то святыми, ведущие их в пропасть. Великая любовь часто приводит к великой ненависти… А ты, Пьетрос, всегда был слюнтяем. Но слюнтяйство — еще не предательство. 0т людей следует требовать только то, на что они способны. Я вас прощаю.

Мы вздохнули с облегчением.

— Однако мы вчера не договорили, — продолжил Господь. — Я хотел поручить вам Иерусалим. Вы должны подготовить город морально и идеологически к тому, что он станет моей столицей, столицей мира. И это поручение остается за вами. Завтра, и ни днем позже, вы должны вылететь в Тель-Авив.

ГЛАВА 8

В аэропорту имени Бен-Гуриона под Тель-Авивом нас встречали у трапа самолета как официальных гостей.

— Арье Рехтер, представитель президента, — произнес длинный интеллигентный еврей в дорогом сером костюме и неярком галстуке. Удивительный стиль для здешних мест. Как мы потом убедились, местное население, как правило, не признает ничего, кроме маек, джинсов и шортов. — Я буду сопровождать вас в отель «Rex David» [26]. Прошу в машину.

Нас погрузили в роскошный черный «Мерседес» последней модели и повезли в Иерусалим.

Арье Рехтер оказался весьма разговорчивым человеком и взял на себя роль экскурсовода.

— Вот, посмотрите налево, правда, отсюда не видно, но там дальше будет «оазис стариков» Неот Кедумим, заповедник библейской растительности. Правда, не все сохранилось…

— Неопалимая купина есть?

— Нет. Неопалимая купина только на Синае. — Этот факт явно расстраивал нашего гида. — Пытались пересадить, но она больше нигде не растет… А теперь опять налево. Видите, поселок Абу-Гош. Назван по семейству Абу-Гош, поселившемуся здесь в шестнадцатом веке и взыскивавшему пошлину с направлявшихся в Иерусалим. Древня находится на месте библейского города Кирьят Иеарим, куда был возвращен захваченный филистимлянами Ковчег завета…

Минут через десять после Абу-Гош мы въехали в Иерусалим. Всего-то дороги минут сорок пять! Меня всегда поражали микроскопические европейские масштабы, но здешние места были, похоже, еще компактнее.

— А где Масличная гора и Гефсиманский сад? — поинтересовался я.

— За старым городом. Это восточнее. Только вы не ходите туда одни. Если захотите совершить экскурсию, мы выделим вам охрану. Терроризм, знаете ли, особенно последние два года. Мы, конечно, боремся, но… Раньше во всех путеводителях писали, что путешествия по Израилю совершенно безопасны, даже для одиноких женщин, но теперь… — Арье вздохнул и печально посмотрел на нас темными еврейскими глазами так, что мы сразу поняли, что одинокие апостолы Эммануила находятся в куда большей опасности, чем одинокие женщины.

Я вспомнил дорогу из Тель-Авива в Иерусалим: пустыня да голые скалы. Тоже мне! Земля доброго слова не стоит, а эти все никак поделить не могут. Что только в ней нашли? Еще меньше я понимал, что наш Господь нашел в этом пыльном восточном городишке. По-моему, даже Рим лучше.

Отель «Царь Давид» оказался весьма роскошным, даже не к чему придраться. Мы неплохо отдохнули и на следующий день, как и было запланировано, отправились в Кнессет.

Говорить, как всегда, пришлось мне. Марк только стоял рядом, молчал и исподлобья глядел на такое количество евреев, собранных в одном месте.

— Я рад приветствовать уважаемых депутатов Кнессета, — вежливо начал я. — Создание Всемирной Империи близится к завершению, и Господь Эммануил велел передать возлюбленному народу своему, что он собирается перенести свою столицу в Иерусалим и исполнить обетования, данные Аврааму и Исааку, а позже Моисею, если народ его примет и признает его власть. А именно: Моисею были обещаны земли «от моря Чермного до моря Филистимского и от пустыни до реки», то есть от Эйлатского залива до Средиземного моря, а на востоке до самого западного изгиба реки Евфрат, что восточнее Халеба. К тому же, так как в обетовании, данном Аврааму и Исааку, было сказано «от реки Египетской до реки Евфрат», к Израильской автономии отойдет также Синайский полуостров.

— Что значит «автономии»? — выкрикнул какой-то дотошный депутат.

— Автономии внутри Великой Всемирной Империи. Это та честь, которую Господь решил оказать вам. Больше ни один народ не удостоился автономии.

И тут я понял, что сказал что-то не то, причем, кажется, не один раз.

— Так он называет себя Господом! — воскликнул пожилой невысокий депутат. — Богохульство!

— Еще один богохульник на нашу голову, — вздохнул его собрат помоложе.

— Мало того, господин Бруневич, он собирается отнять у нас наши земли, предложив взамен какую-то автономию!

— Но Великий Израиль… «От Нила до Евфрата», — заманчиво, господин Шимонский?

Двумя евреями не обошлось. Почти сразу в дискуссию вступили другие депутаты, и в зале поднялся настоящий гвалт. Говорили прямо с мест, в микрофоны, причем преимущественно одновременно:

— У нас нет выбора! Он раздавит нас, как яичную скорлупу!

— Ха! Нет выбора! Масада сражалась одна против Рима! [27]

— И чем это кончилось?

— Рим собирался сделать из нас рабов, а Эммануил обещает привилегии.

— Бесплатный сыр только в мышеловках! — вмешался какой-то явный выходец из России, судя по акценту.

— Грош цена его привилегиям, если мы потеряем независимость!

— Но «от Нила до Евфрата…» Наши предки веками мечтали об этом!

— Лучше маленькая земля, но своя!

Наконец председателю удалось навести порядок в зале, и все недовольно притихли.

— Я считаю, что нам надо подумать, господин Болотов, — заявил он. — Мы обсудим ваше предложение на закрытом заседании. Не так ли? — обратился он к депутатам.

На том и порешили, и мы с Марком с облегчением покинули зал.

Основная часть нашей миссии была выполнена, и теперь можно было с чистой совестью прогуляться по городу, чего я давно хотел.

— Ну что, будем брать охрану? — спросил я Марка.

— На фиг! — безапелляционно ответил тот. — Я на сегодня слишком устал от евреев.

И мы направились в Восточный Иерусалим. У Яффских ворот монах и раввин отлавливали туристов и настойчиво предлагали экскурсии: первый — по святым местам христианства, второй — по синагогам. Я уж было соблазнился, но увидел небольшую толпу, окружившую молодого человека с израильским флагом. Мы подошли поближе, и я заметил, что перед человеком стоит раскладной столик, заваленный бумагами, а над ним висит большой плакат с надписью на иврите: «За Великий Израиль!»

— Кнессет как всегда проявляет нерешительность и печется исключительно о личных амбициях, — вещал агитатор. — Эммануил — тот мессия, которого мы ждали многие века, тот, кто восстановит Израиль в обетованных границах и вернет ему былое величие! И он должен въехать в Иерусалим через Золотые Ворота, а мы — встречать его как царя. Кончилась эпоха парламента, как когда-то кончилась эпоха Судей. Настало время, и пророк Самуил помазал на царство Саула, а потом Давида. И Голиаф был побежден. Как сказано в книге пророка Исайи: «Итак, Сам Господь даст вам знамение се: Дева во чреве примет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил». Подписывайте же обращение к Кнессету с требованием признать власть Машиаха [28], власть Эммануила!

— Но он называет себя Господом, — осторожно заметил кто-то из толпы.

— Заблуждение невежественных гоев! Как были язычниками, так и остались. Что делать, если они не понимают, что Бог невидим, и способны поклоняться только идолам, живым или мертвым?

Толпа одобрительно загудела, и подписей у агитатора прибавилось. Мы тоже подписали. Он даже не обратил внимания, что у нас несколько другие паспорта, и почтительно пожал нам руки.

— Слушай, Марк, — шепотом спросил я у своего друга. — Это ты его нанял?

— Ничего подобного. Инициатива снизу.

— А-а. Это радует.

Город бурлил. Это был не единственный агитатор. Правда, призывали к разному: признать Эммануила, не признавать Эммануила, призвать Эммануила на царство, сражаться с ним до последней капли крови, выйти к нему навстречу с пальмовыми ветвями в руках, бежать в пустыню от соблазна. Самое интересное, что у всех находились сторонники

Мы купили свежие газеты: «Маарив» и «Хаарец» на иврите и «Вести» на русском. Там была та же бодяга. Кроме того, с недоумением сообщалось, что на Иордане происходят массовые крещения евреев. С чего бы это? Никто же не заставляет!

— В этом народе очень силен дух противоречия, — предположил я.

Тем временем мы вышли к Стене Плача. Здесь собралась самая большая толпа из встреченных нами в старом городе. Не протолкнуться.

— Что там происходит? — поинтересовался я у молодого израильского солдата, скучавшего рядом в обнимку с автоматом

— Новый пророк. Он здесь уже не первый день проповедует.

Мы заинтересовались и попытались пробиться к центру. Пророк был стар и обладал воистину ветхозаветной внешностью: белая борода, длинные белые волосы и горящий взгляд. Впечатление усиливали длинные белые одежды.

— Я видел Господа, истинного Господа, — вещал старик. — Я стоял с ним лицом к лицу. Эммануил — сын Сатаны и явился, чтобы соблазнить вас! Не слушайте его! Господь уже дважды отворачивался от Израиля, и храм дважды был разрушен. Осталась лишь эта стена, у которой вы молитесь и оплакиваете руины Иерусалима. Еще одно отступничество, и не останется ничего! Пламя, сошедшее с небес, затопит ваши земли и города. Опомнитесь! Доколе избранный народ будет поклоняться Ваалу? Доколе будет строить жертвенники кумирам, когда грядет истинный Господь?

— Кто ты? — с придыханием спросил кто-то из толпы. Я оглянулся и увидел еще одного вооруженного до зубов солдата, восхищенно взирающего на белобородого пророка.

— Я Илия. Господь послал меня к вам, ибо наступают последние времена!

И тут старик заметил нас. Он сразу осекся, замолчал и поднял худую узловатую руку, похожую на ветку старого дерева. Желтый старческий палец распрямился и указал на нас.

— Вот они, слуги Сатаны! У них на руках печати Антихриста! Убейте их!

Толпа угрожающе качнулась к нам, а Илия так жег нас взглядом, что мы не могли шевельнуться. Взгляд бессмертного. Любопытный израильский солдат снял с плеча автомат и медленно повернул его в нашу сторону.

— Надеюсь, он не разрядит его в такой толпе, — шепнул я Марку.

Тот пришел в себя и вытащил сотовый телефон.

— Хватай! Звони в полицию! — крикнул он, швыряя телефон мне, и встал в боевую стойку.

Я молниеносно набрал «100», но и толпа не теряла времени. Марк применил пару приемов из годзю-рю, и двое фанатиков оказались на земле с разбитыми физиономиями. Это несколько охладило толпу. Но надолго ли?

— Полиция? Стена Плача! Беспорядки! — орал я в трубку. — Готовится убийство! Мы — послы Господа Эммануила!

В следующее мгновение телефон выбили у меня из рук, и кто-то раздавил его сапогом. Марк дрался красиво, так, что мне оставалось только не подставляться под удары, но силы были неравны, к тому же дуло автомата здорово нервировало. Похоже, солдат только ждал момента, чтобы никого больше не задеть очередью, кроме нас, грешных. Но пока Марку удавалось все время кого-то держать между нами и автоматом.

Раздался вой сирен, и толпа расступилась.

— Что здесь происходит? — поинтересовался полицейский, выйдя из машины.

— Нас хотели убить. Вот подстрекатель! — Я указал на пророка, который, кажется, и не собирался бежать.

— А-а, — протянул офицер. — У нас свобода слова. При чем тут мирный проповедник?

— При чем тут свобода слова? Нас хотели убить, вам говорят! Мы — представители Господа Эммануила. Вы хотите международного скандала и войны с Великой Империей?

Полицейский явно этого не хотел.

— Арестуйте его! — приказал он своим подчиненным. Пророка пихнули в полицейскую машину. Мы с Марком вдохнули с облегчением.

— А вы что здесь делаете? — обратился полицейский к солдату с автоматом. — Уличные беспорядки не касаются армии?

— Но я же не мог стрелять в толпу!

— Да, конечно, нам, как всегда, за все отдуваться, — проворчал страж порядка и сел в машину.

Толпа потеряла агрессивность и потихоньку начала расходиться, и тогда полицейские машины покинули площадь. Мы тоже направились к выходу, но вдруг раздались выстрелы. Лицо Марка исказилось от боли, и он медленно опустился на землю, Я бросился к нему. По брюкам ниже колена у него расплывалось здоровое красное пятно. Я оглянулся. На площади царила беспорядочная суета. Все куда-то бежали, причем, кажется, в совершенно случайных направлениях. Выстрелы повторились, но на этот раз вроде бы никто не пострадал, только усилилась паника.

— «Скорую помощь»! Вызовите кто-нибудь «Скорую помощь»! — крикнул я. Но, кажется, всем было наплевать.

— Ничего, — процедил сквозь зубы Марк. — Здесь недалеко телефоны. Иди!

— А как же ты?

— Ничего со мной не случится.

— Уже вызвали, — рядом с нами появился человек, пожалуй, больше похожий на араба, чем на еврея. Хотя черт их разберет!

«Скорая помощь» подъехала на удивление быстро, буквально через пару минут. Белый микроавтобус с красным могендовидом и надписью на иврите. Я помог погрузить Марка на носилки и в машину и сам сел рядом с ним.

Внутри оказалось многовато народа, человек пять. Зачем в «Скорой помощи» столько людей? Врач да шофер. Впрочем, Марку тут же оказали первую помощь и перевязали рану, что меня несколько успокоило.

Повернули налево. Видимо, к Мусорным воротам.

— В Западный Иерусалим? — спросил я.

— Да, там более современные больницы, — ответил один из санитаров.

Но ехали мы почему-то на юг.

— Нам, наверное, нужно еще раз налево, — осторожно предположил я.

— Не нужно, — жестко ответил мой сосед, и я почувствовал, как что-то твердое уперлось мне в бок. — Молчать. Пистолет заряжен.

Я растерянно посмотрел на Марка. «Врач» держал пистолет у его виска.

— Захир, — кивнул мой сосед молодому человеку арабского вида. — Давай.

Захир достал шприц и ампулы и очень ловко сделал укол Марку, при этом моего друга крепко держали за плечи еще двое арабов. Теперь я не сомневался в национальности наших захватчиков, хотя их намерения оставались туманными. Настала моя очередь. Мне тоже вкололи какую-то гадость, и я благополучно отрубился.

Я очнулся в каком-то темном помещении.

— Марк!

— Да, — тихо отозвался он.

— Как ты?

— Нормально. Наркотик, между прочим, еще и обезболивающее.

Я вздохнул.

— Надо было брать охрану.

— Ха! Задним умом умны даже суслики.

— Как думаешь, что им от нас нужно?

— Выкуп. Или вообще не от нас. Думаю, они знают, кто мы. Будут предъявлять какие-нибудь требования. К Госроду или к евреям. А может быть, и к нему, и к ним.

Не знаю, что здесь было на самом деле, нас не поставили в известность. Похоже, террористов вовсе не интересовало наше мнение по этому поводу.

Через несколько часов, точнее не скажу — часы у нас отобрали, в потолке открылся люк, и нам спустили корзину с едой, прямо скажем, не слишком роскошной. При свете мы смогли разглядеть нашу тюрьму. Скорее всего, это был подвал какого-то дома, но без обычного в таком месте хлама. Только стены, сложенные из крупных камней, что не особенно обнадеживало. Корзину подняли наверх, люк закрыли, и мы снова оказались во тьме.

— Марк, как ты думаешь, нас быстро освободят? Господь ведь нас не оставит?

— У него без нас дел полно. Когда дойдет сюда, может, и нас выпустит заодно. Вообще-то в таких местах заложники сидят месяцами. Если, конечно, их не убивают раньше. Эти ребята очень любят отрезать пленникам головы и выставлять на всеобщее обозрение. Восток!

— Марк, но большинство местных арабов — христиане!

— Ну и что? Ты действительно считаешь, что это имеет значение?

Я задумался.

— Вообще-то Торквемада тоже считал себя христианином…

— Вот именно.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Как что? Бежать!

— Отсюда? Ты думаешь, это возможно?

— Я уверен. Вот только приду немного в себя. Нога… Но с этим нельзя затягивать. Чем дольше мы здесь проторчим, тем будет труднее. Ослабнем. На таких харчах далеко не убежишь.

— Но как?

— Они не слишком опытные тюремщики, — Марк перешел на шепот. — Они не отобрали у меня ботинки.

— Ну и?

— Увидишь. Еду из корзины будешь забирать ты, а я уберусь, пожалуй, подальше от этой дыры и от света, чтобы они поменьше меня видели. Спросят — скажешь, что мне плохо. Они не рискнут спуститься. А рискнут — им же хуже.

Дня через три Марку стало лучше, и он занялся осуществлением своего плана. Когда я забирал из корзины воду и хлеб, при тусклом свете, льющемся из люка, я заметил, что у ботинок Марка оторваны подошвы. Разобравшись с едой, я подполз к моему другу.

— Слушай, зачем ты испортил себе обувь? Ты так собираешься идти по пустыне?

— В пустыню надо сначала выйти. В ботинках, невинный ты человек, есть одна маленькая деталь, как раз между подошвой и стелькой. Вот! — Он дал мне потрогать нечто явно металлическое, — А заточить ее здесь нетрудно. Кругом камни. Ты когда-нибудь играл в дартс?

— Вообще-то да… Ты что, собираешься убить охранника?

— Не чистоплюйствуй! Они убьют нас не задумываясь. Это война.

Еще несколько дней ушло на изготовление заточек. За это время Марк потихоньку начал ходить и наконец объявил, что он в форме.

— Как ты думаешь, у них много народу наверху, когда они спускают нам еду?

— Да вроде тихо. — Помолчав, я сказал: — Ты хоть понимаешь, что такое идти босиком по раскаленному песку?

— Ходил по снегу — пройду и по песку. Ладно, время дороже. Главное — не промахнуться.

Все было готово, когда люк вновь открылся и корзина поползла вниз. Ее спускал человек, сидевший на корточках на краю люка. Его было хорошо видно, нашего тюремщика, ярко освещенного полуденным светом. А вот он нас скрытых в полутьме подвала, я думаю, видел неважно Марк прицелился и запустил заточку. Человек наверху даже не успев застонать, начал медленно падать лицом вниз прямо в люк. Я бросился было к стене, но Марк удержал меня за руку.

— Недалеко, — шепнул он.

Грузное тело упало прямо у нас перед носом.

— А вот теперь подальше, — Марк толкнул меня во тьму и потащил за собой мертвеца. И вовремя. Почти тотчас наверху появился еще один араб и наугад выпустил по нас автоматную очередь. Несколько пуль прошили тело первого тюремщика, которым успел закрыться Марк, но моего приятеля, похоже, не задело. Мы затихли. Верхний тюремщик, видимо, поверил в нашу смерть и наклонился над люком. Этого оказалось достаточно. Марк сделал молниеносное движение — и второй террорист упал вниз вслед за первым с заточкой в горле.

Мы прислушались. Было тихо.

— Кажется, пока все, — прошептал Марк. — Ну что, будем выбираться.

Он деловито вытащил заточки из глаза первого трупа и из горла второго и аккуратно вытер их о традиционные белые одежды арабов. Я отвернулся.

— Еще пригодятся. А ты смотри сюда. И для тебя будет работа.

Он разоружил охранников. У одного вынул пистолет и отдал мне, у второго забрал автомат.

— Автомат — это хорошо, — прокомментировал он. — Хотя то, что были выстрелы, — это плохо. Полезай ко мне на плечи. Ты легче. Достанешь до люка?

Я залез, но до люка оставалось по крайней мере полметра. Я не мог дотянуться: — Нет, Марк, никак.

— Видно что-нибудь в комнате? Может быть, можно использовать веревку? У нас же есть веревка от корзины. Есть на что набросить?

— Не знаю. Почти ничего не видно, только стены. Марк, отсюда не выбраться! Они все продумали!

— Не нервничай. Слезай.

Я спрыгнул на пол.

— А эти на что? — Марк указал взглядом на мертвецов, потом наклонился и положил их один на другого. — Так выше. — Он бесцеремонно встал на трупы. — Теперь полезай. Дотянешься. Только возьми веревку, скинешь мне.

Я залез и дотянулся.

— Хорошо, упитанный араб попался, — прокомментировал Марк, и я понял по голосу, что ему больно.

— Как твоя нога, Марк?

— Болтай поменьше. Потом разберемся.

Я подтянулся на руках и оказался наверху. Комната была пуста. Я кинул Марку веревку, и он поднялся вслед за мной. Сквозь небольшое окно была видна пыльная и безлюдная улица арабской деревушки. Мы щурились от яркого дневного света.

— Сюда! — сказал Марк и открыл окно. Мы спрыгнули на землю. — Быстрей! Мы и так потеряли много времени.

Быстрей! Только куда? Фиг разберешься в этих каменных лабиринтах! В конце улицы показались люди, и Марк не задумываясь дал по ним автоматную очередь. Среди них была женщина. Я видел сползший с седой головы черный платок и глиняный кувшин, выскользнувший у нее из рук и разбившийся о камни. Вода расплескалась и смешалась с кровью и песком.

Еще несколько арабов появились из-за утла. Эти, по-моему, были вооружены, но у Марка реакция оказалась быстрее. Раздалась автоматная очередь, и мы устремились дальше.

— Все! — крикнул Марк. — Теперь это только лишняя тяжесть, — и отбросил автомат. Затем быстро освободился от своих полуразвалившихся ботинок. — Только мешают!

— Возьми! — шепнул я и пихнул ему пистолет. — Я все равно промахнусь.

— Ладно! Быстрее!

Мы выбежали из деревни. Перед нами простиралась пустыня — песок и камни, больше ничего. Не оглядываясь, мы бросились вперед. Только у голых желтых скал, что торчали на горизонте, когда мы выскочили из деревни, мы позволили себе передохнуть, упав на землю. Погони не было, и дальше мы двинулись медленнее.

Было около полудня, и солнце палило беспощадно.

— Слушай, Марк, — устало спросил я. — Как ты думаешь, сколько нас продержали?

— Даже если предположить, что мы долго валялись под кайфом, никак не больше двух недель.

— Ты хочешь сказать, что это апрель? Градусов тридцать.

— Скажи спасибо, что не сорок. Здесь такой климат. Пустыня все-таки.

Мы решили идти на запад, точнее — на северо-запад. Даже если это пустыня Негев, в этом направлении мы должны были выйти к границе или к морю, а море — это поселения. Но не было ни моря, ни дорог, ни поселений.

Ночью стало холодно, чертовски холодно, а нам нечем было разжечь огонь. К тому же Марк в кровь сбил себе ноги.

— Слушай, ты сможешь завтра идти? — спросил его я.

— Идти надо сейчас. По пустыне ходят ночью.

Но надолго его не хватило. Раны на ногах кровоточили, и мы вынуждены были остановиться.

— Может быть, с тобой поделиться ботинками? — произнес я. — Будем носить по очереди.

— У тебя какой размер?

— Сорок второй.

— А у меня сорок пятый. Так что помалкивай.

Уже на следующий день мы в полной мере ощутили прелесть пустыни. У нас не было воды, а жара и не думала спадать.

— Почему ты не захватил воды, Марк? — занудствовал я. — Ты же старый солдат. Ты же знаешь, что такое пустыня.

— Сначала было не во что, а потом некогда, — мрачно ответил он.

Третий день подарил нам новое развлечение. Кажется, это называется хамсин. Стало еще жарче. Поднялись пыль и песок, повисшие в воздухе густым туманом. Стало трудно дышать. Солнце превратилось в четкий стальной диск, но, вот странно, это нисколько не сказалось на интенсивности его излучения.

— Марк! Ну ладно дороги, города. Но куда делась граница? Я просто мечтаю об этих двух рядах колючей проволоки с минами посередине!

Марк только простонал в ответ. Он уже не мог идти. Рана на его ноге открылась и кровоточила. Это в дополнение к изуродованным ступням! Последние несколько часов я практически тащил его на себе, и мы двигались все медленнее. От жажды и палящего солнца у меня кружилась голова. Но Марк сдал все-таки раньше. К вечеру он уже не мог передвигаться, даже опираясь мне на плечи. Некоторое время я пытался нести его на руках, но он, сволочь, весил никак не меньше восьмидесяти килограммов, и к наступлению ночи я опустил его на землю, сам без сил упал рядом на песок и не смог подняться.

Нас освещала огромная кособокая луна, заметали пыль и песок. Прохладный песок. Могила для живых. Язык двигался во рту как наждак, и нечем было смочить потрескавшиеся губы. Я зарылся лицом в песок.

Не знаю, сколько я пролежал так без движения. Вдруг сквозь полусон-полубред я услышал приглушенные голоса:

— У них Знаки, Map Афрем. Может быть, лучше оставить их здесь?

— Нет. Тогда они точно погибнут.

— Они уже погибли.

— Не говори так. Ты отнимаешь у меня надежду. Ты, конечно, много достойнее меня, и потому тебе нечего страшиться. Мне же, человеку грешному, нерадивому и немощному совестью, не след считать этих несчастных хуже себя.

— Но, Map Афрем!

— Что, Михей?

— Они — апостолы Сатаны!

— Я вижу. Но только если мы спасем тела, у нас появится надежда спасти души. Никак иначе. Душе надо где-то жить. Так что давай сюда флягу.

Чьи-то руки осторожно повернули меня, и я почувствовал влагу на губах, а потом сделал глоток. Не помню, что случилось дальше, наверное, я просто заснул или потерял сознание.

Я очнулся в небольшой комнате с белыми каменными степами и вырубленным в камне высоким полукруглым окном. Окно было открыто, и в комнату вливались воздух и свет. Наверное, было уже поздно — часов десять-одиннадцать. Я огляделся вокруг. Меня окружала весьма аскетическая обстановка: небольшой стол, жесткий деревянный стул, пюпитр и полка с несколькими книгами. В углу — иконы византийского письма.

Я сел на кровати. Марка в комнате не обнаружилось, я был один.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, на пороге появился щуплый молодой человек в монашеской рясе. Он держал в руках поднос.

— Как вы себя чувствуете? — по-русски осведомился он, и я дико обрадовался.

— Вы русский?

— Нет, я еврей.

«Ну хоть не араб», — зло подумал я и начал бесцеремонно рассматривать посетителя. Он был смугл, сероглаз и остронос. Про такие носы обычно говорят: «Сыр можно резать». Монах выдержал мой взгляд с истинно христианским смирением и поставил поднос на стол.

— Это вам. Правда, сейчас Великий пост, и мы не ждали гостей. Так что простите нам скудость трапезы. У нас очень строгий устав.

На подносе были финики, инжир, немного сушеной рыбы, хлеб и вода. Действительно, не слишком роскошно, но я сейчас готов был сожрать хоть веник из полыни.

— Здесь что, монастырь? — спросил я, запихивая в рот ломоть хлеба.

— Да. Монастырь святого Паисия на Синае.

— Что? На Синае?

Монах кивнул.

— Теперь понятно, куда делась граница…

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Мы бежали из плена с моим другом и, похоже, выбрали не совсем правильное направление… Кстати, где Марк?

— С вашим другом все в порядке. Он жив. Но у него открылась рана на ноге. Ему нужен покой. Пока его лучше не беспокоить… Кстати, меня зовут Михаил.

— Ладно, Михаил, — вздохнул я. — Спасибо.

Наевшись, я встал и подошел к окну. Довольно высоко. Этаж этак пятый. Слева и справа от окна видны участки желтых скал, а впереди простирается все та же пустыня.

— Мы что, в пещере? — заинтересовался я.

Михаил взял опустошенный мною поднос.

— Да. Кельи вырублены в скале древними монахами.

— Интересно было бы посмотреть на это снаружи.

— Конечно. Только у нас здесь все очень запутано, настоящий лабиринт. Давайте я зайду за вами минут через пятнадцать и покажу вам монастырь.

— Хорошо.

У подножия скалы вид оказался несколько веселее, чем из окна. Здесь цвел миндаль и пестрые цветы у входа. Я обернулся к кельям. Они напоминали ласточкины гнезда в высоком обрывистом берегу реки.

— Красиво тут у вас, — похвалил я.

— У нас есть запас воды. А так дождя не было уже три недели. Очень странно для апреля. Обычно в это время в пустыне все цветет.

— Да, нам повезло, что вы нас нашли.

Послышалось пение. Очень странное, не похожее на григорианское, мощное, сильное, словно голоса монахов рвались к звездам из глубины океана. Так поют обреченные накануне последней битвы.

— Что это?

— Гимны Map Афрема. Пойдемте, послушаем.

— Это не литургия?

— Нет, нет, просто гимны. Вы же сами слышите. Пойдемте, пойдемте!

Он взял меня за руку, чем живо напомнил отца Александра. Я вырвал у него руку и отступил на шаг.

— Что с вами? — удивился он.

— Вас зовут Михаил, ведь так?

— Конечно.

— А автора гимнов — Map Афрем?

— Да.

— Значит, это вы нашли нас в пустыне?

— Да, я и Map Афрем.

— И вы, Михаил, собирались нас там бросить?

Он кивнул и опустился передо мной на колени.

— Простите меня. Конечно, вы слышали наш разговор. Простите, что я не сделал этого раньше. Я должен был умолять вас о прощении сразу, как только вы проснулись и увидели меня.

Я растерянно смотрел на него, на его склоненную голову с выбритой тонзурой в обрамлении черных волос.

— Встаньте, встаньте! — смутился я. — Ладно, пойдемте слушать ваши гимны. Где тут у вас храм?

Храм оказался большой сводчатой пещерой, освещенной только свечами и убранной трауром. Аналой, накрытый черной тканью, черная ткань под иконой в центре храма, повсюду черная ткань. Монахами дирижировал невысокий лысый человечек с сосредоточенным выражением лица. Он заметил нас и кивнул Михаилу.

— Это и есть Map Афрем, — вполголоса проговорил мой спутник.

Map Афрем дал знак певцам, и они начали новый гимн:


Се, подъемлется к ушам моим

глагол, изумляющий меня;


пусть в Писании его прочтут,

в слове о Разбойнике на кресте,


что весьма часто утешало меня

среди множества падений моих:


ибо Тот, Кто Разбойнику милость явил,

уповаю, возведет и меня


к Вертограду, чье имя одно

исполняет веселием меня —


дух мой, расторгая узы свои,

устремляется к видению его.


Сотвори достойным меня,

да возможем в Царствие Твое войти!

[29]


Складывалось впечатление, что пели специально для меня, и даже специально был выбран именно этот гимн. Это было лестно, конечно, но настораживало.

После гимнов все-таки началась литургия, и я почувствовал духоту. Своды храма стали ниже, сжались, сблизились и начали давить на меня всей огромной тяжестью скалы над нами.

— Извините, я выйду, — шепнул я Михаилу. — Мне надо на воздух.

Он увязался вслед за мной.

Близился закат. Жаркое солнце пустыни медленно падало к горизонту. Я сел на горячий камень в тени акации. Михаил, как часовой, встал рядом.

— Да отвяжитесь вы, — бросил я. — Сидите в ваших душных пещерах, так и сидите!

— Мы здесь счастливы.

— Без свободы? Без жизни? Без любви?

— Небесная любовь гораздо больше, — улыбнулся монах.

— Внушить себе можно все, что угодно.

— Неужели вы никогда не чувствовали сладости и благоговения во время молитвы?

— Чувствовал. Но не во время молитвы, а рядом с Господом Эммануилом.

— Эммануил — Антихрист.

— А-а, Погибшие, значит!

— Это вы — погибшие, — вздохнул Михаил.

— Это я уже слышал. Только если Эммануил — Антихрист, откуда тогда благодать, та самая сладость и благоговение?

Монах отчаянно замотал головой.

— Подделка!

— И как же вы различаете?..

— Нам трудно. Зато вам легко. Вы можете сравнивать. Вы ведь знаете благодать от Эммануила, надо лишь вымолить благодать от Христа и сравнить. Давайте поставим эксперимент.

— Весьма опасный эксперимент.

— Почти всякий эксперимент опасен. Зато вы узнаете истину.

— Ну, и как это сделать?

— Для начала отстоять литургию.

— Эммануил говорил, что это похороны живого.

— Так, значит…

— Да. Я однажды потерял сознание во время литургии. Очень вредная вещь.

Михаил улыбнулся.

— Вокруг будут друзья. Вас поддержат. А вам надо только взять себя в руки и не подпускать к себе Врага.

— Нет, — резко ответил я и отвернулся.

Но от меня не отстали. Ночью, точнее перед рассветом, в мою келью явились Михаил и Map Афрем и безжалостно растолкали меня.

— Ну, что еще? — сонным голосом спросил я.

— Пойдемте! Это очень важно.

Шатаясь, я подошел к окну и вдохнул холодного утреннего воздуха. Это несколько взбодрило меня. Небо едва розовело над темной равниной пустыни.

— Это действительно важно? — уточнил я.

— Да, очень, — строго сказал Map Афрем.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что он бессмертный. Так вот откуда у Михаила такой пиетет перед регентом хора!

— Ладно, пойдемте. Map Афрем, извините, а вы из этой обители?

— Нет, я из Сирии.

— А я не мог где-то раньше слышать вашего имени или чего-то похожего?

— Возможно.

Я взглянул на Михаила. Тот хитро улыбался одними уголками глаз.

— Михаил, что вас забавляет?

— Нет, ничего. — И он посмотрел на меня как на человека, который встретил слона и не узнал его.

Мы спустились на первый уровень и вошли в траурный храм.

— Слава показавшему нам свет! — прогремело под сводами.

Map Афрем направился к хору, поручив меня Михаилу. Меня сразу окружили другие монахи, причем очень плотно.

— И ради этого вы подняли меня ни свет ни заря? — возмутился я.

— Тихо, тихо, — прошептал Михаил и крепко сжал мою правую руку у запястья. Одновременно пожилой невысокий монах взял меня за левую руку. Я нервно оглянулся. Сзади стоял огромный черный эфиоп, тоже монах, явно готовый в любой момент прийти на помощь своим братьям. Я попытался вырваться и почувствовал у себя на плече его тяжелую ладонь.

— Тихо, тихо, — повторил Михаил. — Лучше послушайте. Ничего же страшного не происходит.

— Где Марк?!

— Не кричите. Увидите вы вашего Марка. Всему свое время.

— Когда?

— Не сегодня.

— Сволочи!

— Замолчите!

Я сжал губы. Близился тот самый мерзкий момент этого похоронного действа, когда мне стало плохо в соборе святого Штефана.

— Приидите и ядите, сие есть тело мое, — провозгласил священник. — Сие есть кровь моя, за вы изливаемая, — и сквозь полупрозрачную ограду алтаря я увидел, как пали ниц священники, и храм закружился надо мной. Вероятно, я повис на руках у монахов. Но паники по этому поводу не случилось. Я даже не успел отрубиться окончательно, как мне под нос сунули что-то резко пахнущее, типа нашатырного спирта, и ко мне вернулось восприятие реальности. Меня бережно поставили на ноги, по продержался я недолго. Когда вынесли чашу, мне снова стало плохо. И все повторилось. Поддерживающие руки монахов и нашатырный спирт.

— У вас нет сердца! — простонал я. — Отпустите меня! Мне очень плохо!

— Лучше сейчас, чем потом, — строго сказал старик.

Не понимаю, как я дожил до конца литургии. Смутно помню, как на середину храма вынесли большую белую свечу, и тогда монахи наконец сжалились надо мной и под руки отвели наверх, в мою келью, и уложили в кровать, а потом оставили меня, и я услышал, как в замке повернулся ключ. Я снова был пленником. Хотя, конечно, я был им с самого начала пребывания в монастыре, просто понял это только сейчас.

Весь день меня не трогали, только Михаил принес надоевшие инжир и финики. Я сидел на кровати и рассеянно смотрел в окно.

— Я рад, что вам лучше, — улыбнулся монах.

— Спасибо за участие! — шутовски поклонился я. — Что у нас на завтра — дыба или «испанские сапоги»?

— Ну, если вам литургия все равно что «испанские сапоги»…

— Убить меня мало, да? Вы ведь хотели! Так, может быть, лучше было сразу, без мучений?

Михаил вздохнул.

— Мне жаль, что я не смог заслужить вашего прощения.

— Тошнит от вашего смирения! Смиренные монахи — тюремщики! Марк ведь тоже под замком, да?

— Да.

— Что вы вообще от нас хотите?

— Спасти вас.

— Против воли?

— У вас нет своей воли, только воля Антихриста.

— Ошибаетесь! Служить ему, кто бы он ни был, — это наш свободный выбор.

— Вы сможете выбирать, только когда отречетесь от Сатаны.

— Убирайтесь! Арабы, которые держали нас в подвале без света, были много милосерднее вас. Они хотя бы не лезли в душу.

Михаил смиренно поклонился, вышел из комнаты и запер дверь.

Вечером я услышал внизу звук мотора и подошел к окну. К монастырю подъехал джип, и из него, почтительно поддерживаемый монахами, вышел старик в монашеском одеянии. «Очередной бессмертный по мою душу», — подумал я и не ошибся. Скоро на лестнице послышались шаги, и на пороге моей кельи появились Михаил, Map Афрем и тот самый старик, седовласый и белобородый.

— Это авва Исидор, — представил его Map Афрем. — Мы хотели бы поговорить с вами.

— Садитесь, пожалуйста. Двое бессмертных! Какая честь! Вы хотите отслужить для меня персональную литургию?

Map Афрем вопросительно посмотрел на авву Исидора. Тот покачал головой.

— Посмотрим… — пробормотал регент.

— Еще одна троица спасителей! — не унимался я. — Нет, вы действительно надеетесь загнать меня в Царствие Небесное железной рукой?

— Эммануил пытается загнать всех железной рукой в свое царство, — заметил Map Афрем.

— Так если он — Антихрист, может быть, не стоит брать с него пример?

— Брать пример не стоит, — медленно проговорил авва Исидор. — Но сопротивляться можно и нужно, — и внимательно посмотрел на меня.

— А знаете, как мы бежали от арабских террористов? — усмехнулся я. — Слушайте! Мы захватили автомат, убив двух охранников, и выбрались из подвала по их трупам. Знаете, как по лестнице, очень удобно. А потом стреляли во всех, кто попадался нам на пути, неважно, мужчина, женщина или ребенок. Расстреляли целый магазин.

— Это можно считать исповедью? — поинтересовался авва Исидор.

— Для исповеди нужен священник.

— Во времена моей молодости еще сохранялись публичные исповеди перед общиной, — заметил Map Афрем.

— Да, их отменили позже, — подтвердил авва Исидор.

— Так что священник — это совершенно не принципиально, — заключил Михаил.

— Все равно в моих словах нет ни капли раскаяния, — заявил я. — Так что не пройдет!

— Ну, капля-то точно есть, — возразил авва Исидор. — А может быть, и не капля. Вы бы не пытались ужаснуть нас своими подвигами, если бы они вас самого не ужасали.

— А что, автомат был один? — спросил Map Афрем.

— Да.

— И вы стреляли из него вдвоем?

— Неважно.

— Важно. То есть стреляли либо вы, либо Марк. Так кто же?

— Совершенно безразлично.

— Нет, авва Исидор, давайте пока не засчитывать это в качестве исповеди. Организуем это отдельно, и чтобы без самооговоров.

— Ну-ну.

Map Афрем вопросительно посмотрел на авву Исидора. Тот покачал головой, и я почувствовал себя безнадежно больным на консилиуме врачей. Мне явно ставили диагноз.

— Может быть, надо было все-таки попробовать экзорцизм? — тихо проговорил Map Афрем.

— Не поможет… — сказал авва Исидор — Это надолго. Возможно, нам понадобятся годы.

— Вы хотите годами держать нас здесь? — возмутился я.

— Это пошло бы вам на пользу. И пока, — Исидор переглянулся с Map Афремом, — вы останетесь здесь. Вас не будут выводить из кельи и разговаривать с вами, Только если вы захотите исповедоваться или присутствовать на богослужении — скажете об этом Михаилу. Мы будем очень рады.

— Я хочу видеть Марка.

— После исповеди.

Авва Исидор, Map Афрем и Михаил вышли из комнаты и заперли за собой дверь. Я отвернулся к окну.

Наступила ночь. За окном повисла полная луна, огромная и желтоватая. Снизу из храма раздались песнопения — громко, отчетливо. Это продолжалось до самого утра, я не мог заснуть. Надо было бежать. Меня ужасала перспектива провести годы среди этих молитв, постов и занудных монахов. Где же Марк? Почему он до сих пор не устроил побега? Даже раненому ему нетрудно справиться с полутора десятками безоружных людей, изнуренных постами и ночными бдениями. Да жив ли он?

Эта мысль мучила меня весь следующий день. Михаил не разговаривал со мной, не смотрел на меня и не отвечал на вопросы. Меня уже тошнило от этих фиников! Я чуть не запустил в бедного инока тарелкой, но, по-моему, он относился ко мне с тайным сочувствием, и я сдержался.

Наступило утро второго дня моего строгого заточения. Михаил был как-то особенно светел, но героически молчал. Он поставил передо мной стакан воды… И все. Я с недоумением посмотрел на этот «завтрак».

— Это что?

Он улыбнулся, но промолчал.

— Сволочи! Теперь вы решили морить нас голодом? Думаете, так я сдамся?

— Это совсем не то! — не выдержал Михаил. — Просто сегодня Великая Суббота, и по нашему уставу ничего нельзя вкушать, кроме воды. Вчера, в общем-то, тоже, но для вас сделали поблажку.

— Поблажку, значит? Где Марк? Я хочу убедиться, что он жив!

— Вы будете на пасхальном богослужении?

— Да!

Я согласился не потому, что так быстро сломался. Я вовсе не сломался. Просто надо было действовать, а я не мог действовать без Марка.

— Хорошо, — согласился Михаил.

Вечером, часов в шесть, в моей келье вновь появились Михаил и Map Афрем.

— Пойдемте!

— Я увижу Марка?

— Мы за этим и пришли.

Меня вели по крытой галерее с арками, вырубленными в камне.

— Вот, смотрите!

Мы подошли к одной из арок, и я взглянул вниз. Кажется, это была противоположная часть скалы, в которой был вырублен монастырь. Там, внизу, находился залитый закатным солнцем внутренний двор. С одной стороны он примыкал к скале, а с другой возвышалась белокаменная стена. Я и не знал о его существовании!

Марк стоял в окружении нескольких монахов, вероятии, охранявших его. Руки Марка были связаны за спиной.

Наверное, я очень пристально посмотрел на него, так что он почувствовал мой взгляд и поднял голову. Наши глаза встретились, и, по-моему, он заметил и узнал меня. Но в тот же момент меня оттащили от арки.

— Почему вы не даете нам общаться, Map Афрем? — возмущенно спросил я.

— Потому что вы можете только помешать спасению друг друга.

— Вы и его надеетесь спасти?

— Конечно.

— По-вашему, он не безнадежен?

— Абсолютно не безнадежен, — сказал Михаил с таким выражением, будто считал, что я — гораздо более сложный случай.

— Что ж вы его связали?

— Иногда нужно связать человека, чтобы помешать ему совершить зло. Потом он сам скажет вам спасибо за то, что вы вовремя удержали его руку.

— Да? И как, Марк еще не благодарит?

Михаил улыбнулся.

— Пока нет, но у нас еще есть время.

Мы вошли в храм, украшенный алой тканью и розами всех оттенков красного: от розового до бордового. Началась служба. Мысль о том, что здесь придется простоять часов двенадцать, несколько удручала меня, но это стоило сделать ради того, чтобы увидеть Марка. И Марк не обманул мои ожидания.

Около полуночи, когда священники сменили черные ризы на белые, у входа началось какое-то шевеление и послышался приглушенный шепот. Я оглянулся, но ничего не смог разобрать в полутьме.

— Что там случилось? — спросил я у Михаила.

Тот пошептался с соседями.

— Ваш друг согласился присутствовать на службе. Впервые! — радостно сообщил монах. — Он здесь!

Мне так и хотелось ему сказать, что он зря радуется, но я сдержался. Мне даже стало жаль этих наивных людей. А чуть позже, когда зажгли множество свечей, я наконец увидел Марка, которому удалось протиснуться ко мне поближе, несмотря на некоторое сопротивление монахов. Готов поклясться, что он подмигнул мне!

Теперь нужно было только скоординировать наши действия. Я взглянул на руки Марка. Они по-прежнему были связаны за спиной. К тому же я заметил, что мой друг здорово прихрамывает. Но это его не очень смущало. У Марка явно было боевое настроение. Украдкой, шаг за шагом, он продвигался ко мне. А времени оставалось мало. На литургии мы вырубимся. Оба!

Монахи заметили наши маневры и оттащили меня в другой конец храма. А Марк почему-то не предпринимал решительных действий. Рана давала о себе знать или он боялся действовать в толпе? Не знаю. Верно, я преувеличивал его возможности.

Запели «Слава в вышних Богу и на земле мир…». Я сжал губы. Михаил подошел ближе и взял меня за руку. Вдруг сквозь звуки песнопений прорвался какой-то гул. Что-то происходило на улице, у стен храма.

Началась евхаристическая литургия. И одновременно на лестнице послышались шаги, гулкие, отчетливые. Кажется, монахи тоже их заметили, и голос священника дрогнул, когда он произносил «Благословен Ты, Господи…». Я оглянулся на двери. В храм четко и слаженно входили солдаты, вооруженные автоматами и одетые в камуфляж. По крайней мере, взвод. Я не разобрал знаков различия на их форме, было слишком темно. К тому же по нас заскользили лучи карманных фонариков, слепя еще больше.

— Молчать! — по-арабски приказал один из военных, вероятно командир. И песнопение захлебнулось. Монахи повернулись и смотрели на непрошеных гостей. Пламя свечей играло на дулах автоматов.

— Кто из вас Марк и Петр, апостолы Господа? — осведомился командир.

Марк вышел вперед и кивнул мне. Он стоял ближе к ним, я решил, что он знает, что делает, и последовал его примеру. Михаил отпустил мою руку и печально посмотрел на меня, словно прося прощения. Я отвернулся и пошел к солдатам. Мы встали рядом с ними, и Марку тут же развязали руки. Теперь я разглядел форму: на нашивках на груди солдат сиял золотой Знак Спасения.

Командир беглым взглядом окинул заполненную монахами церковь, вскинул автомат и сделал знак своим подчиненным. Раздалось одновременно несколько очередей. Я видел, как упал Михаил, так и не сводивший с меня взгляда, как дернулся и осел Map Афрем, забрызгав кровью ноты со странными крючками и точками (я в них заглядывал из любопытства когда-то очень давно, то есть несколько дней назад), а перед престолом упал священник в белом облачении, державший в руках чашу, и на ризе расплылись красные пятна, а чаша упала и опрокинулась, и вино из чаши смешалось с его кровью.

Солдаты во главе с командиром спустились в зал и стали толкать ногами трупы. Судя по всему, живых не было. Потом офицер подошел к убитому священнику, наклонился, поставил причастную чашу и помочился в нее. Солдатам шутка понравилась, и человека три весело последовали его примеру. Мы с Марком остались стоять у входа.

— Да расслабьтесь вы, ребята, — добродушно сказал командир. — Вы свободны. Господь призывает вас к себе.

— Они спасли нам жизнь, — проговорил Марк.

— Кто, монахи?

— Монахи. Неужели нельзя было обойтись без этого? Они бы и так нас выдали!

— Они же Погибшие! — пожал плечами командир. — Мы просто обязаны их убивать! — Кажется, для него это не было обременительной обязанностью.

Марк молчал.

— Ладно, пойдемте, ребята, — подытожил офицер. — Вас ждет вертолет.

— Куда мы полетим?

— Пока в Каир.

— А дальше?

— Вот, для вас два билета на самолет «Каир — Пекин».

— Пекин?

— Да, Господь собирается принять сан Императора Поднебесной и хотел бы видеть вас на коронации.

— Императора чего? — удивился я.

— Поднебесной Империи.

— Он что, захватил Китай?!

— Почти. Некоторые провинции еще сохраняют независимость, но столица наша.

— Когда он успел?

— Он Господь.

Это было непостижимо. И не только из-за молниеносности сей военной операции. В конце концов, в наше время война может длиться и меньше недели. Просто здесь, в египетском монастыре, было странным само существование Поднебесной Империи. Живя среди монахов, мы на время почти забыли о внешнем мире. Но теперь реальным был Китай, а синайский монастырь уже превращался в мираж в моем сознании.

Не прошло и полутора суток, как мы оказались на борту самолета.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Сегодня кисть как жезл в моей руке,

Бумага — Путь, а тушь — Благая Сила,

И флейту взял безумец Лань Цайхэ,

Поцеловав печать на свитке Мира.

И я кивнул и ветер оседлал,

И начертал на небе знак прозренья,

И было утро — меч, рассвет — металл,

В узде ветров звенели звезды-звенья. 

Я первый и последний, я — трава,

Сливаясь с каждой искрой мирозданья,

Я там, где Суть. Бессмысленны слова —

Я то, что не нуждается в названьях.

ГЛАВА 1

В Пекин мы прилетели пятнадцатого апреля. У трапа самолета нас встретил Иоанн с несколькими телохранителями. Мы поздоровались и пожали друг другу руки.

Солнце уже зашло, был прелестный весенний вечер, тихий, свежий, напоенный ароматами первых цветов.

— Мило тут у вас, — заметил я.

— Да, на редкость, — поморщился Иоанн. — Сейчас как раз время песчаных бурь. Это вам очень повезло.

— В гостиницу?

Ангелочек с деланым удивлением поднял брови.

— Какая гостиница?! Летний дворец! Завтра у вас аудиенция у Господа.

Летний дворец оказался совокупностью традиционных китайских одноэтажных построек с загнутыми вверх крышами. Подступы к покоям охраняли выступающие из сумерек бронзовые статуи странных рогатых и чешуйчатых чудовищ, так что мне стало не по себе.

Иоанн посмотрел на меня и усмехнулся:

— Пьетрос, ты думаешь, это что?

Я пожал плечами.

— Это цилинь, — с удовольствием объяснил он. — Китайский единорог.

— Ну у них и представления! — Я как-то привык к тому, что единорог должен быть похожим на лань, белым и пушистым.

Впрочем, внутри наши комнаты оказались обставленными вполне по-европейски, и я наконец нормально выспался.

Аудиенция была назначена на три часа дня. Эммануил сидел в окружении апостолов на палубе мраморного корабля, на берегу искусственного озера Куньмин, и пил чай. У него за спиной, ближе всех, стояла Мария в атласном платье китайского фасона, расшитом странными птицами со змеиными шеями, рыбьими хвостами и многоцветными перьями.

— На постройку этого корабля в начале века была потрачена большая часть казны морского флота, — просветил меня Иоанн, провожавший нас на аудиенцию. — Хотя мраморное только основание, корпус — деревянный.

Среди апостолов не было Матвея. Как я потом узнал, он был послан Эммануилом на Тибет.

Господь заметил нас и кивнул. Перед ним на маленьком столике, тоже с загнутыми вверх краями, стояла чашечка изящнейшего китайского фарфора. На Учителе был шелковый лазоревый халат с золотыми драконами и облаками, на голове у него была странная прическа вроде пучка на деревянной шпильке. Причем я готов поклясться, что его волосы стали намного темнее. Самое интересное, что смотрелось это все просто классно. Господь протянул руку и взял чашечку, и будь я проклят, если его кожа не стала немного желтее!

Он посмотрел на меня чуть раскосыми глазами и улыбнулся.

— Пьетрос! Разве я не говорил тебе, что у Бога нет национальности?.. Ладно, Петр и Марк, с вами потом. Варфоломей, продолжай!

Варфоломей был тот самый длинный тощий парень, которого я видел еще в Москве, на первом собрании апостолов, когда все начиналось, и который показался мне богемной личностью. Сейчас он производил совершенно другое впечатление. Во-первых, он единственный из апостолов, если не считать Марии, подобно самому Эммануилу был одет по-китайски — в длинный малиновый халат с вышитыми журавлем и цилинем. Во-вторых, на носу у него помещались маленькие круглые очки, скорее придававшие ему вид ученого, чем поэта. Картину дополняли каштановые вьющиеся волосы, расположенные на голове в хаотическом беспорядке и жутко контрастировавшие со всем остальным.

Варфоломей почтительно стоял за креслом Господа, слева от Марии. Повинуясь приказу, он поднял к глазам некую бумагу и начал (вернее, продолжил) читать, чуть-чуть наклонившись вперед. В такой позе он напоминал интеграл.

— Пекинские газеты сообщают мнения местных астрологов, — гнусаво начал он кошачьим тоном. Вообще китайский язык со всеми этими их «мяо» звучал бы в его устах значительно естественнее русского. — Планеты видны днем и выстроились, как на парад. Меркурий предвещает наводнение, Венера — войну, Марс — пожары и войну, Юпитер — страшный голод, Сатурн — засуху…

— Вот уж воистину желтая пресса! — усмехнулся Эммануил. — Наводнение и засуха не бывают одновременно! Ну, дальше…

— Кстати, в южных провинциях наводнение. Говорят, что духи рек не расположены к правителю страны.

— Бунтовать не надо. Что там еще?

— Луна стала красной, и это предвещает несчастье. Говорят, что небо недовольно тем, что происходит на земле. Что свержение династии Юань Шикая есть причина небесного гнева.

— Так, — прервал Господь. — Возьми бумагу и пиши.

Варфоломей приготовился.

— По-китайски?

— Естественно!

— А если перевод будет неточным?

— Я просмотрю. Итак… «Небо любит справедливость и ненавидит несправедливость. Таким образом, если вести народ Поднебесной на свершение справедливых дел — это значит делать то, что любит небо. Если я делаю для неба то, что оно любит, то и небо также делает для меня то, что я люблю…» Так писал Мо-цзы [30] почти две с половиной тысячи лет назад. Но народ Поднебесной не помнит своих мудрецов. Разве справедливо противиться воле Сына Неба? Разве достойно благородного мужа участвовать в мятеже против Нефритового Императора и не признавать его власти? Небо желает, чтобы в Поднебесной царил порядок и подданные были честны и усердны в делах. Но непокорность и своенравие бунтовщиков не могли не разгневать лазурное небо. Вина за наводнение в южных провинциях полностью ложится на мятежников. Династия узурпатора Юань Шикая [31] утратила небесный мандат на правление… Так и пиши — «тянь мин».

— Но, Господи! — произнес Варфоломей. — К Юань Шикаю, конечно, относятся по-разному, но он — первый китайский император после манчжуров. Может быть, без «узурпатора»?

— Ладно. Возможно, ты прав. Тогда пиши так. Потомки Юань Шикая, посвятившего жизнь борьбе за независимость Китая, оказались недостойны своего великого предка и утратили небесный мандат на правление. В этом — причина бед. Ибо, как сказано в книге «Шу цзин» [32], «только небо наблюдает за народом, ведает справедливостью, посылает урожай и неурожай. Без неба погибнет народ. От милости неба зависит его судьба». Покоритесь же воле неба!.. И подпись: Эммануил, Нефритовый Император.

— Господи, здесь больше приняты печати.

— Ох! Привычка! Значит, печать. У нас уже готов китайский вариант?

— Да.

— Ну вот и прекрасно. Дай сюда!

Эммануил не глядя протянул руку вверх, и Варфоломей почтительно вложил в нее бумагу. Господь развернул, взглянул мельком и поднял голову.

— Варфоломей! Ну у тебя и каллиграфия! Родись ты китайцем — никогда бы тебе не стать цзиньши [33] с таким почерком.

— Я больше люблю японский стиль [34], — попытался оправдаться Варфоломей.

— Не оправдывайся! Здесь вообще нет никакого стиля, — заметил Господь и исправил пару иероглифов. — Пусть завтра это напечатают во всех газетах, а сегодня вечером передадут по радио и телевидению.

Варфоломей кивнул.

— Да, еще, — вспомнил апостол. — Император, который вступает на китайский престол, должен принести жертвы небу. Это как бы подтверждение права на правление.

— Я знаю. Жертва самому себе? А в этом что-то есть… Ну, надо так надо. Шелк, нефрит — это не так страшно. Не в первый раз! — Учитель тонко улыбнулся. — Кстати, Варфоломей, за кого меня почитают?

— Здесь все очень запутано. За новое воплощение Желтого Императора Хуан-ди, основателя китайской цивилизации, за Нефритового Императора Юй-хуанди, за сына Нефритового императора, ставшего великим монархом через десять воплощений, пришедшего со своим золотым эликсиром жизни, от которого и звезды блещут ярче, и земля полнится радостью.

Эммануил наклонил голову набок и слушал с явным удовольствием.

— За будду Амитофу, сияющего владыку запада, за Майтрейю, будду грядущего. Правда, последнее мнение, к сожалению, мало распространено.

— Из-за Хотея? [35]

— Думаю, да. Стереотип мышления.

— Значит, все дело в толстом добродушном монахе Ци Цы?

— Да, Господи. Вы не похожи.

— Черт его дернул ляпнуть перед смертью, что он — Майтрейя!

Варфоломей развел руками. Мол, данность, что тут поделаешь?

— При чем здесь тело! — пожал плечами Эммануил.

— Ни при чем. Символика. Большой живот символизирует безграничность души.

— Вот и славно. Я не собираюсь заниматься обжорством — я собираюсь проявлять великодушие. Пусть проведут разъяснительную работу среди буддистов, особенно в монастырях. Эра упорядочения вселенной, эра мировой гармонии, процветания и благополучия — эра Будды Грядущего уже настала. Скажи: они живут в эпоху Счастливого Царства, когда многие и многие могут обрести спасение. Для этого надо лишь признать Майтрейю Майтрейей. Все остальные погибнут.

— Есть еще одно «но», — сказал Варфоломей. — Дело в том, что эпоха Будды Майтрейи должна наступить только через восемь миллионов восемьсот десять тысяч лет.

Эммануил рассмеялся.

— Угу! А Калки придет через четыреста с лишним тысяч лет, когда кончится Кали-юга! Всем этим расчетам — грош цена. Для христиан всегда было характерно слишком приближать Конец Света, зато буддисты и индуисты отодвигали его в неопределенное будущее. И те и другие не правы. Я — Калки и Майтрейя.

Варфоломей склонил голову.

— Кстати, те, кто верят в то, что я — Амитофу, пусть верят. Это меня вполне устраивает, не разуверяй, — добавил Эммануил.

— А относительно остального? У нас будет каноническая позиция?

— Относительно остального — нет! Потому что я — все. Пусть верят во что верят — никакое название для меня не оскорбительно.

— Тогда прости меня, Господи, но есть и те, кто почитает тебя самозванцем и темным духом…

— А этого мог бы и не говорить! Слишком очевидное заблуждение. Кстати, где они, кто так считает?

— Пока на свободе…

— Ты слышал, как оскорбляют Господа, и ничего не предпринял? — вдруг вмешался Марк. — Только повторяешь чужие оскорбления!

Мой друг явно нарывался на неприятности. Нет, я его прекрасно понимал: аудиенция назначена нам, а Господь не обращает на нас внимания и битый час слушает разглагольствования этого сноба, который только и умеет, что молоть языком.

— Марк, — медленно проговорил Эммануил, — если уж ты решил быть моим псом, то хотя бы слушайся хозяина. Помолчи!

— Нет, — возразил Варфоломей. — Я говорю то, что должно, а меня обвиняют в неверности. После такого обвинения любой уважающий себя самурай делает сэппуку.

— Я тебе покажу сэппуку! Мы не в Японии. И если ты когда-нибудь и сделаешь себе сэппуку, самурай хр… — в последний момент Эммануил сдержался, — то только по моему приказу!

— Честь — никому! — серьезно сказал Варфоломей.

— Ах так! — Эммануил впился взглядом в интегралообразного апостола.

Обстановку разрядил Марк.

— Ладно, я согласен на дуэль, — сказал он и сплюнул прямо на палубу.

Эммануил поморщился от такого бескультурья, однако заметил:

— Марк, ты тоже мне дорог.

Тот просиял.

— Господи, неужели ты думаешь, что для меня опасен этот книжный червь?

Эммануил хитро улыбнулся.

— Ладно, деритесь. Только на таких условиях: того, кто останется в живых, повешу. Не передумали?

— Он оскорблен — за ним выбор оружия, — мрачно бросил Марк.

Господь посмотрел на Варфоломея. Нехорошо посмотрел.

Наступила долгая пауза.

— На бамбуковых синаях, — наконец сказал Варфоломей.

Эммануил повернулся к нам и улыбнулся. Он был доволен.

Принесли выбранное оружие. Синаи оказались длинными бамбуковыми палками приблизительно в руку толщиной. У каждой палки имелась рукоять, как у меча. К тому же они были не вырезаны из одного бамбукового ствола, а составлены из нескольких слоев дерева, скрепленных веревками. Марк был, похоже, хорошо знаком с этим оружием и привычно взял его двумя руками, как катану.

— Марк, что это? — тихо спросил я.

— Тренировочные мечи, — презрительно бросил Марк. — Я на таких учился.

Варфоломей вышел вперед, взял свой «меч» двумя руками, одной за рукоять, другой — за ствол, и поклонился с истинно китайской вежливостью. Марк сделал шаг к нему навстречу и неуклюже последовал его примеру. И поединок начался.

Надо сказать, реальный поединок очень сильно отличается от того, что показывают в кино. Там только бьют друг друга по серединам мечей ради пущей красивости. Дзинь, дзинь, дзинь… Ну и какой толк? Зачем мастеру меча этот звон, от которого нет никакого ущерба противнику? Марк и Варфоломей сражались совсем не так. Слышались только топот ног да редкие удары… по Марку. Исключительно по Марку.

Первый пришелся ему по ногам. Я так и не понял, как это получилось. До этого дня мне казалось, что Марк очень красиво дерется, но сейчас он выглядел неуклюжим медведем, вокруг которого вьется змей, молниеносно свивая и развивая тысячи своих колец, или крадется дикий кот, в любой момент готовый схватить добычу. Марк подпрыгнул, дернулся, но сделать ничего не успел — он пропустил второй удар, тоже по ногам. Марк сжал губы. Моего крутейшего друга колошматили, как мальчишку. Он начал нервничать и получил третий удар. По ногам.

— Ну сколько ж можно! — воскликнул Марк.

— А пока не отобьешь. У тебя слабое место в обороне. Корпус защищен сносно, а вот ноги… Ты подумай, если бы это был не бамбук? Как тебе сражаться на одной ноге? — все это было сказано Варфоломеем ленивым кошачьим тоном с явными менторскими нотками.

— Ты что, решил стать моим сэнсеем? — поинтересовался Марк.

— А что, ты не совсем безнадежен. Если только Господь не повесит нас рядышком на одной ветке.

Господь смотрел на все это с улыбкой будды.

— Варфоломей, до пяти ударов, — приказал он.

Варфоломей кивнул и совершил еще одно покушение на ноги противника. Но Марк увернулся.

— Ну вот, уже лучше, — обнадежил Варфоломей. — Так, думай о ногах. Попробуем быстрее.

Он попробовал быстрее — так, что я опять ничего не успел заметить, кроме расстроенной физиономии Марка, пропустившего еще один удар.

— Да, скорости тебе не хватает, — констатировал Варфоломей. — Но ничего. Это приобретается тренировкой.

Похоже, мой друг уже потерял надежду размочить счёт. Он еще пару раз увернулся от «меча» противника и вдруг замер на месте. Варфоломей посмотрел на него вопросительно, не меняя боевой стойки. Тогда Марк взял меч так же, как перед поединком, и поклонился:

— Моя жизнь в твоих руках. Я признаю свое поражение.

Варфоломей улыбнулся и опустил меч. Потом подошел к Марку, взял его за руку и повел к Эммануилу, Перед Господом он пал на колени и утянул за собой Марка, который, впрочем, понял всю разумность этого действия и не сопротивлялся.

— Господи, — сказал Варфоломей. — Наши жизни принадлежат тебе как государю, а души — как Богу. Видишь, мы оба живы. Ты обещал повесить того, кто останется в живых, и мы покоряемся твоей воле.

— А честь никому?

Варфоломей долго молчал. Повисла неприятная тишина, так что мне показалось, что этот несерьезный поединок действительно может окончиться вполне реальной казнью.

— Никому, — тихо проговорил Варфоломей.

Эммануил выдержал паузу, Очень долгую паузу. Минуты две точно.

— Ладно, вставайте, бычки задиристые, — наконец проговорил он с улыбкой. — Только не надо больше выпендриваться передо мной, как перед девушкой. А то точно повешу.

Они поднялись и поклонились Эммануилу.

— Кстати, Варфоломей, — напоследок заметил он. — Ты бы очень неплохо смотрелся в традиционном китайском театре. Ты никогда не думал о карьере актера?

— Если мой Господь прикажет мне играть в китайском театре, я буду играть в китайском театре, — смиренно ответил Варфоломей.

— Ну ладно, иди.


Близился вечер. Солнце падало за верхушки деревьев, освещая искусственное озеро красновато-оранжевым светом, а высоко в небе плыли розовые перистые облака. Варфоломей подошел к нам с Марком.

— Ну что, дорогие мои, мириться так мириться. Здесь неподалеку есть замечательный китайский ресторан традиционной императорской кухни «Fangshan Fandian». Я угощаю.

Марк, конечно, согласился. Я тоже.

Но когда мы начали спускаться вниз, на берег, меня окликнул Эммануил:

— Пьетрос, задержись. Ты мне нужен.

— Хорошо, я вас найду, если это ненадолго, — шепнул я приятелям.

— В парке Бэйхай, — объяснил Варфоломей. — Там найдешь. Будем ждать.

ГЛАВА 2

Апостолы разбрелись по своим делам, и мы остались почти одни на мраморном корабле, только охрана почтительно стояла поодаль, да слуги следили за каждым жестом Господа, в любой момент готовые броситься исполнять приказание. Но слуги и охрана не в счет.

— Садись, Пьетрос, — милостиво предложил Господь. — Выпей чаю.

Мне немедленно пододвинули стул и подали фарфоровую чашечку. Чай был зеленый, и я поморщился.

— Ничего не понимаешь, европейский ты человек, — заметил Господь. — Расскажи мне о вашем путешествии.

Я начал рассказывать. Вероятно, основные события были ему известны, и он иногда кивал, словно сверяя мой рассказ с тем, что он уже знает.

— Да, — заметил он, когда я описал иерусалимские события. — Они уже разбирают Золотые ворота, которые были заложены во времена владычества арабов, чтобы через них не мог пройти мессия. Готовятся к моему визиту. Так что вы с Марком не так уж плохо поработали. Правда, решение Кнессета о восстановлении ворот странным образом совпало по времени с моим захватом Пекина, — Господь лукаво улыбнулся. — Ну, дальше.

Я рассказал о нашем пленении и побеге, старательно опуская некоторые подробности.

— Так сколько человек вы расстреляли по дороге? — поинтересовался Эммануил, хотя я даже не упоминал об этом.

— Не помню, — честно сказал я.

— Не ты же виноват — Марк.

— Я тоже там был.

— Считай, что у тебя индульгенция. Очень трудно с людьми, Пьетрос. Они редко оказываются способными на сложные действия. Убить всегда проще. Ты — приятное исключение,

— А Марк?

— Поглядим…

Стемнело. На западе вспыхнула первая звезда, и легкий туман поплыл над водой искусственного озера. А на корабле над нами зажгли причудливые бумажные фонарики.

— Праздник фонарей давно прошел, а мне нравится, — заметил Господь. — Так что там с вами случилось, у монахов?

— Они нашли нас в пустыне — монах по имени Михаил и Map Афрем, кажется, музыкант, руководитель хора. Потом держали как пленников и все пытались обратить. Погибшие! Арабский капитан, руководивший операцией по нашему освобождению, расстрелял их в пасхальную ночь. Всех.

Вероятно, на последних словах мой голос дрогнул, так как Господь внимательно посмотрел на меня. Я опустил взгляд.

— Убить всегда проще, — повторил он. — Та же самая ситуация. Конечно, меня бы куда больше порадовало их обращение, но я не могу тратить время на каждый пещерный монастырь. Как человеку мне их жаль, но у Бога другая мораль. Другая, Пьетрос, пойми это, как бы это ни было страшно. — Его глаза вспыхнули в сумерках холодным светом звезд. — Марк, увы, этого не понимает. Он ведь пытался вступиться за ваших «спасителей». «Они спасли нам жизнь», — издевательски процитировал Эммануил.

— Господи, ты и это знаешь?!

— Разумеется. И это даже не связано с моей божественной сущностью. Просто преданные слуги составляют для меня подробные отчеты, в отличие от тебя.

Я вздохнул.

— Это на будущее… Кстати, у меня есть несколько книг твоего Map Афрема, то бишь Ефрема Сирина. Прав-до, стихи его несколько корявы, к тому же в них долго, занудно и дидактически доказывается, что душа отнюдь не бессмертна. Как тебе святой, не верящий в бессмертие души? Правда, он верил в воскрешение плоти. Но проза у него ничего. Хочешь, дам почитать?

— Нет.

— Почему?

— Мне будет больно.

Господь поморщился.

— Иди. Тебе не хватает твердости.

Я спускался с мраморного корабля, и казалось, что он и впрямь плывет по водам озера Куньмин, а на нем восседает одинокий кормчий, ведущий его сквозь мировой туман, единственный твердый правитель, единственный знающий путь, и над ним — таинственные огни с магическими письменами.


Ресторан «Fangshan» находился на северной оконечности Нефритового острова, на озере Бэйхай, давшем название парку. И до него оказалось не так уж близко.

В огромном зале с красными колоннами и стенами, увешанными пейзажами в традиционном китайском стиле, стояли многочисленные круглые столы. Я не сразу отыскал друзей в этом лабиринте, но Варфоломей первым заметил меня и помахал рукой.

Апостолы сидели за столом, покрытым белоснежной скатертью с вышитыми птицами и цветами. В центре стола стояли разнообразные кушанья, разложенные в изящнейшие приборы из тонкого фарфора, украшенные лепеcтками лотоса и пиона, так что стол больше напоминал клумбу или, скорее, утолок китайского садика. Варфоломей вёл себя как радушный хозяин.

— Здесь мы можем видеть знаменитейшие деликатесы императорской кухни, — начал он тоном экскурсовода. — Шедевры кулинарного искусства из различных провинций Китая от утки по-пекински до известного на весь мир блюда гуандунской кухни «Битва дракона с тигром», которое делают из ядовитых змей трех видов, дикой кошки и более двадцати видов пряностей.

Гм… Мне сразу расхотелось его пробовать. Но Варфоломей не унимался:

— Вот она, прославленная «Битва», занимает достойное место в центре нашего стола, украшенная листьями лимонного дерева и лепестками хризантемы. Но, хотя суп здесь принято подавать в конце обеда, вовсе не обязательно менять привычки, так что начать я рекомендую с этого замечательного супа из ласточкиных гнезд, что изготавливают из слюны, которой ласточки скрепляют свои жилища.

Я вздохнул и посмотрел на Марка. Тот с аппетитом уплетал молочного поросенка, преспокойно пропуская мимо ушей синологическую лекцию Варфоломея. Я счел его пример разумным и принялся за утку по-пекински.

— Не так, Пьетрос! — возмутился наш синолог моим вопиющим невежеством. — Нужно завернуть ломтики вон в те тонкие блинчики и есть, обмакивая в соевый соус.

— Какая разница!

— Так ты не почувствуешь истинного вкуса.

Я покорился и, в общем, не пожалел, мне понравилось. Сам Варфоломей с удовольствием поглощал жуткий отвар из слюны ласточек, а потом принялся за «Битву», ловко орудуя деревянными палочками, инкрустированными серебром. Нам же, грубым европейцам, подали вилки и ложки, что было очень кстати.

— Только грубые европейцы, великие лишь ограниченностью ума, могли вообразить себя носителями культуры, — разглагольствовал Варфоломей. — Нести культуру? Сюда? В страну с древнейшей философией и литературными традициями, насчитывающими тысячелетия? Что за досадная близорукость, что за глупое высокомерие! Даже в некоторых современных европейских исследованиях Китая свысока и презрительно говорится, что какой-либо древний китайский ученый «догадывался» о том, что стало известно только в наше время. Да не догадывался он, а именно он все это и придумал! Еще в трактате «Баопу-цзы» знаменитого алхимика Гэ Хуна содержится описание летательного аппарата тяжелее воздуха. И это более чем за тысячелетие до Леонардо да Винчи!..

Да, Варфоломей явно мог заговорить зубы кому угодно, даже мне. Хотя у меня тоже иногда получается молоть языком, когда я в ударе. «Язык — это бич воздуха», — пришло мне на ум средневековое образное выражение. И я искренне пожалел несчастный воздух, к которому Варфоломей был столь безжалостен.

Подали вино. Оно было теплым и желтоватым.

— Это шаосинское рисовое, — объяснил Варфоломей. — А это крепкое вино из проса — маотай. А это — несомненно жемчужина нашего ужина: вино из змеиного желчного пузыря. Здесь говорят, что змеиный желчный пузырь размером с палец дает столько энергии, что ее хватает на пару бессонных ночей.

Но мы не вняли. Марк принялся за маотай, а я за шаосинское, так что Варфоломей, к его великому удовольствию, остался единоличным обладателем желчного пузыря.

Даже мягкое шаосинское здорово обжигало горло, так что я скоро захмелел. Все-таки я предпочитаю, что послаще и до двадцати градусов или уж приличный коньяк. Водка, конечно, тоже приемлема, но не доставляет мне удовольствия. Марку же, по-моему, вообще все равно, что пить, лишь бы спиртосодержащее, так что это вскоре сказалось на количестве маотая и настроении моего приятеля.

— Смотрите, — еще довольно твердо сказал он. — За соседним столиком.

За соседним столиком сидело юное существо женского пола, столь нежное и прелестное, что мы с Варфоломеем разом уставились на него, причем совершенно бесцеремонно. Между прочим, существо сидело в полном одиночестве.

— Она что, здесь подрабатывает? — очень тихо поинтересовался Варфоломей.

— Почему ты так решил? — недоуменно спросил я. Девушке было никак не больше семнадцати, и вид она имела совершенно незатасканный. — Непохоже.

— В таком случае она сумасшедшая. Здесь женщин воруют и продают в жены бедным крестьянам.

— Но не в центре же Пекина!

— Что им центр Пекина? Недавно украли аспирантку Шанхайского университета.

— «Великая китайская культура»! — передразнил я.

— Это же совсем другое! Не путай культуру и цивилизацию.

Тем временем неподалеку от наших столиков появился официант с плакатиком с надписью по-китайски. Я все еще с некоторым удивлением обнаружил, что могу ее прочитать, но она мне ничего не сказала. Что-то типа «Хэ Сяньгу» или что-то в этом роде. Зато Варфоломей впился взглядом в эти несчастные иероглифы.

— Бред какой-то, — прошептал он. — Или розыгрыш…

Девушка встала и пошла к телефону, почти не касаясь пола. Мы разом повернули головы ей вслед, как подсолнухи за солнцем.

Ждали молча, как удавы кролика. Кролик вернулся, и наши головы приняли прежнее положение. Самым смелым, конечно, оказался Марк. Пока мы с Варфоломеем трепались, он, не мудрствуя лукаво, выдернул из центральной композиции утки по-пекински большой красный пион, подозвал официанта, молча сунул ему цветок и кивнул в сторону существа.

Варфоломей рассмеялся:

— Ты даже не представляешь, насколько галантно поступил! В Китае пион считается царем цветов, который достоен произрастать только в императорской столице. И его дарят в знак любви. Интересно, возьмет?

Мы, затаив дыхание, стали ждать результата. Пион был благосклонно принят, девушка поклонилась и зарделась, а Марк расплылся в такой дурацкой улыбке, которой я у него никогда больше не видел — ни до, ни после.

Тут за дело взялся Варфоломей. Он тоже подозвал официанта и заговорил с ним по-китайски:

— Скажи, что мы будем рады видеть ее за нашим столом и разделить с ней трапезу. И передай ей, что мы ее не обидим, мы — слуги императора.

Наш парламентер пошел исполнять поручение.

— Госпожа говорит, что не смеет ослушаться блистательных приближенных величайшего из императоров, — доложил он, вернувшись. — Однако она хотела бы убедиться, что господа — действительно слуги императора.

Варфоломей сжал руку в кулак и протянул ее в сторону официанта, вверх тыльной стороной. Тот уставился на черный Знак Спасения.

— Тебе известно, что это означает? — тоном разгневанного феодала спросил Варфоломей.

— Да, господин… Но ваши друзья?..

Мы последовали примеру Варфоломея. Официант кивнул и отправился было продолжать переговоры, но был задержан властным окриком нашего доморощенного мандарина.

— Подожди! Выясни у госпожи, действительно ли ее зовут Хэ Сяньгу, и, отвечая, пусть помнит, что отвечает слугам императора.

— Ее звали к телефону под этим именем, — пожал плечами официант.

— Тебя это не удивляет?

— Это не мое дело, господин.

— Зато мое. Выполняй, что приказано!

— Зачем так круто-то ? — спросил я Варфоломея, когда. парень в очередной раз переместился к соседнему столику.

— Здесь по-другому не понимают.

— Госпожа желает убедиться сама, — вернувшись, доложил наш парламентер. — Она спрашивает, нет ли у вас какого-нибудь документа, заверенного императорской печатью?

— Тьфу! — вышел из себя Варфоломей. — Вот она, конфуцианская этика! — Однако начал рыться по карманам в поисках документа.

Самое интересное, что документ у него оказался. Варфоломей извлек на свет божий несерьезного вида бумажку и помахал ею у нас перед носом. Печать на листке присутствовала, круглая, с иероглифами.

— Старая императорская, — пояснил он. — Пока не была готова новая, Господь пользовался ею. «Вечная жизнь, процветание и мир», — продекламировал Варфоломей.

— Это что? — поинтересовался я.

— Надпись на печати.

— Нет, что за документ?

— Да так, некоторые особые полномочия, — равнодушно протянул наш знаток китайской культуры и сунул бумажку официанту. — Из рук не выпускай. Потом отдашь мне.

Китаец принял документ, кинул на него мимолетный взгляд, упал на колени и благоговейно поцеловал печать. Пока мы дивились этому ритуалу, девушка встала из-за стола и направилась к нам. Не вставая с колен, официант показал ей бумагу. Она кивнула и как ни в чем не бывало села за наш столик напротив Варфоломея. Тот посмотрел ей в глаза, побледнел как полотно и схватил ее за руку, казалось, мертвой хваткой.

— Ты пойдешь с нами, — жестко сказал он,

Я так и не понял, как ей удалось вырваться, хрупкой девушке из железных рук мастера меча, но она вырвалась, выпорхнула, как птичка, или, скорее, утекла, как вода, словно маленький ручеек, и устремилась к выходу из ресторана.

— За ней, быстро! — воскликнул Варфоломей, вскакивая из-за стола и на ходу вырывая бумажку из рук официанта.

— Да что на тебя нашло? — возмутился я. — Видно, твой змеиный желчный пузырь обладает не только общетонизирующем действием!

— Да, какое у тебя право нам приказывать? — вмешался Марк.

— Идиоты! Она бессмертная!

И тогда мы наконец кинулись следом за ним.

Мы вылетели в ночной парк.

— К берегу! Там, на пароме!

Да, кажется, там действительно мелькнуло ее светлое платье. Мы прыгнули на паром, и он тут же отошел от берега. Но Хэ Сяньгу как сквозь землю провалилась.

— Упустили, — констатировал Марк.

— Возможно, — протянул Варфоломей и тоскливо оглянулся назад. Там под убывающей луной лежал Нефритовый остров, а над ним, словно призрак, плыла похожая на островерхую шапку мага Белая пагода. — Кстати, Марк, ты интересовался моими правами. Вот, читай!

И он отдал Марку ту самую замусоленную бумагу. Я тоже заглянул в нее.

"Повелеваю всем всячески содействовать Варфоломею Антонову в поимке любого человека, на которого он укажет, и подчиняться любому его приказу, не представляющему непосредственной опасности для жизни моих подданных.

Царь Славы Эммануил Спаситель».

И императорская печать.

— Ничего себе! — заметил я. — Ну и власть у тебя!

— Господь слишком долго объяснял мне границы этой власти, чтобы я решился применить ее не по назначению. Я не самоубийца. Эта бумажка для особых случаев.

— Каких, например?

— Например, как сейчас.

Мы уныло сошли на берег, и тут вдали снова мелькнули светлое платье.

— Она? — спросил я.

— Скорее! — Варфоломей снова потащил нас вперед.

Мы бежали по прямым пекинским улицам под бельем, свисавшим со вторых этажей домов, мимо ночных рынков, еще далеко не пустых, где, похоже, до рассвета собирались торговать всякой всячиной, все дальше от центра города.

Вскоре мы оказались на полутемных улицах, в лабиринте одинаковых некрасивых низких домов. Мы свернули в переулок и уперлись в такой же обшарпанный домишко. Тупик. Девушки нигде не было.

— Смотрите, она наверняка вошла сюда, — Марк показывал на покосившуюся деревянную дверь, ничем не отличавшуюся от всех прочих.

— Ну давайте проверим, — вздохнул Варфоломей.

Мы толкнули дверь, и она легко открылась. Прямо перед нами была абсолютно темная лестница в подвал. Марк зажёг огонек зажигалки и пошел первым. Внизу нас ждала ещё одна дверь, очень массивная, из крепкого дерева. К нашему удивлению, она тоже оказалась открытой. Мы вошли внутрь и обалдели.

Это был старинный дворец или храм. Скорее храм. У входа горело несколько свечей, тускло освещавших зеленые каменные колонны (я бы не удивился, если бы это оказался нефрит), фигуры неизвестных мне божеств и росписи на стенах. Варфоломей отобрал зажигалку у Марка и подошел к идолам.

— Сиван-му, мать Западного неба, — сказал Варфоломей. — Дун Вангун — князь Востока. А вот и наш друг, Нефритовый Император Юй-хуанди в окружении бессмертных.

— Где мы?

— В гостях у даосов, — небрежно обронил Варфоломей и направился к росписям. — А вот это даосский рай Шоушань, Гора долголетия, — и Варфоломей повыше поднял зажигалку, осветив горный пейзаж с озерами, протоками и скалистыми берегами, где среди сосновых рощ и садов прятались изящные мостики и беседки. — Смотрите-ка, здесь надпись. «Ты слышал уже флейту земли, но не слышал еще флейты неба». И еще: «Рождение как сон, смерть как пробуждение». Интересно… Это Чжуан-цзы.

— Что?

— Чжуан-цзы — древний китайский философ. Четвертый-третий века до рождества Христова. Написал трактат, тоже «Чжуан-цзы». Некоторые исследователи считают его древнее «Дао-Дэ цзин».

— Древнее чего? — переспросил Марк.

Варфоломей тяжело вздохнул. Он явно не привык иметь дело с такими невеждами. Но тем не менее терпеливо объяснил:

— «Дао-Дэ цзин», трактата Лао-цзы, которого считают основателем даосизма.

В храме стоял какой-то странный запах, немного напоминающий аромат курительных палочек, но другой, не такой, как у сандала. И от этого запаха становилось холодно в груди.

— Это не храм, — словно издалека раздался голос Варфоломея. — Идите сюда.

Варфоломей стоял возле длинного стола, уставленного различными емкостями, очень напоминавшими химические колбы и реторты, только они были непрозрачными, возможно, из-за толстого слоя пыли, покрывавшего здесь все без исключения.

— Здесь лет сто никого не было, — заметил Варфоломей.

— Тогда кто же зажег свечи? — возразил Марк.

Варфоломей оставил его вопрос без ответа, так как заинтересовался книгами, точнее — толстыми папками с тетрадями и свитками из шелка, исписанного иероглифами.

— Сочинения даосских алхимиков. Ребята, это не храм или не только храм. Это лаборатория. Пьетрос, ты химию знаешь?

— Не особенно.

— Смотри, здесь остатки какого-то красного вещества. Это не киноварь?

— Может быть. А почему именно киноварь?

— Основной компонент даосских эликсиров бессмертия.

— Но это же соединение ртути!

— Еще бы. Несколько императоров династии Тан жестоко поплатились за свою мечту о бессмертии. Они один за другим умерли в страшных мучениях от отравления тяжелыми металлами. Даосы их ложками кормили своими эликсирами.

— Так здесь могут быть пары ртути! Я очень хреново себя чувствую.

— Честно говоря, я тоже, — задумчиво проговорил Варфоломей,

Я чувствовал себя более чем хреново. У меня отчаянно кружилась голова, а в груди словно плавал айсберг. Еще минута, и я заметил, как удлиняются следы моих пальцев на пыли стола и неумолимо поворачивается потолок. Последнее, что я увидел, было лицо Марка, искаженное гримасой ужаса.

ГЛАВА 3

Я упал на зеленую траву, мягкую и высокую, и зажмурился от полуденного солнца. Надо мной нависали ветви дерева, усыпанные розовыми цветами с тонким приятным ароматом. Я повернул голову. Там росло другое дерево, его ветви склонялись под тяжестью персиков и в этом определенно было что-то неправильное. Я приподнялся на локте и осмотрелся. Это был склон горы, и далеко внизу сияла река, пробиваясь между скалистыми берегами, а надо мной возвышался улыбающийся китаец в малиновом халате.

Я вскочил на ноги и сразу стал выше китайца. Голова больше не болела. Мало того, я чувствовал себя превосходно.

— Ничтожнейший обитатель этой презренной горы, недостойный Гэ Хун, нижайше приветствует блистательнейшего из сановников величайшего из императоров Эмануинь, — и китаец низко поклонился. — Простите, как ваше драгоценное имя?

— Мое? — признаться, я растерялся.

Гэ Хун расцвел почтительнейшей улыбкой и кивнул.

— Петр Болотов, — сказал я.

— Болотофу, — старательно повторил китаец. Видно, мое имя показалось ему совсем уж непроизносимым.

— Где я?

— Ваше превосходнейшее тонкое тело — на этих ничем не примечательных Пещерных небесах, а физическое пока осталось у входа в подземную обитель.

— Каких небесах?

— Пещерных. — Гэ Хун улыбнулся еще слаще, хотя это казалось невозможным. — В знаменитых Славных горах есть пещеры, через которые можно попасть на десять больших и тридцать шесть малых Пещерных небес, населенных бессмертными. И эта жалкая гора, блистательный Болотофу, находится в моем управлении, — и китаец снова поклонился.

Я недоверчиво глянул ему в глаза и увидел в них по два зрачка. К тому же я обратил внимание, что кончики ушей моего собеседника были заостренными. Гм…

— Бессмертными, говорите? Уж не с помощью ли даосских эликсиров они обрели бессмертие? — недоверчиво поинтересовался я.

— Да, ученейший из сановников! И с помощью наших немудреных эликсиров.

— На основе ртути?

— Киновари! О невежественный, — китаец неожиданно вышел из себя, — о обывательская ограниченность! О узость кругозора неучей, не видящих разницы между точной наукой и презренным шарлатанством, достойным лишь работы палача! О высокомерие невежд! Ну, подумай сам: ведь если из белой ртути получается красная киноварь, почему бы этой киновари не быть заодно и эликсиром бессмертия?

— Не вижу связи.

Гэ Хун вздохнул.

— Все очень просто, о невежественнейший из солнцеподобных, ведь при нагревании из киновари выделяется ртуть, а при дальнейшем нагревании белая ртуть вновь превращается в красную киноварь. Таким образом, в киновари сочетается красное и белое, как в зародыше, который образуется из белой спермы отца и красной менструальной крови матери, тоже из белого и красного. То есть в киновари гармонически сочетаются инь и ян, причем ян содержится в утробе инь. Киноварь — это зародыш бессмертия! — наконец торжественно заключил алхимик.

— Бред! Это же яд!

— Правильно, — обрадовался мой просветитель. — Мы сейчас и говорим об обретении бессмертия через освобождение от трупа.

— А-а…

— Вот, например, если ты сейчас останешься здесь, на Пещерных небесах, твое прекраснейшее физическое тело тебе больше не понадобится, и его можно будет, скажем, сжечь, причем это нисколько не повлияет на твое пребывание на этой невзрачной горе.

Мне стало несколько не по себе.

— Но есть множество других способов обретения бессмертия, благороднейший Болотофу. Ведь эликсир можно создать и из соков собственного тела посредством дыхательной гимнастики, медитаций и сексуальной практики. Но не затем я переместил сюда твое драгоценнейшее тонкое тело. Дело касается вашего несравненного господина Эмануинь. Мы, то есть школа «Письмен Трех Августейших», готовы поддержать его!

Китаец явно ждал фурора, но такового не получилось.

— Очень приятно, — холодно сказал я.

Но это не расстроило алхимика, по крайней мере, он этого не показал.

— Там, где осталось твое бесценное физическое тело, есть роспись с изображением этой недостойной горы, — таинственным тоном начал Гэ Хун. — Но это не настенная роспись. Она бумажная, а за ней — дверь. Вот ключ, возьми! — И он с поклоном вручил мне старинный медный ключ, большой и очень красивый. — За дверью вы найдете помещение, похожее на склеп, — продолжил китаец. — Но это не обитель смерти — это колыбель вечной жизни. Там ждет своего часа восемьдесят один искуснейший воин. Мы дарим их императору Эмануинь. Они бессмертны и неуязвимы. Как только божественный Эмануинь спустится к ним, жизнь вернется в их тела, если только он тот, кем мы его считаем. Но пусть будет осторожен, школа Небесных Наставников его не признала. Они говорят, что Эмануинь искажает дао. О невежественные! Как можно исказить дао? Ведь где дао, там и истинный путь. Можно лишь следовать ему. А теперь торопись, вернейший из сановников, ибо опасаюсь я, что твое незаменимое тело может слишком остыть в твое отсутствие. Там не совсем правильные условия для хранения.

Гэ Хун в очередной раз низко поклонился, и мир снова изменился, как картинка на экране телевизора, когда роскошный исторический фильм резко прерывает какая-нибудь жуткая реклама или выпуск новостей. Я снова лежал на полу в даосском храме, и мои руки были на удивление холодны и плохо сгибались, словно окоченели, так что я с трудом сумел приподняться.

У стены, освещенные слабым светом единственной свечи, прямо на полу сидели обнявшись Марк и Варфоломей. Услышав мою возню, Марк посмотрел на меня, как на привидение, и потряс Варфоломея за плечо.

— Смотри! Он очнулся!

— Этого не может быть, — промямлил тот сонным голосом и лениво открыл глаза. — Пьетрос! Ты жив?! Мы уже не надеялись… У тебя не было пульса. А мы не могли даже вызвать «Скорую». Все двери оказались заперты, мы не смогли выйти.

Я удивленно смотрел на них.

— А почему так темно?

— Мы потушили все свечи, кроме одной, — еще вчера, когда поняли, что можем остаться в полной тьме, — и стали жечь их по очереди. Это последняя.

— Ещё вчера?

— Ты был без сознания более суток.

— Мы говорили всего минут пятнадцать.

— Говорили? С кем?

— С Гэ Хуном.

— С Гэ Хуном? У тебя были галлюцинации? — Варфоломей посмотрел на меня крайне заинтересованно, взял свечу и поднялся на ноги, осветив роспись у себя за спиной.

И я узнал пейзаж, несмотря на огромную тень Варфоломея, скрывавшую добрую половину картины. Это была та самая гора, на которой меня встретил китайский алхимик и во мне сразу что-то переменилось, словно меня подцепили на крючок и приподняли над землей. Боль и сладостная покорность. Невидимый рыбак рывком поставил меня на ноги и подтолкнул к картине. Я сделал шаг, и Варфоломей отпрянул в сторону. Наверное, вид у меня был совершенно сумасшедший. Я шел прямо на стену, абсолютно не владея собой. Да, это была бумага, и очень старя бумага. Она разорвалась сразу, без особых усилий и я оказался перед тяжелой железной дверью, украшенной литыми тиграми, и драконами, и иероглифическими надписями. Варфоломей уже пришел в себя и стоял со свечой чуть позади, освещая дверь.

— .Здесь цитата из «Дао-Дэ цзин», — тихо сказал он. — "Кто умеет овладевать жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра; вступая в битву, не боится вооруженных солдат. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру негде наложить на него свои когти, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? Это происходит оттого, что для него не существует смерти».

Когда я услышал эти слова, небесный рыбак снова вспомнил обо мне. Покоряясь его воле, я разжал руку. В ней был ключ. Я быстро нашел замочную скважину, Ключ подошел, я повернул его, и дверь со скрипом подалась.

Перед нами была еще одна лестница, ведущая куда-то вниз, Варфоломей опустил свечу, но это не помогло, все равно она освещала только несколько ступеней. Я пошел вперед. Лестница медленно поворачивала, извиваясь по внешней окружности широкого колодца. Мы спускались все ниже, и скоро дверь и даосский храм-лаборатория остались где-то далеко наверху. Стало холодно.

Наконец мы оказались перед каменной аркой, за которой был провал во тьму. На арке сияла молочно-золотистая надпись: «Баопу-цзы сказал: „Сказано: «Великая благая сила Неба и Земли есть жизнь“. Мы прошли под ней, и сразу стало чуть светлее. Это свет свечи отразился в идеально отшлифованном молочно-золотистом камне тонких резных колонн, поддерживавших своды огромного зала. Здесь на возвышениях лежали воины в старинных одеждах, и каждый из них держал тонкий длинный меч.

Варфоломей поднес свечу поближе к одному из воинов. Глаза его были открыты, и в них чернело по два зрачка.

— Вот это да! — прошептал Варфоломей. — Нет, вы не понимаете! Вы просто не в состоянии понять, что происходит! — Он нервно поправил на носу маленькие круглые очки, — Смотрите, у них острые кончики ушей!

Я присмотрелся. Да, совсем как у Гэ Хуна. Я случайно задел край халата одного из воинов, и ткань рассыпалась в прах, обнажив кожу руки. Точнее, не совсем кожу. Она была серебристой и больше напоминала чешую. Пламя свечи заиграло на этой «коже», как на лезвиях мечей, тоже светлых и чистых, не тронутых временем.

Увидев это, Варфоломей пришел в неописуемый восторг и только восхищенно качал головой, не находя слов для выражения оного восторга.

— Они мертвые, — спокойно сказал Марк.

— Мертвые?! — взвился Варфоломей. — С чего ты взял?

— Они холодны как лед. — Похоже, Марк единственный из нас решился к ним прикоснуться.

— Да, как Пьетрос пятнадцать минут назад. Ты, часом, не мертвый, Пьетрос? Как ты себя чувствуешь?

— Да ничего.

— Вот именно. Ты посмотри им в глаза, Марк! У мертвых не бывает таких глаз. Да и вообще так в Китае не хоронят. Кстати, как ты объяснишь то, что ткань на их одежде рассыпается при легком прикосновении, а тела свеженькие, как будто их хозяева только что прилегли отдохнуть? От мертвецов бы давно остались высохшие мумии, если не скелеты.

— Ты хочешь сказать, что они могут встать в любую минуту? — усмехнулся Марк. — Многовато их на нас троих… Сколько их здесь?

— Восемьдесят один, — тихо проговорил я.

— Что? — одновременно произнесли Марк и Варфоломей, разом уставившись на меня.

— Гэ Хун сказал, что их восемьдесят один.

— В глюке? — заинтересовался Варфоломей. — Ты все это уже видел?

— Если это был глюк… Нет, я видел только Гэ Хуна и гору с персиковыми деревьями, которые одновременно цвели и плодоносили.

— Так…

— Гэ Хун сказал, что это Пещерные небеса.

— Так…

— И что его школа каких-то там письмен, кажется, трех государей…

— «Трех Августейших», — поправил Варфоломей.

— …поддерживает Господа и дарит ему восемьдесят одного бессмертного воина, которые воскреснут, как только он спустится сюда.

— Так…

— И он дал мне ключ. Вот этот. — Я отдал ключ Варфоломею.

Он долго внимательно рассматривал старинную работу.

— Есть старинная легенда про двух монахов, буддийского и даосского, как они в тонком теле путешествовали из Сычуани в Янчжоу, то есть из Западного Китая в Восточный, чтобы полюбоваться там знаменитыми хризантемами, а потом сорвать цветок и принести его с собой. Когда буддийский монах вернулся в свое физическое тело, его ладонь оказалась пуста, а даос сжимал в руке хризантему. Никогда не мог в это поверить… до сего дня. Знаешь, когда ты потерял сознание и мы не смогли привести тебя в чувство, мы нашли там наверху курильницу. Из нее шел какой-то дым. Мы ее сразу затушили. Дело в том, что даосы активно использовали галлюциногены в своих практиках. Удивительно, что мы тоже не вырубились.

— Наверное, ему нужен был я.

— Возможно… Хотя странно…

— Он даже не знал моего имени.

— Думаю, ему просто нужен был кто-то один, неважно кто. Ты оказался самым восприимчивым. Что он еще тебе сказал?

Я задумался.

— Знаешь, мне, наверное, нужно встретиться с Господом.

— Да, конечно, ты прав. Ты не обязан говорить то, что не предназначено для наших ушей.

Мы поднялись на поверхность. Уже совсем рассвело, и на улице было полно народа.

— Странно, — заметил Марк. — По моим расчетам, сейчас должно быть часа четыре.

— Восемь утра, — возразил Варфоломей, взглянув на часы,

— Петр, — не унимался Марк, — когда ты очнулся, я посмотрел на часы. Было два часа ночи. Вы хотите сказать, что мы шесть часов бродили между мертвыми китайцами?

— Судя по тому, как я хочу пить, может быть и шесть часов, — заметил Варфоломей. — Пойдемте, вон торговец гороховым напитком.

Он был абсолютно прав. Меня тоже мучила жажда. Этой самой зеленоватой гадостью, гороховым напитком, торговали прямо на улице, и услужливый китаец налил нам по пиале. Гадость по вкусу очень отдаленно напоминала пиво. Мы закусили лепешками чуньбин и сразу пришли в себя.

Улицы уже запрудил сплошной велосипедный поток. По количеству велосипедов Пекин мог соперничать с весьма велофицированной Веной. К тому же обитатели европейской легкомысленной красавицы предпочитают возить велосипеды на крышах автомобилей на случай «пробки», а здесь для многих это единственный вид транспорта. Что, впрочем, совершенно не исключает «пробок», кои мы имели несчастье наблюдать, когда приблизились к центру города.

Машины заполняли собой улицы, как детали картины-головоломки, и абсолютно никуда не двигались. Так что мелькнувшая было у нас идея поймать такси отпала сама собой.

— Варфоломей, здесь что, всегда так? — поинтересовался я.

— Вообще бывает, Но сегодня как-то особенно.

Через пару кварталов нам все стало ясно. Улицы были просто перекрыты, потому что к центру города двигалась демонстрация. Судя по возрасту и общему настроению, состояла она в основном из студентов и впечатление производила не очень серьезное. Хотя, с другой стороны, уж больно их было много! Я почитал лозунги: «Долой чиновников-взяточников!», «За гражданские свободы!», «Мы не бунтовщики!», и один, который мне особенно не понравился: «Срединному государству — ханьскую династию!», то есть «Китаю — китайскую власть!». Вот сволочи!

Варфоломей долго, наморщив лоб, смотрел на это действо, пока ему под руку не попался продавец газет. Наш друг сунул ему монету и впился глазами в приобретенное периодическое издание. Издание несло полную чушь. "Третий день студенческих протестов, — нагло утверждало название. — Эмануинь согласился принять представителей демократических организаций».

— Как третий день? — опешил я.

— Посмотри на число, — спокойно посоветовал Марк.

Число имелось. Двадцать пятое апреля. И это означало, что мы бродили между китайскими мертвецами не шесть часов, а шесть дней. Мы переглянулись.

— Марк, у тебя часы с датой? — спросил я.

— С датой… Двадцать пятое апреля, — подтвердил Марк с усмешкой смельчака, поднимающегося на эшафот.

— Господь с нас шкуру спустит, — озвучил я его мысли.

Варфоломей вздохнул.

ГЛАВА 4

До дворца мы шли пешком, вместе с демонстрацией. То есть, конечно, не вместе, параллельно, вдоль стен домов. В том же направлении.

Дворцовую охрану мы миновали благополучно, если не считать того, что солдаты внимательно посмотрели на нас, а один из них сразу позвонил куда-то по сотовому. Зато когда мы вошли в павильон, нас сразу поймал Иоанн.

— Вы что, с ума сошли? — прошептал он и схватил Марка за руку. — Вы знаете, что имеется приказ о вашем аресте?

— Нет, — спокойно сказал Марк. — Отцепись!

— Это из-за нашего недельного отсутствия? — поинтересовался Варфоломей.

— Если бы только! Вас кто-то оклеветал. Надеюсь, что оклеветал. По крайней мере я в обвинения в ваш адрес не верю.

— Как оклеветал?

— Пойдемте быстрее! Потом все расскажу. О вас уже наверняка известно. — И Иоанн потянул нас куда-то по лабиринту дворца.

Мы миновали несколько зданий, пересекли пару внутренних двориков и искусственных речек, пока Иоанн не затащил нас в бурый одноэтажный павильон на берегу миниатюрного прудика, украшенного растительностью и причудливыми камнями, Здесь ангелочек наконец вздохнул с некоторым облегчением.

— Ну, так что случилось? — спросил я.

Иоанн приложил палец к губам.

— Тише! Это кабинет Господа.

— И ты нас сюда привел? Чтобы сразу арестовали?

— Тише! Умоляю! Поймите, что это единственный выход. Вас обвиняют в заговоре.

— Каком заговоре?

— Что вы в сговоре с какими-то даосами собираетесь заманить Господа в ловушку и убить.

Мы переглянулись. Иоанн это заметил, разумеется.

— Так, значит, есть основания? — резко спросил он.

— Нет, конечно, — покачал головой Варфоломей.

— Тогда будет лучше, если Он выслушает ваши объяснения лично. Он сейчас должен быть здесь. Пойдемте.

Мы прошли павильон насквозь. Окна противоположной стены выходили в небольшой внутренний дворик.

— Стойте! — шепнул Иоанн. — Опоздали!

Справа от нас у стены дворика в резном кресле из красного дерева, инкрустированного драконами, в лазурных императорских одеждах сидел Эммануил. Думаю, он нас не видел. Зато нам из полутемной комнаты можно было прекрасно наблюдать за происходящим. По дорожке, выложенной образующими прихотливый узор камнями разных оттенков, от светло-серого до коричневого, к Господу приближались два молодых китайца в джинсах и майках с иероглифами «миньго» — народное государство. За ними по пятам следовала охрана.

— Бунтовщики, — шепотом пояснил Иоанн.

Внутренний дворик был украшен довольно большими, почти метровой высоты, бонсаями [36] на плоских деревянных подносах, соснами и, кажется, вишней. Бонсаи располагались на возвышениях и возле пористой и ноздреватой искусственной каменной горки, выстроенной у противоположной стены садика. У подножия горки был маленький декоративный водоем с высоким белым камнем посередине. А над прудиком, словно в почтительном поклоне, склонялись тонкие ветви деревьев и свисала похожая на осоку трава. Я подумал, что в такой умиротворяющей обстановке только и принимать бунтовщиков.

Китайцы остановились в полутора метрах от трона и преклонили колени.

— Ничего себе бунтовщики! — заметил я.

— Конечно, бунтовщики, — шепнул Варфоломей. — Перед императором следует трижды встать на колени и совершить девять земных поклонов, а не просто коленопреклонение, как перед каким-нибудь мелким чиновником. Правда, потомки Юань Шикая отменили земные поклоны — и вот результат. Совсем распустили народ.

Эммануил сделал им знак подняться. Китайцы встали и поклонились еще раз.

— Как ваши имена? — спросил Господь.

— Вэй Ши, — с поклоном представился китаец потоньше и помоложе. У него были пухлые губы и тонкий нос, насколько вообще можно назвать тонким нос китайца, и он носил очки, которые, впрочем, пред очами государевыми были торопливо сняты и запихнуты в карман джинсов так, что одна дужка непокорно осталась висеть снаружи, По-моему, такой человек был бы уместен в компьютерной фирме за монитором.

— Ли Сяо, — поклонился его собрат. Этот был полнее и впечатление производил более солидное/

— Может быть, уйдем, — предложил Марк. — Это не для нас.

— Ничего, останемся, — возразил Иоанн. — Поверь, так будет лучше,

Господь принялся внимательно изучать посетителей.

— Я вас слушаю, — наконец сказал он.

— Вот наши требования, — сказал Вэй Ши и с поклоном подал Эммануилу аккуратно свернутую бумагу.

Господь даже не пошевелился.

— Требования? — одними губами переспросил он и слегка приподнял брови.

Наступила пауза, Китаец выпрямился и нагло взглянул на Эммануила. Охрана за его спиной сделала шаг вперед. Господь предостерегающе поднял руку.

— Не нужно! — Потом посмотрел на Вэй Ши и Ли Сяо. — Верно ли мне доложили, что эпитет «бунтовщики» очень обидел вас и ваших сторонников?

— Да, это величайшее оскорбление, — произнес Ли Сяо. — Нас обвинили в сыновней непочтительности.

— Я уже собирался снять это обвинение, но разве почтительный сын может предъявлять требования к главе семьи?

Господь взглянул на китайцев очень тяжело. Повисла тишина. По-моему, Эммануил пережимал. Он играл на грани фола. Неужели он собирался разгонять демонстрацию? Но нет, видимо, он очень хорошо знал, что делает.

Вэй Ши посмотрел на Ли Сяо, и тот кивнул.

— Мы неправильно выразились, — объяснил худой китаец. — Это наше прошение. — И он снова с поклоном протянул бумагу Господу.

— Так не подают прошение государю! — резко сказал Эммануил.

Вэй Ши медленно опустился на колени, и Господь наконец принял бумагу и развернул ее.

— Гражданские свободы? Разве у вас их нет? Я не закрыл ни одной газеты. А то, что старые журналисты по привычке восхваляют меня, как раньше восхваляли наследников Юань Шикая, — следствие их внутренней несвободы, а не моей цензуры. Кто мешает вам организовать собственное издание и писать там все, что вы хотите? Да вы это уже делаете. В городе не сорвано ни одного дацзыбао. Так что я считаю вопрос исчерпанным. Относительно же организации новых студенческих изданий я готов поговорить с вами отдельно. Ведь вам понадобится поддержка. Как вы относитесь к этой идее? — и Эммануил посмотрел на коленопреклоненного Вэй Ши, — Вы встаньте, встаньте! Вы же сейчас ко мне не обращаетесь.

Китаец поднялся на ноги.

— Так, дальше, — продолжил Господь. — Что касается чиновников-взяточников. Я очень благодарен вам за помощь. Я старался сохранить как можно больше постов за ханьцами [37], и потому люди недостойные тоже могли остаться на своих должностях. Разумеется, так быть не должно. Но мне нужны списки. Тогда я прикажу провести расследование по каждому отдельному случаю. У вас есть списки?

— Да! — Вэй Ши достал еще одну бумагу и, преклонив колени, отдал ее Господу, Я готов поклясться, что теперь китаец сделал это с энтузиазмом.

Эммануил пробежал глазами документ.

— Хорошо, разберусь. Так, относительно «бунтовщиков». Ну что же, теперь я вижу, что вы не бунтовщики, и больше никто не посмеет вас так назвать. И наконец о том, чего нет в этом документе, но о чем все вы думаете и что написано на ваших плакатах и в дацзыбао. Я имею несчастье не быть ханьцем, Признаться, это обвинение меня удивило. Я не ожидал от людей столь умных и образованных, как пекинские студенты, такой ограниченной политической идеологии. Поднебесная империя никогда не означала государство только ханьцев, «Поднебесная» означает «под небом», под всем небом — то есть вся земля. Помните надпись на Ланьетайской стеле [38]:


На всем пространстве под обширным Небом

Император обуздал стремления и объединил помыслы.

Для орудий и оружья он установил единый образец

И единое написание для письменных знаков.

На всем пространстве, где светят солнце и луна,

Где плавают лодки или ездят повозки,

Все люди благополучно завершают свою жизнь

И нет никого, кто бы не осуществил своих желаний.


И «сы фан», четыре стороны, в «Ши цзин» [39] означают Поднебесную. Помните:


Чжоу получило небесную благодать.

Четыре стороны пришли и поздравили ее.


Но и во времена чжоуского государя У-вана [40], и при последующих династиях Всемирная Империя была лишь иллюзией и самообманом. Только теперь это становится реальностью. И, конечно, ханьцы, народ с пятитысячной историей и величайшей культурой, займут в ней достойное место. Возможно, самое достойное. А император — всего лишь Сын Неба. У Неба нет национальности, Я ответил на ваши вопросы, дети мои?

— Да, Тянь-цзы [41], — сказал Вэй Ши и поклонился. Ли Сяо последовал его примеру. И китайцы повернулись, чтобы уйти.

— Я вас не отпускал, — заметил Эмманунл и кивнул охране. Парламентеры напряглись. — Я хочу, чтобы для моих гостей принесли скамью и чайный столик. Мне нужно обсудить с ними некоторые дела.

— Но… — попытался возразить один из телохранителей.

— И еще! Мне больше не нужна охрана.

Началось чаепитие. Бывшие бунтовшики робко присели на низкую, но весьма изящную скамью, которую принесли охранники. Ли Сяо недоверчиво взял чашечку и предостерегающе посмотрел на Вэй Ши. Тот тоже не торопился пить. Эммануил с удовольствием отпил чаю и с удивлением переводил взгляд с одного на другого.

— Это еще что такое? Неужели вы думаете, что я тратил на вас столько слов, чтобы потом отравить? Для того чтобы убивать, мне не нужно прибегать к подобным ухищрениям. Помните: «сила Дэ [42] совершенномудрого государя яростна, как ветер, и внезапна, как гром»,

Господь поднял руку и протянул ее в сторону сосны-бонсай за спинами китайцев. Дерево мгновенно вспыхнуло, как факел, и через минуту превратилось в черный мертвый скелет. Китайцы отшатнулись от пламени и с ужасом посмотрели на Эммануила,

— Садитесь, пейте чай. Благая сила Дэ императора разливается широкими потоками, и его милосердие проникает повсюду. — Господь улыбнулся. — Все успокоились, Сосредоточились. Мне нужны такие люди, как вы, — образованные, инициативные, смелые и решительные. Ведь нужно было обладать недюжинной смелостью, чтобы прийти ко мне с требованиями.

Парламентеры опустили головы. Эммануил улыбнулся.

— Забыто! Я хочу создать объединения таких людей, наделенные чрезвычайными полномочиями и особой властью. У них будут свои газеты, свой транспорт, право бесплатного проезда по железным дорогам и многие другие привилегии. Отряды Верных. Как они будут называться?.. Ну, например, юйвейбины, благородные охранники. Вам, Вэй Ши, и вам, Ли Сяо, я поручаю сформировать первые отряды. Да, и не забудьте рассказать людям о нашей беседе,

Китайцы кивнули и преданно посмотрели на Эммануила.

Чай был допит, и Господь милостиво отпустил парламентеров. Когда они ушли, он заложил руки за голову и откинулся на спинку кресла, полуприкрыв глаза. Так продолжалось минут пять, и мы не осмелились ему мешать.

— Варфоломей, Марк, Пьетрос, Иоанн, — громко проговорил Эммануил, не открывая глаз. — Идите сюда. Хватит прятаться.

Было уже около полудня. Мы вышли из павильона под палящее солнце. После полумрака зала оно жгло и слепило глаза. В воздухе еще стоял запах дыма от сожженного дерева.

— Ну, где вы пропадали? — поинтересовался Господь.

Варфоломей подробно рассказал о наших приключениях, Эмманунл слушал, чуть подавшись вперед, ловил каждое слово и пронзительно смотрел на нас. Под этим взглядом мы чувствовали себя как на сковородке.

— Пьетрос, что конкретно сказал тебе Гэ Хун? — сказал Господь. — Попробуй вспомнить точную формулировку.

Я оглянулся на Марка и Варфоломея.

— Говори, вы сейчас все в одной упряжке, — обнадежил Господь. «На одной сковородке», — поправил я про себя.

— Гэ Хун предостерегал против «Школы Небесных наставников». Они настроены против вас.

— «Небесные наставники» меня не особенно беспокоят. Все, на что они оказались способны, — это создать карликовое теократическое государство, которое хоть и просуществовало семнадцать веков, не представляет никакой опасности. Я даже готов сохранить его в качестве заповедника. Для разнообразия. Пусть в свое удовольствие очищают мир от старой скверны и собирают с подданных ежегодно по пять доу риса. Меня гораздо больше интересует, что сказал Гэ Хун о бессмертных воинах.

— Что, если вы тот, кого они ждут, воины воскреснут, когда вы спуститесь в склеп.

— А кого они ждут?

— Не знаю. — Я беспомощно развел руками.

— А если я не тот?

— Как?

Эммануил улыбнулся.

— Иоанн, что тебе сказал тот нищий?

— Какой нищий? — Иоанн побледнел. Вопрос был явно ему неприятен.

— Когда я спрашиваю, следует отвечать. Ты все прекрасно понял. Считай, что это очная ставка.

— Нищий с флейтой?

— Именно. Не тяни!

— Я остановился на рынке послушать, как он играет. На редкость хорошо для нищего музыканта. Тогда он спел о том, что сановник Болотофу в сговоре с Ма Кэн и Ваэрфоломой замыслил погубить императора, заманив его в склеп с бессмертными даосскими воинами, которые воскреснут, как только Тянь-цзы спустится к ним, и убьют его.

— Так… — Эммануил внимательно посмотрел на нас.

Но меня теперь больше интересовал Иоанн.

— Ну ты и сволочь! — сказал я ему.

— Я бы не придал значения этому эпизоду, — пояснил Иоанн для нас с Марком, — если бы у нищего в глазах не было по два зрачка.

— Все, что было, мы рассказали, — сказал я. — Мне больше нечего добавить.

— Хорошо, — заключил Эммануил. — Пьетрос, Марк, Варфоломей — с этого момента вы находитесь под домашним арестом. Из покоев никуда не выходить. Ослушаетесь — пеняйте на себя. Иоанн — то же самое,

— Но, Господи… — попытался возразить ангелочек.

— Так будет, пока я не спущусь в склеп.

— Но…

Господь с усмешкой посмотрел на Иоанна.

— И вы все спуститесь вместе со мной. Меня не так-то просто убить.

ГЛАВА 5

Вечером я смотрел телевизор. Чем мне еще оставалось заниматься, будучи запертым в своей комнате и неспособным ни к какой полезной деятельности ввиду крайней неопределенности будущего?

По телику показывали Вэй Ши, выступающего перед студентами.

— Императора таких достоинств и такой мощи благой силы Дэ у нас не было со времен Яо, — вещал бывший бунтовщик. — Он знает и ценит ханьскую культуру и цитирует наизусть «Ши цзин» и надписи на Ланьетайской стеле…

Студенты слушали благосклонно, и я подумал, что при таком раскладе Господь мог бы и не спускаться в даосский склеп. Да разве он меня послушает! Впрочем, ему-то что, он Господь. Ну, убьют — ну, воскреснет, В отличие от нас. Правда, у него от этого очень портится характер…

И я вспомнил, как все начиналось. Мое освобождение, площадь с табличкой «Здесь танцуют!» и Господа с молотком и гвоздями в еще не осевшей пыли. Неужели не прошло и года? А кажется — целая жизнь. Определенно Господь тогда был другим, лучше и светлее. А потом все пошло не так, не в ту сторону, что ли. Может быть, он становился все менее человеком? Что-то давно он не сотворял глинтвейна, не играл на флейте и не прибивал на площадях прикольных табличек… Теперь он только приказывает и шутит редко и зло. Или это у меня от обиды? Умирать очень не хочется, знаете ли. В таких случаях приличные люди составляют завещание, но я уже скоро год, как не принадлежу себе. И все, что мое, принадлежит Господу.


За мной пришли утром двадцать восьмого апреля (любят они по утрам!), Господь уже ждал нас в «Линкольне» на заднем сиденье под охраной Филиппа и двух Рыцарей Стальной Розы. Я их помнил еще по московским событиям, и то, что Господь взял их с собой, означало, что ситуация чрезвычайная. Из-за пояса у «рыцарей» торчали рукояти мечей, Филипп держал на коленях катану, Я с удивлением посмотрел на это. Но Господь взглядом приказал мне сесть. Марк, Варфоломей и Иоанн тоже были здесь. Автомобиль Господа сопровождали две полицейские машины и грузовичок с солдатами, вооруженными автоматами и (я готов поклясться!) тоже мечами. Я обратил на это внимание, когда они залезали в машину.

— Там все равно негде развернуться, — заметил Марк. — Зачем мечи?

— Возможно, они не понадобятся, но в эффективность огнестрельного оружия против бессмертных сяней [43] я coвершенно не верю, — ответил Эммануил. — Мечами можно хотя бы защищаться. Кстати, Филипп, ты принес то, что я просил?

— Да, Господи. — Тот достал из-под сиденья еще две катаны в ножнах.

— Это для вас, Марк и Варфоломей. Вы пойдете первыми. Возьмите. Мне они не могут причинить вреда, но, если обвинения против вас имеют под собой основания и вам придет в голову воспользоваться оружием против меня, буду судить как за убийство. По-моему, это очевидно. Пьетрос и Иоанн пойдут за вами.

В даосском храме ничего не изменилось за время нашего отсутствия, Я отпер дверь, мы спустились вниз и вошли в подземный зал с яшмовыми колоннами. Теперь он был ярко освещен электрическими фонарями, которые несли солдаты, и производил еще более величественное впечатление. Только сейчас я заметил, что зал имеет форму правильного круга, а ложи с мертвыми воинами расположены в строгом порядке. Одно, кажется, чуть выше других — в самом центре круга, от него, как лепестки цветка, строго под углом в сто двадцать градусов друг к другу, отходят три следующих, затем — пять, семь, девять, одиннадцать, тринадцать, пятнадцать и семнадцать. Всего девять рядов, если считать одно в середине. Я проверил еще раз. Все правильно.

— Варфоломей, — шепнул я. — Их тут нечетное число в каждом ряду.

Варфоломей огляделся.

— Нечетные числа символизируют мужское начало Ян, восемьдесят один — символ совершенства, а круг означает небо.

— Вперед, — произнес Эммануил. — К центру!

Мы дошли до центра зала, но ничего не произошло. Воин на центральном ложе был высок, грузен и широкоплеч, Он имел горбатый нос и родинку над левой бровью и был одет в малиновый шелковый халат.

— Цзиньши, — шепнул Варфоломей. — Малиновые халаты носили представители ученого сословия.

— Помолчи! — прикрикнул на него Господь. Его раздражение можно было понять. Воины не двигались.

Варфоломей опустил голову и невольно посмотрел себе под ноги.

— Господи! Смотрите!

Варфоломей стоял непосредственно на символе Инь-Ян в окружении восьми триграмм «И цзин» [44], заключенных в правильный восьмиугольник.

— Сойди! — приказал Господь и ступил в центр.

Земля дрогнула, и я упал на пол. По колоннам поползли трещины. Один из солдат уронил фонарь, и он разлетелся на мелкие осколки, Тряхнуло еще раз, и ближайшая к Господу колонна переломилась пополам. Точнее, одна из трех ближайших. В расположении колонн была та же закономерность, что и в расположении мертвецов, — три, пять и так далее, только без одной в середине. Господь сейчас стоял на том самом месте, где должна была бы находиться эта колонна, если бы строители подземелья были до конца последовательны.

Он стоял и не двигался, словно вокруг ничего не происходило. Последний толчок был сильнее двух первых, и к еле увернулся от осколка молочно-желтого камня, Господь не дрогнул, только пошире расставил ноги, как матрос на корабле, И тут началось…

По телу широкоплечего воина прошла дрожь, он медленно пошевелил пальцами и судорожно схватился за меч. Я оглянулся. Другие даосы тоже оживали, Мы оказывались в окружении.

Горбоносый даос сел на ложе и взглянул на Господа, потом спрыгнул на пол и поднял меч. Другие последовали его примеру, На нас надвигалось войско.

Кто-то выстрелил. Но даосы словно не замечали пуль, которые рикошетили от колонн. Раздался стон — кто-то из наших солдат был ранен. Послышалась автоматная очередь. Я видел, как пули прошили одежду на груди грузного воина, но он даже не замедлил движения. Крик. Стоны. Пули неизменно находили себе жертвы среди живых.

Эммануил поднял руку.

— Не стрелять! — резко приказал он. — Мечи!

Первым среагировал Варфоломей. Он выхватил катану и встал на пути высокого даоса. Рядом возник Марк. Потом Филипп и Рыцари Стальной Розы. Они стояли спиной к спине, защищая Господа,

Никем больше даосы не интересовались. Солдат они просто отбрасывали с дороги или обездвиживали, не знаю как. Им нужен был только Он.

Туго пришлось всем. Апостолы могли только держать оборону, не более — слишком много противников выпало на каждого. Остальные солдаты были отрезаны или побеждены. Признаюсь, мне стало страшно, Неужели все это так бесславно кончится! Филипп не был мастером меча, удивительно, как он вообще держался. Марк угрюмо отступал, теснимый молодым даосским воином, очень худым и проворным. Крут медленно сужался. Только Варфоломей, казалось, сражался почти на равных. Он был явно быстрее своего врага, но слабее физически.

Вот Варфоломей делает удачный выпад, и я уже вижу радость на его лице, а его меч касается шеи грузного даоса… и рассыпается в прах. Воин отбрасывает Варфоломея, как котенка, и делает шаг к Господу.

— Филипп, быстро дай мне меч! — кричит Варфоломей.

Филипп не успевает, даос уже заносит меч над Эммануилом. Но тот молниеносно падает на пол, уворачивается, вскакивает и оказывается рядом с ним. Его враг все же слишком неповоротлив. Господь хватает противника за руку. И в том месте, где он касается даосского воина, вспыхивает звезда, Сноп света ударяет в потолок и рассыпается по залу, слепит глаза.

Даос роняет меч и падает на колени. Делает земной поклон. Три земных поклона, Я поднимаюсь на ноги и смотрю вокруг. Ряды спин даосов, склонившихся в земных поклонах. Они встают и снова опускаются на колени. Еще три земных поклона. Еще раз. Три раза встать на колени и сделать девять земных поклонов. Они приветствуют императора.

Эммануил улыбается.

— Встаньте! Назовите ваши имена!

— Люй Дунбинь, — не вставая с колен, представляется грузный воин и делает земной поклон.

— Хун-сянь, — называет себя бывший соперник Марка. Точнее, соперница. Как я сразу не догадался! Эта хрупкая фигурка и пышные черные волосы, собранные наверх. Тонкие черты лица, Пожалуй, она красива, но жестче и старше, чем бессмертная Хэ Сяньгу, которую мы видели в ресторане.

Земной поклон. Господь наклоняется к ней, берет за руку и помогает подняться. Их окружает сияние, легкое и ровное, как поблекшая молния. Продолжается представление. Бессмертные называют свои имена. А Он так и держит ее за руку, и она стоит рядом с ним. Я подхожу совсем близко и не замечаю, как касаюсь сияющего облака. Меня бьет словно током. Эммануил резко поворачивается.

— Пьетрос! На полшага назад! Я же говорил: «Не прикасайтесь!» Тебе десять раз надо повторять одно и то же? Не прикасайся к нам!

Я отступаю. Она тоже смотрит на меня. Да, она была бы очень красива, если бы не две пары зрачков в раскосых темных глазах, острые кончики ушей и чешуя, сияющая в разрывах полуистлевшего платья.


Вечером двадцать девятого апреля я посетил Пекинскую оперу. Точнее, меня затащил туда Варфоломей.

Давали сразу три пьесы. В первой некие воины сражались в полной темноте. То есть по сюжету в полной темноте, а на самом деле на ярко освещенной сцене. И тем не менее в темноту верилось. Герои с энтузиазмом махали мечами, чудом умудряясь не задеть друг друга. Движения, рассчитанные до миллиметра, четкость и отработанность, как в ушу. Дело кончилось тем, что вошла жена одного из воинов. Жена была в синем и держала в руке свечу. Красную. Оная свеча осветила поле боя, и недоразумение благополучно разрешилось.

Во второй пьесе Небесная дева разбрасывала цветы и при этом пела. Имелось в виду, что таким образом она изгоняла болезнь. Небесная дева была весьма элегантна, одета в белое с голубым и серебряным. На плечах у нее было накинуто широкое полотно длиной метров в десять, окрашенное, как радуга.

Музыка показалась мне несколько резкой. Минут через десять, когда я уже перестал задаваться вопросом об окончании мучений кошки, я нашел, что звучание китайских инструментов напоминает вой волынки под старую шарманку. Пение очень отдаленно похоже на индийское.

Самой любопытной оказалась, пожалуй, третья опера: "Вода заливает гору Цзиньшань». Речь шла о любви девушки-оборотня, змеи Бай Сучжэнь, к юноше Сюйсяню. Влюбленные благополучно поженились. Но тут-то и началось самое интересное. Некоему даосскому монаху Фахаю ни с того ни с сего взбрело в голову непременно расстроить этот брак, и он — что бы вы думали? — заманил Сюйсяня на богомолье на гору Цзиньшань, чтобы навсегда разлучить супругов. Однако Бай Сучжэнь сдаваться не собиралась и позвала на помощь свою сестру Зеленую Змейку.

Зеленая Змейка была почему-то в синем с белым узором. А главная героиня — в белом с синим узором. Наряды прекрасно сочетались друг с другом. У Бай Сучжэнь были длиннющие волосы, всего сантиметров на тридцать не достававшие до пола. Они были заправлены сзади под пояс, так что когда она танцевала, создавалось полное впечатление, что у героини имеется весьма симпатичный черный хвост, причем не на голове, а там, где и положено быть хвосту у всякого млекопитающего.

Итак, две прекрасные принцессы вооружились мечами и пошли освобождать принца. Идея показалась мне интересной, У нас обычно бывает все наоборот. Дамам помогали духи вод в больших количествах, одетые в синее с золотыми рыбами, на головах — красные шлемы, Это очень сочеталось с одеждами предводительниц. И они начали затоплять гору… Правда, я не совсем понял, как они собирались вылавливать после этого Сюйсяня. Ну, да ладно. Это не самое главное.

Даосский монах Фахай тоже был не лыком шит и призвал на помощь небесных воинов. Воины были одеты в желтое с красным. Да, если устроить свалку из синих с золотым и красным и золотых с красным воинов, действительно получится очень красиво…

В общем, оный даос сидел на вершине омываемой волнами горы, поглаживал совершенно белую длинную бороду и натравливал войско на бедных сестричек. Тут появился и главный злодей, по совместительству предводитель небесного войска. Костюм его был черен, как и положено даже в европейском балете, но с накидкой цвета морской волны, а также чем-то красным, желтым и оранжевым. Конечно, такое вопиюще дисгармоничное сочетание цветов не могло иметь места в одежде приличного человека. И началась битва…

Сражались на копьях. Тонких и полосатых, красных с золотом. Небесные воины окружили Зеленую Змейку и бросали в нее копья. Она изящнейшим образом подпрыгивалa и отбивала копья руками и ногами. Воины ловили своё оружие и бросали снова. Над сценой летали красивые полосатые палки, украшенные пушистыми розовыми хвостами, вероятно для лучшей летучести.

Бай Сучжэнь сначала не отставала от сестрицы, но вдруг схватилась за живот и была уведена под руку заботливой Зеленой Змейкой. «Но из-за беременности Бай Сучжэнь не хватило магической силы», — прочитал я в программке, В общем, гору затопить не удалось.

Актеры вышли к публике после спектакля. Локти отставлены, правая рука сжата в кулак, а сверху ее накрывает левая, домиком. Очень легкий поклон,

Мое впечатление от этого действа, представлявшего собой помесь пантомимы и цирка под аккомпанемент странной музыки и почему-то именуемого оперой, было, мягко говоря, смешанным, Как у некоторых моих соотечественников, впервые отведавших сыра с плесенью, Наверное, нужно привыкнуть, и только потом начинаешь ловить кайф.

Я рассказывал о своих впечатлениях Варфоломею, нисколько не приукрашивая реальность.

— Понимаешь, — сказал он. — Дело в том, что черный, желтый и красный цвета у китайцев символизируют добродетели: верность, человеколюбие и пристойность. Так что насчет злодея…

Я заподозрил, что понял пьесу с точностью до наоборот.

ГЛАВА 6

Наступила ночь первого мая. Ночь жертвоприношения. Мерцали бесчисленные факелы. Было слышно, как били в барабан на Башне пяти фениксов, Император направлялся в Храм неба.

Впереди колыхались знамена, сияли золотые драконы и царило над всем Солнце Правды, золотое на голубом. За знаменосцами шли музыканты и танцоры, Медленный ритуальный танец. А прямо передо мной покачивался паланкин Эммануила. Шитая золотом парча занавесок. Драконы, драконы, драконы… Отсветы факелов или пламя, вырывающееся из пасти? Сумеречная фантасмагория.

Сегодня Эммануил должен был принести жертвы на Алтаре неба и по праву стать императором Поднебесной. И я вспомнил, что сегодня Вальпургиева ночь,

Апостолы были здесь же, Впереди шли Варфоломей и Иоанн, рядом со мной — Марк, за нами — Филипп, Матвей, на днях вернувшийся с Тибета, и остальные. В отдельном паланкине, украшенном вышитыми сказочными птицами с разноцветными перьями, несли Марию.

Варфоломей наклонился к паланкину Господа и тихо спросил:

— Господи, вы читали мое письмо?

Занавеску отодвинула тонкая рука с длинными пальцами и чуть желтоватой кожей. Рука Господа. На безымянном пальце сверкнул перстень с красным камнем. Капля крови, пылающий уголь в костре. Я раньше не видел у Господа такого кольца.

— Читал. Варфоломей, ты ни в чем не виноват. Ты ведь это хотел услышать?

— Нет, Господи, виноват. Это ведь я дал ему прорваться к Тебе!

— Варфоломей, послушайся доброго совета: не искушай Господа твоего. Легко писать письма. Ты ведь был уверен в моем запрете, не так ли?

— Я должен был спросить разрешения, как хороший подданный. Это не позерство. К тому же на мне было обвинение.

— Ладно, я отвечу.

Разговор явно для меня не предназначался, но звучал уж больно загадочно. Я тогда не знал, о чем речь, но у меня возникли некоторые предположения, от которых мне стало не по себе. В письме к Эммануилу в общем-то не было ничего странного. Господа совершенно невозможно было поймать перед коронацией, так что письменная просьба представлялась вполне разумной. Но о чем просил Варфоломей?.. Об этом я узнал день спустя и понял, что угадал, несмотря на все безумие моего предположения.

Но пока мы входили в Храм неба. Больше всего он напоминал конусообразную соломенную шляпу местного крестьянина, но с чуть приподнятыми вверх полями. Точнее, три шляпы, поставленные одна на другую, освещенные желтоватой половинкой луны,

Эммануил сошел с паланкина и стал подниматься по ступеням. Он был одет в роскошный лазурный халат с вышитыми на нем солнцем, луной, звездами и драконами.

Мы вошли в Храм, и Алтарь неба вырос перед нами. Круглая, уступчатая, суживающаяся кверху пирамида из трех ярусов. Отсветы факелов на ослепительно белом мраморе как луч закатного солнца на кучевых облаках.

Жрецы в длинных шелковых одеяниях ставили на Алтарь таблички с иероглифами. Вот верховный владыка неба — Шанди, вот духи солнца, Большой Медведицы, пяти планет, двадцати восьми созвездий, духи луны, ветра, дождя, туч и грома. Для китайца табличка с надписью — то же, что для христианина священный образ, если не больше. Табличка духа столь же священна, как и дух.

Перед табличками зажгли свечи и курительные палочки. Стало душно.

Хорошо, что Юань Шикай запретил кровавые жертвоприношения, так что не было жертвенной трапезы, только шелк и нефрит. На длинных столах перед табличками были разложены куски голубого, красного, белого и желтого шелка, нефритовые украшения, шкатулки и статуэтки.

Заиграла музыка, раздалось пение хора. Эммануил медленно взошел на верхнюю часть Алтаря неба, на большую каменную плиту, выше мраморных балюстрад с фениксами и драконами. Но он не преклонил колени перед табличкой Небесного императора, как того требовал обычай. Смолкли голоса и смолкла музыка. В полной тишине Эммануил поднял священный голубой нефрит и вознес его к табличке владыки неба.

— Сегодня, в первый день пятого месяца, я, царствующий Сын Неба и Небесный император Шанди, сошедший с небес и воплотившийся на земле для спасения людей и управления Поднебесной, объявляю начало своего царствования и его девиз: тяньчжи — небесное правление. Мне не о чем просить Небеса и светила, потому что они мне подвластны. Я приношу эту жертву, и я её принимаю!

Эммануил вернул нефрит на место и воздел руки к небу. Жертвоприношения вспыхнули и мгновенно сгорели, не оставив следа. Все это время в храме царило напряженное молчание.


А утром происходила коронация Эммануила. Все было обставлено очень пышно. Еще часов в десять на площади Тяньаньмэнь собрались знаменные войска, даосские бессмертные, свита и музыканты. Апостолы были здесь же. Рядом стоял паланкин Марии. Все ждали Его.

Я не помню, кто заметил в небе черную точку, может быть, Марк? Но уже минут через пятнадцать все разглядели шестерку драконов, спускающихся на площадь. За драконами летело нечто похожее на перевернутый панцирь огромной черепахи, и на нем стоял Эммануил и держал поводья. На Господе были свободные голубые с золотом одежды с очень широкими рукавами, развевающимися по ветру, как золотые крылья.

Драконы приземлились и царапнули мостовую всеми пятью когтями на каждой из тигровых лап, изящно изогнув змеиные чешуйчатые туловища, и черепаший панцирь поплыл за ними в полуметре над землей.

Эммануил кивнул нам и приказал сопровождать его. Мы подошли ближе и встали за странной повозкой. За нами выстроились даосские сяни. На плече у Господа сидела большая птица с разноцветными перьями — желтыми, белыми, красными, синими и черными, пышным хвостом, змеиной шеей и гребнем в виде трезубца на голове. Такими же птицами был расшит наряд и паланкин Марии.

— Феникс, — прокомментировал всезнающий Варфоломей. — Это знак правления великого благоденствия. Во времена Яо фениксы поселились у него во дворе.

Ворота Тяньаньмэнь напоминали мышиные норы в огромной красной стене под тремя башнями с двойными изогнутыми крышами под золотистой черепицей. Три норы посередине и две по бокам.

Процессия протекла под стеной и оказалась в Императорском городе.

Мы шли по вымощенной каменными плитами Императорской дороге между двух рядов почетного караула с разноцветными знаменами и сияющими символами спасения на голубых стягах. Впереди был главный вход Запретного города — Полуденные ворота Умэнь с Башней пяти фениксов под двухъярусной крышей. За воротами Умэнь — большая площадь, окаймленная дворцовыми зданиями. В центре площади — изогнутый, как тело дракона, канал, облицованный белым мрамором. Через канал перекинуты пять чуть горбатых мостов с резными каменными балюстрадами, издали — жемчужные нити, вблизи — тяжелые каменные плиты между низких столбов, увенчанных мраморными луковицами. Мы шли в Тронную палату высшей гармонии, где новый император должен был принимать поздравления.

Эммануил сошел с черепашьего панциря перед широкой каменной лестницей дворца, и парящая повозка медленно опустилась на землю.

В глубине огромного зала Тронной палаты возвышался трон с эмблемой дракона. Трон окружали символические фигуры журавлей и слонов, нефритовые и яшмовые сосуды и золотые курильницы для благовоний. К нему вели пять лестниц с изогнутыми перилами: три — перед нами и по одной слева и справа, а на колоннах и над троном висели таблички с иероглифическими надписями.

Зал уже был полон: мы, даосские бессмертные, личная гвардия Императора, верхушка юйвейбинов (то бишь Вэй Ши со товарищи), высшие чиновники и послы иностранных государств — тех, что еще остались.

Эммануил величественно подошел к трону и стал медленно подниматься по ступеням. Всего пять. Он не успел дойти до последней — раздались выстрелы, и я увидел, как пули прошили голубой с золотом парчовый халат. Но крови не было. Эммануил даже не вздрогнул. Он медленно повернулся и посмотрел в зал. Холодный взгляд стальных глаз, как острие шпаги, как лезвие меча.

Он ничего не сказал, но все опустились на колени. Все, кроме одного человека. Он стоял где-то между юйвейбинами и чиновниками, опустив голову.

Вэй Ши отполз от него подальше прямо на коленях и умоляюще взглянул на Эммануила.

— Тянь-цзы, клянусь, это не наш!

— Я знаю, — тихо сказал Господь. — Кто ты? — обратился он к одиночке.

— Фань Сы, жрец Храма неба, — дерзко ответил тот.

— Фань Сы, — повторил Господь. — Человек, даже не сянь. Чем же я не угодил тебе, жрец Храма неба?

— Ты осквернил Алтарь и оскорбил Верховного владыку Шанди, не преклонив перед ним колени. Ты назвал себя богом!

— Ты еще сомневаешься? — усмехнулся Эммануил. — Что же ты стоишь здесь, слушаясь каждого моего слова, даже не бросив пистолет? Ты же хотел бежать, Что же ты не спасаешься бегством?

Фань Сы не шелохнулся.

— Ну, то-то же, — заключил Эммануил.

— Нет! — воскликнул китаец. — Ты можешь заставить меня говорить и не двигаться с места. И тебе не страшны пули. Но даосские маги могут и не такое. А если ты бог — останови солнце!

Эммануил расхохотался.

— Ты остроумен. А ты понимаешь, что будет, если я остановлю солнце, глупый человек? Взять его! — приказал он гвардейцам.

Господь спустился с трона и вышел на улицу. Все двинулись за ним.

— Смотрите, — сказал он и поднял руку, указывая на солнце. — Я. приказываю земле остановиться. Пусть Фань Сы привяжут к столбу на площади Тяньаньмэнь. И знайте, что вечер не наступит, пока он не попросит у меня прощения и не признает Верховным небесным владыкой Шанди. А пока не наступит вечер, не давать ему ни пить, ни есть.

Я посмотрел на часы, потом на небо. Около двенадцати. Солнце стояло в зените.

Фань Сы увели, а мы вслед за Эммануилом вернулись в Тронную палату. Господь взошел на трон и как ни в чем не бывало продолжил церемонию, даже не потрудившись сменить поврежденный пулями халат.

Поздравления продолжались долго, очень долго. Среди прочих здесь были послы Кореи, Непала и Лаоса — стран, чьи правительства благоразумно решили сразу признать Эммануила, а не ввязываться в безнадежную войну. Все преклоняли колени перед новым императором и приветствовали его, и я заметил, что в этот момент у каждого из них на тыльной стороне ладони появляется черный Символ Спасения.

Так прошло часов пять. Было жарко, душно, и я уже порядком устал.

— Петр, — услышал я шепот Марка. — Посмотри на тени.

— И что?

— Они не двигаются.

— Ерунда! Господь пошутил.

— Почему?

— Потому что мы еще живы.

Марк вопросительно взглянул на меня.

— Марк, я, конечно, не физик, но это задачка для средней школы. Скорость вращения Земли приблизительно 436 метров в секунду для точек, расположенных на Экваторе. Ну, у нас немного меньше. А теперь представь себе ветер со скоростью 436 метров в секунду. Если Земля резко остановится, с нее просто все сдует.

— Да? Ну ладно. Может быть, мне показалось.

После этого церемония продолжалась еще часа три. Полный рабочий день, блин! Когда наконец все закончилось, мы вышли на свежий воздух. Я посмотрел на небо. Солнце стояло в зените. Кстати, огромная толпа, вывалившая из Тронной залы, занималась тем же самым — смотрела на небо.

— Марк, — спросил я. — Сколько на твоих?

— Сколько, сколько! Тут и смотреть нечего! Восемь часов.

Нас окликнул Иоанн.

— Господь назначил нам всем аудиенцию. Завтра в полдень. В Тронной палате сохранения гармонии. Он хочет сделать какое-то объявление только для апостолов и приближенных.

— В полдень? — переспросил я. — Иоанн, как ты на это смотришь? — И я кивнул на небо.

— Без энтузиазма. Не люблю спать при свете.

— Но ты хоть понимаешь, что Землю нельзя остановить плавно и без последствий, словно это личный автомобиль?

— По законам физики нельзя. А ты уверен, что он не властен над законами физики?

— Кто его знает, — вздохнул я. — После той истории с неразорвавшимися бомбами я уже ничему не удивлюсь.

— Ладно, — улыбнулся ангелочек. — До завтра.

— Слушай, — сказал Марк, когда мы остались вдвоем. — А может быть, это массовый гипноз?

— «Это не гипноз, это глинтвейн», — вспомнил я рассказ Матвея в мою первую ночь после освобождения из Московской инквизиционной тюрьмы и вытер пот со лба. От гипноза было весьма жарко.

В этот «вечер», который так и не наступил, я затащил Марка к себе, и мы пили холодное баночное пиво и смотрели телевизор. По ящику вещали обалдевшие журналисты и показывали попеременно на небо и на часы. А также, конечно, авторитетно рассказывали про то, что все сдует, и делали предположения про гипноз. Воистину, ограниченные мысли сходятся!

— Правда, — заметил один из тележурналистов, — мы не располагаем официальным императорским указом об остановке Земли. Известно только, что пока презренный преступник Фань Сы не раскается в своем мерзком злодеянии и не признает Тяньцзы [45] Верховным Небесным владыкой, солнце не зайдет.

— Но если у нас не наступит вечер, то это значит, что в Америке не наступит утро, — вслух размышлял я. — Марк! Лови Штаты!

Марк потыкал пальцем в «ленивку». Ничего. Один Китай.

— Дай сюда! Ничего не умеешь!

Я погонял частоты. Ни фига! Как будто вся Земля исчезла. Осталась одна Поднебесная.

Переключились на Шанхай. Все то же самое. Солнце стояло в полуденном зените, а часы показывали полночь. Ещё объявили о том, что потеряна связь со спутниками на орбите. Со всеми. Теперь понятно, куда делась Америка. Я усмехнулся.

Марк с надеждой посмотрел на меня.

— Ты что-нибудь понял?

— Откровенно говоря, ничего. Так, мелочь, — вздохнул я.

Распрощались около часа. Оказывается, я тоже не люблю спать при свете. Несмотря на задернутые шторы, в окно пило полуденное солнце. К тому же становилось все жарче. Я промаялся бессонницей до четырех утра (по часам), встал, с ненавистью взглянул на неподвижное солнце и выпил снотворное. Проспал до одиннадцати. Солнце висело на прежнем месте.


Тронная палата сохранения гармонии была несколько меньше и скромнее той, где Эммануил принимал поздравлении. Господь сидел в тронном кресле, чуть подавшись вперед, опираясь локтем на подлокотник и подперев голову рукой, и исподлобья недобро смотрел на нас. В окна сияло полуденное солнце.

— Ну что, все собрались? — устало спросил он и выпрямился. — Речь пойдет о Варфоломее. Два дня назад я получил от него письмо, в котором он просил меня разрешить ему совершить сэппуку, поскольку в подземном даосском храме он пропустил ко мне Люй Дунбиня, что только благодаря чистой случайности не послужило причиной моей смерти (гм… если бы это было возможно). Итак несмотря на то что многие из вас повели себя тогда значительно хуже, — он выразительно взглянул на нас с Иоанном, — я решил удовлетворить просьбу Варфоломея и разрешаю ему совершить то, что он хочет.

Я заметил, как побледнел наш синолог.

— Но это должно произойти публично и в соответствии с самурайскими традициями, когда мы будем в Японии, — продолжал Господь. — Поскольку я хочу, чтобы апостолы научились настоящей преданности, а японцы увидели, что мои воины обладают не меньшей силой духа, чем самураи.

Варфоломей преклонил колено и склонил голову.

— Можете идти, — сказал Эммануил.

Мы с Марком вышли из зала вслед за Варфоломеем.

— Варфоломей, уезжай! — шепнул я. — Тебя же никто не держит. Ты не арестован.

— Никогда. Я тогда потеряю лицо. Ты понимаешь, что такое потерять лицо? Это значит лишиться всего: чести, положения в обществе, уважения — стать изгоем.

— Да плюнь ты на это лицо! Жизнь дороже. Ты же европеец!

— Европеец? — Варфоломей усмехнулся. — Многие годы я изучал Восток. Писал статьи, защищал диссертации. Теперь мне интересно, смогу ли я жить, как они? Точнее, умереть. Считайте, что я ставлю научный эксперимент на себе. Пойдемте!

— Слушай, — подключился Марк. — Да я тоже чуть не пропустил эту Хун-сянь! У тебя же меч рассыпался! Ты-то тут при чем?

— Это неважно. Господь считает, что при чем — значит, при чем.

— А я тогда вообще должен был себе горло перерезать немедленно и без разговоров, — в отчаянии сказал я.

— Ты не воин, Петр, от тебя этого никто не требует, — Варфоломей улыбнулся. — Как вы думаете, мы скоро попадем в Японию? Месяц? Два?

Я опустил голову.


На душе было хреново. От нечего делать мы с Марком отправились на Тяньаньмэнь. Фань Сы по-прежнему был привязан к столбу под палящим солнцем и выглядел изможденным. Его окружала толпа, настроенная весьма враждебно, даже воинственно. Каждый новый зевака считал своим долгом бросить пленнику какое-нибудь оскорбление и вдоволь поиздеваться над ним, а порой дело не ограничивалось словами: в преступника летели камни, пустые бутылки — все, что попадется под руку. Его бы давно забили насмерть, если бы не охрана, удерживавшая толпу на почтительном расстоянии:

— Все-таки у нас народ милостивее к падшим, — заметил я.

Марк кивнул. Мы были здесь единственными, кто не присоединился к этой общенародной казни.

Повсюду сновали вездесущие журналисты и фотографировали несчастного во всех ракурсах. Вещали свой дежурный бред телевизионщики. Разумеется, все осуждали Фань Сы. «Мерзкий преступник, из-за которого погибнем мы все. Гнусный упрямец, до сих пор не умоляющий Тянь-цзы о прощении, когда давно уже все ясно».

Я поморщился. Марк, похоже, разделял мои чувства.

— Петр, пошли отсюда, тошно.

Мы вернулись в Запретный город и оказались перед Тронной палатой высшей гармонии.

— Зайдем, — предложил Марк. — Я хочу кое-что проверить… Петр! — воскликнул он, когда мы подошли к подножию трона. — Она движется!

— Что?

— Тень. Я вчера точно заметил ее положение. Она переместилась! Так, словно прошел час или около того.

— Посмотри на часы, — угрюмо посоветовал я, но сразу осёкся. Я вспомнил даосское подземелье, в котором несколько дней прошли для нас как несколько часов. — Марк, он не останавливал Землю — он ускорил время!

— Может быть. Не мог же он остановить Землю, как ты сказал, — задумчиво проговорил мой друг и стал медленно подниматься по ступеням трона. Того трона, перед которым местные чиновники били поклоны, даже если на нём никого не было. Я, конечно, не китаец, но все же…

— Марк! Ты куда?

— Нужно еще кое-что посмотреть.

Я плюнул и взбежал по ступеням вслед за Марком.

На деревянной резной ширме, увенчанной драконами, что возвышалась за троном, были видны следы от пуль. Точнее отверстия. Стенку пробило насквозь.

— Ничего себе! — изумился Марк.

— Что здесь удивительного? Бывают же ранения навылет.

— Бывают. Но пули прошли так, будто до этой деревяшки у них на пути вообще ничего не было.

— Ты хочешь сказать, что он призрак?

— Не знаю.

— Слишком материальный призрак! — отрезал я. —Мертвых воскрешает, время заставляет идти быстрее. Хотя… Ты помнишь, он раньше очень любил всех обнимать, целовать в лоб и гладить по головке. А потом все это резко прекратилось. Не помнишь, когда?

— Зимой.

— Слушай, Марк, ты уверен, что он все еще человек?

— Служу, кому присягал, и буду служить, кто бы он ни был. Пошли!

Я обернулся вместе с Марком. В дверях Тронной палаты стоял Иоанн и рассеянно рассматривал свои ногти.

— Ты следишь за нами? — взорвался я.

— Боже упаси! Меня послал за вами Господь.

— Откуда он знает, где мы?

— Ему по должности положено, — усмехнулся ангелочек.

— Куда идем? — спросил Марк.

— На Тяньаньмэнь.


Фань Сы просил прощения. Его отвязали от столба настолько, чтобы он мог встать на колени и сделать земной поклон. Эммануил стоял перед ним один среди коленопреклоненной толпы.

— Я раскаиваюсь, Тянь-цзы. Вы сделали то, что невозможно для человека, — прошептал жрец Храма неба пересохшими потрескавшимися губами. — Вы можете убить меня.

Эммануил кивнул и тонко улыбнулся, а потом коснулся его плеча кончиками пальцев. Тело китайца обмякло и повалилось вперед вниз лицом. Он был мертв.

Я не видел и не слышал этого, но мне рассказывали, как в этот самый момент в эфир прорвались все теле— и радиостанции мира. Их передачи были датированы вчерашним днем и заняты одной сенсационной новостью: Китай со всеми его городами и телебашнями по непонятной причине исчез из эфира всех стран Земли почти на два часа.

Да, новый «глинтвейн» Эммануила был бы забавен, если бы на площади Тяньаньмэнь не лежал труп человека, убитого его прикосновением.

Эммануил стоял возле стола в своем кабинете и был одет в камуфляжную форму и армейские ботинки. Я подумал, как это он может обходиться без парчового халата, расшитого драконами, и высоченного трона. На столе за Господом стояли многочисленные телефоны и звонили почти не умолкая.

Было шесть часов утра, второе мая. А я-то надеялся выспаться в эту ночь, которая наконец наступила! Но не тут-то было. Эммануил начинал войну, и ему понадобились сразу все. И все вертелось вокруг него. Он был центром мира и представлял собой единственную неподвижную точку мироздания — точнее, вращающуюся вокруг своей оси между бумагами, телефонами и посетителями.

— Полно, Пьетрос, засиделись мы в этом болоте! — объявил он, как только я вошел.

— Война?

— Государь не воюет, государь карает! [46] Ты, Пьетрос, будишь подле меня,

В этот же день начались бомбардировки войск бывшего императора Гунхэчжи в мятежных провинциях Гуандун, Гуанси, Гуйчжоу, Сычуань, Хунань и Фуцзянь. Уже через неделю была развернута наземная операция. Эммануил считал всю Землю своей вотчиной, в этом была по крайней мере одна положительная черта — он не хотел ее портить.

Сопротивление бунтовщиков было не слишком ожесточенным. Или, возможно, мы больше верили в нашего Государя. В первых рядах армии сражались вооруженные юйвейбины, которые по поведению напоминали итальянских Детей Господа, превосходя всех если не храбростью, то жестокостью.

В середине мая мы вошли в Нанкин. Традиционно мятежная «южная столица» пала, и ее жители благоразумно вышли на улицы, чтобы приветствовать нового государя. Государь милостиво принимал подарки и поздравления. Охапки цветов ложились под гусеницы танков, Не думаю, чтобы это было проявлением любви, скорее конфуцианской «сыновней почтительности», утверждающей: «Кто у власти, тому и следует подчиняться», — или просто инстинкта самосохранения.

Гунхэчжи успел бежать из Нанкина в Шанхай. Мы последовали за ним. Через два дня мы вошли в Шанхай, но опять опоздали. Бывший император уплыл на военном корабле в Японию.

Прямо в порту, на набережной, Вэй Ши стоял на коленях перед Господом и просил прощения за то, что упустил Гунхэчжи. Был вечер. Солнце падало за город, превращая дома в черные силуэты с теплыми огоньками окон. Море погружалось в сумерки, но было еще жарко, несмотря на морской ветер.

— Ничего, он недолго протянет в христианской стране под властью иезуитов, — сказал Эммануил. — Я пошлю туда Лойолу. Можешь встать. Впредь будь порасторопнее. Я хочу видеть службу, а не пустую болтовню о сыновней любви и преданности.

Войска двинулись дальше на юг. Мы видели туманные горы — цепи, закрывавшие горизонт, как наложенные друг на друга силуэты, вырезанные из цветной бумаги: чем ближе, тем темнее. На склонах рос чайный куст, в долинах — влажные бамбуковые леса, а дальше, по склонам пологих холмов, как кривое зеркало, испещренное трещинами, или крылья гигантского насекомого, раскинулись бесконечные рисовые поля.

В Фуцзяни мы видели остатки сгоревшего буддийского монастыря. Это не было последствием бомбардировки. Монахи сожгли себя сами, чтобы не попасть под власть Эммануила. Это было скорее исключением, чем правилом: большинство монастырей признали его Майтрейей.

Господь едва взглянул на развалины.

— Мало кто мог спастись в эпоху будды прошлого Кашбы и в эпоху будды настоящего Шакьямуни. Но вот наступила эра Белого Солнца — эпоха будды Майтрейи, когда спасение легко и возможно для всех. Жаль, что есть те, кто отказывается от спасения. Ну что ж! Это их выбор.

Мы с Варфоломеем бродили по пепелищу во влажных вечерних сумерках.


Кони, в грусти по мне,

прямо к небу взывая, ржут.

Ветер, в грусти по мне,

скорбно листьями шелестит, —


продекламировал Варфоломей. С тех пор как Эммануил разрешил моему другу совершить сэппуку, я смотрел на него, как на неизлечимо больного, и старался быть тактичный и обходительным. Варфоломей же стал значительно молчаливее, и в его жестах, взгляде и словах появился какой-то тихий свет, словно отблеск иного мира.

— Что это за стихи? — спросил я.

— Тао Цянь, поэт IV-V веков, «Поминальная песня», — Варфоломей улыбнулся. — Да не смотри ты на меня так! Неужели ты думаешь, что живешь иначе? Все мы — приговоренные к смерти с отсрочкой исполнения приговора.

— Извини…

Совсем стемнело. В лесу раздались крики каких-то животных, высокие и отрывистые.

— Что это, Варфоломей?

— Думаю, обезьяны. Древние китайцы считали, что их крики навевают печаль.

Может быть, и печаль, но мне они показались зловещими.

— Наверное, мы их потревожили. — Варфоломей оглянулся на дорогу, где всего метрах в пятидесяти от обугленных стен монастыря двигалась бесконечная вереница танков и БМП, поднимая облака пыли, гулом тревожа лес, разрезая огнями спокойствие сумерек.


Централизованной власти на юге Китая больше не было. Остались удельные князьки, поддерживаемые наемной армией и ненавидящие друг друга не меньше, чем Господа. Наемники же кормились за счет местного населения, очевидно, не слишком довольного таким положением вещей. По-моему, в такой ситуации разумнее всего было просто ждать, но Эммануил торопился. Он повел войска в Гуйчжоу, а вторую половину армии под предводительством Филиппа отправил через Цзянси в Хунань. В Гуйчжоу армии должны были соединиться. Однако гуйчжоуский князек Чжан Бо оказал ожесточенное сопротивление, так что мы пересекли границу провинции только к концу мая. Здесь Эммануил встал лагерем в окрестностях Гуйяна.


Мы летели на вертолете над дорогой в город. Эммануил осматривал свои позиции. Я сидел рядом с ним, по другую сторону — Вэй Ши. Было раннее утро, и лес еще был окутан туманом. Вдоль дороги на одинаковом расстоянии друг от друга я заметил какие-то черные предметы, примерно в рост человека, словно там были выставлены посты или почетный караул. Люди не двигались. Если это были люди. С такой высоты невозможно было что-либо разобрать.

— Что это такое? — спросил я.

— Действительно интересно, — заметил Эммануил. — Снижайтесь.

— Тянь-цзы, я вам говорил об этом, — вмешался Вэй Ши. — Я выполнил ваш приказ.

Господь внимательно посмотрел на него, но решения не изменил. Вертолет приземлился прямо на дорогу. Впрочем, еще раньше я понял, что это за предметы. Вдоль дороги стояли бамбуковые клетки в форме усеченных пирамид, и в них были заключены люди — так, что голова осужденного оставалась над клеткой, а шея опиралась о перекладину, что сразу могло привести к удушению, однако под ноги несчастному было подложено несколько черепиц, которых он едва касался пальцами ног.

— Местный обычай, — проговорил Эммануил. — Черепицы постепенно уберут, и наступит смерть. Виселица по-китайски.

Мы прошли немного вперед. Между клетками изредка стали попадаться огромные бочки. Над крышками бочек тоже торчали головы осужденных.

— А это что, Вэй Ши? — поинтересовался Эммануил.

— Это называется «стоять в бочке». Работает почти так же, как бамбуковая клетка, только под ноги злодею насыпают негашеную известь и наливают в нее немного воды.

— А-а. А что ж так мало?

— Бочки труднее достать, Тянь-цзы, да и негашеную известь тоже. Так что только для офицеров.

— Сомнительная привилегия.

Я посмотрел в глаза одной из жертв. Страдальческие глаза, полные боли. Раздался приглушенный стон, скорее хрип. И я представил, как его ступни разъедает бурлящая известь. Что я мог сделать? Эммануил с Вэй Ши уходил дальше, вперед по дороге, спокойной прогулочной походкой. Туда же, насколько хватало глаз, до горизонта, тянулись бесконечные бамбуковые клетки с заключенными в них людьми.

Я бросился за Эммануилом.

— Господи, прекрати это!

— Это не я. Это юйвейбины.

— Ты дьявол! — крикнул я и испугался собственной смелости.

Эммануил усмехнулся.

— Зачем дьявол, если есть человек?

— Я только выполнял приказ, Тянь-цзы! — попытался оправдаться Вэй Ши.

— Я приказал только наказать бунтовщиков. Этого, — Эммануил кивнул в сторону клеток, — я не приказывал.

— Это наемники, Тянь-цзы, они посмели поднять против тебя оружие.

— Я понял.

Эммануил поднял руку, и я увидел, как ближайший к нам осужденный дернулся и затих. Потом следующий, за ним еще. И так в обоих направлениях, по обе стороны дороги, Волна смерти очень быстро катилась от одной клетки к другой. Наконец Господь опустил руку.

— Это все, что я могу для них сделать, Пьетрос, — жестко сказал он. — Они заслужили смерть, хотя, возможно, не такую, какую приготовил для них Вэй Ши. Кстати, — Эммануил обернулся к предводителю юйвейбинов, — сегодня вечером я устраиваю пир в честь нашей победы. Ты приглашен.

Он сказал слово «пир» с такой интонацией, что Вэй Ши смертельно побледнел и очень неловко поклонился.

— Очень не хочется называть это мероприятие банкетом, — как ни в чем не бывало продолжал Эммануил. —Званый ужин для армии в походных условиях. Какой это банкет! Есть замечательное старое слово «пир». Пьетрос, тебя бы я тоже хотел там видеть.

И в этот раз слово «пир» было произнесено точно с такой же интонацией. Я отдал бы все, что имел, чтобы оказаться за тридевять земель от этого праздника. Но я не мог бежать. Я должен был разобраться.


Бог или дьявол? Я мучился этим вопросом так, словно от этого зависела моя жизнь. Впрочем, она и зависела Она всегда от этого зависит. Я попал в плен собственного, в запальчивости брошенного слова.

Эммануил менее чем за год совершил то, для чего его предшественникам требовались по крайней мере годы, а иногда и десятилетия — он создал великую империю. И я был рядом с вершиной этой пирамиды. Я мог общаться с тем, кто стоял на этой вершине. Высота пьянила.

Мне нужно было с кем-то поделиться своими сомнениями. Иоанн, конечно, знал предмет, но юный апостол отпадал. Я ему больше не доверял.

Оставался Матвей, он все-таки не был таким узколобым солдафоном, как Филипп, или верным рыцарем, как Марк, и был способен размышлять. Хотя я не слишком верил в его эрудицию. Зато я был уверен, что он не выдаст меня ни при каких обстоятельствах, для этого он был слишком бесхитростен и прямодушен.

Матвей лежал в своей палатке и читал при свете карманного фонарика. Было уже довольно темно.

Я недооценил старого тусовщика. Выслушав мой рассказ, он кивнул и вытащил из рюкзака потрепанную Библию с многочисленными закладками.

— Я тоже интересовался этим вопросом, — объяснил он. — Вот, послушай-ка. Так, Исход 12:21-29. «В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное от скота». Ну, это ты знаешь. Дальше. 2 Царств 24:10-15. «И послал Господь язву на израильтян от утра до назначенного времени; и началась язва в народе, и умерло из народа от Дана до Вирсавии, семьдесят тысяч человек».

— Ты читаешь Ветхий Завет…

— Ну конечно, Новый Завет читать приятнее — акварель, написанная розовыми и голубыми красками: звезда, поклонение, притчи, исцеления. Мелодрама о смерти и воскресении. А ты это почитай! Тьма и огонь. Слишком страшно? Но, может быть, это ближе к истине? Семьсот лет назад Христа изображали благословляющим одной рукой праведников, а другой рукой посылающим грешников в ад. А вдруг это правда? Что, если наши средневековые предки понимали гораздо больше нашего? Откуда мы взяли, что пришедший в славе будет так же кроток, как смиренный проповедник, погибший на кресте? Тот, кто приносит себя в жертву, и тот, кто царствует, должны вести себя по-разному. Вот еще: 4 Царств 2:15-23,24. «И пошёл он (Елисей) оттуда в Вефиль. Когда он шел дорогою, малые дети вышли из города и, насмехались над ним и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их и проклял их именем Господним. И вышли две медведицы из леса и растерзали из них сорок два ребенка». Теперь ты понимаешь, с кем мы имеем дело?

— С Богом? Или с дьяволом?

— Ты видишь разницу?

— Матвей, ты говоришь страшные вещи.

— Истина страшна. «Бог есть любовь!..» Любовь к кому? К убитым первенцам египтян, к детям, посмеявшимся над пророком? К кому еще? Альбигойцы считали дьяволом Бога Ветхого Завета.

— В колледже нас учили трактовать все это символически.

— А-а. Так давай символически трактовать деяния Эммануила. Стало быть, там, вдоль дороги, в символических бамбуковых клетках и символических бочках с негашеной известью умирали символические китайцы. Что же тебя так возмущает? Хочешь выпить?

Я сел рядом и взял стакан. Матвей плеснул туда рисовой водки.

— За что пить будем? — спросил я.

— За доброго проповедника, который возьмет нас всех за ручку и приведет на небеса. — Матвей поднял стакан и посмотрел сквозь него на пламя свечи.

Выпили.

— Знаешь, это наш грех, — сказал Матвей. — Наше грехопадение. После того как на Эммануила было совершено первое покушение, нас изгнали из рая.

— Покушались не мы, а «Союз Связующих».

— Ну и что? Он всегда наказывал одних за грехи других. Круговая порука. Баоцзя, как здесь, в Китае. Каждый отвечает за кого-нибудь другого. Помнишь Вторую книгу Царств, которую я цитировал? Моровая язва была послана за то, что Давид устроил перепись населения. Так сказать, в доказательство тщетности человеческих знаний. А книга Есфири? Помнишь, по какому поводу празднуют Пурим? За то, что Аман хотел погубить иудеев, в Сузах было вырезано несколько сотен человек, а десять сыновей Амана — повешены на дереве. Вот так! Всеблагого и всемогущего Бога придумали греческие философы. В Библии не было ничего подобного.

— Ну, избранному народу многое позволялось. Теперь это ушло в прошлое.

— В прошлое, говоришь? Нет! Просто изменился критерий выбора. Теперь не по крови, не по языку и не по крещению. Теперь иной признак. Вот он! — и Матвей вытянул вперед сжатую в кулак руку со знаком на тыльной стороне ладони. — Теперь мы — избранный народ!

У входа в палатку послышалась какая-то возня.

— Кто там? — крикнул я.

— Адъютант Господа Эммануила. Господь ждет вас на пиру!

— Ну что, пойдем? — задорно спросил Матвей и усмехнулся.


В центре военного лагеря горел огромный костер, точнее, полоса огня шириной метра в три и длиной в несколько десятков метров. Вокруг костра на толстых брёвнах, покрытых парусиной, уже расселись офицеры Господа и его приближенные. Для солдат тоже было устроено угощение, но у других костров, поменьше.

Господь сидел в центре, у полосы огня. Рядом с ним расположились Мария (по одну сторону), Хун-сянь (по другую), Иоанн, Филипп, Марк, Варфоломей и прочие.

Ми с Матвеем подошли и поклонились ему.

— Очень рад вас видеть. Матвей, садись сюда, — и он указал на место рядом с Варфоломеем. — Пьетрос, по другую сторону костра, рядом с Вэй Ши.

Я посмотрел сквозь пламя костра. Там, прямо напротив нас, действительно сидел предводитель юйвейбинов.

— Да, Господи, — сказал я.

Марк печально посмотрел на меня. Да, это не предвещало ничего хорошего. Меня, единственного из апостолов, отсылали на ту сторону, к китайцам.

Я долго обходил вокруг огненной полосы, так что когда я сел рядом с Вэй Ши, Эммануил уже открывал празднество. После обычных обрядовых фраз о доблести нашего войска и преданных Господу последовало обычное веселье, и я уже было расслабился, как и весьма напряженный Вэй Ши. Но вот в руках у Эммануила появилась большая изумрудная чаша, казалось, вырезанная из целого камня. Он поднял ее высоко над головой так, чтобы было видно всем.

— Эта чаша была изумрудом в короне Люцифера в те времена, когда его еще величали «Несущим Свет» и ангелом утренней звезды. И Будда впервые погрузился в нирвану, сосредоточив свое сознание на восходящей утренней звезде. Только тогда наступило просветление. Теперь эта чаша у меня. Изумруд упал на землю во время войны в небесах, и теперь в этой чаше вино вечной жизни, которое никогда не кончается. Я приглашаю вас отведать его вместе со мной.

Он отпил из чаши, а потом передал ее апостолам. Когда последний из них пригубил вино и вернул чашу Эммануилу, Господь посмотрел на нас.

— Вэй Ши, встань и иди сюда. Для европейцев это вино вечной жизни, для тебя — патра Будды, наполненная живительной влагой. Это неважно. Суть одна.

Предводитель юйвейбинов начал было обходить костер, но Господь остановил его.

— Куда? Я сказал — сюда, а не вокруг костра!

Вэй Ши остановился и растерянно посмотрел на Господа. Их разделяла стена огня.

— Если ты не доверяешь мне — значит, не веришь в меня. Зачем мне такая преданность? Ты легко отправил на мучительную смерть несколько сотен человек, а сам боишься костра. Это только половина послушания. У тебя не должно быть своей воли. Ты принадлежишь мне так же, как и они. Как все здесь. Либо ты живешь в моей воле, либо не живешь вовсе.

Вэй Ши стоял на месте. Чашка, которую он почему-то не оставил, когда направился к Эммануилу, и теперь держал в руке, чуть-чуть дрожала.

— Отдай мне, — шепнул я.

Он отдал.

Эммануил поднял руку. И в его руке была смерть. Я отлично знал, что именно так он убивает. Но произошло совсем другое. Пламя стало ниже, где-то по пояс человеку, как высокая трава, словно напротив Господа время разрушило участок огненной стены.

— Ну, иди же, это не так трудно.

Вэй Ши поднял глаза к небу, туда, где сияли огромные южные звезды и сверкала небесная река Млечного Пути. Не знаю, кому он молился. Нефритовому Императору? Шанди? Божественному Лао-цзюню? Будде Амитофу?

И вот он сделал глубокий вдох и вступил в огонь, и я понял, что буду следующим. Одежда на нем мгновенно запылала, но он сжал губы, поднял голову и пошел вперед. И тут пламя вздрогнуло и взвилось ввысь, охватив его всего, Я опустил глаза.

— Прими эту чашу, Вэй Ши! Ты доказал свою преданность.

Я поднял голову. Пламя снова стало низким, и я увидел Вэй Ши, стоящего напротив Эммануила. На китайце догорали остатки одежды и тлели волосы. Я не знаю, как он выжил, и главное, сколько проживет после этого. Господь поднял руку — и огонь мгновенно погас.

— Садись рядом с Варфоломеем, по левую руку от ценя. Твои испытания закончились.

Вэй Ши подчинился, и сквозь поднимающееся пламя костра я увидел, как его обнял Варфоломей.

— Пьетрос!

Это было то, что я больше всего боялся услышать.

Я встал.

— Иди сюда!

Я вопросительно посмотрел на Эммануила.

— Да, Пьетрос, ты должен повторить то же самое. Тебе легче, ты видел, что предшественник твой выжил.

Я посмотрел на небо и перекрестился.

— Не туда смотришь, Пьетрос. Помнишь: «Господь — Пастырь мой! Я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою… Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».

Я посмотрел ему в глаза и ступил в огонь. Пламя объяло меля, дым заполнил легкие. Страх и дикая боль. Но я смотрел в эти глаза, растворяясь в их стальном океане, погружаясь в ледяную трясину, — и боль становилась меньше, и я шел вперед.

Я выскочил из костра и упал у ног Эммануила.

— Встань, Пьетрос, ты выдержал это испытание. Возьми!

Я взял чашу и жадно приник к ней. Огонь потек по моим жилам, но он больше не обжигал. Он придавал сил и наполнял неизъяснимым блаженством.

— Ты почти вышел из моей воли, Пьетрос. Хорошо, что вернулся. Но для этого надо было очиститься. Сегодня день твоего истинного крещения, крещения огнем. Но это не последнее испытание. За первым посвящением будет второе. Возможно, оно покажется тебе даже труднее. Я скажу тебе, когда ты будешь готов. А пока иди, садись рядом с Марком.

До конца пира я не выдержал, мне стало плохо, и Марк отвел меня в мою палатку.

— Может быть, позвать врача? — участливо спросил он.

Я покачал головой.

Пришел сочувствовать Матвей. От него я узнал историю зеленой чаши.

— Это я привез. Тибетская вещь. Выкуп крови, что-то вроде того. Тибетцы народ смирный, воевать не любят. Далай-лама принес присягу от имени народа и подарил чашу из своей сокровищницы в знак верности и мира. Когда я ее привез, Господь был просто в экстазе. Сказал, что эта чаша — не меньшее сокровище, чем Копье Лонгина.

Уже к утру я почувствовал себя лучше. Мои ожоги почти не болели, Точнее, ожогов почти не было. Я не знаю, как он это сделал. С Эммануилом разумнее всего было забыть о законах физики и опыте медицины. У Господа свои законы.

А дня через два стало известно о восстании населения Сычуани против местного диктатора. Народ признал Эммануила и просил его о помощи. Им, конечно, помогли, и к середине июня Китай полностью был наш. А еще исполнилась годовщина моего знакомства с Господом.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Будь как лотос, цветущий в бушующем пламени,

Будь как ветер среди огня,

Ты — ничто, Пустота наполняет сознание,

И бессмысленны «ты» и «я». 

Ты — ничто, как и мир, только схватка вне времени,

Лишь движенье, удар меча,

Все отставлено прочь, только это мгновение

Беспощадно, как взгляд палача. 

А когда ты очнешься от схватки неистовой,

В мир вернувшись, как в ножны меч,

Станет ярче земля, и осенними листьями

Будет кровью в закаты течь.

ГЛАВА 1

Когда мы вернулись в Пекин, Господь предъявил Японии тот же ультиматум, что ранее европейским державам. Через неделю мы узнали, что правительство страны приняло решение сопротивляться.

— Очень жаль, — заметил Эммануил. — Я уже не такой добрый, как год назад.

Истинное значение этой фразы проявилось вечером в теленовостях, а потом — в утренних газетах. Корреспонденты недоумевали. Япония словно исчезла с лица Земли, как недавно Пекин. Но тогда это было два часа, а теперь продолжалось уже почти сутки. Никакой информации оттуда. Никаких самолетов. Улетевшие туда не возвращались. Телефонная связь не работала. Радиостанции не отвечали. Телеканалы исчезли. Полная тишина.

Этим же утром стало известно о фотографиях со спутников. Ночью на всем архипелаге не горело ни одно-го огня. «Темные острова» — нашел удачный эпитет кто-то из корреспондентов. И все подхватили: «Темные острова». На следующую ночь острова оставались темными,

— Что там произошло? — осторожно спросил я у Господа.

— Электричество отключено. Химический состав горючего изменен. Так что самолеты не смогут подняться в воздух, а корабли и автомобили — сдвинуться с места. Ни связи, ни света.

Был вечер тридцатого июня, Мы. стояли перед Эммануилом — я, Марк и Варфоломей. Господь разговаривал по телефону:

— Это единственная линия, которая будет работать. В любой момент вы можете объявить о сдаче. Потомки богини Аматэрасу [47], безусловно, сохранят свой статус… как при сегунате… Нет, не противоречит. Богиня Солнца — такое же мое творение, как и весь невидимый мир. Не противоречит же это вашему христианству, Вы ведь христианин?.. И это очень кстати… Иначе?.. Смотрите Матфей 11,24.

Господь положил трубку и повернулся к нам. И я представил, как на другом конце провода в комнате, в которой горят свечи, потомок Аматэрасу медленно кладет трубку.

— Пойдемте! — сказал Господь и распахнул перед нами двери в соседнюю комнату. Там тоже горели свечи. Семь, Вдоль стола, напоминающего алтарь. И за этим столом уже сидели Филипп, Матвей и Иоанн.

Господь сел во главе стола. Перед ним стояла та самая зеленая чаша.

— Я собрал вас потому, что сегодня начинается новый этап вашего пути. Большая часть Евразии завоевана. Североамериканские Штаты признают нашу власть. Страны мира, еще сохраняющие свою независимость, гораздо слабее, и их подчинение — вопрос времени. Вы начинали как проповедники. Кто-то более успешно, кто-то менее. Но теперь важнее править, а не проповедовать. А для этого вам нужно стать другими людьми. Ваши предшественники две тысячи лет назад спорили, кто сядет у трона по правую руку от меня, а кто по левую. От вас я не слышал таких разговоров, что меня очень порадовало, По крайней мере вы при мне не делили министерские посты. Может быть, просто потому, что вы более образованны и менее наивны, чем апостолы прошлого. Тем не менее вы будете править миром. Но это не повод для интриг. Это призыв к самоотречению. Вы должны стать моими руками: и подчиняться мне так же, как слушаются меня пальцы на моих руках. Это жертва. У некоторых из вас уже был опыт такого самоотречения, — Эммануил посмотрел на меня. — Но этого мало. Вы должны измениться полностью. И та метаморфоза, которая с вами произойдет, достаточно мучительна, даже страшна. Но прежде вы должны отречься от своей воли. Если то, что произошло в Москве год назад, когда я впервые собрал вас, можно считать крещением, то теперь — постриг. А постриг должен быть добровольным. Поэтому те, кто не согласен, кто боится изменить себя и принять власть, могут встать и уйти. Никаких репрессий не будет. Вы все равно останетесь Верными. То, что человек не смог пройти весь путь до конца, — трусость, а не преступление.

Он обвел нас глазами. Холодно, медленно. От Иоанна к Матвею, от Филиппа к Варфоломею, от Марка ко мне. Все молчали и опускали глаза под его взглядом. Никто не ушёл.

— Хорошо, — сказал Эммануил. — Знаете, есть такой психологический тест. Представьте себе, что вы сидите за пультом. Перед вами кнопка. Вариант первый. Вы совершенно точно знаете, что, если вы не нажмете на эту кнопку в течение десяти секунд, Земля будет уничтожена. Если нажмете — умрете в тот же миг, но Земля будет спасена. Вариант второй. Если вы нажимаете на кнопку — Земля гибнет, зато вы спасены. Если не нажимаете — гибнете вы. Для некоторых людей активный вариант значительно труднее для альтруистического выбора. Да и для выбора вообще. Встать и уйти куда труднее, чем остаться сидеть. Сейчас мы попробуем пассивный вариант.

Он налил в чашу вина и отпил из нее.

— Сейчас я пущу эту чашу по кругу. Пусть тот, кто

согласен, отопьет из чаши. Тот, кто не согласен, пусть просто передаст чашу дальше.

Правильно, ножницы падают три раза. Это второй. Постриг…

Первым чашу взял Иоанн.

— Господи, неужели ты еще сомневаешься в моей преданности? — Отпил, передал дальше.

Матвей взял чашу и поставил перед собой. Сцепил над ней руки, сжал, опустил на них голову. Эммануил в упор смотрел на него. Матвей наконец собрался с духом, поднял взгляд и отпил из чаши.

Филипп сделал все просто, по-военному. Так берут флягу с водкой солдаты, гниющие в окопной грязи, пьют для подкрепления сил и передают дальше, не глядя на соседа, без поклонов и церемоний.

Варфоломей отпил из чаши и улыбнулся с видом буддийского монаха, достигшего сатори.

Марк посмотрел на Эммануила.

— Я всегда твой солдат.

Отпил, передал мне.

— Я уже пил из этой чаши, — улыбнулся я. — Скоро это войдет в привычку.

Красное вино было странным на вкус и обжигало горло. Невозможно опьянеть от одного глотка, но так произошло. Восприятие мира изменилось. Может быть, обстановка?

— Я рад, что никто меня не покинул, хотя вы еще не поняли, какой выбор сделали, — сказал Эммануил. — Сейчас все могут идти. Со мной остается только Матвей. Сегодня Матвей. Но со временем это случится со всеми вами. Когда Матвей пройдет посвящение — если он его пройдет, — я запрещаю вам его расспрашивать. Один вопрос: «Матвей, а что там было?» — может обойтись вам очень дорого. Не торопите события. Да, слово того, кто прошел посвящение, для остальных — закон. Как мое. Всё. Идите.

Мы встали и пошли к выходу. Я оглянулся на Матвея, который остался сидеть слева от Господа, через один стул от него, как перед чашей сцепив руки и опершись локтями на стол, на котором догорали свечи. Почему-то мне стало страшно.

Вернувшись в свою комнату, я открыл Библию. Матфей 11,24. «…но говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе». Да, Матвей — не евангелист, а мой друг, — явно переоценил Христово милосердие. Ничего себе мелодрама с хорошим концом! Нет, всего лишь достойное продолжение Ветхого Завета.

Телефон в кабинете Господа молчал. Тот телефон, что напрямую был связан с дворцом японского императора в Токио. Неделю. Полторы.

— Упрямый народ, — с уважением сказал Марк.

Эммануил свирепо посмотрел на него.

Матвей был жив, но стал каким-то нервным, как Господь после воскресения, и в глазах у него появился нехороший стальной блеск. Встречая его взгляд, я вспоминал бессмертных святых. Похоже и не похоже, то и не то. Тьма вместо света. Глаза фанатика. Такого не было, даже когда он хотел покончить с собой после смерти Господа и мы вынули его из петли. Тогда было только отчаяние. Отчаяние и страх. Теперь — решимость. Еще он полюбил отдавать нам приказы. Мелкие, вполне невинные. Ручку подать, кофе принести. Но все равно неприятно. Я стал избегать говорить при нем откровенно.


Телефон молчал. И к середине июля терпение Эммануила кончилось. На Токио был сброшен десант, к берегам Японии причалили наши корабли, на аэродром приземлились истребители.

Был вечер. Солнце стремительно катилось за гряду ближайших гор. Опускалась тьма. Эммануил шел по аэродрому уверенно и быстро. Сразу за ним шагали я и Матвей, дальше Варфоломей и Иоанн, вокруг — охрана. Из телохранителей я знал троих: Сергея, Макса и Артема. Филипп и Марк были с десантниками, и я знал только, что они живы.

Мы подошли к аэропорту, и в здании разом зажегся свет. «Почему они не стреляют? — думал я. — Неужели решили сдать аэропорт без боя?» Странно. Я ждал вестей от Марка, который командовал десантом, и не выпускал из рук радиотелефон.

Вдруг справа от меня раздался стон. Я резко повернулся. Макс корчился на земле, схватившись за горло, из которого торчал нож. Впереди упали еще два солдата.

— Ложись! — коротко скомандовал Эммануил. Но сам остался стоять. И рядом с ним стоял Матвей. Из укрытия выскочил отряд японцев, вооруженных катанами. Но пройдя не более трех шагов, они застыли на месте, словно их что-то остановило.

Матвей лениво наклонился к Сергею и потянулся за автоматом:

— Дай, пожалуйста.

Он взял автомат, выпрямился и вопросительно посмотрел на Господа. Тот кивнул. И Матвей дал залп: по японским солдатам. В упор. Не было ни криков, ни стонов. Только падающие тела, как в замедленном кино. Живых не осталось.

Матвей наклонился ко мне и помог встать.

— Все нормально, Петр.

Я почувствовал жжение в знаке на тыльной стороне кисти правой руки и прикусил губу.

— Кроме всего прочего, посвящение освобождает от некоторых комплексов, — усмехнулся Матвей.

Эммануил строго посмотрел на него.

— Ну я же ничего не сказал, — пожал плечами мой друг.

— Все равно будь сдержаннее. В здание! — приказал Эммануил солдатам. — Аэропорт должен быть захвачен не позднее полуночи. И осторожнее. Холодное оружие тоже представляет опасность.

Тут у меня зазвонил телефон.

— В городе бои, блядь! — кричал в трубку Марк. — Японцы лезут прямо на стволы со своими железками. Мы их расстреливаем. Захватили их парня, ранен был. Вообще, они в плен не сдаются. Парень сказал, что у них все огнестрельное оружие вышло из строя — еще две с половиной недели назад, когда электричество отключилось. Недоглядели, прирезал себя, блядь! Сэппуку! Если мужик ранен и еще в сознании, он себе брюхо распарывает, чтобы живым в плен не попасть. А у Филиппа две бабы с небоскреба бросились, когда туда наш вертолет приземлился. А так ничего, продвигаемся. Все равно автоматы против мечей — это избиение младенцев. Вы осторожнее там, они в засадах поджидают и лезут врукопашную. Дерьмо собачье!

Я честно пересказал спич Марка, аккуратно вырезав всю лексику, не являющуюся необходимой для понимания ситуации и способную оскорбить слух Господа. Господь кивнул.

— Пожелай им удачи.

Я пожелал.

— Это называется атака в стиле «банзай», — прокомментировал Варфоломей. — Когда сражаются не ради побели, а для того, чтобы достойно умереть.

— Я бы предпочел, чтобы они достойно жили, — заметил Эммануил. — Если бы они сразу капитулировали, не было бы ни одной жертвы.

— Господи, разреши мне пойти вперед, — попросил Варфоломей. — Я неплохой мастер кэндо. Это пригодится в рукопашной схватке.

— Это не дуэль, Варфоломей. Дуэль — поединок равных. А когда люди сражаются со своим Господом, действии первых называются бунтом, а второго — справедливостью.

— Но я знаю местные обычаи. Я…

— Здесь надо знать автомат, а не местные обычаи. Угомонись, Варфоломей, ты мне нужен здесь.

Я сочувственно посмотрел на Варфоломея. Жаль. По-моему, он просто устал ждать приказа Господа о сэппуку. Ещё раз жаль. Варфоломей являл для меня пример совершенного человека, поскольку обладал красным дипломом и черным поясом. Нет, первое я еще в состоянии понять, но уж второе!..

Варфоломей покорно склонил голову.

Аэропорт был взят к одиннадцати вечера, а к утру город был нашим. Около девяти Марк сообщил об аресте императора. Только аресте. Эммануил строго-настрого приказал пальцем его не трогать.

В десять пятнадцать Господь вошел в комнату, где содержался потомок богини Солнца, и охрана встала у дверей. Они вышли вместе. На руке у императора чернел символ спасения.

В полдень по радио и телевидению, которые наконец заработали, были переданы сообщение о капитуляции и обращение императора к японскому народу. Мы победили.


Мы с Марком направлялись в район Есивара. Точнее, туда направлялся Марк. Лично я совершенно не понимаю, зачем платить четыреста солидов за то, что можно получить совершенно бесплатно. И у Марка проблем с этим ничуть не больше, чем у меня. Нет, язык, конечно, у меня лучше подвешен, зато у Марка общий вид куда солиднее.

— Ну, говорят, гейши — это совсем другое дело, — оправдывался Марк.

Мой друг явно эффективно избавлялся от порока скупердяйства: сначала алмазные запонки, теперь это. Уж не заболел ли?

Город медленно приходил в себя после войны. Убрали с улиц камни и битое стекло, вставили новые стекла в окна и витрины. Местное население смотрело на нас косо, но предпринимать что-либо не осмеливалось. Тем не менее мы взяли с собой двух телохранителей, Сергея и Артема. Вечерние улицы были ярко освещены. Вскоре мы оказались под сияющей зеленой вывеской с надписью: «Бильярдная». Я оживился.

— Марк, давай зайдем.

— Ты играть-то умеешь?

— Еще бы! В студенческие годы это составляло основную часть моих доходов.

— Да-а?

— Сомневаешься? Сейчас увидишь!

Мы поднялись на второй этаж, и я подошел к одному из столов. Марк с охраной откочевали в бар. Здешний бильярд несколько отличался от нашего: лузы были больше, а шары меньше. Возможно, так даже проще. Я поинтересовался, играют ли здесь на ставки (еще как играли!), и для разминки сыграл на сто солидов. Не то чтобы мне нужны были деньги, но без этого как-то скучно. Играть оказалось непривычно, но я быстро приноровился и выиграл. Потом еще. Мне это понравилось. Солиды местных мастеров покорно оседали в моих карманах, а их бывшие хозяева с уважением смотрели на Знак на моей руке, когда я держал кий, верно, считая, что все дело в Солнце Правды.

— Петр, может, пойдем? — пристал ко мне уже изрядно подвыпивший Марк.

— Хочешь — иди!

— Ладно, тогда я тебе охрану оставлю, — согласился Марк и опрокинул в себя остатки чего-то, содержавшегося в маленькой фарфоровой чашечке.

Часа через два со мной уже никто не решался играть, и я пошел к соседнему столу. Здесь был свой чемпион. Японец, но на его руке тоже был Знак. Странно! Мы здесь недавно, и общей присяги еще не было, а я не знал этого человека.

Он в очередной раз выиграл и улыбнулся мне с истинно японской вежливостью.

— Хотите сыграть?

— С удовольствием. На сколько?

— У меня не совсем обычное предложение. Если выигрываю я, то вы слушаетесь меня во всем в течение месяца, если вы — то наоборот.

Я внимательно посмотрел на него.

— Это ставка Лойолы в игре против Франциска Ксаверия [48]. Вы иезуит?

— Да, молодой человек. Я имею честь служить Обществу Иисуса, — он сдержанно поклонился. — Меня зовут Луис Сугимори Эйдзи, самурай.

Факт принадлежности одного человека одновременно к иезуитам и самураям как-то не укладывался у меня в голове, хотя был же рыцарем сам Лойола.

— Луис Сигимори Эдзи-сан, — старательно повторил я.

— Можно просто «Луис». Это мое христианское имя, — смилостивился самурай.

— Петр Болотов.

— Я знаю. Я видел вас в Риме, на присяге.

Нельзя сказать, чтобы мне это было приятно.

— Вы были там?

— Да, вместе с моими братьями по ордену.

Ну теперь хотя бы понятно происхождение у него знака.

— Так вы согласны на мою ставку, Болотов-сан?

Я колебался. Ставка мне не нравилась. Как известно, для Франциска Ксаверия его проигрыш окончился тем, что после месяца «духовных упражнений» с Лойолой он бросил все и вошел в Общество Иисуса.

— В конце концов, мы же служим одному господину, — проговорил японец и положил руку на край бильярдного стола, демонстрируя Знак.

— Ладно. Но две недели.

— Хорошо.

И мы начали партию. Сначала все было отлично. Шары покорно катились в лузы, пересекая стол по красивейшим траекториям, так что мой соперник скоро погрустнел. Я был совсем близок к выигрышу, когда на столе возникла очень хитрая комбинация. И я решил продемонстрировать мой коронный прием, открытый парижским бильярдистом Миньо. Если сильно ударить по шару кием, наклоненным под большим углом к столу, то сначала шар пойдет вперед, и можно расправиться с тем, что перед ним, а потом остановится и устремится назад, и так можно разобраться еще с одним, а лучше двумя или тремя шарами. Я ударил и уже ждал аплодисментов публики, как вдруг пол подо мной вздрогнул и в баре зазвенела посуда. Я еле удержался за край стола. Все длилось не более половины минуты и сразу стихло. Но этого оказалось достаточно. Шары сместились со своих траекторий, и ни один из них не достиг лузы.

Самурай даже не изменился в лице. Он как ни в чем не бывало загнал в лузы оставшиеся шары и победно посмотрел на меня. Вероятно, вид у меня был жалкий.

— Наверное, вы не привыкли к землетрясениям, господин Болотов, — произнес он. — У нас это часто бывает. Я не засчитаю эту партию. Давайте сыграем еще одну.

Я кивнул. Но игра не шла. Все-таки я привык стоять на твёрдой земле, а не ждать каждую минуту, что она подо мной запрыгает. И я проиграл. С не слишком разгромным счетом, но проиграл. Японец улыбнулся и положил кий.

И тут тряхнуло еще раз. Точнее, затрясло так, что невозможно было удержаться на ногах. Я схватился за стол, но он оказался не надежнее пола. Стены трещали и ходили ходуном, в окнах полопались стекла, и рамы начали деформироваться, как старый автомобиль на переработке. Сверху посыпалась штукатурка. Я посмотрел на потолок. По нему пролегла глубокая темная трещина, и он складывался как гигантская книга, по этой трещине, словно по сгибу листа, направив на меня острые зубья сломанных металлических конструкций.

Кто-то схватил меня за руку и потянул к окну. Мы отчаянно нырнули в стремительно сужающийся проем и упали на асфальт. От нас медленно уплывал и складывался, как картонный, огромный дом на той стороне улицы, а по середине мостовой пролегла пропасть шириной по крайней мере в метр, которая продолжала расширяться. Разом погасли фонари, и все кончилось.

И я услышал стоны. Одновременно, со всех сторон. Словно ветер.

— Что это? — спросил я у тьмы.

— Люди под завалами, — ответил голос моего соперники по бильярду.

— Так это вы меня спасли? Спасибо, я ваш должник.

Я поднялся на ноги.

— Вы не только мой должник, вы мой раб на следующие две недели, — напомнил мой спаситель.

— Как вы можете помнить в такой момент о какой-то дурацкой ставке!

— Как я мог заподозрить европейца в том, что у него есть честь, — вздохнул Луис.

— У меня есть честь, но сейчас надо спасать людей!

— Сядьте, здесь везде трещины. Вы им ничем не поможете.

— У меня друг пошел в район Есивара. Я должен узнать, жив ли он.

— Вы никуда не пойдете.

Это начинало раздражать. В конце концов, что мне клятва? Господь — моя совесть и моя честь. Только те клятвы верны, что даны ему на верность. Но Луис Сугимори спас мне жизнь, Ладно, еще неизвестно, кто в конце концов окажется господином, а кто рабом.

Я достал сотовый и попытался позвонить. Он не работал.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Мы стояли среди завалов, остатков домов, за несколько минут превратившихся в горы строительного мусора. Асфальт прорезали глубокие трещины, а на островках толпились люди — немногие спасшиеся.

Вдруг из-за поворота на бешеной скорости вырвался автомобиль. Я замахал руками, но было поздно. Он попробовал затормозить, чем только ухудшил дело. Так у него был один шанс из ста перескочить через трещину. Теперь не осталось ни одного. Машина резко повернула и полетела в пропасть. Я рванулся к краю, но Сугимори схватил меня за руку.

— Не смей!

И был прав. Раздался взрыв, из трещины вырвался столб пламени. Я прикрыл глаза рукой и отвернулся. Потом поднял голову. Передо мной лежали развалины бильярдной, ярко освещенные огнем взрыва. Из-под сломанной балки торчала рука с Солнцем Правды. Сергей? Или Артем? Послышался слабый хрип. Рука дернулась, и Знак начал исчезать. И я понял, что его обладатель умер. Так мы умираем. Бессильная безжизненная рука под грудой камней. Рука без Знака.

Я почувствовал себя неважно и сел на асфальт.

…Близился рассвет, Светлело небо над полуразрушенным городом, Подул слабый утренний ветер. В конце улицы, направо от нас, появилась группа людей. Когда они подошли поближе, я узнал Господа. Он шел впереди, сопровождаемый парящими в нескольких сантиметрах над землей бессмертными даосскими воинами, прямо вдоль трещины, Он шел, и разлом схлопывался перед ним. словно края чудовищной раковины или гигантские челюсти. Не оставалось ничего. Гладкая мостовая.

Я закричал на него:

— Почему ты этому не помешал?

— Здесь зона повышенной сейсмической активности, Пьетрос, — спокойно ответил он. — Полторы тысячи землетрясений в год.

— Но все же в твоей власти!

— Эта земля так сотворена.

— Почему?

Эммануил опустил голову и подошел совсем близко.

— Я не единственная сила в этом мире, — тихо сказал он. — Умножение добра приводит к противодействию. Зло восстает на нас со всей ненавистью. Я никогда не говорил вам, что мы обойдемся без борьбы.

Я склонил голову,

— Да, Господи. Что я должен делать?

— Пойдем, у нас много работы.

Я подчинился.

Луис, до этого момента стоявший рядом и во все глаза глядевший на Господа, сделал шаг вслед за мной.

— Кто этот человек? — резко спросил Господь.

— Это Луис…

— …Сугимори Эйдзи, — с поклоном закончил японец.

Господь вопросительно посмотрел на меня.

— Он спас меня во время землетрясения.

Эммануил перевел взгляд на Эйдзи.

— Благодарю вас, господин Сугимори. Буду рад видеть вас в моей резиденции.

Японец низко поклонился.

ГЛАВА 2

Мы занимались ликвидацией последствий землетрясения, и ни на что другое не оставалось времени. Сугимори не оставлял меня ни на минуту и давал весьма неплохие советы, которые, вероятно, считал приказами. Я доверял знаниям местного жителя и советам его следовал.

Марк был живехонек и трудился вместе с нами. По его словам, он спас из-под завала хозяина какого-то веселого заведения. То ли Такаги, то ли Тагаи. И тот обещал по гроб жизни поить его бесплатно. Марку это было не очень нужно, но все равно приятно. Все экономия…

Эммануил показал себя заботливым государем, не видящим разницы между старыми и новыми подданными Он вбухал в восстановление Токио ничуть не меньше денег, чем пару недель назад в войну с Японией. Ходили упорные слухи о воскрешении им нескольких мертвецов извлеченных из-под завалов. Не знаю. Не видел. Давненько он никого не воскрешал.

Дело кончилось тем, что император признал Господа одним из ками первой категории высшего ранга [49]. Эммануил был в некотором недоумении относительно того, как к этому относиться.

— Император очень тонко поступил, — успокоил его Варфоломей. — Он не присвоил вам ранг, как другим ками, боясь вас обидеть, а признал его уже существующим.

— Но я не один из ками!

— Здесь все очень запутано, Господи. Некоторые местные философы считают Аматэрасу проявлением космического будды Вайрочаны, а остальных ками проявлением будд и бодхисатв. Или наоборот, бодхисатв — проявлением ками, а христианских святых — проявлением бодхисатв. Местное население рождается по-синтоистски, венчается по-католически и умирает по-буддистски. Недавно в одном из дворцовых покоев я обнаружил прелюбопытную вещицу: христианский крест с буддой Амидой вместо Христа. Так что я ничуть не удивлюсь, если услышу, что Христос — тоже один из ками. А то, что будда Вайрочана и Бог-Творец — одно и то же, так это просто самоочевидно.

Господь улыбнулся.

— Очень разумный подход. Везде бы так!

Он отпил глоток чая и откинулся на спинку дивана. Было жарко, и Господь был одет по-европейски: в джинсы и белую рубашку, распахнутую на груди. Почти как в первый день нашего знакомства. Мы, то есть Варфоломей, Марк и я, стояли перед ним. Обстановка кабинета представляла собой компромисс между европейской модой и местными традициями: стол, стулья и диван соседствовали с раздвижными дверями на террасу — сёдзи, но не бумажными, а из матового стекла. На сёдзи падала чёткая тень дерева.

— Император издал указ о строительстве вам отдельного храма, — продолжил Варфоломей.

— А надо ли отдельный? Есть христианские.

— По-моему, не помешает. Храмовый комплекс. Только пусть будет больше, чем в Исэ. Мы должны продемонстрировать, что ваш статус выше, чем у Аматэрасу.

Господь кивнул.

— Ладно, пусть строят. Буддисты признают меня Майтрейей?

— Работаем.

Сегодня утром за нами прислали и приказали явиться к Господу. Прошло уже полчаса, а мы так и не поняли зачем. Если Эммануилу надо было проконсультироваться с Варфоломеем по поводу особенностей японского мистицизма, при чем тут мы? В самом начале разговора он сказал, что доволен нашей работой, но так и не предложил сесть. Впрочем, демократизм Господа уже давно неумолимо утекал в неизвестном направлении. Так что ничего удивительного. Просто новая особенность этикета, введённая явочным порядком. В конце концов, кто мы такие, чтобы сидеть в присутствии Господа?

— Кстати, Пьетрос, что тебе известно о твоем новом знакомом? — внезапно спросил он.

— О Луисе?

— Да.

— Иезуит, одновременно самурай, хотя это и странно.

— Ничего странного. Иезуиты здесь — очень самурайский орден. Как вы познакомились?

Я скрепя сердце рассказал о бильярде и моем проигрыше.

— Да, я ожидал чего-то подобного, — задумчиво проговорил Эммануил. — Последи за ним.

— Господи, но…

— Ты еще скажи, что ты не шпион! Радость моя, у тебя извращенные этические представления. Кстати, отчасти это касается вас всех. Существуют общественные интересы, перед которыми твоя дешевая спесь — ничто. Благородство не в том, чтобы не быть шпионом, а в служении господину, государю, Богу. Неважно как, хоть наемным убийцей. Между прочим, иногда самурайская этика весьма разумна. Нет ничего постыдного в том, чтобы обмануть врага. Постыдна только трусость и измена долгу. — Он помолчал. — Твой японец кажется мне подозрительным. И у меня есть к этому основания. Не только ваша дурацкая ставка. Считай, что ты свободен от клятвы, но ему этого не показывай. Просто понаблюдай. Пока ни о чем более не прошу.

— Хорошо, Господи.

— Вот так! — Он вздохнул. — Ну и последнее. Варфоломей, сегодня ночью ты сделаешь сэппуку.

Варфоломей побледнел и поклонился.

— Часа в два, — уточнил Эммануил. — В саду перед приемной залой. Это тебя не обидит? Я понимаю, что по твоему статусу надо бы во дворце.

— Нет. Все в порядке, — тихо сказал Варфоломей.

— Будут только свои и несколько японцев по моему выбору, в том числе представитель императора. Если ты хочешь видеть кого-то еще — ничего не имею против.

— Спасибо, Господи.

— Назови своего кайсяку [50].

Варфоломей посмотрел на Марка. Марк побледнел.

— Я так и думал, — заключил Эммануил.

— Но!.. — воскликнул Марк.

— Не зря же я тебя учил, — вздохнул Варфоломей.

— Все. Варфоломей, можешь идти. Готовься. Пьетрос, Марк, останьтесь.

Мы едва дождались ухода Варфоломея и одновременно, не сговариваясь, пали перед Господом на колени. Но он не дал нам сказать ни слова.

— Я вас затем и оставил, что знал: все равно прибежите за него просить. Бесполезно. Он получил то, чего хотел.

— Но, Господи! — воскликнул я. — Это же не по-христиански! Самоубийство — смертный грех!

— Греховность самоубийства, Пьетрос, заключается в нарушении воли Господа. Человек уходит из жизни не по Божьей воле, а по своей. Если же самоубийство совершается в соответствии с волей Бога, в этом нет никакого греха. В разъяснении ордена иезуитов от 1587 года греховным не считается даже сэппуку, совершенное по приказу господина, поскольку господин есть представитель Бога. Всё равно что государь. Тем более совершенно не противоречит христианству сэппуку по приговору сёгуна или даймё [51]. А в приложении 1614 года поясняется, что даже сэппуку вслед за господином, совершенное после его смерти, не греховно, если сделано с разрешения господина.

Я молчал, сказать было нечего. Зато заговорил Марк:

— Господи, Варфоломей верно служил вам. Даже сегодня он старался вовсю. За что вы его так?

— Надо отвечать за свои слова. И нельзя играть со мною!

— Господи, он лучший из нас, — тихо проговорил я.

— Возможно… Впрочем, поглядим.

— Пощадите…

— Пьетрос, ты опять впадаешь в маловерие. Верить — значит доверять. Если я что-то делаю — значит, так надо.

— Господи, — отчаянно прошептал Марк. — Позволь мне нанести удар раньше него!

— Нет, Марк. Варфоломей хочет продемонстрировать свое мужество, и я не собираюсь лишать его этого удовольствия. Более того, Марк, ты не нанесешь удара, пока я не дам тебе знака. — Он махнул рукой. — Вот так. И никак иначе. Обещаешь?

— Да, Господи.


После полуночи все было готово. Невысокий помост у стены приемной залы был сплошь застелен белыми циновками. Посреди помоста положили одеяло и поверх него толстый ковер — чтобы не протекла кровь. Марк стоически следил за этими приготовлениями, а я не мог оставить своего друга. Наблюдать церемонию явился Луис и авторитетно давал советы по подготовке оной. Я не возражал против его присутствия. Что ж, послежу за ним.

— А иезуиты действительно не осуждают сэппуку? — поинтересовался я у него.

— Конечно нет. Если бы в Ордене презирали местные традиции, как бы мы добились такого успеха? Сэппуку есть священный храм японской души, великое украшение империи, столп религии и побуждение добродетели.

— А-а…

— Ближе, ближе кладите циновки! Ну кто же так делает! Перед совершением сэппуку человеку свойственно нервничать, и он может споткнуться. Это очень некрасиво! Вы же не хотите, чтобы ваш друг опозорился!

Циновки придвинули друг к другу.

— Вот так! — Сугимори критически осмотрелся. — А почему в саду? Разве он не приближенный вашего императора? Какой у него ранг?

— Апостол, — вздохнул я.

Японец не заметил в моем ответе и тени черного юмора.

— Тогда зачем так его унижать?

— Варфоломей ничего не имел против, — сообщил я.

— Гайдзин! — презрительно бросил Сугимори,

— Что?

— Иностранец.

— Ну и что?

— Ничего, ровным счетом ничего.

Внесли подсвечники.

— Так, аккуратно ставьте, на равном расстоянии друг от друга! Ближе к углам. Иначе будут мешать кайсяку. Да. И два возле мест свидетелей.

Белое дерево подсвечников сияло в темноте не хуже циновок и казалось мрамором при свете полной луны.

— Его охраняют? — спросил Сугимори.

— Варфоломея? Зачем?

— Знаете, в такой ситуации даже очень мужественный человек может потерять самообладание. Лучше помочь ему продержаться.

— Варфоломей не потеряет, — твердо сказал я и сам поразился своей уверенности. Уж больно мне хотелось, чтобы наш друг утер нос этому презрительному японцу, ни на грош не верящему в мужество «гайдзина».

В половине второго зажгли свечи. И по углам заплясали тони, искажая очертания предметов.

Полная луна висела над высокой сосной, ветер шелестел в кронах деревьев, монотонно жужжали насекомые. Эммануил явно выбрал сад из эстетических соображений.

Появились Матвей и Иоанн (Филипп был с войсками и в церемонии не участвовал), сели на татами по-японски. Я устроился слева от них. Сугимори опустился рядом со мной. Пришли и несколько других японцев. Ни одного из них я не знал, кроме представителя императора, которого однажды видел мельком. Все они ради такого случая были одеты в кимоно и хакама [52] изысканнейших расцветок. В юности я потратил некоторое время на чтение сочинений госпожи Сэй Сенагон и госпожи Мурасаки Сикибу [53]. Думаю, две эти достойные дамы нашли бы изящные названия для цветов этих одежд: «цвета увядших листьев», «цвета вишни» или что-нибудь еще столь же эстетичное. Мой европейский костюм сразу показался мне серым и неуместным. Все-таки приятно, что японцы не совсем отказались от своей национальной одежды и еще надевают ее в особо торжественных случаях. Уж очень красиво!

Господи, тот, который на небесах! И я способен думать о таких пустяках в такой момент! Сумимасэн, как говорят японцы. Мне нет прощения!

Марка с нами не было. Он ушел за Варфоломеем.

Без десяти два появился Эммануил — в белом кимоно и хакама. Одежда на нем как всегда сидела превосходно, словно он всю жизнь так одевался. Мы встали. Японцы поклонились, коснувшись лбом циновок. Господь быстро прошел к нам и сел на татами передо мной.

В два появился Варфоломей. Тоже в кимоно и хакама, Он шел довольно твердым шагом. По-моему, Сугимори зря опасался, что он споткнется. В трех шагах позади Варфоломея шел Марк в белых одеждах.

Варфоломей опустился на ковер.

— Более месяца назад в Китае мои неумелые действия чуть было не послужили причиной смерти моего господина Господа Эммануила. Господь простил меня, но это не значит, что я сам себя простил. Я благодарю Господа за то, что мне позволено совершить сэппуку согласно желанию моего сердца.

Я порадовался тому, что голос его не дрожал.

— Неплохо, — шепотом прокомментировал Луис. — Просто и со вкусом. Ничего лишнего. Сибуй.

Марк вынул меч, положил ножны рядом и встал за Варфоломеем, слева от него.

Принесли кинжал на подносе. Иоанн встал, взял поднос и с поклоном положил перед Варфоломеем. Варфоломей наклонился за подносом. Марк встал в низкую стойку и приготовился нанести удар. Но Господь не давал знака.

Варфоломей взял поднос и поднял его над головой. Подержал так, поставил перед собой, выпрямился.

— Упустили момент, — прошептал Сугимори.

Варфоломей поклонился, спустил кимоно до пояса, обнажив живот. Подобрал рукава под колени, чтобы не упасть на спину. Взял кинжал, посмотрел на левую сторону живота, готовясь нанести удар…

Господь не подавал знака.

Мои нервы были на пределе. Как я не закричал Варфоломею: «Остановись!»? Он вонзил кинжал в живот и повел его вправо.

— А он неплохо держится, — с некоторым удивлением шепнул мой сосед.

Кровь хлынула из раны и залила белоснежный ковер. Но Варфоломей был еще жив. Он повернул кинжал и повел его вверх. Молча. Без единого стона. Только лицо его стало белее ковра, циновок и ширм.

Он вынул кинжал и вытянул шею.

Господь не подавал знака.

— Ну же! — прошептал Сугимори.

Варфоломей захрипел. Стон боли, слишком долго сдерживаемый, обернулся предсмертным хрипом. «Это уже агония», — понял я.

Господь поднялся с татами и шагнул к Варфоломею. Я готов поклясться, что он не подавал знака. Но Марк вскочил на ноги и нанес удар. Что произошло потом, думаю, никто точно так и не понял. То ли меч рассыпался в прах, коснувшись шеи Варфоломея, то ли клинок просто исчез, — но до удара он был, а после его не стало. Марк держал обернутую белым рукоять без клинка.

Но Варфоломей вздрогнул и упал вперед. Я уверен, что он был уже мертв.

Господь подошел к нему, ступил на залитый кровью ковер, повернулся, осуждающе посмотрел на Марка, бросил:

— Ты мог бы проявить побольше выдержки!

Опустился на колени рядом с Варфоломеем, прямо в кровь, и положил руку ему на плечо. Мертвец вздрогнул.

— Ты прошел через смерть, Варфоломей, — сказал Господь. — Но это не конец. Это только начало. Молодец, ты хорошо держался. Прости, что так жестоко. Так было надо. Встань и иди.

Варфоломей поднял голову. И я встретился с ним взглядом. Взгляд, который ни с чем не спутаешь. Взгляд бессмертного! Воскресший тяжело поднялся на ноги, и все мы вскочили на ноги вслед за ним. Эммануил обнимал своего апостола за плечи, воскресшего апостола в залитом кровью распахнутом кимоно. На животе Варфоломея не было ран.

Я обвел глазами японцев, стараясь встретиться с ними взглядом. Как они это восприняли? Поражены, шокированы? Но поражаться пришлось мне. Взгляды бессмертных. Среди приглашенных туземцев был только один смертный — представитель Императора. Эммануил пригласил на церемонию японских ками.


Звонил сотовый. Мы не успели прийти в себя после произошедшего, а тут звонок. Словно кинжал, вонзившийся в тело тишины. Словно весть из другого мира, где ездят автомобили и сияют на солнце небоскребы из стекла и металла.

Господь вынул трубку из-за отворота кимоно.

— Да! Итигая? Только что! Да, буду. — Обвел нас взглядом. — Марк, Пьетрос, Матвей, через пятнадцать минут жду вас на вертолетной площадке. Варфоломей, переоденься, к тебе тоже относится. — Он перевел взгляд на японцев. — Ками Тэндзин [54], писатель Юкио Мисима со своими сторонниками поднял мятеж на военной базе Итигая. Мы сейчас вылетаем туда. Мне бы не хотелось кровопролития, и я думаю, что ваш авторитет неоспорим для мятежников. Я бы хотел, чтобы вы к нам присоединились.

Интеллигентный пожилой японец вежливо поклонился.

Эммануил перевел взгляд на его соседа, весьма крупного для японца буддийского монаха.

— Ками Хатиман [55], я уверен, что ваш авторитет в глазах господина Мисимы ничуть не меньше, чем у высокочтимого Тэндзина. Думаю, вы не откажетесь помочь нам.

Высокий монах поклонился с явно военной выправкой.

Вертолет летел над ночным Токио, его россыпью огней и светлыми линиями ярко освещенных улиц. Вдали, над цепью черных гор, плыла луна, подернутая туманной дымкой. «Луна в тумане» — символ таинственного и запредельного.

Красиво.

Когда-то давно, еще будучи студентом, я пытался переводить один французский текст и наткнулся в нем на слово «spiritual». Я, разумеется, решил, что это «духовный». Но это только одно значение. Второе: «остроумный». В японском языке тоже есть слово для обозначения духа и души — «тама». А в составных словах оно означает… «духовный»? Ничего подобного — «красивый»! Вот так! Что русскому духовный, то французу остроумный, а японцу — красивый. А еще говорят, что нет национального характера!

Варфоломей сидел рядом со мной и как ни в чем не бывало занимался просветительской деятельностью.

— Юкио Мисима — престарелый писатель, лауреат Нобелевской премии, — объяснял он Марку.

— А чего это он?

Для меня не было вопроса «чего это он?», я Мисиму читал. В основном танатология эроса. Но текст что надо, и явно инспирированный, то ли небесными силами, то ли наоборот. Скорее наоборот. Нобелевку ему дали явно с целью досадить папскому престолу. Нобелевский комитет всегда любил пофрондерствовать.

— Он создал свою молодежную организацию. «Общество щита». Так, мальчишки, в войну играют. Впрочем, я удивляюсь, что он раньше не поднял мятежа.

Интеллигентный ками осуждающе смотрел на него.

— Не стоит так презрительно, ками Варфоломей. Юкио мне все равно что ученик.

Я несколько обалдел от обращения.

— Извините, ками Тэндзин, не знал, — ответил Варфоломей.

— Лучше зовите меня Сугавара-но Митидзане. Тэндзин — небесный бог! Ну какой я небесный бог? Занимаюсь университетами. И Юкио помог с этой его западной премией. Хорошо, что он точно указал адрес Нобелевского комитета в своей молитве. Похлопотал. Заодно посмотрел страны западных варваров [56].

«Страны западных варваров» было произнесено с интонацией, означающей «ничего там хорошего нет».

— А почему не Кавабате? Не помолился?

Кавабата Ясунари — вечный соперник Мисимы — был обойден Нобелевским комитетом [57].

— У Мисимы стиль лучше.

— Как вы думаете — это серьезно?

— С захватом базы? Конечно! Юкио всегда мечтал о героической смерти. Успеть бы!

— А почему вы решили нам помогать, Сугавара-сан? Из-за Мисимы? — вмешался я.

— Не только. Ваш ками Эммануил сначала показался мне просвещенной личностью. И я принял его приглашение.

— Сначала?

— Да, до этого ужасного действа в стиле восточных дикарей.

Кто такие западные варвары, я уже понял. Но восточные дикари? Американцы, что ли?

— Он имеет в виду самураев, — шепнул мне Варфоломей, заметив мое недоумение.

— Почему?

— Восточные дикари, Болотов-сан, самовольно узурпировали власть в Японии, поселившись сначала в Кама-куре на востоке страны, а потом в Эдо, — объяснил Тэндзин.

— А я думал, что харакири — национальный обычай…

— Во-первых, сэппуку, молодой человек, а во-вторых, смертная казнь в нашей благословенной стране была отменена еще во времена императрицы Сетоку.

— Восьмой век, — просуфлировал Варфоломей.

— Потом, когда в двенадцатом веке к власти пришли восточные дикари, традиции милосердия были, к сожалению, забыты. Да и чего ждать, если вместо императора страной постоянно правит непонятно кто? Сначала проклятый род Фудзивара, потом эти солдафоны. Я надеялся, что ками Эммануил станет настоящим государем, сменив потомков Аматэрасу — слабый род, безропотно уступавший власть то министрам, то сёгунам. Я слишком много времени посвятил изучению китайской философии, чтобы не понимать, что способности государя определяются не происхождением, а благой силой дэ. Но ваш Эммануил разочаровал меня, пойдя на поводу у диких обычаев.

Господь повернулся к нам и с интересом смотрел на Тэндзина. Тот спокойно выдержал этот взгляд. Не робкого десятка ками, покровитель наук Тэндзин.

— Надеюсь, что я вас еще очарую, ками Тэндзин, — с улыбкой сказал Эммануил.

Вертолет тряхнуло. Мы шли на посадку. Варфоломей был бледен, как туманная луна, и сделался еще бледнее.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил я.

— Прекрасно!

— Прекрасно он себя чувствует, — сказал Господь. — У него теперь другое тело — тело духа. Вам всем это предстоит — пройти через смерть и измениться.

Я вздрогнул. Марк побледнел.

Варфоломей усмехнулся и положил мне руку на плечо. И я почувствовал жжение в знаке на руке, словно его смазали кислотой.

— Не бойся, Петр, — сказал Варфоломей. — Это не так страшно.

— Да, я видел.

— Тебе будет легче, — успокоил Господь.


Звучали выстрелы. Автоматные очереди.

У вертолета нас встретил японский полковник. Отдал нам честь. Поклонился Эммануилу.

— Ариеси Абэ, — представился он. — Командующий базой.

Господь кивнул и вопросительно посмотрел на него.

— Они захватили штаб, — доложил полковник.

— Сколько их?

— Человек двадцать.

— И вы два часа не можете с ними справиться?!

— Там компьютерный центр. Мы стараемся не применять минометы. Но мятежники окружены.

— У них нет шансов. Предложите им сдачу.

— Предлагали. Бесполезно.

— Понятно. Пошли.

Здание штаба, методично обстреливаемое со всех сторон, представляло собой печальное зрелище". Пустые глазницы окон, битое стекло у изуродованных пулями стен. Сомневаюсь, что от компьютеров что-нибудь осталось. Можно было смело применять и танки, и минометы, и тяжелую артиллерию. Хуже не будет. По крайней мере для компьютерного центра.

Мы укрылись в здании напротив. Отсюда мятежников тоже обстреливали — два солдата с автоматами у окна непосредственно рядом с нами. Дадут очередь и укроются за простенком. И немедленно приходит ответ. Пули рикошетят по стенам.

Нам тоже выдали оружие, и я присоединился к солдатам. Мой военный опыт ограничивался сборами от университета. Один месяц. Десять лет назад. Так что стрелял я не особенно искусно. Но и страха не было. Почти. Господь воскресит, я был в этом уверен.

— Здесь опасно… — сказал Абэ. Судя по всему, он никак не мог определиться с обращением к Эммануилу.

— Мне нет, — ответил Господь и встал у окна. Варфоломей подошел и встал рядом с ним. Пули их не замечали.

— Дело не в компьютерах, Господи, — заметил Варфоломей. — Они берегут Мисиму. Лауреат Нобелевской премии — Национальное сокровище [58]. Это его официальный титул.

— Нельзя сказать, что они совсем не правы.

К окну подошел Тэндзин и встал рядом с Господом, почти не оставив мне места. В углу комнаты в позе лотоса воссел Хатиман и погрузился в медитацию.

Господь презрительно смотрел на мои тщетные усилия казаться хорошим солдатом.

— Оставь, Пьетрос. Здесь думать надо, а не переводить патроны.

— Разбомбить его к чертовой матери! — в перерыве между очередями предложил Марк, усердно трудившийся у соседнего окна.

— Нет, Марк. Я уважаю местные национальные сокровища.

Близилось утро. Светлело небо, и звезды становились меньше. Но вдруг время словно повернуло назад. Снова стало темнее, ветер затих, и ударила молния. Ужасающий раскат грома, близкий, словно в соседней комнате, заглушил звуки автоматных очередей. И при свете прожекторов мы увидели трещину на стене штаба и языки пламени в окнах.

— Вот так, — сказал Тэндзин.

Молния ударила еще раз, и здание запылало.

Эммануил благодарно посмотрел на Тэндзина, не только покровителя наук. Тэндзина — Небесного Бога, японского громовержца.

— Спасибо, Сугавара-сан. Я знал, что вы нам поможете.

— А ваш ученик? — поинтересовался Варфоломей.

— Мисима жив. Я бил аккуратно.

— Хорошо. Надеюсь, он спасется.

Эммануил оглянулся на Абэ.

— По выходящим из здания не стрелять. Брать в плен.

Но из штаба никто не вышел. Зато на крыше появились два человека. За дымом было трудно разглядеть, кто это. Но Тэндзин подался вперед и судорожно схватился за подоконник.

Двое опустились на колени. Потом произошла заминка. Не было видно, что там происходит. Но дым на минуту рассеялся, и я увидел, что они расстегивают одежду. В отсветах пламени блеснули мечи. Звуков не было слышно — странная немая сцена. Двое падают вперед. Почти одновременно.

— Пойдемте, — сказал Господь и махнул нам рукой.

Мы шли по плацу, открытому всем ветрам и снайперам. Но никто не стрелял.

Господь подошел к штабу и протянул руку к пламени. Медленно опустил. И пламя повиновалось — как когда-то на наших с Марком кострах. Пожар прекратился, только струйки дыма еще тянулись вверх изо всех окон.

Мы подождали еще минут десять, пока дым рассеется, и вошли в здание.

Бетонный монолит не так-то легко спалить. Только черные стены и потолки да полопавшиеся стекла. От компьютеров, конечно, остались одни детали — раздолье для злоупотреблений, «Если списать — из каждых трех можно собрать один», — профессионально подумал я.

Несколько трупов, изрядно попорченных пожаром. Господь не обратил на них внимания, спокойно перешагнув через мертвых японцев.

На втором этаже — та же картина. Только мертвецов больше, человек пятнадцать: по двое-трое в каждой комнате.

Послышался стон. Господь остановился, кивнул нам с Марком. Мы перевернули раненого. Эммануил скользнул взглядом по его лицу и равнодушно отвернулся.

— Вызовите врача, — бросил он Абэ.

Наконец мы оказались на плоской асфальтированной крыше. Я вляпался ботинком в темную лужу какой-то жидкости. Марк посветил фонариком, и жидкость сверкнула красным.

Метрах в пяти от нас лежали те двое. Марк заскользил по ним фонариком, и я почувствовал кисловатый привкус во рту — предвестник тошноты. Они лежали в отвратительной луже из крови, рвоты и внутренностей.

— Переверните их, — приказал Господь.

Преодолевая отвращение, я опустился рядом с трупами. По-моему, даже Марку было не по себе.

Но мы подчинились.

Варфоломей посветил на залитые кровью лица мертвецов. Узнать их было невозможно.

— Оботрите их, — сказал Эммануил.

— Чем? — растерянно спросил я.

— Чем угодно.

Марк, менее брезгливый, чем я, уже использовал для зтой цели рукав собственной рубашки. Скрепя сердце я последовал его примеру.

Одним из мятежников, совершивших сэппуку, был, несомненно, Мисима. Я помнил его по фотографиям на обложках книг. Вторым был красивый юноша лет двадцати. Он был мне незнаком.

— Отойдите!

Господь опустился на корточки рядом с Мисимой и положил руку ему на плечо. Тело вздрогнуло, и рана на животе начала исчезать.

«Интересно, а после костра он тоже может воскресить? — подумал я. — Что, если остались одни угли? А после атомной бомбы? Где границы его власти?» И сразу пришел ответ: «Может!» Вид смерти вообще не имеет для него значения. Я был в этом уверен. Почему бы и нет, если можно воскресить человека, у которого в животе осталась половина внутренностей. Как там в Писании сказано? «Восстанут во гробах!» Через тысячи лет после смерти.

Мисима открыл глаза.

— Кто вы?

Вероятно, он еще не полностью осознавал окружающее.

— Будда Амида, — усмехнулся Господь.

— Вы!!!

— Я. Смотрите, поднимите голову.

Господь поддерживал его за плечи. Голова воскресшего лежала у него на колене.

Мисима с трудом пошевелился.

— Смотрите, — продолжил Господь. — Это ками: Тэндзин и Хатиман. Они пришли приветствовать вас. Вы отныне — один из них.

Я обернулся.

Облик буддийского монаха разительно изменился. Теперь перед Господом и Мисимой стоял средневековый воин в черных доспехах, и за его спиной развивалось восемь кроваво-красных флагов с золотыми иероглифами. Громовержец Тэндзин по-прежнему остался скромным интеллигентным старичком. И вежливо кланялся, спрятав руки в рукава кимоно.

Мисима смотрел на ками и, видимо, не верил своим глазам. Потом повернулся к Эммануилу:

— Зачем вы вернули меня?

— Я хочу исполнить вашу мечту. Вы хотели стать предводителем юных воинов, неумолимых и прекрасных, как боги войны. Вы получите это. Вы хотели борьбы и подвигов, достойных средневековых буси, но выбрали не ту сторону и потерпели поражение. Все еще не поздно исправить. Вы хотели смерти. Вы получили ее. Но теперь ваша жизнь и ваша смерть — в моих руках. Соглашайтесь — и ваши штурмовые отряды будут маршировать по улицам городов Японии. И не двадцать человек — двести тысяч!

Глаза Мисимы было заблестели, но тут же погасли.

— Где Мотоори?

— Тот, кто совершил сэппуку вместе с вами?

Мисима кивнул.

— Сейчас.

Эммануил бережно передал Мисиму на руки Варфоломею и опустился на колени рядом с юношей.

Воскресший писатель, сжав губы, следил за новым воскрешением. Ками подошли к нему и о чем-то тихо заговорили.

Мотоори вздохнул и открыл глаза.

— Ну, принимайте вашего друга, — обратился Господь к Мисиме. Встал, подошел, внимательно посмотрел на него. — Что вы думаете о моем предложении?

Писатель приподнялся на локте. Видимо, с удивлением обнаружил, что движения даются ему все легче и легче, и поднялся на ноги.

Ответ уже готов был сорваться с его губ. И я знал какой. Слишком упрямо он смотрел на Господа.

Но Эммануил остановил его предостерегающим жестом:

— Не спешите с ответом. Подумайте. В любом случае я вас прощаю. И не отниму от вас свое прощение.

Мы сели в вертолет. Мисима был угрюм и молчал всю дорогу. Я украдкой рассматривал его. Все-таки знаменитость. Некрасивый, в общем-то, японец. Но накачанный. Спортсмен, кроме всего прочего. Человек, который сам себя сделал. Всегда восхищался такими.

Юный Мотоори вел себя совсем иначе, а именно — болтал без умолку. У всех разная реакция на стресс. А смерть — это стресс, знаете ли.

— Сэнсей хотел пропустить меня вперед, — рассказывал Мотоори, — и стать моим кайсяку. Он сказал, что полностью доверяет мне и не сомневается, что я сделаю сэппуку вслед за ним, если буду вторым, и если бы я был женщиной, он бы совершил сэппуку первым. Ведь женщина должна была бы всего лишь перерезать себе шейную артерию, а это легкая смерь. Но, так как я мужчина, мне придется вспороть себе живот, и он не может допустить, чтобы я остался без кайсяку.

Мисима тяжело посмотрел на него, как на предателя. Мотоори не заметил.

— Но я не мог допустить, чтобы без кайсяку остался сэнсей, и отказался, — продолжил юный самурай. — Тогда мы решили совершить сэппуку одновременно.

Вставало солнце. Мы летели над безумно красивыми японскими горами, столь любимыми местными художниками. И солнце было подернуто туманной дымкой. Луна в тумане означает таинственное и необычайное. А что означает, когда в тумане солнце?

Как только мы вернулись во дворец, Эммануил немедленно отпустил обоих: и Юкио Мисиму, и Мотоори. Потом до нас дошли сведения, что они вновь попытались совершить двойное самоубийство. Но сталь не замечала их тел, проходя насквозь, не нанося ран и не причиняя боли. И Мисима сам явился к Господу и принял его предложение. Не прошло и недели, как по улицам Токио прошагали с факелами орлы Мисимы.

ГЛАВА 3

Господь отправился в политическое турне по странам Юго-Восточной Азии и прихватил с собой Марию, Варфоломея, Филиппа, Иоанна и двенадцать даосских сяней в качестве личного эскорта. Остальных оставил мне для охраны императорского дворца.

Если бы только сяней! Вся бюрократическая работа свалилась на меня. Я бы уже давно героически скончался, придавленный этим грузом, если бы не Тэндзин. Престарелый ученый вспомнил, что лет этак тысячу назад, еще будучи человеком, а не бессмертным ками, он занимал должность министра правой руки, откуда, собственно, его и сместил ненавистный род Фудзивара, и удачливому придворному пришлось отправиться в почетную ссылку на остров Кюсю.

Нельзя сказать, чтобы за тысячу лет Тэндзин сильно отстал от жизни. Вообще не отстал! Полезно курировать университеты — он всегда оставался в курсе последних достижений науки. Впрочем, в области науки и образования он все же проявлял наибольшую осведомленность и деловое нетерпение. Думаю, никогда ни до нас, ни после нас в Японии так не финансировали высшие учебные заведения.

В общем, ками Тэндзин с удовольствием тряхнул стариной, а я вздохнул свободнее.

Военное ведомство естественным образом перешло к Хатиману. Но я не доверял этому странному монаху-воину и поставил над ним Марка. Жалоб и нареканий не поступало. Значит, спелись.

А вот мой старый знакомый иезуит Луис Сугимори Эйдзи остался не у дел. У меня нашлись лучшие консультанты по местным обычаям. Я уже привык к роли локального царька и в то утро, когда Луис попросил аудиенции, решил, что он обижен опалой и собирается занудствовать по поводу моего невнимания. До конца нашего договора оставалось ровно три дня.

Сугимори вошел и поклонился. Я встал из-за стола и вышел к нему навстречу, улыбнулся, отчаянно пытаясь подражать знаменитой японской вежливости, и по-европейски пожал руку.

— Рад вас видеть. Чем обязан?

— Помните наш договор?

Ага! Пришел водяной к солдату: «Должок!»

— Помню, — смиренно ответил я.

— Вы сейчас поедете со мной.

— А в чем дело?

— У меня есть важные сведения. Важные не только для вас — для всей империи, созданной Господом.

— Так расскажите.

— Бесполезно. Вы не поверите. Могу только показать.

— Это надолго?

— Нет. Максимум до полуночи.

— Ладно. Но не сейчас. Разберусь немного с делами. Часов в шесть.

— Хорошо. И вы должны быть один.

Если бы не приказ Господа последить за японским иезуитом, я бы без разговоров послал его куда подальше. Но теперь я оказался перед непростым выбором. Я мог бы, конечно, оставить дела на один вечер — если это один вечер. А если нет? В любом случае рискованно. Я не имел права сейчас подвергать себя опасности, слишком многое было на меня завязано. Но и ослушаться приказа Эммануила не мог.

Я нашел Марка в его кабинете. Слава богу, он был один, без Хатимана.

— Марк, мне надо отлучиться сегодня вечером. Если что, справитесь тут одни?

Марк внимательно посмотрел на меня.

— Если что — у нас прямая связь с Эммануилом. Погоди-ка… — Он отпер один из ящиков стола и достал оттуда радиожучок размером с булавочную головку. Прицепил его мне за отворот пиджака. — Вот так. Не потеряешься.

Я усмехнулся.

С Матвеем мы практически не общались после завоевания Японии. А ведь раньше были почти друзьями.

— Не пропадем, не беспокойся, — успокоил он и положил руку мне на плечо. И я почувствовал жжение в знаке.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза.

— Матвей, ты тоже умирал?

Он отвернулся.

— Я не имею права говорить об этом.

В шесть часов вечера я сел в машину Луиса Сугимори Эйдзи.

Мы выехали за город. По обеим сторонам от дороги тянулись ухоженные ряды чайных кустов, а на горизонте плыла вершина конусообразной горы, розовая в лучах вечернего солнца. На основании многочисленных виденных мной фотографий я предположил, что это Фудзи. Так бывает в туманные дни у нас в Крыму: корабли кажутся висящими над морем. Так и далекая гора плыла по небу, словно корабль в туманный день. Гармония и совершенство на японский манер — идеально ровная дорога под колесами, идеальные плантации справа и слева и идеальный конус горы на горизонте.

Я посмотрел на часы. Половина восьмого.

— Долго еще? Мы едем в другой город?

— Не долго, — ответил Луис.

Что-то он сегодня немногословен.

Прошло еще минут пятнадцать.

Со времени знакомства с Луисом я проникся к нему некоторым доверием. Все же от него был толк. И несмотря на все предпринятые меры предосторожности, не ожидал от сегодняшней поездки особых неприятностей, но происходящее в течение последнего часа мне решительно не нравилось.

Я нащупал на поясе кобуру пистолета.

Луис затормозил и остановил машину.

— Приехали, — сказал Сугимори.

У моего горла сверкнул клинок, словно возникший из воздуха. Короткий меч или длинный кинжал. Я неловко шевельнулся, и на стали появилась капелька крови. Понятно. Я оценил остроту.

— Тихо! Руки!

Я поднял руки. Японец мгновенно обнаружил кобуру, и пистолет перекочевал к нему. Профессиональным жестом провел по пиджаку. Заставил повернуться. Уж не служил ли ты в полиции, господин иезуит? Ничего не нашел. Повернул меня обратно. Заинтересовался бортами пиджака. Извлек жучок. Ах ты сволочь!

— Так, значит… Руки назад.

Связал. Очень крепко. Я поморщился. Впрочем, это давало надежду: значит, сразу не убьют.

Рядом с нами проехал небольшой грузовик и остановился метрах в пятнадцати впереди. Из кабины выпрыгнул шофер и направился к нам.

— Тихо, — сказал Луис. — Будешь орать — убью обоих.

Он вышел из машины и захлопнул дверь. Поспешил навстречу незадачливому водителю.

Нет, я не утяну невинного японца с собой. Сам попался — сам выкручивайся. Меня переполняла злость. Сколько ж можно! Вечно я попадаю в истории, а потом меня приходится выручать либо Марку, либо Господу. Все! Хватит! Теперь я справлюсь сам или погибну!

Я подполз к двери и попытался открыть ее зубами. Дверь не поддавалась.

До меня долетали обрывки разговора:

— Что-нибудь случилось? Не надо ли помочь?

— Нот-нет, — ответил Сугимори. — Все в порядке.

Раздался тихий щелчок, и дверь открылась. Я увидел, что шифер грузовика повернулся спиной и возвращается к кабине. Луис проводил его до машины и коснулся рукой кузова.

Тем временем мне удалось распахнуть дверь, и я начал выбираться на волю. Со связанными руками это оказалось крайне неудобно. Я опустил ноги на асфальт и с трудим выпрямился.

Грузовик тронулся с места, и Луис повернулся ко мне. Заметил, сволочь! Я бросился с дороги.

Трудно бегать со связанными руками. К тому же я не самурай. Сугимори был значительно проворнее меня.

— Стой! — услышал я за спиной.

Плевать! Так я и послушался!

— Стой, идиот! У меня твой пистолет!

Ага! Так ты и будешь стрелять вблизи оживленной трассы!

Впрочем, до дороги было уже метров сто.

Раздался выстрел, и я остановился. Сугимори подошёл ко мне и взял за локоть железной хваткой. В другой руке он держал мой пистолет.

— Что ж, ты бежал в совершенно правильном направлении. Нам действительно в эту сторону.

И он потянул меня дальше.

— Что вам от меня нужно? — прохрипел я.

— Исполнения договора.

— Духовными упражнениями будем заниматься, по методу Лойолы? Две недели? Месяц?

— Не совсем. У меня есть друг, который умеет делать это за три дня. Правда, по европейским меркам его методы могут показаться несколько жестокими. Просветление иногда наступает непосредственно перед смертью. Зато рай обеспечен.

Я замолчал.

— Кстати, не надейся, что тебя скоро найдут, — заметил Луис. — Твой жучок теперь путешествует на грузовике того доброго самаритянина, который остановился нам помочь.

Мы шли по сосновому лесу, несколько мрачноватому из-за непривычно темных стволов. Только вершины были освещены ярким предзакатным солнцем. Как свечи на темном алтаре.

Тропинка пошла под уклон, и я услышал шум реки.

Мы вышли на берег. Неподалеку была привязана лодка. Я посмотрел на нее с недоверием — слишком бурное течение.

— Залезай, — скомандовал Сугимори и выразительно покачал пистолетом перед моим носом.

Я нехотя послушался.

— Ложись на дно.

Японец достал веревку и связал мне ноги. Не менее жестоко, чем руки. Прокомментировал:

— Мне так спокойнее.

Столкнул лодку на воду и залез в нее сам. И мы понеслись вниз по течению. Надо мной летели оранжевые от заката листья деревьев, склонившихся над водой, и рассыпались радугами брызги волн. Нас кидало из стороны в сторону, и вода заливалась через борта, но Луис ловко обращался с веслом, и, к моему удивлению, мы не перевернулись.

Через полчаса течение реки стало спокойнее, и я смог собраться с мыслями.

Мысли состояли в основном из моих проклятий самому себе. Ну почему я ни разу не взял ни одного урока борьбы ни у Марка, ни у Варфоломея! Ну почему через год службы у Господа я с трудом представляю, как обращаться с пистолетом, а из автомата хотя и стрелял, но мимо!

Впрочем, такие приступы самобичевания случались со мной и раньше. Еще в школе мне ставили четверки по физкультуре исключительно из жалости, чтобы не портить аттестат. Единственное, на что я способен, так это взвалить на себя бумажную работу. И то с помощью Тэндзина. И зачем только Эммануил меня держит! Хотя он как-то сказал, что я человек мистически одаренный. Следовательно, методика друга Сугимори должна сработать очень эффективно. Я горько усмехнулся.

Тем временем лодка причалила к берегу. Самурай развязал мне ноги и заставил выйти.

Мы снова карабкались по горам. Наконец впереди показалась небольшая поляна и вход в пещеру под гладкой отвесной скалой. Перед входом у костра сидел монах в потрепанной рясе и что-то стряпал.

Он обернулся к нам. Посмотрел на меня, потом на Сугимори.

— А-а, привел! — весело сказал он.

— Да, сэнсэй, — ответил Луис и почтительно поклонился.

Я внимательно изучал «сэнсэя». Маленький японец, очень живой. И удивительно живые глаза. Я даже не сразу понял, что это глаза бессмертного.

— Садись, Эйдзи, поешь. Потом займемся твоим пленником.

Сугимори привязал меня к дереву рядом со скалой и сел на бревнышко у костра. Бессмертный разложил по тарелкам что-то отдаленно напоминающее кашу.

Я осмотрелся. Неподалеку от меня находился алтарь со статуей Святой Девы в виде богини милосердия Каннон [59]. Я поразился сочетанию. Тысячерукая Царица Небесная меня несколько шокировала. А впрочем… Ей бы не помешала и тысяча рук.

Японцы сидели у костра и мирно беседовали. Несмотря на обстоятельства встречи, веселый бессмертный произвел на меня очень благоприятное впечатление, и я даже немного успокоился. Он чем-то напомнил мне Франциска Ассизского. Или все бессмертные похожи? Нет Тэндзин — совсем другой, Хатиман — тем более, уже не говоря о китайских сянях.

К сожалению, Сугимори все время называл его «сэнсэй», и я не знал, как к нему обращаться.

— Извините, вы христианин? — поинтересовался я.

Бессмертный обернулся.

— Нет, я буддист.

— Тогда что у вас общего с иезуитом?

— Религии различны, но в своих самых сокровенных проявлениях все они сводятся к единому пониманию.

— Кто вы?

— Меня зовут Такуан Сохо. [60]

Имя мне ничего не говорило. Варфоломея бы сюда!

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Как-то Будда рассказал притчу. Человек пересекал поле, на котором жил тигр. Он бежал со всех ног, тигр — за ним. Подбежав к обрыву, он стал карабкаться по склону, уцепившись за корень дикой лозы, и повис на нем. Тигр фыркал на него сверху. Человек взглянул вниз. Там другой тигр поджидал его, чтобы съесть. Две мышки, одна белая, другая черная, понемногу стали подгрызать лозу. Человек увидел возле себя ягоду земляники. Уцепившись одной рукой за лозу, другой он дотянулся до ягоды. Никогда земляника не казалась ему такой вкусной.

Я взглянул на палевые вечерние облака. Они были прекрасны. Но притча мне не понравилась. Зачем делать что-то еще? Мне, как мистически одаренному человеку, довольно и притчи.

— Пора за дело, Эйдзи, а то не успеем до темноты, — сказал Такуан и направился ко мне.

Он отвязал меня от дерева, но рук развязывать не стал. Я встретился с ним взглядом. Очень властные глаза. И я понял, что послушаюсь его даже безоружного. А он и был безоружен.

Меня толкнули на узенькую каменистую тропинку и заставали подняться на скалу. Там обвязали веревку вокруг пояса, потом накинули петлю на шею. У меня упало сердце. Добрый бессмертный вовсе не собирался шутить.

Луис подвел меня к краю обрыва, заставил опуститься на землю, и меня столкнули вниз и начали опускать на веревке. Петля болталась на шее пока свободно. Метра через три я заметил у скалы узкую досочку, чудом удерживающуюся на двух скальных выступах справа и слева. Меня аккуратно поставили на досочку, и она угрожающе прогнулась. До земли еще оставалось метров десять. Веревку на поясе обрезали и сбросили вниз. Зато петля на шее несколько натянулась. Вероятно, сверху веревку закрепили. Сердце у меня ныло.

Послышался спокойный разговор моих палачей. Они спускались. Вскоре я увидел их уже внизу.

— Рано или поздно доска прогнется и соскользнет с опор, — громко сказал Такуан. — Тогда петля затянется. До этого ты должен понять, за что следует умирать, и умереть правильно.

Опустились сумерки. На небе высыпали звезды. Огромные близкие звезды гор. В зарослях кустарника запел соловей.

— Бывает, что люди обретают просветление, любуясь веткой цветущей сливы или иголкой сосны. Потому что в каждом лепестке и в каждой иголке, как в капле росы, отражена вся Вселенная, — раздался снизу голос Такуана. — Слушай соловья, в его песне — голоса всех существ и все священные сутры.

Я рванулся и закричал:

— Будь ты проклят!

Дощечка угрожающе накренилась и затрещала. Петля туже затянулась на моей шее.

— Не злись! — крикнул монах. — В этом нет пользы.

Лучше раскрой уши и открой глаза. Посмотри на небо: быть может, это последние звезды в твоей жизни.

— Да что вы от меня хотите?! — заорал я.

— Если я расскажу тебе о вкусе ягоды — ты не почувствуешь вкуса. Ее надо попробовать самому.

Я до боли сжал зубы. Мне часто приходилось слушать проповеди, но не в таком положении.

Я попытался мысленно отгородиться от этого голоса, отвлечься, забыть, не слышать. Но он проникал сквозь все мои психологические преграды, как острый нож.

Наконец мои палачи затоптали костер и скрылись в пещере. Было, думаю, уже за полночь. Из-за гор вставала желтая ущербная луна, наполовину загороженная лапами сосен. И я видел каждую иголку на ближайшей сосне.

Потом я впал в полусон-полузабытье, от которого наутро не осталось ничего, кроме пустоты и усталости.

— Как ты там? Жив еще?

Я открыл глаза. У подножия скалы стоял Такуан и внимательно смотрел на меня. Луис хлопотал у костра, разжигая огонь.

Солнце поднималось все выше и палило нещадно.

— Почему бы вам сразу не убить меня? — устало спросил я.

— Прыгни вниз, кто тебе мешает, — отозвался Такуан и отвернулся.

Нет! Не дождетесь! Не в моих привычках лишать себя шансов, даже воображаемых.

Вероятно не дождавшись моего предсмертного хрипа, мерзкий монах повернулся и снова посмотрел на меня.

— Значит, жить хочешь, — заключил он. — Правильно, молодец. Жизнь — самое дорогое, что у нас есть.

— Слушай, избавь меня от твоих банальностей!

— В Китае династии Тан жил знаменитый государственный деятель, — неторопливо начал монах, помешивая варево в котелке. Варево весьма соблазнительно пахло. — Будучи мирянином, он был учеником некоего мастера дзэн. Однажды, будучи правителем Ханьчжоу, он посетил мастера дзэн Дорина из Птичьего Гнезда и спросил: «В чем заключается великий смысл закона Будды?» Дорин ответил: «Не делай никакого зла, делай добро». Правитель ответил: «Если так, это может сказать трехлетний ребенок». Дорин сказал: «Может быть, трехлетний ребенок способен сказать это, но осуществить на практике не может восьмидесятилетний мужчина». На это правитель склонился, выражая благодарность.

Склоняться, выражая благодарность, у меня не было никакого желания. Тем более что это стоило бы мне жизни. Да разве я когда-нибудь стремился ко злу?! Трудность не в том, чтобы не делать зла. Не так уж трудно удержаться от дурных поступков. И не в том, чтобы делать добро. Труднее всего отличить одно от другого!

Наверное, я был уже в таком состоянии, что начал высказывать свои мысли вслух. Или монах был проницателен.

— Чтобы отличить одно от другого, нужен просветленный ум, ум Будды, — сказал Такуан, усаживаясь есть. — Затем и стараемся.

— Что есть Истина? — закричал я, и доска скрипнула и прогнулась еще больше.

— Кипарис во дворе, — немедленно ответил Такуан.

Я ничего не понял.

Послышался голос кукушки. Японцы замолчали и стали слушать с явным наслаждением, чуть ли не благоговейно. Я еще понимаю, когда соловей, но кукушка!

У меня было другое дело к этой птице. «Кукушка, кукушка, скажи, сколько мне жить осталось?» — прошептал я. Кукушка прокуковала один раз и замолкла. Один день или один год? Но не прошло и минуты, как она завелась опять и пела не умолкая.

Даже на этот вопрос я не получил ответа.

Жаркий летний день измотал меня окончательно. Я бы боролся, я бы пытался освободиться, только каждое движение крепче затягивало петлю у меня на шее. К вечеру мне трудно было дышать.

Монах и самурай невозмутимо готовили ужин. Запах пищи раздражал меня. Я не ел уже более суток.

— Освободи свой ум! — крикнул Такуан. — Освободи своё сердце! У тебя же хорошее сердце, Петер! — Он впервые назвал меня по имени. — Иначе не стоило бы и стараться. У вас там не много таких. Усомнись! Сомнение — начало всего. Отбрось свои привычные мысли, ни к чему не привязывайся! Стань чистым зеркалом!.. Ты уже сомневаешься!

Да, я сомневался. Эммануил — вот великий коан [61], который задала мне сама жизнь. Думай над ним — и обретешь просветление или погибнешь. Иногда я переставал доверять Господу, иногда я в нем разочаровывался, иногда боялся, но он совершал что-нибудь столь великое и недоступное человеку, что я вновь начинал восхищаться им. И сомнения сгорали, как сухая трава.

Наступила ночь. Пошел дождь. Холодные капли омывали мое разгоряченное за день лицо и текли на грудь и за шиворот. Доска размокла и согнулась так, что я еле дышал, судорожно хватая ртом холодный влажный воздух, пахнущий соснами.

Всю ночь я боролся за жизнь, и только перед рассветом на меня снизошло забытье.

Я шел по мягкой, пружинящей под ногами земле. И она почему-то была розовой в тонких красных прожилках. Отовсюду раздавался мелодичный звон — это с неба свисали жемчужные нити, унизанные серебряными колокольчиками, звеневшими при каждом дуновении ветра. Я тоже касался этих нитей, и их прикосновения были нежны, как утренний ветер. А воздух пах чем-то таинственным и южным. «После смерти душа обретает свободу, как отвязанная кошка», — сказал кто-то совсем рядом, и я узнал Такуана. «Что это?» — спросил я, глядя под ноги. «Цветок лотоса», — ответил он. И я понял, что мы идем по лепестку гигантского цветка, а вдали, на горизонте, как огромные зонты, возвышаются еще несколько таких же.

Меня разбудил раскат грома. А может быть, свежий озонированный воздух. Я засыпал от недостатка кислорода, как рыба на берегу. Молнии сверкали над лесом почти не переставая, и нещадно хлестал ливень. Внизу стоял Луис и держал обнаженный короткий меч. Такуана рядом не было. «Неужели все?» — подумал я.

Но гроза продолжалась еще по крайней мере четверть часа, прежде чем скала затряслась и заходила ходуном, а доска ускользнула у меня из-под ног. Петля начала неумолимо затягиваться. В руках у Луиса сверкнула сталь, и я услышал звон у себя над головой и рухнул вниз.

Это было одно из тех слабых коротких землетрясении в один-два балла, которых японцы почти не замечают. Но его оказалось достаточно, чтобы выбить дощечку у меня из-под ног.

Я упал удачно, даже почти не ушибся. Рядом со мной лежал кинжал Сугимори, перерубивший веревку. Я извернулся и накрыл его своим телом, моля только о том, чтобы Луис не заметил моего движения. Он бросился ко мне. Я застонал.

— Что с тобой?

— Рука!

Я изобразил, что морщусь от боли.

Сугимори коснулся моего плеча. Я взвыл.

— Сейчас. Минуту! — крикнул он и исчез в пещере.

Лучше бы подольше. Веревка на руках размокла от дождя и ослабла. Я быстро смог перепилить ее. Когда Луис вернулся, держа аптечку, я уже сжимал за спиной кинжал. Японец наклонился ко мне, чтобы помочь. Доверчивый дурак! Я молниеносно вонзил клинок в грудь нависшего надо мной врага и сбросил с себя обмякшее тело. Добил, на всякий случай перерезав горло.

Да, я убил человека, который меня спас. Но ведь если бы они не подвесили меня на скале — и спасать бы не потребовалось. Наверное, какой-то червячок все же завёлся в моей неискушенной совести, раз я вообще об этом подумал. Но я плюнул, снял рубашку и аккуратно стер кровь. Посмотрел на брюки. Вид не лучший. Откровенно говоря — бомжеватый. Но крови незаметно.

Всё же хотелось переодеться. Я стянул брюки с тела Сугимори. Оделся. По ширине — вполне. Только коротковаты. А, ладно! Сойдет!

Не зайти ли в пещеру? Может, найдется рубашка? Такуан, судя по всему, далеко, иначе бы точно явился на шум. Больше всего я боялся, что он вернется. Я не смогу ему противостоять.

Крадучись, я зашел в пещеру. У стены лежало несколько пластиковых коробок. Открыл. В одной из них оказались рисовые шарики, в другой — какие-то соленые овощи, по-моему, редиска. Боже, как же я проголодался! Я не задумываясь, прямо на месте, уничтожил содержимое двух коробок и понял, что больше не съем. Кроме еды я нашел какую-то сумку, очевидно принадлежавшую одному из обитателей. Порылся. Одежды не было, только какая-то тетрадь с записями и немного еды. Ладно, лето — не замерзну. Я побросал туда оставшиеся коробки, кинул сумку на плечо и вышел на улицу.

Запоздало сообразил, что надо бы обыскать труп. И только теперь заметил знак на его руке. Передо мной встала картина недавнего землетрясения, рука под развалинами и исчезающий Символ Спасения. Знак Луиса никуда не делся. Я присел на корточки, взял его за кисть и внимательно рассмотрел печать. Обыкновенная татуировка! Обманщик! Я презрительно бросил на землю холодеющую руку мертвеца.

Обыск не дал ничего интересного. Только немного денег. Впрочем, деньги у меня были. Мои палачи даже не подумали их отобрать.

Я сам поражался, насколько я спокоен. «Ну что, Такуан Сохо, не решил я твоего коана», — сказал я светлеющему небу и углубился в лес.

ГЛАВА 4

Я сидел на железнодорожной станции и читал записки Сугимори. Вокруг открывался великолепный горный пейзаж. Было жарко. Я подошел к автомату по продаже конфет и газировки и купил баночку оранжины. Вернулся обратно на нежно-сиреневое пластиковое сиденье. Я уже пропустил одну электричку.

«…С ограды спускаются кисти лиловых и белых глициний. Слышен шум ручья. Птица хлопнула крыльями, перелетела на соседнюю ветку. Белые пионы. Капля росы на лепестке, которая не доживет до вечера.

Сатори и божественная благодать. У них много общего. Впрочем, мне ли судить об этом, едва коснувшемуся того и другого? Учитель говорит, что просветление наступает лишь однажды и длится вечно. Возможно. Тогда мое было лишь обманом. К чему я прикоснулся? К изначальному сознанию Будды, к Свету Христа, ко Вселенной? Я не получил официального свидетельства о просветлении. И не надо.

…Что христианская любовь без разума дзэн? Милосердие должно быть ограничено справедливостью, сердце — властью ума. Догматы или свободный ум? Встретишь Будду — убей Будду. Встретишь Христа? [62] Моя рука отказывается писать там, где не остановится кисть мастера дзэн, даже кисть ученика. Но плохо ли это? Когда вы достигаете определенной ступени духовного развития и понимаете, что добро и зло — одно и нет различий между плохим и хорошим, вас подстерегает величайший соблазн. Вы можете решить, что все позволено. Здесь и начинается дорога во тьму. Здесь надо остановиться. Христианство удерживает меня. Христианская любовь — вот узда для дзэнской свободы!

…Первое кваканье лягушки ничуть не хуже пения соловья. Далекая капля упала в воду.

…Читал «Историю Японии» Накамуры. Наткнулся на маленький эпизод. Один из вассалов Оды Нобунаги предал своего господина и выступил против него, но проиграл битву и совершил харакири [63]. Вдруг подумал: а что бы было, если бы случилось наоборот? Если бы Нобунага потерпел поражение? Может быть, тогда бы у нас был не период Нобунага, а какой-то другой? Хидэеси? [64] Токугава? [65] Какие там еще были влиятельные семейства? К чему бы это привело? К периоду политической изоляции? Возможно, даже к гонениям на христианство. Десятки тысяч христианских мучеников, распятых на крестах над Землею Богов! И никакого взаимного влияния дзэн и христианства. Великая тьма!

Я отогнал видение. Нет! Случайностей не бывает. Не может такой мелкий эпизод перевернуть историю. Нынешнее влияние христианства в Японии не от покровительства Оды Нобунага, жившего более четырехсот лет назад. Просто миссионеров вел Бог, и они не совершили тех ошибок, которые могли бы совершить.

…Говорят, христианство в Японии извращено. Святой Игнатий, бывший у нас пять лет назад, морщился и ужасался. Иезуит, посещающий мастера дзэн? Христиане, празднующие буддистский О-Бон?

Да, это трудно понять европейцу. Христианство в Японии не извращено — оно обогащено, как драгоценная руда. И святой Игнатий ничего не предпринял, потому что Господь дарует мудрость своим верным. Последнее решение Лойолы…»

Здесь текст неожиданно обрывался. Я перевернул страницу.

«…Некоторые европейцы говорят, что Япония — интеллектуальная помойка мира. Что мы перенимаем все без разбора и складываем в своей культуре, как дикари разноцветные бусы. О нет! Япония — это узел, который все связывает, конец и начало Путей Духа!

…Идея разделить орден. Да, я подчинюсь, я не могу не подчиниться».

Я встрепенулся. Последняя фраза меня заинтересовала. И вовсе не с литературно-философской точки зрения. Орден иезуитов разделился! Дальше шел большой кусок зашифрованного текста. Я пропустил его и стал читать дальше.

«…Далекий звук колокола в предутренней тиши. Буддийский храм? Христианская церковь? Я ощущаю себя единым с этим миром, и я молюсь. „В этом мире нет ничего, что бы не было тобою…“ [66] Иногда небеса молчат. Голос Господа замолкает в сердце. Но видишь вечерние облака, тонкий стебель травы, луну, подернутую дымкой, — и всё возвращается. Небеса не молчат! Просто мы не всегда их слышим».

Я дочитывал дневник Луиса уже в электричке, и мне казалось, что я убил себя. Не разговаривайте перед выстрелом со своей жертвой! Не читайте дневников тех, кого вы убили!


Электричка вплыла под огромный, нависший над ребрами перекрытий навес вокзала. Стиль модерн. Начало вика. Подражание Европе. Здесь их много, таких построек. Иногда ощущаешь себя почти как дома, а порой словно на Марсе. И кажется, что люди ходят на головах.

Я вышел на платформу и отправился к выходу в город. На привокзальной площади стояли три танка, уставившись орудиями на вокзал. Я опешил.

Гм… Интересно, кто сейчас у власти?

Я поймал такси, и мы поехали по улицам Токио. В переулке мирно отдыхал бронетранспортер, возле парка устроились еще два танка.

— Что происходит? — спросил я у таксиста.

— В город ввели войска.

Это я и так понял.

— Почему?

— Нам не говорят.

Последняя фраза явно означала: «Проклятые европейцы ничего нам не говорят».

— А кто сейчас у власти?

Всякий европейский таксист, услышав подобную фразу, вероятно, посмотрел бы на меня с удивлением. Посудите сами: к нему в машину садится голый по пояс мужик в штанах, не доходящих до щиколоток, а потом интересуется: «Кто сейчас у власти?» Но японец только вежливо улыбнулся:

— Шевцов-сан и ками Тэндзин.

Я перевел дух. Это успокаивало, хотя ничего не объясняло.

Впереди показались белые стены императорского дворца. Я расплатился и вышел из машины.

Марк встретил меня с распростертыми объятиями.

— Ну наконец-то! Мы уж тебя похоронили! — Он сиял, как свеженачищенный самовар. — Поедем! Ты очень кстати.

— Куда?

— На телевидение.

— Что?

— Это дело государственной важности!

— Дай мне хоть переодеться!

— В пятнадцать минут уложишься?


Я полулежал, прикрыв глаза, на мягком сиденье «Линкольна» Марка. Больше всего на свете мне хотелось спать.

Я был облачен в дорогущий темно-серый костюм с искрой и галстук за триста солидов. На голове у меня была прическа, а не то безобразие, которое возникло там после моего двухдневного висения на скале. А потому мы опаздывали.

— Как только ты не вернулся, когда обещал, — доносился словно издалека голос Марка, — мы решили: что-то случилось. А если случилось, то неспроста. Поэтому я ввел в город войска. На всякий случай. Лучше сжечь несколько лишних тонн бензина, чем проморгать заговор. — Марк явно был доволен собой. — Ничего, все тихо, — продолжил он. — Попробовали бы они высунуться! Так вот теперь эти, — он кивнул в сторону улицы, явно имея в виду японцев, — требуют объяснений. Надо выступить по телевидению. Я сначала отказывался, но Господь сказал: «Выступай». Что тут поделаешь? Только какой из меня к черту оратор! Так что давай. Твоя работа.

— А? — я посмотрел на него сонными глазами. — А что я им скажу?

— Ну я же все объяснил!

Я вздохнул.

— Слушай, у тебя нет ничего бодрящего?

Марк извлек из бара плоскую бутылку коньяка. Протянул мне. Все-таки хорошая машина — длинный «Линкольн».

— Марк, я от этого только засыпаю!

— Ерунда! Давай! Пару глотков. Все зависит от дозы.

Я отхлебнул. Густая жидкость обожгла горло. Кажется, действительно стало лучше.


Было жарко. Свет юпитеров нещадно бил в глаза. Я сел за стол рядом с ведущей теленовостей. Очаровательная японка посмотрела на меня и улыбнулась. Включили камеры. Ведущая поклонилась невидимым зрителям и повернулась ко мне. Я неуклюже изобразил поклон.

— Господа! Меня просили дать объяснение по поводу ввода войск. Не беспокойтесь, вам ничего не угрожает. В столице существовала угроза заговора, и мы приняли превентивные меры. В настоящее время ведется расследование. Пока я не имею права оглашать его результаты, но мы уже располагаем некоторыми сведениями. Часть имен заговорщиков уже известна. В связи с этим я объявляю Срок Милосердия. В течение пятнадцати дней всякий, добровольно признавшийся в своих преступлениях и принесший покаяние, будет освобожден от наказания. Надеюсь на ваше благоразумие.

— А ты здорово умеешь блефовать, — восхищенно шепнул мне Марк после выступления. — Поехали.

— Куда опять?

— Как куда? В аэропорт, встречать Господа.


— Марк — четыре с плюсом, Пьетрос — четыре с минусом, — усмехнулся Господь.

Он сидел на открытой веранде дворца, попивал зеленый чай и выслушивал наши доклады. В небе гасли последние краски заката, и на западе над желтой сияющей полосой вспыхнула первая звезда.

— Что я сделал не так? — вздохнул Марк.

— Надо было дать заговорщикам проявить себя.

— Это было очень рискованно.

— Зато полезно.

— Да и были ли заговорщики? Возможно, я просто перестраховался…

— Был мальчик, был, — задумчиво проговорил Эммануил. — Я в этом уверен. Кстати, Пьетрос, ты здорово придумал насчет Срока Милосердия. Иначе я бы влепил тебе тройку.

— Просто знаю историю.

— Угу! Историю Инквизиции. Как это пришло тебе в голову, Пьетрос, ты же всегда был противником этого Установления?

— С недосыпа, — честно признался я.

— Значит, надо поменьше давать тебе спать. Тогда тебе в голову приходят лучшие мысли. Где дневник твоего знакомого?

Я протянул ему дневник Сугимори.

— Там интересная фраза про разделение ордена, — уточнил я.

Господь бегло просмотрел дневник. Нашел это место и зашифрованный фрагмент.

— Нет, пожалуй, тебе все же пять с минусом, Пьетрос. — Протянул тетрадку Марку. — Пусть этим займется Служба Безопасности. Ты пока свободен, Марк. Мне надо поговорить с Пьетросом.

— Я убил человека, — сказал я, когда Марк ушел.

— Оставь, Пьетрос! Ты поступил совершенно правильно. Садись. Я оставил тебя не за этим.

Я поразился неожиданной чести сидеть в присутствии Господа, но подчинился.

— У меня для тебя тяжелое поручение. Боюсь, ты будешь возражать, поэтому начну издалека. Я знаю, что тебя волнует, и хочу развеять твои сомнения.

Я вопросительно посмотрел на него,

— Мы проехали множество стран и везде установили свою власть. Ты человек слишком умный и прилежный, чтобы не понять, что люди в этих странах верят в совершенно разные вещи. Тебя не обманешь грубой эклектикой религий, потому что они противоречат друг другу. И ты думаешь о том, что мой Символ Веры ложен, потому что нельзя быть одновременно Христом и Буддой. Они учили совершенно разным вещам.

— Но, Господи!..

Он поднял руку.

— Помолчи!.. Я вижу в твоей душе, и мне не нужны оправдания. Да, религиозная мораль похожа, аскетика — очень похожа. Но первое объясняется стремлением к стабильности общества, а второе — человеческой психологией. Цели же совершенно разные. Царствие Небесное и Нирвана — несовместимы друг с другом, потому что первое — полнота жизни, а второе — угасание, сухое дерево, потухший светильник, пустота. Ведь так?

— Буддисты говорят, что их Пустота — совсем не то, что пустота в европейском понимании, — слабо возразил я. — Варфоломей рассказывал об одном китайском поэте, который достиг просветления, услышав звук ручья, бегущего по долине. Тогда он сочинил стихотворение:


Звук ручья в долине — Язык Вселенной,

краски гор — все они Чистое Тело.

Как смогу я повторить на другой день

восемьдесят четыре тысячи стихов прошлой ночи?


«Восемьдесят четыре тысячи стихов»… Разве это пустота?

— Молодец, Пьетрос, учишься. Ты облегчаешь мне задачу. Но я этим не. воспользуюсь, иначе твои сомнения вернутся опять. Боюсь, что принц Шакьямуни не учил дзэн, хотя дзэн-буддисты и придерживаются по этому поводу противоположного мнения.

— Никто не знает, чему на самом деле учил Будда.

Господь улыбнулся.

— Я не собираюсь реформировать хинаяну. Все равно по крайней мере одно противоречие останется. «Как смогу я повторить…» Все слишком мимолетно. Реальность не может вместить в себя просветленное сознание. Для буддиста реальность — зыбь на поверхности мироздания, для христианина — творение Божие. Как это примирить?

Я задумался, Мне казалось, что ответ где-то близко и очень прост. Эммануил внимательно смотрел на меня.

— Пьетрос, что такое электрон, частица или волна?

Черт! Вопрос для средней школы.

— И то и другое. Корпускулярно-волновой дуализм.

— Умница, помнишь. А протон?

— То же.

— А что такое мир, состоящий из этих частиц?

— Просто…

— Конечно, просто! Элементарно! Только человеческая гордыня мешает вам найти пути примирения. Есть очень известная буддистская притча про слепцов, взявшихся описать слона. Один схватился за бивень и кричал, что слон твердый и гладкий, другой ухватился за хвост и был убежден, что слон похож на змею, третьему попалось ухо, и он сравнил слона с куском лопуха. Принц Шакьямуни, рассказавший эту притчу, не понял одного. — Эммануил сделал паузу. — Того, что он — один из этих слепцов.

— Но кто же тогда зрячий?

— Слон — это Истина, Пьетрос. Истина — это Бог. Человеческое сознание не в состоянии вместить Бога. Вы вынуждены хвататься за части. Иного не дано. Все слепцы. И все зрячие. Подумай, у тебя нет никаких логических оснований для того, чтобы выбрать одну из религий. Они равноправны. И все содержат часть Истины, но каждая по отдельности не истинна и не ложна.

Он посмотрел мне в глаза. Подземный огонь или звездный свет?

— Истина — это я, Пьетрос! Истинно объединение. Мы совершили великое дело, объединив полмира. Никому до нас это не удавалось. Ни Цезарю, ни Александру, ни Чингисхану. Мы создали единую Империю. Одно царство на Земле, один царь, один Господь. Это величайшая мечта человечества. И теперь, когда мы почти у финиша, когда осталось сделать всего ничего — нашему делу грозит опасность.

— Разве разделение ордена иезуитов так уж опасно?

— Опасно не разделение ордена — опасна ложь. Поддельные знаки. То, что устояло во время землетрясения, разъест гниль и плесень. Мы должны найти обманщиков. Это вопрос выживания Империи. Ты должен найти!

— Я готов служить, Господи. Но как я это сделаю? Я не могу проверить знаки у жителей всей Империи!

— Пока речь идет только о Японии, потом посмотрим. Матвей и Иоанн тебе помогут. Им не нужно смотреть руки, достаточно посмотреть на человека. Им дано это знание.

— А какова моя роль?

— Не давать Матвею нервничать, а Иоанну увлекаться. Ты человек взрослый и уравновешенный. В Средние века инквизиторы не должны были быть моложе сорока лет. Тебе еще нет и тридцати, но все-таки не двадцать и не шестнадцать.

— Инквизиторы?..

— Да. Этот момент самый тяжелый в нашем разговоре. Я назначаю тебя Великим Инквизитором Империи.

Сердце у меня похолодело. Я почувствовал себя на ледяной, продуваемой всеми ветрами вершине. Как в день смерти Господа.

Эммануил покачал головой.

— Ты побледнел даже больше, чем я ожидал. Но пора брать на себя ответственность. Ты уже способен на это, вполне: способен. Ты же хочешь сохранения Империи?

— Да.

— Тогда следует потрудиться для этого. И не страшиться самых жестких мер, поскольку они необходимы. Помнишь слова блаженного Августина: «Если убеждают человека удалиться от зла и сотворить благо, то это не принуждение, а проявление христианской любви». Наша работа — для спасения человечества.

— Что я должен делать?

Господь победно улыбнулся.

— Не мне тебя учить. Ты же знаешь историю инквизиции.

Я возвращался к себе и думал о том, что римским кесарям тоже было все равно, во что верят их подданные, — лишь бы поклонялись статуям императора. Сравнение неприятно кольнуло. Как резкий звук набатного колокола.


Мы с Матвеем сидели за столом, поставленным на ступенях алтаря церкви святого Франциска Ксаверия — самого большого католического храма Токио. Никакой местной специфики в архитектуре не чувствовалось: Возрождение и Возрождение — такие же своды, такие же витражи.

Перед нами проходили сотни людей, обходили алтарь, двигались к выходу. На выходе им выдавали специальные пропуска, свидетельствовавшие о подлинности Знака Спасения. Матвей смотрел на проходящих во все глаза. Иоанна я отослал работать в тюрьмах. Даже не потому, что он был мне несимпатичен — просто здесь было довольно одного, способного различать Знаки.

Пятнадцать дней, объявленных мной в качестве Срока Милосердия, благополучно миновали. Но это не значило, что эти две недели мы бездельничали. Я обещал простить всех, кто явится добровольно, но не обещал сидеть сложа руки.

Дневник Сугимори, к сожалению, пока не расшифровали. Зашифровано было по книге, по какой — неизвестно. Пришлось действовать иначе.

С первого дня в аэропортах задерживали всех монахов христианских орденов, пытавшихся вылететь на материк. Я решил не ограничиваться одними иезуитами. Кроме того, я приказал выяснить все связи Луиса Сугимори, особенно касающиеся его религиозной деятельности. Задержанных прибавилось. Тюрьмы постепенно заполнялись.

Явившихся добровольно сначала было немного. Но с распространением слухов об арестах их число прибавилось. Впрочем, не попадалось ничего интересного. Неприсягнувшие. С них взяли присягу и отправили по домам.

Я пытался сделать Инквизицию такой, какой ее хотели бы видеть святые первых пяти веков христианства — решительной, но милосердной. Инквизиции как таковой тогда не было, но преследования еретиков уже начались. Тем не менее смертная казнь еще ужасала.

Журналюги потребовали у меня объяснений. Я выступил по телевидению и попросил не волноваться. Никто по будет наказан без вины. Если задержанный невиновен — ему не о чем беспокоиться. Это только превентивная мера.

Что-то часто я в последнее время поминал превентивные меры.

Но никого с фальшивым Знаком мы пока не обнаружили. Выловили нескольких монахов без Знака, но никто из них не отказался от присяги Эммануилу.

Я склонялся к тому, чтобы их выпустить. Но Господь остановил меня.

— Задержи хотя бы тех, кто занимает в орденах видное положение, и знакомых Сугимори.

— Бесполезно, Господи. Их допросы ничего не дали.

— Допроси их по-другому.

Я посмотрел на него с безграничным удивлением.

— Успокойся, Пьетрос. Я не призываю тебя к средневековым жестокостям. Ну есть же наркотики!

— Наркотики отнимают свободу воли. Это не по-христиански.

Он вздохнул.

— Пытки тоже отнимают свободу воли. Однако инквизиторы их применяли.

— Это было признано ошибкой.

— Да! В спокойную эпоху лени и религиозного равнодушия. Но если бы восемь веков назад Инквизиция не проявила решительности, от христианской церкви ничего бы не осталось. Еретики всевозможных толков — манихеи, богомилы, павликиане, катары, вальденсы — поглотили бы ее полностью. Некому было бы нести Свет Христов. Сейчас мы стоим перед таким же выбором. У нас слишком мало времени, Пьетрос. То Царство Будущего Века, которого чаяли все христиане, наступит не более чем через год. Вот срок, который нам остался! И в этот срок мы должны спасти многие и многие души, чтобы миллионы достойных вошли в Царство Божие вместе с нами. Тогда я обниму тебя за плечи и проведу под хрустальные своды Неба. Но разве наше счастье может быть полным, если кто-то останется за порогом? Это твоя аскеза, Пьетрос. Помни, что строгость — только форма христианской любви, а жалость — одна из страстей, ничуть не лучшая, чем все остальные.

В тот же день я поручил Марку связаться со Службами Безопасности разных стран по поводу нетрадиционных методов ведения допроса. Мне казалось, что он лучше меня умеет общаться с этими людьми. Марк удивился, но послушался.

Нам прислали специалистов, но я медлил. Очень хотелось обойтись без этого.

Пока я начал с другого конца. Приказал явиться в церковь святого Франциска Ксаверия всем руководителям предприятий, главам общин и монастырей независимо от вероисповедания и приходским священникам. Этих людей надо было проверить прежде всего. Потом они сами должны были заняться своими подчиненными и приказать им принести присягу, пусть даже во второй раз. Плевать! Не крещение.

При корпоративной системе Японии этот выход казался самым разумным. Правда, присяга из сакральной превращалась в гражданскую… Ну и ладно. И так работает.

Сколько всего влиятельных людей в городе? Около одного процента? Или больше? Население города — несколько миллионов человек. Значит, мы должны проверить несколько тысяч. И это только Токио. А если виновные покинули город?

Я не мог закрыть Токио. Экономика этого не выдержит. К тому же было время буддистского поминовения усопших. Праздник О-Бон. Японцы потянулись на кладбища. Впрочем, посты на выездах усилили, у всех въезжающих и выезжающих проверяли Знаки. Да что толку! Обычный полицейский не отличит поддельный Знак от настоящего.

Отловили еще пару сотен неприсягнувших. И то дело! Если они соглашались принести присягу и принимали причастие Третьего Завета — их отпускали. Если нет оставляли в тюрьме.

Я уныло смотрел на проходящих перед нами людей. Количество их удручало. Мы с Матвеем парились здесь уже третий день.

— Бесполезно, Матвей! Тот, кто виновен, ни за что сюда не явится, — шепнул я.

— Ошибаешься, — медленно проговорил мой коллега. — Эту проверку просто не воспринимают всерьез. Я ведь даже рук не смотрю.

— А как ты это делаешь?

— Просто чувствую.

— А что же Сугимори не почувствовал?

— Не пытался. Здесь надо настроиться.

— Ладно, молчу.

Уставал Матвей страшно. В конце каждой такой проверки мне приходилось отпаивать его коньяком. Работали по десять-двенадцать часов в день. Я сам спал часа по четыре. К тому же мне надо было отдавать приказы об арестах и следить за тем, что происходит в тюрьмах.

То, что я отказывался пытать других, оборачивалось пыткой для меня самого. Но ничего! Потерпим. В Средние века считалось, что мучения грешников в аду должны доставлять радость праведникам. Увы! Я родился в другое время. Мне это не доставит радости. Лучше я не посплю, чтобы грешников в аду было поменьше.

— Третий от второй колонны, — шепнул Матвей. — В сером костюме.

Здесь каждый второй в сером костюме! Однако я проследил за взглядом Матвея. Средних лет японец, ничем не примечательный. Я кивнул охранникам, стоявшим у колонны. Японца без лишней грубости взяли под руки и подвели к нам.

— Покажите руки, пожалуйста.

Знака не было. Чего и следовало ожидать.

— Угу, — устало сказал я. — Вы задержаны.

На сегодня пятый. Всего-то! Как же это меня достало!

Я вынул сотовый и позвонил Марку:

— Марк, слушай… Я даю добро. Да, на это. Пусть ребята поработают. Только ласково, без передозировок. Чтоб все были живы! — Последние две фразы я добавил в порядке самооправдания. — Я сейчас приеду.

Аскеза так аскеза! Если я обрекаю людей на это унижение — я должен видеть последствия собственных приказов. Иначе я просто трус.

ГЛАВА 5

Было около девяти вечера, когда я вошел в здание токийской городской тюрьмы. Здесь не было отдельной инквизиционной, пришлось потеснить воришек и их следователей.

У лестницы я нос к носу столкнулся с Марком.

— Четвертый этаж, — коротко сказал он.

— А ты?

— Домой. Я солдат, а не ищейка.

Я вздохнул.

— Прости, что поручил тебе эту собачью работу.

Марк пожал плечами и зашагал к выходу.

Комната, где проходил допрос, была куда менее мрачной, чем те, в которых в свое время допрашивали меня. Скорее медицинский кабинет, чем камера. Это меня успокоило.

Следователя Святейшей Инквизиции я знал — все назначения проходили через меня. Он познакомил меня со «специалистами».

Виновный (точнее, подозреваемый) лежал на кушетке и вызывал скорее отвращение, чем жалость. Расслабленная поза, безвольные черты, струйка слюны в уголке рта.

Я сел рядом со следователем.

— Кто это?

— Эндо Хасэгава, один из местных иезуитов.

— И что?

— Ничего. Боюсь, его придется выпустить. Знак подлинный. Ни о каком разделении ордена ему неизвестно.

Я взглянул на «специалистов».

— Это надежно?

— Если один раз — то не очень. Надо правильно сформулировать вопрос, а потом еще разобраться в ответах. Если последующие вопросы вытекают из ответов, полученных в прошлый раз, — это гораздо надежнее.

— Насколько это вредно?

— Да уж не полезно! — усмехнулся «специалист».

— Отвечайте четко. Выживет человек после необходимого числа допросов или нет?

— Выживет-то выживет… Только доживать ему придется скорее всего в психиатрической клинике. Понимаете, такие методы применяют обычно к тем, кого не собираются выпускать на свободу.

— Понимаю.

Хасэгава пошевелился и открыл глаза.

— Пить. Дайте пить, пожалуйста!

— Дайте! — приказал я следователю.

Ему принесли стакан воды. «Специалист» присовокупил к нему пару белых таблеток.

— Что это? — поинтересовался я.

— Нейтрализатор.

— Пейте, — кивнул я.

Все это больше напоминало медицинскую процедуру, чем пытку. Это усыпляло совесть.

Подозреваемый по-собачьи смотрел на меня. Наверняка видел по телевизору.

— Дайте мне протокол допроса, — попросил я. — Насколько я понимаю, я опоздал к началу.

Мне протянули компьютерную распечатку.

«Вопрос: Вы знакомы с Луисом Сугимори Эйдзи?

Ответ: Да.

(Гм… Интересно.)

Вопрос: Вы принадлежите к одному ордену?

Ответ: Да.

Вопрос: Сколько вам известно орденов иезуитов?

Ответ: Один.

Вопрос: Что вам известно о разделении ордена?

Ответ: Что?

Вопрос: Орден иезуитов разделился?

Ответ: Не знаю».

— Почему такие односложные ответы? — поинтересовался я.

— Специфика допроса, — пояснил следователь. — Повторить?

— Нет.

Пытку применяют только один раз. Даже по средневековому законодательству. Правда, можно «продолжить». Но не стоит подражать средневековым инквизиторам в лицемерии.

Хасэгава Эндо смотрел на меня с надеждой.

— Я ни в чем не виноват, Болотов-сан! Я ничего не знаю ни о каком разделении ордена!

Я посмотрел на «специалиста».

— Он может помнить то, о чем его спрашивали?

— Вряд ли.

Я перевел взгляд на Хасэгаву.

— Меня спрашивали об этом и раньше! — забеспокоился он.

— Да, — подтвердил следователь.

Я вздохнул.

— Вы давно знакомы с Луисом?

— Пару лет.

— Тесно общались?

— Жили в одной резиденции ордена.

— Так! Помните прошлое Рождество?

— Ничего особенного не происходило. Праздничная служба.

— Луис присутствовал?

— Конечно.

— Так! — Я обернулся к следователю. — Вы записываете?

Он растерянно смотрел на меня. Зато один из «специалистов» гордо продемонстрировал красный огонек на диктофоне.

Эндо побледнел и удивленно смотрел на меня.

— Это так важно?

— Все важно. В чем заключались обязанности Луиса в ордене?

— Руководство духовными упражнениями…

Я усмехнулся.

— …проповеди, лекции. Иногда он выполнял обязанности священника.

— Он был духовным коадьютором? [67]

— Да.

— У него было место преподавателя в одной из иезуитских коллегий?

— Нет. Просто он вел лекторий для всех желающих. Скорее лекции-проповеди. Типа катехизации.

— Последний месяц тоже?

Эндо задумался и опустил глаза.

— Понимаете, сейчас каникулы. К тому же О-Бон.

— При чем здесь О-Бон?

— Мы чтим местные обычаи.

— Ладно! Чтите. Но я не поверю, что иезуит бездельничал целый месяц. Его что, в отпуск отправили?

— Нет. Он получил другое послушание.

— Какое?

Чем дальше я спрашивал, тем с меньшим энтузиазмом отвечал Хасэгава. После этого вопроса он молчал по крайней мере минуту.

— Это внутреннее дело ордена, — наконец выдавил он.

— Здесь нет внутренних дел ордена! Все — дело Господа. Отвечайте!

— Не знаю.

— Не знаете? Кто возглавляет вашу резиденцию?

— Я.

— И вы не знаете?!

— Не знаю. Приказ был послан в обход меня.

— Интересно. Вас это не удивило?

— Удивило, но… сейчас и не такое происходит.

— А что происходит?

— Просто это не единственный случай в ордене.

— Расскажите подробнее.

— Это не более чем слухи… Бывает, что кто-то из членов ордена получает приказ от какой-либо высокой инстанции, выводящий его из непосредственного подчинения начальства.

— Так! Кто? Когда?

— Я не знаю имен. Слухи — не более.

— Хорошо. Пока оставим. Вы видели приказ, который получил Сугимори?

— Да.

— Что это был за документ?

— Приказ о переводе, заверенный орденской печатью.

— Чья подпись была на приказе?

— Не помню.

— Ложь!

Он замотал головой.

— Не помню, Болотов-сан!

— Может быть, повторим? — поинтересовался сообразительный «специалист» с диктофоном.

— Простите, напомните, как ваше имя? — Черт! никакой памяти на японские имена, особенно если мне представляют несколько человек одновременно.

— Цуда Сокити.

— Отныне вы курируете это дело, Цуда-кун [68]. С вас спрошу. — Я протянул ему свою визитную карточку с прямым телефоном. — Будут новости, позвоните.

— А как насчет?.. — он кивнул в сторону Хасэгавы.

— А с вами мы так договоримся, господин Хасэгава. Если в течение двадцати четырех часов вы вспомните подпись на приказе — ваше счастье. Если нет — допрос придется повторить. Вспомните имена иезуитов, получивших странные приказы, — совсем хорошо. Настоятельно рекомендую вспомнить. — Я повернулся к следователю. — Дайте мне копии протоколов всех допросов. Я хотел бы их изучить.


Я спускался по лестнице с довольно толстой папкой под мышкой. Интересно, когда я все это буду изучать? Идиоты! Впрочем, что мне на них злиться? Просто они не знали Луиса лично и не в курсе специфики ордена иезуитов. Ах, сволочь Сугимори! Значит, солгал мне про Рим. Не мог он меня там видеть на рождественской присяге. Здесь служил в это время. По-старому. А значит, У него был связной. Из Европы-старушки ветер дует!

И еще я подумал о том, что старая добрая дыба куда надежнее этих дурацких наркотиков. Черт! Не думал, что у меня так плохо с терпением!


— Наконец-то ты работаешь с увлечением! — Эммануил поставил неизменную чашечку чая и с улыбкой посмотрел на меня.

Что-то давно мы вина не пили. Я вспомнил великолепную историю о превращении чая в глинтвейн. Едва заметно вздохнул. Помесь сладости, тоски и ностальгии.

— Просто я азартный человек, Господи.

Конечно. Старый бильярдист! Все шары надо непременно загнать в лузы, все клеточки закрасить, всех виновных арестовать.

— Страсти можно преобразить, Пьетрос. И азарт — неплохой материал для служения Господу. Так похоть становится любовью к Богу. Я не ошибся в своем выборе.

— Мы делаем все, что можем, Господи, но задача практически невыполнима. Если бы у нас был универсальный способ отличить истинные знаки от поддельных, такой, которым мог бы воспользоваться любой! Дайте нам метод.

— Любуюсь тобой, Пьетрос. Огонь веры в глазах… Есть метод. Он доступен для любого, принесшего присягу. Легкое жжение в Знаке при телесном контакте с любым другим Верным. Не так остро, как с воскресшими, но вполне заметно.

— Господи! Мы потеряли почти три недели! Почему вы не сказали об этом сразу?

— Потому что тогда ты не применил бы тех методов, на которые решился только сегодня, ты бы не вел следствие с таким азартом, ты бы отпустил всех монахов, задержанных в аэропортах, ты бы не проверял всех влиятельных граждан. И тогда бы мы проиграли, потому что изменить может и обладатель подлинного Знака. Это очень тяжело психологически, но возможно. Я не отнимаю у вас свободу.

Я молчал.

— А теперь я знаю, что ты не остановишься, — сказал Господь. — Поручи тотальные проверки полиции и всем, кого вы уже проверили. Разошли инструкции. Пусть арестовывают всех неприсягнувших и тем более обладателей поддельных Знаков. А сам продолжай следствие. Подождем еще недельку. Потом объявим всех неприсягнувших вне закона.

Я вздрогнул.

— Успокойся, Пьетрос. Занимайся делом.


Утром мне позвонил Цуда.

— Хасэгава сознался. Бумага была подписана Ансельмо Гоцци, бывшим провинциалом ордена. [69]

— Арестовали?

— Нет. Ансельмо Гоцци был отозван в Рим.

— Когда?

— Три недели назад.

— Почему его сняли?

— Официальное объяснение: хотели поставить местного.

— Поставили?

— Да. Новый провинциал — Ямагути Итиро с Кюсю.

— С вами приятно работать, господин Цуда.

— Спасибо. Хасэгаву выпускаем?

— Нет. Обойдется. Пусть еще посидит.

Я поручил моему секретарю связаться со всеми отделениями Святейшей Инквизиции, управлениями полиции всех провинций Империи и всеми органами контрразведки и объявить всеимперский розыск. Ответ пришел через пять часов. Ансельмо Гоцци был арестован в Мадриде. Только теперь я начал понимать, какая махина мне подвластна.


Я заканчивал рекомендации по допросам иезуитов, когда зазвонил телефон. Сии рекомендации надо было разослать по всем отделениям инквизиции, особенно в Европу. Здесь, в Японии, мы лишь случайно поймали самый кончик хвоста этой змеи. Я был в этом уверен. Тайные приказы, уводящие часть иезуитов в другое подчинение. Какое? Кому? Вот оно — разделение ордена! Я поднял трубку. Всего лишь секретарь.

— К вам Юкио Мисима, сэнсэй.

Гм… Все никак не привыкну к обращению. Чего это от меня потребовалось этому «национальному сокровищу»?

— Чем обязан? — я с любопытством смотрел на Нобелевского лауреата. Маленький японец с горящим взглядом бессмертного.

— Я хочу предложить вам свою помощь.

— С чего бы это? Извините, странно для бывшего заговорщика.

— Вы когда-нибудь умирали, Болотов-сан?

— У меня еще все впереди, — усмехнулся я.

— Это переворачивает многие представления.

Не люблю связываться с боевиками любой масти и расцветки. Довольно с меня «Детей Господа» (а также его «Псов») и господ юйвейбинов!

Впрочем, Мисима все-таки образованный человек… Хм, образованный! Умник отличается от профана вовсе не большим милосердием. Только другим характером преступлений. Там, где простец убьет спьяну соседа, умник вырежет десятую часть населения страны, и все ради высокой идеи. Образованные люди редко попадают в криминальную хронику не потому, что не совершают преступлений. Просто их преступления называют политикой или бизнесом.

Но и пренебрегать этой армией не стоит. Пригодится воды напиться. Если только воды!..

— Господин Мисима, через неделю все, не принесшие присягу Господу, будут объявлены вне закона. У ваших ребят появится много соблазнов. Держите их в узде. Пусть просто сдадут виновных инквизиции. — Интересно, куда я их дену, тюрьмы уже под завязку! — Мне бы не хотелось погромов.

— У меня очень дисциплинированные подчиненные.

— Надеюсь, — без особой надежды протянул я.


Утром пришло сообщение, ужасное и неожиданное. Ансельмо Гоцци покончил с собой в мадридской тюрьме не дождавшись экстрадиции в Японию, Невозможно! Я бы еще поверил, если бы это был японский иезуит — ладно, национальные традиции. Но Ансельмо Гоцци — итальянец. Да, в жизни человека могут быть патовые ситуации когда лучший выход — смерть, но у христианина нет этого выхода.

Помогли?

Может быть, и нет. Иезуиты — мастера казуистики. Придумали другую трактовку. В конце концов, что им Августин! Он проповедовал против массовых самоубийств христиан, стремившихся побыстрее встретиться с Богом. Он не имел в виду случаи альтруистических самоубийств. Ансельмо Гоцци хотел обезопасить орден от разоблачения.

На улице шел мелкий дождь, оставляя тонкие короткие следы на стеклах. Как ссадины. Я раздвинул сёдзи. Внутренний дворик. Видно, как деревья растут из земли. Дождь стучит по листьям. Холодный влажный воздух. Я вздохнул полной грудью.

Нет, это не охладит мою голову. Я не умею вовремя встать из-за зеленого стола. Хотя моя игра в последнее время слишком напоминает охоту за призраками.

Я вернулся в кабинет, к телефону.

— Подготовьте приказ об амнистии. Да, я выпускаю всех мелких преступников. Да, кроме убийц.

Мне очень не хотелось этого делать, особенно перед объявлением вне закона неприсягнувших. Но заговорщики сейчас важнее. Я их найду, даже если придется арестовать все христианские ордена!

— Не забудьте заставить их принести присягу, перед тем как выпустить. Не принесут — не выпускайте.

Я положил трубку, и почти сразу раздался звонок.

— Господь требует к себе? Иду!


На Эммануиле была белая хламида с золотой оторочкой и золотым поясом. Волосы распущены. Он чертовски напоминал Христа с церковной фрески, где тот выходит навстречу верующим, неся на длинном и тонком, как осиное жало, древке белое знамя с крестом.

Господь сделал мне знак.

— Пойдем!

Я промолчал. Я потерял дар речи. Я просто последовал за ним.

Мы не пошли по лунному лучу прямой дорогой в рай. Мы сели в «Линкольн», и это несколько развеяло очарование.

— Я объявил амнистию, — тихо сказал я.

— Я знаю.

— Мне кажется, что это грех.

— Я уже взял на себя все ваши грехи.

— Куда мы едем?

Он отвернулся к окну, к дождевым следам-ссадинам. Мы приближались к городской тюрьме.

Дождь кончился. Мы поднялись по влажным ступеням. Начальнику тюрьмы позвонили с пропускного пункта, и он подобострастно встретил нас у входа.

— У вас есть большой зал? — поинтересовался Господь. — Соберите там всех арестованных иезуитов.

Зал был современным и каким-то зловещим. Мертвенно-бледный свет прямоугольных плоских ламп. Голубоватый пластик на стенах. Небольшая сцена. Хотелось назвать ее помостом…

Мы поднялись на «помост». Господу услужливо принесли кресло. Я встал за его спиной. Зал уже был полон, однообразная публика — все в синих тюремных робах, даже священники.

— Дети мои, многих из вас уже допросили по делу о тайном ордене иезуитов, — начал Господь. — К сожалению, я не удовлетворен результатами. У нас осталось слишком мало времени для спасения. И я не могу позволить им погибнуть. Вы должны мне помочь. Вот здесь, — он поднял руку со сложенным вдвое листком бумаги, — список из пятнадцати человек. Их выбирал компьютер при помощи генератора случайных чисел. Я даю вам еще час. Если за это время я не узнаю ничего нового — эти люди умрут.

Мы честно ждали час в просторной комнате рядом с залом. Каждый из заключенных мог сделать заявление, и его бы к нам пропустили, но никто не пришел.

— Их уже опросили, Господи. И многих при помощи наркотиков. Они просто ничего не знают.

— Они просто не поверили. Что ж, придется доказывать. — Эммануил достал список, передал охраннику. — Приведите этих людей.

Пятнадцать человек. Бледные лица. В свете ненастного дня, проникающем через зарешеченные окна, они уже кажутся мертвыми. Среди них Эндо Хасэгава. Мне кажется, что выбор был неслучаен. Компьютер здесь ни при чем.

Пятнадцать человек? Нет, шестнадцать.

Я вопросительно посмотрел на Господа. Он — ободряюще на меня, потом сурово — на них.

— Я знаю, что большинство из вас невиновны, — начал он. — И тем не менее вам придется умереть. Но вспомните о первых мучениках христианства. На них тоже не было вины, но они умерли, разорванные львами на камнях Колизея, замученные и сожженные. Но если бы не было этой жертвы — не было бы и торжества Веры. Ваша жертва не меньше. Ваша смерть — для торжества на Земле божественного закона в Великой Империи. Но вам легче. Близится день, когда мертвые восстанут. Близится время воскресения. Первым мученикам пришлось ждать почти две тысячи лет. Вам — год, не более. Через год я верну вас. Ваша смерть — лишь видимость, боль мимолетна. И я не хочу, чтобы вы умерли, отчаявшись и погубив души проклятиями своему Богу.

Он кивнул охраннику, и в комнату внесли поднос с хлебом для причастия и золотой чашей. Поставили два подсвечника. Белое дерево. По три свечи в каждом.

Вызывал по одному, по списку. Они преклоняли перед ним колени, принимали причастие.

Огонь в глазах. Рыцари, идущие на смерть за своего сеньора.

— Нагаи Тору!

— Я не буду.

Ничем не примечательный щуплый японец в такой же синей робе, как у всех.

— Дитя мое, ты не хочешь примириться со своим господином?

— У меня другой господин.

— Подойди сюда! — Эммануил почти кричал. Его лицо исказила ярость, и под его благообразным ликом я вдруг увидел другое лицо, напоминавшее карикатуру, сожженную в Вене на площади святого Штефана. И мне стало страшно.

Нагаи подошел. Спокойно, независимо. Я восхитился.

Эммануил резко схватил его за руку. Рука со Знаком. В мерцающем свете свечей было трудно понять, поддельный он или настоящий.

Японец поднял голову. Ужас в глазах. Потом равнодушие и пустота. Он начал медленно оседать на пол. Потом упал. И только тогда Эммануил отпустил его руку. Знак остался.

Нагаи был мертв.

— Продолжим, — сказал Эммануил и обвел зал глазами. — Так будет с каждым, посмевшим мне изменить.

В некоторых индийских сектах, говорят, адепты сидят на подстилках из человеческой кожи. Дальнейшее напоминало радение подобной секты. Да, соседство с трупом добавляет действу мистицизма. Первые христиане тоже любили устраивать свои агапы [70], используя вместо столов фобы с костями мучеников.

Последним подошел тот самый таинственный шестнадцатый. Эммануил назвал его по имени, но я не запомнил.

— Твоя задача — самая трудная. Сегодня ты получишь полное отпущение грехов и свободу, — Эммануил задумался. — Ты действительно неплохо владеешь мечом?

— Да, Господи.

Эммануил кивнул.

— Надеюсь. Встань, повернись к ним… Дети мои, я хочу, чтобы вы смотрели на этого человека не как на палача, а как на кайсяку. Его роль так же почетна, как и ваша.

Палач низко поклонился своим будущим жертвам, и они ответили ему поклоном.

— Выведите их на тюремный двор, — приказал Эммануил охране. Потом повернулся ко мне: — Теперь ты.

Во всем происходящем мне чудилось какое-то несоответствие, морок, обман. Причастие Третьего Завета здорово вышибало из головы подобные мысли, и я принял его с радостью и облегчением. Правда, последнее время эта радость и облегчение длились все меньше и меньше.

— А теперь подпиши.

Это был смертный приговор этим пятнадцати. Подпись Великого Инквизитора необходима. И я подписал.

— Пошли.

Мы вышли на тюремный двор под серое небо. Каменные стены, чахлая трава, два с половиной куста у стен. Унылое место.

Осужденные стояли на коленях примерно в метре друг от друга. За ними я увидел шестнадцатого. В руках у него был меч.

— Господи, разреши мне уйти! — взмолился я.

— Не стони, Пьетрос. Мы ведем священную войну. Воин не должен бояться крови.

Кровь! Пятнадцать голов. Это только начало. Этим не кончится.

Я уходил с места казни, словно карабкался в гору. Сердце у меня стучало. Эммануил спокойно шествовал впереди. Ничего в нем не изменилось — ни походка, ни манеры, только подол белой туники был чуть-чуть забрызган кровью.

Почему я до сих пор с ним, кто бы он ни был?! Впрочем, кто я без него? Безвестный служащий в мелкой конторе. После окончания колледжа с моей карьерой что-то случилось. Все пошло наперекосяк. Тогда иезуиты предлагали мне вступить в орден. Я отказался — не то чтобы я что-то имел против них или проповедуемых ими идей, просто я — вольный человек. Военная дисциплина не для меня. И отречение от своего ума не по мне. Я слишком дорожу своим интеллектом, чтобы от него отказываться.

Но не влип ли я в то же самое, связавшись с Эммануилом? Отказался от рабства, чтобы тут же попасть в другое, возможно, куда более жестокое.

— Ты опять сомневаешься, — сказал Эммануил, когда мы сели в машину.

Я промолчал. Возражать бесполезно. Более того, опасно.

— Достань блокнот и ручку.

Я подчинился.

— Пиши. В тайном ордене иезуитов состоят следующие люди…

Он назвал штук пять имен. Я записал.

— Все эти люди из одной резиденции. Подчиненные Нагаи. Связь была через Ансельмо. К сожалению, теперь этот канал обрублен.

— Откуда?..

Эммануил вздохнул.

— Я считал память Нагаи Тору. К сожалению, это убивает.

— Но как вы его вычислили?

Он улыбнулся.

— Решил взять одного новенького. Его же только вчера арестовали. Значит, еще не успели проверить. Интересно.

— Но почему именно его?

Эммануил поднял глаза к небу — точнее, к крыше автомобиля.

— У меня есть осведомители. — Он помолчал. — Иезуиты создали параллельную иерархию, Пьетрос. И вершина её в Европе. Точнее, в одной баскской провинции неподалеку от Памплоны. Я в этом уверен. За домом Лойолы следят по моему личному приказу. Пока хозяин на месте, но медлить больше нельзя. Ты должен приказать арестовать Лойолу, Пьетрос.

Я кивнул. Я и сам понимал, что этого не избежать.

— Хорошо, что не возражаешь. И еще ты должен казнить по крайней мере по пять человек каждый день.

— Зачем?!

— Не нервничай. Возможно, тебе не придется этого делать. Если придет человек с интересной информацией — немедленно выпускай осужденных, но после причастия Третьего Завета. Уверяю тебя, информация потечет к нам широким потоком. Сыграем на их милосердии.

— Но…

— Бесчестно играть на лучших чувствах людей, чтобы заставить их совершить предательство? Так?

Я вздохнул.

— Есть только одно истинное предательство — предательство Бога. Если мы вынуждаем кого-то предать предателя — это благое дело. И на чем же еще играть для этого, как не на лучших чувствах?

ГЛАВА 6

Как только мы вернулись во дворец, я немедленно отдал приказ об аресте Игнатия Лойолы. Уже вечером мне сообщили, что все исполнено.

На что он надеялся? Сохранить тайный орден, обманывая нас и дальше? Впрочем, мне сообщили, что в доме Лойолы все было готово для побега. Значит, знал о слежке и не решался. Ждал случая.

Мы допрашивали его в той же комнате, где вчера проходило последнее причастие осужденных. Эммануил и я. Охрана стоит у входа. Только ответчик один — Игнатий Лойола.

Когда его ввели, я невольно опустил взгляд. Не могу смотреть в глаза святым. Не умею!

Эммануил же с легкой усмешкой молча рассматривал его.

— Ну что, господин теневой генерал, — наконец сказал он, — мне нужны списки руководства тайного ордена иезуитов.

— И только? — усмехнулся Лойола.

— Можно списки всего ордена.

— Ищите.

Уже искали! Весь дом перерыли. Пусто!

— Сегодня приговорены к смерти пять человек. Если я не получу списки — они умрут.

— Что ж, они встретятся с тем, кто их утешит. Смерть временна.

— Да, конечно. Они умирают, приняв причастие Третьего Завета.

Я решился поднять глаза. Лойола слегка побледнел.

— Не все, — негромко произнес он.

— Да. У тех, кто отказывается, я забираю души. Я не могу допустить их гибели.

— Ты сказал, — Лойола перевел взгляд на ме