Book: Формула смерти



Формула смерти

Андрей ВОРОНИН

СЛЕПОЙ: ФОРМУЛА СМЕРТИ

Глава 1

Каждый год ранней весной, когда на Москву обрушивались последние снегопады, когда на улицах столицы рвал растяжки и раскачивал рекламные щиты порывистый ветер, Николай Матвеевич Горелов испытывал волнение. Его охватывали смутные предчувствия, он начинал всерьез задумываться о смысле жизни. А надо сказать, жизнь его в последние десять-двенадцать лет складывалась не лучшим образом. Финансирование академическому институту, в том числе и лаборатории, где работал Горелов, выделялось минимальное, а то, случалось, и вовсе платили лишь зарплату, на научную же деятельность, на фундаментальные исследования денег попросту не оставалось.

Поначалу доктор наук, лауреат Государственной премии Николай Матвеевич Горелов не впадал в уныние, он писал письма в научный совет, забрасывал начальство служебными записками, но все его выстраданное красноречие, убийственные аргументы, сотни страниц с проектами реорганизации лаборатории имели нулевой эффект. Письма, отосланные на самый верх, неизменно возвращались в институт. Горелова приглашал к себе в большой кабинет директор и, постукивая карандашом по столу, говорил одно и то же:

– Николай Матвеевич, друг ты мой сердечный, не рви душу ни мне, ни себе, потерпи, пожалуйста, еще немного, а там, возможно, наши дела наладятся.

Николай Матвеевич Горелов, новоиспеченный доктор наук, блестяще защитивший диссертацию по вирусологии, принял лабораторию пятнадцать лет тому назад. Тогда в ней работали тридцать девять человек, из них – семь докторов наук, пятнадцать кандидатов. Коллектив мощный. Теперь же в стенах лаборатории влачили существование четырнадцать человек, из них лишь четыре доктора и два кандидата. Все остальные, как ни уговаривал их завлаб, что ни сулил, какие перспективы ни расписывал, ушли искать лучшей жизни: есть и пить приходится не в перспективе, а в дне сегодняшнем. Кто-то подался в бизнес, кто-то ушел на пенсию.

В институте с тех пор сменилось два директора. Вместе с ними исчезли и последние иллюзии. В последние годы о каких-то серьезных исследованиях говорить вообще не приходилось, наука оказалась в загоне. Результаты исследований, экспериментов, которые на голом энтузиазме пытался ставить доктор наук Горелов, никого в России не интересовали, государству они стали не нужны. Правда, на Западе статьи доктора Горелова с удовольствием печатали в престижных журналах, а ссылками на его исследования пестрели самые свежие книги по вирусологии. Год от года Горелов ждал и надеялся, что о его лаборатории вспомнят, одумаются.., но чем большие надежды питаешь, тем сильнее разочарование.

Начало – рождение нового – одновременно есть и конец – смерть старого. Рождение и смерть не могут не волновать, они самые сокровенные тайны жизни. Умирает зима, и рождается новая жизнь следующего года. Именно в первые дни марта Николай Матвеевич задержался на работе. Он сидел перед компьютером в своем маленьком кабинете. Давно не крашенные стены от пола и до лепного карниза прикрывали полки, заставленные в два ряда книгами, подшивками журналов, папками. По папкам при желании можно было изучать ассортимент отечественной торговли за последние двадцать лет: в махоньком кабинетике была представлена вся номенклатура – толстые, тонкие скоросшиватели, мягкие, твердые, матерчатые и пластиковые.

Николай Матвеевич задержался не просто так, он просматривал результаты последнего эксперимента, который вели его сотрудники. Не часто выдавались такие дни, обычно просматривать было просто нечего. Результаты казались ученому любопытными, и Николай Матвеевич Горелов улыбался.

В дверь постучали. Он оторвал покрасневшие глаза от монитора и негромко произнес:

– Войдите! – и тут же взглянул на часы. Была половина девятого. – Господи, как быстро летит время!

В кабинете появилась молодая миловидная женщина в очках без оправы.

– Николай Матвеевич, гляньте, пожалуйста, сюда, я нашла ошибочку, – Екатерина Олеговна Маслицина, кандидат наук, работающая над докторской, держала в руках тонкую прозрачную папку.

– Екатерина Олеговна, я лучше на вас посмотрю, что мне цифры!

Женщина улыбнулась загадочно и ласково. К Горелову она относилась не просто с уважением, а с восхищением.

– Присаживайтесь, голубушка.

Екатерина села, забросила ногу за ногу. Профессор Горелов не удержался, мельком взглянул на округлое колено сотрудницы, устыдился собственной слабости и, опустив очки на глаза, принялся просматривать цифры.

– Я не нахожу здесь ошибки, Екатерина Олеговна, это всего лишь погрешность, на конечный результат она не повлияет.

– Вы так думаете, Николай Матвеевич? – в голосе послышались томные нотки.

– Я в этом уверен. А вы нет, Катя?

– Я думаю, именно эта погрешность и дает на выходе лишних семь пунктов.

– Для погрешности это очень много. Реакция не может ускоряться до такой степени. Цифра, вычлененная вами, для меня не нова: доктор Клейман из Колумбийского университета заметил ее раньше нас с вами. Три года назад на конгрессе в Женеве я к нему подходил с таким же замечанием, как и вы.

– И он доказал вам несостоятельность подозрений в грязном эксперименте?

– Я был вынужден с ним согласиться. Екатерина, хотите травяного чая? А может, кофе?

– Николай Матвеевич… Я не стою вашего времени, – улыбнулась женщина – Не скромничайте, вы молодец, что обнаружили несовпадение, и не ваша вина, что оказались в этом не первой. Вы можете выпить кофе, а я – чаю. Позвольте за вами поухаживать, – доктор Горелов выбрался из-за письменного стола, помыл руки и взялся готовить чай.

– У меня есть шоколад. Кстати, вы читали, Николай Матвеевич, что шоколад содержит фермент, способствующий выработке гормона счастья, и те люди, которым счастья не хватает, должны есть шоколад?

– Не читал и не верю. Полная чушь. Если счастья нет, то никакой шоколад не поможет.

– Зря.

Екатерина вытащила из кармана длинную узкую шоколадку, разломала ее на дольки и лишь потом зашелестела фольгой, развернула обертку и положила угощение на маленький столик. Николай Матвеевич Горелов приготовил чай и кофе. Обычно пил он без затей и изысков, но появление красивой женщины заставило профессора вспомнить о приличиях. Напитки он подал на маленьком подносе, под чашками стояли блюдца.

– В вас погиб хороший официант.

– Если и погиб, то плохой. Я люблю работу больше, чем деньги.

– Это вам так кажется. Кроме денег существуют и другие соблазны: слава, известность…

– Почему я до сих пор здесь, надеюсь, понятно. Я уже человек старый, материал, так сказать, отработанный, мне скоро шестьдесят стукнет. Но вы-то, молодая, красивая, почему сидите на работе? Почему не гуляете, не спешите на свидание, не наслаждаетесь весной? – Горелов осекся. – Хотя какая это весна? Слякоть и холод. Я запрещаю вам хоронить себя в стенах лаборатории!

Катя махнула рукой, на пальце сверкнул перстень с довольно крупным бриллиантом, сверкнул ярко, пронзительно. Доктор Горелов прекрасно разбирался в вирусах, микробах, в их штаммах, в тонкостях биохимии и в прочих научных заморочках, но только не в бриллиантах, так же как не понимал ровным счетом ничего и в модной одежде, и еще во многих вещах. Он был фанатично предан науке и отдавал ей всего себя без остатка. На что-либо другое, кроме науки, времени у него не оставалось, да и сил тоже. А между тем колечко на безымянном пальце левой руки стоило немало. Денег, уплаченных за перстенек, с лихвой хватило бы на пару дорогостоящих экспериментов с недешевыми реактивами. Но откуда это было знать доктору наук, профессору Горелову?

– Некуда мне спешить, никто меня не ждет, Николай Матвеевич.

– Этого быть не может! Вы такая красивая, талантливая, обаятельная, все при вас. По-английски говорите, как поете.

– Ну и что из того, Николай Матвеевич, а счастья нет. Нет сейчас умных и богатых мужчин. Никому не нужна супруга, которая дни и ночи проводит в лаборатории и библиотеке.

– Да ладно уж, бросьте! Есть такие мужчины, просто вам, наверное, Катенька, лень их искать.

– Мне просто жаль тратить на бесполезные поиски время. Такие поиски сродни изобретению вечного двигателя или машины времени.

– И напрасно! Молодость уходит. Еще школьником мне очень хотелось изобрести вечный двигатель, две общих тетрадки исписал. В университете всерьез готовил доклад на тему принципиальной возможности создания машины времени. Жалею, что теперь разуверился в собственных выкладках. Знаете, если бы я мог вернуть время своей молодости, то, поверьте, я построил бы свою жизнь немного иначе.

– Не верю, – сказала Екатерина, глядя в глаза шефу.

– Вот вы не верите. Какие у вас основания мне не верить?

– Я вас давно знаю, Николай Матвеевич, ничего-то вам не надо, кроме вирусов и сред их обитания. Вы на них завернуты, они – ваша жизнь. Вы их изучаете и знаете куда лучше, чем окружающих вас людей.

– Может, Екатерина, вы и правы, а может, нет, – профессор пил чай и любовался молодой женщиной. – Катя, несмотря на мерзкую погоду, не забывайте, весна начинается, сегодня первый ее день по календарю.

– Откуда вы знаете, какой сегодня день? В лаборатории часто подшучивали над шефом, он иногда абсолютно выпадал из реальности, мог в воскресенье прийти на службу, перепутать времена года. Потому и было удивительно, что Николай Матвеевич в курсе того, какое сегодня число.

– А вот и знаю, Катенька! Сегодня первое марта, я на компьютере посмотрел, когда файл сохранял.

Катя рассмеялась:

– Как-нибудь летом я настрою вам дату на январь. Не верьте ни компьютерам, ни женщинам. Скажите, Николай Матвеевич, почему вы не уехали за границу? Предложений же было видимо-невидимо?

– Что было, то было. И в Швейцарию приглашали в свое время, и в Сорбонну, и в Америку, и в Южную Африку.., я все даже припомнить не смогу. Предложения соблазнительные, повсюду предлагали возглавить лабораторию. И знаете, – в сердцах произнес доктор Горелов, – может, если бы я уехал, то стал бы лауреатом Нобелевской премии. Это я шучу, – лицо Николая Матвеевича Горелова вмиг сделалось грустным, глаза сразу запали, губы сложились в скорбную улыбку. – А пара человек, моих однокурсников, живут за границей, звонят, поздравления присылают, свои лаборатории имеют. Денег на эксперименты им выделяют, Катя, вы даже представить не можете сколько – миллионы долларов! Представляете, миллионы! А нам на весь институт, на двести восемьдесят человек, даже зарплату еле наскребают. Чтобы мы работали и результат давали, надо совсем мало! Хороший автомобиль, говорят, больше стоит.

– Да уж, ничего не поделаешь.

– А вас-то, Катенька, что здесь держит?

– Не знаю, Николай Матвеевич. Наверное, на вас насмотрелась, вот и не могу совратиться, – женщина лукавила, но настолько искусно, что немолодой профессор этого даже не уловил.

– Вот уже и девять часов вечера, – сказал он. Катя поднялась:

– Что ж вы шоколад не ели? – – Если счастья нет, то шоколадом его не добавишь.

– Напрасно вы так, – она взяла дольку шоколада, поднесла к губам и перед тем, как положить в рот, спросила:

– Вы сейчас домой?

– Да, Катенька.

– Как супруга?

– Ничего, только приболела. У нее всегда по весне давление начинает прыгать, суставы болят.

– Может, ей какие-нибудь лекарства нужны? Так скажите, Николай Матвеевич, у меня есть возможность достать их за бесценок.

– Это возраст. А от возраста, скажу вам честно, по себе знаю, никаких лекарств нет, разве что сто граммов коньяку перед сном. Вот и все. Это самое лучшее лекарство. Но овес нынче дорог, не укупишь, – пошутил Горелов, глядя на стройную красивую женщину в белом халате, – приходится обходиться бренди.

Ученый отключил компьютер. Но женщина не уходила, она стояла в открытой двери и смотрела на шефа.

– Извините, Николай Матвеевич, – мягко произнесла Екатерина.

– Да.., что такое?

– Вы были на похоронах Бориса Исидоровича?

– Да, – снимая очки и протирая линзы, ответил Горелов. – Был. Все больше и больше хороших ученых уходит в мир иной.

– Вы, кажется, с ним работали?

– Не только работал, Катя, мы дружили семьями. А потом как-то жизнь нас развела. Но, скажу вам, Смоленский был настоящим ученым – от Бога. Зря он ввязался в эти совместные программы…

– В какие?

– Разве вы не знаете? Он биохимик, все свои открытия совершил на стыке наук: микробиологии и органической химии. Очень интересные разработки делал. Чего только стоит концепция биохимического оружия! До него никто этим не занимался. Но последние семь лет он работал над уничтожением биологического и химического оружия. Под что деньги американцы дали, тем и занимался. Наши предшественники разработки вели не покладая рук, и государство столько оружия наделало, что теперь никто не может разобраться, как всю эту дрянь уничтожить. Какие деньги вбухали, миллионы и миллионы! А теперь вся их работа коту под хвост, сейчас уничтожают. Я до сих пор не могу понять Смоленского. Он сделал величайшее открытие, но не довел его до конца, изготовил пробную партию субстрата, а потом купился на американские деньги. Конгресс выделил под его имя грант на уничтожение российских запасов химического оружия. Этим мог бы заниматься выпускник химфака, а не гениальный ученый. Но Смоленский предпочел деньги…

– Если можно, каков принцип придуманного им биохимического оружия?

– В советские времена вас бы за такой вопрос вызвали в КГБ, но вы специалист, и теперь секрета в самой концепции нет, он в деталях, в технологиях. Принцип такой же, как и в вашем примере с шоколадом. В шоколаде присутствует фермент, стимулирующий выработку гормона счастья в организме. Такова же механика и биохимического оружия, в самом заряде – веществе – нет ни одного микроорганизма, ни одного вируса, он стерилен. Заряд – это среда, стимулирующая развитие определенных видов вирусов или бактерий. Она наподобие детонатора в гранате – запускает цепную реакцию, которую потом уже не остановить. Достаточно нескольких литров, попавших на благодатную почву, и начнется эпидемия… Но работа не была доведена до конца, только пробная партия изготовлена, ее нельзя было запускать в производство. Сдали ее на склады и ждали, когда Смоленский двинет дело дальше. До совершенства, универсальности не хватало трех-четырех «шагов»… Вы, я вижу, рассеянно меня слушаете, думаете о другом, а спросили лишь из вежливости?

– Что с ним случилось? Неужели это правда?

– Что именно?

– Разное рассказывают.

– Не знаю, мне тяжело сказать. Но смерть академика непонятна.., во многом даже загадочна. Я, конечно, склоняюсь к тому, что это был несчастный случай, с любым может такое случиться. А почему, Катя, вы о нем спросили?

– Борис Исидорович, царство ему небесное, приглашал меня участвовать в его программе уничтожения запасов химического оружия.

– И правильно сделали, что не пошли, – доктор Горелов улыбнулся, глядя на привлекательную женщину, на ее стройные ноги, на длинную шею, высокую грудь. – Вам, Екатерина, фотомоделью бы работать.

– Бросьте, Николай Матвеевич, вы меня в краску вгоняете, – она искусно изобразила смущение и покинула кабинет.

«Хороша! Сбросить бы мне лет двадцать или ей добавить десяток, – подумал доктор Горелов, – я бы за ней приударил. Такая женщина – и не замужем. Эх, где мои семнадцать лет?» – волнение охватило заведующего лабораторией. Он потер ладонь о ладонь, взглянул на свое отражение в зеркале, висевшее над умывальником, а затем ехидно сморщил губы.

– Мерзкий старик, – сказал он, глядя в зеркало, – и тебя, дурака старого, туда же потянуло. А Смоленского жаль… Светило. Правда, последние лет десять он наукой напрямую не занимался, эксперименты оставил. А ведь мог бы, голова была светлая. Но каждому свое.

Екатерина Маслицина тем временем вытащила из сумочки трубку мобильного телефона, переложила в карман белого халата и направилась в женский туалет. Убедившись, что рядом никого нет, набрала номер и когда услышала мужской голос, сухо сообщила:

– Да-да, домой, прямо домой. До встречи, – и отключила телефон.

Она вымыла руки, тщательно и аккуратно вытерла салфеткой кончики пальцев, осмотрела ухоженные ногти, полюбовалась блеском бриллианта в перстне и покинула туалет.

Доктор биологических наук Николай Матвеевич Горелов сдал на сигнализацию свой кабинет, расписался в журнале и, подняв воротник драпового пальто, нахлобучив на глаза шапку, вышел на улицу. Пронзительный ветер с дождем ударил ему в лицо.

– Ну погодка! – глядя на сверкание капель в луче фонаря, чертыхнулся Николай Матвеевич, направляясь к своим «Жигулям».

Он открыл машину, прогрел двигатель и сказал, обращаясь к автомобилю:

– Теперь поехали домой, трогай, милый, – автомобиль вырулил на полосу. – Проклятый гололед! – холодея и вздрагивая при каждом заносе, бормотал Горелов, вцепившись в баранку. – Ох, лучше бы я на троллейбусе поехал. Вот незадача! Резина старая, машина добитая, тормоза ни к черту, надо быть повнимательнее.



Он аккуратно вел свой «жигуленок», ехал медленно. Дворники судорожно дергались, еле успевая смахивать капли с ветрового стекла, влага тут же превращалась в ледяную корку. Покрытый льдом, укатанный машинами асфальт превратился в зеркало, отражающее темное небо.

Когда до дома ученого оставалось два квартала, на полосу, по которой двигались «Жигули» Горелова, въехал новенький дорогой «Мерседес». В салоне машины находились двое: водитель и пассажир на заднем сиденье. «Мерседес» сверкал, словно только-только выехал из автосалона.

«Вот это машина! – подумал Горелов, наблюдая за тем, как уверенно „мере“ останавливается, как плавно трогается с места. – Вот загляденье!»

У светофора Горелов держался на отдалении от «Мерседеса» – метрах в десяти. Сзади посигналили. Вишневые «Жигули» Горелова приблизились к «Мерседесу».

«Ну вот, сейчас перекресток, затем еще квартал. Там поверну направо и через пять минут буду дома», – с облегчением, ужасно измотанный скользкой дорогой, подумал Горелов.

У перекрестка случилось то, что и должно было в конце концов случиться. Резко полыхнул желтым светофор, шипованный «Мерседес» замер как вкопанный, а вишневые «Жигули» на лысой резине скользили вперед. Доктор Горелов даже не попытался вывернуть баранку вправо, машина не слушалась руля, «Жигули» шли вперед. Глухой удар остановил машину: задний фонарь роскошного серебристого «Мерседеса» разлетелся вдребезги, сорванный бампер загремел на асфальт. «Жигули» развернуло.

– О господи! – еще крепче сжимая баранку, произнес Николай Матвеевич Горелов.

Его шапка упала на приборную панель, седые пряди прилипли к мокрому лбу.

Водитель «Мерседеса», дюжий детина в черном пиджаке и белой рубахе, выскочил из автомобиля и со зверским лицом бросился к «Жигулям». Буквально вырвал дверь и несколько мгновений смотрел на Горелова.

– Дед, да ты что, охренел!? Не видишь, впереди машина? Куда летишь?

– Извините, пожалуйста, виноват… – выдавил из себя Горелов.

– Я тебя урою, закопаю! Ты мне машину изувечил, новую машину! – водитель «Мерседеса» схватил Горелова за плечо, вытащил из салона и, вцепившись в борта пальто, принялся трясти, тряс так сильно, что подошвы ботинок Николая Матвеевича отрывались от земли. – Я тебя сейчас убью!

– Извините, пожалуйста, – бормотал Горелов, уже понимая, что эта фраза находится за пределами понимания подобного типа, а если он что-то и улавливает, то больше злится и заводится.

– Ездят уроды по городу! Сидел бы дома, чай пил. Какого черта ты на дороге делаешь? Ты что, не видел, красный уже загорался?

– Видел, понесло, гололед…

– Мне плевать! Гололед, наводнение.., смотреть надо!

Наверное, водитель «мерса» прямо на дороге и расправился бы с доктором наук Гореловым, но спасение пришло оттуда, откуда профессор его и ждать не мог. Задняя дверца побитого серебристого «Мерседеса» открылась, и на дорогу вышел мужчина в черном пальто, в костюме и галстуке. Мужчина был немолодой, лет пятидесяти.

– Хватит, – резко сказал он. Водитель «Мерседеса» тотчас опустил руки, хотя и продолжал шептать проклятия.

Мужчина осмотрел свою машину, присел на корточки, поддерживая полы длинного пальто, и произнес:

– Да-с, неприятности. И у вас, смотрю, неприятности, – разглядывая разбитый передок «Жигулей», бесстрастно произнес он. – Как же это вы так неосмотрительно ехали? И резина, смотрю, у вас ни к черту.

– Все гололед виноват, все он, проклятый! Вы уж меня извините. Покрышки давно собирался поменять, но как-то…

– Извинить? – мужчина хмыкнул, посмотрел в бледное лицо Николая Матвеевича. – Извинить, конечно, можно, но ремонт обойдется недешево. Хотя, честно признаться, когда вы в нас впилили, я подумал, что разрушений будет больше.

– Я не хотел, поверьте.

– Охотно верю, кому ж охота и свою машину калечить, и чужую, – мужчина в черном пальто разговаривал очень интеллигентно. Он тут же куда-то позвонил по мобильнику, сказал, что просит его извинить, он задержится, самое большее на полчаса. – Видите ли, у меня встреча. Мы сможем ехать? – спросил он у своего водителя.

– Да.

– Тогда поехали.

– Ас ним что делать? Сейчас менты приедут, – водитель, указал на Горелова.

– А что с ним сделаешь? Мне с ГАИ разбираться времени нет.

– Можно обойтись без автоинспектора? – почти без всякой надежды поинтересовался Горелов.

– Конечно можно. Я сам хотел вам предложить разойтись полюбовно.

– Я все компенсирую.

– Вы это серьезно? – глядя на старенькие «Жигули», спросил мужчина в длинном черном пальто.

– Да, конечно, вот моя визитка, – Горелов трясущимися пальцами вытащил из портмоне скромную визитку, такие же он обычно раздавал на конференциях и симпозиумах, протянул ее хозяину «Мерседеса», на этот раз жест был преисполнен страха.

Незнакомец взял визитку, не глядя сунул ее в карман пальто.

– Надо схему происшествия составить, – суетился Горелов.

– У меня нет на это времени. Я вам позвоню, и мы в спокойной обстановке договоримся.

– Я никуда не исчезну и не стану потом ничего отрицать.

– Я почему-то вам верю.

«Мерседес» с разбитой задней фарой и с примотанным проволокой бампером умчался в ненастную темноту.

Николай Матвеевич Горелов смог-таки добраться до дома на побитых «Жигулях». Он въехал во двор и минут пятнадцать ходил вокруг машины, ощупывал ее: так слепой изучает незнакомый предмет, попавший ему в руки.

Таким образом, в начале марта, в двадцать один пятьдесят доктор наук Горелов, заведующий одной из лабораторий Института микробиологии Академии наук, познакомился с Ахмедшиным Ренатом Ибрагимовичем. Они встретились через несколько дней на нейтральной территории в уютном ресторанчике. Горелов приехал на такси, благо ресторан располагался недалеко от его дома, и сильно тратиться не пришлось.

Ренат Ибрагимович Ахмедшин радушно поприветствовал гостя.

– Николай Матвеевич, как хорошо, что вы приехали. Я уж и не думал, что с вами увижусь в срок, вы ведь человек страшно занятой. Я сразу на визитку не глянул, а потом осмотрелся – думаю, время такого ученого по минутам расписано.

– Да уж, занятой, – смущенно оглядываясь по сторонам, произнес доктор наук. В ресторанах, в театрах – повсюду при большом скоплении хорошо одетых людей Горелову становилось не по себе, хотя супруга и одела его во все лучшее: старомодный добротный костюм с широкими лацканами, десятилетней давности, но почти не ношенные ботинки, купленные за границей, золотистый галстук.

Ренат Ахмедшин выглядел словно со страницы дорогого иллюстрированного журнала, изданного на прошлой неделе.

– Я, знаете ли, Николай Матвеевич, часто бываю в таких местах. Вы не смущайтесь, проходите, это ресторан моего хорошего знакомого, так что мы сможем поговорить спокойно и обсудить все детали нашего дела. Разговора Горелов боялся.

Ренат Ибрагимович провел Горелова в маленький уютный зал на один уже сервированный столик, предложил гостю сесть.

– Николай Матвеевич, что будете пить?

– Я не большой любитель спиртного.

– Я с вами солидарен, я тоже не большой любитель горячительных напитков. У меня, как и у вас, работа, которая требует трезвого мышления.

– Позвольте спросить, Ренат Ибрагимович, чем вы занимаетесь?

– У меня адвокатская контора. Мои сотрудники ведут самые разнообразные дела – от уголовных до сугубо гражданских, готовят документацию для тех, кому это необходимо. Поэтому мне довольно часто приходится бывать в ресторанах. Николай Матвеевич, клиенты всякие попадаются, многим тяжело говорить, пока не выпьют.

– Понимаю, понимаю… – оглядываясь по сторонам, бормотал доктор Горелов.

– Наше дело выглядит следующим образом, – Ахмедшин протянул руку, положил на колени кейс, маленький и изящный, извлек тоненькую папочку, в которой лежал всего один лист бумаги. – Вот, взгляните, это смета ремонта моего автомобиля.

Горелов поправил очки и принялся рассматривать смету. Когда он прочел строку «Итого», холодный пот прошиб ученого, и руки дрогнули.

– Тысяча одиннадцать долларов? Я правильно понял? – прерывающимся голосом произнес Горелов.

– Да, вы правильно поняли. Но я думаю, – сказал Ахмедшин, – мы не станем сейчас акцентировать внимание на деньгах. Сумма минимальная и подъемная. Для меня большая честь познакомиться с вами. Вы известный ученый, бываете за границей, ваше имя на слуху.

Пока Ахмедшин произносил пространные фразы, Горелов лихорадочно соображал, где взять тысячу долларов. Дома у него лежали деньги – НЗ, четыреста долларов, отложенные на черный день. Если напрячься, он смог собрать и тысячу, одолжив у друзей и знакомых, но ведь деньги, взятые в долг, всякий порядочный человек обязан вернуть. А вот как их вернуть, где взять – это проблема.

– Не напрягайтесь вы, Николай Матвеевич, – журчал Ахмедшин, – давайте забудем о деньгах, просто посидим, поговорим. Замечательный французский коньяк, – Ахмедшин взял бутылку, повертел ее в руке. – Посмотрите, какая прелесть! Вы любите коньяк, Николай Матвеевич?

– Да, уважаю, – тихо отвечал ученый.

– Тогда с него и начнем, – Ахмедшин разлил коньяк по рюмкам. – Ваше здоровье, Николай Матвеевич.

Мужчины чокнулись. Разговор оживился лишь после третьего дринка. Немолодой ученый порозовел лицом, руки перестали дрожать. Он свыкся с обстановкой, и Ренат Ибрагимович показался ему человеком приятным во всех отношениях, обходительным, удивительно вежливым и выдержанным. Они говорили обо всем и ни о чем: о скверной погоде, о политической ситуации, о науке, о юриспруденции, о законах, о национальном доходе, о финансировании науки, скудном и убогом. Они ни во что не углублялись, скользили по поверхности, перепрыгивая с одной темы на другую. Звучала негромкая музыка, коньяк был отменный.

И Николай Матвеевич расслабился, сумел-таки забыть о деньгах. Он расстегнул пиджак, немного ослабил узел галстука. Ренат попросил разрешения у гостя закурить. Он предложил дорогую сигарету Горелову, но тот сперва отказался.

– Я, знаете ли, со студенческих лет не курю, но по такому случаю…

– Может, если не курите постоянно, то и не стоит рисковать?

– Стоит.

– Вы уточняли, – щелкнув зажигалкой, осведомился Ахмедшин, – во что обойдется ремонт вашей машины?

– Я даже боюсь спрашивать. Сперва расплачусь за ремонт вашей, а уж потом…

– Как же вы без машины?

– Это мои проблемы.

– И все же. Если честно?

– Без машины я как без рук. Раньше мог сидеть на работе допоздна, зная, что на моей старушке в любое время домой доберусь, а сейчас плохо.

– Знаете, что я вам скажу, Николай Матвеевич, главное в жизни не деньги, а общение, встречи с интересными людьми. У меня много знакомых, самых разнообразных, из всех слоев общества. Не так давно я оказал услугу владельцу, а вернее, учредителю…

– Учредителю чего, позвольте спросить?

– Автосервиса, Николай Матвеевич. Так что вашу машину он с удовольствием приведет в порядок, причем безвозмездно.

– Такого теперь не бывает.

– Только теперь такое и случается. Возьмет и починит. Завтра утром, если вас не затруднит, будьте дома в восемь. Вас это устроит?

– Я не совсем понял, Ренат Ибрагимович…

– Они приедут, заберут ваш «жигуль», а через пару-тройку дней привезут назад и поставят на то же место. Только дайте им ключ.

– А документы?

– Пустяки, – небрежно махнул рукой Ахмедшин. – Какие документы, они для меня сделают все. По жизни мне люди обязаны.

– Извините, это не криминал?

– Успокойтесь, никакого криминала. Дело касалось возврата кредитов, взятых в банке. Две большие фирмы выясняли миллионный спор. Моя фирма занималась этим делом два с половиной месяца, и мы смогли доказать, что все законно. А то, что нарушений со стороны учредителей мелкого автосервиса, проходившего по делу эпизодически, нет, оказалось побочным продуктом моей фирмы. Случайность, я построил стратегию защиты по принципу отслеживания аналогичного дела, по которому банк не предпринял никаких шагов. Они потом готовы мне были ноги целовать. Давайте еще по глоточку? – разливая по бокалам коньяк, произнес Ахмедшин.

Когда бутылка была допита, Николай Матвеевич уже плохо себя контролировал, ведь его норма – сто граммов недорогого армянского коньяка, а тут полбутылки, хотя еда была обильная и вкусная. Но такое количество алкоголя для нетренированного ученого оказалось слишком большим. Он смотрел на Ахмедшина влюбленными глазами, ведь тот на его глазах порвал калькуляцию на ремонт «Мерседеса» и настойчиво попросил Николая Матвеевича Горелова забыть о неприятном дорожно-транспортном происшествии, которое случилось намедни.

Горелов буквально растаял, с его губ не сходила приятная улыбка, он слушал Ахмедшина так, как школьник слушает любимого учителя. Тот увлекательно рассказывал ученому о таких тонкостях судебных дел, которые даже в голову Горелову прийти не могли.

Дважды появлялся официант, приносил новые блюда. Ахмедшина в этом ресторане знали, официант прислуживал угодливо, с нескрываемым почтением.

– Вот, Николай Матвеевич, – Ахмедшин извлек дорогую, но исполненную со вкусом визитку и подал доктору наук, – если возникнут какие-нибудь проблемы по юридической части у вас или у вашего института, обращайтесь, не пожалеете.

Горелов вертел в пальцах твердый гладкий листок пластика. Ахмедшин смотрел на ученого, загадочно улыбаясь.

– Нравитесь вы мне, Николай Матвеевич. Я давно не встречался с настоящими учеными, которые, как вы, фанатично преданы своему делу. Кстати, что вы изучаете в своем институте?

– Думаю, вам это будет неинтересно.

– Ну а это, вообще, хоть важно для науки, для государства?

– Несомненно! – воскликнул Горелов. – Еще как важно! Я вирусолог – изучаю вирусы, вывожу штаммы, моделирую процессы их поведения и размножения… Именно моделирование процессов представляет наибольший интерес.

– Извините, Николай Матвеевич, я ничего в этом не понимаю. Если можно, то немного подробнее и популярнее. Для меня все то, о чем вы говорите, – настоящая абракадабра. Вы уж меня извините.

– Да что вы, конечно, Ренат Ибрагимович.

Это лишь на первый взгляд все выглядит сложно и запутанно, а если вдуматься и начать изучать, выстраивать графики, схемы, алгоритмы, то все, поверьте, становится на свои места. Поведение всего живого подчиняется одним и тем же законам. Люди, поверьте, мало чем отличаются от самых малых своих братьев – бактерий. Но вирусы – они не совсем живые, они скорее кристаллы… Они иной мир, иная цивилизация…

И минут тридцать доктор наук Николай Матвеевич Горелов страстно объяснял тематику разработок и экспериментов, которые проводит его лаборатория. Он, не стесняясь, поливал государство, которое упускает столь необходимую и важную для человечества тему.

– Знаете, Ренат Ибрагимович, на Западе за подобные исследования платят огромные деньги. А мы бедны как церковные мыши, иногда на простые реактивы нет денег. Иногда мои сотрудники тратят деньги на элементарный спирт, представляете, до чего дошли! Раньше, двадцать лет назад, мы процветали, вырвались вперед планеты всей. Были сделаны великолепные наработки, в нашей области трудились настоящие светила отечественной микробиологии, вирусологии, генетики, – и доктор наук принялся перечислять фамилии ученых, их, как ему казалось, должен знать всякий мало-мальски образованный человек. – Я в свое время встречался с лауреатами Нобелевской премии, – он опять перечислил несколько фамилий западных ученых, – они и сейчас в Америке, продолжают заниматься исследованиями. А мы остановились. Как началась перестройка, так все и замерло, как будто результаты никому не нужны. Но поверьте мне, Ренат Ибрагимович, пройдет еще несколько лет, и тогда все поймут: вот оно, рядом было, мы держали в руках великие открытия, но не смогли их сделать лишь потому, что не хватило каких-то нескольких миллионов рублей. Представляете, несколько миллионов рублей не хватило для того, чтобы спасти человечество от страшной заразы!

– Неужели все так серьезно?

– Да, еще более серьезно, чем я вам докладываю, намного более серьезно. Вот академик Смоленский, я упоминал его фамилию, недавно ушел из жизни. Трагическая смерть, глупая – упал с балкона. Представляете, семидесятилетний мужчина упал и разбился. Это какая же потеря для науки!

– А он что, Смоленский, действительно был большим ученым?

– Да, знаете ли, ему, в отличие от меня, деньги государство выделяло: и наше, и американское. Правда, занимался он тем, что уничтожал то, что сделал сам и другие.

– Не совсем понял, чем таким занимался?

Что уничтожал академик?

– Биологическое оружие – чуму, оспу, лихорадку и самые последние разработки. Потом его переключили на уничтожение химического оружия. У нас же запасов видимо-невидимо, склады ломятся. В свое время, после войны, наделали всего этого и делали, делали, делали… – стуча вилкой по тарелке, Горелов повторял одно и то же слово. Он говорил так долго, что Ренат Ибрагимович даже начал оглядываться по сторонам. – А теперь взялись уничтожать. Но разве можно уничтожить за год, за два, за три то, что делалось пятьдесят лет? Это нереально. И Смоленский это понимал, он говорил, надо десять или двадцать лет, надо миллионы долларов для того, чтобы безболезненно уничтожить все запасы оружия и не потерять при этом научный потенциал, накопленный страной.



– А сам-то он чем занимался до этого?

– Кто?

– Смоленский.

– А-а-а… Борис Исидорович, царство ему небесное, в свое время сделал несколько крупнейших открытий. Лет пятнадцать результаты его исследований были закрыты, засекречены до невозможности. Даже ученые, его коллеги, не знали о том, что сделал Смоленский, не знали ровным счетом ничего и бились как рыба об лед, пытаясь открыть открытое, тратили государственные денежки. А то, что это уже существовало, сделано, спрятано, законсервировано и разрабатывалось, никто даже представить не мог. А Смоленский, царство ему небесное, ходил и смеялся, подкалывал нас. Поэтому его и не любили, когда узнали. Он, конечно, не виноват, железный занавес, понимаете ли, холодная война, враги вокруг… Целые научные институты работали, бились над проблемой, решение которой уже существовало! И ученые не догадывались об этом. Ни наши, ни зарубежные. Естественно, он не мог никому ничего рассказать, но и вести себя так он тоже не имел права. Есть же научная этика. Вот поэтому коллеги-биологи его не любили, считали хитрым, безмерно хитрым.

– Все это очень интересно, Николай Матвеевич. Давайте еще выпьем?

– А что, можно и выпить, – уже немного отрезвев, сказал Горелов. – Запросто!

Появился официант с еще одной бутылкой французского коньяка.

– И кофе, пожалуйста, – попросил Ахмедшин, глядя в лицо официанту.

Вторая бутылочка коньяка и чашечка грамотно приготовленного кофе сделали доктора наук Горелова еще более разговорчивым. Правда, говорил он уже не так связно, иногда терял нить разговора, перескакивал с темы на тему. Ахмедшин слушал своего нового знакомого внимательно, иногда подбадривал его, и речь Горелова лилась бурным потоком.

– Я профан и потому могу задать идиотский вопрос. Вы, Николай Матвеевич, последний из могикан в России, кто еще всерьез занимается вирусами?

– Что вы, есть еще люди, такие же фанаты, как я, сумасшедшие, завернутые. Мы не можем остановиться, работаем и работаем, хотя перспектив нет никаких. Но мой конек не сами вирусы, а среды их обитания. Смоленский меня «заразил» этими исследованиями.

– И кто же они – самоотверженные? – Есть доктор наук Комов – ученик Смоленского. Это, я вам скажу, большой ученый с большой буквы, с заглавной буквы. Он сделал многое и продолжает делать, ему равных, наверное, сейчас нет. – Горелову показалось, что Ахмедшину знакома фамилия «Комов», но тут же он подумал:

«Откуда?»

– Он молод?

– Для большого ученого – молод, ему за пятьдесят. Живет не в Москве, в Новосибирском отделении Академии наук. Оттуда и не выезжает.

– Я думал, секретности советского образца пришел конец.

– Кое-какие правила еще действуют. Большей частью по инерции.

– Вы сами за границей бывали? Выездной?

– О да, – радостно воскликнул ученый, – и не единожды. Симпозиумы, конференции… Но там, как правило, не совсем те вопросы, которыми я занимаюсь вплотную, там проблемы ставятся широко.

– Вас выпускали из страны без особых проблем?

– Это отдельный разговор, как нас выпускали и выпускают.

– И почему вы здесь, а не где-нибудь в Колумбийском университете?

– Стар я уже, – с грустью произнес Горелов, – куда уж мне ехать? Да и знаете, Ренат Ибрагимович, родина – как мать. Больную мать настоящий сын бросить не сможет.

– Хорошо говорите, – произнес Ахмедшин. – Давайте еще выпьем по капельке?

– С удовольствием.

Мужчины выпили. Ахмедшин взглянул на дорогие часы, затем на нового знакомого.

– Да, да, надо спешить. Мне завтра на работу, думаю, и вам.

– Конечно, работа – святое! Мужчины поднялись.

– Расплатиться же надо! – воскликнул Горелов, глядя на стол и хватаясь за бумажник.

– Не волнуйтесь, Николай Матвеевич, это моя проблема, я вас приглашал.

Появился официант, и Ренат Ибрагимович Ахмедшин извлек из портмоне кредитную карточку, подал официанту.

– Только быстро.

– Нет проблем.

Официант вернулся через две минуты, отдал кредитку, и Ренат Ахмедшин, держа под локоть изрядно выпившего ученого, покинул ресторан. Он завез доктора Горелова прямо к дому на черном «БМВ», за рулем которого сидел тот же водитель, что и первого марта за рулем «Мерседеса».

Когда Горелов скрылся в подъезде, Ахмедшин открыл изящный плоский кейс.

– Порядок, – сказал он и, тронув за плечо водителя, коротко бросил:

– А теперь, Тимур, едем домой. Устал я от этого психа.

* * *

Ровно в восемь утра мучавшегося от головной боли доктора наук Николая Горелова разбудил настойчивый звонок. Он с трудом добрел до двери, открыл. На пороге стояли двое мужчин в оранжевых форменных комбинезонах.

– Господин Горелов? – спросил молодой мужчина, глядя на помятое лицо ученого.

– Да, это я, – с трудом двигая языком во рту, ответил Горелов.

– Мы приехали забрать ваш автомобиль.

Темно-вишневые «Жигули» во дворе – ваша машина?

– Что? Автомобиль.., забрать? – с недоумением повертел головой доктор наук, с трудом припоминая вчерашний разговор.

– Нам сказали, что вы в курсе.

– Да, это моя машина, но она разбита.

– Вот, вот. Дайте документы, распишитесь вот здесь, – второй мужчина в оранжевом комбинезоне открыл папку и подал ее Горелову. Тот, ничего не понимая, дрожащей рукой поставил подпись. – Мы забираем ваш автомобиль и через три дня его вернем.

– Да, хорошо, – с трудом вспоминая вчерашний вечер, шевелил языком Николай Матвеевич.

Он подбежал к окну кухни и глянул во двор. Его «Жигули» с помятым передом, оторванным бампером и разбитой фарой уже подцепил автопогрузчик. Через пять минут оранжевая машина с мигалками покинула двор, увозя «Жигули».

– Ренат Ибрагимович, – произнес Горелов, наливая стакан воды и дрожащей рукой поднося его к губам.

– Что там, Николай? – спросила супруга.

– Все нормально, нашу машину увозят.

– Куда увозят? Кто?

– Я же тебе рассказывал вчера, или ты уже забыла?

– Ты что-то путаешь.

– Ничего я не путаю, – пробурчал Горелов, – сделай мне чай покрепче, с лимоном, а то я на работу опоздаю.

Он попил чая, безо всякого аппетита позавтракал и отправился в лабораторию.

У двери кабинета его встретила Екатерина Олеговна Маслицина.

– Доброе утро, шеф.

– Ой, не доброе утро, Екатерина. Что-то я совсем…

– Что случилось?

– Ничего особенного, вот попал, знаете ли, вчера в ресторан, а без тренировки тяжело. Что у вас?

– Графики хотела показать.

– Займемся этим после обеда.

– Как скажете, Николай Матвеевич, – молодая женщина кокетливо покачала дискетой, на безымянном пальце левой руки сверкнул бриллиантом перстень. – «Да, шеф явно не в форме». – Может, чай? – спросила женщина.

– Если вас не затруднит.

– Конечно!

Она заварила шефу большую чашку крепкого чая и покинула маленький кабинет.

Горелов включил компьютер и уставился в мигающий монитор.

Глава 2

Черная «Волга» с тонированными стеклами и двумя антеннами спецсвязи въехала в Арбатский переулок, узкий и пустынный. После центральных улиц, залитых светом и сияющих рекламой, генералу ФСБ Федору Филипповичу Потапчуку даже показалось, будто он попал в другой город, перенесся в иное время, что жизнь отбросила его лет на двадцать назад в дни, когда он был молод, полон сил и уверен, что завтра для него непременно наступит. В последние годы он иногда стал сомневаться в этом непреложном для молодых факте. Генерал не сразу вышел из автомобиля, огляделся. Он пока еще не мог привыкнуть, что конечная цель поездки находится именно в этом узком, темном и сыром переулке. Но работа есть работа, Потапчук знал: скоро привыкнет и к этому месту, и все действия дойдут до автоматизма, он даже выучит, сколько шагов от арки до угла, от угла до подъезда.

Федор Филиппович взял новенький портфель с заднего сиденья и коротко бросил водителю:

– Стой здесь. Если будет надо, я с тобой свяжусь.

– Хорошо, Федор Филиппович, – моложавый водитель взглянул в зеркальце заднего вида на то, как пожилой генерал с трудом выбирался из машины.

Потапчук аккуратно закрыл дверцу и переложил портфель из правой руки в левую.

«Привычка – вторая натура, – подумал генерал, взвешивая новый портфель, – отвыкну от старого, привыкну и к тебе».

Он шел неторопливо, пару раз оглянулся. Переулок был пуст. Свернул за угол, прошел полквартала, оказался в арке. Постоял минуту, глядя на зажженные окна старых домов.

«Тепло, уютно, хорошо, без забот. А у меня очередная проблема, очередная головная боль».

Генерал взошел на высокое крыльцо, пробежался пальцами по клавишам кодового замка. Он медленно поднимался, делая остановки на каждом этаже, чтобы перевести дух. К пятому этажу Федор Филиппович окончательно выбился из сил и, стоя на площадке, подумал: «И дернул же меня черт выбрать именно такое место. Шестой этаж! Нет чтобы найти где-нибудь местечко на втором этаже. Есть же такие здания в центре города. Да ладно, что теперь думать, если все уже расставлено на свои места».

Он поднялся на маленькую площадку, безуспешно попытался восстановить сбившееся дыхание и дважды коротко нажал кнопку.

Глеб встретил гостя с меланхоличной улыбкой на лице. Он был в свитере с высоким горлом и в джинсах.

– Хороший портфель, Федор Филиппович, – произнес Глеб, принимая портфель из рук генерала ФСБ.

– Не могу к нему привыкнуть, не прирос он ко мне, а я к нему душой не прикипел. Старые вещи всегда ценны, их знаешь, чувствуешь характер, с годами они становятся живыми.

– Не стоит привыкать к вещам.

– Конфуций, – тут же произнес Федор Филиппович. – Я это изречение знаю, в свое время работал по Китаю.

– И где вы, Федор Филиппович, только не работали!

– Да уж, поносило меня.

Глеб принял серый плащ, кепку и пригласил гостя к столу. Потапчук устроился в кресле.

– Понимаешь, Глеб. Старость – она и есть старость. Здоровье не то, чуть влез на твой этаж.

Наверное, то же самое испытывает альпинист, забравшись на Эверест.

– Вы и скажете! Шестой этаж – не Эверест.

– Кому как. Все в мире относительно, Они четверть часа миролюбиво болтали о всяких пустяках, генерал пил чай, а Глеб – крепкий кофе.

Наконец Потапчук поставил чашечку на блюдце и подвинул к себе новый портфель.

– Меня вчера вызывал шеф, разговор состоялся – не из приятных.

– Судя по вашему лицу, да, – улыбнулся Глеб.

– Тебе бы все подкалывать, ничего от тебя не утаишь.

– Вы и не пытались.

– Это точно. С тобой следует быть откровенным, как с врачом или адвокатом, а может, еще более, – Потапчук держал портфель на коленях и не спешил его открывать.

Глеб налил себе еще кофе.

– Где ваш портсигар?

– Портсигар на месте, но он пуст.

– Почему?

– В моем возрасте от вредных привычек приходится отказываться. Не пью кофе, стараюсь не курить…

– Наверное, правильно, – поддержал генерала Сиверов.

– Но портсигар в кармане ношу. Это привычка: засунешь руку в карман, и, если нет портсигара, начинаю нервничать, хотя знаю, сам его выложил…

– В верхний ящик стола, – подсказал Сиверов.

– Откуда знаешь?

– Несложно догадаться.

– Может, тебе известно, что еще лежит в ящике? Ты же у меня в кабинете никогда не был.

– Могу попытаться отгадать: карандаши, точилка, резинка.

Генерал возился с замочком.

Наконец, чертыхаясь, Потапчук открыл портфель:

– Замок новый, привыкнуть к нему не могу.

– Вижу.

Потапчук вытащил толстую серую папку со старомодными тесемками, аккуратно завязанными на бантики.

– Федор Филиппович, зачем вы столько бумаги с собой носите? Сбросили бы все на дискету и принесли. Места много не занимает…

– Это вы, молодежь, привыкли к компьютерам, а я люблю старомодную пишущую машинку, люблю писать чернильной ручкой. Ваши дискеты, диски лазерные, стриммеры-шминнеры – не для меня. Я человек другой формации, я из племени динозавров, которые постепенно вымирают. Таких, как я, осталась дюжина, может чуть больше, во всей нашей конторе.

Глеб молчал, глядя на толстую серую папку в руках генерала.

– Посмотри, потом поговорим.

– Лучше на словах в курс дела введете, чтобы я знал, что смотреть, на что внимание обратить, а что можно пропустить.

– Пропускать ничего нельзя, я отсортировал, принес лишь необходимое, главное. Все документы в десять моих портфелей не влезут, гора бумаг, будь здоров, вот такая, – и Потапчук показал рукой от пола до крышки стола. – И со мной бумаг немало, смотри, Глеб.

Сиверов развязал тесемки, подошел к большому столу в дальнем углу комнаты, зажег свет и принялся разбирать документы. Он просматривал их бегло, скользя взглядом по строчкам, графикам, картинкам, кое-что прочитывал внимательно. Дольше всего задержался на фотографиях. Не досмотрев документы до конца, повернулся к Потапчуку.

– Я сразу подумал, что не все так просто с академиком Смоленским.

– Вот и я, Глеб, подумал так же. Только ты просто подумал, тебе интуиция подсказала, а у меня появились факты. Ты дальше смотри.

Больше четверти часа Глеб стоял над бумагами, затем аккуратно сложил их, завязал тесемки, вернул папку Потапчуку.

– Что я должен делать? Генерал передернул плечами.

– Академик Смоленский был серьезной фигурой, под его программы давали большие деньги. И правительство России выделяло, но больше всего – американцы. Уже получено от американцев и истрачено четырнадцать миллионов долларов на утилизацию и переработку химического оружия, строятся два крупных завода. Теперь Смоленского нет, а все замыкалось на нем, он всем руководил.

– Нет достойной замены?

– Незаменимых, Глеб, как говорили и говорят, не бывает, хотя я с этой истиной не согласен. Надеюсь, ты тоже так считаешь?

Глеб кивнул.

– Всякая потеря невосполнима.

– На Урале была совершена попытка хищения с опытного склада оружия массового уничтожения. Там хранится и химическое, и бактериологическое оружие – пробные партии, – произнес генерал, глядя в глаза Глеба. – Я не берусь утверждать, что это была первая попытка и до нее подобных действий не предпринималось. Сейчас там работают мои люди, я послал трех спецов.

– Что они выяснили? – уточнил Сиверов.

– Попытка пресечена, охрана убила троих в перестрелке. Их фамилии, биографии пока выводят на Чечню и Дагестан. Учет на опытном складе хреновый, вообще никакой. Последний раз хранилище вскрывали и производили опись год назад. Мы пытаемся свести все воедино и выяснить, совершались ли хищения до того злополучного раза.

– Почему им не дали похитить? Знали бы, что именно им надо. Вышли бы на цепочку и выяснили, кто стоит за похитителями.

Потапчук улыбнулся и сделал движение руками, более красноречивое, чем любая фраза:

– Если бы мы занимались этим делом с самого начала, то тогда, вполне возможно, нам удалось бы спланировать и провести операцию, прихватить концы. Но охрана расстреляла посетителей.

– Что они хотели взять?

– Мы с точностью не можем этого сказать. По-видимому, бокс со штаммами или возможно, химическое оружие.

– На хрена им зараза? Или все же они рвались к химическому оружию?

Генерал передернул плечами, уже в который раз за вечер.

– Слишком много, Глеб, неясного. Коллеги из ГРУ говорят, что Восток оживился. В Афганистане вновь проявляют интерес к нашему биологическому оружию. В свое время они пытались добыть уран, но уран требует серьезной работы. Чтобы из обогащенного урана сделать оружие, промышленность должна быть на подъеме, необходимы ученые, специалисты высочайшей квалификации, лаборатории. А вирус не требует серьезной подготовки: пара-тройка инженеров, биологов, иммунолог, вирусолог – и оружие готово, главное, получить «затравку». Времени на его изготовление много не надо, а эффект жуткий, почище ядерного взрыва. То же касается и химического оружия, только масштаб поменьше – отравят пассажиров на станции метро, как это было в Японии, и о них вновь заговорит весь мир.

– Фантасмагория какая-то! – произнес Сиверов, садясь к столу и наливая себе в чашку уже остывший кофе. – Я, с вашего позволения, Федор Филиппович, закурю.

– А если меня, старика, угостишь, то буду тебе благодарен – Не угощу, – отрезал Глеб, – воспитывайте силу воли, Федор Филиппович.

– Ты садистом становишься, Сиверов, стариков не уважаешь.

– Насчет старика – сильно сказано!

– Я не прикидываюсь, здоровье пошатнулось.

– Надо бегать по утрам, в бассейн ходить, вести здоровый образ жизни.

– Эх, Глеб, любишь ты надо мной подшучивать. В твои годы я бегал как рысак, мог на перекладине раз двадцать подтянуться, а сейчас… – и генерал хлопнул ладонью по груди.

– Если вы твердо решили, что эти успехи в прошлом, вот сигареты, – Глеб подал пачку, щелкнул зажигалкой, поднес огонек.

Генерал затянулся, блаженно откинулся на спинку кресла:

– Дерьмовое это дело, я тебе скажу честно. На своих я надеюсь не сильно. Они, конечно, накопают. Всю информацию, которую буду иметь я, получишь и ты. Но найти концы, раскрутить цепочку… Мне кажется… – генерал не стал продолжать, резко оборвал фразу.

– Вы думаете, Федор Филиппович, за похищениями, за смертью академика Смоленского стоят афганцы?

– Может, не стоят, но маячат серьезно. Что-то у них там, на Востоке, затевается: статуи взрывают… Да что я тебе рассказываю, сам небось телевизор смотришь, все без меня знаешь.

– Видел, – признался Глеб, – жалко скульптуры. Стояли тысячу лет и еще столько простояли бы.

– Им показать надо, что они – сила, что им плевать на мировую общественность. Они сами по себе, свой мир, своя цивилизация.

– Думаете, там опять заваруха начнется?

– Кто его знает, Глеб, вполне может быть. Я не владею всей информацией по этому вопросу, но, думаю, там… Кстати, где у тебя Восток?

– У вас за спиной.

Генерал большим пальцем ткнул себе за спину:

– Назревает что-то серьезное. Слишком запущена проблема, чтобы все закончилось тихо и, как говорят врачи, само без операции рассосалось. Так не получится.

– Федор Филиппович, вы, конечно, мне документы не оставите. Это оригиналы?

– Подлинники. Что тебя интересует?

– Смоленский: круг его общения, ученики, коллеги.

– Ты представляешь, что значит в нашей стране академик советской закваски, сколько у него знакомых, друзей, коллег, учеников, в конце концов?

– Много. Но меня интересует узкий спектр. Кто еще у нас занимается биологическим оружием?

– Я тебе дам информацию. Ее надо собрать, а это не просто, многие программы засекречены. Даже я со своей конторой многого не знаю. ГРУ не подпускает. На мой взгляд, биологическое оружие, в случае со Смоленским, не фигурировало, он уже давно им не занимался. Все свои силы он отдавал в последнее время уничтожению химического оружия. По нему у него был выход на самую свежую информацию. Он знал, где и что хранится.

– Понимаю. Но мне для дела надо и первое, и второе направление.

– Профильтровать придется тысячи специалистов, представляешь, Глеб, – тысячи!

– Почему академика не охраняли?

– Старый он был, надежный, проверенный, потому и не охраняли. От секретных программ отошел. Недосмотр. Другое ведомство охраной занимается. Я только нейтрализую, охраняют другие.

– Я впервые встречаю термин – биохимическое оружие. Или это опечатка в документе?

– Покажи.

– Папка у вас, я по памяти цитирую. Зашуршали бумаги, Глеб расправил на столе лист.

– Даже не знаю, что и ответить. В документе ошибки быть не должно. Глазастый ты. Я внимания не обратил, прочитал, как «биологическое».

– Уточните при случае. Вернемся к афганцам.

– Афганцы они или иранцы, может быть арабы, может оказаться, китайцы или корейцы. А может, и свои, чеченские, ребята, им тоже не терпится шум поднять, и они стремятся запугать, шантажировать. Но пока ничего стоящего им в руки не попадало. Бог миловал.

– Им выгоднее заполучить биологическое или химическое оружие?

– Ты бы на их месте стремился к чему?

– Я бы в любом случае стремился создать информационный повод.

– Вот видишь, ты сам и ответил на вопрос. Генерал докурил сигарету. Фильтр обжигал пальцы, но Потапчук не хотел с ней расстаться.

– Федор Филиппович, – Глеб с укором посмотрел на генерала, – палец сожжете.

– Да, – пожилой мужчина с сожалением погасил окурок в хрустальной пепельнице.

– Что говорят патологоанатомы?

– Они ничего подозрительного не нашли.

– Тогда что же вас беспокоит? Почему вы думаете, что это убийство, а не несчастный случай? – – Я прожил на свете немало и в конторе работаю черт знает сколько, еще те времена застал… Так вот, на моей памяти еще ни один академик, который работал бы на военные программы, не падал с балкона. Ты представь, семьдесят лет, все у человека есть, он осторожен, уверен в себе, зарабатывает хорошие деньги, пенсия приличная, все у него в порядке. Разве может такой человек свалиться с балкона? Говорят, Смоленский имел привычку курить трубку, и каждый вечер, за час до того как лечь спать, он выходил на балкон, садился в кресло-качалку и выкуривал одну-единственную за день трубку. Затем смотрел новости и ложился спать, не забыв принять пару таблеток.

– Он ничем не болел?

– Как все старики. Печень пошаливала, желудок иногда, радикулит мучил. Но ничего серьезного в истории болезни академика я не обнаружил.

И патологоанатомы в заключении ничего о смертельных болезнях не писали, – Потапчук поднялся. – Я полагаюсь на интуицию и на свой опыт. Я увязываю хищение, попытку хищения и смерть Смоленского. Возможно, через него хотели получить доступ к складам.

– Федор Филиппович, – остановил рассуждения Потапчука Сиверов, – а если академик покончил жизнь самоубийством?

– Это исключено, серьезный человек, склонности к суициду не зафиксировано.

– Но вы же помните академика-ядерщика, он застрелился? Тоже был человек серьезный.

– – Помню, – сказал Потапчук, – прыжок с балкона и выстрел в висок – они из разных жанров. Со Смоленским ситуация иная. Это не добровольный уход из жизни. Тридцать процентов из ста – несчастный случай, а семьдесят – академику помогли.

– Кто-нибудь из домашних?

– Зачем? – с горечью произнес Потапчук. – Кто станет убивать курицу, несущую золотые яйца? Академик кормил многочисленную родню, помогал, устраивал, никому не мешал жить. Детей у него с женой не было, а у всех остальных его родственников жизнь вполне благополучная. Правда, многие живут не в России, а за границей, но это дела не меняет. Я сталкивался с академиком несколько раз, могу сказать, что Смоленский не был подвержен каким-либо стрессам. Я заберу документы, – генерал взял увесистую папку и засунул ее в новенький портфель. – Я-то рассчитывал, что вместе со своим старым портфелем и уйду на пенсию, а видишь, как сложилось: на пенсию не пустили, портфель пришлось новый заиметь. Ничего в этой жизни просчитать невозможно, предполагаешь одно, а получается… – генерал хмыкнул и похлопал по портфелю.

– Я подумаю, Федор Филиппович, над тем, что увидел.

– Подумай, Глеб, хорошенько подумай. В деле две составляющие, и обе крайне неприятны. Если оружие попадет в чужие руки, то им, естественно, могут распорядиться самым неожиданным способом – неизвестно где всплывет. Вторая составляющая – политическая, и она может оказаться еще более неприятной. Выяснить, чье оружие, откуда оно – на сегодняшний день не так сложно, и политический скандал – вторая часть вопроса. Получится, что мы, Россия, способствуем терроризму. Плохо и первое и второе. И лучше, сам понимаешь…

– Понимаю, – произнес Сиверов. Он подал генералу плащ. Потапчук вяло протянул руку, Глеб пожал ее. Они несколько мгновений пристально смотрели в глаза друг другу.

– Хочу верить, что все обойдется, но хотения мало. Буду держать тебя в курсе.

– Крепитесь, Федор Филиппович, не курите больше одной сигареты в день.

– И желательно не на балконе!

Дверь закрылась. Глеб слышал, как генерал медленно спускается вниз.

«Совсем постарел Федор Филиппович, пора ему службу бросать. Спит мало, работает много, не отдыхает, вот и пошатнулось здоровье».

Наконец шаги стихли, даже чуткий слух Глеба их уже не улавливал.

Генерал в это время стоял на площадке третьего этажа, прижимал ладонь к груди и тяжело дышал. Сердце билось не так ровно, как ему хотелось бы.

«Надо проверить мотор, – решил генерал. – Завтра пойду по врачам, пусть сделают кардиограмму, пусть посмотрят, повертят, может каких таблеток дадут».

К собственному здоровью генерал относился наплевательски, как и все смолоду здоровые и занятые любимой неотложной работой самоуверенные мужчины.

Он добрался до машины. Водитель дремал. Потапчук постучал костяшками пальцев по стеклу, водитель встрепенулся. Генерал сел на заднее сиденье.

– Надеюсь, домой, Федор Филиппович? – с надеждой произнес водитель.

– Нет, в контору, – мстительно ответил генерал. Водитель был молод и силен.

Потапчуку надо было оставить документы в сейфе, и только после этого он мог позволить себе отправиться домой. Нарушать единожды установленные правила Потапчук не любил, привычка – она вторая натура.

«Волга» зашуршала покрышками по асфальту и выехала на освещенную улицу. Генерал уже не смотрел по сторонам, он прикрыл глаза и прислушивался к прерывистому, сбивчивому ритму сердца.

К черту! – сказал он.

Что, Федор Филиппович?

Я говорю, не торопись, езжай спокойнее.

* * *

Николай Матвеевич Горелов и зимой и летом вставал в одно и то же время. В половине седьмого он был уже на ногах, сам варил себе кашу, заваривал чай, неспешно завтракал и отправлялся на работу. Привычные, ежедневно повторяющиеся действия.

Николай Матвеевич уже наливал себе в чашку чай, когда позвонили в дверь.

«Кто бы это мог быть?» – подумал Горелов.

На ходу, застегивая верхние пуговицы рубашки, он направился к двери. Открыл, даже не спрашивая, кто пришел, не припал к глазку. За дверью стояли двое мужчин, в руках у одного из них была папка.

– Доброе утро, – учтиво произнес моложавый мужчина в фирменной бейсболке с эмблемой автосервиса, – нам нужен господин Горелов – Мы не ошиблись? – уточнил другой.

– Я вас слушаю, – улыбнувшись, сказал Николай Матвеевич, – вы не ошиблись, это я.

– Фирма приветствует вас и желает всего наилучшего. Мы пригнали ваш автомобиль, он внизу, во дворе. Распишитесь, пожалуйста, – мужчина протянул Николаю Матвеевичу папку и указал место, где тот должен поставить роспись.

Без очков Николай Матвеевич видел скверно. Он отнес папку подальше от себя – на расстояние вытянутой руки, прочел строку: «Фамилия заказчика».

– Я вам что-то должен? – размашисто расписавшись, спросил Николай Матвеевич.

– Нет, Николай Матвеевич, деньги уже внесены. Вот ваши ключи, – моложавый мужчина в фирменной бейсболке протянул ключи.

– Спасибо, – с недоверием в голосе обронил Горелов.

– Всего вам наилучшего. Если возникнут проблемы, обращайтесь в нашу фирму, всегда будем рады. Извините за ранний визит, но нас уверили, что вы поднимаетесь рано, боялись не застать дома. Всего доброго!

Мужчины удалились.

Николай Матвеевич вошел в квартиру и тотчас же бросился к окну. Вымытый, натертый воском и отполированный автомобиль стоял на том самом месте, откуда его забрали.

– Ничего себе сервис!

– Что случилось, Николай? – услышал Горелов заспанный голос супруги из спальни.

– Чудеса происходят, а ты спишь.

– Я уже давно не сплю, я слышала, как ты встал, – появилась жена в халате, из-под него выбивался край ночной рубашки.

– Смотри!

– Что случилось? – немного испуганно произнесла женщина, подходя к мужу.

– Взгляни, Зиночка.

– Машину привезли?

Николай Матвеевич даже не допил чай, он помолодел, словно сбросил десяток лет. Быстро сбежал по лестнице во двор, замок легко открылся, хотя раньше заедал. Бак был полон, машина завелась с первого раза. Хозяину этого было мало, он несколько раз обошел «Жигули», потрогал новую фару, новый бампер, новенькое крыло.

– Ну и дела! – уже садясь в машину, Горелов сообразил, что от радости забыл портфель дома. – Глупая башка, – хмыкнул Николай Матвеевич, глядя на окна квартиры. На кухне у окна стояла жена и махала ему рукой. – Портфель забыл, – сказал Горелов, направляясь к подъезду.

Жена встретила, прижимая двумя руками к груди старый портфель.

– Ты стал рассеянным, Николай!

– Такая радость, немудрено и голову забыть.

Жена улыбнулась. Хорошее настроение мужа радовало и ее., – У тебя сегодня лекции?

– Да, две лекции, все во второй половине дня. Я тебе позвоню.

– Буду ждать, – сказала супруга, передавая мужу портфель.

Машина вела себя изумительно. Она ехала так, будто месяц тому назад сошла с заводского конвейера. Все было отрегулировано, мотор работал мягко, тихо.

«Умеют же делать! – размышлял Горелов, с гордым видом поворачивая баранку. – Вот молодцы! И во сколько же мне это обойдется? Надо позвонить Ренату Ибрагимовичу, обязательно поблагодарить его, пригласить в ресторан. Деньги или подарок он от меня не возьмет. Придется снова пить вместе».

Горелов приехал в институт немного раньше обычного. В лаборатории уже собрались трое сотрудников. Первой к шефу подошла Екатерина Маслицина, она улыбалась, возбужденная улыбка украшала и лицо Горелова.

– Что это вы, Николай Матвеевич, сияете, будто Нобелевскую премию получили?

– – Ох, Катя, я бы, наверное, Нобелевской премии так не обрадовался. Машину отремонтировал.

В лаборатории все знали, что последние два дня шеф добирался до работы своим ходом и появлялся на рабочем месте раздраженным. Горелов отвык от общественного транспорта, скопление людей, давку, тесноту не переносил. Подобные обстоятельства его нервировали, выводили из себя, не позволяли сосредоточиться, и, придя на работу, он почти час бесцельно сидел у монитора, потирая виски, хлебал из чашки крепко заваренный чай.

Сегодня Горелов был другим, он весь буквально кипел от избытка энергии. Кате наговорил комплиментов, с мужчинами поздоровался за руку, для каждого находил добрые слова.

– У вас, были проблемы с машиной? – спросила Екатерина Олеговна.

– Это долгая история, к тому же неприятная. Но разрешилась она самым удивительным образом, почти как в сказке. Представляете, два дня тому назад мою разбитую машину увезли в автосервис, а сегодня утром я даже не поверил – машина стоит во дворе исправная, работает как новенькая. Даже салон вымыли и пропылесосили. Вот это сервис, вот это уважение к клиенту!

Молодая женщина понимающе кивала. Едва дождавшись одиннадцати часов, Горелов взял визитку Ахмедшина и набрал номер. Ему ответил вежливый женский голос, учтивый донельзя.

– Я бы хотел слышать Рената Ибрагимовича.

– Назовитесь, пожалуйста. Горелов назвался.

– Одну минуту, он сейчас возьмет трубку.

– Да, слушаю, Николай Матвеевич! – раздался голос Ахмедшина.

– Ренат Ибрагимович, я ваш должник, чувствую, на всю жизнь. Сегодня вернули мой автомобиль. Ездит как новенький, большущее вам спасибо. Только признайтесь честно, сколько я должен за ремонт?

В трубке послышался смех, а затем Горелов услышал:

– Николай Матвеевич, успокойтесь. Я уже вам говорил, хозяин сервиса – мой клиент, я помог ему, он помогает мне. Мы, люди, не спасибо должны говорить друг другу, а помогать, – шутливо произнес Ренат Ахмедшин.

– Надеюсь, мы с вами встретимся в ближайшее время? Я хотел бы пригласить вас на ужин…

– Не пытайтесь откупиться от меня, это бесполезно. Сейчас я занят, а потом сам вам позвоню. И вы меня не забывайте, буду рад пообщаться даже по телефону. Хотя никакой телефон, согласитесь, Николай Матвеевич, не может заменить живое общение с умным и добрым человеком.

– Вы мне льстите, Ренат Ибрагимович. Еще раз огромное спасибо. Я ваш должник.

Положив трубку, Горелов почувствовал, что даже вспотел от возбуждения.

Через два дня Ренат Ахмедшин и Николай Горелов встретились в ресторане. И опять, как и в первый раз, владелец адвокатской конторы Ренат Ахмедшин угощал гостя отменным коньяком. Разговор велся самый что ни на есть дружественный, и Горелову казалось, он уже сто лет знаком с приятным человеком, который так живо и бескорыстно принимает участие в его судьбе. Николай Матвеевич, все более распаляясь, рассказывал новому другу о научных исследованиях, которыми он занимается. Иногда Ренат Ахмедшин задавал вопросы, которыми еще больше подстегивал Горелова, и тот, уже ничего не стесняясь, всецело доверяя Ахмедшину, рассказывал о новейших исследованиях. Вопросы Ахмедшина иногда казались Горелову удивительными, подобные вопросы мог задавать специалист. Но Горелов полагал, что Ахмедшин просто-напросто образованный человек и кругозор его довольно широк, а знания хоть и поверхностные, но разносторонние.

Они говорили о генной инженерии, о наследственности, но больше всего о вирусах.

– Неужели вы, Николай Матвеевич, не боитесь каждый день контактировать с зараженными животными и субстанциями? – восхищенно глядя на гостя, спрашивал Ахмедшин. – Я-то сам и к перилам в подъезде боюсь прикоснуться.

– Допуск к экспериментам имеют лишь ведущие специалисты, люди, понимающие опасность. Методики защиты разработаны давно и очень эффективны.

– А единичные экземпляры вирусов, бацилл, они же в состоянии преодолеть барьеры?

– Единичные экземпляры существуют везде, даже в зале, где мы с вами сейчас находимся. Главная опасность в неконтролируемом размножении вирусов и микроорганизмов. Стоит возникнуть благоприятным условиям, и произойдет взрывная реакция. Количество перейдет в качество. Вспомните, как начинается эпидемия гриппа. Влажность, нулевая температура. Для чумы и холеры требуется высокая температура воздуха, наличие разлагающейся биомассы.

– Я понял! – улыбнулся Ренат. – В микромире, как в бизнесе: создай тепличные условия, и зараза станет плодиться, как дензнаки в оффшоре.

– Именно так.

– Условия можно создать искусственно?

– Несомненно.

Уже за полночь Ахмедшин подвез Николая Матвеевича к дому и распрощался. Они договорились встретиться через неделю. На этот раз Николай Матвеевич настоял и пригласил гостя к себе домой.

Утром следующего дня, когда Горелов позвонил Ахмедшину, учтивый женский голос сообщил, что Ренат Ибрагимович срочно отбыл в командировку и вернется в Москву через пять дней…

* * *

«Боинг» фирмы «Люфтганза» заходил с моря на посадку в аэропорту столицы Каталонии. Ренат Ибрагимович Ахмедшин, придерживая на коленях серебристый ноутбук, смотрел в иллюминатор на сверкающую синеву моря, упиравшуюся в золотисто-серую землю Испании.

«Боинг» совершил посадку. Пассажиры не спеша покидали салон, и если в Москве в это время было плюс четыре, дул холодный ветер с мокрым снегом, то в Барселоне было плюс девятнадцать.

Пройдя пограничный контроль, Ренат Ахмедшин оказался в зале аэропорта, огромного, сверкающего хромированным металлом и серым мрамором. Суета, легко одетые люди, солнцезащитные очки. Ахмедшин блаженно потянулся. На его лице тоже поблескивали солнцезащитные очки, дорогие и изящные. Ахмедшин неторопливо двинулся к выходу.

Он чувствовал себя как рыба в воде, любил международные аэропорты, большие вокзалы. Ему нравилось, когда вокруг звучит иностранная речь.

Ренат взял такси, устроился на заднем сиденье. Водитель такси – пожилой испанец с крепкой загорелой шеей. Ахмедшин закурил. Минут через сорок такси уже мчалось по оживленной Виа де Грации, пересекая центр города. Машина остановилась прямо у входа в четырехзвездочный отель.

Ахмедшин подал консьержу паспорт. Номер был зарезервирован. Ренат Ибрагимович подошел к лифту, его дорожную сумку нес молодой черноволосый парнишка с изящной бабочкой под подбородком. Номер находился на пятом этаже. За окном виднелась площадь со статуей Колумба.

Ренат открыл балконную дверь. В номер ворвался теплый воздух и шум города. Мужчина оперся на перила балкона и долго смотрел на площадь.

Через два часа, приняв душ, переодевшись, Ренат вышел на улицу, перекусил в маленьком кафе, а когда вернулся в отель, то в холле его уже поджидал мужчина восточной внешности, но в строгом европейском костюме. Они поприветствовали друг друга и через четверть часа уже вместе ехали в машине. Мужчина, с которым встретился Ренат, знал город хорошо. Пассажир и водитель общались по-английски, оба говорили со страшным акцентом. Водитель расспрашивал о Москве, о погоде, в России он никогда не бывал.

Вскоре белый «Фольксваген» вырвался за город и помчался вдоль берега моря по автостраде. Длинные темные тоннели, яркий солнечный свет сменяли друг друга. От контраста рябило в глазах.

– Хорошо у вас, тихо, красиво, тепло.

– Не очень тихо, – сказал водитель, – но думаю, спокойнее, чем в России.

– Да уж. Баски спокойнее чеченцев. Проехали километров сорок. Автомобиль съехал с автострады на узкую дорогу, идущую в гору. На самой высокой точке машина свернула на обочину. В тишине водитель сказал:

– У нас, Ренат, проблемы. Так что готовься к тяжелому разговору.

– Я готов, – произнес Ренат и, сняв солнцезащитные очки, опустил ветровое стекло, смотрел на гигантскую панораму.

И справа и слева сверкали лазурью бухты, в густой субтропической зелени белели особняки.

– Не передумал? – спросил водитель, когда Ренат бросил окурок в окно.

– Нет.

Автомобиль медленно покатился вниз и вскоре остановился у железных ворот старинной виллы, на крыше которой стояла огромная антенна-тарелка. Старая вилла, старые кедры и огромные пальмы. Демократичный «Фольксваген» въехал во двор и вклинился между двумя надменными «Мерседесами». Ренат, не расстававшийся с ноутбуком ни на секунду, поднялся на крыльцо. Он оставил обувь у двери и прошел в огромный холл.

Его встретили трое мужчин. Хозяин, чернобородый, с горящими как уголь глазами, предложил Ренату сесть на низкий стул с мягкой подушкой. Ренат устроился. На столе стоял чайный прибор.

– Почему задержался?

– Абдулла, у меня были проблемы, – сказал Ренат, отвечая на вопрос чернобородого.

– Мы волновались.

– Я понимаю.

– Надо поторопиться, – хозяин нервно вертел в руках пустую чашку.

– – Я делаю все, что в моих силах.

– Надо поторопиться, – повторил Абдулла, – обстоятельства и время работают против нас. Мы на тебя рассчитываем.

– Спасибо, я это знаю.

– Если тебе нужны деньги, мы перебросим их в Россию…

– Нет, – сказал Ренат. – Я привез, здесь все, – он положил на колени портативный компьютер, открыл крышку и принялся быстро работать пальцами.

На мониторе возникли фотографии академика Смоленского, затем доктора Горелова, следом еще одного вирусолога, Андрея Борисовича Комова.

Чернобородый долго смотрел на экран.

– Это он?

– Да, – произнес Ренат, – я встречался с ним в Новосибирске. За деньги он работать на нас не станет.

– Он мне не нравится. Будь с ним осторожнее. А фотография его брата полковника есть?

– Да, – Ренат ударил по клавишам, и на мониторе появилось изображение полковника ФСБ Комова. – Я на него собрал хороший компромат, – ткнув пальцем в экран, сказал Ахмедшин, – такой, что ему не вывернуться.

– Читал, – брезгливо усмехнулся чернобородый.

– Я разрабатываю несколько каналов сразу.

– Поторопись.

Мужчины стояли за спиной Рената, смотрели на экран.

– Там на тебя надеются, – веско произнес Абдулла. – Думаю, Аллах тебе поможет.

Ренат тотчас состроил набожное лицо. Мужчины за его спиной расправили плечи.

– Вот все исходные данные, – Ренат вытащил из компьютера и подал Абдулле зеленоватый диск.

– Диск хорош на перспективу, но нам надо реальное дело. Время не терпит, довольно скоро все начнется, – он говорил туманно, не посвящая Ахмедшина в суть предстоящей операции, – тогда мир вздрогнет. Аллах с нами, а он всемогущ.

– Да, да… – кивал Ахмедшин.

– В следующий раз встретимся в новом месте, Ахмед передаст тебе инструкции. А теперь пойдем, – Абдулла взял гостя за локоть и пригласил на второй этаж.

Двое мужчин остались сидеть внизу на ковре у низкого столика. Наверху в кабинете Абдулла уселся за мощный компьютер, но не включал его.

– Ты хорошо работаешь, тобой довольны. Денег не жалей, трать, сколько сочтешь нужным.

Мы поможем тебе легально заработать. За этим дело не станет. Помни, самое главное – время. Материал, который ты переправил, уже проверили. Твой подход к работе нравится: ты неординарен.

Ренат стоял, глядя на Абдуллу.

Тот воздел руки к небу:

– Обидно, что сорвалось со Смоленским.

– Я не мог предположить, что он выбросится с балкона сам, когда поймет, что хода назад у него нет. Я просчитал его, он боялся боли, но не учел, что религиозный человек способен на самоубийство.

– Сейчас бы мы имели все, что нужно. Ренат, ты предал своих друзей, когда инсценировал собственную смерть и исчез с деньгами. Ты предал джихад. Мы помогли тебе вновь стать на ноги в Москве. Торопись, завтра же улетай.

Ренат хотел сказать, что у него билет куплен: он собирался пробыть в Барселоне три дня, но возражать не стал. Завтра так завтра.

– Думаю, все будет хорошо.

Мужчины воздали хвалу Аллаху и покинули кабинет.

Ренат простился со всеми.

Водитель стоял у машины.

Когда автомобиль выехал со двора, Абдулла улыбнулся. Два его спутника, почти всю встречу хранившие молчание, приблизились к нему.

– Он все сделает, – произнес Абдулла. – Но он жаден, – арабы переглянулись. – Нас сейчас интересуют не деньги, я правильно говорю? Деньги – ничто, наша цель велика, мы должны выполнить миссию. Это наш долг. Вы вылетаете сегодня, я уеду завтра.

* * *

Из своего номера Ахмедшин позвонил в Москву и поинтересовался, не звонил ли ему Горелов. Когда секретарша сообщила, что утром был звонок, Ахмедшин довольно улыбнулся.

«Он у меня на крючке, – отключая телефон, подумал татарин. – Когда понадобится, он сделает все, ему от меня не отвертеться. А теперь я могу расслабиться».

Ренат Ахмедшин повязал дорогой галстук, надел вечерний костюм и отправился гулять по городу. Он спешил насладиться жизнью, словно чувствовал, что эта радость будет слишком короткой. Он заглядывался на женщин, придирчиво оценивал их и, одаривая улыбками, шел дальше, спокойный и уверенный в себе.

В баре к нему подсел высокий статный блондин. Некоторое время молчал, потом, не глядя на Рената, спросил:

– Вы встречались с нашими афганскими друзьями? – по-английски блондин говорил с явным американским акцентом.

– Да.

– Они пока довольны?

– И что вы их ведете, не подозревают, – ухмыльнулся Ренат.

– Я должен предупредить вас, если вы ввязались в двойную или тройную игру, она плохо кончится. Вы работаете только на нас. Берите деньги, если они их вам предлагают, но каждый шаг, совершенный вами, – с нашего согласия. В Москве наши люди тоже следят за вами, не расслабляйтесь.

– – Я почувствовал вашу опеку.

– Прокол с академиком Смоленским вам дорого обойдется. Мы потратили на его программы уйму денег ради того, чтобы добыть информацию. Вы же не предотвратили самоубийства, вы его спровоцировали. В результате мы не знаем, куда академик спрятал материалы разработок.

– Я ищу. Разрабатываю коллег Смоленского. Кому-то из них он отдал материалы. Во второй раз я не допущу ошибки. Сам встречаюсь с людьми, веду беседы, определяю их слабости и предпочтения, склад психики. Скоро я сумею надавить на них. Сами отдадут.

– Не забывайте, это мы вас вытянули на свет, без нас вы были бы мертвецом, и в наших силах восстановить статус-кво. Мы постоянно следим за вами, – напомнил блондин и, оставив на стойке недопитый бокал пива, вышел из бара.

* * *

Викентий Федорович Смехов сидел на своем любимом месте, на краю четвертого ряда трибун теннисного корта, и, подавшись вперед, следил за двумя играющими мальчишками. Его глаза не провожали белую точку мяча, перелетавшего через сетку над ярко-зеленой травой. Сама игра немолодого мужчину абсолютно не занимала.

Когда выдавались теплые погожие дни без дождя и ветра, он неизменно приходил на теннисные корты. Когда же шел дождь и дул холодный ветер, шел в гимнастический зал или в бассейн. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что это пенсионер на заслуженном отдыхе, приведший внука на тренировку. Но кто из этих двоих юрких и грациозных мальчишек его внук, понять было невозможно, он обоим уделял одинаковое внимание.

Взгляд глубоко посаженных глаз под черными густыми бровями был непроницаем, холоден и спокоен. Лишь иногда брови сходились к переносице, образовывая вертикальную складку, губы поджимались, на лице возникало подобие недоброй улыбки, приторной и неприятной, а под гладко выбритой кожей щек начинали бегать желваки.

Викентий Федорович сцеплял тонкие пальцы, украшенные двумя серебряными перстнями, и хрустел суставами.

– Ну, родной, давай вставай, скорее! – бормотал мужчина сладким тенором и откидывался на спинку кресла.

Поскользнувшийся мальчишка кривился от боли, тер ушибленное колено и прихрамывая шел за мячом.

Одна пара игроков сменялась другой, мужчина же оставался сидеть на своем месте. Иногда он опускал руку, брал бутылку с минеральной водой и делал несколько глотков прямо из горлышка. Капли воды стекали по подбородку, падали, оставляя темные пятна на белой ткани куртки. Викентий Федорович рукавом обтирал рот, продолжая самозабвенно любоваться нескладными подростками.

Когда игра заканчивалась, пошатываясь, словно после стакана водки, мужчина покидал трибуны теннисных кортов и неторопливо шел домой. Викентий Федорович жил в роскошной трехкомнатной квартире в старом доме на Беговой, неподалеку от ипподрома. Жил он один, жены у него никогда не было, А если не было жены, значит, не было и детей. Но детские голоса и смех часто звучали в его огромной квартире.

Викентий Федорович Смехов хоть и был мужчиной далеко не молодым, но любил ходить в спортивно-тренировочном костюме с белыми лампасами, в дорогих кроссовках, в спортивной куртке с капюшоном и серой бейсболке с длинным плотным козырьком. На плече, как правило, висела сумка с белым трилистником и надписью «Adidas». В нагрудном кармане белой куртки неизменно находилась трубка мобильного телефона.

Трубка завибрировала. Викентий Федорович быстро извлек трубку из кармана, прижал ее к уху и, подойдя к дереву, произнес:

– Слушаю вас, говорите.

– Здравствуйте, – услышал он приятный мужской голос.

– Ба, Александр Павлович! – радушно поприветствовал мужчину Смехов. – Сколько лет, сколько зим!

– Если мне, то не так уж и много, – услышал Смехов в ответ.

– Давненько я вас не слыхал.

– Был в отъезде, так сказать, за пределами нашей родины.

– Приятно слышать. Небось отдыхали где-нибудь на островах?

– Почти. Об этом потом. Смехов, устройте мне, пожалуйста, сегодня вечерком встречу.

– Как всегда, Александр Павлович?

– Уж подберите мне что-нибудь.

– Хорошо. Для вас самый лучший товар, эксклюзивчик. Но стоить это будет… Пока вас не было, цены по городу поднялись.

– За ценой не постоим. Разве я когда-нибудь обижал?

– Нет, что вы, это я так, к слову, – бархатным тенором журчал Смехов, а на лице блуждала приторная мерзкая улыбка. – Я когда-нибудь подводил?

– Слава Богу, нет, – услышал он в ответ.

– Куда доставить?

– Ты же знаешь, на Малую Грузинскую, на второй этаж. Жду к десяти вечера.

– Все будет сделано в лучшем виде, не волнуйтесь.

– Я и не волнуюсь. Я на тебя рассчитываю.

– Компания была хорошая?

– Была компания? – переспросил Конев. – Да, компания была замечательная, но я от нее устал.

– Хоть сегодня хорошо отдохнете, Александр Павлович.

Но последнюю фразу абонент уже не услышал. Телефон отключился.

Автомобиль «Вольво» с тонированными стеклами замедлил движение, на несколько секунд остановился рядом с мужчиной. Смехов, все еще прижимавший трубку к уху, увидел свое отражение в темном тонированном стекле, увидел ярко освещенный вечерним солнцем дом за спиной. Машина медленно тронулась с места. Смехов проводил ее взглядом, спрятал телефон в карман.

– Ну вот, порядочек, – поправляя на плече ремень сумки, произнес он и пружинистой походкой зашагал к дому.

У подъезда сидели две старухи, их лохматые болонки вертелись на тротуаре, гоняясь друг за дружкой.

– Добрый вечер, – бархатным тенором произнес Викентий Федорович и кивнул старушкам. – Какие резвые!

– Да, они ведь сестры, – сказала одна из бабушек, улыбаясь соседу.

Этих двух старушек Викентий Федорович Смехов помнил еще молодыми, симпатичными женщинами, они состарились у него на глазах.

– Как ваше давление, Ирина Петровна?

– О, Викентий Федорович, большое спасибо вам за таблетки. Просто замечательное снадобье, засыпаю без давления и просыпаюсь без него, ну совсем как раньше, как в молодые годы. Уж не знаю, как вас и благодарить!

– Никак не надо, – Смехов угодливо улыбнулся. – Ко мне никто не приходил?

– Нет, – ответила вторая старушка, поправляя жидкие локоны химической завивки, ее коричневые волосы отливали неестественной краснотой.

– Вы прическу сменили?

– Да уж, день рождения у меня через два дня, так что прошу вас в гости. Обязательно загляните, Викентий Федорович.

– Спасибо, непременно буду.

Смехов раскланялся с соседками, погладил болонок и заспешил домой. Захлопнул за собой дверь сразу же и направился в ванную, тщательно с мылом вымыл руки.

– Шельмы старые! – пробурчал он брезгливым и злым голосом. – Псарню из подъезда устроили, вонь, не продохнуть! Лучше бы уж кошечек разводили!

У самого Викентия Федоровича в квартире из живности имелись лишь рыбки в огромном трехсотлитровом аквариуме. Своих рыбок Смехов любил, мог часами сидеть в кресле, уставясь в голубовато-зеленую воду, наблюдать за меланхоличными взмахами золотисто-красных плавников. Каждую рыбку он знал по имени. Ухаживал за ними так старательно, как хорошие любящие родители ухаживают за маленькими детьми. Он регулярно менял воду, следил за температурой, покупал самый лучший, самый дорогой корм, постоянно пересаживал растения и украшал аквариум новыми ракушками.

– Так, Малая Грузинская… – сняв спортивную форму и облачившись в шелковый цвета луковой шелухи халат, сказал Смехов. Выложил телефон из кармана и снял с книжной полки томик Оскара Уайльда. – Сегодня вечером Малая Грузинская, – он принялся перелистывать книгу, держа ее перед собой на расстоянии вытянутой руки. – Ага, вот, – он нашел нужную страницу и взял трубку мобильника. Одним пальцем медленно набрал номер и произнес:

– Это я.

– ..

– Сегодня вечером два акробата в двадцать два ноль ноль должны выступить на Малой Грузинской.

– ..

– Да, второй этаж. Смотри, чтобы обошлось без издержек и проволочек.

– ..

– Я же сказал, два. Найди, вызвони, в двадцать два они должны быть на ковре.

Смехов отключил трубку и посмотрел на свое отражение в большом старинном зеркале, которое его дядя по материнской линии, боевой генерал, привез из Германии. Потом это зеркало с серебристо-розовым стеклом в черной дубовой раме с резными листьями и вензелями досталось Викентию Федоровичу, как и вся трофейная мебель, заполнявшая большую трехкомнатную квартиру: шкафы из карельской березы, кровать с балдахином, прикроватные столики на гнутых ножках, секретер, комоды, кресла, стулья, обеденный стол, ковры, кожаный диван, канделябры и бронзовая люстра с гирляндами хрустальных кристаллов.

В спальне на маленьком столике у кровати стоял огромный черный телефон с невероятно громким зуммером. Генерал-полковник был дважды контужен, поэтому и зуммер военные умельцы сделали такой, что и мертвого поднимет. Генерал-полковник признался племяннику, что телефон он взял из рейхсканцелярии самого Адольфа Гитлера, и, возможно, сам фюрер прижимал эту тяжелую трубку к уху и отдавал в микрофон приказы бомбить Москву.

Спальню Викентия Федоровича украшало огромное количество детских фотографий, и, когда кто-нибудь задавал ему вопрос, что это за дети, Федор Викентьевич закатывал глаза, сладко улыбался и с придыханием произносил:

– Мои ученики, я их всех любил, они все мне дороги.

Генерал-полковник до пятьдесят четвертого года служил на разных должностях в Министерстве обороны, затем до самой смерти преподавал в академии, его же племянник в люди не выбился и никогда не занимал никаких должностей. Да и зачем, материально Смехов был абсолютно независим. Генерал-полковник все, что имел, оставил своей сестре и племяннику. Дача, квартира, машина, драгоценности, коллекция монет, вывезенных из Германии, картины – все это перешло к Смехову. Свою маму Викентий Федорович любил и дважды в год посещал Новодевичье кладбище. Там генерал-полковник инженерных войск и его родная сестра нашли свой последний приют.

Глава 3

В далеком школьном прошлом ученик Смехова, а теперь полковник ФСБ Сергей Борисович Комов уже четвертый год жил в новом ведомственном доме. Кирпичная двенадцатиэтажная башня стояла у станции метро неподалеку от Садового кольца. Каждое утро Сергей Борисович уезжал на службу и возвращался лишь поздно вечером. Иногда его не было дома подолгу. Это значило, что Сергей Борисович отбыл в командировку.

Раздосадованный и злой, полковник Комов в девятом часу вечера вышел из машины, взял в левую руку портфель и не торопясь направился к подъезду своего дома. Он поприветствовал мужчину, курившего на стоянке и вслух рассуждавшего о достоинствах новой иномарки, лишь сегодня появившейся у престижного дома, набрал код подъезда. Железная дверь открылась, и полковник Комов вошел в ярко освещенный вестибюль, направился к почтовому ящику. Он знал, что почту никто из домашних не брал, ибо жена с детьми на выходные уехала за город, на дачу.

Полковник чертыхнулся, за связкой ключей пришлось лезть в портфель. В ящике лежали газеты, за ними было что-то плотное. Сергей Борисович насторожился. Пачку газет переложил в левую руку, правой потянулся за.., видеокассетой.

«Странно.., ее и в прорезь не просунешь, – подумал Сергей Борисович, – кто-то открывал ящик ключом».

Он взял кассету, осмотрел. Никаких надписей не было. Запер почтовый ящик, вызвал лифт, и кабинка вознесла его на одиннадцатый этаж. До самой двери квартиры полковник тупо смотрел на видеокассету.

«Что это? Кто положил, зачем?» – спрашивал сам себя Сергей Борисович, морща лоб и кривя губы.

В свои сорок два года Сергей Борисович выглядел молодо, лет на тридцать пять, не больше. Он не имел вредных привычек, выпивал, как все мужчины, но редко, по большим праздникам и в хорошей компании. Но самое главное, Сергей Борисович чувствовал меру, всегда мог заставить себя остановиться – две-три рюмки водки и бокал вина, не более того. В управлении над ним подшучивали, мол, Комов собирается прожить не меньше ста двадцати лет.

Квартира встретила хозяина тишиной. Оставив портфель в прихожей, он прошел в гостиную. Комов включил видеомагнитофон пультом дистанционного управления, вставил кассету.

«Ну и что там?..»

Он нажал кнопку на втором пульте, услышал свой голос и вздрогнул. Экран еще оставался темным, а голос уже лился из динамиков:

«Какой же ты хорошенький! А ну-ка, поворотись, стань боком, руки подними…»

Комов похолодел, пот мгновенно выступил на лбу, пальцы сжались в кулаки, ладони сделались липкими от пота.

Экран вспыхнул. Изображение было черно-белым, несколько размытым. Большая кровать в маленькой комнате с плотно задернутыми тяжелыми шторами, включенный торшер. На краю кровати мальчишка и он, Сергей Борисович Комов, еще в брюках, но уже босиком, без рубашки. Мускулистый торс. Мальчишка лет одиннадцати.

"…как, говоришь, тебя зовут? – строго и в то же время сладко спрашивал Комов у мальчишки.

– Андрей.

– Давай, Андрюша, с тобой поиграем…" Комов сел, продолжая смотреть на экран телевизора.

– Сука! – прошептал он. – Гнусная Тварь! Я же тебя предупреждал! – эти слова относились не к мальчику, который на экране телевизора расстегивал брюки Сергею Борисовичу. Эти слова адресовались совершенно другому человеку.

Комов вскочил с дивана, схватил пульт, убрал звук и досмотрел десятиминутную красноречивую запись. Когда экран погас, Сергей Борисович был вне себя от ярости.

– Стой, соберись, не пори горячку, успокойся, – сам себе бормотал полковник Комов.

Но остановиться он не мог, метался по квартире, не находя себе места.

– Будьте вы все прокляты, подонки и мерзавцы! Я вас всех уничтожу, вы все покойники! Я вас до пятого колена истреблю!

У полковника ФСБ случилась самая настоящая истерика. Если бы сейчас в квартире появилась жена или дочь, они испугались бы до смерти. Отца и мужа в подобном состоянии им видеть не приходилось. Обычно Сергей Борисович был спокойным, выдержанным, тактичным и вежливым. Он никогда даже голос не повышал ни в семье, ни на службе, коллеги считали его предельно выдержанным и крайне собранным человеком.

Но сейчас Комов вышел из себя.

– Господи, надо же такому случиться! Я, стреляный воробей, и так попался, как последний придурок, как уличный торговец! Меня сделали как лоха. Соберись же, – уговаривал себя Сергей Борисович.

Наконец он сел и вспомнил инструкцию, которую дают американским летчикам и которую они должны выполнить, когда окажутся в критической ситуации. Надо вспомнить молитвы, прочесть их, затем вспомнить телефонные номера знакомых и их адреса. Это успокоит, поможет прийти в себя, сосредоточиться. Но спроси сейчас у полковника номер домашнего и служебного телефонов, он не смог бы их назвать.

Лишь через час Комов сумел сосредоточиться. Лицо его все еще покрывали красные пятна, руки дрожали, но взгляд стал осмысленным и твердым. Он вышел на кухню, открыл холодильник, взял начатую бутылку водки, вылил ее в высокий стакан и в два приема выпил. Пожевал кусочек сыра.

«Ну и дела! Так вляпаться! Это все.., конец карьере, смерть всем моим стремлениям. Это значит, я у них на крючке. Но кто мог сделать такое? Если кассета оказалась у меня, значит, еще не все кончено. Если бы со мной просто хотели расправиться, кассета оказалась бы у начальства, и я бы смотрел ее не у себя дома, а в кабинете у директора. Значит, со мной хотят поговорить, а это означает, что у меня есть время. Возможно, его немного, но оно есть. Мальчик Андрюша… Это произошло полгода назад… Почему ее так долго держали? Значит, они не торопятся. Судя по записи, работал профессионал, изображение качественное, все снято достаточно четко. Теперь меня начнут шантажировать. А что я…» – продумать свои дальнейшие действия не дал телефонный звонок.

От него Комов вздрогнул. Трубка телефона лежала в прихожей, звонок был негромким, словно из-под земли. Сергей Борисович торопливо схватил трубку, прижал к уху.

– Сергей Борисович? – услышал он незнакомый мужской голос.

– Да, я, – выдохнул в трубку Комов.

– Очень приятно, – внятно произнес мужчина, чеканя каждый звук. – Как вам фильм?

– Кто говорит?

– Вы не ответили на вопрос.

– Кто это?

– Вы получили кассету, неужели вы ее еще не посмотрели? Молчите, значит, посмотрели. Прекрасное качество, хорошая запись, – мужчина говорил четко, голос Комову был незнаком. – В вашем почтовом ящике сейчас лежит записка. Спуститесь, возьмите ее, прочтите, подумайте. А затем я с вами поговорю.

– Кто вы? – нервно выкрикнул Комов. Но в ответ раздались гудки.

Полковник ФСБ определил, что звонили из телефонного автомата.

«Мерзавцы! Подонки!» – Комов выбежал на площадку, даже не закрыв дверь. Он нервно вдавливал кнопку лифта, но только в кабине вспомнил, что забыл ключи от квартиры и почтового ящика. Спустился на первый этаж, подбежал к ящику и вырвал дверцу. Если бы сейчас кто-нибудь из соседей увидел всегда выдержанного и спокойного Сергея Борисовича, наверняка подумал бы, что мужчина сошел с ума.

В ящике лежал конверт. Во многих фирмах именно в таких конвертах сотрудникам выдают зарплату. Не прикрыв ящик с поломанным замком, Комов бросился к лифту. В кабине дрожащими руками извлек из конверта втрое сложенный лист белой бумаги. А когда прочел набранный на компьютере текст, с остервенением скомкал лист и, держа его в руке, вошел в свою квартиру.

Там уже вовсю трезвонил телефон. Комов, пошатываясь, схватил трубку, прижал ее к уху.

– Дорогой, добрый вечер! Как ты? – услышал он голос жены. Комов в ответ только чертыхнулся.

– Что случилось, Сереженька? – испуганно спросила супруга.

– Не твое дело.

– У тебя неприятности? – нервничала жена.

– Да, у меня неприятности, и очень крупные.

– Мы приедем.

– Нет, – рявкнул Комов, – сидите на даче!

– Ты к нам приедешь? , – Нет! – опять крикнул Комов и отключил телефон.

«Нашла время звонить, дура! Идиотка!» Скомканный в шарик лист бумаги жег ладонь, словно это был уголь, выхваченный из костра.

– Да, попался, – стоя перед зеркалом в прихожей и глядя на искаженное страхом и злостью лицо, на перекошенный рот, шептал Сергей Борисович Комов. – Я мог ожидать всего, но такой поворот мне даже в голову не мог прийти.

Комов еще раз прочел несколько предложений на смятом листе бумаги, изорвал его на мелкие клочки, высыпал в пепельницу и дрожащими пальцами зажег спичку.

Он смотрел, как огонь съедает бумагу, превращая слова в серый пепел. В квартире запахло горелой бумагой. Комов стоял у стола, смотрел в окно на вечерний город. Ему хотелось распахнуть окно и в один миг развязать все узлы, ступить на подоконник, зажмурить глаза и, оттолкнувшись, полететь вниз – на асфальт, на автомобиль – разбиться в лепешку. Но это была секундная слабость, охватившая полковника. Он отшатнулся от окна, сжал кулаки.

«Они знают, что я на это не пойду, они меня неплохо изучили. Они меня вели, шли по моему следу, отслеживали каждый шаг. Возможно, у них есть и другие записи. Господи, как низко я пал! Теперь я принадлежу им, они могут со мной делать все, что угодно, все, что захотят. Они могут вить из меня веревки, они, сволочи, знают, что я должен получить генеральскую звезду, поэтому и выбрали удобный момент – ударить побольнее, чтобы заставить меня стать сговорчивым и принять их условия. Но я не так глуп. Я люблю жизнь, я умею бороться. Они у меня еще потанцуют на углях, они узнают, что такое Комов, им меня не сломать!»

Комов попытался успокоиться, и это ему почти удалось. Он досчитал до тысячи, вспомнил десятка три телефонных номеров и уже был в состоянии более или менее трезво оценивать ситуацию.

«Пока от меня ничего не требуют. Лишь поставили в известность, дали время оценить ситуацию. Что они меня могут заставить делать? Все, что угодно. Если кассета станет достоянием гласности, на моей карьере, на моей жизни будет поставлена жирная точка, контора мне этого не простит. Если бы на кассете я был не с мальчиком, а с проститутками – совсем другое дело. Но дети – это слишком. Чистюли из конторы мне не простят, скажут, что я дискредитирую звание чекиста, что я грязный подонок, извращенец и таким, как я, в конторе нет места. И меня уберут, в лучшем случае уберут тихо. А могут устроить показательную акцию, сожрут с потрохами, а кассету станут показывать молодым офицерам при приеме на службу. Вот, Комов, ты и допрыгался. А кто во всем виноват?» – и полковник ФСБ Комов, как любой человек, слабый и жалкий, вместо того чтобы во всем винить себя, стал искать виновных на стороне, вспоминая свою жизнь, вспоминая историю своего падения. – ., Средняя школа, седьмой класс. Именно тогда молодой учитель физкультуры Викентий Федорович Смехов изнасиловал его в раздевалке школьного спортзала. Странно, но четырнадцатилетнему Комову понравилось. Школьник никому не рассказал об этом случае, а потом и сам подыгрывал учителю, провоцировал его.

Противоестественная близость повторялась, и теперь, спустя десятилетия, именно бывший школьный учитель физкультуры, зная, где служит его ученик, поставлял полковнику-педофилу мальчиков.

«Старый мерзавец! Извращенец и подонок! Это ты во всем виноват, ты сбил меня с правильной дороги! Ты сделал меня таким, и вот результат», – Комов схватил топорик для отбивания мяса и принялся им кромсать кассету.

Летели осколки пластмассы, рвалась и мялась магнитная лента, а Комов бил и бил по ненавистной кассете. В конце концов ему стало немного легче, словно вещественные доказательства его падения исчезли навсегда. Хоть полковник и выпил больше стакана водки, но абсолютно не опьянел.

Теперь он действовал спокойно и методично, появились четкость мысли, уверенность в себе. Комов спустился вниз, сел в машину, повернул ключ в замке зажигания, и автомобиль, плавно развернувшись, выехал со двора. Гаишник возник на дороге неожиданно, в тот момент, когда полковник ФСБ проскочил на красный. Молодой сержант выбежал на дорогу, жезлом указывая, чтобы Комов остановился. Но полковник лишь засмеялся, вдавливая педаль газа, его «Опель Вектра» помчался, обгоняя одну машину за другой. Гаишник по рации сообщил коллегам модель и цвет машины нарушителя, номер в спешке не рассмотрел. Через два перекрестка полковника остановила патрульная машина. Комов из автомобиля не выходил, он вытащил из внутреннего кармана пиджака служебное удостоверение и, слегка опустив боковое стекло, показал его офицеру. Гаишник был зол и настроен отнюдь не миролюбиво.

– Что случилось, лейтенант? Я полковник ФСБ, – надсадно произнес Комов.

Лейтенант изучил удостоверение, посмотрел сначала на фотографию, затем на бледное лицо водителя.

– Товарищ полковник. Вы проехали на красный сигнал светофора.

– Знаю. Почему вы так смотрите на меня, что, мое лицо не соответствует фотографии?

– Может, вам нужна помощь?

– Ваша помощь мне не нужна, я на службе, выполняю задание.

– Постарайтесь не нарушать.

Лейтенант отдал документы. Два вооруженных автоматами гаишника, облаченные в громоздкие бронежилеты, отошли от машины. «Опель» рванул с места. Лейтенант приложил палец к виску и повертел им:

– Псих.

– Может, стоило его задержать?

– Ты хочешь неприятностей, Сашка? А я не хочу, мне через два дня в отпуск. Я уже один раз нарвался, задержал пьяного генерала, потом сам был не рад, чуть погоны не сорвали. Есть клиенты, которых лучше не трогать.

Лейтенант сел в машину и оповестил посты, что нарушитель – владелец «Опеля» – полковник ФСБ.

* * *

Вот уже который день пошел, как генерал Потапчук словно сквозь землю провалился – ни звонка, ни сообщения на пейджер. Один раз Глеб рискнул позвонить генералу на мобильник. Нужно же было, в конце концов, узнать, что накопали аналитики из ФСБ. Но очень сексуальный женский голос сообщил Глебу, чтобы он связался с абонентским ящиком для голосовых сообщений.

Не дожидаясь гудка под запись сообщения, Сиверов отключил трубку. Он стоял на тротуаре. Город прямо-таки дышал весной – впервые не только хорошо подсохший, но и вымытый после зимы асфальт, голые, блестящие ветки деревьев. Вот-вот и забурлят соки, набухнут почки и ярко вспыхнет в солнечных лучах первая зелень.

Солнце слепило глаза. Сиверов прикрыл веки и ощутил – невозможно понять, что сейчас – лето или весна, где ты – в России или в Испании. Неподвижный воздух и горячие солнечные лучи.

«Что ж, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, – усмехнулся Глеб. – Об академике Смоленском мне известно не так уж много, но и Федор Филиппович вряд ли раздобудет что-нибудь стоящее. Генерал попытается нырнуть вглубь, получить закрытые сведения. Но как бы ни всесильно было ФСБ, многое остается недоступным и для него. Расцвет научной деятельности Смоленского пришелся на восьмидесятые годы, когда еще не существовало централизованных компьютерных баз информации, данные лежат и пылятся где-нибудь в подвале в папке с грифом „Секретно“, попробуй доберись до них. Лишь сам академик Смоленский и его помощники могли бы подсказать, где их искать. Если принять за данность, что академика убили в связи с его научной деятельностью, то убийцы заинтересовались вначале открытыми данными и лишь потом попытались выйти на закрытые разработки. Значит, я должен пойти тем же путем».

Когда дело касалось компьютерных поисков, Сиверов редко пользовался персоналкой, стоявшей у него в углу комнаты, хотя и выходил в Интернет через мобильный телефон. Как ни маскируйся, при желании всегда можно отследить, откуда ведутся поиски, а направленность информации подскажет, что именно интересует человека. Сиверов старался оставлять поменьше следов; возможно, именно это и позволяло ему так долго держаться на плаву.

«Если в деле Смоленского задействованы сейчас ФСБ, ГРУ, Уголовный розыск, то наверняка отслеживаются все частные запросы по компьютерным сетям с упоминанием имени Смоленского».

Сиверов избрал самый надежный способ сохранить инкогнито. Он спустился в метро и вышел на поверхность в новом районе. Долго искать ему не пришлось, компьютерный клуб располагался неподалеку от станции на первом этаже жилого дома. Длинное, узкое помещение, сплошь заставленное столами, множество мерцающих экранов. У входа за стойкой сидела миловидная девушка, на голове у нее покоились огромные наушники. Она в такт музыке барабанила ногтями по пластику стола.

Глеб облокотился на стойку и, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, с улыбкой посмотрел на девушку. Та сбросила наушники на шею и улыбнулась в ответ.

– Свободные машины есть? – поинтересовался Глеб.

– Целых три штуки.

– С меня хватит и одной, Со слов Глеба девушка записала его данные, естественно имеющие мало общего с действительностью, приняла оплату за первый час работы и назвала номер столика, а затем вновь погрузилась в мир музыки.

Зал компьютерного клуба заполняли подростки. В каждом компьютере шла своя жизнь. Сиверов почувствовал себя сильно отставшим от жизни. Компьютерными играми он перестал интересоваться уже лет пять назад. Из колонок неслись душераздирающие крики, выстрелы, электронная музыка. Игры по сети – увлекательное занятие. Подростки даже не смотрели по сторонам: некогда, зазеваешься – и твой герой лишится жизни.

Глеб пробирался среди этого бедлама к своему компьютеру. Тот стоял в самом дальнем углу зала. Маленький стол, даже локти на нем не разместишь, разбитая клавиатура, грязный, в разводах, как стекло окна в подъезде, монитор. Впритык к столику стоял второй. За компьютером сидела женщина лет тридцати. Она испуганно глянула на Сиверова и торопливо повернула монитор в сторону.

– Извините, если помешал, – Глеб занял свое место.

Пока загружался интернетовский поисковик, Сиверов краем глаза следил за женщиной, чисто из спортивного интереса пытаясь понять, что привело ее в компьютерный клуб, не игра же в стрелялки по сети? По смущению соседки Сиверов почти сразу определил: женщине стыдно, она боится быть узнанной.

«Конечно!, – усмехнулся Сиверов, – времена писем на почтамт „до востребования“ ушли безвозвратно, теперь с любовниками переписываются по сети. Вот почему она повернула монитор: чтобы я не мог прочесть текст».

– Я не любопытен и не навязчив, – сказал Сиверов, – но столы здесь стоят так близко, что поневоле вторгаешься в чужую жизнь. Это как ехать в общественном транспорте – поневоле вместе.

Женщина кисло улыбнулась:

– Вы совсем мне не мешаете.

– Удачи вам и устойчивой связи.

Глеб ввел в окно для поиска слова «Смоленский, вирусология» и включил поиск. Ссылок оказалось так много, что они не уместились на одной странице. Сиверов просматривал названия сайтов. В основном шли ссылки на программы медицинских университетов, национальных академий наук. Что касается последних лет, то Смоленский в основном выступал в прессе в связи с программой уничтожения химического оружия. К удивлению Глеба, в сети не нашлось ни одной полной работы академика Смоленского, лишь ссылки на названия и короткие цитаты из научных работ.

Наконец отыскался персональный сайт самого Смоленского. Фотография оказалась той же самой, что и принесенная Потапчуком.

«Да, ребята из ФСБ не утруждают себя лишними поисками», – подумал Сиверов.

Короткая биография, читая которую и последний дурак поймет, что Смоленский занимался закрытыми разработками. Сайт давно не обновлялся, по нему выходило, что Смоленский еще жив, участвует в программе уничтожения химического оружия.

«А вот и то, что мне надо», – Глеб загрузил список работ профессора Смоленского.

Соседка Сиверова сидела, вплотную приблизившись к монитору, и, как отличница в классе, прикрывала написанное ладошкой, чтобы сосед по парте не мог прочесть его.

«Боже мой, – подумал Глеб, – все-таки в каждом из нас живет ребенок. Солидная женщина, замужем, спроси у нее, чего ей не хватает? Наверное, остроты ощущений. Как и мне, впрочем…»

– Я бы хотел распечатать список.

– Что? – очнулась девушка за стойкой и неохотно сбросила наушники.

– Хочу список распечатать. С такими просьбами к администратору обращались не часто.

– Сейчас попробуем.

Ожил, защелкал принтер, и вскоре Глеб уже держал в руках три странички убористого текста.

– Счастливо оставаться, – бросил Сиверов и вышел на улицу.

И вновь: тоннели, перестук колес вагонов метро, людные улицы центра. Глеб перелопатил огромные стеллажи в четырех самых крупных букинистических магазинах и – ни одной находки. В книжные магазины, торгующие новыми книгами, Сиверов даже не заходил. Последний учебник Смоленский издал в девяносто шестом году.

Наконец, совсем уже разуверившись в том, что сегодня сумеет раздобыть хоть одну книжку академика, Сиверов зашел в маленький букинистический магазинчик, размещавшийся в бывшем пивном павильоне-стекляшке. На Глеба прямо-таки дохнуло атмосферой прошлого. Стальные, десятки раз крашенные дешевой масляной краской стойки, толстое витринное стекло, потолок, подшитый простеньким пластиком, деревянные, видавшие виды стеллажи. Половина магазинчика была отведена под литературу по философии, психологии, этнографии и мифологии, другую же половину занимали книги по точным и естественным наукам. Старые, потрепанные тома, сменившие не одного владельца, затертые надписи, выведенные перекисью библиотечные штампы.

Весь магазин обслуживал один человек – усатый старик с абсолютно седой шевелюрой, чем-то похожий на Эйнштейна. Он неприметно сидел в уголке перед кассовым аппаратом и просматривал старую подшивку журнала «Радиолюбитель». Глеб уже покончил со стеллажом, к верхней полке которого кнопками была приколота вырезанная из ватмана табличка «Химия», и перешел к стеллажу с надписью «Медицина».

Старик вздохнул, захлопнул подшивку и, кряхтя, выбрался из-за кассы. Стал за спиной у Глеба и сухо кашлянул в кулак.

– Молодой человек, – обратился он к Сиверову, – что-то ищете? – Старик бегло осмотрел список работ доктора Смоленского и отрицательно покачал головой:

– Этих книг вы здесь не найдете.

Трудно было поверить в то, что старик в состоянии удержать в голове названия и фамилии авторов книг, наполнивших магазин. По пыли, покрывавшей тома на верхних полках, можно было предположить: туда не залезали уже год или два.

– Это точно, абсолютно. Я каждую книгу знаю.

– Что ж, если вы гарантируете, – Сиверов пожал плечами, – придется воспользоваться библиотекой.

– Вы, молодой человек, из тех, кто не любит пользоваться библиотеками, – выцветшие глаза старика не мигая смотрели на Сиверова. – Вы предпочитаете иметь книгу при себе. Дочка в медицинский поступила? – спросил букинист.

– Племянница попросила.

Старик внимательно оглядел Глеба, словно приценивался к нему, определял, хороший человек перед ним или плохой. Чуть заметная улыбка тронула его губы. Сиверов ему понравился.

– Что ж, придется помочь вам, – старик, не дожидаясь согласия, поднял трубку старого телефона, уверенно набрал номер. – Слушай, Борис, сюда нужен учебник профессора Смоленского по вирусологии.

– Как это ты не уверен, есть он у тебя или нет? Третья полка во второй секции от окна, – старик говорил так уверенно, будто видел книжный стеллаж перед собой. – Смотри не убейся, твоя стремянка должна была развалиться уже год тому назад.

– Нашел? Отлично, вези сюда, – старик, не прощаясь, повесил трубку. – Если подождете с полчасика, то получите то, что хотите. Он попробует вам втюхать книжку за двадцать долларов, но красная ее цена, даже учитывая безвыходность вашего положения, – десятка. Кроме вас, он ее никому не продаст, – и старик потерял к Сиверову всякий интерес, вновь забрался за кассу и принялся изучать радиосхемы тридцатилетней давности, к которым сегодня и деталей-то не найдешь.

Не прошло и четверти часа, как в букинистический магазин вошел розовощекий старик с толстой темно-синей книжкой. Продавец за кассой молча указал пальцем на Сиверова и тут же вновь углубился в чтение.

– Вам повезло, – затараторил розовощекий. Глеб взял том в руки. «Смоленский и Горелов. Вирусы, вирусоподобные формы существования органической материи и среды их обитания».

– Сколько? – спросил Глеб.

– Это лучшее, что только издавалось в Союзе по вирусологии, – закатил глаза старик, и щеки его порозовели пуще прежнего. – Двадцать долларов.

– Десять, – спокойно назвал свою цену Глеб. Розовощекий быстро глянул на букиниста, но тот сделал вид, что происходящее его не касается.

– Пятнадцать.

– Я не торгуюсь просто так, я покупаю. Зеленая десятка зашелестела в руках Глеба. Вид денег на некоторых людей действует магически. Розовощекий глубоко вздохнул и звонко хлопнул ладонью по твердой обложке.

– Десять так десять. Наверное, сегодня ваш день, молодой человек.

Сиверов сунул том под мышку и положил российскую сотню на кассовый аппарат.

– И ваши комиссионные. Старик не возражал.

– Если понадобится книжка, приходите, любая отыщется. Даже если вы попросите прижизненное издание Шекспира, я знаю, у кого его достать, – старик приподнял очки, скептически оглядел Сиверова, облик которого абсолютно не вязался с купленной книжкой. Глеб мало походил на студента или преподавателя вуза. – Погодите, покупка должна быть упакована.

Старик все делал не спеша, и Глеб даже подумал:

«Если за ним придет смерть, букинист заставит ее прождать, как минимум, полдня».

Из-под прилавка букинист извлек трубку кичевых обоев, темно-красных с золотым тиснением.

«Такими только стены в борделях оклеивать».

Букинист загнул уголки обертки, книжка теперь походила на огромную конфету. Тесемкой телесного цвета, завязанной на бантик, продавец довершил картину.

– Теперь вам не стыдно и по улице пройтись, все завидовать станут.

Глеб откланялся. Он чувствовал себя идиотом, книжка была слишком большой, чтобы спрятать ее под полу куртки. Прохожие оборачивались: для коробки конфет великовата, для торта маловата. Глеб быстро нашел выход: он сбежал в подземный переход и купил букет из пяти роз в шелестящей целлофановой обертке.

– Вы для любимой или жене покупаете? – задала некорректный вопрос торговка цветами.

– Разве существует разница между букетами для жены и для любовницы?

– Конечно! Если любимой, я завяжу букет красной ленточкой, а если жене – золотой. У вас в руках чудесный подарок, – торговка бросила быстрый взгляд на упакованную книжку.

– Вечернее платье, – усмехнулся Сиверов.

– Все-таки жене, – она повязала на букете золотистую ленточку и завила ее концы легкомысленными спиральками.

Так Сиверов и пришел домой – с желтыми розами и красно-золотым свертком. Ирина Быстрицкая открыла ему дверь. На женщине был передник, на руках ярко-розовые резиновые перчатки, в которых Ирина обычно мыла посуду. Она настолько привыкла получать от Глеба цветы, что даже не поинтересовалась, какой сегодня праздник, приняла букет и вопросительно взглянула на сверток.

– Ирина, этот подарок мне самому. Это еще больше заинтересовало женщину. Сиверов в жизни был абсолютно неприхотлив, а его единственная слабость – классическая музыка – лишь изредка выливалась в пару компактов и билеты в оперу.

– По-моему, ты мне врешь, – прищурившись, произнесла Быстрицкая.

– Конечно, это подарок для любовницы, я пришел и не застал ее дома, пришлось нести к себе. Очень нужный подарок, – Глеб развязал тесемку, распаковал книжку.

– Иногда с тобой происходят непонятные вещи, – прочитав название, сказала Быстрицкая. – Надеюсь, ты не собираешься поступать на медицинский факультет?

– Все, тема закрыта, – Сиверов сунул книжку под мышку и прошел в комнату.

Стол был уже накрыт. Обычно Глеб и Ирина ужинали в большой комнате. Быстрицкая любила и умела сервировать стол.

– Ты выпьешь или еще куда-нибудь поедешь? – ее рука легла на дверцу бара.

– Я буду пить то же, что и ты.

– Тогда мартини.

В последнее время у Глеба с Быстрицкой не очень-то ладилось. Посторонний этого не заметил бы, между интеллигентными, образованными людьми настоящих ссор не происходит. В ход идут нюансы общения, то, каким тоном произнесена фраза, контекст. Слова могут оставаться прежними: «милый», «дорогой», но прозвучат они хуже, чем «дурак» или «идиот».

– За то, что теперь ты чаще бываешь дома, – Ирина сняла с края бокала дольку лимона и пригубила мартини. Сказанное означало, что, по ее мнению, Глеб уделяет ей мало времени.

– Сегодня я в твоем распоряжении.

– На большее я и не претендую.

Легкий ужин закончился быстро. Женщина собирала со стола, а Сиверов с книгой на коленях сидел на диване. Когда Быстрицкая вернулась из кухни, то застала Глеба в той же самой позе. Он с самым серьезным видом изучал главу о кристаллической природе вирусов. Обычно Глеб читал очень быстро, на страницу уходило несколько секунд, пробегал глазами строчки сверху вниз и после этого мог произнести несколько дословных цитат. Но труд Смоленского и Горелова изобиловал латинскими словами, химическими формулами и прочей дребеденью, наткнувшись на которую даже натренированный для быстрого чтения взгляд Сиверова буксовал.

Ирина пару раз пробовала заговорить с Глебом, но тот односложно отвечал:

– Да… Да, дорогая.., слушаю.

Ирина обиженно замолчала. Через пять минут, увлекшийся чтением, Сиверов вновь брякнул:

– Да, я тебя по-прежнему слушаю. Незаметно для Глеба прошли четыре часа. Быстрицкая зевнула, ощутила, как ее клонит в сон, хотя было еще довольно рано – одиннадцать вечера (обычно она ложилась после часа), на цыпочках прошла в спальню. Не раздеваясь, прилегла. Когда Ирина проснулась, то с ужасом обнаружила, что на часах половина четвертого. Глеба рядом с ней не было. Первой мыслью было: «Неужели он ушел?»

Прислушалась. В квартире полная тишина. Прошла минута, и послышалось, как перелистывается страница. Обычно сдержанная Быстрицкая выругалась про себя.

Сиверов сидел с ровно наполовину прочитанной книгой на коленях.

– Это так интересно? – спросила Ирина.

– Неинтересных вещей не бывает, – не отрываясь от страницы, отвечал Глеб, – как не бывает и неинтересных людей.

– Она интереснее, чем я? – Ирина стояла, опустив руки в карманы расстегнутого халата. Сиверов вскинул голову:

– Который, собственно говоря, час? Почему ты еще не спишь?

– Я жду тебя.

– Извини, – Глеб захлопнул книгу и задвинул ее в угол дивана. – Как только ты меня еще терпишь?

– Если ты думаешь, что я тебя ревную, то напрасно. Невозможно ревновать к вирусам.

– Как сказать. Мне кажется, для Смоленского и Горелова нет ничего более важного в жизни.

– Кто они – Смоленский, Горелов?

– Авторы. Один покончил жизнь самоубийством, второй здравствует. Вот я и пытаюсь понять, почему так произошло. Два человека, неглупых, талантливых, занимались одним и тем же делом. Одного уже нет, а второй вовсю проводит исследования.

– Тебя удивляет, почему один из них мертв?

– Да.

– Наверное, его убила жена.

– Не смешно, – Сиверов улыбнулся, – хотя некоторые думают, что это возможно. Кажется, я нашел выход.

– Какой?

– Пойду и спрошу у нее сам.

* * *

Викентий Федорович Смехов, облаченный в шелковый халат цвета луковой шелухи, сидел в глубоком кресле напротив огромного аквариума и созерцал рыбок, их плавные и ленивые движения в толще голубоватой воды. Его лицо выражало умиротворение, он покачивал ногой, иногда подавался вперед, постукивал указательным пальцем в стекло, и две золотистые рыбы тут же подплывали к стенке, тыкались в нее носами. Их уродливо выпученные глаза отражали пожилого мужчину в золотом переливающемся халате.

– Ну что, мои маленькие?

Викентий Федорович услышал, как во дворе резко затормозил автомобиль. От визга тормозов Смехов вздрогнул. Рыбки метнулись в водоросли, замерли в них.

– Спать людям не дают, – недовольно подумал Смехов и забарабанил пальцами по стеклу. Рыбы в ответ дружно зашевелили плавниками. – Ко мне, сюда. Я ваш хозяин, в обиду не дам.

Комов выскочил из машины и только потом сообразил, что в подъезд попасть не сможет: на двери дешевый кодовый замок без переговорного устройства. У самого подъезда на скамейке сидела парочка. Девушка курила, а парень жевал резинку. Он с абсолютно тупым выражением лица выдувал розовые пузыри. Те лопались, девушка молча вздрагивала, парень хохотал. У парня на ногах были домашние тапочки.

– Встать! – грозно приказал Комов, обращаясь к парню.

Лопнул очередной пузырь, но любитель жвачки со скамейки не поднялся.

– Я кому сказал! – прошипел Комов. – Какой здесь код?

Парень хотел было пожать плечами, но по выражению лица мужчины понял: шутить не стоит, больно уж зол незнакомец.

– Два, три, семь, – сказал он и тронул девушку за локоть. – Пошли отсюда! – прошептал он.

Девушка отшвырнула недокуренную сигарету, та, прочертив в темноте огненную дугу, упала в траву, брызнула искрами.

Комов дрожащими пальцами набрал код – ошибся. Ползунок замка остался заблокированным. Полковник зло оглянулся. Парень и девушка неторопливо шли вдоль автомобильной стоянки.

– Код? – надрывно закричал Комов.

– Два, три, семь, – хихикнув, произнесла девушка.

– Два, три, семь, – вдавливая кнопки, произносил Сергей Борисович.

Щелкнул механизм блокировки. Комов дернул ручку, и металлическая дверь бесшумно открылась. На полковника ФСБ пахнуло запахом старого дома, сырой штукатурки, кошачьей мочи и хлорки. Комов, скрежеща зубами, взбежал по лестнице, остановился у двери квартиры Смехова, перевел дыхание и яростно вдавил кнопку. Тонкая трель звонка завибрировала за двойной дверью. Комов не убирал палец с кнопки.

– Кто там? – услышал он мягкий тенор Викентия Федоровича Смехова.

– Открывай, я.

– Кто?

– Открывай! – ударил кулаком в дверь Комов.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, в проеме поблескивала цепочка.

– Сереженька! – послышался голос Смехова.

Звякнула цепочка. Комов влетел в квартиру. Хозяин, не ожидавший столь позднего визита, отшатнулся к стене, запахнул полы халата.

– Что, не ждал? – выдавил из себя Комов.

– Нет… Так неожиданно, без звонка, без предупреждения… Что-то случилось, Сереженька?

– Ты один? – полковник ФСБ обращался к своему бывшему учителю на «ты».

– Проходи, проходи, дорогой, – ласково бормотал Смехов, но в его глазах уже читался испуг.

Викентий Федорович сглатывал жидкую слюну, безжалостно набегавшую в рот, его кадык дергало, и Комову показалось, что острый хрящ может прорвать тонкую стариковскую кожу на шее.

– Проходи, Сережа, присаживайся, рассказывай.

Комов даже не снял легкую серую куртку, не стал разуваться, прошел в гостиную. Хозяин, прижимаясь спиной к стене, скользнул следом за гостем.

– В чем дело, Сереженька?

– Слушай сюда, – приблизившись к бывшему учителю физкультуры, произнес Комов и схватил Викентия Федоровича за ворот шелкового халата. Он потянул его на себя и, брызгая слюной, прокричал:

– Ты меня подставил, ты сдал меня, сдал, урод!

– Я?! – Викентий Федорович попытался вырваться, пояс халата развязался.

– Ты меня сдал! – тряс пожилого мужчину Комов.

– Я – тебя? Помилуй бог, Сережа, мы сто лет знакомы! Кому я тебя сдал?

– Не знаю кому, но сдал со всеми потрохами.

– Помилуй бог!

Наконец Комов разжал пальцы, халат сполз с плеч Викентия Федоровича. Хозяин стоял перед своим бывшим учеником абсолютно голым.

– Я от тебя такого не ожидал.

– Погоди, успокойся, – дрожащими руками Викентий Федорович прикрыл срамное место, присел на корточки и, путаясь, принялся натягивать на себя скользкий халат. – Расскажи, не спеши, я ничего не понимаю, я перед тобой чист, Сережа. Ты же меня знаешь.

– Именно потому, что знаю, – выдавил из себя слова Комов, отходя на несколько шагов от дрожащего Смехова. Он вытер вспотевшее лицо, ладони стали мокрыми, пальцы дрожали. – Ты мне подсунул Андрюшу?

– Какого Андрюшу?

– Что, дураком прикидываешься? Не помнишь?

– Не понимаю, о ком ты? Какой Андрюша? Мало ли кого я тебе подсовывал?

– Все ты знаешь. У тебя есть водка?

– Ясное дело, – обрадовавшись тому, что внимание взбешенного Комова переключилось, Смехов бросился к буфету и принес литровую бутылку «Абсолюта».

– Стакан давай.

На столе появился хрустальный стакан. Комов налил себе полстакана водки, резко выдохнул, выпил и опустился в кресло. Он немного успокоился, первый прилив ярости утих.

– Сереженька, – мягким певучим голосом произнес Смехов и потуже затянул пояс шелкового халата, – расскажи по порядку. Ты же знаешь, я тебе не враг, зла не желаю и никогда не желал. Что стряслось? Что тебя выбило из колеи? Ты же всегда такой спокойный, вдумчивый.

– В том-то все и дело, Викентий, что меня достали.

– Тебя достать не так-то просто.

– Обложили, гады! – прорычал полковник ФСБ, впиваясь пальцами в мягкие подлокотники кресла. – Кассету прислали по почте, сунули в ящик.

– И что же такое на кассете?

– А там.., там я мальчишку трахаю во все щели.

– Ой как плохо, – запричитал Викентий Федорович, подходя к аквариуму, – это совсем никуда не годится. Ну подумай, зачем мне тебя сдавать? Мы же с тобой сто лет знакомы, я твоим учителем был, можно сказать, на ноги поставил.

– На уши ты меня поставил, развратник старый! – ударив кулаком, крикнул полковник Комов.

– Ну зачем ты так? Все же у нас хорошо было, чики-чики, душа в душу жили. Я с тебя, Сереженька, даже денег никогда не брал по-настоящему. Так, на мелочевку. В нули выходил, а иногда и себе в убыток.

– А сколько раз я тебя отмазывал, Викентий, ты это забыл?

– Как же, я все помню. Ты, Сережа, хороший человек, только, наверное, враги у тебя завелись.

Смехов рассуждал логично, без эмоций, будто ничего страшного и не случилось, это Комова насторожило. Он смотрел на своего бывшего школьного учителя, на его сверкающий шелковый халат, и в душе у него закипала ярость.

– Ты один, Викентий, знал о моей слабости, ты, и больше никто.

– Почему ты так думаешь, Сережа? И мальчишки знали, и они могли сдать. На какой квартире тебя сняли, где тебя сфотографировали?

– На моей собственной, – сказал Комов, вставая с кресла и хватаясь за бутылку с водкой.

– Вот видишь, на твоей. А мне неизвестно, куда ты ребяток водишь, ни разу ты мне адресочек не назвал. Да я и не интересовался, куда доставлять. Ты их в городе забирал, сам привозил. Я просто говорил, чтобы паренек стоял и ждал с коробкой конфеток в руках у третьего столба или у газетного киоска. Так ведь было? Ты на меня не наезжай, я чист, я ни при чем, – Смехов воздел руки, – я невиновен. Думаю, что ты это понимаешь. Нет смысла мне своих учеников сдавать.

– Тогда кто же сдал? Меня выследили, камеру в квартире установили, все записали.

– Это уж, Сереженька, тебе лучше знать, кто у тебя врагом стал, кому ты дорогу перешел.

– Это не наши сделали.

– Чего хотят, денег?

– Если бы денег, – край стакана стучал о зубы, Комов пил водку мелкими судорожными глотками, боясь поперхнуться.

Смехов наблюдал за ним, покачивая головой. Ему стало не по себе. Он уже представлял, какие неприятности сулит то, что сняли на видео одного из его клиентов, бывшего ученика, а в настоящее время полковника ФСБ. Осторожный Смехов даже никогда не интересовался, в каком отделе, в каком управлении работает Сергей Борисович, чем занимается. И не потому, что не был любопытен, а в целях личной безопасности. «Меньше знаешь, крепче спишь». Связываться с ФСБ Викентий Федорович не хотел. Его мечтой было сделаться невидимым для всех существующих властных структур. Его раздражали контролеры на транспорте, налоговая полиция, ГАИ, милиция – все те, кто может приказывать, указывать и требовать.

– Тебе, Сереженька, хорошо помозговать следует, все взвесить, просчитать. И тогда ты найдешь, кто на тебя наехал, кому выгодно держать тебя за горло и управлять тобой. А мне какая выгода тебя сдавать? Ты, если загремишь, и меня сдашь, а за мной тоже люди числятся, и не маленькие, всякие – разные. Преимущественно состоятельные, я за их репутацию волнуюсь.

– Ты это брось, Викентий, ни за чью репутацию ты не волнуешься. Ты за свою шкуру боишься, за свой бизнес. Но учти, Викентий, ты об этой кассете ничего не знаешь.

– Тебе чайку, Сережа, попить надо, успокоиться. А то ты весь взъерошенный, весь на нервах. И за руль в таком виде лучше не садиться, еще убьешься.

– Не дождетесь.

Глядя в аквариум, Смехов понял, что, разбейся сейчас его бывший ученик на машине, это станет лучшим выходом, единственно удобным и единственно выгодным для всех. От этой крамольной мысли он слегка порозовел и даже засмущался.

Комов выпил еще граммов сто водки и почувствовал, что ему нехорошо. В голове помутилось, выпитое толчками подходило к горлу. Он едва сдержался, зажал рот руками и бросился в ванную комнату. Викентий Федорович прислушивался к шуму воды, к хрипам и стонам своего бывшего ученика.

Наконец Комов вернулся. Он был бледен, лицо мокрое, глаза абсолютно стеклянные и неподвижные.

– Нехорошо тебе, Сереженька? Я же говорил, лучше чайку попей.

– Ничего ты не говорил, пидор старый. Подавай свой чай.

– Сию минуту, все будет готово.

Электрочайник нагрелся в считанные минуты, и Викентий Федорович принес большую чашку круто заваренного чая.

– Попей, дорогой, тебе станет сразу легче.

– Не называй меня «дорогой», – прошипел Комов, беря дрожащими пальцами горячую чашку.

Та чуть не выскользнула из рук, Смехов даже отпрянул в сторону, его халат зашелестел.

– Ты, Викентий, как баба ходишь. Халат напялил, круче, чем у турецкого падишаха. За версту видать, что ты гомик.

– Нравится мне так одеваться, и тебе нравится, когда он на мне. Шелк, знаешь ли, Сереженька, тело ласкает, приятно чувствовать его на себе, и никакой аллергии не вызывает.

– Тут надо думать, как шкуру спасать, а ты про аллергию задвигаешь.

– Думать-то оно, конечно, надо, – Смехов уселся в глубокое кресло, – но и трагедии я пока не вижу.

Прежде вид хозяина квартиры не вызывал у Комова отвращения и позывов рвоты. Смехов казался ему хоть и старым, но соблазнительным. Теперь же полковник прозрел, посмотрел на него глазами настоящего мужчины – зрелище отвратительное: гладенький, холеный мужчина в годах, с бритыми ногами, глаза бегают, пальцы тонкие, абсолютно женские, на руках маникюр, на ногах педикюр. Настоящий извращенец.

«А я чем лучше?» – мысленно задал себе вопрос Комов.

– И я не лучше, – произнес он вслух.

– Ты о чем, Сережа?

– Все о том же, – делая глоток горячего чая, пробурчал полковник ФСБ, – все о том же, Викентий. Если меня накрыли, то и до тебя доберутся, и некому будет тебя прикрыть, отмазать.

– Правду говоришь, Сережа, надо крепко подумать о том, как выходить из тупика.

– Сам меня втянул, а теперь даже подумать не хочешь. И у тебя есть связи.

– Я думаю, очень напряженно думаю, – признался Викентий Федорович и закрыл лицо руками.

Комов смотрел на бледные руки, на два сверкающих перстня. Он уже понимал, Викентий Федорович Смехов в его бедах не повинен, нет смысла старику сдавать полковника ФСБ. И зря он к нему приехал, зря загрузил своими проблемами, напрасно поделился страхами и опасениями.

– Прости меня, Викентий Федорович, – судорожно глотая крепко заваренный чай, сказал Комов, – я просто не в себе. Это случилось так неожиданно, как обухом по голове, и в самый неподходящий момент. Не думал я, что на меня зайдут с такой стороны.

– А надо было думать, дорогой ты мой. Я за пару дней наведу справки по своим каналам, мальчишек прижму; может, кто-то из них тебя сдал.

– Адреса мальчишек, – сказал Комов веско и жестко, – адреса давай.

– Сейчас. Ты все будешь знать, – Смехов потянулся к телефонной трубке, наморщил лоб. Его губы шевелились, произнося цифры, но пальцы на телефонной трубке оставались неподвижными. – Может, не надо сейчас, Сережа, давай подождем до завтра?

– Адреса! – исподлобья глядя на своего бывшего учителя гомика-педофила Смехова, повторил полковник ФСБ. – Ну же, быстрее, Викентий!

Викентий Федорович бросился к книжному шкафу, вытащил томик в коричневой кожаной обложке и, послюнив палец, принялся листать страницы.

– Записывай, Сереженька.

– Я и так запомню.

– Это номер телефона и адрес Андрюши Малышева, ты же на нем попался?

– На нем, – сказал Комов.

Полковник схватил со стола блокнот и дорогую ручку с вечным пером, вырвал листок и, не доверяя памяти, записал адрес мелкими бисерными цифрами и такими же аккуратными буквами.

– Я только не знаю, здесь он или его кто увел.

– Как это не знаешь? Твои мальчишки, знать должен.

– Хороший ты мой, завтра я наведу справки и буду знать, с кем, кроме тебя, был мальчишка. Завтра я тебя найду и сообщу. Сам его не ищи, засветишься.

– Хорошо, – произнес Комов и, резко оттолкнувшись от подлокотников кресла, вскочил на ноги. – Завтра к вечеру я должен знать, где мальчишка сейчас, с кем он был до меня и после. Ты понял, Смехов?

Когда Викентий Федорович услышал, каким тоном Сергей Комов произнес его фамилию, ему тотчас же стало не по себе, желтый шелковый халат прилип к спине, а руки похолодели.

«Наверное, таким же тоном полковник Комов разговаривает с задержанными на Лубянке или в следственном изоляторе ФСБ».

– Господи, спаси и сохрани, – прошептал Смехов, прижимаясь спиной к стеклу аквариума. Он стоял и, часто мигая, глядел на Комова.

Полковник выглядел скверно. Всегда ухоженный, причесанный, аккуратный, спокойный и подтянутый, теперь он выглядел побитым и потрепанным. Волосы прилипли ко лбу, галстук сбился на сторону, верхняя пуговица на рубашке вырвана с мясом.

– Главное, не волнуйся, Сергей. Все образуется. Мы люди неглупые, разберемся в ситуации, сориентируемся. И, если будет надо, меры примем.

– Какие к черту меры! – вспомнив о порванной записке, бормотал Комов, как сомнамбула направляясь к двери.

– Может, у меня заночуешь, Сережа? В таком виде тебе лучше не садиться за руль.

– К черту! – сказал Комов. – Ты должен найти мальчишку, ты должен все у него узнать. А я займусь другими вопросами.

– Сделаю, что могу.

– Сделаешь даже то, чего не можешь, иначе нам обоим конец.

Когда Комов покинул квартиру Викентия Федоровича Смехова, тот почувствовал облегчение. Подобное чувство испытывает врач, когда его кабинет покидает сумасшедший. Ему даже захотелось перекреститься.

«Как он испугался! А что ж, он думал, все ему с рук сойдет? Но придется его спасать, иначе сдаст. Он еще мальчишкой был гадким, а каков человек в детстве, таким он остается и в зрелые годы. Так что сдаст, сомнений нет».

Комов ехал медленно и осторожно, словно в машине стоял сосуд, доверху налитый бесценной влагой, и он, Сергей Комов, должен был довезти его до собственного дома, не расплескав ни капли. Пальцы рук так крепко сжимали баранку, что суставы стали белыми, словно их выпачкали мелом. Комов смотрел на огни встречных автомобилей, на светящиеся фонари. Его мысли остановились, мозг будто замерз. Полковник вел автомобиль на автопилоте.

Въехав во двор, он припарковал машину, поправил ворот рубахи, затянул узел галстука, выбрался, захлопнул дверь, проверил сигнализацию и спокойно пошел к подъезду. Он посмотрел на свой почтовый ящик, на сломанный замок, болтающийся на одной заклепке. Хихикнул, словно издевался над судьбой, постигшей почтовый ящик, передернул плечами.

«Проснуться бы завтра и ничего не помнить о том, что случилось вечером и ночью. Даже нет, лучше по-другому, пусть вечер исчезнет вообще, а не только из памяти. Не было кассеты, не было телефонного разговора, не было письма – ничего не было. Что значит один день – пылинка в моей судьбе!»

Когда он открывал дверь квартиры, то услышал телефонный звонок. Вбежал, успел снять трубку.

– Слушаю, – устало произнес он.

– Сереженька, что случилось? – едва не вопила жена. – Куда ты пропал?

– Ничего не случилось. Как вы, как дочь?

– У нас все хорошо, – ответила жена. – Скажи, пожалуйста, ты поужинал? В холодильнике салат…

– Спасибо, я видел.

– Ты чего-то недоговариваешь, у тебя неприятности?

– Нет, теперь у меня все хорошо, – глухим отстраненным голосом произнес Комов.

– Ты меня обманываешь.

– Нет, не обманываю, у меня все хорошо, и я хочу спать. Я очень устал.

– Ложись, спокойной ночи.

– И вам спокойной ночи. Вы и завтра будете на даче?

Жена не сразу сообразила, какой ответ устроит мужа, боялась ошибиться.

– Да, мы остаемся, – наконец сказала она.

– Вот и хорошо, – Комов отключил телефон.

Глава 4

Уйму времени истратил Глеб Сиверов на изучение четырех тетрадей, взятых из квартиры академика Смоленского. Он читал и удивлялся: подобной педантичности Глеб никогда прежде не встречал. Каждый шаг, каждый разговор, каждую мысль академик записывал тщательно и самым подробным образом: с кем и где встретился, что видел, какое впечатление осталось от разговора.

"…академик С, говорит сбивчиво и путано, он уже в маразме. Разговаривал с ним минут десять, он уже ни на что не способен…

…доктор наук Б. В, умница, светлая голова, напоминает меня в молодости. Ничего, скоро и с ним произойдет то, что со мной. Он одумается. Наталкивать и подсказывать нет смысла, человек сам должен прийти к этой мысли…

…погода скверная, болит поясница. Чертов радикулит, как он мне надоел! Вера была сегодня невероятно заботлива, мне повезло в жизни, что я встретил именно ее. Если бы не она, то неизвестно, что бы со мной произошло. Дай Бог ей здоровья…

…поднялся утром. Настроение скверное. Что принесет сегодняшний день? Р. назначил встречу, говорить с ним не хочется, но придется. Р. на встречу никогда не опаздывает…"

Следующая дата, следующий день…

По ним можно восстановить каждый шаг академика Смоленского. Провалов в записях почти не встречалось, очень много пометок касалось научной деятельности. Глебу, как ни старался понять, о чем идет речь, не удавалось вникнуть в тонкости, уж слишком наукообразным языком с большим количеством терминов изъяснялся академик. Глебу стало понятно уже после первых пяти страниц, что записи, которые вел академик, предназначались лишь для него самого. Полных имен и фамилий практически не встречалось, в подавляющем большинстве случаев Смоленский пользовался заглавными буквами или кличками, понятными лишь ему самому.

Несколько записей пронзили Глеба Сиверова, словно удар тока. Он их запомнил дословно.

«…то, что я знаю, меня тяготит. Этот груз держать в себе почти невозможно, но я вынужден прятать от посторонних глаз свои новые открытия. Возможно, через пять или десять лет кто-нибудь неизвестный мне, тот, кто еще себя никак не проявил в научной деятельности, подойдет к тому, что я знаю. Он будет поражен простотой открытия и глубиной той бездны, в которую оно может толкнуть людей. Нравственность в науке должна стоять на первом месте. Если бы я был не ученым, а священником, то должен бы был уничтожить все свои записи. Этого никто, кроме меня, не должен знать. Но имею ли я право уничтожить открытие? Талант ученого принадлежит не мне, его дал Всевышний. Значит, Он хотел, чтобы я открыл. А если это испытание, посланное мне? Слишком тяжелый выбор. Я должен сделать его…»

Еще через несколько месяцев, сразу же после даты, Смоленский сделал очередную запись, касающуюся какого-то открытия, сделанного им несколько лет назад. Он встречался с Н. Г.

«…в последнее время мне не удавалось с ним поговорить. А ведь раньше мы с ним были очень близки, работали в одном направлении. Н. Г, безусловно талантлив; может быть, на него снизойдет озарение. Он идет по моим следам; возможно, когда-нибудь абсолютно случайно сделает шаг в сторону – тот, который сделал я, и перед ним откроется бездна. Сейчас я не верю никому, я не верю в нравственность наших ученых. Я должен сделать все, чтобы никто не сделал эти два шага в сторону. Я должен всех обманывать, уводить от истины, скрывать ее…»

Глеб Сиверов захлопнул тетрадь, нащупал в пачке сигарету, вытащил, закурил и, глубоко затянувшись, посмотрел в ночное окно. Небо было подсвечено заревом огромного мегаполиса.

«Какую бездну увидел академик Смоленский? Что он открыл? Неужели свое открытие старик держал в голове? Нет, это невозможно, настоящий ученый так не поступает. Возможно, он уничтожил бумаги, а может, нет. Кто такой Р., с которым в последнее время Смоленский часто встречался?»

В тетрадях не было ни одного телефонного номера, ни одного адреса.

* * *

С корзиной фруктов Глеб стоял у двери квартиры академика Смоленского. Он опять позвонил дважды, коротко. Дверь открыла вдова.

– Здравствуйте, Вера Михайловна, вот и я, как договаривались.

– Я вас ждала, проходите, – обрадовалась старая женщина. – Не разувайтесь. Если хотите, повесьте здесь куртку.

Глеб разделся, внес на кухню корзинку с фруктами.

– Вы уже лучше выглядите, Вера Михайловна, – глядя в лицо женщины, произнес Глеб.

– Что вы, бросьте, я уже не могу хорошо выглядеть. Я как засохший цветок, он хранит подобие прежней формы, но дунет ветер, и он разлетится в прах на мелкие пылинки.

– Не стоит думать о грустном. Вот тетради, – Глеб отдал их вдове академика. – Только, Вера Михайловна, вы спрячьте их куда-нибудь подальше.

– Они вам помогли?

– Хотел бы сказать да, но вопросов возникло больше, чем ответов. Там много любопытного, но много мне непонятно.

– Что же? – спросила женщина, участливо заглядывая в глаза Сиверова.

– Поговорим об этом потом.

– Как вам будет угодно. Чаю хотите? Я к вашему приходу испекла пирог с грибами. Любите пироги с грибами?

– Конечно, – сказал Глеб, – кто же их не любит? Пироги с грибами мне напоминают детство, я еще в подъезде ощутил аромат.

– Что вы говорите! – всплеснула руками Вера Михайловна. – Вот уж не думала. Проходите к столу, чай уже готов.

И опять, как в прошлый раз, Глеб и вдова академика разговаривали. Преимущественно говорила женщина, Глеб лишь изредка задавал наводящие вопросы, он отлично исполнял роль журналиста.

– Я не в курсе научной деятельности мужа, я знаю о ней лишь вскользь.

– Скажите, Вера Михайловна, – Глеб взял вдову академика за руку, – ваш муж ничего не говорил о своем открытии?

– О каком? – вопрос на вопрос ответила вдова.

– Честно говоря, из записей я не очень понял, я не специалист, поэтому мне тяжело ориентироваться.

– У него много открытий, он пятьдесят лет занимался наукой, руководил лабораторией, институтом. Вы посмотрите научные публикации по его специальности, сколько повсюду ссылок на труды моего мужа! В каждой книге приводятся его цитаты.

– Да, я об этом знаю. Он с вами никогда не рассуждал о нравственности в науке?

– О нравственности? – Вера Михайловна задумалась, отставив чашку уже остывшего чая. – В последнее время он довольно часто упоминал о том, что ученые – как дети. Приводил в пример Эйнштейна, Бора, Кюри и еще называл дюжину фамилий великих ученых… Одних осуждал, другими восхищался. Лет семь назад, я помню этот день очень хорошо… Я его долго ждала. Он приехал поздно, возбужденный, взъерошенный, глаза горят, руки дрожат.

– И что же? – тихо спросил Сиверов.

– Он посадил меня напротив себя, сидел на том самом месте, где сейчас сидите вы, муж любил сидеть здесь, у окна. Он взял меня за руку и сказал, глядя в глаза: «Дорогая, я боюсь». Я спросила, чего он боится, а он пожал плечами, нервно хрустнул пальцами и, глядя поверх моей головы, произнес: «Я боюсь самого себя. Сегодня я получил ответ на вопрос, который мучил меня лет пятнадцать. Многие из моих учеников и коллег работали рядом, но они все владеют лишь кусочками, и сложить вместе все свои наработки никто из них не сможет, информация слишком разрозненная, слишком противоречивая. А я смог сложить ее воедино…»

– Ну и что?

– Молодец, – сказала я, а он покачал головой и, выпив рюмку коньяку, а это случалось с ним лишь в минуты сильнейшего волнения, сказал:

«Ты даже не можешь представить, как это страшно – то, что известно мне. Я уверен, что это известно лишь мне одному. Вера, я не знаю, что мне с этим делать, как поступить…»

– И вы ему что-то посоветовали, Вера Михайловна?

– Да. Только советом это назвать сложно. Я ему сказала: Борис, поступай так, как тебе подсказывает совесть. Наверное, целый месяц после того вечера он был молчалив. Подолгу сидел в кабинете, ничего не делая, даже скрипку в руки не брал. А потом как-то я уезжала к подруге, поднимаюсь по лестнице, слышу музыку. Тихо открыла дверь, вошла в квартиру. Муж стоял у окна и играл. Тогда я поняла, догадалась: он принял решение, которое уже не изменит.

– А в чем суть открытия, он не говорил?

– Нет, никогда. Я лишь поняла, что его открытие очень опасное.

– В каком смысле опасное?

– Вы же знаете, он долго работал на военные программы, работал в закрытых институтах над очень секретными программами. Может быть, сейчас они уже не представляют большой тайны, а тогда, я вам скажу…

– Догадываюсь, – произнес Сиверов.

– Он изменился, очень сильно изменился. Сделал несколько разработок по уничтожению бактериологического и химического оружия, под него дали большие деньги. Несколько раз он лично встречался с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, с Борисом Николаевичем Ельциным. Он был, в отличие от многий ученых, востребованным и, несмотря на преклонные годы, активно работал. Но я вам скажу, он все время чего-то опасался.

– Я догадываюсь, – произнес Глеб. – Скажите, кто такой Н. Г.?

– Н. Г.? – женщина задумалась. – Наверное, Николай Горелов. На похоронах мужа он очень хорошо говорил о Борисе Исидоровиче.

– На похоронах все говорят о покойном хорошо или молчат. А кто такой А. Б.?

– Даже не знаю. С фамилией на букву "Б" близких друзей у Бориса не было. Борис Исидорович хоть и был человеком придирчивым и требовательным, но всегда оставался справедливым, этого у него не отнять. Он мог случайно обидеть, но затем отходил, извинялся всегда первым.

– Вера Михайловна, вы могли бы устроить мне встречу с Гореловым?

– Почему бы и нет? Думаю, Коленька не откажет. Извините, я его так называю по привычке. Он, конечно, человек уважаемый и известный ученый, вы мне простите такую фамильярность. Сейчас я ему позвоню, и он вас примет. Думаю, мне не откажет.

Вера Михайловна вернулась на кухню, держа в руках очки и блокнот в кожаной обложке. Она быстро нашла нужную страничку.

– Вот телефоны, рабочий и домашний, сейчас я ему позвоню. Когда вы хотите встретиться?

– В любое время.

– Сейчас попробую. Хотите, я приглашу его сюда? Он приедет, и вы у меня поговорите.

– Это будет удобно?

– Конечно, – сказала Вера Михайловна, – это меня ничуть не затруднит. Если хотите, я вас оставлю наедине.

Она взяла телефон, поставила аппарат на стол и по-стариковски медленно набрала номер.

– Николай Матвеевич? – произнесла она в трубку. – Добрый вам день, это Вера Михайловна.

– ..

– Ничего, уже лучше. Знаете, Николай, я ведь буду не одна, люди приходят. Хочу вас пригласить, если, конечно, это вас не затруднит.

– ..

– Давайте в конце недели?

– ..

– В семь? Спасибо. Конечно, в семь, – сказала Вера Михайловна и положила трубку. – Что это вы ничего не едите? – она принялась накладывать на тарелку Глеба куски пирога.

Простившись с Верой Михайловной, Глеб сбежал вниз, подошел к машине, осмотрелся по сторонам. Белая «Вольво» с темными стеклами проехала рядом с ним, проехала медленно. Глеб посмотрел на номер, запомнил его. Ничего подозрительного в автомобиле не было, машина как машина, таких в городе тысячи, но что-то заставило Сиверова напрячься, он и сам не мог четко определить что. Просто от машины, проехавшей в нескольких шагах рядом с ним, веяло чем-то недобрым, как от похоронного автобуса с черной полосой.

Сидя у себя за компьютером, Глеб узнал номер машины, узнал, на кого она зарегистрирована. Затем по картотеке МВД узнал и адрес владельца. Но это ему не дало ровным счетом ничего, машина числилась за неким Ивановым Павлом Сергеевичем, проживающим в Крылатском.

Несколько минут Сиверов разглядывал цветную фотографию владельца – за рулем сидел явно не он сам, а затем вновь принялся изучать записи академика Смоленского.

* * *

Плановая встреча с генералом Потапчуком была назначена на два часа дня. В это время Глеб обязан был находиться в условленном месте.

В Потапчуке сторонний наблюдатель вряд ли разглядел бы генерала ФСБ. Он выглядел как простой бодрый пенсионер с неплохим достатком: хороший костюм, добротный плащ, густые седые волосы, уложенные старательно и не без изящества. Со стороны "Потапчук напоминал университетского преподавателя: умный взгляд, спокойное лицо, в руках портфель.

Генерал взглянул на часы: было без трех минут два. Отворил тяжелую дверь подъезда и шагнул в полумрак, сухой и теплый. Огромная ребристая батарея парового отопления распростерлась над лестницей и дышала жаром, будто в ней тлели уголья. Над пустой банкой из-под кофе, стоявшей на подоконнике, вился синеватый дымок, кто-то из жильцов подъезда только что курил на лестнице.

«Хороший табак», – подумал Федор Филиппович, поднимаясь по ступеням.

Как и у всякого курильщика, завязавшего с вредной привычкой, у него обострилось обоняние. За дверями квартир шла обычная жизнь, звучала музыка, слышались детские голоса. В последние три дня генерал с удивлением ощутил, что здоровье возвращается к нему. То ли курил он мало, то ли дни выдались спокойные, но сердце уже не шалило, когда Федор Филиппович преодолел последний лестничный пролет.

Потапчук даже не успел прикоснуться к кнопке звонка, а Глеб уже распахнул дверь. Это было удивительно, ведь окна квартиры выходили на другую сторону дома, и видеть то, как генерал входит в подъезд, Сиверов не мог.

Глеб хитро улыбнулся и широким жестом пригласил Потапчука войти.

– Хороший кофе пьешь, – принюхался Федор Филиппович.

Кофеварка свистела, выдувая из своих недр последние капли священного для обоих мужчин напитка.

– Просчитался я, – произнес Сиверов.

– В каком смысле?

– Быстро вы поднялись. Я думал, встречу вас на площадке.

Потапчук повесил плащ на рогатую вешалку и прошел в большую светлую комнату. Ему здесь нравилось. Минимум мебели, много свободного пространства – ходи и думай. За столом Потапчуку думалось плохо, на ковре в кабинете он за годы службы протоптал себе хорошо видимую тропинку.

– Вы человек пунктуальный, и ровно без пятнадцати секунд два часа я открыл дверь.

Простое объяснение повеселило Федора Филипповича. Он даже не успел заметить, как перед ним на столе появилась тонкого фарфора чашечка, до краев наполненная густо заваренным кофе.

Глеб хоть и был любителем почитать, но вне дома книг не держал. Если они появлялись, то непременно были связаны с делом, которым он занимался. От дальнозоркого Потапчука не скрылся притаившийся на верхней полке стеллажа между банками кенийского и колумбийского кофе томик по вирусологии.

– В науку углубился?

– Если бы занимался самогонщиками, изучал бы устройство самогонного аппарата, – абсолютно серьезно сказал Сиверов.

Глеб не торопил Потапчука, хотя по взгляду генерала понял, что кое-что интересное тому удалось узнать.

– Я бы с удовольствием посидел у тебя, Глеб Петрович, с умным человеком всегда приятно поговорить, но сегодня болтать с тобой мы не будем: дела, – и Потапчук открыл портфель.

На этот раз Сиверову предназначалась всего одна бумажка, упакованная в прозрачный пластик.

– Вот список работ Смоленского и его заграничные контакты. Честно признаюсь, не знаю, пригодятся они тебе или нет, ни одного подозрительного из них я не обнаружил. Но это еще не факт. За любым заграничным микробиологом, вирусологом, химиком могут стоять спецслужбы. Я бы на месте американцев или англичан не упустил случая попробовать завербовать Смоленского. Ему была известна добрая половина наших секретов, связанных с химическим и биологическим оружием.

– Но вербовки не было, – разглядывая страничку, сказал Глеб.

– Кто знает? В последнее время контроль за Смоленским был ослаблен. Случалось, он месяцами просиживал в Штатах. Там его и могли обработать.

– Тогда тем более не вижу смысла его убивать. И с нашей стороны все выглядит благополучно. Если человек стремится скрыть свои связи с заграничными спецслужбами, он не станет подолгу сидеть за границей. Все предосудительное люди пытаются спрятать.

– В самом низу странички адрес, – радостно сообщил Потапчук. – Что касалось писанины, то академик не любил работать ни в служебном кабинете, ни дома, ни на даче, у него имелась однокомнатная квартирка.

Сиверов молча загнул низ бумажного листа, оторвал адрес и положил его в пепельницу.

– Я уже знаю о квартире на Ленинградском проспекте. Я беседовал с вдовой ученого. Она разве не сообщила о моем визите в ФСБ?

– Так это был ты? Я уже с ног сбился, разыскивая, журналиста, – изумился Потапчук. Сиверов развел руками.

– Наверное, во мне пропал хороший актер.

– Я думал, ты до нее еще не добрался. И самое последнее, Глеб Петрович, наверное, самое важное… Помнишь, ты просил меня разузнать, что такое биохимическое оружие? Так вот, стоило мне заикнуться об этом в разговоре с военными спецами, те дружно хором стали уверять меня, что никакого биохимического оружия не существует и существовать не может в принципе, что это – опечатка и что в документе речь идет о биологическом оружии. Та же картина в пришедшем на мой запрос ответе из Новосибирского отделения Академии наук. Ребята перестарались с отрицанием, и теперь я уверен: биохимическое оружие существует. Правда, что это за черт, я до сих пор не знаю. Единственное я понял, что у них с этим оружием не все ладно. По-моему, Смоленский уничтожил перед смертью часть собственных разработок.

– Вы представляете себе ученого в трезвом уме, уничтожающего плод работы многих лет? – спросил Сиверов.

– Сжег же Гоголь вторую часть «Мертвых душ».

– Я говорю о человеке в здравом рассудке. Вряд ли такое возможно. Вас наверняка учили в академии искусству анализировать беседу? Звучит многое, но вас интересуют всего две-три фразы, чаще всего оброненные случайно. Из беседы с вдовой покойного я вынес немного, но с уверенностью могу сказать, что Смоленский или готовил самоубийство, или знал, что его попытаются убрать. В таком случае любой человек постарается навести порядок в архивах, уничтожить то, что его может скомпрометировать.

– Нам от этого не легче, – усмехнулся Потапчук. – Чувствую, что американцы не зря вложили деньги в программы Смоленского.

Сиверов задумчиво смотрел поверх головы генерала, и Федору Филипповичу показалось, что кто-то стоит у него за спиной. Он даже обернулся. Ничего особенного – давно не крашенная стена в мелких трещинках штукатурки.

– Ты куда смотришь?

– Кажется, я знаю, что и где надо искать. По тону Сиверова Потапчук понял: тому не хочется делиться догадкой. Возможно, он сам еще не верит в нее, возможно, боится сглазить.

– Насчет увлечений Смоленского вам ничего не удалось узнать?

– Любовницы у него не было, – быстро ответил Федор Филиппович. Сиверов засмеялся:

– Я не об этом. Какие книги любил читать? Какую музыку любил слушать?

– Художественную литературу не переносил на дух, чтение вымысла считал безответственной тратой времени, зато музыку любил, большей частью классическую. Сотрудники, работавшие с ним, вспоминают, что в лаборатории часто звучала классическая музыка. Смоленский любил ставить опыты под оперные арии и под звуки симфонического оркестра.

– Да, и мне иногда так лучше думается. Что вы можете сказать о Горелове?

– Некоторое время ученые работали в одной связке, но потом то ли рассорились, то ли не поняли друг друга. Горелов не мог простить Смоленскому, что тот бросил науку, стал практиком.

– Чем сейчас занимается Горелов?

– Возглавляет лабораторию, как и раньше.

– Что разрабатывает?

– Мне трудно ориентироваться в сути проблемы. Это ты у нас специалист по вирусам, – и Потапчук бросил взгляд на книжку, стоящую на верхней полке, – что-то насчет сред обитания вирусов. Я, честно говоря, слабо в этом разбираюсь. Если хочешь, специалисты подготовят для тебя подробный отчет.

– Нет, не надо, я сам поговорю с ним.

– Ты рискуешь, Глеб, встречаясь с людьми, находящимися под наблюдением.

– Горелов тоже взят под контроль?

– Нет. Но он, как разработчик боевых веществ, в любой момент может попасть под наблюдение.

– Тем более есть повод встретиться с ним как можно скорее.

Потапчук взглянул на часы. Он рассчитывал пробыть у Сиверова не более двадцати минут, его еще ждали в управлении. Минуло семнадцать минут.

– Больше всего меня, Глеб, интересует, в самом ли деле Смоленский уничтожил свои разработки. Если нет, то где они сейчас? Я человек старой закалки и знаю: если с военного склада пропал ящик динамита, то где-то прогремит взрыв. Такие вещи не крадут, чтобы закопать их в землю. Если Смоленский догадывался о дне своей смерти, то, возможно, он спланировал и день, и место, знал, когда и где его разработки выплывут на божий свет.

– Рукописи не горят, Федор Филиппович, во всяком случае, так утверждал классик.

– Я продолжу поиск по контактам Смоленского, а ты удовлетвори мое любопытство: скучное, наверное, чтение – вирусология? – Потапчук снова посмотрел на книжку Смоленского и Горелова.

– Чтение на удивление увлекательное. Я и не подозревал, что вирусы – это совершенно иной мир, отличный от нашего с вами.

– Я даже слабо представляю, что такое вирус. Наверное, нечто вроде бактерии?

– Абсолютно нет. Они – иной принцип существования органической материи. Вирусом может быть и что-то похожее на живое существо, и просто цепочка молекул.

– Может, это и интересно, но практическую выгоду, житейскую, ты из чтения навряд ли извлек.

– Тут вы опять ошибаетесь. Тема СПИДа актуальна, во всяком случае если судить по телевизионным новостям.

– СПИД – вирус?

– Один из многих.

– Все время по телевизору, в метро предупреждают, чтобы не занимались любовью без презерватива, и теперь каждый, кто выходит на улицу без презика в кармане, чувствует себя ущербным.

– Мне придется вас разочаровать: презерватив не спасает от СПИДа.

– Неужели народ так беззастенчиво обманывают?

– Латекс, из которого презерватив изготовлен, – это нечто вроде мелкой рыболовной сетки. Воздухом его надуть можно, но надуть водородом уже не получится. Водород имеет очень маленькую молекулу, и она спокойно проходит сквозь поры латекса. А теперь представьте себе, что вирус СПИДа в сорок раз мельче, чем ячейка латексной сетки. Соотношение размеров вируса и ячейки примерно такое же, как у футбольного мяча и у ворот на поле.

– Да уж, слава Богу, во времена моей юности и зрелости о СПИДе никто слыхом не слыхивал, – Потапчук зажал портфель под мышкой и подал Глебу руку. – Даже если это единственное, что ты вынес из чтения, то читать книгу стоило, – Потапчук вздохнул. – Не представляю, как могут жить полноценной жизнью медики. Стоит мне почитать медицинскую статью или книжку, сразу же нахожу в себе симптомы всех болезней, описанных в ней. Наверное, это ужасно – смотреть на красивую женщину и знать все о ее внутреннем строении, видеть не только гладкую кожу, блестящие глаза, но и железы, нервы, кровеносные сосуды, представлять в ее животе сплетение тонких и толстых кишок.

– Я вас настроил на лирический лад. Генерал ФСБ – тоже профессия не из лучших. В цвете нации вы видите не только ученых, артистов, писателей, но и профессиональных шпионов, террористов и диверсантов.

– Глеб, всегда лучше знать правду, чем обманываться в людях.

Федор Филиппович наставил ворот плаща и торопливо спустился с лестницы.

Шофер терпеливо дожидался генерала в переулке.

– Василий, ты презерватив с собой возишь? – спросил Потапчук, устраиваясь на переднем сиденье.

Шофер несколько испуганно глянул на генерала:

– Разве я обязан? В инструкции на этот счет ничего не сказано.

– Я просто так интересуюсь.

Василий запустил руку в карман, извлек блестящий квадратик из пластиковой фольги, под ней проступало резиновое колечко.

– Зачем он тебе?

– Мало ли что может случиться? Настоящий мужчина должен быть готов к любому повороту событий.

– Можешь его выкинуть.

– Почему?

И Потапчук объяснил, скорее себе, чем шоферу:

– Ты спокойно пойдешь под пули в бронежилете?

– Бронежилет – это скорее психологическая защита, – заученно ответил шофер, – профессионалы целятся в голову.

– Ну так вот, то же самое и с презервативом. Поехали.

Шофер Василий растерянно опустил презерватив в карман и тронул машину с места. Иногда генерал поражал его странными вопросами. Чем именно занимается сейчас Федор Филиппович, шофер не мог знать, а вырванные из контекста дела вопросы казались более чем странными.

* * *

Двенадцатилетний Андрей Малышев крепко спал, обхватив подушку руками. Иногда во сне он вскрикивал и дергался. Дверь в его комнату открылась с грохотом. Мальчишка вскочил, натянул одеяло по самые глаза. В двери стоял отец, его кулаки были сжаты. Мужчина вращал глазами и морщился, словно от яркого света, хотя шторы в комнате мальчика были задернуты.

– Ну что, гаденыш, проснулся? – прохрипел отец, облизывая растрескавшиеся пересохшие губы.

– Что тебе надо? – прошептал мальчик.

– Не притворяйся, будто не понял.

– У меня нет денег.

– Нет, говоришь? А если я тебя, гаденыш, взгрею как следует?

– У меня нет денег.

– Это ты маме расскажешь, а мне голову не компостируй.

Мальчишка скривился и вот-вот готов был разреветься. Папаша сменил тон на ласковый.

– Дай на бутылку. Много не прошу. Андрей прижался спиной к холодной стене. Деньги у него были, но отдавать их отцу он не собирался. Всю ночь отец скандалил, бил мать, угомонился лишь после того, как в дверь позвонили соседи и сказали, что если Петрович не утихомирится, то они вызовут милицию. В кутузку Петрович не хотел, ментов ненавидел люто, знал, что, если попадет в их лапы, мало ему не покажется. Уже чисто для порядка, не надеясь добыть у супруги деньги, он еще раз заехал ей «по роже», допил припрятанную водку и уснул. Рано утром жена ушла на работу, отец остался в квартире с сыном. И вот теперь, когда мужика мучила похмельная жажда, ему срочно потребовались деньги на поправку здоровья. Свои деньги он пропил еще в начале недели, деньги жены были при ней, но кое-что могло оказаться у сына. Вот к нему отец и заглянул.

– Так ты дашь денег, сучонок?

– У меня их нет.

Мужчина подошел к стулу, на котором была сложена одежда сына, и принялся рыться в карманах: жвачка, проездной, ключи. Из заднего кармана джинсов выпал блестящий пакетик. Мужчина нагнулся, поднял.

– Что это? – показывая сыну презерватив, грозно поинтересовался Петрович. Парнишка втянул голову в плечи и зажмурился. – Я у тебя спрашиваю, что это? – вертя перед лицом мальчика презервативом, кричал Петрович.

– Я не знаю! Это не мое!

– Ты хочешь сказать, это мое? – Петрович уже выходил из себя, повод для справедливого гнева нашелся сам собою. – Так ты скажешь, что это такое или нет? – мужчина схватил одеяло и стащил с мальчика. Тот дрожал, прижимаясь к стене, прикрываясь подушкой. – Так ты, значит, не знаешь, что это такое?

– Не знаю, папа, – воскликнул мальчик, закрывая лицо руками.

– Так я тебе скажу, сучонок, что это. Это – гандон. Ты слышишь, что я тебе говорю, – гандон. Я сейчас заставлю тебя его сожрать.

– Это не мое! – слабым голосом произнес мальчик.

– Не твое, говоришь?

– Может быть, в школе мне сунули его в карман, – робким голосом оправдывался мальчик, но понял, что подобные аргументы на отца не действуют. И тогда он сделал следующий ход:

– Да, я вспомнил, мне в киоске на сдачу дали. Я покупал жвачку, а у них не нашлось сдачи, и они мне дали вот эту штуку.

– Вот эту? В каком киоске?

– Возле школы.

Петрович схватил сына за волосы и стащил с кровати. Мальчишка закричал, и крик подстегнул Петровича к действиям. Он принялся бить сына по лицу. Он держал его за волосы и наотмашь хлестал тяжелой ладонью.

– Я тебе покажу, сучий потрох! Носишь презервативы! Вместо того чтобы учиться, чтобы уроки делать, ты уже по девкам бегаешь? Ах ты, гаденыш!

В гневе Петрович был страшен. Грязные волосы взъерошились, торчали во все стороны, небритое лицо искажала гримаса ненависти к сыну. Он дышал на мальчишку зловонным перегаром, хлестал по лицу, крутил ему уши. Ребенок плакал.

– Я тебе дам денег, – воскликнул мальчик, чтоб хоть как-то остановить гнев отца, уже готового на все.

– Денег ты мне дашь, сучонок, откупиться хочешь? Я тебе покажу! Я еще в школу приду, разберусь, как ты там учишься. Где дневник? А ну, показывай! – подбежав к ранцу, Петрович вытряхнул содержимое на пол. Книжки, авторучка, карандаши, тетрадки – все упало к его ногам. – Дневник где, гаденыш?

– В школе забыл.

– В школе, значит, забыл? Гандон в карман положить не забыл, а дневник забываешь, – мужчина оттолкнул сына, тот упал на тахту. Петрович поднял тетрадку. – Одни двойки.

В тетрадке двоек не было, но Петрович уже не смотрел на страницы, он вопил, сверкал глазами, тряс кулаками перед лицом сына.

– Я тебя сам убью! Я тебя породил, я тебя и изничтожу, подлый гаденыш!

Из тетрадки выпало десять долларов. Петрович увидел деньги и тут же замер, словно его ударило током. Он на несколько мгновений окаменел, не веря в удачу: прямо у его босых ног лежала зеленая купюра. Петрович уставился на банкноту. Дрожащими пальцами поднял десятку, поднес к глазам.

– А это что такое? Это тебе тоже, гаденыш, на сдачу дали или как это понимать?

– Это.., это.., это… – мальчик не находился, что ответить, – это не мои деньги…

– Не твои? Хорошо, что не твои, теперь это мои деньги, – Петрович зажал банкноту в кулаке, подошел к сыну, дал ему подзатыльник свободной левой рукой, грязно выругался, вспомнил и мать, и бабушку, а также всю родню по женской линии со стороны жены. – Не его деньги… Это хорошо, что не твои.

Андрей услышал, как хлопнула входная дверь.

Он с облегчением вздохнул. У него, естественно, еще были деньги, о злосчастной десятке на мелкие расходы, положенной в тетрадь, он уже и сам забыл. Основные деньги хранились под книжной полкой, спрятанные в дырявом носке. Он стоял в ванной комнате, рассматривал в зеркале рассеченную губу, красные уши, к ним больно было притронуться. Умылся холодной водой.

– Козел, – сказал он, думая об отце, – урод конченый! Попросил бы как человек, я бы дал, и даже не на одну бутылку.

Мальчик вернулся в свою комнату, встал на четвереньки, сунул узкую ладонь под книжную полку, пошарил и вытащил носок. В носке лежали четыреста восемьдесят два доллара. Это были остатки денег, заработанных им от разных дядь за лето. Большую часть мальчик потратил на свои детские удовольствия, но и в остатке сумма оказалась довольно приличной, можно месяц ни о чем не думать.

– Надо уходить, пока он не вернулся. Андрей знал, сейчас отец купит бутылку водки, три пива, выпьет и станет совсем другим человеком – добрым. Отец всегда, когда выпивал, становился ласковым, его злость таяла в водке, как лед в кипятке. Злость растворялась, исчезала, отец начинал вспоминать, как он служил на флоте матросом минного тральщика. Он рассказывал о своих товарищах, иногда вспоминал детство. Отец мог долго лежать с зажженной папироской, смотреть в потолок и мечтательно по пять-десять раз повторять одну и ту же фразу:

– Я все знаю, меня никто не обманет. Я все видел. Я бывал в таких переделках, что не дай бог кому-нибудь еще в них побывать.

Папироса гасла, и отец засыпал с приоткрытым ртом. Мальчик тогда подходил к нему, выдергивал окурок. Петрович пил запойно, здоровье пока позволяло. Он мог пить по три недели кряду, с утра до вечера, а если просыпался, то и ночью. А потом месяц или два не пил вообще, тогда он почти не разговаривал с домашними. Лишь изредка, когда ему кто-нибудь напоминал о том, что пора подумать о работе, Петрович ругался матом и кричал:

– Заткнитесь, уроды чертовы! Я еще устроюсь на работу, я еще выведу их на чистую воду! Начальнички – мерзавцы и сволочи, по ним тюрьма плачет. Они все на меня хотели свалить, будто я, водитель, виноват.

Последним местом работы Петровича была автоколонна, куда он пошел работать водителем дальнобойной фуры, но ни разу так и не выехал из гаража. Сперва доводил машину, выделенную ему в рейс, но пару раз попался начальнику на глаза выпившим, а потому до самого увольнения проработал простым слесарем в яме под машинами.

Андрей выпил стакан холодного молока с куском хлеба, собрал разбросанные отцом книжки и тетрадки в ранец, оделся. И в это время зазвенел разбитый, связанный-перевязанный изолентой телефон.

Мальчик поднял трубку.

– Добрый день, – услышал он мужской голос, от которого вздрогнул.

Голос был мягкий, задушевный. Так обычно разговаривают инспектора по делам несовершеннолетних и злые школьные учителя.

– Вы меня слышите?

– Да, – выдохнул в трубку Андрей.

– Я хотел бы услышать Андрея Малышева, если, конечно, не ошибся номером.

– Это я.

– Андрей, здравствуй. Ты один дома?

– Нет, – соврал Андрей.

– Мне с тобой надо встретиться.

– Не могу.

– А если подумать, малыш, может, сможешь все-таки? Советую тебе не отказываться.

– Когда?

– Хотя бы через час. Есть разговор – небольшой. И еще я тебе деньги должен. Надеюсь, ты не забыл? Я тебе остался должен пятьдесят с прошлого раза.

– Да, помню.

– Встретимся, где всегда. Я подъеду к арке.

– Хорошо, – сказал Андрей.

– Не забудь, в десять.

– Хорошо, в десять.

Мальчик положил расколотую трубку на рычаги, забросил на плечо ранец и вышел на лестничную площадку. В это время внизу хлопнула дверь, и он услышал голос отца, веселый и добрый. Отец стоял у почтовых ящиков и негромко напевал:


Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно…


Андрею стало не по себе, и он вместо того, чтобы спуститься вниз, бесшумно скользнул наверх, Когда пробежал этаж, остановился, перевел дыхание, услышал, как поднимается отец, как звенят бутылки.

«Опять набрал пива», – подумал мальчик.

Отец уже стучал в дверь:

– Открывай! Андрюша, отец пришел, встречай.

– Вот тебе! – мальчик свернул фигу и ткнул ею в лестничный пролет. – Вот тебе я открою! Ты – пьяница! Быстрее бы вырасти, я тогда тебе покажу. Я тебе все припомню: и то, как ты маму бьешь, и как меня лупишь, – все тебе вспомню.

Отец, постучав в дверь, забренчал ключами и вошел в квартиру.

– Сын, ты где? – услышал мальчик отцовский голос.

Затем дверь захлопнулась. Андрюша стремглав бросился вниз, выскочил на улицу и пошел вдоль дома под самыми окнами. Он шел втянув голову в плечи, безразличный ко всему. Настроение было никаким. Отец пил уже вторую неделю и почти каждый день приставал к сыну с дурацкими поучениями, требовал от него денег, придирался по мелочам. Мальчик учился хорошо, троек у него не было ни за четверть, ни за год. На первый взгляд вполне благополучный мальчишка из не очень благополучной семьи. В своем пятом "Б" он был на хорошем счету, еще у дюжины мальчишек и девчонок родители пили, но дети учились плохо.

Занятия у Андрея Малышева должны были начаться в два пятнадцать. Дома оставаться он не мог, пьяный подобревший отец стал бы приставать с рассказами о своих жизненных подвигах.

Андрей выбрался на улицу и неторопливо пошел, расправив плечи. Куда спешить? Он рассматривал витрины магазинов. В половине десятого вошел в кафе, полупустое в это утреннее время, приблизился к стойке. Молодой бармен, по-модному небритый, подошел к мальчишке.

– Чего тебе?

– Апельсиновый сок и «Сникерс». Только у меня нет рублей.

– Предлагаешь, приятель, чтобы я тебя угостил?

– У меня есть доллары, а обменники еще закрыты.

Бармен осмотрелся по сторонам:

– Ладно, согласен.

Андрей положил на стойку пять долларов. Бармен рассчитал его:

– Вот молодежь пошла, долларами рассчитывается! А с виду не скажешь, что мальчишка с деньгами.

Андрей с высоким стаканом желтого сока и «Сникерсом» уселся у окна и принялся смотреть на улицу, на проносящиеся автомобили и на прохожих. Бармен включил музыку. Помещение кафе наполнилось гулкими ударами барабана и хриплым голосом Джо Кокера. Время тянулось так медленно, словно на стрелки часов привесили гири, даже секундная стрелка, длинная и тонкая, едва ползла по кругу.

Уже больше года, как Андрей Малышев вел тайную жизнь. Все началось с бассейна, куда он ходил заниматься плаванием. Именно там к нему подошел пожилой мужчина в бейсболке, в дорогих кроссовках и в легкой спортивной куртке. Он долго разговаривал с мальчиком, ощупывал его, осматривал со всех сторон, представился тренером по плаванию. Потом он повел его в кафе, угостил обедом, болтал без умолку, и практически незаметно для себя Андрей оказался вместе с ним в однокомнатной квартире. Пожилой тренер сфотографировал мальчика, а через два дня позвонил.

Они вновь встретились возле бассейна. Викентий Федорович посадил Андрея в такси, и они поехали. Вот тогда все и случилось. Несколько дней Андрей ненавидел себя, ужасно переживал, хотя чувствовал, что ему понравилось. Через неделю все забылось, у него оказались деньги, много денег – в понимании ребенка. И тогда новый знакомый сказал:

– Если ты кому-нибудь расскажешь о случившемся, я покажу фотографии твоим родителям, одноклассникам, учителям. Тебя выгонят из школы, посадят в тюрьму, в колонию для несовершеннолетних. И тогда пиши пропало, – мужчина говорил ласково, не кричал, не бил, но от его ласкового голоса, пластичного, как резиновая игрушка, Андрею становилось страшно.

Андрей довольно легко смирился со своей участью, стал игрушкой в руках взрослых мужчин. Мужчины менялись, с некоторыми он встречался по несколько раз, с другими лишь единожды. Теперь деньги водились у него постоянно. Но работал с ним уже не тот человек, что прежде, а другой, назвавшийся Николаем Мамонтовым, толстый, с маленькими серыми глазками, розовощекий, с белесыми волосами и серьгой в левом ухе. Голос у Мамонтова был таким же мягким и нежным, как у Смехова.

Андрей увидел серый джип, остановившийся у арки, и Мамонтова, тот как раз выбирался из машины. Андрей быстро допил сок и, жуя «Сникерс», направился к переходу. Николай Мамонтов мальчишку заметил сразу, но виду не подал, даже рукой не взмахнул. Он ходил вокруг машины, постукивал ногой по колесам. Мальчик подошел к нему.

– Ну, здравствуй, Андрюша. Вид у тебя кислый. Опять проблемы с отцом?

– Угу, – промычал Андрей.

– Тебе не позавидуешь. Я тоже пьяниц не люблю. Сам не пью, не курю, – тридцатилетний Мамонтов положил пухлую лапу на плечо мальчишки, сжал пальцы. – Залезай, покатаемся.

– Куда сегодня? У меня занятия скоро.

– Просто покатаемся. Кое-что показать тебе хочу. Кстати, я тебе деньги должен. Тогда мелких не было, а сейчас есть, – уже сидя в машине, Мамонтов вытащил из кармана пятьдесят долларов и протянул Андрею. – Вот, бери. Или, если хочешь, рублями дам?

– Не надо.

Мальчишка взял полтинник, привычно и уверенно сунул в задний карман джинсов, застегнул молнию.

– Что, батяня уши драл? – хихикнул Мамонтов, поворачивая ключ в замке зажигания. Андрей кивнул и невнятно промычал:

– Ыгы.

– Разговаривать разучился? Губа, смотрю, рассечена.

– Ну и что из того?

– Просто так. Тебя ничем не испортишь, красив, как молодой Аполлон.

Николай Мамонтов, или просто Мамонт, был правой рукой Викентия Федоровича Смехова. Тот договаривался с клиентом, а Мамонт подбирал мальчишку и завозил к клиенту.

– Расслабься, работы сегодня не предвидится, просто хочу тебе кое-что показать. У тебя уроки в два начнутся?

– Ыгы.

– Что ты мычишь, как корова?

– Я жую, – сказал Андрей, проглотив остатки «Сникерса».

Рассеченная губа болела, на ней выступила капелька крови. Мамонтов умильно смотрел на ребенка, большим пальцем бережно стер капельку крови с губы, сунул палец в рот и слизнул кровь. При этом он продолжал смотреть мальчику прямо в глаза. Андрей ощутил проснувшееся в Мамонте желание, он вжался в спинку кресла.

– Я же сказал, ничего сегодня не будет. Пристегнись, и мы поедем.

Серый джип, в салоне которого пахло какой-то сладкой гадостью, то ли карамелью, то ли пудрой, поколесил немного по району, затем въехал во двор.

– Выходим, – сказал Мамонтов, глянув на небо, на мутный солнечный диск, тускло мерцавший в облаках.

– Куда теперь?

– Кое-что интересное покажу. Это много времени не займет, а потом ты будешь свободен, иди куда хочешь. Но занятия не пропускай. Кстати, как у тебя с учебой?

– Нормально.

– Вот и славно. Не люблю двоечников. Сам я учился на одни пятерки, у меня даже четверок в четверти не было.

«Ври, ври, – подумал Андрюша Малышев, – у такого толстяка, как ты, по физкультуре точно тройка была. Ты на канате висеть будешь, как мешок с дерьмом.»

Очень проницательный, как большинство гомиков, Мамонтов тут же поправился:

– Я, конечно, приврал, одна четверка у меня была по физкультуре.

Они шли рядом – грузный Мамонтов и худощавый мальчик со школьным ранцем на спине.

– Куда мы идем? – вновь через пять минут поинтересовался мальчишка.

– К тому дому. Видишь, серый, двенадцатиэтажный?

– Почему идем, а не едем?

– Подъезд перекопан.

– Нас там кто-то ждет?

– Меньше знаешь, крепче спишь. Не задавай глупых вопросов. Через пять минут сам все поймешь.

Они вошли в грязный подъезд с изувеченными почтовыми ящиками, с размалеванными стенами. Вошли в кабинку лифта, и Мамонтов ткнул толстым пальцем в полусожженную, оплавленную кнопку двенадцатого этажа. Кабинка дернулась и медленно поползла вверх. Мужчина дождался, пока выйдет мальчик, и лишь после этого покинул кабинку.

– Идем за мной, – оглядевшись по сторонам, прислушавшись к звукам, наполнявшим подъезд, сказал Мамонтов и подтолкнул Андрея в спину. – Наверх.

– На чердак, что ли?

– Не-а, – сказал Мамонтов, – еще выше. На небо пойдем, посмотрим, кое-что показать тебе хочу.

По железной лестнице они забрались на технический этаж, оттуда выбрались на крышу, плоскую, черно-серую. На крыше Николай Мамонтов осмотрелся и застегнул молнию ветровки. Солнечный диск мерцал в низких облаках и оттого был похож на полную луну. Андрей тоже застегнул куртку и поправил ремни ранца. Мамонтов пригнулся, натянул на голову капюшон ветровки.

– Холодно здесь и противно, – он пошел к краю крыши. – Боишься высоты?

– Абсолютно не боюсь, – ответил Андрей.

– А я боюсь. Странно это, боюсь с детства, по лестницам лазать вообще не могу.

"Еще бы, – подумал мальчик, – весишь сто килограммов, какая лестница такую тушу выдержит? "

Ветер свистел в антеннах, над домом носились ласточки, черные, острокрылые, стремительные, они попискивали. Внизу простирался город.

– Это твоя школа? – стоя у ограждения, Мамонтов указал пальцем на белое трехэтажное здание примерно в километре от многоэтажки.

– Нет, моя школа в другой стороне, – мальчишка сделал шаг назад.

– Ты точно высоты не боишься?

– Нет, не боюсь, я примерно с такой высоты даже прыгал.

– Это в бассейне было, а на крыше, наверное, совсем другое чувствуешь.

– Не боюсь я высоты.

– Тогда иди сюда, – подозвал Андрея Мамонтов.

Мальчик подошел.

– Сядь на ограждение.

– Зачем?

– Сядь, я тебя сфотографировать хочу на фоне города, красивый снимок получится.

В толстых пальцах Мамонтова появился фотоаппарат, черная мыльница. Он приложил его к глазу.

– Садись. А ранец сними, он не очень красиво смотрится.

Андрей снял ранец. Мамонтова он не боялся и никакого подвоха не ожидал. Наоборот, ощущал свое превосходство над взрослым мужчиной, боявшимся высоты. Андрей уселся на перила и посмотрел на город. По дороге ехали машины, дымились трубы заводов, по небу неслись облака. Москва казалась безграничной. Во все стороны, сколько мог видеть глаз, простирался серо-зеленый с ржавыми крышами город. Мамонтов присел на колено, несколько раз щелкнул кнопкой.

– Сиди, не двигайся, – сказал он мальчику и подался вперед, чтобы отодвинуть ранец. – Не шевелись, Андрюша, – Мамонтов, отодвинув ранец, тут же схватил мальчишку за ногу и резко дернул ее вверх. Андрей коротко, пронзительно вскрикнул и, кувыркаясь, переворачиваясь в воздухе, полетел вниз. А Мамонтов, на ходу пряча в карман ветровки фотоаппарат, побежал к люку.

Мамонтов нырнул в люк прежде, чем прозвучал хлопок – удар тела об асфальт. Короткий вскрик ребенка все еще звенел в его ушах.

Мамонтов спустился на лифте, пересек по диагонали двор и увидел метрах в ста пятидесяти от себя толпу людей. Он не стал подходить к ним, сел на лавочку, достал из кармана леденец, сунул за щеку и стал перекатывать его во рту. Минут через пятнадцать примчалась карета «Скорой помощи», а еще через десять минут он спросил у двух девочек, которые поравнялись с ним:

– Чего там народ собрался, плохо кому стало, что ли?

– Мальчик с крыши упал.

– Жив, надеюсь, остался?

– Нет, насмерть разбился, он головой на люк упал, – проговорила девочка дрожащими губами.

– Знакомый ваш?

– Нет, он не из нашего дома, мы его не знаем. Две женщины видели, как он падал и кричал. Они с собачками гуляли.

Мамонтов разгрыз леденец, снял с головы капюшон ветровки и пошел. На ходу он достал из кармана маленький серебристый телефончик, обычно такие трубки носят женщины – изящные, игрушечные. В руках мужчины она выглядела игрушечной. Прикрывая микрофон ладонью от ветра, Мамонтов торопливо говорил:

– Порядок, готовь деньги. Все в ажуре, вопрос решен. Сажусь и еду.

– Хорошо, корт.

– Понял, знаю.

Викентий Федорович сидел на теннисных кортах и смотрел, как яростно сражаются четверо мальчишек. Один из них Викентию Федоровичу очень нравился – маленький, изящный, с тонкими чертами лица, со светлыми кучерявыми волосами. «Ангельское личико и зад хороший, крепенький, миниатюрный, – думал Викентий Федорович». Иногда он доставал из сумки стоящую у ног бутылку минералки, делал пару глотков. «Вот такая жизнь, – думал пожилой мужчина, – был мальчик, и нет его, выплеснули вместе с водой. Зато теперь я могу быть спокоен, он никому ничего не сможет сказать. Крепче всех молчат мертвые. Все правильно, тянуть было нельзя. Вот Сережка Комов где-то расслабился, где-то потерял контроль над собой, увлекся и тут же попался. С ним тоже надо что-то делать, если его возьмут в оборот, он меня сдаст со всеми потрохами. Хотя при чем тут я? Ни при чем, это просто законы идиотами написаны. И детям хорошо: деньги им дают и их родителям. Ну, нравятся мне мальчики, люблю я детей. И в Греции, и в Риме мужчины любили мальчиков. Их же за это не казнили, такое было в порядке вещей. А сейчас придумали законы… Вот этот, красив, как маленький бог, да и в теннис играет хорошо… Теннис, пенис… С утра теннис, а потом пенис, или, наоборот, сначала пенис, а потом теннис…»

Викентий Федорович слышал, как подъехал джип, видел, как из машины выпрыгнул грузный толстяк Мамонтов и торопливо засеменил к нему. Мамонтов подошел, а Викентий Федорович указал на корт:

– Смотри, Колюнь, какой товар прыгает!

– Который, Викентий Федорович?

– Здесь, по-моему, один стоящий, а трое никуда не годятся.

– Кучерявый?

– Пальцем на человека не показывай, придурок! Никакого воспитания, словно из деревни приехал!

– Прошу прощения, Викентий Федорович.

– Сиди тихо, рассказывай.

– Что, собственно говоря, рассказывать? Привел его на крышу, посадил на парапет, взял за ноги и немножко помог ему свалиться.

– Никто вас двоих на крыше не видел?

– Вроде нет. Я делал вид, что фотографирую его, поэтому на корточках сидел. Снизу меня никто увидеть не мог.

– Что значит «вроде»? – строгим голосом произнес Смехов.

– Ну, знаете, Викентий Федорович, птички летали, солнце светило. Может, они видели, но они будут молчать, никому не скажут. Свидетелями в суде они стать не смогут, это точно.

Викентий Федорович Смехов сунул руку в сумку. Мамонтов следил за рукой. Из сумки Смехов вынул бутылку с минералкой.

– Водички вот попей.

– А деньги?

– Водички попей. Не бойся, не отравлена! – Викентий Федорович подал пластиковый стакан.

– Не хочу я воды.

– Как знаешь, – Викентий Федорович повернул пробку и принялся пить из горлышка, высоко запрокинув голову – Вот видишь, Колюня, а ты боялся, – он закрутил пробку, поставил сумку и лишь тогда извлек из нее тонкую пачку долларов. – Держи, заработал.

– Почему так мало? – толстое лицо Мамонтова пошло красными пятнами. – Вы же говорили десять, а здесь, наверное, пять?

– Нет, четыре. Четыре лучше, чем ничего. Четыре лучше, чем получить десять и самому вслед за мальчишкой свалиться с крыши. Или ты не согласен? Как он двигается, ты только посмотри, как он двигается! Какой мальчишка, ангел, а не ребенок!

– Я не понял, – пошевелив толстыми губами, произнес Мамонтов.

– Чего ты не понял? Остальные получишь через три дня, когда я буду убежден, что все тихо, что никаких лишних движений твои действия не вызвали. Ты не догоняешь, Николай? Я тебя умным считал, сообразительным, а ты мне претензии выдвигаешь. Я с тобой всегда копейка в копейку рассчитываюсь, лишнего не беру. Мне много не надо, я на простой тачке езжу, в Испании не отдыхаю. Я безвылазно сижу в средней полосе, в Подмосковье, а ты по заграницам шастаешь. Квартиру сменил, машину… Люди на тебя внимание обращают. Плохо это, но я молчу. А ты меня раздеть хочешь просто-напросто. Или ты, Николенька, хуже того, из-под меня дело рвануть собрался? Так я тебе скажу: не суетись, придет время, я тебе все сам передам, с клиентурой сведу. Покажу, объясню, как что делается, чтобы всегда чистым оставаться. Ты уже не сердишься на меня?

– Ладно, через три дня, но не позже. Я жизнью рисковал, я высоты боюсь.

– Вот и договорились. Не обижайся на меня, мне удостовериться надо, а то я волноваться стану, переживать. Волнения на потенции плохо отражаются. Какой мальчишка! Ты посмотри, какой мальчишка!

– Хороший, – сказал Мамонтов, складывая толстые губы трубочкой. – Вас подвезти, Викентий Федорович?

– Да нет, что ты, пешком ходить полезнее. Кровообращение в малом тазу улучшается. Больше видишь, больше дышишь. Движение – жизнь. Кровь должна по сосудам бежать, а ты сядешь в машину и сидишь как вкопанный. Простатит заработаешь к моим годам. Я тебе сколько говорю, спортом надо заниматься.

– Не люблю я спорт.

– И напрасно. Сколько я на тебя, Николай, сил положил! Я тебя заставлял в секцию ходить, родителей в школу вызывал, а ты ни в какую, паршивец! Ты посмотри на себя – толстый, обрюзглый. Тебе бы килограммов тридцать сбросить надо, и почувствуешь себя совсем другим человеком!

– Каждый старается жить в свое удовольствие.

Глава 5

Тем временем Сиверов не спеша допил уже остывший кофе. Книга по вирусологии лежала перед ним на журнальном столике закрытой, он прочел ее от корки до корки.

«Смоленский не мог уничтожить материалы разработок, это бы противоречило всем его жизненным установкам, – подумал Сиверов. – Скорее всего Борис Исидорович почувствовал опасность. Возможно, он еще не определил, откуда она исходит, и хотел на время обезопасить себя и человечество. Он должен был спрятать разработки! Но где? С одной стороны, их не должны найти, с другой – они не должны пропасть».

Глеб осмотрелся. Стеллаж с незаполненными полками, стойка для компакт-дисков, коробки с дискетами. Глеб никогда не доверял окончательную информацию ни компьютеру, ни дискетам. Там могли храниться лишь исходные данные, на основе которых он делал умозаключения.

«Где бы я попытался спрятать то, что мне дорого? – задумался Глеб. Его взгляд блуждал по комнате. Тайники отпадали сами собой. – Если бы я знал, что в мое отсутствие или после моей смерти сюда наведаются люди искать то, что я спрятал? В первую очередь они занялись бы тайниками. Это дети могут зарывать в землю „секретки“, но не серьезные люди, – и тут улыбка появилась на лице Глеба. – Ну конечно же, лучше всего прятать на самом видном месте! Кажется, я знаю, где искать, Смоленский сам оставил подсказку», – Сиверов оживился, заходил по комнате.

Ему не терпелось проверить свою догадку, но время было неподходящее. Лучше всего действовать не днем, когда каждый человек как на ладони, и не ночью, когда любой незнакомец во дворе вызывает опасения, а сразу с наступлением сумерек – часов в восемь-девять, когда город приходит в беспорядочное движение, люди ходят в гости, возвращаются домой, гуляют.

Сиверов вытащил с антресоли ящик, широкий и плоский. В таких обычно держат инструменты. Большую часть снаряжения Сиверов изготовил и разработал сам. Тут были вещи, о назначении которых мог догадаться лишь профессионал. Маленькая коробочка, очень похожая на ту, в каких носят рулетки, но если потянуть за колечко, то появится тонкий, очень прочный тросик. С его помощью можно спуститься с пятого этажа; захлестнув из него петлю, перерезать горло или при желании и времени даже перепилить им стальную трубу. Подслушивающее устройство, электронный сканер, газовый резак размером с пачку сигарет, устройство для подключения к телефонным линиям…

Глеб взял из ящика немногое: связку отмычек, при помощи которой можно было открыть практически любой замок, маленький, не больше обычной авторучки, фонарик с хорошей оптикой, раскладной швейцарский ножик, короткоствольный пистолет с глушителем и запасную снаряженную обойму. Из ящика письменного стола он извлек серебристый ноутбук, положил его в брезентовую сумку.

Когда Сиверов выходил из квартиры, он напоминал художника, собравшегося немного порисовать на природе. Ботинки на мягкой толстой подошве, потертые джинсы, выцветшая защитная куртка, а ноутбук в брезентовом чехле неискушенному взгляду представлялся небольшим этюдником.

Своей машиной Сиверов пользоваться не стал, она так и осталась стоять во дворе. На платной стоянке возле завода железобетонных конструкций Глеб взял маленький пляжный джип «Фероза». Машину предоставил ему Потапчук. Верткая, компактная, можно припарковать где угодно, при необходимости пройдет и по подсохшему болоту и в то же время не бросается в глаза.

Ровно в восемь, когда уже стемнело, Глеб ехал по Ленинградскому проспекту. Его не смутил знак «Проезд запрещен». Когда он заехал во двор, то машину поставил неподалеку от арки, въехав двумя колесами на выложенный бетонной плиткой тротуар.

«Третий подъезд, шестидесятая квартира – именно здесь работал Смоленский».

На матовом плафоне, укрепленном над подъездом, значились номера квартир от двадцать девятой до шестьдесят первой.

«Значит, шестидесятая на самом верху. Что ж, это логично для человека, не любящего посторонних. Как и у меня – последний этаж, туда забираются лишь приглашенные и хозяин».

Глеб, придерживая рукой тяжелый ноутбук, прошелся по двору, в памяти сфотографировал каждую мелочь. Срабатывала привычка: деталь, показавшаяся сейчас незначительной, потом может сыграть огромную роль. Простенький кодовый замок, высчитать номер больших усилий не надо, клавиши, которые нажимают каждый день, до неприличия затерты. Не задерживаясь у двери, Сиверов вдавил три кнопки, потянул рычаг блокировки. Дверь распахнулась.

Он поднимался быстро, уверенно, но неторопливо – так, как может подниматься человек, твердо знающий, куда и к кому идет.

На площадках с шестого по седьмой этаж света не было. Всего две квартиры располагались на последнем, седьмом этаже – шестидесятая и шестьдесят первая. Чем-то подъезд Сиверову нравился: тихий, уютный, в нем абсолютно свежий воздух, на подоконнике аккуратная металлическая банка из-под пива, приспособленная под пепельницу.

«Интересно, Смоленский, оставшись наедине с самим собой, без жены, часто курил? – ему тяжело было представить себе солидного ученого, выходившего с трубкой покурить на лестничную площадку. – Нет, если он и курил, то делал это в квартире, которую занимал один и использовал как рабочий кабинет».

Беззвучно Глеб извлек из кармана связку отмычек. Замок в двери стоял всего один, но довольно редкой конструкции. Дверное полотно с косяком соединяла простецкая полоска бумаги с гербовой печатью.

«Как всегда, экономят на самом главном», – подумал Сиверов, раскрывая перочинный ножик.

Тонким лезвием он отделил полоску бумаги от двери. Теперь предстояло заняться замком. Он вводил в отверстие штыри отмычки, прислушиваясь к звукам, доносившимся из механизма. Щелчок – и ригель плавно отошел.

«Сигнализации вроде бы нет».

Сиверов шагнул в квартиру, плотно прикрыл за собой дверь и щелкнул замком. Тяжелый черный эбонитовый телефонный аппарат покоился на телефонной полке под зеркалом. Телефон был таким старым, что даже шнур, соединявший трубку с аппаратом, оказался простым в матерчатой оплетке, а не пружинным. В небольшой однокомнатной квартирке все дышало солидностью и напоминало о безвозвратно ушедших годах Советской власти. Этот дух был неявным. Не встречалось в квартире гербов, флагов, плакатов и открыток. Но тяжелую дубовую мебель могли производить только в великой стране, жители которой уверены, что существовать ей вечно. Смоленский любил солидный уют.

Глеб огляделся в комнате. Тяжелые шторы прикрывали окно так плотно, что, будь на улице ясный день, ни лучика света не пробилось бы в комнату. Даже Сиверов, умеющий видеть в темноте, с трудом различал предметы.

Щелкнул выключатель настольной лампы, и теплый диск света засиял на зеленом сукне письменного стола.

«Документы искать бесполезно, – подумал Глеб. – Наверняка все, что было написано рукой Смоленского, изъяли при обыске, и пылятся сейчас труды ученого в шкафу у следователя. Смоленский предчувствовал свою гибель и потому все лишнее уничтожил».

Всего лишь две фотографии остались в комнате, хотя по отверстиям в стене можно было предположить, их тут при жизни ученого висела целая дюжина. Добротные деревянные рамки, в них под стеклом Смоленский – в одиночестве. Одна фотография запечатлела ученого на берегу Балтийского моря, другая – на ступенях Дворца съездов. И на морском пляже, и в центре столицы Смоленский был одет одинаково – темный костюм, белая рубашка и галстук в мелкий горошек.

Глеб выдвигал ящики, распахивал дверцы. Комплекты спального белья, подшивки газет, специальная литература, и ни одной папки с рукописями. На столе четко виднелось место, где раньше стоял компьютер, да и блок питания остался включенным в розетку. И вот когда Сиверов уже отчаялся найти то, что искал, он открыл нижнюю дверцу стеллажа. Улыбнулся, присел на корточки. Фонарик, похожий на чернильную ручку, высветил в глубине отделения трехрядную стойку для компакт-дисков. Одну за другой Сиверов читал надписи на торцах пластиковых коробок.

У Смоленского был неплохой вкус, ерунду не слушал, сплошь классика в хорошем исполнении. Последнее Глеб ценил выше всего, значит, человек разбирается в музыке, если способен уловить разницу в исполнении мастера и просто хорошего пианиста.

«Где же оно? Наверняка не в самом верху и не в самом низу».

Сиверов наугад вытащил диск «Пер Гюнт» Грига в исполнении пражской оперы, раскрыл коробку. На диске фабричным способом была нанесена надпись с названием балета. Глеб вытащил диск из футляра, перевернул его и осветил фонариком. Диск искрился серебром.

– Не то, – произнес Сиверов и поставил коробку на место.

Теперь он уже действовал быстро, раскрывал футляры, доставал диски и светил фонариком на дорожки записи. Пока ему сплошь попадалась фирменная продукция, купленная Смоленским в солидных магазинах. В руках у Глеба оказалась коробка «П. И. Чайковский. Иоланта».

– Кто может сравниться с Матильдой моей, – тихо напел Сиверов и замер, когда луч фонарика прошелся по диску со стороны дорожек.

Он хорошо помнил, что «Иоланта» – опера короткая, значит, должно быть записано не все пространство диска, так и оказалось. Под «Иолантой» располагался диск с надписью «Реквием». Моцарт. Уже один зеленоватый отблеск диска, предназначенного для многократной записи, насторожил Глеба: записывали в бытовых условиях. «Реквием» – не опера, звучит недолго, дорожки расположились по всей ширине. Луч фонарика упал почти по касательной к поверхности диска, и тогда Сиверов увидел узкую полоску, отделяющую одну запись от другой. Конечно, так же могли быть разделены и части, но обычно музыку пишут одной – непрерывной сессией.

Диск в раскрытой коробке Сиверов отложил в сторону и проверил остальные футляры. Больше ничего подозрительного не оказалось. Радостное возбуждение охватывало Глеба, когда он, приладив на столе ноутбук, запускал диск в приемник. Так и есть, музыкальная запись сама по себе, вторая запись не имеет к музыке никакого отношения – набор текстовых файлов. Но ни один из них Сиверов открыть не мог, все они были защищены кодами.

«Работы на час, – усмехнулся Глеб, – но сделать ее лучше не здесь, а у себя на квартире».

Свет Сиверову стал не нужен, природный дар видеть в темноте подводил, лишь когда приходилось читать. Глеб закрыл ноутбук, диск лежал в кармане куртки, как тут послышались шаги на лестничном марше, шаги слишком осторожные для жильца дома.

Человек за дверью остановился, Глеб отошел к стене. В стекле открытой двери, ведущей в прихожую, он видел отражение входа в квартиру.

Ключ вошел в отверстие.

«Черт, – подумал Глеб, – этого мне только не хватало!»

Пришедший мужчина действовал так же осторожно, как и Сиверов. Перешагнув порог, тут же закрыл дверь, свет не включал. Тонкий луч фонарика скользнул по стене, замер на телефоне.

«Человек тут впервые, – решил Сиверов. – Что его сюда привело? Он пока еще не подозревает о моем присутствии».

Мужчина прошел в комнату. Теперь Глеб хорошо его видел – высокий, широкоплечий, крепкого телосложения. На нем был плащ, и понять, вооружен он или нет, невозможно: под широким расстегнутым плащом могло скрываться что угодно, даже десантный автомат без приклада. Мужчина осматривался, медленно поворачивая голову.

– Не двигайся, – негромко произнес Глеб, его голос прозвучал холодно, без тени эмоций.

Мужчина даже не вздрогнул, он замер и медленно развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия. Глеб подошел к нему со спины и быстро обыскал: пистолет оказался засунутым за брючный ремень. Глеб сделал шаг назад, выщелкнул обойму.

– Теперь можешь повернуться.

Они стояли друг перед другом, пришедший всматривался в темноту, пытаясь рассмотреть Глеба.

– Кто ты?

Мужчина медленно повел руку к внутреннему карману плаща – так поступают, когда хотят показать документы. Глеб недооценил прыти противника. Пригнувшись, мужчина рванулся вперед и ударил Сиверова головой в живот. Глебу еще повезло, он стоял не вплотную к стене, иначе бы от удара его позвонки превратились в костяную муку. Единственное, что успел сделать Сиверов, так это ударить нападавшего коленом в лицо. Но для тренированного, готового к схватке человека такой удар лишь задержка во времени. Специальная тренировка приучает не обращать внимания на боль во время схватки, лишь травма может остановить профессионала.

Секундной задержки Глебу хватило, чтобы метнуться в сторону. Ему казалось, легкие слиплись, он не мог набрать воздуха. Тупая боль в солнечном сплетении буквально парализовала его.

«Если сейчас я не сумею нанести ответный удар, – подумал Глеб, – мне крышка!»

Весовые категории были неравными, противник мог задавить Сиверова одной своей массой. Но каждый недостаток можно превратить в преимущество, и наоборот. Сиверов был более подвижен. Выяснять, кто таков человек, оказавшийся в квартире Смоленского, противник Глеба не собирался, во всяком случае сейчас. Заряженный пистолет валялся у стеллажа, он выпал из руки Сиверова в момент удара.

Незнакомец беззвучно надвигался на Глеба. Он боялся пропустить удар, а потому и не спешил. Сиверов принял единственно верное решение – свалить соперника – и думал только об одном – не оказаться бы придавленным его тушей. Сиверов бросился на пол ничком. Реакция его не подвела: Глеб быстрее, чем успел получить удар ботинком в лицо, дернул обе ноги противника на себя. Мужчина, взмахнув руками, рухнул спиной на пол. От удара головой о паркет раздался малоприятный звук, словно крепкий кочан капусты ударился в стену. Глаза мужчины остановились, он лежал неподвижно.

Сиверов приложил палец к сонной артерии. Кровь пульсировала в теле.

«Значит, жив», – с облегчением подумал Слепой.

В его планы не входило никого убивать – в конце концов, это ему самому нечего делать в квартире Смоленского, пришедший вполне мог оказаться сотрудником милиции или ФСБ. Мало ли какую хитрую сигнализацию поставили в комнате?

Глеб еще раз наскоро обыскал мужчину. Ни документов, ни оружия, лишь зажигалка и толстый портсигар в кармане плаща. Мужчина глухо застонал, но в себя не пришел.

«Хрен с тобой, – подумал Глеб, – может, ты и исполнял свою работу, но исполнять ее нужно было лучше».

Он подхватил со стола ноутбук, забросил на плечо сумку, выдернул телефонный провод из колодки и из аппарата, зашвырнул его под ванну. Вышел на площадку и для надежности, чтобы пленник не так быстро выбрался из квартиры, вставил ключ, до половины провернул его и обломил в замке. Глеб сбежал по лестнице, притормозил у двери подъезда и абсолютно спокойно вышел на улицу. Ничто не выдавало в нем человека, который спешит покинуть двор.

За время отсутствия Глеба во дворе произошли перемены. В дальнем конце стоял автомобиль – серебристая «Хонда Сивик», небольшая, неброская, но скоростная и маневренная, идеальная машина для города. Автомобилей во дворе хватало, но две вещи насторожили Глеба. Во-первых, в машине сидели трое мужчин, во-вторых, все трое смотрели на подъезд, из которого только что вышел Глеб.

«Конечно, он приехал не один».

Мужчина, сидевший за рулем, лишь только заметил Глеба, тут же принялся набирать номер на мобильном телефоне. На звонок, естественно, никто не ответил – плоский складной мобильник безответно надрывался в серебряном портсигаре в кармане лежащего на полу человека.

Глеб, стараясь по-прежнему не спешить, сел в машину. В зеркальце заднего вида он увидел, как «Хонда» тронулась.

«Успею!» – подумал Сиверов.

Двигатель завелся с пол-оборота, и Глеб успел скатиться в проезд перед самым носом верткой «Хонды».

«Скорее миновать двор. На улице стрелять побоятся, а здесь вполне можно схлопотать пулю в затылок».

Глеб ощутил, как похолодела и съеживается кожа на затылке. Он даже слегка пригнулся, хотя понимал, что это не поможет. Вывернул руль. Пришлось притормозить: в арку входил старик с палочкой в одной руке и матерчатым пакетом в другой. Старикашка был вредный, вполне мог бы отойти в сторону и пропустить машину, но иномарок пенсионер не терпел, шел с клюкой, как солдат с гранатой на вражеский танк. Арка была довольно широкой, и водитель «Хонды» попытался обойти Глеба. Пришлось поторопиться.

Сиверов придавил газ. Двигатель взвыл, и старикашка, схватившись за сердце, с немыслимой для его возраста прытью отбежал под стену. Джип, оцарапав «Хонде» переднее крыло, вырвался на улицу.

Глеб рассчитал все четко, выезжал с включенным правым поворотом. Отрезок проспекта слева был пуст, свора машин дожидалась зеленого сигнала за перекрестком. Сиверов рванул навстречу движению. Светофор уже мигал. На желтом сигнале Глеб перекатился через разделительную полосу на переходе и под самым носом у рванувших с места машин помчался уже по правой стороне проспекта.

Водитель «Хонды» не успел повторить маневр Сиверова, хотя и был классным водителем. Сперва он помчался навстречу движению, но, завидев надвигающуюся на него стену автомобилей, понял, что нормальным образом развернуться уже не сумеет, и резко затормозил. «Хонду» развернуло буквально на месте, и она только чудом вывернулась из-под колес нависшего над ней двухвагонного «Икаруса».

Глеб наблюдал за маневрами в дрожащем зеркальце заднего вида.

«Профи, – с уважением к чужому умению проговорил он, – даже не знаю, удалось бы мне так лихо избежать смерти».

«Хонда» потерялась из виду, но через два перекрестка Глеб с удивлением обнаружил машину в соседнем ряду. Он сперва даже не поверил, но номер автомобиля оказался прежним, да и в салоне сидели трое мужчин. Глеб минут десять колесил по городу, сменял ряды, уходил без включенного поворота в боковые улицы. «Хонда» держалась за ним как приклеенная, джип явно проигрывал ей в городских условиях. Да и Москву водитель «Хонды Сивик» знал не хуже Глеба – он мог исчезнуть на полминуты, чтобы затем возникнуть впереди, выскочив из арки дома.

«Тут мы с тобой на равных, – усмехнулся Глеб. – Чтобы выиграть схватку с противником, равным тебе, нужно заманить его в местность, хорошо тебе известную, но врагу незнакомую». И, больше не петляя, не пытаясь оторваться, Сиверов направил джип за город.

Преследователи держались довольно близко, не прячась и не пытаясь обогнать.

И вот наконец машины пересекли кольцевую дорогу по путепроводу. Исчезли высотные дома.

«Еще километров пять, и начнется отличная трасса», – Сиверов изучил здешние места вдоль и поперек.

С автострады Глеб свернул на неширокую асфальтированную дорогу, петлявшую между дачными массивами, площадками со строительной техникой. На дороге было пустынно. «Хонда» пару раз пыталась идти на обгон, но Глеб легко оттеснял машину к обочине узкой дороги. Какое-то время они неслись рядом. «Хонда» вибрировала, левые колеса стучали на неровном гравии.

Наконец водитель «Хонды» посчитал за лучшее немного отстать, Сиверов вполне мог сбросить его с дороги. Через несколько километров шоссе стало шире, насыпь пошла вверх, путепровод пересекал железную дорогу, И вот на спуске «Хонда» вновь пошла вперед.

Сиверов заметил, как неприметным движением сидевший рядом с водителем мужчина достает из-под куртки пистолет. Выбора не оставалось. Глеб дождался, пока бампер «Хонды» поравняется с задним колесом джипа, и резко тормознул, пропуская машину вперед. Выстрелить в него не успели, за боковым опущенным стеклом «Хонды» мелькнул пляшущий ствол пистолета.

Глеб вжал педаль газа в пол и высоким бампером ударил «Хонду» в задние фонари. Посыпалось разбитое стекло, затарахтел по асфальту оторванный с правого бока пластиковый бампер, отвалился и с хрустом исчез под колесами джипа. «Хонда» вильнула. Глеб еще раз ударил ее бампером. Выровняться машина не успела, ее понесло юзом, колеса сорвались с бровки, и машина перевалилась через край дороги, оказалась на крутом откосе высокой насыпи. Несколько секунд водитель чудом удерживал ее на четырех колесах, но когда машина поравнялась с бетонным лотком ливневого стока, то перевернулась.

«Хонда» замерла на дне кювета. Стекла высыпались, крыша была помята. Фары, на удивление, продолжали гореть. Из машины никто не выходил.

Глеб проехал с полкилометра вперед по трассе и свернул на грунтовую дорогу, идущую вдоль леса. С нее хорошо просматривались горящие огни «Хонды», неподвижно стоящей под насыпью. С выключенным светом Сиверов проехал по лугу и остановился метрах в ста от «Хонды». В свете фар клубился легкий, как сигаретный дым, туман. Пронзительно пахло поздней весной, болотом. Из-за света Глеб не мог видеть, что творится в салоне машины.

Мягкая трава глушила шаги. Сиверов приближался к машине, сжимая в ладони пистолет: ведь всякое могло случиться.

Тихо булькал радиатор «Хонды», горячая вода из него вытекала на траву.

«Кто же вы такие, ребята?»

И вот, когда от машины его отделяло метров двадцать, Глеб услышал шуршание, словно кто-то полз по траве. И тут же над разбитой машиной возник темный силуэт. Полыхнул выстрел, пуля просвистела совсем близко от головы Глеба. Второго выстрела он дожидаться не стал, бросился на траву, в падении выстрелил почти наугад. Пуля угодила в смятую крышу машины, чиркнула по ней, высекая искры, и со свистом ушла в небо.

Глеб лежал, затаившись в траве, пистолет держал перед собой на вытянутых руках, готовый в любой момент открыть огонь. Не спешил и противник, скрывшийся за машиной.

Минуты три прошло в тревожном ожидании.

«Возможно, он вызвал подмогу, потому и тянет», – подумал Глеб. Он чуть приподнялся на локтях, чтобы подползти поближе.

. На этот раз вспышка выстрела возникла в узком промежутке между днищем машины и землей, и, если бы не трава, изменившая траекторию полета пули, она вполне могла бы угодить Сиверову в лоб. Глеб выстрелил в ответ и мгновенно откатился в сторону, зная, что следующий выстрел придется на вспышку, замер, не подавая признаков жизни.

Глеб дышал ровно и глубоко, а потому – неслышно, но ему казалось, что биение сердца сейчас выдаст его. Невозможно приучить себя находиться под прицелом, в такие мгновения невольно вспоминаешь прожитую жизнь. Враг тоже медлил. Было слышно, как шуршит трава, как вдалеке гудит, взбираясь на подъем, грузовик.

«Он должен поверить, будто я убит. Но надо быть готовым ко всему».

И все же выстрел прозвучал для Сиверова внезапно. Пуля угодила точно в то место, откуда Глеб делал последний выстрел. Еще две пули легли рядом с первой. Сиверов не стал отвечать, даже не пошевелился. Его пистолет, приподнятый над землей, был обращен в сторону «Хонды Сивик».

Прошло полторы минуты, прежде чем мужчина выбрался из-за машины, а затем, петляя, пригнувшись, стал подбираться к тому месту, где надеялся найти мертвого Глеба.

«В темноте он видит хуже меня, – подумал Сиверов. – К счастью, фары светят не на меня, а в сторону».

Ствол пистолета медленно следовал за мужчиной. Сиверов легко мог его сейчас убить, но зачем? В сегодняшней схватке он оборонялся. Что искал, нашел, ему лишь мешали уйти.

Темный силуэт приближался. И вновь Глеб недооценил человека, ставшего у него на пути. Мужчина чуть замедлил шаг, пистолет в его руке дрогнул. А затем он совершил головокружительный прыжок и оказался в трех шагах от Сиверова. Полы плаща еще не успели опуститься, они взметнулись, словно крылья зловещей черной птицы, а пистолет уже полыхнул огнем.

Наверное, у Сиверова сегодня был счастливый день: пуля прошла мимо, войдя в мягкий дерн приречного луга. Больше медлить было нельзя, и Глеб выстрелил, перевернувшись на спину. Он целился в руку, сжимавшую пистолет, в предплечье. И попал. Раненая рука дернулась, мужчина успел перебросить пистолет в левую руку и резко присел. Глеб прыгнул на него сверху. Ударить локтем в подбородок не получилось, мужчина вжал голову в плечи и скрежетал зубами от досады и ненависти. Сиверов чувствовал зажатый между ним и собой пистолет, противник пытался вывернуть оружие стволом к Слепому.

Глеб разжал пальцы, сжимавшие горло мужчины, и резко рванул его за локоть. Прозвучал глухой выстрел. Боровшийся напрягся. Глеб пытался понять, ранили его или нет: в первые секунды ранение не чувствуется. Острая боль пронзила левый бок. И в это же мгновение противник под Глебом ослабел, обмяк, и Сиверов ощутил теплую липкую кровь, пропитывающую его свитер. Он стал на колени, задрал рубашку; болел ожог от выстрела, кровь была чужой.

Мужчина лежал в траве, высоко запрокинув голову, глядя неподвижными глазами в звездное небо. Глеб, не поднимаясь, обыскал мертвеца. Связка ключей, бумажник, плотные корочки удостоверения, две запасные обоймы к пистолету.

Глеб с оружием наготове приблизился к «Хонде». За рулем сидел тридцатилетний мужчина, голова его буквально висела, перекинутая через спинку сиденья. От удара при падении машины ему сломало шею.

«Легкая, почти безболезненная смерть», – подумал Сиверов.

В уголке губ мужчины виднелась сотлевшая до фильтра сигарета.

«А где же третий? – подумал Глеб. – Не хватало еще нарваться на пару выстрелов».

Третий мужчина лежал между сидений, в ладони он сжимал включенный мобильный телефон. Жив он или нет, Глеб не успел понять. Наверху насыпи резко затормозила и остановилась машина, на фоне неба возникли два силуэта и тут же исчезли. Послышался шорох осыпаемого гравия: бежали к «Хонде».

Глеб перегнулся через мертвеца и, повернув ключ, выключил зажигание в «Хонде». Фары погасли. Он побежал к своему джипу, вскочил на сиденье и, не зажигая огней, помчался к лесу.

Сорвалась с места и машина на насыпи.

Но Сиверов не собирался возвращаться на шоссе, он свернул на еле заметную лесную дорогу. Глеб мчался, с трудом различая возникающие перед машиной из темноты стволы молодых сосен, ветви хлестали по крыше, по ветровому стеклу.

Лишь проехав с километр, Сиверов рискнул включить фары. Преследователи или потеряли его в лесу, или же не рискнули пуститься в погоню.

До шоссе было недалеко.

Джип буквально вскарабкался на влажный откос, передние колеса зацепились за асфальт.

Глеб съехал на обочину и включил свет в салоне. Развернул найденное у убитого удостоверение:

«Порфиров Геннадий Петрович. Капитан ФСБ». На Глеба с фотографии смотрел моложавый, уверенный в себе мужчина с узкими, плотно сжатыми губами.

– Черт! – вырвалось у Сиверова. – Этого мне еще не хватало! Неужели пришлось убить своего? Именно пришлось, не я бы его, так он меня. Неужели Потапчук не в курсе, что кто-то кроме него занимается делом Смоленского?

С тяжелым сердцем он взял в руки мобильный телефон. Генерал ответил не сразу, наверняка спросонья долго искал в потемках мобильник.

– Слушаю.

– Это я, Федор Филиппович, кому же еще быть в такое время? Накладка вышла, я ничего не мог поделать. Срочно пришлите людей на двадцать первый километр старого Симферопольского шоссе. После путепровода над железной дорогой под откосом лежит «Хонда». Как минимум, два трупа: один в салоне, второй неподалеку от машины и еще, наверное, раненый между сиденьями. Еще один – оглушенный – в квартире Смоленского на Ленинградском проспекте. По-моему, это все люди из вашей конторы.

– Этого не может быть! – растерянно проговорил генерал Потапчук.

– В кармане убитого лежало удостоверение.

– Уезжай, Глеб, потом разберемся.

Сиверов выключил телефон, погасил свет в салоне и закурил. На душе было мерзко.

«Когда убиваешь, всегда страшно. Можно успокаивать себя тем, что защищал собственную жизнь, защищал жизнь других людей, утешаться тем, что убил мерзавца. Много раз я присваивал себе право лишать других жизни, но сегодня перешел запретную черту – убил своего, человека, который тоже выполнял долг, так, как его видел, как умел. Он жил, наверное, неплохо, – Сиверов разглядывал связку ключей Порфирова. – Ключи от служебного кабинета, от дачи, от двух машин. Где-то в Москве, – он посмотрел на подсвеченное сиянием большого города небо, – его ждут. Не знаю кто – жена, мать, брат, – и они не подозревают, что он мертв… Я совсем расклеился, – криво усмехнулся Глеб и отбросил ключи на сиденье. – Когда идет война, не бывает правых и виноватых, бывают лишь живые и мертвые. Ты жив, Глеб, и если так случилось, то это означает только одно – ты был прав».

Сигарета стала уже совсем короткой, Сиверов сделал последнюю затяжку и еле успел поймать в ладонь выпавший рубинчик огонька. Выбросил его за окно, и тот мгновенно потух на ветру.

«Сделанного не воротишь. Если садишься играть в азартную игру, будь готов к проигрышу. Только в таком случае есть шанс сорвать банк».

Глеб тронул машину с места и вскоре оказался на окраине Москвы.

Он уже подъезжал к дому, когда зазвонил телефон. На панели светился номер генерала Потапчука, никому другому Сиверов сейчас бы и не ответил.

– Слушаю вас, – устало, произнес он, заворачивая во двор.

– Ты сейчас где будешь?

– Еду домой, и, кстати сказать, не в лучшем расположении духа.

– Погоди, нам необходимо встретиться.

– Я понимаю, вы ждете объяснений. Но парням под откосом спешить уже некуда, я не могу перед ними извиниться. Сейчас я не в состоянии говорить о чем-либо, не в состоянии что-то анализировать. Давайте встретимся утром?

– Ты зря переживаешь. Время не ждет, Глеб, – чувствовалось, генерал волнуется, ему хочется что-то сказать, но он не доверяет телефону.

– Я буду ждать вас на стоянке перед въездом во двор, – почувствовал облегчение Сиверов.

– Идет, – в трубке раздались гудки. Страшная усталость свалилась на Глеба, как иногда случается со спортсменами перед самым финишем.

Задним ходом он вернулся на улицу и, объехав несколько кварталов, припарковался на стоянке. В соседних машинах мирно мигали лампочки сигнализации. Сиверов отодвинул сиденье, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Когда выдавались короткие периоды ожидания, он умело использовал их для отдыха. Закрыл глаза и погрузился в полудрему.

«Обычно после неудачи человек устает от бесплодных попыток дать ответ на вопрос: почему так случилось? Мог ли я предотвратить неизбежное? Но на то оно и неизбежное, что его нельзя предотвратить. Есть в жизни моменты, к которым нельзя вернуться, есть необратимые поступки. Убийство из их ряда».

Редкие машины проносились по ночной улице. Глеб приоткрыл глаза: освещенная витрина магазина верхней одежды, ряд манекенов, застывших в картинных позах. По торговому залу преспокойно расхаживала средних размеров серая крыса, за ней волочился омерзительный розовый чешуйчатый хвост.

– Жизнь продолжается, – усмехнулся Глеб. – Нам еще долго будет казаться, что, сделав в своих квартирах евроремонты, развесив в городе рекламу, пересев на западные машины, мы стали другими. Нет, сущность наша спрятана куда глубже. В душе у каждого из нас живет одна или несколько таких крыс, которым все равно, где ползать – по итальянской керамической плитке или по заплеванному бетонному полу.

По улице пронеслась, не сбавляя скорости, «Волга» генерала Потапчука. От глаз Сиверова не укрылось, что колеса в грязи.

"Значит, съезжал с откоса. Сам ходил у изувеченной «Хонды»?

«Волга» завернула за угол. Глеб привел сиденье в нормальное положение, и, когда Федор Филиппович вышел из дворов, его уже встретила гостеприимно приоткрытая дверца джипа.

– Закурить есть? – первое, что спросил генерал.

Глеб сначала по привычке хотел отказать, но вид у Потапчука был настолько растерянный, что без лишних слов Сиверов протянул начатую пачку. Зажигалка плясала в руках генерала, язычок не сразу попал на кончик сигареты. Лишь сделав три затяжки, Потапчук широко открытыми глазами посмотрел на Сиверова.

– Ты уверен, что тебе ничего не померещилось?

Глеб молча выщелкнул обойму из своего пистолета, в ней оставалось всего два патрона.

– Ты уверен, что ничего не напутал? – настаивал генерал.

– Стрелять по воронам и воробьям – не в моих привычках. К тому же ночью они не летают. Или я, Федор Филиппович, похож на сумасшедшего?

– Сегодня – да. Как я понял, ты распереживался насчет того, что убил наших людей? Так могу тебя успокоить: ты сегодня ночью вообще никого не убил.

– Я не мальчик, чтобы меня разыгрывать.

– Я тоже, – вспылил Потапчук. – Ты поднимаешь меня среди ночи, я срываю с дела дежурное подразделение и лечу на Симферопольское шоссе во главе вооруженной до зубов команды, с которой можно с ходу взять средних размеров город, а там выгляжу полным идиотом. Ни машины, ни трупов – ничего!

– Вы, наверное, не там искали. Генерал криво усмехнулся:

– Мы искали везде, облазали луг, болото, пойму реки вдоль и поперек, – генерал зло выхватил карту из портфеля и развернул ее. Половина карты была мокрой, перепачканной болотной грязью.

– Где?

– Вот здесь, – Слепой пальцем указал отрезок дороги, – сразу за железнодорожным полотном.

– Да, я выглядел полным идиотом, но еще верил, что ты не сошел с ума. А потом по связи мне доложили: в квартире Смоленского на Ленинградском никого нет и быть не могло, там дверь опечатана…

– Теперь выслушайте меня, Федор Филиппович, – остановил генерала жестом Глеб. – Я…

– Погоди, – наконец улыбнулся генерал, – я не сказал тебе главного. Да, я уже был готов придушить тебя; в конце концов, сегодня не первое апреля, чтобы разыгрывать старого человека. Да и тема для шуток неподходящая. Немного погодя начались и открытия. С Ленинградского проспекта мне доложили, что в квартире Смоленского сохранились следы борьбы, а из телефонного аппарата выдернут шнур – его нашли под ванной.

– Именно туда я его и забросил.

– И еще, повсюду стерты отпечатки пальцев, причем сделано это буквально час тому назад. Понадобилось еще совсем немного времени, чтобы отыскать на обочине шоссе изуродованный бампер от «Хонды Сивик» вместе с номерным знаком. И я поверил в то, что ты говорил мне. Нашлось и место, откуда скатилась машина с откоса. Пока что на лугу эксперты нашли только четыре гильзы, но, если судить по твоей обойме, их там значительно больше. Найдены гильзы от двух пистолетов, но ни самой «Хонды», ни трупов нигде нет. И самое главное, Глеб, это абсолютно точно, никто из нашей конторы людей не посылал ни на Ленинградский проспект, ни на Симферопольское шоссе.

Сиверов сидел задумавшись. Апатия, наступившая после того, как он убил человека, сменилась напряженной работой мысли.

– На всякий случай, Федор Филиппович, – сказал Глеб и положил на нелюбимый Потапчуком портфель удостоверение капитана ФСБ, – этого человека я убил сегодня ночью, хотя мне и не хотелось лишать его жизни.

– Глеб, для профессионала не существует слов «хочу» или «не хочу», – Потапчук аккуратно, двумя пальцами взял удостоверение, раскрыл его, Сиверов светил ему фонариком.

– Я, конечно, не лаборатория, мои глаза не микроскопы, но, по-моему, удостоверение настоящее, во всяком случае, сделано человеком, который знает толк в подобных документах. Я не нахожу в нем изъяна, но уверен на все сто процентов, что такого человека в наших рядах никогда не было. Я его заберу, отдам на экспертизу.

– Я не стану просить вас оставить его мне в качестве сувенира на память о сегодняшней ночи. Возможно, он и не Порфиров, и не служил в ФСБ, но все ребята, с которыми мне сегодня пришлось столкнуться, – профессионалы. Значит, раньше они служили, как минимум, в спецназе. Нет, – тут же остановил себя Глеб, – их готовили более серьезные люди. Они чудесно умеют действовать в большом городе, знают его досконально.

– Фотография с лицом совпадает? – поинтересовался Потапчук.

– Да, фотография настоящая.

– Мы поищем по картотеке. Я уверен, «Хонду» они спрятали где-то рядом – возможно, следует поискать в реке. Не могли же они за час раздобыть кран и грузовик? Ты бы как сделал?

– Я отбуксировал бы машину к ближайшему водоему.

– А трупы?

– Трупы забрал бы с собой.

– А теперь, Глеб, скажи самое главное: какого черта ты оказался в опечатанной квартире Смоленского? Только не втирай мне про интуицию.

– Я вышел оттуда нес пустыми руками.

– Что ты искал?

– То, что нашел, – Сиверов извлек из матерчатой сумки ноутбук, открыл его прямо на коленях, показал генералу компакт-диск.

– «Реквием». Моцарт. Часть третья, – прочитал генерал надпись. – Ты же любитель Вагнера.

– Кто записывает на отдельные диски произведение по частям? Смотрите!

Для генерала Потапчука любой компьютер был чем-то вроде волшебного зеркальца. Как человек старой закалки, он слабо верил в возможности современной техники. Словосочетание «электронный документ» он воспринимал как нонсенс. Документ должен быть непременно выполнен на бумаге, скреплен печатью и подписями.

– Смоленский был человек непростой, – говорил Сиверов, щелкая клавишами. – Как всякий великий талант, он любил сомневаться, занимался самоедством. Несомненно, что незадолго до гибели он совершил очередное открытие, способное изменить мир.

– Над чем работал Смоленский, кроме выполнения американских программ?

– Вы делаете успехи, Федор Филиппович. Официально он работал над уничтожением оружия, но мозг-то его уже был заточен под конкретные разработки. Он просто не мог не думать о продолжении старой работы, он противился этому, но талант двигал его по инерции. Смоленский сделал открытие и испугался его последствий. Он был единственным координатором секретных разработок биохимического оружия, один обладал полнотой информации. Смерть свою он предвидел, готовился к ней, а значит, должен был привести в порядок архивы. И вот перед ученым, который шел к открытию всю свою жизнь, возникает дилемма: как человек, живущий земной жизнью, он понимает: открытие следует уничтожить, но как ученый не может этого допустить. Все равно открытие рано или поздно сделают другие. Он собирает все данные воедино и прячет их с таким расчетом, чтобы рано или поздно их обнаружили, перекладывает ответственность с себя на потомков и на провидение. Я обнаружил у него в квартире на Ленинградском компакт-диск, на котором вместе с музыкой записаны закодированные файлы. Раскодировать их несложно, Смоленский не кодировщик, он наверняка использовал стандартные компьютерные программы. Вот, посмотрите, – Сиверов указал пальцем на монитор. – Я уже определил шифры доступа к файлам.

– Глеб, ты ничего не повредишь?

– У меня дисковод не пишет, а только читает. Невозможно испортить книжку взглядом.

Глеб внимательно всматривался в значки, возникшие на мониторе. Первая мысль о, том, что не подошли кодировки и стоит сменить шрифт, отпали Компьютер одинаково хорошо читал и латинские, и кириллические буквы, читались и греческие, специальные символы: в ноутбук были подгружены все возможные шрифты.

– Черт, хитер Смоленский! – с восхищением воскликнул Сиверов.

– Ты что-нибудь понял?

– Я понял Смоленского. Да, он не кодировщик, но зато настоящий ученый – Что это за галиматья на экране?

– Может, я и ошибаюсь, но это вряд ли. Самое простое решение всегда самое верное! Он взял материалы исследований и разделил их на части. По-моему, таких частей не менее трех.

– Но хоть одну часть мы можем прочесть? Сиверов засмеялся:

– Смотрите, – он сцепил пальцы, а затем медленно развел руки, – он рассыпал текст на буквы, слова, слоги, знаки, используя генератор случайных чисел. На этом диске есть и маленькая программа, которая способна собрать из отдельных знаков, слов целый текст, но для этого нужны и другие диски, на которых Смоленский записал искореженную информацию. У нас есть лишь одна рука, – Сиверов поднял ладонь с растопыренными пальцами, – где-то есть вторая, и мы должны соединить их – вновь сцепить пальцы. Иначе текст невозможно прочесть.

– Ты уверен, что все понял правильно?

– Вы еще посоветуйтесь со специалистами, но другого варианта я просто не вижу. Смоленский поступил просто и гениально. Все тексты пишутся буквами, но это не значит, что, имея алфавит, мы можем самостоятельно, без подсказки Льва Николаевича Толстого восстановить из них текст «Войны и мира». Нужно иметь еще и алгоритм для расстановки букв.

– Что ж, Глеб, для каждого из нас нашлись в этот день и разочарования, и открытия, – произнес Потапчук, принимая из рук Глеба сверкающий диск, – главное, мы теперь знаем, что нужно искать.

– И кто-то еще тоже знает, что нужно искать, – напомнил Сиверов, – не зря вместе со мной на квартире появился неизвестный.

– Глеб, мне очень не нравится то, что происходит. Бандиты редко переодеваются в милицейскую форму, и уж полные – конченые идиоты носят с собой фальшивые удостоверения ФСБ.

– Они не похожи на идиотов.

– Значит, игра идет по-крупному, когда на средства уже не обращают внимания, главное – результат, – Потапчук с тоской вздохнул и посмотрел на пачку сигарет, лежащую на приборной панели. Ему хотелось закурить, и, если бы генерал находился в одиночестве, непременно доставил бы себе это удовольствие. Но при Глебе ему не хотелось выглядеть слабовольным. – И не надейся, просить сигарету не стану.

– Иногда нужно доставлять себе маленькие удовольствия. И я обещаю вам, Федор Филиппович, однажды мы с вами встретимся у меня просто так, выпьем бутылочку коньяку, посмакуем хороший кофе, покурим всласть и поболтаем о жизни.

– Когда это еще будет, – махнул рукой Федор Филиппович.

– Когда мы закончим дело, – тут же вставил Сиверов. – И чувствую, это случится скоро.

– Твои слова да Богу в уши, – Потапчук вяло пожал Глебу руку и исчез в темной арке.

«Что лучше, – подумал Сиверов, – прийти домой утром, когда Ирина уже поднимется, или прямо сейчас?»

Опыт подсказывал, что лучше прийти утром. И Глеб, дождавшись, когда «Волга» Потапчука вновь минует стоянку, заехал во двор. Взбежал по лестнице. Не утруждая себя тем, чтобы раздеться, лишь сбросив ботинки, он лег на фанерный подиум посреди большой комнаты. И внезапно в памяти всплыла фраза, прочитанная в дневниках Смоленского:

«Жизнь – это игра, в которую невозможно выиграть, смерть – всегда проигрыш. Всякая жизнь кончается смертью».

«Мысль слишком пессимистическая, чтобы с ней можно было жить», – подумал он.

Глеб чувствовал, где-то в рассуждениях кроется подвох, но где именно, он пока понять не мог.

Глава 6

Полковник ФСБ Сергей Борисович Комов, получив компрометирующую его кассету и письмо, несколько дней пребывал в замешательстве. Его настроение было хуже некуда, измерь его числом, получилась бы отрицательная величина. Но Сергей Борисович умело скрывал свои чувства. На службе с подчиненными и начальством он вел себя сдержанно. Сказывалась чекистская выучка. Полковник ФСБ понимал, лучше в его ситуации – осмотреться, оценить собственные силы и пока, чтобы себя не выдать, лучше не предпринимать никаких действий. Он ни разу не сорвался, не накричал на подчиненных, не чурался равных с ним по званию и должности. Когда требовалось пошутить, он шутил, а если ситуация требовала строгости, он таковым и был. Но каждую минуту, каждую секунду Комов не забывал о злополучных кассете и письме, а также о странном телефонном звонке.

Прошло довольно-таки много времени, но злоумышленники, как ни странно, ничего пока не предпринимали. Не объявлялся и Смехов.

«Может быть, они передумали, может, погибли, уехали, исчезли – мало ли чего могло случиться? – приходила иногда шальная мысль, – и тогда я свободен!» – тешил себя мыслью Сергей Борисович, хотя при этом прекрасно понимал, что чудес не бывает: судьба прижимиста на подарки.

Он достаточно долго работал в органах, чтобы знать: если кто-то снял компрометирующую запись, она сделана для конкретных целей. Профессионалы любительщиной не занимаются. Полковник перебирал в памяти свою прошлую жизнь, вспоминая мельчайшие подробности, ворошил дела, которые вел за долгие годы работы в органах.

И, лишь придя домой после службы, он расслаблялся – становился мрачен и раздражителен, не скрывал своих чувств, срывал злость на жене и дочери, по малейшим пустякам начинал кричать, оскорбляя, в общем-то, ни в чем не повинных родных.

– Ну что с тобой, Сереженька? – пыталась найти подход к мужу супруга.

– Займись своими делами, в мои не лезь!

– У тебя на работе снова проблемы?

– Не было и нет у меня на работе никаких проблем.

– Тогда что, скажи!

– Отстань! – рычал Сергей Борисович, злобно сверкая глазами, сжимая кулаки. – Отстаньте все, оставьте меня в покое! Мне сейчас не до вас. От твоего нытья только тошно становится.

Он присматривался к коллегам, к начальству. «Неужели это сотворили свои? – точила сердце и мозг страшная мысль. – Неужели это они – те, с кем я проработал столько лет вместе в одном здании, в соседнем кабинете, те, с кем я пил пиво и жрал водку? Зачем это им? Ведь я никому не переходил дорогу, никому не бил доносом в спину, ни на кого не нападал… Нет, это не свои. Но тогда кто мог устроить мне подставу, отследить квартиру, встречи, а самое главное, сделать довольно профессиональную запись, такую, которую не объявишь подделкой? Она способна убить наповал».

– Господи, – сжимая ладонями виски, шептал полковник ФСБ, – неужели это крах и все Т рухнет? Нет, так просто меня не возьмут!

Сослуживцы заметили, что с коллегой что-то не в порядке. Непосредственный начальник Комова генерал Павлов вызвал его к себе в кабинет. Усадил в мягкое кресло для гостей, отгородив от себя маленьким журнальным столиком, заказал кофе и, глядя в глаза Комову, вкрадчиво поинтересовался:

– Сергей Борисович, у тебя дома все в порядке?

– Да, – слишком быстро, чтобы казаться искренним, ответил полковник.

– Что-то я тебя не узнаю.

– В чем дело?

– В последнее время ты странным стал.

– Не понимаю, в чем это проявляется, – злясь, но еще сдерживая себя, спросил Комов.

– Может быть, ты сам не понимаешь, не замечаешь, – задумчиво произнес генерал, постукивая карандашом о стол, – может быть, мне кажется. Но я редко ошибаюсь. С тобой что-то происходит. Если неприятности, поделись, может, я смогу тебе помочь. А если ты устал, напиши рапорт, отправлю тебя в отпуск.

– Нет, – твердо произнес Сергей Борисович, – все у меня в порядке. Просто я, наверное, переутомился, слишком много было работы.

– Не так уж и много, – произнес прекрасно осведомленный генерал, – не больше обычного.

– Знаете, со мной, как с мотором, случается – может быть, я перегрелся, работал на слишком больших оборотах.

– Все возможно, – произнес шеф, ставя чашку на стол. Генерал не сделал ни одного глотка, кофе остался нетронутым. – Ты хороший работник, Сергей Борисович, и мне будет жаль тебя терять. Подумай, как поправить дела, а пока – иди.

Комов вышел из генеральского кабинета поникшим. В коридоре за дверью встряхнулся, движения его стали решительными и энергичными, он направился к себе, занялся рутинной работой – тем, что могло потерпеть, но откладывалось изо дня на день. Текучка, как правило, успокаивает, отвлекает от посторонних мыслей. Возможно, именно поэтому многие женщины сами вяжут носки и свитеры, убивая на рукоделие уйму времени, хотя их вполне можно купить.

Прошло двенадцать дней с того момента, как в почтовом ящике оказалась кассета. Полковник Комов починил замок в ящике, но, входя в подъезд, всегда вздрагивал, когда его взгляд скользил по пронумерованным дверцам, а когда всовывал ключ в прорезь почтового замка, его руки начинали дрожать. Но в ящике оказывались газеты, и, просмотрев их, полковник Комов входил в лифт.

Так случилось и сегодня. Но едва Сергей Борисович вошел в квартиру, тут же зазвенел телефон. Комов вздрогнул, несколько мгновений раздумывал, затем поднял трубку телефонного аппарата, стоявшего в прихожей, и прижал к уху, произнеся лишь одно слово:

– Слушаю.

– Добрый вечер, – услышал он незнакомый голос. – Сергей Борисович?

– Да, это я. Кто говорит? – дрогнувшим голосом поинтересовался полковник ФСБ.

– Мое имя вам ничего не скажет, но я хотел бы с вами встретиться и переговорить.

Комов прижал трубку к уху и прошептал:

– Зачем?

– Вы уже поняли, что к вам у нас есть дело, и вы, Сергей Борисович, в этом деле лицо явно заинтересованное. Так что не раздумывайте долго, соглашайтесь.

– Если не соглашусь?

– Что ж, дело ваше, – Комов услышал равнодушный голос и похолодел. – Мне от этого хуже не будет, а вот вам… Неприятности никто не любит. У вас есть шанс избежать больших неприятностей.

– Вы меня шантажируете? – выдохнув в трубку, прерывающимся на выдохе голосом произнес Комов.

– Можете думать как вам угодно. Но я бы на вашем месте, Сергей Борисович, вел себя осмотрительнее.

– Что вы имеете ввиду? – собравшись с духом, спросил полковник ФСБ.

– Детали при встрече. Думаю, вы в последнее время стали большим любителем кинофильмов, или я ошибаюсь?

– Где мы можем встретиться? – спросил Комов и, переложив трубку из руки в руку, вытер вспотевшую ладонь о полу пиджака.

– Где вам будет удобно. Но лучше встретиться там, где нам никто не станет мешать. Рядом с вашим домом есть сквер, вторая лавочка от входа. Надеюсь, прогулка поднимет вам настроение? И место знакомое.

– Да.

– Тогда я вас жду ровно через десять минут. Если вы не придете в течение пятнадцати минут.., хотя я надеюсь, вы придете, вы человек умный… – в трубке раздались гудки.

Комов несколько мгновений стоял, глядя на телефонный аппарат. Выражение лица полковника ФСБ было таким, словно его секунду назад окатили холодной водой, и он не вполне соображает, что сейчас предпринять.

– Сергей, это ты? – раздался из кухни голос супруги. – Я уже приготовила ужин, – с полотенцем в руках вышла жена. Она смотрела на мужа, моргала. – Тебе плохо?

О существовании жены полковник забыл напрочь.

– Отстань! – рявкнул на нее Комов. – Я должен отлучиться.

– На службу? Когда они тебя оставят в покое?

– Да, – бросил Комов и выскочил из квартиры.

Он даже не стал закрывать дверь. Пробежав лестничный пролет, Комов остановился на площадке, перевел дыхание. Сердце бешено билось. Он уже много лет работал в органах, но такое с ним случилось впервые – его, полковника ФСБ, нагло шантажировали.

«Кто эти люди? Что им надо? – ответа у Сергея Борисовича не находилось. – Надо идти».

Он шел, оглядываясь по сторонам. Беззаботная молодежь, парочки вызывали у Комова раздражение. Он добрел до сквера, оглянулся по сторонам. Все как всегда: молодежь с банками и бутылками пива сидит на лавочках, курят, ходят, хохочут, целуются, обнимаются.

«Черт бы вас всех побрал!» – подумал полковник, глядя на вторую лавочку у входа.

Посередине лавки сидели парень с девушкой, возле их ног стояли две банки с пивом. Парень курил, девушка держала на коленях сумку и что-то в ней искала. Когда Комов подошел к лавке, девушка, запрокинув голову, посмотрела на него:

– Извините, у вас не будет зажигалки? Комов от ее ответа вздрогнул и принялся ощупывать карманы, словно в них могла лежать зажигалка.

И тут же он буркнул:

– Я не курю, – Тогда извините, – девушка поднялась. Вскочил и парень.

Комов сел на лавку. Парень с девушкой посмотрели на него, переглянулись.

– Пойдем, – сказал парень, хватая девушку за руку. – Чего застряла?

– Ему, наверное, плохо стало, – кивнув в сторону Комова, произнесла девушка и отфутболила пустую пивную банку. Та покатилась по асфальту, подскакивая и гремя.

Комов смотрел на циферблат часов. Секундная стрелка делала круг за кругом.

«Еще пять минут, и ухожу. А может, мои часы идут не правильно?» – Комов вытащил из кармана мобильный телефон, нажал клавишу.

Часы шли правильно, минута в минуту, не отставая и не опаздывая. Комов спрятал телефон в карман куртки.

– Добрый вечер, – услышал он голос, тот самый, из телефона. – Позволите присесть рядом?

Комов кивнул.

Мужчина неторопливо расстегнул пуговицы серого пальто и уселся рядом с полковником ФСБ. Комов смотрел на него. Мужчина отвел взгляд, вытащил из кармана пачку сигарет, небрежно закурил, забросил ногу за ногу.

– Сергей Борисович, это я вам звонил.

– Я не сомневаюсь в этом, – сказал Комов, глядя на руки мужчины, – что вам надо?

– Собственно говоря, не много: у меня есть копия кассеты, и я согласен отдать ее вам вместе с оригиналом. Это вклад в дело с моей стороны.

– Да, – произнес Комов.

– Скажите, вы давно выезжали из Москвы?

– Почему вас это интересует?

– Сергей Борисович, вопросы буду задавать я, а вы – отвечать.

– Два месяца назад, – сглатывая слюну, ответил полковник ФСБ.

– Вы не волнуйтесь, вы сильно нервничаете. Я вас к этому не вынуждал. Где же ваша знаменитая чекистская выдержка?

– Кто вы? – спросил Комов.

– Я – никто, но меня просили поговорить с вами.

– Кто просил?

– Вы слишком любопытны. Есть люди, которым вы интересны.

– Кто меня снял?

– Есть специально обученные люди, которые этим занимаются. Вам не понравилась запись? Ну да, извините, конечно, разве может кому-нибудь понравиться вторжение в личную жизнь?

Конкретно против вас никто ничего не имеет. Просто ваши связи пересеклись с чужими интересами. Я бы, наверное, тоже расстроился, сними меня в таком виде, – мужчина говорил немного равнодушно.

«Татарин, – подумал Комов, – а может, с Кавказа. Они все похожи».

– Что вас интересует?

– Меня лично ничего не интересует, – мужчина затянулся, выпустил тонкую струйку голубого дыма, – а вот моих знакомых интересует ваш близкий родственник.

– Кто? Дочь, жена?

Мужчина коротко хохотнул и тут же прикрыл рот ладонью.

– Нет, их интересует ваш брат.

– Я с ним уже давно не виделся.

– Не надо делать из меня дурака. Полгода назад он приезжал в Москву, гостил у вас, хотя останавливался в гостинице.

– Ну и что из того?

– Сергей Борисович, давайте разговаривать немного по-другому: ведь не я у вас на допросе, мы вышли прогуляться, пытаемся обсудить дело, решить проблему к обоюдному удовольствию. Вам нужна кассета, а моим знакомым нужны определенные услуги, которые может оказать ваш родной брат.

– Это невозможно, он другой, не такой, как я, – глухо произнес Комов.

– Тогда до свидания, – мужчина резко поднялся, застегнул пуговицы, посмотрел на Комова сверху вниз, Комов тоже вскочил.

– Погодите! – полковник ФСБ стал бледен, его глаза слезились, словно в них попал песок. Комов рукавом куртки вытер глаза. – Мой брат – честный человек, он ученый. Я не имею на него влияния.

– О его честности мы знаем, иначе бы не обращались к вам. Зачем нам посредник? Мы хотим, чтобы вы с ним договорились.

– Какие гарантии, что я получу кассету, что ее никто и никогда не увидит?

– Честное слово, – равнодушно сказал мужчина, потер крепкий небритый подбородок, Сергей Борисович даже услышал хруст щетины. – А какие вы хотите гарантии?

– Не знаю. Я хочу быть уверенным.

– Если хотите – будьте. Вы подумайте, Сергей Борисович, над моим предложением. Если вам нужны деньги, то и это не вопрос. Я вам позвоню, – мужчина быстро покинул сквер.

Комов долго смотрел ему в спину, видел, как высокий мужчина перешел улицу и потерялся, смешавшись с толпой, на противоположной стороне.

– Ну вот, – сказал Сергей Борисович, – вот я и попал, а точнее, попался.

* * *

Екатерина Маслицина в свои тридцать четыре года успела блестяще защитить кандидатскую диссертацию. Заведующий лабораторией доктор наук Николай Матвеевич Горелов был доволен своей ученицей, чем мог, помогал, подсказывал, направлял. В последние полгода с ней произошли перемены. Если раньше она первой приходила в лабораторию и последней покидала стены института, то теперь это случалось не так уж и часто, но Горелов стремился не замечать перемен в ней. Трудно разочаровываться в любимых учениках.

Вот уже полгода обычно сосредоточенное выражение миловидного лица изменилось, Маслицина часто и счастливо улыбалась, громко хохотала. На левой руке блестел перстень с бриллиантом, одежда была из лучших магазинов, неброская, но очень дорогая. В лаборатории она задерживалась редко, работу над докторской диссертацией забросила, хотя все поручения своего шефа выполняла, как и прежде, в срок и очень аккуратно, не допуская досадных промахов и ошибок.

«Что ж, женщина есть женщина, – глядя на Екатерину, однажды подумал Николай Матвеевич Горелов. – Я сам ей советовал переключиться на личную жизнь.»

Как-то днем, когда Екатерина с бумагами вошла к нему в кабинет, доктор Горелов внимательно взглянул на женщину, приподняв очки с толстыми стеклами, устало улыбнулся:

– Екатерина, вы выглядите на пять с плюсом. У меня такое впечатление, что вы сделали великое научное открытие.

– Нет, что вы, Николай Матвеевич, – улыбнулась женщина, – никаких открытий я пока не сделала.

– Значит, что-то нашли.

– Может быть, – задумчиво произнесла Маслицина.

– И что же это, дорогая моя?

Екатерина на какое-то мгновение замешкалась, затем, положив бумаги на стол шефа, загадочно улыбнулась и, потупив взгляд, произнесла:

– Я встретила мужчину.

– И что, Екатерина, он красив, умен?

– Да, Николай Матвеевич, и то и другое.

– Ученый, из нашего круга?

– Нет, – сказала женщина, – он умен, но не ученый.

– На свадьбу, Екатерина, надеюсь, меня, старика, пригласите? Я с удовольствием потанцевал бы с невестой.

– Конечно же приглашу, – сказала женщина. – Вот результаты, я разнесла их по времени, просмотрите, пожалуйста.

– Хорошо, просмотрю, – Горелов даже не взглянул на бумаги. – Зайдите в конце рабочего дня, переговорим.

Екатерина учтиво кивнула и удалилась, покинув шефа в одиночестве.

Он подвинул к себе бумаги, водрузил на переносицу очки и принялся изучать результаты. Он просматривал цифры быстро, иногда карандашом что-то отчеркивал, ставил вопросы и улыбался.

«Соображает, чертовка, как компьютер! Погрешность минимальна, почти равна нулю. Ну дает Екатерина!»

В лаборатории сотрудники Екатерину Маслицину недолюбливали, особенно это стало заметно в последние полгода. Если раньше она выглядела как серая мышка в дешевых очках, то в последнее время женщина изменилась разительно. Дорогие духи, шикарная косметика, одежда, обувь, украшения, а тут еще и шуба, в которой она пришла накануне восьмого марта. Легкая норковая шуба всех добила. Но сколько у нее ни пытались расспросить и выведать, что за спонсор завелся у кандидата наук, Екатерина лишь улыбалась в ответ и молчала, а в крайнем случае отшучивалась, говоря простую фразу: «Я встретила принца, мне повезло».

Но даже без этого дежурного для красивой женщины объяснения все понимали: Екатерине действительно повезло и она встретила принца, красивого, богатого, умного. У нее появился мобильный телефон и маленький автомобиль – новый «Фольксваген гольф».

Разгадка женского счастья была простой. Полгода назад, осенью, она случайно познакомилась с мужчиной, и он оказался именно таким, о каком она мечтала: умный, красивый, богатый, предупредительный и галантный – настоящий рыцарь. О таких мужчинах раньше она лишь читала в женских журналах и даже не верила в их существование.

Но журнальные статьи оказались не выдумкой досужих журналистов, Екатерина Маслицина встретила воплощение своей мечты. С Ренатом Ахмедшиным ей было хорошо не только в постели или в ресторане, с ним можно было говорить на любую тему. Хорошо образован, много читает, свободно говорит по-английски, знает фарси.

И теперь, глядя на свое отражение в зеркале, вспоминая свою прошлую жизнь, Екатерина удивлялась: как это так, она не знала стольких интересных вещей! Нет, она не охладела к науке, не бросила ее, просто наука заняла свое место, отошла на второй план, а на первый вышла личная жизнь. Каждая женщина, даже самая амбициозная, мечтает в первую очередь не о карьере, а о простом женском счастье, о семье, о благополучии, о доме, детях.

Пока ее избранник не сделал ей предложения, они просто встречались и интересно проводили время. Ренат любил расспрашивать ее о том, что делается в институте, кто и чем занимается. Слушал ее рассказы с нескрываемым интересом, задавал вопросы – они с каждой встречей становились все более и более толковыми.

– Ренат, тебе надо было стать биологом, химиком, математиком. У тебя ясный ум, ты очень хорошо схватываешь и соображаешь, – восхищенно глядя на мужчину, говорила Екатерина.

– Брось! Наука меня интересует ровно настолько, насколько ты с ней связана, – отмахивался Ренат Ахмедшин и сразу же переходил на другую тему. – Я не люблю, когда меня хвалят. Лучше ты меня ругай, лучше говори, что я глуп и ничего не понимаю в современной науке.

Постепенно, исподволь Ренат Ахмедшин начал внушать Екатерине мысль, что хорошо бы им уехать из России за границу. Если она захочет продолжать научную деятельность, заниматься вирусами и средами их обитания, то может это делать и за границей. А в родной стране у нее нет никаких перспектив, потому что фундаментальная наука здесь уже никому не нужна.

– Ты можешь преподавать в университете, а я буду заниматься юриспруденцией. Знание законов нужно во всех странах, которые ведут дела с Россией, так что без работы мы не останемся, и средства у нас будут, и жить мы будем лучше, чем здесь.

Екатерина не верила в собственное счастье. А Ренат раззадоривал ее, рассказывал о Франции и Англии, об Америке и Канаде, об Испании и Португалии, о Северной Африке и Новой Зеландии. Екатерина слушала его и улыбалась. Об открывшихся перед ней перспективах она прежде и мечтать не могла. Ренат снял для нее хорошую квартиру, обставил дорогой мебелью. Иногда Ренат уезжал по служебным делам на неделю или на две, а возвращаясь из заграницы, привозил Екатерине дорогие подарки. Она с нетерпением ждала нового свидания.

Вот и перед праздниками он на несколько дней уезжал в Грецию и привез ей в подарок дорогую шубу. Она боялась упустить возлюбленного, прекрасно понимая, что другого такого шанса устроить свою жизнь у нее никогда уже не будет. Екатерина забыла о прошлых увлечениях, безжалостно вычеркнула их, жила днем сегодняшним и широко открытыми глазами смотрела в будущее. А о том, что любовь и преступление часто идут рука об руку, она старалась не думать.

Иногда Ренат Ахмедшин показывал Екатерине фотографии: море, маленький уютный дом, пальмы, терраса с колоннами.

– Нравится? – спрашивал он.

– Конечно! – отвечала Екатерина.

– Но этот дом тебе нравится больше? Знаешь, после знакомства с тобой я стал присматриваться к недвижимости за границей и всегда думаю, дорогая, о том, как ты будешь выглядеть на фоне очередного дома, удобно ли тебе будет жить в нем. И ни один из них мне не нравится, хочется лучшего.

– А где это? – спрашивала женщина.

– Это Испания, а это Франция. Я не люблю холодные страны, – говорил Ренат, захлопывая альбомчик. – Думаю, через полгода мы будем жить на берегу моря, вблизи большого города, и нам будет хорошо. Ты согласна?

– Да, – говорила Екатерина, и тут же в мыслях она переносилась на морской пляж.

Она уже была готова на все, и Ренат это понимал. Он добился того, чего хотел. Теперь эта женщина будет служить ему верой и правдой, а когда придет время и она станет не нужна для его целей, он ее бросит или уничтожит. Он не любил оставлять свидетелей своих грязных дел.

Глава 7

В последнее время полковнику ФСБ Сергею Борисовичу Комову в голову лезли ужасные мысли. Перед глазами возникали страшные картины: суд, он за решеткой в клетке, военный прокурор зачитывает обвинение, рядом с клеткой стоят вооруженные охранники. Он видел это так явно, картины были настолько навязчивыми, что полковник не мог спокойно есть, ушел сон, его руки дрожали, а лицо то и дело покрывалось холодным потом. Одна и та же мысль вертелась в голове: «Что-то надо делать!»

Но что именно, Сергей Борисович решить не мог. Он перестал общаться с женой и дочерью, чувствовал, что постепенно сходит с ума. Мысль о самоубийстве возникала в голове все чаще и чаще. А когда он пытался проанализировать ситуацию, пальцы тотчас сжимались в кулаки, и он до крови кусал губы. Как ни пытался полковник Комов скрыть внутреннее волнение, свой страх перед будущим, это выходило наружу. Сослуживцы заметили, что с Комовым происходит что-то неладное. Они пытались его разговорить, предлагали выпить, начальство советовало съездить в отпуск. Но Сергей Борисович понимал: не поможет, а лишь усугубит его и без того ужасное состояние.

Если ему и удавалось заснуть с помощью сильных снотворных таблеток, то сны приходили один страшнее другого: суд, тюрьма и веско звучащие слова военного прокурора, зачитывающего обвинение.

– Нет, я не могу подставить брата, он ни в чем не виноват. Но я хочу жить, я еще молод, полон сил. Я так хочу жить! – шептал пересохшими губами полковник ФСБ, глядя в окно на весенний город. – Что-то надо делать. Я сам во всем виноват. Я – конченый негодяй. Но кто-то же виноват в том, что я стал мерзавцем, полным дерьмом? Я офицер ФСБ, меня шантажируют, и я ничего не могу с этим поделать. Могу, – вскакивая с кресла, произнес Комов. – Могу и сделаю!

Он написал рапорт, в котором просил отпуск. Начальство его просьбу удовлетворило, предоставив три недели отпуска. Комов провел бессонную ночь. Под утро он смог успокоиться, в его голове созрело решение, и оно его абсолютно не пугало.

– Правильно, – сказал сам себе Сергей Борисович, – все верно. Именно так я и должен поступить, так и никак иначе. Источник зла следует уничтожить.

* * *

Викентий Федорович Смехов готовился к завтраку. Он сварил два яйца всмятку, намазал бутерброд красной икрой, заварил зеленый чай. Принял теплый душ, тщательно побрился и сидел на кухне в роскошном шелковом халате, благоухающий дорогим дезодорантом. Глядя на экран телевизора, медленно помешивал горячий чай серебряной ложечкой. Иногда по его гладко выбритому лицу пробегала судорога, Викентий Федорович морщился, покусывал губы. Он поглядывал на часы. Завтракал Смехов всегда в одно и то же время – ровно в половине восьмого.

Вот и сейчас он следил взглядом за тонкой секундной стрелкой, которая должна была пробежать еще два круга по фарфоровому циферблату, и тогда он приступит к трапезе. На столе лежали таблетки, которые Викентий Федорович на протяжении последних лет неизменно выпивал каждое утро. За своим здоровьем он следил так, как следит за ним топ-модель.

Каждое утро после душа перед завтраком он становился на весы, придирчиво поглядывал на подрагивающую стрелку. И сегодня вес был в норме. Новости Викентия Федоровича неизменно приводили в хорошее настроение. Он с одинаковым интересом смотрел кадры авиакатастроф, пожаров и сводки метеопрогноза. После того, что случилось с его клиентом, бывшим учеником, полковником ФСБ Комовым, Викентий Федорович немного сбросил обороты, на время отошел от дел.

«Все-таки надо быть немного осторожнее, осмотрительнее, внимательнее, аккуратнее, и тогда все будет хорошо», – Викентий Федорович посмотрел на часы и довольно улыбнулся.

Он сделал несколько глотков чая и принялся за завтрак. Викентий Федорович аккуратно разбил первое яйцо, подковырнул кончиком ложечки скорлупу, и тут в дверь позвонили. Яйцо выскользнуло из пальцев Викентия Федоровича, с хрустом разбилось о пол.

– Будь ты неладен, – пробормотал Смехов, оставаясь сидеть на месте. Он смотрел, как растекается желток по паркету.

В дверь снова позвонили. Судорожно вскочив, Викентий Федорович заспешил в прихожую, припал к глазку.

– Комов Сережа, – прошептал он, но на всякий случай спросил:

– Кто там?

– Свои, – услышал он сдавленный, негромкий голос полковника ФСБ.

«Какого черта в такую рань?» – подумал Смехов, сбрасывая цепочку и поворачивая ключ в нижнем замке.

Металлическая дверь открылась. На пороге стоял мокрый Сергей Комов, дождь стекал с зонтика прямо на ботинки, но полковник не обращал на это внимания. Викентия Федоровича передернуло, когда Комов вошел в прихожую.

– Что-то случилось? – спросил он, подавая гостю холеную руку.

Но Комов руку не пожал. Он отодвинул Викентия Федоровича, спиной толкнул дверь, та с мягким щелчком захлопнулась.

– Почему в такую рань? Мог бы позвонить.

– Не мог, – сказал Комов.

– А я завтракаю.

– Знаю, – сказал Сергей Борисович, с ног до головы оглядывая Смехова.

– Проходи, Сереженька, я тебя чаем угощу, бутерброд вкусный приготовлю. Выглядишь ты, ну прямо-таки… – Смехов хотел сказать «в гроб кладут краше», но сдержался: зачем обижать человека. Он смотрел на своего бывшего ученика, и ему становилось не по себе. Смехов плотнее запахнул шелковый халат, затянул потуже пояс. – Проходи, дорогой, гостем будешь.

– Я не в гости пришел, – сказал Комов и двинулся на кухню. От вида разбитого яйца полковника ФСБ начало мутить. Он схватил со стола стакан, наполнил его минералкой и, жадно давясь, принялся пить.

Викентий Федорович молчал, прислонясь плечом к дверному косяку.

– Так ты скажешь, зачем пожаловал? – наконец произнес он, когда Комов осушил стакан.

– Зачем я пришел? – словно сам у себя спросил Сергей Борисович, ставя стакан в мойку. – Пришел спросить у тебя, Викентий Федорович, как ты поживаешь? Хорошо ли спишь?

– У меня все в порядке, я слежу, Сереженька, за своим здоровьем. Хотя годы берут свое, реакция уже не та, да и сердечко пошаливает;

Присаживайся, сейчас чаек приготовлю, свежий, только заварил…

– Чаек, говоришь? – кусая губы, выдавил из себя Комов.

– Хочу тебя обрадовать, Сереженька, с мальчишкой уже покончено.

– С каким?

– Что ты, Сергей, святошей прикидываешься? Неужто неясно тебе, с каким мальчишкой, – с Андрюшей. Хороший был мальчик, только жизнь его не удалась, мало годков ему Бог отмерил, – все это Смехов говорил с абсолютно спокойным выражением лица, словно бы его ничего не волновало. – Мальчик, знаешь ли, погиб, и теперь он ничего не скажет ни-ко-му, – по слогам произнес Викентий Федорович, садясь на свое место. – Ты своим звонком напугал меня, я даже яйцо уронил. Неприятно получилось, скажу тебе.

– Да уж, неприятно.

С зонтика вода стекала прямо на дорогой паркет. Вскоре образовалась небольшая лужица, от нее двинулся ручеек прямо к яичному желтку. Комов следил за Викентием Федоровичем.

– Вот уже и чай остыл, – Смехов поднялся и поставил на плиту никелированный чайник. – Сейчас чайник согреется, и мы с тобой обо всем спокойно побеседуем. Выглядишь ты, Сереженька, плохо, отдохнуть бы тебе не мешало. Или, может, на работе проблемы?

– У меня по жизни проблемы.

– Это плохо.

– Кто еще знает о мальчишке?

– Один мой человек, но он никому не скажет, и про тебя он не осведомлен. Так что, выходит, знают двое – ты и я, – разговаривая с Комовым, Викентий Федорович поймал себя на мысли, что ему страшно, так страшно, как не было еще никогда в жизни.

Он взглянул на руки Сергея Комова, те были сжаты в кулаки, причем так сильно, что суставы явственно белели, словно перепачканные мелом. – Не волнуйся. Может, водочки или коньячка? У меня хороший есть…

– Сиди, – сказал Комов. Он медленно сунул руку за отворот плаща. От этого движения Смехов похолодел и вжался в спинку кресла. Его шелковый халат распахнулся, вынырнуло белое гладкое колено. – Ты мерзавец, – сказал Комов, извлекая из-за пазухи пистолет с коротким черным глушителем. – Ты хоть это понимаешь, Смехов?

– Сереженька, успокойся, – побелевшими от страха губами пролепетал Викентий Федорович, – я тебе ничего плохого не сделал! Мы с тобой душа в душу жили, зачем пистолет?

– Я пришел тебя убить.

– Брось глупости говорить, Сергей! Ты взрослый мужчина, ты в органах работаешь, ты знаешь, что тебе за это будет… Тебя в тюрьму посадят, надолго, до конца жизни.

– Мне уже все равно, – держа перед собой пистолет, произнес Комов.

Глазки Викентия Федоровича забегали. Он вцепился руками в край стола.

– Не делай этого, Сереженька, я тебя очень прошу!

На лице Сергея Борисовича Комова появилась язвительная улыбка. Глаза сузились, брови сошлись к переносице. Он смотрел на своего бывшего школьного учителя так, как смотрят на змею, опасную и отвратительную.

– Сереженька, дружок… – произнес Смехов и изо всех сил толкнул стол.

Посуда со звоном полетела на пол. Комов не успел среагировать, он не ожидал подобной прыти от Викентия Федоровича. Ударом его отбросило к кухонной мойке, пистолет выпал из руки на пол. Викентий Федорович бросился на полковника ФСБ, его руки потянулись к горлу. Они катались по полу, раздавливая посуду, хрипя, пытались освободиться друг от друга.

Комов нащупал нож, старинный, серебряный, с тяжелым черенком. Он сжал его в левой руке. В это время пальцы Викентия Федоровича Смехова уже подобрались к горлу Комова. Он вцепился в него изо всех сил – так альпинисты цепляются за веревку, раскачиваясь над ущельем.

– Все.., тебе все… – шипел Смехов, сильнее и сильнее сжимая пальцы. Комов хрипел, дергался.

Наконец он смог занести левую руку для удара и наотмашь лезвием полоснул Смехова по лицу. Лезвие ножа скрежетнуло по кости переносицы. Хватка Смехова ослабела, но лишь на какое-то мгновение. Комову этих секунд хватило, чтобы еще раз отвести руку в сторону.

Левой рукой из очень неудобного положения Сергей Комов нанес удар. На этот раз он попал в правый глаз Смехова. Тот истошно завопил, продолжая сжимать противнику горло. По рукам Викентия Смехова, а потом и по всему его телу прошла волна судороги, пальцы на мгновение разжались. Комов умудрился еще дважды вонзить серебряный столовый нож в глаз Викентию Павловичу Смехову.

Из рассеченного первым ударом лица, из выбитого глаза на лицо Комову полилась кровь. Он сбросил с себя Смехова, навалился на него и принялся беспорядочно бить поверженного мужчину в голову ножом, сжимая рукоять двумя руками.

Нож с тупым лезвием скользил по кости, разрывал кожу, удары приходились то в глаз, то в губы, в висок, в лоб. Лезвие погнулось, но Комов не останавливался, он бил и бил свою жертву, кромсая и коверкая уже и без того изувеченное лицо Смехова.

На какое-то время Смехов потерял сознание от болевого шока, а когда пришел в себя, то завизжал и попытался сбросить Комова. Но сделать этого не смог, силы были на исходе. Последние удары полковник ФСБ Комов нанес в горло, разрубив столовым ножом артерию. Кровь, густая и темная, хлынула из рассеченного тела, заливая паркет.

Комов поднялся, тяжело дыша, его лицо перекосило от ужаса. Он смотрел на поверженную жертву, на разорванный шелковый халат, на босые ноги с ухоженными ногтями. Ноги мелко дрожали. Так дрожит, умирая, крупная рыба. Комов переступил через тело Смехова, открыл в кухонном смесителе холодную воду и, припав к крану, принялся жадно пить.

Закрутив кран, Сергей Комов прижался к стене. Он весь дрожал, ему никогда прежде в жизни не приходилось убивать человека. И первое убийство оказалось на редкость жестоким и кровавым. Он смотрел на распростертое в луже крови тело, на осколки посуды, усыпавшие пол, и дикая, сумасшедшая улыбка кривила его губы, глаза горели безумным огнем.

– Ты должен собраться, – сказал полковник сам себе. – Ну же, быстрее, думай! – бормотал Комов, не сходя с места.

Он прикрыл глаза и принялся вспоминать номера служебных телефонов. Цифры путались.

– Нет, не так, – говорил он вслух и продолжал произносить номера друг за другом – так, как они были расположены в служебном телефонном справочнике.

Через полчаса Комов более или менее смог успокоиться. Он сумел вспомнить все телефонные номера отдела, которыми пользовался ежедневно, а вот номер телефона распростертого на полу Смехова он вспомнить не мог, словно бы вспышка света выжгла его из памяти, выжгла навсегда, оставив лишь черную дымящуюся дыру.

– Допрыгался, старый развратник! – поднимая с пола так и не потребовавшийся ему пистолет с коротким черным глушителем, пробурчал Сергей Борисович. Он держал пистолет в правой руке, и ему нестерпимо хотелось разрядить всю обойму в тело Смехова.

Но Комов удержался.

«Он и так мертв, к чему тратить патроны?»

Но нервное напряжение требовало выхода. Он должен был что-то сделать, что-то предпринять, лишь бы разрядиться, сбросить невероятное напряжение. Он пошел в спальню, пошатываясь, тяжело переставляя ватные ноги. Руки уже не дрожали, лишь глаза продолжали гореть безумием. В зеркале гардероба он увидел свое отражение и вздрогнул, не узнав себя. Ему показалось, в спальне он не один, а перед ним стоит чужой человек, стоит с опущенным к полу стволом оружия, и сейчас рука поднимется.., прозвучит выстрел, которого он уже не услышит.

Комов, не раздумывая, вскинул правую руку, нажал на спусковой крючок, целясь в собственное отражение. Он даже зажмурил глаза, но вместо выстрелов пистолет только дернулся в руке.

«Господи, я схожу с ума, – подумал полковник ФСБ, опуская оружие. – Во-первых, я не снял пистолет с предохранителя, а во-вторых, это мое собственное отражение».

Он приблизился к зеркалу почти вплотную. Несколько десятков сантиметров отделяли его от собственного отражения. Он смотрел на себя так, как посетитель музея смотрит на редкий экспонат, о котором много слышал, но никогда раньше не видел. Комов наклонял голову то к правому плечу, то к левому, изучая свое лицо. Затем пальцем левой руки прикоснулся ко лбу, перепачканному кровью, к щекам.

«Господи, неужели это я?»

– Да, это ты, – произнесло отражение.

И от собственного голоса, от слов, произнесенных вслух, Комову стало плохо. Колени стали подгибаться, и если бы полковник не сел на разобранную кровать, то наверняка рухнул бы на пол. Он сидел четверть часа, покачиваясь из стороны в сторону, сжимая ладонями виски, в которых нестерпимой болью пульсировала кровь. Сергею Борисовичу казалось, что кровь сейчас польется через уши, хлынет из носа, изо рта. Приступ тошноты и рвоты подкатил к горлу, и лишь невероятным усилием воли Сергей Борисович смог подавить этот мерзкий приступ, смог удержаться, чтобы его не вырвало на старинный, истертый ногами персидский ковер.

Немного успокоившись, он осмотрелся по сторонам. Огромное количество фотографий украшало стену. Некоторые были в рамках, некоторые просто приколоты шпильками к цветастым с золотым тиснением обоям. Комов поднялся с разобранной кровати, с отвращением посмотрел на нее. Ему казалось, что постель все еще хранит тепло Смехова. Он подошел к фотографиям и, водя по воздуху пальцем, рассматривал их.

Комов сорвал со стены три снимка, на которых был изображен он сам, пошел на кухню, зажег газовую плиту и стал жечь снимки. Полковник наблюдал, как корчится в огне бумага, превращаясь в черный с седым налетом пепел. Отыскал в шкафчике пачку дорогих сигарет, вытряхнул одну, пачку сунул в карман плаща..

Он прикурил от горящего снимка и, жадно затянувшись, выпустил дым через нос. Тут же закашлялся.

«Крепкие, черт подери!» – подумал он, продолжая курить.

Комов выкурил три сигареты подряд, прикуривая одну от другой, погасил окурки в тарелке, затем пошел в туалет и высыпал все в унитаз.

Смыл.

«Теперь надо навести порядок, убрать свои отпечатки пальцев. К чему я прикасался? – задал себе вопрос полковник ФСБ, оглядываясь по сторонам. Вспомнить уже невозможно. – Мы дрались, я валялся на полу, хватался за все, что попадало, под руки. Нет, это бессмысленно, спецы из МУРа обязательно найдут и мои отпечатки. Я знаю, они это умеют делать. Надо уничтожить все, весь гадюшник, гнездо разврата предстоит сжечь. Если бы у меня был бензин, я бы облил им долбаную квартиру старого пидора, а затем бросил бы спичку и выскочил за дверь. Но бензина у меня нет, – взгляд Комова упал на чайник, валявшийся на полу. – Смехов чай грел на плите, плита у него газовая. Отлично! Вначале надо привести в порядок себя, надо вымыть руки, лицо, одежду», – только сейчас Комов почувствовал, как болит горло и как тяжело ему сглатывать слюну.

Он вошел в ванную комнату, двумя руками оголил горло из-под свитера. Вся шея была в красных кровоподтеках.

«Сволочь, хотел меня задушить! Не я, а ты сам бросился на меня, первым поднял на меня руку. Хотел убить, как мальчишку, как Андрюшу Малышева. Мерзавец! Но не тут-то было, я оказался проворнее, а ты – старый и слабый Урод».

Комов тщательно вытер руки, лицо. Вытираться полотенцем Смехова побрезговал, поэтому пришлось воспользоваться носовым платком.

«Надо найти сумку, в нее спрятать плащ, перепачканный кровью, и только после этого можно уходить. Да, и еще надо перевязать горло шарфом, чтобы никто не видел мою шею».

Он нашел большую дорожную сумку, сложил в нее плащ. Долго возился с замком молнии, который упорно не хотел закрываться. Он присел на банкетку в коридоре и несколько секунд сидел, как поступают люди перед дорогой.

– Все, пора, – произнес он.

На кухне полковник переступил через распростертое окровавленное тело Смехова.

Открыл духовку газовой плиты, повернул все рукоятки до упора, услыхал, как с шипением из конфорок пошел газ. Открыл дверь в ванную комнату и включил обогреватель, воткнув его в розетку. Посмотрел, как стеклянные трубки становятся ярко-красными, а затем, закинув сумку на плечо, облачившись в пальто Смехова, покинул квартиру. На лестнице на мгновение остановился. Дверь уже была заперта. Он держал в руках связку ключей.

«Вот что надо бы сделать, – подумал он, всовывая ключ в прорезь английского замка. Плоский ключ уже был в замке. Комов напрягся, усилием пальцев обломил ключ. – Ну вот, теперь порядок, теперь никто туда не войдет. Дверь железная, сломать ее будет сложно».

Полковник неторопливо спустился вниз и только на улице вспомнил, что забыл свой зонт в квартире.

– Черт с ним! В гробу я его видел, – пробормотал Комов, покидая подъезд.

На улице продолжал идти дождь, обыкновенный весенний дождь, холодный, неприятный, с ветром. Полковник брел, подставляя лицо дождю, холодным каплям и ветру. На улице ему стало легче. Комов почувствовал невероятную опустошенность, словно бы из его головы вынули мозг, а из груди достали все органы. Он напоминал себе оболочку, бездушную и бездумную, пустую, легкую. Он шел по улице, ровно дыша, сумка висела на плече. В сумке лежал плащ в темно-бурых пятнах крови, под ним на дне пистолет с глушителем.

Он выбрался на улицу, отыскал свой автомобиль, забросил сумку на заднее сиденье. Повернул ключ в замке зажигания, включил дворники, они равномерно заработали, размазывая мелкие капли по ветровому стеклу.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Когда будет шестьдесят, тогда поеду, – сказал сам себе Комов.

Наконец прозвучала и цифра шестьдесят, Комов отпустил сцепление. Машина медленно двинулась. Сергей Борисович вывернул баранку влево, объезжая стоявшие перед ним мокрые «Жигули», и его автомобиль вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее покатил по улице. Он ехал на дачу, зная, что ни жены, ни дочери сейчас там не будет. А с ключами от дачи он никогда не расставался.

«Я постараюсь собраться с мыслями. Я сосредоточусь, глядя в огонь камина. Именно там я приму решение, что делать дальше. Пока я все сделал правильно».

Когда Сергей Борисович Комов уже сворачивал с шоссе на узкую асфальтированную дорогу, ведущую к дачному поселку, в квартире Смехова, наполненной газом, прогремел страшный взрыв, начался пожар. Сергей Борисович Комов этого видеть, естественно, не мог, да и думать об этом не хотел. Ему было все равно, что произойдет в квартире Смехова, наполненной мебелью, вывезенной из Германии его дядюшкой, генералом Смеховым.

– Пропади оно все пропадом, гори оно все ясным огнем! – бубнил он про себя.

Вполне благополучно полковник добрался до дачного поселка, въехал на территорию. Уже с утра выпивший сторож снял ушанку, завидев автомобиль Комова, и поклонился, как слуга кланяется барину. Огромный грязный пес бегал вокруг хозяина. Когда Комов опустил боковое стекло, пес дважды незлобно тявкнул и прижался к ногам сторожа.

– Вы сегодня первый, – сказал, улыбаясь, пожилой мужчина и, пошатываясь, приблизился к машине. – Может, сигареткой угостите, а то курить хочется, мочи нет!

– Угощу, – улыбнулся в ответ Сергей Борисович, протягивая пачку дорогих сигарет.

Сторож взял две, одну сунул за ухо, вторую тут же прикурил и закашлялся. Ему хотелось сказать, что ж это вы за гадость такую курите, Борисович, но удержался, понимая, что дареному коню в зубы не смотрят. Он опять улыбнулся и, кивнув, направился к сторожке.

Оставив машину у крыльца, Комов с сумкой на плече вошел в небольшой, но довольно уютный домик. Сразу же, не раздеваясь, принялся растапливать камин. Когда березовые дрова хорошенько разгорелись, Комов подвинул кресло к камину, поставил перед собой сумку Смехова, вытащил из нее плащ, вывернул из карманов содержимое – записную книжку, носовой платок, мобильный телефон, обойму с патронами. Смял окровавленный плащ и бросил его в камин, сверху положил дорожную сумку и тупо уставился в огонь.

«Да, действительно, – подумал Сергей Борисович, – на свете существуют три вещи, на которые можно смотреть до бесконечности: огонь, бегущая вода и работающий человек. Все три ситуации, три фактора прекрасно сочетаются во время пожара. Интересно, Смехов уже сгорел или еще нет? А если газ не взорвется от электрообогревателя? Если не взорвется от электрообогревателя, то наверняка взорвется от дверного звонка, в нем тоже возникает искра. Дверной звонок у Смехова старый, искра в нем хорошая, так что волноваться не стоит, все произойдет именно так, как я запланировал. Какой же я все-таки мерзавец, – думал Комов, – пострадают другие жильцы дома. А что мне другие жильцы, разве они как-то могут повлиять на мою судьбу? Нет, они никак не повлияют на мою жизнь, ни на прошлое, ни на настоящее, ни на будущее. Так что пусть сами спасаются. Смехов сам виноват в своей смерти. Если бы не я его убил, то кто-нибудь другой. Такая сволочь не может жить долго. Но разве я его лучше?»

– И ты сволочь, – сам себе сказал Комов, – и ты должен умереть. Это будет лучшим выходом – для жены с дочкой, для брата и для коллег по работе. – Комов, ты должен погибнуть, – глядя в огонь камина, бормотал Сергей Борисович Комов.

Но тут же он поймал себя на мысли, что умирать ему абсолютно не хочется, хотя в душе и царила невероятная пустота. Умирать все равно не хотелось. Каждой клеточкой, каждым миллиметром кожи он хотел жить.

– Боже, что я наделал! Почему все сложилось так? Ведь я хорошо жил, приносил пользу… Ты приносил пользу? – сам у себя спросил Комов. – Надо бы выпить, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся внутри, чтобы появились дельные мысли. Да, да, надо выпить.

Плащ и сумка уже сгорели, дым исчез в дымоходе. Комов сидел у горящего камина в странном оцепенении, не зная, что предпринять. Он нашел в шкафчике бутылку водки, взял обыкновенный граненый стакан и вернулся к камину, подбросил в него несколько поленьев. Налил полстакана, залпом выпил. Выкурил сигарету, налил еще полстакана, выпил. Через пять минут повторил.

Лучше ему не стало, опьянение не наступило, в душе и в голове царила прежняя пустота. Комову даже казалось, что он слышит, как внутри его тела свистит ветер, словно в пустой коробке или в раковине, найденной на берегу моря.

– Телефоны, – сказал он, – номера. И его мозг начал работать. Он уже во второй раз за день принялся вспоминать номера служебных телефонов.

– Каменев, Баграмов, Петров, Козлов, приемная начальника управления, аналитический отдел, экспертная служба, – он шептал номера. – Генерал Потапчук… – произнеся эту фамилию, полковник ФСБ напрягся. – Федор Филиппович Потапчук… Да, Потапчук, это его номер. Когда же это я в последний раз разговаривал с генералом Потапчуком? Три недели назад, на совещании мы сидели рядом, совещание проводил замдиректора. Генерал Потапчук рисовал картинки в блокноте остро отточенным карандашом – треугольники, квадратики, затем соединял их, выстраивая замысловатые объемные геометрические фигуры. Он еще поинтересовался, как у меня дела, а я поинтересовался, как его здоровье, на что Потапчук пошутил: «Не дождетесь!» Ему звонить надо, ему, и никому другому. Он хороший человек, правильный, подскажет, что делать, сможет разрешить все мои противоречия. Тогда у меня внутри, возможно, исчезнет пустота и перестанет свистеть ветер, исчезнет ужасный шум, не дающий сосредоточиться и думать. Пусть его совет будет страшным, но бремя ответственности за решение я с себя сниму.

Сергей Борисович ногой подвинул к себе трубку телефона, взял ее в правую руку и дрожащим пальцем набрал номер.

«Только бы он оказался на месте!» – полковник прижал трубку к уху. Один, два, три.., пятый гудок.

– Слушаю, – прозвучал голос Потапчука.

– Здравствуйте, Федор Филиппович, это полковник Комов вас беспокоит.

– Сергей Борисович? Добрый день, – словно немного сомневался, правильно ли припомнил имя и отчество полковника, произнес Потапчук.

– Федор Филиппович, мне с вами необходимо срочно встретиться, – удрученно сказал Комов.

– Срочно? – переспросил генерал Потапчук.

– Да, очень важное дело.

– Что ж, давайте.

– Можно прямо сейчас?

– Погодите секунду, полковник, вы где?

– Я на даче и выехать не могу.

– Что-то случилось?

– Да.

– Что ж, называйте адрес.

Сбивчиво Сергей Борисович Комов смог объяснить генералу Потапчуку адрес и то, как лучше всего добраться до дачи.

– Вы в самом деле не можете приехать в город?

– Нет, не могу, – сказал полковник.

– Что ж, ждите, через час с небольшим буду.

– Спасибо, – на душе у полковника Комова стало немного легче, он, как всякий человек, попавший в безвыходную ситуацию, готов был ухватиться даже за лезвие бритвы.

Сергей Борисович посмотрел на ручные часы, пошевелил в камине горящие поленья и допил водку прямо из горлышка.

«Скорее! Скорее приезжай, генерал, ты мне очень нужен! Нужен!»

Пистолет с черным глушителем лежал возле блокнота. И полковник вдруг подумал:

«А что, если никого не напрягать, никого не отягощать своими проблемами, взять пистолет, сунуть ствол в рот и нажать на спусковой крючок? Выстрел поставит жирную точку, и с мертвого никакого спроса не будет. Один-единственный выстрел, и все станет на свои места. Меня никто не сможет шантажировать. Разве можно шантажировать мертвеца? Конечно же нет! Мертвые не умеют разговаривать, мертвого невозможно судить. Один выстрел…» – полковник Комов ногой подвинул к себе пистолет, отвинтил глушитель, сунул ствол в рот.

И ему тотчас стало плохо, он чуть не потерял сознание.

– Господи, что это я? – придя в себя, произнес Сергей Борисович.

Его начало тошнить, и он, добежав до умывальника, повис над ним, его вырвало. Позывы рвоты набегали один за другим, как волны на берег.

– Нет, к черту самоубийство! Я не из того теста, я как-никак офицер ФСБ, а не проворовавшийся бухгалтер. Я кадровый разведчик, не дело мне совать пистолет в рот. Я должен дождаться генерала. – Комов нашел в столе пакет сока и, срезав угол, принялся пить. – Ну вот, теперь лучше, – он поставил наполовину отпитый пакет на стол, – надо дождаться Потапчука, он человек умный – пожалуй, один из самых понятливых в нашем управлении. Он наверняка даст совет, выведет меня из потемок на дорогу.

Зазвенел телефон, лежащий у кресла. Комов подошел к нему, наклонился, взял, прижал к уху.

– Сереженька, это я, – услышал Комов голос жены.

– Ну и что? А это я.

– Ты где, дорогой?

– Я на даче. Вы сюда не приезжайте.

– Я и не собиралась. С тобой все в порядке?

– Я в полном порядке. Я занят, у меня работа.

– Когда будешь дома?

– Не знаю, – резко сказал Комов и отключил телефон. – Черт бы их подрал, эти мобильные телефоны! В туалет пойдешь, и там найдут!

У него появилось желание бросить трубку телефона в камин, но он не стал этого делать: может быть, еще понадобится. А вот пистолет с глушителем и обойму он спрятал на шкафчик под старые пожелтевшие газеты.

«Пусть лежит на шкафу и не попадается на глаза, а то, чего доброго, я сорвусь и пущу себе пулю в лоб».

Он опять опустился в кресло, протянул к камину ладони, кожей ощущая жар углей.

Согревшись, уняв дрожь в пальцах, он тщательно вымылся, причесался, привел себя в порядок. Странное дело, но на брюках не оказалось ни единого пятнышка крови, они были хоть и помятые, но чистые.

«Скорее бы! Скорее бы приехал генерал!» – поглядывая на часы, думал Комов, сосредоточившись лишь на этой мысли.

Так бывает в тяжелые минуты. В голове, как гвоздь в деревянной стене, застревает одна-единственная мысль, и избавиться от нее никакими способами невозможно.

* * *

Звонок полковника Комова застал Потапчука в рабочем кабинете. Повесив трубку, генерал просмотрел расписание рабочего дня. До двенадцати часов никаких совещаний, и Потапчук, с облегчением вздохнув, вызвал машину. Согласие он дал, еще не зная, придется ли ради беседы с Комовым отменять другие встречи. Федор Филиппович спустился к машине с ненавистным ему новым портфелем в правой руке. К старому он привык, но тот обносился до такой степени, что с ним стало неприлично появляться на людях.

Управление уже ожило. Сновали по коридорам подчиненные генерала, все с Потапчуком приветливо здоровались, желали доброго дня.

«Искренне желают, – расчувствовался Потапчук, – меня тяжело обмануть в искренности чувств. Другой мерзавец и улыбочку скроит, и в полупоклоне согнется, и слова ласковые подберет, но взгляд его выдаст. Мои же люди могут буркнуть неразборчиво „добрый день“, но глаза их при этом светятся уважением».

Генерал отвечал сослуживцам взаимностью. Не ленился пожать капитанам да майорам руки.

Федор Филиппович устроился на заднем сиденье машины. Водитель, обернувшись, весело и совсем не подобострастно глянул на своего начальника: "Куда, уважаемый Федор Филиппович? "

Генерал объяснил, куда они едут. Водитель понимающе кивнул: где находится дачный поселок, он знал. Генерала Потапчука, видавшего в жизни всякое, трудно было удивить, но он неизменно поражался способности водителей такси и своего личного шофера Василия ориентироваться в Москве и Подмосковье.

«Как птицы перелетные, без карт, без компаса, на одной интуиции до Африки доберутся».

Сам генерал подобным, на его взгляд, удивительным свойством не отличался. Выбираясь по грибы в Подмосковье, мог заблудиться в трех соснах. Черная «Волга», идеально вымытая, ухоженная, сверкающая, покачивая антеннами спецсвязи, не спеша выехала за ворота. Часовой отдал честь, водитель улыбнулся в ответ, генерал видел его лицо отраженным в зеркальце заднего вида. Автомобиль выкатился на шумную улицу.

– Мы спешим, Федор Филиппович? – не оборачиваясь, задал вопрос водитель.

– – Не больше обычного. Все дела у нас неотложные. Но ты не гони, Василий, правила существуют и для нас.

– Знаю, с мигалками только крутые да политики ездят, – со снисходительной улыбкой, адресованной сильным мира сего, ответил водитель.

Стрелка спидометра поползла вправо. Генерал знал, что бы он ни говорил своему водителю, тот на дороге действует по собственному усмотрению, и никакие замечания, а тем более подсказки генерала на него не подействуют.

«Я и сам не люблю, когда ко мне с советами лезут».

Потапчук откинулся на спинку, полуприкрыл глаза. Портфель он держал на коленях, поглаживал рифленую кожу, разминал ее. Портфель генерала был почти пустым, в нем на дне лежала записная книжка, две авторучки и футляр с очками.

«Полковник Комов, – мысленно подумал Потапчук, фамилия ему не нравилась чисто по звучанию. – Это ерунда. По пустякам человек не станет заставлять меня мчаться на дачу. Фамилия тут ни при чем. Комов исполнительный офицер, хороший служака. – Потапчук немного напряг память, вспоминая бумаги, которые показывал Глебу Сиверову, связанные с секретными разработками нового оружия. Вспомнил, что в них среди сотрудников Смоленского пару раз мелькала фамилия Комов. – Какого» черта я ему понадобился?"

Углубившись в размышления, генерал даже не заметил, как черная «Волга» съехала с трассы на неширокую асфальтированную дорогу, ведущую к дачному поселку.

– У тебя сигареты есть? – спросил генерал, обращаясь к водителю.

– Федор Филиппович, у водителя всегда есть сигареты и стакан – дорожный набор.

Генерал улыбнулся. Василий протянул ему пачку сигарет и зажигалку. Генерал закурил. Это была первая сигарета за день.

Въезд в дачный поселок оказался закрыт. Водитель трижды коротко просигналил, но сторож не появлялся, лишь огромный лохматый пес неопределенного окраса сидел у будки, беззлобно поглядывая на машину. На правом ухе пса красовался сухой до желтизны репейник.

– Ну и где же его хозяин водку хлещет? – спросил у водителя генерал. Водитель пожал плечами.

– Что, мы его ждать будем, что ли? – водитель вышел из машины, осмотрел замок.

Оказалось, тот висит для проформы, створки ворот обмотаны цепью. Василий легко открыл ворота, сел в машину.

Тут же появился пьяный сторож.

– Куда? – задал он вопрос, разведя руки в стороны, загораживая дорогу.

Пес тотчас подбежал к хозяину и несколько раз тявкнул.

– Ну вот, видишь, закрыто – входи, не хочу, открыто – не пускают.

– Мы к Сергею Борисовичу Комову, – опустив стекло, сказал Потапчук.

То ли его лицо, то ли официальный вид черной «Волги» с антеннами спецсвязи заставили пьяного сторожа сделать шаг в сторону, поклониться машине, словно в ней сидел барин, а он, сторож, являлся крепостным, и указать дорогу правой рукой.

– В такую рань, а уже пьян, – не без зависти пробурчал водитель.

– Вася, поехали, не задерживайся, – генерал взглянул на часы.

«Волга» подъехала к даче Комова. Сергей Борисович услышал шум двигателя, вскочил с кресла и вышел на крыльцо. Полковник был бледен, под глазами темнели круги, волосы, совсем недавно расчесанные, растрепались.

Генерал сказал водителю:

– Ты побудь в машине. Можешь немного походить, а я переговорю.

– Понял, Федор Филиппович, – закуривая, сказал водитель.

Генерал вышел из машины. Комов спустился с крыльца. Он был явно растерян и чем-то сильно удручен. По тому замешательству, которое читалось на лице Комова, Потапчук догадался: случилось что-то из ряда вон выходящее. Ведь всякий профессиональный чекист умеет скрывать свои чувства, и только что-нибудь исключительное может вывести его из себя.

Генерал первым потянул руку. Комов немного замешкался. Генерал коротко пожал слабую безвольную ладонь.

– Ну что скажешь, Сергей Борисович? Зачем звал?

– Пройдемте в дом, Федор Филиппович, здесь что-то очень холодно.

Мужчины прошли в дом. Водитель обошел черную «Волгу» кругом, постучал ногой по колесам, смахнул ладонью с ветрового стекла несколько капель и, глядя на мокрые деревья, небрежно выпустил струйку дыма.

– Хорошо тут, – он опять затянулся, глядя на голубоватый дымок, вьющийся над трубой дачи.

– Присядьте, Федор Филиппович, здесь вам будет тепло и удобно, – указывая на хозяйское кресло, предложил Комов.

Потапчук сел, поставил у ног портфель.

– Даже не знаю, Федор Филиппович, с чего начать. Я почему позвонил вам? Я уверен в вашей порядочности.

– Ладно, полковник, давайте без предисловий. В чем проблема? Что стряслось?

– С чего начать, товарищ генерал?

– Начните с начала, это самый простой способ. Кстати, водички у вас нет?

– Есть конечно же, – Комов налил генералу стакан воды. Когда он его передавал, Потапчук заметил, как сильно дрожит рука полковника.

«Что же с ним такое?» – подумал Потапчук, усаживаясь в кресло и протягивая ладони к пышущему жаром камину.

– Тяжело говорить, Федор Филиппович.

– Попробуйте, полковник. Разговор у нас неофициальный, так что можете говорить все, что считаете нужным. А если меня что-нибудь заинтересует, уж простите, буду задавать вопросы, если, конечно, вы не против.

– Нет, что вы, Федор Филиппович, можете спрашивать все.

Потапчук закурил вторую сигарету за сегодняшний день и, стараясь не быть навязчивым, рассмотрел полковника как следует. Тот весь сжался, как перед прыжком, по лицу прошла судорога, глаза увлажнились. Комов заговорил. Он начал издалека, с того момента, когда был учеником восьмого класса обыкновенной московской школы, рассказал о том, как его совратил учитель физкультуры Смехов. Он рассказывал о своем дальнейшем падении с подробностями, с отступлениями. Генерал внимательно слушал, поглядывая то на Комова, то на окурок, давным-давно сгоревший в его пальцах.

– Все ясно, – сказал Потапчук, швыряя окурок в камин, и взглянул на часы.

– Меня расстреляют, да? – наивно и по-детски задал вопрос полковник Комов.

Потапчук передернул плечами. За годы службы ему приходилось сталкиваться со многими ситуациями и удивительными жизненными коллизиями, но от полковника ФСБ он впервые слышал подобное.

– Запись полового акта с мальчишкой была сделана профессионально?

– Да, Федор Филиппович, насколько я могу судить.

– Жаль, что вы ее уничтожили.

– Я не мог жить, зная, что кассета находится где-то рядом.

– Да уж, – уклончиво ответил генерал.

– Что мне теперь делать?

– Я бы вам посоветовал поехать домой и никому пока о нашем разговоре не рассказывать. Пусть все останется как есть, мне еще надо кое-что обдумать. На службу не ходите, сидите дома, отдыхайте, с вашим руководством этот вопрос я решу.

– И что? – задал вопрос Комов.

– Я потом скажу, что делать. Но вам самому предпринимать пока ничего не стоит. Заказчика съемок надо вычислить, надо узнать, кто он, кто за ним стоит. Думаю, вам, полковник, это объяснять не надо. Чего от вас добиваются?

– Я не знаю этого, пока идет только моральное давление. Я связан со многими секретами.

– И не догадываетесь?

– Нет.

Комов так и не решился признаться в том, что через него хотели выйти на брата. Он не мог позволить себе втянуть его в свои грязные дела. Он уже не отдавал себе отчета в том, что делает. Страх, старый, затаившийся детский страх, снедал его мозг. По большому счету полковник сошел с ума.

«Хоть на неделю, на месяц оттянуть момент, когда Андрей узнает… За свои грехи мне отвечать, а он при чем?»

– Да, генерал. Спасибо, что приехали. Меня скоро арестуют?

– Скорее всего, да, – честно признался Потапчук. – Но не сегодня. У вас есть, полковник, возможность помочь нам.

– Я согласен.

– Вот и хорошо. Сейчас едем в Москву. Только камин не забудьте погасить.

– Ничего с ним не станет, – равнодушно махнул рукой Комов, – сам погаснет.

– Нет уж, лучше погасите.

– Как скажете.

Генерал вышел на улицу, жадно вдохнул влажный весенний воздух. Водитель дремал в машине, положив голову на баранку. По улице шел пьяный сторож, рядом с ним бежал огромный лохматый пес неопределенного окраса.

– В Москву, – сказал генерал, садясь на заднее сиденье, – и побыстрее, Василий.

– Понял, товарищ генерал.

* * *

Даже сквозь грохот музыки бармен услыхал, как звякнул колокольчик входной двери, тонко и пронзительно. Продолжая протирать бокалы, он вскинул голову и посмотрел, кого принесло. Дверь закрылась. В небольшом помещении бара стоял, оглядываясь по сторонам, мужчина в толстой кожанке.

«В машине приехал, – подумал бармен, – незнакомый тип».

Мужчина расстегнул куртку, осмотрелся, а затем неторопливо двинулся к стойке. Он забрался на высокий табурет, положил локти на пластик столешницы. Бармен отставил идеально чистый бокал.

– Шумно у вас, – произнес мужчина, глядя на бутылки за спиной бармена.

– Как всегда, – ответил тот с улыбкой – Слишком шумно, – повторил мужчина, поворачивая перстень на безымянном пальце левой руки.

– Слушаю вас.

– Сто граммов коньяку и кофе покрепче.

– Сейчас сделаем.

Бармен налил коньяк в бокал, именно в тот, который он только что тщательно вытер, поставил перед мужчиной и занялся приготовлением кофе.

Мужчина сидел и смотрел на коньяк, не прикасаясь к нему.

– Что-то не так? – поставив перед посетителем кофе, осведомился бармен.

– У меня или у вас – в баре?

– Дела посетителей меня не интересуют, пока они сами не начнут о них рассказывать.

– Все у вас так, как надо. Смотрю, где можно присесть с удобством.

– У стойки не нравится?

– Нравится, но не люблю сидеть на высоких стульях.

– Тогда рекомендую столик в углу, слева от двери, там уютнее всего.

Мужчина в кожанке, пахнущей дождем, повернул голову и, оценив предложенное место, удовлетворенно кивнул. Он положил на стойку деньги, жестом показав, что сдача его не интересует, и, прихватив бокал, направился к указанному столику. Он сел, отвернул горловину свитера.

«Странный товарищ, – подумал бармен, – когда-то я его видел. А может, это мне кажется».

До закрытия оставался час. В баре было не много людей, да и откуда им взяться в дождливый, холодный и ветреный день? Пару раз дождь сменялся снегом. Все явления природы и изменения погоды бармен наблюдал сквозь стекла широкого окна, в котором виднелись фонарь и дом напротив. В свете фонаря хорошо читался дождь, сменявшийся снегом. Бар находился неподалеку от Тверской, но в переулке, поэтому и собирались здесь, как правило, лишь завсегдатаи.

Мужчина сделал глоток коньяка, затем глоток кофе. Он положил на стол пачку сигарет «Ротманс» и зажигалку «Зиппо». Подвинул пепельницу, небрежно сунул сигарету в рот, задумался, вытащил ее, тщательно размял и лишь после этого прикурил.

Бармен потерял к посетителю всякий интерес. Ему хотелось поскорее закрыть бар и свалить домой в теплую тихую квартирку. Но работа есть работа, в баре оставались посетители. И хоть прибыли от них уже не дождешься, но и на улицу не выгонишь, пока не допьют законно купленное.

Мужчина сидел, глядя в окно, курил, изредка прикладывался к коньяку и кофе. Выкурил одну сигарету, затем вторую.

Дверной колокольчик опять звякнул, и в бар вошел широкоплечий мужчина. На лице поблескивали очки в тонкой золотой оправе. Он был одет неброско, но очень дорого. В одежде бармен разбирался. Черная куртка-бушлат, черные джинсы, ботинки на высокой подошве и темно-синий свитер с высоким горлом. На голове кепка.

Посетитель осмотрелся, подошел к стойке.

– Добрый вечер, – сказал он, барабаня крепкими пальцами о стойку.

– Добрый вечер. Хотя какой он, к черту, добрый, погода собачья!

– Точно, собачья, – подтвердил посетитель слова бармена. – Мне коньяк и виски. «Хеннеси» – сто граммов.

Бармен кивнул. Мужчина не садился, он повернулся к бармену спиной и принялся осматривать небольшой зал. Рассчитавшись, решительно двинулся к окну, к столику, за которым сидел мужчина в кожанке с сигаретой в зубах.

«Крутой, – подумал бармен, – одни часы штуки за три, не меньше».

Бармен любил дорогие вещи и мечтал, что, когда станет богатым, сможет себе позволить одеваться так, как тип, только что вошедший в бар. Часы он себе купит, если и не такие, как у этого татарина, но уж «Омегу» в стальном корпусе обязательно заведет.

«И он приехал на машине, даже одежда сухая, словно только что из бутика, с вешалки снятая, – вышел и наклейки срезал. Пьют, хоть и за рулем. Нет, на такси добирался. Даже самые крутые, выпивши, не могут себе позволить за руль сесть».

– Привет, – сказал мужчина в черном бушлате, усаживаясь за столик.

– Привет, – ответил другой, в кожанке. – Зачем звал?

Мобильник лег на стол рядом с бокалом.

– Дело есть, вот и позвал.

– Если дело, то можно и в такую погоду на улицу выбраться.

– Не спеши. Или у тебя времени, как всегда, нет?

– Времени у меня хоть отбавляй, – сказал мужчина в кожанке, раздавив сигарету в пепельнице, – скрывать не стану, ты небось и справки навел.

«Спортсмены? – думал бармен, поглядывая на двух крепких мужчин у окна. – По всему видно, спортсмены, к тому же и бандиты. Хотя, может быть, я ошибаюсь, бандиты так хорошо не одеваются. Бизнесмены, скорее всего, раньше учились вместе или служили. А может, просто хорошие знакомые, решили встретиться, за жизнь поговорить. Хотя, если мужики собираются за жизнь поговорить, то по сто граммов коньяку никогда не берут, уж это я знаю, слава Богу, не первый год за стойкой стою. Мужики для разговора за жизнь, да еще по душам, сердечно, берут бутылку коньяку или две водки. Да и времени для длинных разговоров у них уже нет». Бармен поневоле анализировал происходящее и увиденное, больше ему делать было нечего, выручка в кассу не шла.

– Давно дома был? – спросил мужчина в бушлате, глядя в глаза собеседнику.

– Давненько, Ренат. Хреново сейчас там.

– Сейчас хреново, согласен, а вот месяца через полтора будет то, что надо. Тимур, тебе наверное, придется туда подъехать.

– Если придется, это новый поворот, – сказал Тимур, вытряхивая следующую сигарету из пачки.

– Ты много куришь, – взглянув на пепельницу, определил Ренат.

– С чего это ты о моем здоровье заботиться взялся? Или оно тебя волнует сильно?

– Волнует. Ты мне человек не чужой, так что не горячись.

– Я не горячусь, спокоен, как скала на ветру.

– Это хорошо, – Ренат сделал глоток коньяка, перед этим погрев бокал в ладонях. – Вот, смотри, – Ренат сунул руку за отворот бушлата и положил перед Тимуром фотографию девять на двенадцать.

Тимур взял снимок, посмотрел, перевернул, оглядел и обратную сторону.

– Что с ним делать?

– Грохнуть надо, Тимур.

– Я не спрашиваю, кто он, ведь все равно не скажешь?

– Почему не скажу, скажу, дорогой: это полковник ФСБ. Знаешь, сколько он наших положил?

Брови на лице Тимура дернулись, глаза сузились, по щекам заходили желваки.

– Полковник? Почему не в форме?

– Может, ты еще хочешь и награды увидеть? Так я, если ты такой любопытный, предоставлю тебе их списком с указанием, какая и за что.

– Не надо, – ответил Тимур, вращая фотографию в пальцах: так карточный игрок вертит карту. – Если очень интересно станет, приду на похороны посмотреть, подушечки-то выносить будут? – скривившись, улыбнулся Тимур.

– Тут ты попал в самую точку.

– Я всегда попадаю в точку. Где и когда?

– В свое время все узнаешь, – Ренат забрал снимок и спрятал в карман бушлата. – Все узнаешь в свое время.

– Значит, я должен быть неотлучно в городе? Ренат кивнул. Мобильник заерзал на столе. Ренат посмотрел на трубку.

– Сходи, возьми кофе.

Тимур быстро поднялся, направился к стойке.

Ренат взял трубку, прижал к уху:

– Да, слушаю, дорогая. Извини, что не позвонил. Тут слишком много дел обрушилось на мои слабые плечи.

– Еще две встречи. Слышишь, музыка играет?

– Он несговорчивый попался, вот я его и разминаю, готовлю к неприятностям. Ну а ты как, все пишешь?

– Ты у меня молодчина. Шеф доволен тобою? – Ренат разговаривал по телефону совершенно другим голосом, чем только что с Тимуром, будто его подменили. Голос был вкрадчивый, мягкий, иногда в нем проскальзывали нежные нотки.

– Нет, к сожалению, сегодня не смогу. Давай завтра, а? Я постараюсь разгрузить дела, встретимся сразу после работы. Поужинаем вместе. Договорились?

– Ну вот и хорошо. Я тебя целую, обнимаю.

– Зачем расстраиваться, все хорошо. Не удалось встретиться сегодня, встретимся завтра. Все, извини, клиент возвращается, – глядя на Тимура, идущего к столику, произнес Ренат и отключил телефон.

Тимур уселся, подвинул чашку кофе Ренату.

– Кстати, за тобой долг, Ренат.

– Я помню, – сказал тот и хлопнул себя ладонью по груди, – сегодня отдам. Ты же знаешь, я долги всегда возвращаю. Не расплатиться за работу – грех.

Бармен смотрел на двух мужчин и чувствовал, что они ему нравятся своей основательностью.

«Настоящие мужики, знают себе цену, хотя и не русские. Спокойные, уверенные в себе, никого и ничего не боятся, чувствуют себя хозяевами жизни. Не плывут по течению, а живут, проворачивают какие-то дела. Наверное, хорошо зарабатывают. А я торчу за стойкой с утра до вечера и даже в отпуск съездить нет времени. А если есть время, то нет денег. Хозяин, сволочь, в долю меня не берет»

– Сколько это будет стоить?

– Пятьдесят, – сказал Ренат твердо.

– Пятьдесят? – произнес, словно пробуя на вкус это слово, Тимур. – Я бы его и за бесплатно сделал. Не люблю полковников, они моего брата взяли. Но от денег не откажусь.

– Знаю, – сказал Ренат, – вот и будет у тебя возможность поквитаться с уродами, – он сделал глоток кофе, а затем допил коньяк. – Ты не против, если я твоей сигаретой угощусь?

Тимур щелчком направил пачку «Ротманса» прямо к бокалу Рената.

– Надоело все. Уехать бы отсюда далеко, да дела не пускают.

– По-моему, ты и так довольно часто выезжаешь.

– Не так уж и часто, как хотелось бы, да и уезжаю, как правило, по делам, – Ренат сунул руку за отворот бушлата, вытащил конверт и подал его Тимуру. Конверт был плотный, толстый. – Здесь пока двадцать – мой должок, – сказал Ренат, – а за него получишь сразу, как только… Надеюсь, ты мне веришь и аванс не попросишь?

– Верю, – ответил Тимур, пряча деньги во внутренний карман кожанки.

– Теперь я пойду, а ты минуток через десять тоже уходи. Если только девушку себе не присмотрел.

Ренат сунул мобильник в бушлат и, даже не пожав на прощание руку, покинул бар.

Мужчина в кожанке посидел еще минут пятнадцать, допил коньяк, кофе и с зажженной сигаретой в руке покинул бар.

Бармен увидел, как через минуту на противоположной стороне улицы проехал «Ниссан», за рулем которого сидел мужчина в кожанке. До закрытия оставалось четверть часа. В баре оставались считанные посетители: несколько подержанный, но все еще солидный мужчина с девушкой – явно со своей секретаршей, два парня в широких рэперских штанах и дутых куртках. Парни пили водку, а пожилой мужчина с девушкой – шампанское. Мужчина был уже изрядно пьян, движения его стали неточными, голос сделался довольно громким.

Глава 8

Житель Новосибирского академгородка Андрей Борисович Комов, доктор наук, лауреат Государственной премии, ведущий специалист в своей области, был ужасно занятым человеком. Свободного времени у него почти не оставалось: работа, работа, работа, институт, конференции, симпозиумы… И опять лаборатория, эксперименты. Смерть академика Смоленского Андрея Борисовича Комова потрясла, хотя в последние годы встречались оба ученые намного реже, чем прежде, от случая к случаю, когда Смоленский приезжал в командировку или где-нибудь на симпозиуме.

А полтора года тому назад у Андрея Борисовича Комова и Бориса Исидоровича Смоленского произошла странная встреча. Комов приехал в Москву на конференцию, там Смоленский сам подошел к нему без свиты учеников и важных правительственных чиновников. Он выкроил на беседу полчаса.

Комов в это время пил кофе, покинув зал заседаний. Академик Смоленский тронул его за локоть. Андрей Комов обернулся.

– Здравствуй, Андрей Борисович, – учтиво произнес академик Смоленский.

– Здравствуйте, Борис Исидорович, – Комов поднялся с места и предложил академику сесть рядом. – Как вы живы-здоровы?

Академику явно хотелось называть Комова на «ты», но что-то ему мешало. За последние годы они сильно отдалились друг от друга, хотя раньше работали вместе, и отношения двух ученых были тогда почти дружескими. Смоленский считал Комова человеком с довольно близкими ему взглядами.

– Нормально все. А у тебя, Андрей Борисович, как дела?

Комов, ничего не ответив, нервно вращал в руке чашку.

– Не будем обсуждать, правильно ли я поступил, ввязавшись в американские программы, – понял причину волнения Смоленский и постучал пальцем по столу. – Ты бы не мог зайти ко мне в гости сегодня вечером?

Комов удивленно вскинул брови: академик вел себя довольно странно.

«Неужели опять станет предлагать войти в какую-нибудь комиссию по уничтожению оружия?» – подумал Андрей Комов.

Смоленский в буфете ничего конкретного не предложил, лишь загадочно смотрел на Комова, и на его одухотворенном лице блуждала какая-то покорная улыбка. Академик, как показалось Комову, стал не похож на себя: не было прежней напористости, отсутствовала категоричность, к которой Комов привык и без которой академик Смоленский не стал бы академиком. Он был как ребенок.

«Наверное, старик уже в маразм впал, – подумал Комов, глядя на сутулую спину академика, когда тот, держа под мышкой кожаную папку, двинулся к двери конференц-зала. – Совсем старик из ума выжил, а ведь он ученый, настоящий, большой ученый, каких в России сейчас уже, считай, нет. Да и в мире таких единицы, пальцев одной руки хватит, чтобы назвать имена ученых, равных Борису Исидоровичу Смоленскому».

Комов допил кофе, вошел в конференц-зал. Слово предоставили академику Смоленскому. Комов слушал старика и удивлялся: «Что это с ним? Куда это он клонит?»

Смоленский говорил о моральном долге ученого, о том, что наука – святое, что к ней надо относиться с почтением, что ученые в начале нового тысячелетия должны пересмотреть свои взгляды, должны от многого отказаться.

«Сбрендил старик, крыша у него поехала, – грубовато подумал об академике Андрей Борисович Комов, – плетет о гуманизме. Но оно и понятно, сам всю жизнь оружие производил, чтобы людей уничтожать тысячами и миллионами. А сейчас занялся совершенно противоположным – то, что сотворил за многие годы, пытается быстро уничтожить. Раньше надо было думать, Борис Исидорович, о Боге, поздно ты к нему обратился!»

А академик говорил и говорил, пытаясь убедить своих коллег. В зале начали шушукаться, и академик покинул трибуну под недовольный ропот светил отечественной науки и приглашенных из разных стран химиков, биологов. Они-то надеялись услышать слово специалиста, а пришлось слушать проповедь.

«Да, со стариком неладно», – подумал Комов.

К брату Андрей Борисович ночевать не пошел, он недолюбливал младшего брата, но даже не старался разобраться почему. Так бывает между двумя очень близкими родственниками. Он приехал к Смоленскому в восемь вечера. Академик был дома один, без жены. Он ходил по квартире при галстуке, в жилетке. Комову обрадовался, словно не верил в то, что Андрей Борисович примет его приглашение. Круглый стол был накрыт на две персоны, традиционные пироги с грибами, рыбой и вареньем стояли на столе, немного стыдливо в сторонке и бутылка коньяка с двумя рюмками. – – Где же ваша супруга? – поинтересовался Комов, прислушиваясь.

– Она, знаешь ли, Андрей Борисович, извинялась, что вынуждена оставить нас наедине, поехала по очень важному делу, – академик не стал уточнять, почему он отправил супругу из дому. – Проходи, присаживайся.

Они выпили по рюмке. Смоленский вел себя довольно странно, был напряжен, говорил мало, больше слушал Комова, который рассказывал о том направлении, в котором сейчас работает.

– Знаешь, Андрей Борисович, – остановил своего гостя Смоленский, – вот ты мне рассказываешь, я тебя слушаю, пытаюсь вникнуть, понять.

Но, знаешь, все это ерунда. Она, конечно, важна, может быть даже очень, но я сейчас не могу о ней думать.

– О чем вы думаете, Борис Исидорович? – глядя в голубые глаза академика, спросил Комов.

– О чем я думаю? – лицо старого академика стало загадочным. Он сидел против света, и его седые волосы светились, как нимб. – Я думаю о вечном. В жизни мне ужасно везло, невероятно везло. Я имею в виду не только быт – семья, здоровье, хотя и это тоже, я говорю о своей жизни в науке. Все, за что я ни брался, мне удавалось, – академик легко поднялся, взял Комова за локоть и повел в кабинет. Тот был здесь впервые, раньше встречался с академиком по делам в квартирке на Ленинградском. Кабинет был от пола до потолка по всем стенам заставлен книгами, и, самое интересное, чисто научных книг было довольно мало, хотя Андрей Борисович доподлинно знал, что художественную литературу Смоленский раньше не читал. Полки заполняла классика довольно редких изданий. На столе стоял портативный компьютер, он был открыт.

Академик уселся за стол, гостю предложил сесть напротив. Из верхнего ящика старого письменного стола академик извлек диск.

– Это не музыка, – сказал академик, подавая диск Комову. Тот вертел компакт-диск в руках.

– Здесь написано – «Реквием» Моцарта.

– Да, да, именно так и написано. И в принципе, – академик Смоленский улыбнулся, – вполне возможно, это тоже реквием, но его сочинил не Вольфганг Амадей Моцарт, а сидящий перед вами старик. Я не хочу брать грех на душу.., в общем, Андрей, послушай меня. Я хочу, чтобы ты взял этот компакт-диск на хранение, пусть он побудет у тебя.

– Что здесь? – спросил, глядя на сверкающий диск, Андрей Борисович Комов.

– Здесь на самом деле «Реквием», но он заполняет лишь часть диска. Бог дал мне разум, сподобил меня сделать открытие. Открытие невероятное, ясное и прозрачное, но для него еще не пришло время. Может быть, лет через десять-пятнадцать, когда мир станет немного лучше, оно человечеству понадобится, а сейчас – нет. Возьми его, Андрей, пусть диск будет у тебя. Пройдет время, я думаю, ты до него доживешь и тогда решишь, что с этим делать. Диск только часть открытия. Если Богу будет угодно, он сделает так, что разбросанное соберется, а если нет, так тому и быть. Ты понимаешь, о чем я тебе говорю?

– Не совсем, Борис Исидорович.

«Точно, у старика крыша поехала, совсем из ума выжил. Надо было бы с его женой поговорить, чтобы она за ним присматривала».

– Ты думаешь, старик Смоленский с ума сошел? Нет, я в здравом рассудке и твердой памяти. Но я пересмотрел свои взгляды на жизнь. Как ученый, я не могу уничтожить плоды своей и чужой работы, а как человек – должен. Но от ученого у меня в душе больше, поэтому рука не поднимается. Разум приказывает не уничтожать, а сердце велит обратное. Не дай бог тебе, Андрей, попасть в подобную ситуацию! Комов молчал, не зная, что сказать. С одной стороны, он верил Смоленскому, а с другой – понимал, что старик уже безумен, живет совершенно в другом измерении, чем он сам, что тот уже ступил одной ногой в вечность. Они еще выпили по рюмке, не чокаясь, как на поминках.

– Только никому не отдавай это, Андрей, пока не поймешь, что не отдать – невозможно. Я тебе верю, – на прощание сказал Смоленский, пожимая руку Андрею Борисовичу Комову.

* * *

С Гореловым Глеб Сиверов встретился у вдовы Смоленского. Старая женщина хлопотала, носила угощения, называла ученого Коленькой и тут же просила прощения.

– Помните, Коленька, Боря любил пироги с грибами? Ой, извините, пожалуйста!

– Что вы, – отвечал Горелов, – мне очень приятно, что вы называете меня по-домашнему. Значит, я что-то для вас значу.

Сиверов не спешил расспрашивать Горелова о том, что его интересовало. Он старательно создавал образ журналиста, и вдова Смоленского, сама не зная, в чем состоит ее роль, подыгрывала Сиверову. Два часа пролетели незаметно. Вновь были альбомы с фотографиями, книжки с автографами, воспоминания о счастливых днях и неудачах. Горелов при Смоленской избегал говорить о том, что считает решения последних лет жизни ее мужа ошибочными, но и не врал, не говорил, что Смоленский поступил правильно.

– Мы вас совсем утомили, – наконец сказал Сиверов после третьей кружки чая. – Я бы еще хотел поговорить, но нужно откланяться. Вы мне очень помогли.

Вдова ученого проводила гостей до лифта. Створки сошлись, и Глеб сказал:

– Милая женщина, не правда ли?

– Да, – вздохнул Горелов, – возраст обычно делает человека сварливым, даже по себе я это замечаю, а она сохранила ясность ума и умеет радоваться жизни. Я вам хоть чем-то помог? – виновато улыбнулся Горелов. – Мне показалось, будто все, что я говорил, вы уже слышали от вдовы Смоленского.

– Кое-что осталось и на вашу долю.

– Если честно, вы меня поразили, – признался Николай Матвеевич, – не думал, что кто-то еще пишет книги об ученых. Сегодня и классическая литература плохо расходится, если она не включена в школьные хрестоматии, дети предпочитают читать ее в коротком пересказе. А книги про ученых – счастливое воспоминание прошлого века.

– Если бы не западные гранты, – отозвался Сиверов, – денег на ее издание в России я не нашел бы… Мы беседовали совсем недолго.

– Да уж, – усмехнулся Горелов, – мы беседовали три часа.

– Что такое три часа, – рассмеялся Сиверов, – мгновение. Мы пытались за это время постичь жизнь Смоленского, вашу жизнь… Отдельную главу я хотел бы посвятить ученикам академика и соратникам. К кому вы себя причисляете?

И Горелов принялся рассуждать о том, кого можно считать учеником, кого соратником. Глеб умело направлял разговор. Мужчины шли по улице, забыв о том, что существуют транспорт и время. Расходиться не хотелось, Горелову редко попадались такие приятные собеседники. Вскоре они оказались за столиком в кафе.

– Мне странно видеть, – признался Горелов, – человека, интересующегося вирусологией и не связанного с ней по профессии.

– Неужели я один такой? Неужели никому не интересно, чем вы занимаетесь?

– Я тоже раньше так думал, но в последние полгода мне везет на хороших людей. Представьте себе преуспевающего юриста, богатого владельца целой фирмы. Случайная встреча, но через неделю мне кажется, что мы знакомы всю жизнь. Его интересует практически все, чем я занимаюсь, причем интересует бескорыстно. Он даже готов дать деньги на кое-какие мелочи.

Глеб сделал вид, будто признание Николая Матвеевича его мало волнует и он лишь хочет поддержать разговор:

– В мире не бывает ничего случайного, особенно встреч.

– Именно случайная встреча, – настаивал Горелов и пересказал то, как он познакомился с Ренатом Ахмедшиным.

Не спрашивая напрямую, Глеб узнал, как того зовут, чем он занимается. Горелов рассказывал все без утайки, он не видел ничего зазорного в том, что преуспевающий юрист отремонтировал его машину за свои деньги.

– ..у издательства, на которое я работаю, проблемы с юристами, за год сменили уже третьего. Может, и ваш случайный знакомый подскажет мне толкового человека, поможет издателю серьезной литературы?

Горелов охотно поделился телефонами Рената Ахмедшина, всеми, какие только у него были, – мобильным, рабочим.

– Рад был с вами познакомиться. Теперь редко встретишь настоящего ученого. Мне хотелось бы с вами поговорить еще, но немного позже, когда в памяти отложится сегодняшний разговор. И позвольте посоветовать вам на прощание: будьте внимательны и осмотрительны.

Не дав Горелову опомниться, Сиверов пожал ему руку и оставил ученого одного на улице.

«Что он имел в виду? – подумал Горелов. – Странный, хотя и очень приятный молодой человек».

* * *

Сиверов не стал звонить Ренату Ахмедшину. История ремонта машины Горелова была ясна ему как божий день. По телефонному номеру офиса он легко выяснил адрес и в двенадцать дня уже стоял перед зданием. Сиверов не очень сильно удивился, узнав, что никакой юридической конторы в доме нет, а о человеке по имени Ренат Ахмедшин здесь никто и не слышал. Охранник припомнил, что три комнаты в здании на два месяца арендовал какой-то кавказец, то ли чечен, то ли осетин. Комнаты шикарные, представительские, предоставляются вместе с мебелью и оргтехникой. Десяти минут болтовни с охранником хватило, чтобы тот признался:

– Этот офис обычно снимают фирмы-однодневки, желающие выглядеть солидно. Криминала со стороны владельцев здания в этом нет. Деньги арендаторы платят вперед, а кто занимает комнаты и чем в них занимается, пусть выясняют правоохранительные органы.

Через два часа выяснились и другие, не менее интересные, подробности. Фирмы, о которой рассказывал Горелов, в Москве никогда не существовало, не была она зарегистрирована и ни в одном из городов России. Ренат Ахмедшин тоже напоминал призрака. В Москве проживало пять Ренатов Ахмедшиных, но ни один из них не подпадал под описание, данное Гореловым. Пришлось напрячь Потапчука.

Глеб не стал звонить ему, предупреждать о встрече, он знал, что генерал каждый выходной прогуливается по набережной в одно и то же время.

Потапчук шел в расстегнутом пальто, заложив руки за спину. Только в выходные дни он мог позволить себе избавиться от ненавистного нового портфеля.

Чайки кружили над рекой, от воды веяло весенней свежестью. Генерал, измученный службой за неделю, отдыхал душой. Даже мобильный телефон и тот оставил дома. В конце концов, у него есть помощники, в управлении сидят дежурные, имеет же он право часик быть уверенным в том, что никто не потревожит его?

– Федор Филиппович, – прозвучало у генерала над самым ухом.

От неожиданности Потапчук вздрогнул. Так бесшумно и незаметно мог подкрасться только один человек – Глеб Сиверов.

– Только не рассказывай мне, что ты случайно гулял по набережной и догнал меня, чтобы поговорить о погоде. Ты рискуешь, Глеб, я мог оказаться не один.

Сиверов снисходительно улыбнулся:

– Я за вами слежу уже полчаса, вы пришли один.

– Ну и гад же ты, Глеб Петрович! Если со мной когда-нибудь случится инфаркт или инсульт, в этом виноват будешь ты.

– Не я, а вы сами, – с улыбкой отвечал Глеб. – Мне-то вы рассказывали, что бросили курить, а сами потихоньку уже выкурили одну сигарету.

– Глеб, если ты уж испортил мне отдых, то я хотя бы должен знать ради чего. Подмога потребовалась?

– Я могу все сделать и сам, но тогда мне придется еще раз нарушить закон.

– Лучше не надо.

– Мне нужно выяснить, кто таков на самом деле один человек. Он назвался Ренатом Ахмедшиным, выдает себя за владельца юридической фирмы, – и Глеб вкратце пересказал все то, что ему было известно о Ренате Ахмедшине.

– Это дело затянется не на один день, – вздохнул Потапчук. – Вот если бы к описанию, данному Гореловым, добавить фотографию…

– Я могу подсказать вам алгоритм действий.

– Слушаю, – оживился генерал.

– В офисе, где он арендовал кабинеты, установлены камеры слежения, в комнатке охранника стоят видеомагнитофоны: владельцы офиса играют в крутизну и солидность. Наверняка сохранилась хоть одна кассета с тех времен, когда в здание заходил Ренат Ахмедшин. Найдите благовидный предлог изъять видеокассеты. Так вы получите его портрет. Уверен, за ним много чего числится по вашему ведомству.

– Глеб Петрович, ты всегда предлагаешь простое и гениальное решение, – восхитился Потапчук. – Вот бы мне с пяток таких помощников, я бы горы свернул.

– Такие помощники, как я, дорого бы обошлись управлению. Сколько времени может понадобиться на идентификацию?

– Если мы получим качественные изображения, к вечеру ты все узнаешь.

– Жду вас на служебной квартире. И не успел Потапчук опомниться, как Глеб исчез. Просто отошел в сторону и растворился в парке. Федор Филиппович даже подумал, что встреча с Сиверовым ему померещилась.

Когда Потапчук появился вечером у Глеба, то выглядел не очень довольным.

– Портрет мы получили, но наши компьютеры его не узнают. Нет такого человека в базе данных.

* * *

Комов не смог поехать на похороны своего учителя академика Смоленского, слишком много работы было в институте, да и погода стояла нелетная. Доктор наук Комов не прикасался к компакт-диску, он так и стоял в шкафу, пылился. А вот после смерти академика, после того, как Комов увидел репортаж по телевидению, он достал компакт-диск, долго держал его в руках, не решаясь просмотреть. Любопытство победило. Содержимое его удивило, и только после нескольких часов сидения на компьютере профессор Комов понял, что в его руках лишь часть научного труда, остроумно зашифрованная старым академиком. Он догадался, что научный труд разделен на несколько частей, и в его руках лишь часть, возможно третья или четвертая, и, не имея остальных частей, восстановить целое он не сможет.

«Интересно, – подумал Комов, – у кого же хранятся остальные части?»

Он спрятал диск в шкаф и, озадаченный, долго не мог заснуть, припоминая совместную работу с академиком Смоленским, встречи, разговоры, споры. В деталях восстановил в памяти последнюю встречу. Теперь она уже не казалась доктору Комову такой безумной, как полтора года назад.

* * *

Как и большинство людей его круга, посвятивших себя служению науке, доктор наук Комов в жизни разнообразия не любил. Ему нравилось, когда день предыдущий похож на день следующий, а день будущий будет таким же, как день сегодняшний. Да, перемен Комов панически боялся. Завтраки, ужины, обеды – все это было таким же, как вчера.

Андрей Борисович не обратил внимания, что именно жена поставила на стол, быстро позавтракал, повязал галстук. Взглянул на себя в зеркале. Выглядел он уставшим.

– Андрей, – услышал он за спиной голос супруги, – когда ты, в конце концов, освободишься хотя бы на несколько недель?

Андрей Борисович обернулся:

– Голубушка, о чем это ты?

– Все о том же. Ты раздражителен, замучен, тебе надо отдыхать.

– Отдыхать? – вскинул брови Андрей Борисович Комов.

– Да, элементарно отдыхать. Съездим куда-нибудь в дом отдыха, а? Походим по лесу, сил наберемся.

– У меня нет времени, – резко и раздраженно оборвал жену Андрей Борисович. – Если хочешь, съезди с кем-нибудь, а я сейчас не могу. Я запланировал до лета закончить монографию. Ты же видишь, я постоянно занят, а работа движется отвратительно медленно. Куда-то дергают, дергают, нет времени сосредоточиться.

Андрей Борисович оделся, затем подошел к жене, обнял ее за плечи.

– Ты извини меня, как только закончу книгу, обязательно поедем куда-нибудь отдыхать, может быть за границу.

Жена кивнула, погладила мужа по плечу и подала портфель.

– Когда ждать?

Андрей Борисович улыбнулся:

– Не знаю, как получится.

– Иногда мне кажется, что я жена военного, а не известного ученого.

– Ты уж меня прости, работа. У тебя какие планы?

– Пойду на рынок, затем к портнихе. У меня планов хватает. Да и к дочке надо заглянуть, внук-то у нас один, надо и его проведать.

– Передай всем привет, – с этими словами Комов покинул квартиру. На лифте он спустился вниз, сел в «Жигули» шестой модели и отправился в институт.

В дальнем углу двора стоял серый «Форд Скорпио» с вмятиной на левой двери. В машине сидели двое мужчин и курили. Руки у обоих были густо покрыты татуировками.

– Вышел, – сказал один.

– Уехал, – сказал второй и посмотрел на часы. – Ни хрена я, Витек, в этом не понимаю, и кажется мне, базар гнилой у нас был с кавказцем.

Нанятые ограбить квартиру Комова бандиты не знали, кто такие Ренат Ахмедшин и Тимур, специально прилетевшие в Новосибирск на один день. Откуда им было знать, какую роль отвели им в международном споре спецслужб и террористов!

– Базар-то, может, и гнилой, а вот бабки настоящие. Я сотку уже занес в сдачку.

– И что?

– Ушла как милая. Повертели ее там так и сяк, как бабу на кровати, посветили на нее, через стеклышко глянули и поменяли на наши российские. Вот так-то. А ты говоришь, базар гнилой. Дай еще сигарету испорчу.

Николай, сидевший за рулем, подал пачку. Витек закурил, поправил лыжную шапку на голове, поскреб небритую щеку, раскурил сигарету и выпустил дым в грязную обивку потолка машины.

Через четверть часа из подъезда вышла и жена Комова. Она была в сером пальто, на плечах – коричневый шарф, на голове – берет. Женщина поздоровалась с двумя немолодыми соседками и, пройдя через двор, направилась в сторону рынка.

– Пора, – сказал Витек, надвигая лыжную шапку на лоб. Его приятель ничего на это не ответил, лишь взял с заднего сиденья сумку, в которой глухо брякнул металл.

Они вышли из машины и неторопливо направились к подъезду. Номер квартиры они знали. Во дворе просидели с вечера, видели, как возвратился Комов с работы в десятом часу, видели его силуэт в окне кухни, затем в гостиной. Двое мужчин поднялись на лифте на седьмой этаж, затем спустились на пятый. Витек вытащил из сумки связку ключей. Замки они осмотрели раньше, сигнализации в квартире не было. Позвонили на всякий случай.

– Ну, давай, – сказал напарник, и Витек принялся колдовать с несложными замками. Первая дверь открылась через пять минут, вторая – через минуту.

Воры вошли в квартиру.

– А еще – ученый, – прошептал, поправляя шапку, Витек, оглядывая небогатое убранство квартиры. – Торбу давай, – сказал он, обращаясь к напарнику.

Одноглазый со шрамом на щеке, с татуировкой на запястье вытащил из кожаной сумки большую клетчатую торбу-баул и подал Витьку. Тот быстро отсоединил стоявший на телевизоре видеомагнитофон, запаковал его. Воры работали быстро, все, на их взгляд, укромные места они просмотрели за четверть часа. Белье было вытряхнуто на пол. Соль, крупы, мука рассыпаны прямо на полу в кухне. С полок сбросили книги, шороху в квартире навели. Кроме двух меховых шапок, видеомагнитофона, кожаной куртки, перчаток, серебряного подноса и пятисот долларов, спрятанных в книжном шкафу, они ничего ценного не нашли, но напаскудили в квартире изрядно. Не нашли они и каких-то там компакт-дисков, о чем просили заказчики грабежа.

Они покинули жилище Андрея Комова, даже не защелкнув замки. Вначале спустился Витек, затем вышел из кабины лифта одноглазый со шрамом на щеке и с тяжелым баулом на плече. Время было утреннее, во дворе им никто не встретился. Они погрузили украденное в багажник «Форда» и спешно покинули двор.

Звонок супруги застал Андрея Борисовича в лаборатории.

Его пригласила к телефону сотрудница:

– – Андрей Борисович, вас жена. Комов подошел, взял трубку, продолжая просматривать бумаги.

– Слушаю, дорогая, – но вместо слов он услыхал рыдания. – Что случилось? Что такое? – закричал он в трубку. Первое, что он подумал, так это о пятилетнем внуке, о Павлике. – Что с ребенком? – воскликнул он.

– С ним все в порядке, Андрюша, но нас обокрали, обворовали!

– Нашу дачу?

– Нас, нашу квартиру! – и супруга Комова принялась сбивчиво объяснять мужу, где была, как шла, кого встретила. Но что похитили, точно сказать не могла.

– Ты милицию вызвала? – наконец смог вклиниться в монолог супруги Комов.

– Нет, а что?

– Немедленно вызывай, я сейчас приеду! Ничего не объясняя сотрудникам, Комов покинул институт. Садясь в машину, он подумал не о деньгах, не о вещах, которые воры могли стащить и вынести из квартиры, а о компакт-диске, который отдал ему на хранение академик Смоленский. Именно это волновало его больше всего, хотя он и сам не мог ответить толком почему.

Войдя в квартиру, где уже была милиция и кинолог с черной грозной овчаркой, Комов бросился к книжному шкафу. Компакт-диски были на месте, за стопкой старых журналов. Он взял нужный, открыл его: «Моцарт. „Реквием“».

Ему даже показалось, что он услышал немного хрипловатый, но поставленный голос академика Смоленского:

– Береги его, Андрей.

* * *

Потапчук сперва не хотел посвящать Глеба в историю падения полковника Комова, но потом решил, что Сиверов сможет помочь ему и тут. Глеб неплохо ориентировался в тенденциях.

– Ну и дела! – произнес Глеб, дослушав Потапчука, и погасил сигарету. – У меня такое чувство, что он чего-то недоговаривает.

– Человек взял на себя, считай, расстрельное дело. Признался в убийстве. Поставил на себе крест. Какой смысл ему недоговаривать?

– Плохо.

– Бывает и хуже, Глеб, – генерал Потапчук явно пребывал в замешательстве, хотя и успел за последний день переварить всю имеющуюся информацию, осмыслить, сделать выводы, принять решение. – Возможно, как обычно, ты прав, Глеб.

– Может, прав, а может, и нет. Для меня многое остается неясным. Комов, конечно же, мерзавец, и даже то, что он пришел с повинной, чести ему не делает.

– Но ты понимаешь, Глеб, это шанс, возможно единственный шанс.

– Все может быть, Федор Филиппович.

– Описание человека, который на него вышел, мне ничего не говорит. Комов просмотрел всю картотеку.

– И нашел что-нибудь?

– Нет, – сказал генерал. – Но у меня есть надежда, что этот тип на него обязательно выйдет вновь. Нельзя исключать такой возможности. Мы поставили его телефон на прослушивание, организовали наблюдение за каждым шагом полковника.

– Странные люди попадаются в вашей конторе, Федор Филиппович.

– Уж да, и не говори. Сто лет живешь, а не перестаешь удивляться. Ходит человек рядом, три звезды на погонах носит, награды правительственные имеет, а потом выясняется, что он мерзавец, конченый негодяй. Представляешь, пацан из-за него погиб! Я бы его собственными руками придушил, но мы, профессионалы, должны извлекать пользу из всего, даже из мерзавца.

Глеб на слова генерала Потапчука ничего не ответил. Он вертел в руках компакт-диск, поглаживал его, рассматривал с разных сторон – так, как нумизмат изучает редкую монету, заполучить которую даже не мечтал, но волей судеб она оказалась в его руках.

– Еще один диск с работой Смоленского? – с надеждой спросил генерал.

– Нет. На этот раз – просто музыка.

– Опять Вагнер?

– Да, Вагнер, очень редкая запись сороковых годов. Отреставрирована и переведена в цифру. Я ее лет пять хотел отыскать, слыхал об ее существовании, но и думать не думал, что она окажется в моих руках.

– Тебе, наверное, не терпится ее послушать в одиночестве?

– Вы удивительно прозорливы, Федор Филиппович.

– Работа у меня такая, Глеб, – предугадывать. А что ты выяснил?

Глеб передернул плечами, отложил в сторону компакт-диск и, глядя на руки Потапчука, сказал:

– У меня такое чувство, что ведется очень сложная игра, партия не в два и даже не в пять ходов. Все просчитано на много ходов вперед, и играют против нас суперпрофессионалы – возможно, целое государство.

– Думаешь, чеченцы или арабы?

– Нет, эти ребята значительно проще. Нашим противникам в подметки не годятся. Генерал вскинул голову, потер виски:

– Что-то я тебя, Глеб, не пойму. Или ты не хочешь мне всего сказать?

– Я еще не уверен, я только высказываю предположения.

– Если бы ты работал в моем управлении в аналитическом отделе, то твои слова могли бы иметь место. Но ты, Глеб, практик.

– В том-то и дело, генерал, не мое дело разгадывать ребусы с тремя неизвестными. Видите ли, тут такая закавыка возникла, или, как говорил наш бывший президент, загогулина получается удивительная. Как ни пытаешься ее выпрямить, проверить логикой, ничего не выходит, факты не сходятся друг с другом.

– Ты монтажным клеем склеивай.

– Не получается. Как в том анекдоте…

– В котором? – спросил Потапчук.

– Про чукчу и пересаженную ему врачами задницу, которая потом его отторгла.

– Что-то не припомню, ты мне его не рассказывал.

– В Интернете прочел, Федор Филиппович. Вообще, Интернет – вещь полезная.

– Не люблю я ваши новомодные штучки – компьютеры, интернеты… В жизни все куда проще, чем на экране.

– Я бы тоже хотел так думать, и, может быть, Федор Филиппович, вы, по сути, правы. Когда все факты срастутся, каждый займет свое место, мы с вами удивимся, как все было просто, чересчур просто. А сейчас концы с концами не сходятся, и получается сложно, выглядит запутанно. А я, как ни пытаюсь упростить, не могу. Действительно, я не аналитик, а самый что ни на есть неисправимый практик.

– Глеб, брось, ты любую работу тянешь.

– Надеюсь, вы, Федор Филиппович, поставите меня в известность? – вернувшись к началу разговора, напомнил Сиверов.

– Зачем тебе? Но, если так хочешь, я тебе потом расскажу, как оно было, и тогда проверим, чья теория верна.

– Дай бог, чтобы ваша, Федор Филиппович. Я тогда еще раз буду вынужден искренне восхититься вами и получу лишнюю возможность пожать вашу руку.

– Вижу, Глеб, тебе не до меня, ты рвешься музыку послушать.

– Угадали, скрывать не стану.

– Чашку некрепкого кофе старику нальешь?

– Специально для вас сготовлю.

Генерал Потапчук выпил кофе, пожал на прощание руку незаменимому агенту, хлопнул его по плечу:

– Наслаждайся искусством. А мне пора возвращаться в управление.

– Успехов, генерал.

– И тебе.

Дверь закрылась. Глеб поставил компакт-диск, настроил и без того выверенную аппаратуру, сел в глубокое кресло, закрыл глаза и не глядя нажал клавишу пульта дистанционного управления. Комнату заполнили звуки музыки, и Сиверов забыл обо всем: о генерале Потапчуке, о полковнике Комове, докторе Горелове, академике Смоленском, о неизвестном типе, шантажирующем полковника ФСБ, в общем, выключился полностью. Ему даже показалось, что он стал невесомым, земное притяжение исчезло, и он воспарил над землей, над облаками, над реками, озерами. Озера поблескивали, как зеркальца, разбросанные в траве. В водных зеркалах иногда отражались полупрозрачные облака, и гладь воды становилась матовой, как старое серебро. И солнце, и звезды надвинулись на него. Глеб видел временами свою тень, полупрозрачную, скользящую по белым облакам. Он шевелил пальцами, а ему казалось, что он шевелит крыльями, поймав очередной поток ветра. Сиверов ощутил, как мал человек, распростертый в могучем потоке, несущем его между горными вершинами, над морями, реками, над грешной Землей – туда, где нет никого, где нет ничего.

Он грезил, пока не кончилась музыка, пока не стало тихо. Так тихо, что Глеб услышал биение собственного сердца. Он вздохнул с облегчением и произнес, обращаясь к тому, кто помогает поэтам писать стихи, музыкантам сочинять музыку, художникам писать картины, а ученым делать открытия:

– Неужели я так и не смогу решить задачу со многими неизвестными? Непостижимо лишь Твое Божественное творение, а ее придумали люди. Значит, и я, человек, смогу понять ход событий.

И ему показалось, что в пустой комнате раздался тихий шелест, похожий на шепот:

– Сможешь, только еще не пришло время. Твое время не пришло.

Глеб вздрогнул. Раньше с ним такого не случалось. Он иногда самонадеянно позволял себе обращаться к Всевышнему с монологами, но ответа услышать не ожидал.

«Музыка навеяла? Или я устал, и начались глюки. И то и другое плохо. Спецагент не должен уповать на высшие силы».

* * *

Полковник ФСБ Сергей Борисович Комов уже третий день находился под домашним арестом, если, конечно, это можно было назвать арестом. Его перемещения никто не ограничивал, он мог выходить из дому. Если бы ему заблагорассудилось пойти на выставку или в ресторан, то пожалуйста. Но он знал, что каждый его шаг отслеживается, телефон прослушивается.

Опытным глазом полковник заметил наружное наблюдение – сперва машину во дворе дома. Автомобиль с будкой и надписью «Техпомощь» стоял у забора, никто из него не выходил, никуда автомобиль не выезжал. Но Комов доподлинно знал: в автомобиле постоянно дежурят, как минимум, два человека.

Ему звонили сослуживцы, позвонил и брат, спрашивал, не собирается ли он приехать к нему за Урал в отпуск. Сергей Борисович, конечно, сказал, что собирается. Брат передавал привет семье Сергея, и на этом разговор закончился. Шантажист все это время не звонил.

"Может, я напрасно, – иногда думал Комов, – рассказал все генералу Потапчуку? Может, не стоило, может быть, все рассосалось бы.

Куда пропал шантажист – уехал или его убили? А я сморозил непростительную глупость, назад хода мне уже нет. Смехов мертв, пожарники нашли обгоревший труп в выгоревшей до основания квартире, которую разнес взрыв. Так что ты дурак, Сергей Комов, самый настоящий псих. Хотел сделать как лучше, а получилось наоборот! Но где-то существует оригинал кассеты!.."

Звонок раздался неожиданно в десятом часу вечера. Сердце Сергея Борисовича сжалось, словно его сдавили в кулаке цепкие пальцы. Он не сразу нашел в себе силы подойти к аппарату. Даже голова закружилась у него, когда услышал знакомый голос:

– Здравствуйте, Сергей Борисович.

– Добрый вечер, – выдохнул Комов, чувствуя, что голова кружится, как после испытаний на центрифуге, и если он не присядет, то потеряет сознание, рухнет на пол. Комов сел, двумя руками прижимая трубку к уху.

– Как наши дела? – спросил незнакомец.

– Все нормально, – ответил Комов.

– Вы хорошо подумали?

– Да, я готов. Конкретики с вашей стороны пока нет, но мы договоримся.

– Замечательно. Нам с вами надо встретиться. Я вам позвоню.

На этом разговор закончился. Незнакомец даже не попрощался и не сказал, когда перезвонит и что Сергею Борисовичу делать.

Федор Филиппович дал Комову четкие инструкции, чтобы он постарался затянуть разговор, чтобы люди Потапчука смогли выяснить, откуда звонит незнакомец. Но, естественно, как и ожидал Потапчук, незнакомец звонил из телефонного автомата из центра города – от Казанского вокзала. Так что звонок больших результатов не дал. Обнадежило генерала Потапчука лишь то, что шантажист объявился, ведет себя спокойно, ничем не напуган. Но могло статься, что у того железные нервы и он настоящий профессионал, такой же, как и генерал Потапчук, такой же, как его лучшие люди.

– Вот тебе и на, – произнес генерал Потапчук, когда прослушал пленку с записью разговора.

Как и рассчитывал генерал, шантажист долго ждать не стал. И в восемь часов вечера, когда на улице шел дождь, в квартире Комова вновь раздался звонок.

– Что это вы на службу ходить перестали, Сергей Борисович?

– Я в отпуске.

– По собственному желанию или вас отстранили от ведения дел?

– По собственному желанию. Плановый отпуск.

– Что ж, отдыхать это не работать. Давайте встретимся, я скажу, что именно вы должны сделать для меня.

– А записи?

– Записи – пустяк, вам их вернут. Только зря вы погорячились, нервишки сдали, что ли? Старый друг ни в чем не был виноват.

– О чем вы? – спросил Сергей Борисович, уже понимая, что шантажист имеет в виду убийство Викентия Павловича Смехова.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я. Значит, в девять на второй лавочке в том же сквере, вас это, надеюсь, устроит?

– Вполне.

– Будем считать, что мы договорились, – и в трубке пошли гудки.

Звонок вновь был сделан из телефона-автомата, очень быстрый, короткий звонок. Генерал Потапчук получил информацию тотчас. Руководство операцией взял на себя лично, задействовал самых лучших людей.

Без десяти девять в теплом плаще с зонтиком, хотя дождя не было, полковник Комов вышел из подъезда и прямо на крыльце зябко поежился. Он уже второй день не выходил из дому, жадно вдохнул свежий воздух и тут же на крыльце закурил. Сигарета долго не зажигалась, спички ломались в пальцах.

«Что это я так нервничаю? Спокойнее, спокойнее, – сам себе сказал Комов, – каждый мой шаг контролируют, а вокруг будут находиться сотрудники ФСБ. Так что мне ничего не угрожает».

Он посмотрел в темное глубокое небо, слегка подсвеченное заревом огромного мегаполиса, глянул на машину у забора, и ему показалось, что за стеклом мелькнула тень и качнулась грязная шторка в окне «Техпомощи».

«Вокруг меня мои бывшие коллеги».

Полковнику Комову и самому часто приходилось участвовать в подобных операциях. Это было давно – пять или десять лет назад. В последнее время он занимался аналитической работой и в оперативных действиях не участвовал. Но как они проводятся, знал прекрасно.

Он неторопливо проследовал вдоль дома, осмотрел свою машину. Подошел к ней, прикоснулся рукой к капоту.

«Что это со мной? – тут же задумался Сергей Борисович. – Как будто иду в больницу на сложную операцию, прощаюсь с родственниками и дорогими мне вещами. К черту подобные мысли, все-таки я кадровый чекист и должен иметь выдержку. А я разнервничался.., хотя, может, это и неплохо, я вынужден изображать человека испуганного, всего боящегося, так что мое сегодняшнее поведение адекватно подобной ситуации. Меня шантажируют, значит, я и должен бояться».

Когда он сворачивал за угол к арке, на него надвинулись двое парней в коротких кожаных куртках и вязаных шапках на головах:

– Извини, приятель, – грубым басом бросил широкоплечий верзила, загораживая дорогу Комову, – закурить у тебя не найдется?

Сердце у полковника Комова дрогнуло:

«Неужели?»

– Да, найдется, – сказал он, вытягивая из кармана пачку.

– Я и ему возьму, ладно? Спасибо, – мужчина вытащил из пачки две сигареты, крякнул и подмигнул Комову.

Сергей Борисович пошел быстрее, эта встреча его подстегнула. Он почти бежал. Со стороны полковник был похож на человека, спешащего в аптеку: аптека вот-вот закроется, а дома у ребенка высокая температура, и надо успеть купить нужное лекарство.

Возле сквера Комов приостановился, тяжело и прерывисто дышал. Он, естественно, не мог видеть, как двух мужчин в кожанках четверо сотрудников ФСБ прижали к стене, обыскали, защелкнули на запястьях браслеты наручников, а затем затолкали в машину на заднее сиденье, машина выехала из двора дома, где жил полковник Комов, через другую арку.

В шесть часов вечера в соседнем квартале от сквера появились «Жигули» шестой модели с тонированными стеклами. Машина уже была несколько раз перекрашена, ее крылья хранили следы дорожно-транспортных происшествий, передний бампер висел кривовато, весь во вмятинах. Из «Жигулей» выбрался пожилой мужчина в тяжелых роговых очках. На нем был темный плащ, шею опоясывал броский клетчатый шарф.

С заднего сиденья мужчина взял скрипичный футляр, захлопнул дверцу, подергал ее, а затем, взглянув на часы, неторопливо вышел на улицу и, прихрамывая, двинулся по тротуару. Седая бородка, кепка, плащ, шарф, ботинки, тонкие кожаные перчатки… Выглядел он как пожилой репетитор, дающий уроки игры на скрипке отпрыскам состоятельных москвичей. Мужчина шел неторопливо, словно бы никуда и не спешил.

Он подошел к четырехэтажному дому, посмотрел на номера квартир, написанные над входной дверью, приложил к замку электронный ключ. Домофон ответил дебильным механическим голосом: «Дверь открыта, входите, пожалуйста». Оглянувшись по сторонам и переложив футляр под мышку, мужчина вошел в подъезд, быстро взбежал на последний этаж. Из кармана плаща вытащил ключ на белой тесьме, открыл замок, потянул на себя тяжелую низкую дверь с металлической табличкой, на которой виднелись остатки полуистертой надписи: «Ключ от чердачного помещения хранится в квартире 28». Проник на чердак. В его руках появился фонарик, маленький, узкий, черного цвета, обыкновенный китайский фонарик, какие продаются в каждом киоске, торгующем ширпотребом – жвачкой, плейерами, напитками, шоколадками и сигаретами. Посветил под ноги, поднял кусок пыльного бруса и при его помощи закрыл чердачную дверь изнутри, уперев брус в дверь.

Дернул за ручку – закрыто надежно. Уже без света он прошел в глубину чердака, темную, пропахшую голубиным пометом и сырой пылью. Он обходил всевозможный хлам, ни за что не цепляясь, беззвучно приблизился к слуховому окошку. Выглянул. Перед ним как на ладони был виден сквер. Шесть передних лавочек просматривались прекрасно. Даже не воспользовавшись плоскогубцами, мужчина вытащил из слухового окошка квадрат нижнего стекла, аккуратно отставил его в сторону. Положил на старый кухонный шкафчик, валявшийся рядом, черный футляр, щелкнул замочками.

Заворковали, захлопали крыльями голуби. Мужчина втянул голову в плечи. Взял фонарик, посветил в дальний темный угол: на него смотрели две зеленые точки, два ярких зеленых пятна.

– Чтоб ты сдох! – пробурчал про себя пришелец и махнул на бездомного кота рукой, будто швырял что-то.

Кот, шипя, прыгнул и растворился в темноте. По хлопанью голубиных крыльев мужчина мог проследить, в каком направлении двинулся кот.

В футляре лежала снайперская винтовка. Мужчина быстро и уверенно, не снимая перчаток, собрал ее, установил оптический прицел и аккуратно прислонил винтовку к стене. Взглянул на циферблат часов, на зеленоватые цифры, удовлетворенно хмыкнул. Времени у него было хоть отбавляй. Он обошел чердак, убедился, что никого, кроме него, нет, блокировал изнутри все двери. Действовал он однообразно – двери подпер обломками досок, в изобилии валявшихся на чердаке.

Мужчина вернулся к окошку, достал из, кармана плаща пачку «Ротманса», закурил, пряча огонек в кулаке, и сквозь стекло неподвижным взглядом смотрел на улицу, изучая сквер. Вторая от входа в сквер скамейка, у которой должна появиться жертва, была от него метрах в ста пятидесяти. Для опытного стрелка, для винтовки с хорошей оптикой это не расстояние.

«Хлопну и спокойно уйду», – подумал он, разглядывая людей в сквере.

Молодые парочки поеживались от холода. Парни и девушки жались друг к дружке. Голосов мужчина не слышал, слишком далеко находилось слуховое чердачное окно, но по поведению молодежи он мог догадаться, что ребятам весело. Затем мужчина перевел взгляд на автомобили, припаркованные неподалеку от сквера. В одном из них сидел человек и курил, боковое стекло было опущено. Сидевший иногда бросал взгляды на сквер.

«Наверное, бабу ожидает, – подумал Тимур. – Хорошо ему, появится женщина, и автомобиль уедет. А мне здесь еще сидеть и ждать».

Тимур жадно затягивался дымом. При каждой затяжке он сгибался, чтобы не выдать себя разгоравшимся огоньком, за пыльным стеклом увидеть его было просто-напросто невозможно.

Он опять посмотрел на часы, раздавил сигарету, окурок спрятал в пачку.

– Вот так, – буркнул сам себе под нос.

Кожа под накладной бородкой зудела. Тимуру нестерпимо захотелось сорвать бороду, усы и поскрести гладко выбритый подбородок. Но делать этого он не стал, кроме меткого выстрела ему еще предстояло уйти так, чтобы никто его не заметил. Подобные операции Тимур проворачивал не впервые, работал всегда один, напарников не брал. Он любил полагаться лишь на себя самого, не доверял никому.

Однажды он уже прокололся с напарником и только чудом спасся. Это произошло три года тому назад в Ростове. Тимуру предстояло убрать помощника губернатора. На дело он пошел со своим дальним родственником. Напарник остался ждать в машине, а Тимур спрятался в подвале. Помощник губернатора должен был зайти в банк. Все шло тогда по плану. Ровно в девять пятнадцать прозвучал телефонный звонок, Тимуру сообщили, что объект выехал. Тимур дослал патрон в патронник, прижал приклад к плечу. Автомобиль помощника губернатора появился в девять двадцать пять, минута в минуту, именно так и рассчитывал Тимур. Помощник губернатора всегда сидел рядом с водителем. Подобное явление – привычка русских начальников. На Западе всякий уважающий себя бизнесмен никогда не сядет на переднее сиденье, а русские чиновники и бизнесмены непременно норовят устроиться рядом с водителем, хотя это самое плохое и опасное место.

Помощник губернатора и его телохранители вышли из машины. До цели было метров семьдесят, даже ребенок, потренировавшись, и тот всадил бы пулю точно в затылок. Тимур выстрелил. Губернатор взмахнул руками и рухнул прямо к ногам охранника. Тот бросился к боссу, слишком поздно прикрыл его своим телом.

Оставив винтовку в подвале, Тимур выбрался во двор. Машины с его напарником в условленном месте не оказалось, родственник перепутал улицы. Пришлось уходить самостоятельно. С тех пор, с того злополучного дня Тимур работал только в одиночку, никого не посвящая в свои планы. Он брал заказ, получал нужную информацию, а уж детали отрабатывал самостоятельно. Только так можно остаться в живых, не подставиться, не сморозить какую-нибудь глупость.

Генерал Потапчук расставил своих людей. Сквер контролировался со всех сторон. Основной целью, которую ставил себе генерал Потапчук, было выявить шантажиста, а потом, уже следя за ним, Потапчук намеревался собрать нужную информацию и приступить к последующим этапам операции.

Мобильник в кармане плаща негромко зажужжал. Тимур прижал трубку к уху, услышал голос Рената. Тот назвал время встречи. Тимур отключил телефон, взял в руки винтовку, загнал патрон в патронник. Положил ствол на деревянную раму, припал к оптическому прицелу. Вскоре он увидел Сергея Борисовича Комова. Тот, оглядываясь по сторонам, но в то же время пытаясь изобразить непринужденность, вошел в сквер и двинулся ко второй лавке. Подошел к ней, остановился, взглянул на часы.

И Тимур взглянул на циферблат своих часов. Немного сдвинул ствол, голова Сергея Борисовича Комова оказалась точно в перекрестии прицела. Тимур был абсолютно спокоен. Он ровно дышал, так ровно, как дышит человек во сне. Указательный палец в тонкой перчатке лег на спусковой крючок, кожа пальца ощутила рифление металла.

Комов прошелся возле лавочки туда и обратно, затем сел. Достал сигарету и закурил, выпустил струйку дыма и опять посмотрел на часы.

"Волнуется, – подумал Тимур, – даже не предполагает, что его ждет встреча со смертью.

Он думает, будто Ренат так глуп, что сейчас подойдет к нему, начнет базарить. Нет, дорогой ты мой полковник, никто к тебе уже не подойдет. Ты засветился".

Комов курил нервно, затягивался неглубоко, дым выпускал тотчас. Еще раз взглянул на зеленоватые цифры.

Тимур покрепче прижал приклад к плечу, набрал воздуха, на мгновение задержал дыхание и нажал на спусковой крючок.

Голова полковника Комова дернулась, рука с зажженной дымящейся сигаретой опустилась. Полковник откинулся на спинку лавки, несколько секунд сидел ровно, а затем завалился на правый бок.

Аккуратно поставив винтовку к стене, Тимур быстро пошел к той двери, через которую попал на чердак. На мгновение замер, прислушался, убрал кусок бруса, открыл низкую тяжелую дверь, оказался на площадке. Быстро сбежал вниз, нажал красную светящуюся кнопочку. Механический голос сообщил, что дверь открыта, и Тимур выскользнул во двор.

Двое мальчишек с маленьким игривым терьером шли по тротуару и разговаривали о новой компьютерной игре. Маленький терьерчик, виляя обрубком хвоста, подбежал к Тимуру.

– Пошел вон! – прошептал Тимуру, и пес ощутил угрозу: этот человек шутить не намерен.

Тимур пересек двор, пролез в дыру в бетонном заборе и оказался в соседнем дворе. По диагонали прошел к арке. Правую руку держал в кармане плаща, сжимая рукоятку пистолета. Он влез в добитые «Жигули», автомобиль завелся с пол-оборота, и через пять минут Тимур уже был далеко от места происшествия.

Он сорвал бороду, усы, накладные брови, вытер носовым платком лицо. Вовремя свернул с проспекта Мира, поняв, что может попасть в пробку. Оставил машину во дворе, рядом с реставрируемым особняком. Пистолет вытащил из кармана и засунул за брючный ремень.

Люди Потапчука, да и сам генерал ожидали чего угодно, но только не выстрела в затылок полковнику Комову. Первое, что подумал генерал Потапчук, когда узнал скверную новость, было:

«Ну, полковник, ты был мерзавцем, но помер не на тюремных нарах, а выполняя задание, как настоящий офицер, при исполнении. Повезло тебе, а не мне».

Естественно, была объявлена операция «Перехват», выборочно проверяли машины, задерживали подозрительных типов. Быстро высчитали место, откуда был произведен выстрел, нашли винтовку, футляр от скрипки, следы ног – вот, собственно, и все, чем располагал генерал Потапчук и его люди.

Глава 9

В десять вечера генерал Потапчук поднялся на последний этаж дома в Арбатском переулке. Он тяжело дышал, лоб под кепкой вспотел, и генерал, прежде чем нажать кнопку дверного звонка, несколько минут стоял, прислонясь спиной к перилам. Он вытащил носовой платок, промокнул вспотевший лоб, вытер влажные ладони и лишь после этого палец лег на кнопку.

Дверь отворилась. В глубине комнаты звучала тихая музыка. Глеб стоял на пороге.

– Проходите, Федор Филиппович. Генерал вошел и замешкался в прихожей.

– Я вам помогу, – предложил Глеб, забирая пальто и кепку у генерала Потапчука.

Тот безропотно отдал пальто, кепку и прошел в комнату. Сразу же подсел к низкому журнальному столику, на котором стояли кофейник и две чистые чашки. Сигарета дымилась в пепельнице. Генерал вытащил из кармана пачку и тоже закурил.

Глеб закрыл дверь, уселся напротив генерала. Музыку выключать не спешил, она звучала чуть слышно – прозрачно и тонко, как журчание чистой воды.

– Ты, наверное, уже все знаешь?

– Да, но не в деталях, – сказал Глеб, разливая кофе. – Об убийстве даже в новостях сообщили, ясное дело, что без подробностей.

Генерал Потапчук жадно курил.

– Которая сигарета за сегодняшний день?

– Вторая.

– Неплохо, думал, сорветесь.

– Вторую пачку начал, – зло уточнил Федор Филиппович.

– Плохо, совсем себя не жалеете.

– А чего жалеть? Дурак я старый, меня провели как мальчишку.

– Этого и следовало ожидать.

– Ты знал, что будет именно так?

– Не знал, но мог предположить.

– А если мог, то почему не предупредил?

– Не был уверен. Я же говорил, что активизировались профессионалы. Кто-то среди ваших, генерал, их информирует, и они знают почти о каждом вашем шаге. Может, вы сейчас сидите у меня, а им и это известно.

– Вот это невозможно, – резко бросил Потапчук, уже начиная злиться. Да и связи между Смоленским и Комовым не существует.

– Почему вы так думаете?

– Действовали разные люди. Да о тебе и не знает никто, кроме меня.

– Они-то знают о моем существовании, пару раз я чувствовал, что за мной следят. Тогда мне показалось, что это ваши люди. Сейчас понимаю – это они.

– Кто – они?

Глеб передернул плечами, сделал глоток дымящегося кофе.

– Они, генерал.

– Ты о них говоришь, как о неких инопланетянах, словно они не люди, словно они не могут ошибаться. Словно у них рассчитан каждый шаг.

– Может, и не каждый, но действуют они по расчету, а не по наитию.

– Тогда опустить крылышки и сидеть?

– Нет, – твердо сказал Глеб, – действовать надо по наитию. Только подобное поведение может сбить их с толку, заставит сделать неверный шаг. А тогда…

– И как же?..

– Я чувствую, что убийство Комова все-таки как-то связано со смертью Смоленского, и надо искать, кому мог академик передать то, что хотел на время скрыть.

– Я не уверен, что связь существует, – на лбу у Потапчука вновь выступили бисеринки пота. Глеб это заметил.

– Вам, Федор Филиппович, следует успокоиться.

– Стар я уже стал, нервы ни к черту, сдают на каждом повороте.

– Что говорит начальство?

– Ничего оно не говорит, кричит и нервничает – вот и все, что оно может сделать.

– А вы что предполагаете делать?

– Если б у меня был четкий план, если бы я мог прикинуть схему, логику их поведения, то тогда я бы знал, что предпринять. Полковник Комов был у меня основным узловым моментом, я на него сильно рассчитывал, а получилось скверно.

– – Профессионал действовал, да?

– Судя по всему, да, с одного выстрела в затылок.

– Оружие проверили?

– Баллисты говорят, оружие чистое.

– Отпечатков, конечно же, нет?

– Разумеется. Вот отчет – читай. Глеб внимательно просмотрел отчет.

– Мужчину, который стрелял, никто не видел?

– А откуда ты знаешь, что это мужчина? – спросил генерал.

– Я предполагаю.

– На чем-то же твои предположения держатся. Обувь мужская, но размер средний – сороковой.

– Чердачное окно находится довольно высоко от пола. Подставку стрелок не использовал. Если стреляла женщина, она должна быть высокой, не менее метра восьмидесяти пяти, такую женщину, один раз увидев, трудно забыть.

– У тебя как-то все просто, по полочкам раскладываешь.

– Что мне остается?

– Заниматься гибелью Смоленского. Забудь о Комове. Почему ты думаешь, что Смоленский оставил ключ к загадке?

– Мне так кажется. Смоленский девять лет назад сделал свое открытие. Незадолго до гибели усовершенствовал его.

– Да уж, сделал… Только мы не знаем, что он усовершенствовал.

– Диск ничего не дал?

– Как ты и предполагал, на нем не шифровка, а хаотично выбранные куски текста.

– Умен был академик Смоленский, тут уж ничего не скажешь, – улыбнулся Сиверов. – Вы, генерал, пейте кофе. Я его приготовил некрепким.

– Я сегодня столько кофе выпил, что, мне кажется, скоро он из ушей польется.

– Чай? Минералку?

– Жидкости не хочу. Если нальешь граммов сто коньяку, буду признателен. Хотя и он – жидкость.

– Налью, – сказал Глеб.

Глеб поставил на стол бутылку с коньяком, вытащил из маленького холодильника тарелочку с нарезанным лимоном. Плеснул в один бокал немного коньяку.

– Сам не будешь? – спросил генерал.

– Для спиртного еще рано, – сказал Сиверов.

– Самое оно.

– На здоровье, Федор Филиппович.

– Какое, к черту, здоровье, нервы не на месте! – генерал сделал глоток. – Коньяк хороший.

– Неплохой, – ответил Глеб, – из старых запасов. Когда старую мансарду громили, коньяк уцелел, вот он вам и достался.

– Выпил, и отпустило.

– Выспаться вам надо, Федор Филиппович, это, во-первых, и, наверное, самое важное. Сколько вы уже не спите?

– Вторые сутки.

– Вот видите! Сон – лучшее лекарство, вы сами мне об этом твердили.

– Когда?

– Не помню уже. Часто, Федор Филиппович, повторяли.

– Все ты помнишь, все у тебя учтено.

– Не все.

– Я, между прочим, на тебя рассчитываю.

– И правильно делаете, хотя пока я не знаю, чем вам помочь. Нет у меня четкой версии, одни обрывки, фрагменты, кусочки, которые пока ни во что толковое не складываются.

– Все, Глеб, это мое последнее дело. Я сегодня ходил по кабинету, метался от стены к стене, как заключенный в одиночке, и понял: сдаю, соображать медленно стал, ошибаться. Пора на покой.

– Пчел станете разводить, что ли? – улыбнулся Сиверов. О пчелах Глеб сказал без злости, даже с легкой завистью.

– Пчелы меня не вдохновляют.

– Они мед собирают, Федор Филиппович. Пасеку маленькую сделаете где-нибудь на берегу Оки, я к вам в гости стану наезжать. Будем кушать огурцы и в мед их макать.

– Мне не до шуток. Хоть и мерзавцем был полковник Комов, но все равно, мне его жаль.

– Мне его ничуть не жаль. Единственное, о чем сожалею, не успел он вывести вас на своих шантажистов. Полковник в их игре, насколько мне кажется, был маленькой пешкой, одной ступенькой к цели. Таких ступенек, – Глеб посмотрел в потолок, – думаю, очень много.

– И первая ступенька обвалилась, – сделав глоток коньяка, сказал генерал и вытряхнул из пачки очередную сигарету. – Цель шантажистов не ясна.

– Не совсем обвалилась, кое-что он ведь успел сообщить.

– И что толку?

Мужчины, глядя друг на друга, задумались. Потапчук первым нарушил молчание:

– Что делать посоветуешь мне?

– Надо отследить, кто придет на похороны Комова. Мне кажется, шантажистов интересовал не столько сам полковник, как кто-то из его окружения, на кого он имел влияние.

– Гомосексуалисты, – скривился в отвращении Потапчук, – у них множество подвязок. Могут сойтись вместе и знаменитый кинорежиссер, и сантехник. Любовь, даже однополая, зла. Поди, высчитай, кому дорог был покойный Комов.

– Когда похороны?

– Завтра, – вздохнул генерал, – самое смешное в этой грустной истории, что хоронить придется честь-честью, и награды на подушечках выносить, и салют на кладбище устраивать.

– Сами пойдете?

– Я уже отдал распоряжения, – ответил генерал Потапчук, бережно ставя пустой бокал, – вся церемония под моим контролем, видеосъемку я тоже обеспечил – в три камеры.

– Может, еще налить? – спросил Глеб.

– Давай – пятьдесят граммов.

* * *

Братья Комовы никогда не были особенно близки. Даже в детстве. С первого класса Андрей с головой погрузился в учебу, а Сергей, сколько себя помнил, мечтал стать чекистом. Так случается, что человек выбирает свою профессию в раннем возрасте и сознательно идет к ней. Потому у братьев Комовых карьеры удались. Они не распылялись по мелочам на поиски, копали не широко, но глубоко – каждый в одном месте. Когда Сергей получил звездочки полковника, то был самым молодым полковником в управлении. Андрей Борисович стал сперва самым молодым кандидатом наук, а затем и доктором.

Братья никогда не ссорились, потому как им нечего было делить в этой жизни.

«Эх брат, брат… – думал Андрей Борисович, сидя в узком и не очень комфортном кресле салона „Ту-154“, – сколько мы с тобой не виделись? По-моему, год-полтора. Хорошо, что я тогда зашел к тебе в гости, словно наперед чувствовал… – подробностей смерти брата Андрей Борисович не знал, ему позвонила жена Сергея, а потом и Горелов. – Почему я тебе не позвонил, не посоветовался? Что делать с диском, оставленным мне Смоленским? Теперь и посоветоваться не с кем. Но ведь ты не был ученым, какой совет ты мог мне дать? Ты был человеком службы».

В соседнем ряду возле вирусолога Комова устроилась компания молодых людей – крепких, не противников выпить. Вели они себя вполне пристойно, если учесть количество выпитого; во всяком случае, песен не пели, матом не ругались и курили не все сразу, а по очереди. За иллюминатором простиралось темно-синее небо, в котором угадывались звезды, и в то же время яркий солнечный свет лился через стекло.

– Извините, мужчина, – обратился к Комову коротко стриженный парень с тонкой золотой цепочкой на шее, к цепочке был прикреплен крестик, по концам креста сверкали маленькие бриллианты.

– Да, – Андрей Борисович отозвался не сразу.

– Не желаете присоединиться? – пластиковый стаканчик, в котором плескался щедро налитый коньяк, застыл между рядами.

Комов ощущал щекочущий аромат хорошего коньяка. Немного выпить он любил, но был очень избирателен в компании. Всех людей он разделял на две категории, независимо от пола: на тех людей, с кем можно выпить, и тех, с которыми нельзя пить ни при каких обстоятельствах.

– Нет, спасибо.

– Почему вы отказываетесь? Коньяк хороший, полет долгий, время скоротаете. По делам в Москву летите?

Комову не хотелось раскрывать душу – разговор следовало пресечь в самом зародыше, и он коротко ответил:

– На похороны брата лечу.

– – Извините, не знал.

«Теперь ко мне больше приставать не станут. Человек, у которого умер кто-нибудь близкий, вроде прокаженного, от него стараются держаться подальше».

Комов прикрыл глаза. Он не мог представить себе Сергея мертвым, казалось, прилетит, и брат встретит его в аэропорту. Встреча всегда происходила бурно, Сергей обнимал Андрея, расспрашивал о жизни, но через пять минут Становилось ясно, что говорить братьям не о чем: интересы абсолютно разные.

«Единственный раз в жизни мне могла пригодиться твоя служба, – усмехнулся Андрей, – и на тебе! – Нелепо получилось…»

Место рядом с Комовым было свободно, и он поставил в соседнее кресло плоский блестящий портфель, купленный в прошлом году по дешевке в Пекине. Диск, полученный от Смоленского, покоился в одном из отделений металлического кейса.

Кейс Андрей Борисович любил, в нем можно было безбоязненно носить дискеты: даже возле мощного генератора электростанции металл экранировал магнитные поля. Прежде чем выйти в туалет, Комов вытащил из портфеля диск, упакованный в картонный конверт, и спрятал его в карман нагрудной рубашки. Мало ли что могло случиться в его отсутствие? Комов был человеком слова, раз пообещал Смоленскому беречь диск, значит, так тому и быть. Даже о деньгах, оставленных в кейсе, Комов не волновался. Он был из той категории людей, которым своего не жаль, а к чужому не притронется.

Денег Андрей Борисович прихватил на всякий случай много, полторы тысячи долларов, снял со своего валютного счета. Мало ли что, вдруг у вдовы нет денег на похороны? Да и на памятник нужно оставить…

Полулежа в кресле, Комов обдумывал, какой следует поставить брату памятник, писать ли на нем звание «полковник», или обойтись традиционными именем, отчеством и фамилией.

«Я даже не знаю, где Сергей хотел быть похороненным, мы с ним никогда не говорили на эту тему. Боже, сколько проблем создает смерть! И самое странное, покойнику хочешь угодить больше, чем живому».

И тут в памяти всплыл эпизод из детства, когда отец привел братьев на кладбище, чтобы показать могилу своего брата. Андрей вспомнил, как они втроем пробирались между тесно расположенными могилами, помнил, как боялся пораниться об острые пики оград, боялся наступить на безымянные, поросшие травой холмики. Тогда впервые он ощутил, что такое смерть. С фаянсового медальона на него смотрел мужчина, очень похожий на отца, веселый, улыбающийся, в лихо сдвинутой на затылок военной фуражке. Семилетний Андрей смотрел на фотографию и буквально ощущал, что на глубине двух метров под ним лежит в гробу полуистлевший труп, в котором уже никто, даже самые близкие люди, не узнают молодого смеющегося военного.

– Папа, а когда я умру? – спросил тогда Андрей.

Отец посмотрел на него и понял, что отделаться шуткой не удастся, не то место и не то настроение.

– Все умирают, когда приходит время.

– А кто назначает время?

– Никто, оно само приходит.

– Я хочу знать, когда я умру.

– Каждому человеку предстоит что-то сделать в жизни, – отец присел на корточки и заглянул сыну в глаза, – и пока он не сделает главное дело жизни, то не умрет.

– Если я ничего не буду делать, значит, буду жить вечно? – спросил тогда Андрей.

– Нет, человек, который ничего не делает, уже умер. Ты придумай себе много-много главных дел, так много, чтобы хватило на длинную-длинную жизнь.

«Отец был прав, – усмехнулся Комов, – живешь, пока что-то делаешь. Чем ближе к старости, тем меньше я боюсь смерти. Хотя, кажется, должно быть наоборот. Сколько раз мне приходилось слышать истории, когда люди видели смерть близких во сне, когда они предчувствовали беду? А мне, по-моему, в день гибели Сергея так ничего и не приснилось».

Дрожание самолета, гул двигателей навевали сон, и Андрей Борисович сам не заметил того, как уснул. Сперва перед глазами была полная темнота, затем ее стали прорывать короткие сполохи, как от летящих в ночь искр костра. Сполохи шли гуще и гуще, пока наконец не слились в яркий солнечный свет. Андрею Борисовичу привиделось: стоял он на узкой блестящей дорожке, неширокой, такой, что пройти можно только вдвоем. Ровная как линейка дорожка блестела, искрилась и растворялась в солнечном свете. Она буквально исчезала в огромном солнечном диске.

Андрея обдало холодом: кто-то прошел мимо него, зацепив краем одежды. Ссутулившись, опустив голову, по блестящей дорожке шел Сергей Комов. Военный плащ с погонами был просто наброшен на плечи, и хоть Андрей не чувствовал ни малейшего дуновения ветра, полы плаща развевались. Сергей остановился, обернулся, недобро глянул на брата.

Андрей рванулся к нему, протянул руку. Сергей посмотрел на ладонь, заложил руки за спину и покачал головой:

– Брат, тебе еще рано.

– Ты уже знаешь, как там? – спросил Андрей.

– Я иду туда.

– Ты сможешь дать мне знак?

– Зачем? – Сергей пожал плечами.

– Помнишь, как мы ходили с отцом по кладбищу?

Сергей грустно улыбнулся:

– Конечно помню. Ну все, брат, пока, – он приподнял руку и стал отдаляться.

Внезапно на Андрея налетел ветер, холодный и удивительно свежий. Сергей растворился в солнечном сиянии, свет тут же сделался более плотным, из оранжевого превратился в кровавый.

Андрей вздрогнул и открыл глаза. На него из пластикового раструба лился холодный кондиционированный воздух. После сна на душе наступило просветление. Андрей Комов взглянул на часы: до посадки оставалось тридцать минут.

«Если, конечно, самолет идет по графику. Да, так оно и есть – садимся», – ученый ощутил, как временами его тело теряет вес.

Самолет снижался. Допитая бутылка коньяка, стоявшая на полу, качнулась и покатилась в конец салона.

Самолет вошел в облака, на какое-то время за иллюминатором возникла белая, непроницаемая для взгляда субстанция. Казалось, к самому стеклу придвинули большой лист пенопласта. Андрей Борисович, не любивший дальние перелеты, почувствовал, как у него закладывает уши: звуки ушли, будто в телевизоре отключили динамики.

И тут в иллюминатор полился свет, но уже не яркий, солнечный, а рассеянный, дневной, пробившийся сквозь облака. Земля возникла резко, будто ударила в лицо, Андрей Борисович даже отшатнулся от иллюминатора, и тут же шасси коснулись взлетной полосы. Минута тряски, рев двигателей, и самолет замер.

В последнее время Комов редко летал по стране, обычно – за границу, и как-то непривычно было выходить без паспортного контроля. Встречать его должен был Горелов, они созвонились накануне.

«Если не получится встретить, я тебе обязательно перезвоню», – предупреждал Горелов.

Андрей Борисович посмотрел на экранчик мобильного телефона. За время полета он никому не понадобился – ни одного звонка.

«Странно, – подумал Комов, – обычно перед похоронами люди звонят родственникам».

Перед тем как выйти на трап, Андрей Борисович надел под пиджак теплый свитер, все-таки на улице было холодно. Багажа он не брал, все, что могло понадобиться, находилось в серебристом кейсе. Вместе с другими пассажирами ученый вышел в терминал и осмотрелся. Горелов отличался пунктуальностью, но почему-то его не оказалось среди встречающих.

Долго скучать Комову не пришлось, он даже не успел подумать, что может перезвонить Горелову. К нему подошел мужчина кавказской наружности, одетый в кожаную куртку, и, поздоровавшись, поинтересовался:

– Наверное, это вас мне поручили встретить?

– Не знаю, – пожал плечами Комов.

– Вы из Новосибирска, Андрей Борисович Комов?

– Вас Горелов прислал?

– Нет, – улыбнулся моложавый мужчина, обнажив крепкие здоровые зубы, – я сам попросил Горелова не приезжать. Я работал вместе с вашим братом, и поскольку многое в его гибели пока неясно, то встречаю вас по долгу службы.

Комов не был настроен встречаться с представителями ФСБ, но понимал: это необходимость, такую уж должность занимал его брат Сергей.

– Куда мы едем?

– Домой к вдове вашего брата. Все расходы по похоронам взяло на себя наше управление, – мужчина, пока так и не представившийся, немного нервничал.

Комов чувствовал, незнакомцу поскорее хочется увести его из терминала, он то и дело бросал взгляды по сторонам.

– Извините, но здесь не безопасно, – прошептал встречавший и взял Комова под локоть, – мы выйдем через служебный вход.

– Зачем?

– Так ближе к машине, – и брюнет в кожаной куртке настойчиво повел Комова к двустворчатой двери с надписью «Служебный вход».

Народу в коридоре им встречалось много: летчики, стюардессы, служащие аэропорта – обычная деловая суета, люди не особо обращали внимания друг на друга.

Кавказец шел уверенно, можно было подумать, что он ходит здесь каждый день. Комову даже показалось, с кем-то здоровается.

– Доктор Горелов очень хотел вас встретить, но из соображений безопасности я запретил ему это делать.

Кавказец открыл дверь, и мужчины оказались на служебной автостоянке.

– Я бы воспользовался общей стоянкой, да мест на ней мало, – улыбнулся кавказец.

С одной стороны, провожатый Комову понравился: учтивый, спокойный, лишнего не говорит, но, с другой стороны, глаза его спутника оставались холодными, как у земноводных, мужчина мог улыбаться, а выражение глаз при этом не менялось.

– Садитесь, прошу вас, – кавказец открыл дверку машины и указал на сиденье рядом с водительским.

Обычно Комов предпочитал ездить на заднем сиденье, но обижать провожатого не захотел, получилось бы, будто он не хочет сидеть рядом с ним.

– Да, кстати, – сказал кавказец, когда уже сидел в машине, – забыл представиться: подполковник Гейдаров, служил под началом вашего брата.

Машина выкатилась на шоссе, но через пару километров кавказец свернул вправо. Неширокая пустая, выложенная бетонными плитами дорога вела по довольно странной местности. Комов и не знал, что под Москвой есть такие места: заброшенные заводы, хранилища, нечто вроде полигонов железобетонных конструкций.

– Заброшенная дорога – тоже из целей безопасности? – спросил Андрей Борисович.

– Нет, – засмеялся кавказец, – так мы доедем быстрее. Не люблю толчеи: ни на дорогах, ни в транспорте, не люблю людных улиц. Когда мчишься по дороге один, отвечаешь только за себя и знаешь, что никакой идиот не врежется тебе в багажник.

Шоссе скрылось за поворотом. Мир в этих местах выглядел так, словно недавно над ним разорвалась нейтронная бомба, – ни людей, ни машин, одни заброшенные здания.

– Да, кстати, – беззаботно произнес мужчина, назвавшийся подполковником Гейдаровым, – ничего странного в полете с вами не происходило?

На мгновение Комов задумался, вспомнив странный сон, но не станешь же о нем рассказывать офицеру ФСБ?

– Все нормально. Разве должно было что-нибудь случиться?

– Так, предосторожность.., мелкая, – отозвался Гейдаров. – Вы не смотрите, что я кавказец, – вновь улыбнулся он, – в Москве с моей внешностью жить сложновато, постоянно останавливают, проверяют документы. Хоть ты перекрась волосы в соломенный цвет!

– Да, кавказцам сейчас не очень легкое – осторожно заметил Андрей Борисович.

– Нет, что вы, я ни на кого не в обиде. Мне самому, когда по утрам в зеркало смотрюсь, хочется у себя документы проверить, – расхохотался кавказец и тут же смолк. – Извините, забыл, по какому поводу вы здесь.

Комов поймал себя на том, что улыбнулся против желания.

– Кстати, – дружелюбно произнес назвавшийся Гейдаровым, – у нас есть сведения, что Смоленский вам передал кое-какие документы.

– Кто вам об этом сказал?

– Работа такая – все знать.

– Но все же?

– Ваш брат обмолвился.

Комов насторожился. Он никогда не говорил с братом о диске, полученном от Смоленского. В первые дни после гибели академика он хотел сообщить следователям о том случае, но решил, что воля покойного важнее интересов следствия.

– Нет, ничего он мне не передавал.

– Вы уверены?

Тимур, неплохо игравший роль подполковника Гейдарова, был хорошим психологом и по тону, каким говорил Комов, тут же определил: да, Смоленский отдавал ему важные документы.

– Воля, конечно, ваша, Андрей Борисович, но я не стал бы ничего скрывать. Зачем вам это? Дело касается государственных секретов. Не хотите говорить сейчас?

– Поговорим об этом завтра, послезавтра. До похорон я не настроен обсуждать эту тему. Тимур притормозил и свернул в лес.

– Куда мы едем? – пока еще без особого испуга, но уже настороженно поинтересовался Комов и тут же встретился взглядом с кавказцем. Холод пронзил все его существо.

«Именно так выглядят убийцы», – подумал Андрей Борисович и вжался в сиденье.

– Не дергайтесь и не суетитесь, – спокойно сказал Тимур, – никто не собирается вредить вам, и против вас лично никто ничего не имеет.

– Что вам надо?

– То, что дал вам академик Смоленский.

Вдоль лесной дороги потянулись густые еловые заросли. Нижние сухие ветки сходились почти над самой землей, проскользнуть под ними могли разве что заяц или лиса. Машина выехала на небольшую поляну, где уже стоял один автомобиль.

Из салона выбрался человек в дорогом пальто и приветственно махнул Тимуру рукой.

«Мы с ним встречались, – мелькнула мысль у Комова, – но где?»

И он вспомнил. Этот человек восточной наружности приезжал к нему в Новосибирск. Представлялся хорошим знакомым академика Смоленского, говорил, что вместе с ним работает по программам уничтожения оружия – по финансовой части. Разговор тогда случился какой-то странный, неконкретный. Сидели в ресторане, говорили о жизни, о науке, о месте ученого в истории. Собеседник интересный, но конкретики никакой так и не прозвучало. Обещал позвонить, помочь в получении гранта на исследования, а затем словно растворился.

– Добрый день, Андрей Борисович, – Ренат Ахмедшин открыл дверцу, за которой сидел Андрей Комов, – выходите и ничего не бойтесь. Мой человек уже объяснил вам суть происходящего?

– Кажется, вполне, – выдохнул Комов и огляделся.

Спортсменом он был никаким, и поэтому рассчитывать, что сумеет убежать, было бы глупо. Место абсолютно глухое, хоть и недалеко от города.

– Вы тоже из ФСБ? – тихо спросил Комов.

– Вы человек неглупый, – вздохнул Ренат, – обманывать вас не хочу. У вас есть вещь, которая вам не принадлежит. Отдайте ее и с миром езжайте на похороны брата.

– Это вы убили его? – вырвалось у Комова. Он вспомнил разговор в Новосибирске. Именно о брате расспрашивал его кавказец, и не о службе, не о работе, а о личных взаимоотношениях.

– Вы хотели, чтобы он заставил меня сотрудничать с вами?

– Ему не повезло, – уклончиво ответил Ренат, – крупно не повезло. Посмотри-ка, что у него в кейсе?

Комов пытался сопротивляться, но Тимур намного превосходил его в силе. Щелкнули замки, и содержимое кейса посыпалось в траву: очки, документы, деньги, пара свежих газет. Тимур наскоро обыскал Комова, обшарил карманы брюк, пиджака, плаща, но не ощутил диска под толстым свитером.

– Вы прихватили с собой полученное от академика Смоленского, после ограбления квартиры вы просто не могли прятать эту вещь дома, – с уверенностью сказал Ренат, – я встречался с вами в Новосибирске не зря и понял, вы человек слова, которого невозможно купить, поэтому денег и не предлагаю, у вас есть то, что зовется совестью. Что передал вам Смоленский? И не увиливайте, я знаю, оно при вас.

– Ничего.

Ренат коротко посмотрел на Тимура, и тот резко ударил Андрея Борисовича в живот. Комов не ждал удара, поэтому кулак буквально погрузился в его тело. В глазах потемнело, перехватило дыхание, ученый согнулся пополам и упал в траву. Он стоял на коленях, упираясь головой в землю, пытался подняться.

Наконец воздух с хрипом ворвался в легкие, и Андрей Борисович вновь увидел свет. Тимур и Ренат стояли перед ним.

– Вы отдаете нам то, что вам не принадлежит, и забываете о нашей встрече. Вас довезут до города, вы по-христиански похороните брата, и на этом мы разойдемся. Идет? – Ренат присел на корточки и заглянул в глаза Комову.

– Кто вы?

– Какая разница? То, что есть у вас, принадлежит нам.

– Пошел ты! – вырвалось у Андрея Борисовича, и он, еще не задумываясь о последствиях, плюнул в лицо Ренату. – Это ты убил брата!

– Он сам убил себя. Ваш брат имел непростительные для полковника ФСБ слабости. Мало того, что он гомосексуалист, так еще и педофил.

– Врешь!

– Я понимаю, Андрей Борисович, вы находитесь в состоянии аффекта, иначе бы не называли меня на «ты». Это чистая правда. Вспомните ваше детство, неужели у него не было порочных наклонностей? Он не дружил с девочками.

– Скоты! Ничего вы от меня не получите! Тимур ногой ударил Комова в бок. И вновь мир уменьшился до яркого светового пятна. Боль парализовала тело, но не волю.

– Андрей Борисович, вы меня хорошо слышите? – прозвучал вкрадчивый голос Рената. – Вы, как человек умный, должны понять, мы вас бьем так, чтобы не осталось синяков, а значит, собираемся отпустить. Не упорствуйте, скажите, где информация?

Доктор Комов только хрипел, отплевывался. Он лежал на траве, подтянув ноги к животу.

– Сейчас боль пройдет, – продолжал Ренат, – и вы поймете, как были не правы. Зачем страдания, зачем спор, когда все решается просто? Вы забываете о нас, мы – о вас, – Ренат достал носовой платок и вытер с лица плевок. – Я понимаю ваше состояние.

Тимур занес было ногу, чтобы еще раз ударить Комова, но Ренат остановил его:

– Пусть отдышится, пусть немного подумает. Место здесь глухое, мы можем продолжать до самого вечера.

Комов ощутил, как к нему возвращаются силы, но он еще не настолько окреп, чтобы подняться на ноги.

– Ни хрена вы от меня не получите, ублюдки!

– Он еще не понимает, – покачал головой Ренат. – Ты уверен, что при нем ничего нет?

– Я же обыскал его. По-доброму не понимает, скотина! – и Тимур набросился на Комова, схватил за грудки, приподнял над землей, а затем со всей силы отшвырнул от себя.

Вирусолог упал спиной на небольшой, размером с кулак, камень. Хрустнул позвонок. Ноги Андрея Борисовича задергались в конвульсиях. Он протяжно застонал.

Ренат бросился к нему. Первым движением было приложить ладонь к сердцу – бьется ли? Ахмедшин ощутил под пальцами компьютерный диск с надписью «Реквием». Моцарт. Часть первая", извлек его.

– Вот он, – тонкая улыбка тронула губы. – Дурак, – бросил он Тимуру, – посмотри, что ты наделал. Мы бы могли его отпустить, а ты позвоночник ему сломал.

Комов синел на глазах.

Ренат раздумывал недолго:

– Добей его и закопай. Теперь уже ничего не поделаешь, – он забросил компакт-диск в кейс, захлопнул крышку, сел в машину.

Тимур дождался, пока машина Рената исчезнет в лесу, и присел на корточки. Он смотрел, как мучается Комов, молча курил. Когда сигарета догорела до фильтра, он вытащил из-под сиденья короткоствольный пистолет с массивным глушителем и не раздумывая дважды выстрелил в голову ученого. Комов дернулся и затих.

– Вот и все, – пистолет исчез в кармане.

Тимур натянул на голову мертвому Комову черный полиэтиленовый мешок для мусора и забросил тело в проход между сиденьями. Действовал он быстро, знал, тело скоро окоченеет, и тогда его не засунешь в машину, придется ломать кости.

На лице Тимура не отражалось никаких эмоций, человек просто ждал, когда начнет смеркаться.

Когда на небе зажглись первые звезды, он запустил двигатель и с выключенными фарами неторопливо поехал по лесной дороге. Лес был грязный, заваленный строительным мусором, трава уже проросла сквозь давно брошенные автомобильные покрышки. Вскоре машина очутилась на укатанной грунтовой дороге, ведущей к карьеру. В правом углу чаши карьера замер экскаватор с ажурной стрелой, два бульдозера жались к синему вагончику, на окнах которого подрагивали на ветру металлические ставни. Прожектор на деревянном столбе был потушен.

– Эй! – крикнул Тимур, его одинокий голос разнесся в карьере.

Никто ему не ответил. С левой стороны карьер, из которого брали песок для подсыпки дорог и уже давно не разрабатывали, в песке проросли полынь и лебеда. Неподалеку располагалось мрачное бетонное здание то ли насосной станции, то ли трансформаторной, из-за него и остановили разработку.

Тимур выволок труп из машины и потащил его, держа за ноги, в самый дальний край карьера. Отыскал глубокую яму, на дне которой плескалась грунтовая вода, и сбросил мертвого Комова в углубление. Брызги холодной воды ударили Тимуру в лицо. Он греб песок руками, сталкивая его ногами в яму.

Через полчаса Тимур уже мыл руки в лужице возле экскаватора.

– Хороший здесь песок, мелкий, – пробормотал он, – песчинки одна к одной. Такой только в пакеты фасовать и отправлять в Германию для детских песочниц.

* * *

Битый час Глеб Сиверов сидел в машине метрах в пятидесяти от входа в академический институт. В салоне негромко играла музыка, лицо Глеба оставалось спокойным, руки лежали на коленях.

«Да, тяжело пришлось Потапчуку. Я никогда не видел генерала таким растерянным. Он до последнего не видел связи между шантажом полковника Комова и гибелью Смоленского, но, когда пропал брат полковника Андрей Комов, прилетевший на похороны, Федор Филиппович кусал локти.., и конечно же вновь был виноват я, что не настоял на своем…»

Мысль пришлось прервать: Глеб увидел Николая Матвеевича Горелова, лишь тот вышел из двери, о чем-то оживленно беседуя с молодой привлекательной женщиной в коричневой норковой шубе. Горелов довел ее до «Фольксвагена», женщина сама открыла дверь, улыбнулась на прощание своему шефу, села в машину. «Фольксваген», ловко сдав назад, вырулил со стоянки.

– Маслицина Екатерина Олеговна, – негромко произнес Глеб. – Смотрим дальше.

Горелов немного постоял, глядя вслед автомобилю, а затем торопливо направился к своей машине. Он долго возился, двигатель не хотел заводиться. Но наконец из выхлопной трубы вылетело облачко голубого дыма. Мотор заурчал, и Горелов выехал со стоянки.

Тут же из боковой улицы, на которой затаился Глеб, но с другой ее стороны, вслед за машиной Горелова помчался темно-синий «Ниссан».

– Вот оно как, – сказал Сиверов, резко поворачивая руль вправо и разворачиваясь прямо на проезжей части. Он устремился вслед за темно-синим «Ниссаном», в салоне которого сидел крепко сбитый мужчина. Глеб его видел мельком, но лицо мужчины ему не понравилось сразу же. Интуиция не подвела Глеба и на этот раз.

«Следит за Гореловым. Потапчук говорил, что его людей не будет. Значит, он тот, кто мне нужен. Ну, давай же, давай!»

Глеб держался в отдалении, его серая «Тойота» абсолютно не выделялась из потока автомобилей. Номер преследователя Глеб запомнил.

«Приеду, пробью, – решил он, – узнаю, кому принадлежит джип, наведу справки о хозяине. Хотя… Вряд ли это что-нибудь даст, может, я ошибаюсь, может, совпадение. Конец рабочего дня, человек возвращается домой, кого-то ждал, не дождался и решил поехать. Лучше прослежу».

Через полчаса он уже знал доподлинно: темно-синий «Ниссан» проводил машину Горелова почти до дома. Не въезжая во двор, машина остановилась, мужчина вышел из салона, вошел в арку. Глеб следом не пошел, бросил свою машину на противоположной стороне улицы, поймал такси, пересел в него и сказал водителю, когда тот задал законный вопрос:

– Куда едем?

– Пока никуда. Ждем.

– Ждем-с, так ждем-с, – пошутил водитель, – а счетчик тикает.

– Пускай тикает, – равнодушно ответил Сиверов.

Мужчина в кожаной куртке и кепке, повернутой козырьком назад, вышел со двора. Он прижимал к уху мобильный телефон.

«Техника не только облегчает, но и усложняет жизнь, в данном случае мне, – подумал Глеб зло и недовольно. – Прогресс делает свое дело, теперь ему можно никуда не ехать, он доложил, что доктор наук Горелов добрался до квартиры и сейчас, возможно, попивает чаек».

Мужчина в кожанке закончил разговор, сунул мобильник в карман, заскочил в машину. Нагло и резко развернулся, испугав прохожих, и погнал в сторону центра.

– За ним, – сказал Сиверов, – не позволяй ему оторваться.

– Что, любовник жены? – причмокнув, произнес водитель. – – Нет, конкурент, – сказал Глеб.

– О, бизнес, хорошо, что я им не занимаюсь.

– Конечно хорошо.

– Реже головные боли, да и нервы на месте, – заметил водитель такси.

Джип «Ниссан» проскочил на красный, свернул в переулок.

– Оттуда два выезда, – не рискнув промчаться на красный, сообщил водитель.

– Два. Я и сам это знаю. Сворачивай вон на ту улицу, – махнул Глеб.

– Поворот запрещен, – : заметил водитель.

– Знаю, что запрещен. А ты поверни.

– Умножай счетчик на два, шеф, – серьезно предупредил водила такси.

– Ты его сначала включи.

– По спидометру километраж пробьем.

– Нет, умножу на полтора.

– Полтора плохо считать, – пошутил водитель.

Ему нравился пассажир. Он любил таких мужчин, уверенных в себе, знающих, что делают.

«В какой-нибудь частной сыскной фирме работает. Заказали, наверное, водителя „Ниссана“, он его и отслеживает», – предположил водитель такси, нарушая правила дорожного движения.

Таксисту повезло, сотрудников ГИБДД рядом не оказалось, лишь микроавтобус зло трижды просигналил, а его водитель покрутил пальцем у виска и показал таксисту кулак.

– Ух, как страшно!

Водителю было лет около тридцати пяти, настоящий московский таксист, знающий улицы города как свои пять пальцев, как содержимое карманов куртки.

Глеб наконец увидел синий джип, стоящий напротив бара.

– Стоп, – сказал он, когда до «Ниссана» оставалось метров пятьдесят.

Водитель резко притормозил, прижался к бордюру. Глеб вытащил крупную купюру.

– Не надо сдачи, ты молодец. Мне понравилось, как ты рулишь.

– Желание пассажира для меня закон, рад услужить. Если что, звоните, – таксист подал бумажку, на котором был записан номер мобильника, – всегда рад помочь.

– Спасибо, друг, – Глеб со спортивной сумкой на плече оказался на тротуаре.

Таксист тотчас уехал, словно боялся, что пассажир передумает и заберет деньги назад. Глеб успел заметить в боковом зеркальце довольный оскал водителя. Он прошел рядом с джипом, неподалеку были припаркованы еще несколько тачек.

«Неужели решил перекусить? Тут, кроме как в маленький бар, и зайти некуда».

У входной двери бара звякнул колокольчик. Поставив на стойку чашку кофе, бармен поднял глаза, взглянул на мужчину с кожаной сумкой на плече.

«Что-то сегодня постоянных клиентов мало. Этот и еще один новенький, никогда раньше его не видел».

Глеб осмотрел небольшой зал. Мужчина, за которым он следил, сидел за столиком в дальнем углу зала у окна. На столике – бокал с коньяком, пачка сигарет «Ротманс», бензиновая зажигалка и чашка кофе, тонкие перчатки торчали из кармана кожанки.

Глеб подошел к стойке.

– Добрый вечер, – услышал он приветствие бармена.

– Добрый, – ответил Сиверов, садясь на высокий табурет. – Мне, пожалуйста, кофе. Только покрепче и без сахара.

– Понял, – бармен умудрился поставить бутылку на стеллаж, не поворачиваясь к Глебу спиной.

В баре находилось девять человек, все курили. Кондиционер работал хорошо, поэтому запаха табачного дыма почти не чувствовалось. Бармен поменял компакт-диск, зазвучала музыка. Глеб сразу же узнал мелодию и улыбнулся.

– Нравится? – спросил бармен, заметив улыбку на губах посетителя.

– Нормальная.

– Могу громче сделать, – бармену хотелось пообщаться. А Глебу не хотелось. Он понял, что властелин стойки примется рассуждать о музыке, погоде, о курсе рубля и прочей дребедени, которая его сейчас абсолютно не занимала.

Он расплатился, взял чашку кофе и направился к единственному свободному столику. Он сел так, чтобы видеть мужчину в кожанке.

«Кавказец, – тут же решил он, – ошибки быть не может: ингуш или дагестанец. Года тридцать четыре от роду, не бедный…»

Рассуждения Глеба прервал звон колокольчика. Сиверов, держа чашку у рта, быстро взглянул на вошедшего и тотчас отвернул голову. Он мгновенно узнал мужчину в длинном черном пальто и сером шарфе. Мужчина вошел, держа в одной руке длинный зонт-трость, а в другой кейс. На лице поблескивали очки с немного затемненными стеклами. Мужчина был без шапки, русые вьющиеся волосы зачесаны назад. Не подходя к стойке, он огляделся, привыкая к полумраку бара, прислушался к звукам музыки. Кавказец в кожанке поднял левую руку, на пальце блеснул перстень. Перстень не дешевый – с бриллиантом карат на восемь.

Мужчина в черном пальто заметил движение кавказца и прямо от двери направился к нему. Прислонил зонт к окну, кейс поставил на пол, расстегнул пальто, уселся. Кавказец и вошедший несколько мгновений смотрели друг на друга молча.

– Ренат не придет. Кавказец молчал.

– Слышишь, Тимур, что я говорю? Как ни старался Глеб услышать их разговор, ему это не удалось. Лишь по движению губ он мог улавливать отдельные слова. Кавказец и вошедший мужчина принялись оживленно беседовать. Больше говорил мужчина в очках, а Тимур кивал, жестикулировал. Кавказец закурил. Мужчина недовольно махнул перед собой ладонью, отгоняя голубоватый дым, хотя вертел в руках портсигар. Они разговаривали ровно пять минут. Мужчина поднялся, застегнул пальто, прихватил зонт. Кейс оставил под столиком. Ренат продолжал курить, рассеянно глядя в окно.

«Вот ты и попался, – подумал Глеб. – Может, кто-нибудь другой тебя бы не узнал, но другой, не я. Мы встречались в темноте на Ленинградском, и твое счастье, что ты остался жив». :

Глеб допил кофе, вышел на улицу, посмотрел, в какую машину сел мужчина в черном пальто, и абсолютно спокойно, словно что-то забыл, вернулся в бар. Подойдя к стойке, он сел на высокий стул, улыбнулся бармену.

– Что-то не так? – поинтересовался тот.

– Нет, приятель, все у меня в порядке.

– Счастливый вы человек.

– Возможно. Время покажет. Сто граммов вот того коньяка.

И бармен по взгляду, как истинный профессионал, понял, на какую из ста пятидесяти девяти бутылок смотрит посетитель. Он бережно снял бутылку коллекционного «Рени Марти».

– Вы первый, кто за последнее время пожелал отведать именно этого коньяка.

– У меня просто настроение улучшилось, вот я и решил немного себя побаловать, – Глеб глядел на горлышко бутылки, откуда золотистая жидкость с пьянящим терпким ароматом полилась в бокал.

Глеб протянул деньги:

– Сдачи не надо.

Он взял бокал, сжал в ладонях и принялся неторопливо, глядя в темно-золотистую глубину, вертеть его.

«Тоже мужчина непростой, – подумал бармен. – А на вид и не скажешь. Интересно, чем этот мужик занимается? – и попробовал отгадать. – Он не торговец, сразу видно. Может, журналист? Скорее всего нет. Журналисты, как правило, слишком наглые и вороватые, а он спокоен, уверен в себе. На сотрудника спецслужб не похож, те тоже наглые, хотя косят под лохов и, как правило, если заказывают коньяк, то дешевый…»

– Скажите, если не секрет, чем вы занимаетесь? – обратился он к странному посетителю.

– Отгадайте, – пошутил в ответ Глеб.

– Вы не бизнесмен, не журналист, не из органов… Трудно сказать. Может, вы связаны с музыкой?

«Проницательный, – подумал о бармене Глеб, – а на первый взгляд не скажешь».

В зеркало, находящееся за спиной бармена, Глеб все время наблюдал за мужчиной в кожанке. Тот взял из-под стола кейс, повернул его крышкой к бармену, неторопливо открыл кодовый замок. Полминуты смотрел внутрь кейса, резко захлопнул.

«Посчитал, – подумал Глеб, заметив шевеление губ кавказца. Так шевелятся губы только в одном-единственном случае – когда считают деньги пачками и при этом волнуются. – Наверное, цифра сошлась».

– Отгадайте, а он кто? – спросил Глеб, качнув большим пальцем левой руки в сторону столика, за которым сидел кавказец.

Бармен ухмыльнулся:

– Он не в первый раз в моем баре, неделю назад здесь был. Встречался с одним типом, тот ему бабки давал. Думаю, бандиты, – хмыкнул бармен и, опустив голову, наклонился над бокалами.

– Я занимаюсь музыкой, – сказал Глеб, – пишу статьи и книги о классической музыке.

– Черт, – щелкнул пальцами бармен, – как это я не догадался. Вы же сразу, с первых аккордов редкий диск узнали.

– Работа у меня такая, приятель. Глеб не стал пить коньяк, но поблагодарил бармена:

– Хороший коньяк; Жаль, я за рулем.

– Хороший – потому и дорогой. Странный вы человек, первый раз вижу, чтобы такой дорогой коньяк оставляли нетронутым.

– Хоть понюхал.

– Заходите, буду рад.

– Как-нибудь, при случае, – Глеб покинул бар.

Он снова поймал такси, дождался, когда кавказец выйдет и сядет в «Ниссан», отследил адрес и, удовлетворенный сегодняшним днем, забрал брошенную «Тойоту» и вернулся на служебную квартиру. В двадцать один ноль-ноль к нему должен был зайти генерал Потапчук.

Приехав к Сиверову, генерал рассказал, что наконец-то ФСБ удалось узнать, кто такой Ренат Ахмедшин. Выяснилось интересное обстоятельство. Ренат вот уже два года числился мертвым. Его тело было опознано в Чечне местной милицией. Потому так долго и не могли опознать человека по портрету, снятому с видеопленки. Оказалось, «мертвец» спокойно жил в Москве.

«Он инсценировал свою гибель, а потом свалил с деньгами подельщиков в Турцию, – предположил Потапчук, – там, наверное, его и подобрали под себя американские спецслужбы из-за обширных связей Ахмедшина в арабском мире среди террористов».

Глава 10

К августу все действующие лица сложной игры были известны, все было разложено по полочкам. Работало наружное наблюдение, велось прослушивание телефонных разговоров. Отслеживался каждый шаг замаскированного врага.

– Ну что, Глеб Петрович, – держа в одной руке чашку кофе, а в другой дымящуюся сигарету, сказал генерал Потапчук, – ты сделал свое дело. Работу провел огромную, все расставил по местам. Теперь можешь отдыхать. Бери Ирину и… – генерал Потапчук сладко улыбнулся. Эта улыбка абсолютно не вязалась с его уставшим лицом.

Глеб в ответ промолчал. Он стряхнул пепел, сделал глоток кофе.

– Как там у вас говорят?

– У кого это – у нас? – осведомился Сиверов.

– У музыкантов.

– Что говорят, Федор Филиппович?

– Наступает заключительная часть концерта. Не помню, вроде скерцо…

– Нет, Федор Филиппович, – поправил Глеб генерала, – в музыке это называется финал.

– Прошу прощения, пробел образования. В музыке я не так хорошо осведомлен, как ты. Я тебе доверяю полностью, на все сто. Как это ты умудрился, Глеб, разгадать такую головоломку? Я иногда смотрю на тебя и диву даюсь, какой ты расторопный.

– Не хвалите меня, Федор Филиппович, прежде времени. Когда отзвучит последний аккорд, когда услышим, как зал замер, выйдем на сцену и поклонимся. И при этом каждый из нас подумает:

«Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше».

– Латынь цитируешь в переводе?

– Да, – сказал Глеб.

– Латынь я немного изучал на юридическом. Генерал поставил чашку, погасил сигарету.

– Ну вот, друг ты мой, Глеб Петрович, поезжай отдыхать куда душе угодно.

– Я подумаю над вашим предложением, Федор Филиппович.

Генерал Потапчук был одет по-летнему. На генерала ФСБ, важного, всезнающего, он был похож мало. Так, ухоженный пенсионер, подрабатывающий на фирме консультантом по юридическим вопросам.

– Чего улыбаешься? – взглянув на Сиверова, спросил Потапчук.

– Вы на бухгалтера похожи, Федор Филиппович. Все посчитали, словно баланс подготовили за квартал, и осталось лишь поставить подпись да печать хлопнуть в правом верхнем углу.

– Я сам об этом думаю. Закончим все, и тоже поеду отдыхать. Я уже знаешь сколько в отпуске не был? А погода шепчет: «Бросай все и уезжай!»

– Куда поедете, Федор Филиппович?

– Не знаю, Глеб. Но тебе первому сообщу, где меня найти в случае чего.

Генерал пожал Глебу руку, довольно похлопал по плечу.

Теперь генерал Потапчук с телефоном не расставался. Мобильник все время был при нем. Когда он говорил, мобильник лежал на столе, когда ехал в машине или шел по коридору управления – в кармане. Десятки людей были задействованы в сложнейшей операции. Генерал Потапчук держал в руках все нити, улавливал малейшие движения. Он, невзирая на преклонные годы, усталость, был доволен проделанной работой, но, как всякий острожный человек, не спешил сказать «гоп», пока не перепрыгнул канал, пока не почувствовал под ногами твердую землю на другой стороне ямы.

После ухода Потапчука Глеб закрыл дверь. Долго и тщательно мыл чашки, пепельницу. Рухнул в кресло и тотчас поймал себя на мысли простой и неприятной: «Я-то ведь не уверен, что все просчитано, разложено по полочкам и осталось лишь ждать развязки. И не финал еще пока, как считает Потапчук, совсем не финал. До финала еще очень далеко».

Он вспомнил последний разговор, последнюю встречу с Гореловым. Тогда они втроем – Потапчук, Горелов и он – просидели всю короткую летнюю ночь в маленьком кабинете вирусолога в институте перед экраном компьютера. От крепкого кофе стучало в висках, и Глеб хорошо помнил, как генерал Потапчук передавал диски Горелову. У того тоже дрожали пальцы, когда он раскрывал пластиковые коробки.

– Одного не могу понять, – сказал тогда доктор Горелов, – может, вы меня просветите, – он обращался и к генералу Потапчуку, и к Глебу. За последнее время они почти сроднились, доктор Горелов проникся полным доверием к своим собеседникам.

Генерал пожал плечами:

– Нравилась, наверное, Смоленскому музыка Моцарта.

Глеб улыбнулся. За последние месяцы он хорошо изучил характер старого академика. Дневники, разговоры с вдовой, с учениками, воспоминания – все это сложилось воедино, и Глебу иногда казалось, что он понимает действия академика так, как если бы на месте Смоленского в последние годы жизни был он сам, Глеб Сиверов.

Горелов просматривал и комментировал все то, что видит на экране компьютера. Он сводил информацию с дисков воедино. Он причмокивал языком, иногда вскакивал с кресла и бегал по кабинету:

– Боже, как все просто! – восклицал он. – Царствие ему небесное, земля ему пухом! Как это ни я, ни Комов не додумались до таких простых вещей? Это фантастика! Это супер! – Горелов был похож на ребенка, на его лице светился восторг, глаза блестели, иногда из них даже катились слезы. – Друзья мои, да Смоленский – гений! Я это знал, а сейчас еще раз убедился в том, что старик был не от мира сего. Как он до этого додумался? Знаете, я вам скажу, в основе любого открытия – маленького, большого, великого – лежит очень простая вещь. – И он опять бросался к компьютеру, его палец утыкался в монитор. – Видите? Вы вот сюда смотрите… – Глеб с Потапчуком смотрели в монитор на столбцы цифр, формулы, от которых у них уже рябило в глазах, каждая из них была похожа на предыдущую. Страницы быстро менялись. – Вот она, опять здесь, – восхищенно говорил доктор наук Горелов.

Его восторг длился часов до четырех. За окнами уже светало. За ночь было выпито столько кофе, что начала болеть голова, покалывало в висках, а во рту от сигарет и кофе стало сухо.

Под утро лицо Горелова сделалось мрачным, на лбу пролегли морщины и не хотели разглаживаться. Волосы были взъерошены, верхние пуговицы тенниски расстегнуты, по лицу катился пот, хотя в кабинете и работал кондиционер.

– Что-то не так? – заметив выражение лица Николая Матвеевича Горелова, поинтересовался Глеб.

– Все так. Знаете, что я вам скажу, – отвернулся от монитора Горелов, крутанулся в кресле и встал, – дайте мне сигарету. – Его пальцы дрожали, сигарета никак не хотела раскуриваться. – Это страшное открытие. Как ученый, я восхищаюсь Смоленским и понимаю его поведение. – Генерал Потапчук приблизился к Горелову. – Но вот что я вам скажу, – доктор Горелов перешел на шепот, – здесь не хватает двух, а может, трех связующих формул.

– Может, вы их не заметили или пропустили? – спросил Потапчук, глядя в монитор.

– Нет, я не мог их пропустить.

– А вы эти формулы знаете? – спросил Глеб. – Вам они; Николай Матвеевич, известны?

– Мне? – выдохнув, произнес Горелов и отрицательно затряс головой.

– Кому они известны?

– Они известны, – Горелов посмотрел в землю, затем в потолок, – они известны только Богу.

Слово Бог Горелов произнес без иронии – так, словно бы Бог был его коллегой, работал в соседней лаборатории, и они с ним иногда встречались в коридорах.

– Так что, это не полное произведение? – догадался Глеб.

– Полное, – ответил Горелов, – абсолютно полное, это я вам могу сказать как ученый. Старик был слишком умен, чтобы передать в руки людям свое страшное открытие. Вот оно – перед вами, смотрите, любуйтесь, – и он постучал по пластиковым коробочкам от дисков, – вот оно все, – он погладил монитор, затем процессор, – все здесь, все, – на лице Горелова была досада. – Вы понимаете, Смоленский нас провел! Мы не имеем самого главного – ключа ко всему этому. Мы не имеем имен, мы имеем величины, цифры, мы видим просчитанное описание технологий. Это как теория относительности, друзья мои, – прерывающимся голосом говорил доктор Горелов. – Но если из теории относительности изъять одну-единственную формулу, то теория существовать перестанет, она будет мертва. Вся суть теории относительности построена на одной формуле, – Горелов говорил как ученикам младших классов. – Старик Смоленский спрятал где-то формулу… Три формулы, – поправил сам себя Горелов. – Это гениальное открытие, это все можно напечатать в любой монографии, в любом научном журнале, даже в учебнике… Но формулы-то нет, а Смоленский ее знал! Конечно же знал, как же иначе он мог все это написать?

– Николай Матвеевич, – подойдя вплотную к Горелову, сказал генерал Потапчук, – сколько времени понадобится нашим врагам, вашим конкурентам для того, чтобы эти три формулы, как вы говорите, отыскать?

Лицо доктора Горелова приобрело еще более идиотское выражение. Он посмотрел на генерала ФСБ снизу верх, затем по-идиотски хихикнул, щелкнул пальцами, будто собрался станцевать цыганочку прямо здесь, между столами, перед монитором компьютера.

– Федор Филиппович, или вы на самом деле наивны, или уж очень далеки от науки. Я же вам растолковывал из всего этого, – он щелкнул по монитору, даже цифры задрожали, и Глебу показалось, что они сейчас осыплются, исчезнут с экрана, – что может понадобиться один день, а может, и сто лет.

– Вы можете эти три формулы нам сказать? Горелов крякнул, сел в кресло и рассмеялся:

– Если бы я мог, как говорили в детстве у Нас в Столешниковом переулке, то «знал бы прикуп, жил бы в Сочи». Я не академик Смоленский. Я восхищаюсь стариком, я преклоняюсь перед ним, я готов опуститься на колени и пропеть ему асану. Нет, друзья мои, из всех тех, кто сейчас жив, кто работает в этой области на стыках двух наук, никто формул вам не скажет, ни одна живая душа. Я всех стоящих ученых знаю, – и Горелов принялся загибать пальцы, называя фамилии, преимущественно иностранные. – Вот, собственно, и все персоны, – сжав в кулак четыре пальца и оттопырив большой, сказал Горелов. – Ну и я, ваш покорный слуга, доктор биологических наук Николай Матвеевич Горелов. Но, боюсь, в ближайшие десять-двадцать лет никому и в голову не придет мысль искать эти формулы на стыках двух наук. У Смоленского случилось озарение, как говорят японцы, – «сатари». Снизошло на старика, он их увидел, может быть, на облаках, а может быть, Всевышний шепнул ему на ушко. Знать три формулы, это, друзья мои.., как, зная три карты, садиться играть партию в «очко». Мы видим выигрыш, мы видим результат, мы видим игру. Вот это – выигрыш, – благоговейно взглянув на компакт-диски, сказал Николай Матвеевич Горе-лов, – это игра. А с какими картами сел за стол Борис Исидорович Смоленский, царствие ему небесное, знал только он. Так что увольте.

– Ну что ж, вы нас немного успокоили, – холодноватым голосом произнес изрядно уставший генерал ФСБ Потапчук, – я вам верю.

– Как же вы можете мне не поверить, уважаемый Федор Филиппович? Вот оно, все перед вашими глазами.

Генерал Потапчук не любил, когда его ловят на неведении.

– Для меня формулы, значки, крючки, плюсы, минусы, скобки похуже армянской грамоты. Вы мне объясните практически, как для дилетанта. Обладание дисками меняет ситуацию? Имея их в наличии, можно наладить в кустарных условиях производство субстанции, описанной Смоленским?

Горелов вздохнул, он-то надеялся, что Потапчук понял суть произошедшего.

– Свое открытие академик сделал еще девять лет назад. Принципиальное открытие. Под его руководством была изготовлена пробная партия вещества – среды, в которой с умопомрачительной скоростью могут развиваться и плодиться вирусы, так как они плодились среди антисанитарии в средневековых городах. Пробная партия была испытана. Результаты – неплохие. Но она имела недостатки. Во-первых, сложное и дорогое производство. Во-вторых, вещество оказалось не универсальным. Вирусы, первыми начавшие размножение, вытесняли другие виды. Могла начать развитие бубонная чума, а могла и безобидная форма какого-нибудь заболевания, опасного только для растений. Открытие имело лишь научную ценность, но военное руководство делало вид, что новое биохимическое оружие создано в промышленном варианте. Пугали американцев; возможно, они в это поверили. Остатки партии сдали на хранение на один из складов на Урале. Теперь же Смоленскому удалось элегантно решить задачу. Три формулы, я абсолютно уверен, что их три. Три компонента. Один – химический катализатор – позволяет в тысячу раз упростить и удешевить производство. При желании вещество можно будет сварить в кастрюле на кухонной плите. Второй компонент – стабилизатор, он не дает веществу изменить свойства на открытом воздухе и при перемене температур. Третий – биологический катализатор – действует как направляющая сила. Благодаря ему размножаются исключительно опасные вирусы: чем вирус опасней для человека, тем интенсивнее он развивается. Я доходчиво объяснил?

– Вполне.

– В дисках описание технологий, но не самих формул. Они что-то вроде правил дорожного движения, но чтобы поехать, к ним надо добавить автомобиль… Или.., нет.., еще проще. Есть автомобиль, но нет бензина.

Сиверов засмеялся, его настроение улучшилось. Тот разговор в кабинете Горелова Глеб помнил в малейших подробностях, мог воспроизвести интонацию разговора двух мужчин, находившихся тогда с ним в кабинете.

– Что ж, может быть, Потапчук прав, – вставая с кресла, подумал Глеб, – пора отдыхать. Его люди возьмут террористов, сфотографируют, получат вещдоки, захватят с дисками на руках. Масштабные операции – дело Потапчука. Мавр свою работу выполнил и может отдыхать.

Глеб взял трубку телефона, набрал номер Ирины Быстрицкой. Она ответила не сразу.

– Добрый вечер, – сказал Глеб.

– Привет, – воскликнула Ирина, и в ее голосе прозвучала неподдельная радость. – Ты откуда?

– Я неподалеку. Ближе, чем ты надеешься. Ты чем занята, что так долго к телефону добиралась?

– Руки в тесте.

– Мне иногда трудно представить тебя у плиты, – изумился Глеб.

– Печь собралась.

– Пирог или пиццу?

– Пирог. Ты же знаешь, пицца – это не мой коронный номер. Вот моя тетушка пиццу делает замечательно, а я не умею.

– Так выведай у нее секрет, военную тайну.

– Она мне пару раз рассказывала, но у меня равно ничего не получается. Может быть, ты попробуешь? Это же ты у нас мастер секреты выведывать, – Ирина рассмеялась. – Так что пирог тебя ждет.

– Приятно слышать, я голоден как собака.

– Люблю голодных мужчин, – тихо произнесла в трубку Быстрицкая. – Они едят и становятся добрыми.

– Хочу тебе радостную новость сообщить. Сейчас середина августа, не махнуть ли нам с тобой, родная, куда-нибудь далеко-далеко? Отдохнуть, поплавать, в ресторане покутить, в казино поиграть.

– Не верю, – сказала Ирина коронную фразу Станиславского, – не верю, – еще раз повторила она, но голос ее при этом дрогнул.

– Так вот, поверь, я свободен как птица. Хоть завтра можем расправить крылья и рвануть куда подальше.

– Куда?

– Это ты у нас любишь проспекты смотреть, географические атласы и водить по ним своим пальчиком.

– Есть у меня одно местечко, давно держу на примете – домашняя заготовка.

– Вот и прекрасно, дома расскажешь.

* * *

«Вся жизнь – театр, – как говорил Шекспир, – а люди – актеры». Операции спецслужб – это еще и больший театр, в котором ставят не классическую пьесу, а хепенинг, исполнители, как правило, – замечательные актеры. Иногда они играют, не зная концовки пьесы. Режиссеры выводят их на сцену, заставляют говорить заученные фразы или на ходу импровизировать, а затем уводят со сцены, на нее выводят других. Но как в настоящем театре, так и в жизни всегда случаются непредвиденные обстоятельства. И как бы четко режиссер ни отстроил спектакль, каким бы подробным и точным ни обладал расписанием, жизнь вмешивается, и тогда пьеса либо срывается, либо получается абсолютно новое произведение, неожиданное, зачастую более яркое, чем задуманное.

Было все просчитано, перепроверено, уточнено и отрепетировано, и вдруг выясняется – главный актер заболел. Шел на спектакль, поскользнулся, сломал ногу. Или во время спектакля колонна, сделанная декоратором, взяла и рухнула. И тогда все на мгновение замирают, сердце режиссера сжимается, актеры каменеют, как соляные столбы, зрители закрывают глаза. Возникает вынужденная пауза, тягостная и страшная.

Глеб Сиверов знал, что против Потапчука работают профессионалы экстракласса – американские спецслужбы, пытающиеся отследить, каким путем из России могут попасть в Америку и на Восток компоненты оружия массового уничтожения. Не доверяя русским коллегам, они затеяли опасную игру, сами вели арабских террористов, чтобы потом взять их с поличным, а заодно и заполучить секреты академика Смоленского. Беда Глеба была в том, что они приняли его за одного из охотников за секретами, потому и стремились уничтожить. Когда против тебя действуют спецслужбы – это полбеды. По негласной договоренности профессионалы стараются не переходить опасную грань, уважая, насколько можно, закон, и ликвидируют иностранных коллег лишь в безвыходном случае. Тут как с рыцарями в средневековье, в сражениях рыцари старались не убивать друг друга, куда выгоднее было взять противника в плен: тогда и выкуп получишь, и возможного союзника. Глеба волновало другое. Люди, которых привлекли к операции американцы, их невольные помощники – террористы, вот эти уже не гнушались ничем. Их не останавливали ни убийства, ни кражи, ни шантаж, плюс – весь арсенал шпионских средств был в их руках. Они умны, им нужны компакт-диски с формулами. Диски сейчас у генерала, уж он-то придумает, как ими распорядиться. Генерал тоже не первый день на свете живет, не один десяток лет в разведке работает, так что ему и карты в руки.

«А я поеду отдыхать. Потом генерал Потапчук расскажет, как да что, прав ли был я в своих предположениях и догадках».

* * *

Ренат Ибрагимович обладал блестящим аналитическим умом, был жесток и безжалостен. Ради выполнения поставленной цели он шел до конца, не останавливаясь ни перед чем. И вот сейчас, когда до получения последнего диска ему оставалось совсем немного, Ренат понял, что цель ускользает, что против него играет очень хороший игрок – возможно, такой же, как и он. Может быть, этот игрок выступает не на стороне ФСБ; вполне возможно, что этот странный тип, чье имя он даже выяснить не смог, – двойной агент и работает на английскую разведку, немецкую, израильскую, китайскую, иракскую…

Генерала Потапчука Ренат высчитал, смог добыть о нем довольно исчерпывающую информацию как по каналам американских спецслужб, так и от подкупленных сотрудников ФСБ. Он изучил методы работы генерала Потапчука, и его по большому счету он не опасался. А странного человека, о котором в ФСБ никто ничего доподлинно не знал, Ренат побаивался.

Попытка устранить Федора Молчанова, а под таким именем и знал Ренат Сиверова, не удалась – ни первая, ни вторая. Оба раза кончилось провалом, оба раза были жертвы, и американцы и Ренат потеряли своих людей. Человек, называвшийся Федором Молчановым, его злил, выводил из привычного равновесия.

– Тот, кто мне мешает, тот мне и поможет. Кто не рискует, тот, как правило, проигрывает. Я вынужден рисковать, слишком много поставлено на карту. Мне нужен последний диск, и тогда я стану по-настоящему богатым…

* * *

Закончив разговор с Глебом, Ирина хлопнула в ладоши. От громкого хлопка заклубилась мучная пыль. С начала лета они с Глебом жили за городам, купили небольшой дом: не так жарко, а главное, никто не мешает.

– Замечательно, – прошептала она и от чувств, переполнявших ее, включила легкую музыку, радостно принялась за свой пирог, взялась раскатывать тесто.

Играла музыка, окно в сад было открыто, настроение у женщины было превосходным. Все складывалось как нельзя лучше. Приготовив начинку, она разложила ее на тесто и, глядя на раскаленную духовку, несколько мгновений задумчиво смотрела на цифры, словно бы гадая, какую температуру выставить. Взмахнула рукой.

– Забыла, как всегда, – она поставила пирог в духовку, вымыла руки и посмотрела на себя в зеркало. – Еще ничего, – сказала она своему отражению. Отражение в ответ улыбнулось. – За-ме-ча-тель-но, – произнесла она по слогам.

Женщина достала из шкафа бутылку хорошего красного вина и принялась накрывать на стол. Уже шел второй месяц, как она переехала в загородный домик в тридцати двух километрах от Москвы. Жизнь за городом имела свои прелести. Тишина, птицы поют. Правда, на работу ездить приходится каждый день, но она к этому привыкла. Дорога ее не напрягала, ей нравилось вести машину, слушать музыку и думать о предстоящем дне. А вечером ей нравилось возвращаться в уютный дом со старым садом и красивым видом на реку. За рекой простирался лес. В саду зрели яблоки, и иногда Ирине даже в Москве казалось, что она слышит, как с характерным шлепком падает на землю созревший плод.

Послышался шум машины, и сердце женщины забилось чаще. Она еще раз глянула на себя в зеркало, немного поправила волосы и тут же опустила руку.

«Нет, это не он».

Автомобиль подъехал к открытым воротам и остановился. Глеб обычно заезжал сразу, почти не притормаживая, круто выворачивая руль. Она подбежала к окну, взглянула: черная «Волга» с затемненными стеклами медленно заезжала во двор.

«Кто-то подвез», – решила она и, сделав вдох, бросилась к плите.

Из черной «Волги» вышли двое мужчин, один был в черной рубашке, другой в серой плащевой куртке. Мужчины переглянулись и заспешили к крыльцу. Они не стали стучать в дверь, звонить. Высокий, в серой куртке, с русыми вьющимися волосами, откинутыми со лба к затылку, толкнул рукой дверь, вошел в дом.

– Пирогами пахнет, – сказал он, обращаясь к своему напарнику.

– Точно, пирогами. И по-моему, с грибами.

– С грибами, думаешь?

– Да, с грибами, – твердо сказал мужчина в черной рубашке.

Ирина выбежала из кухни и удивленно замерла. В прихожей стояли двое незнакомцев, Глеба с ними не было.

– Добрый вечер, – произнесла женщина.

Мужчина с русыми волосами спросил:

– Вы Ирина Быстрицкая?

– Да, это я, – ответила женщина.

– Мы от Федора Филипповича Потапчука.

– От Федора Филипповича? – с недоверием в голосе переспросила Ирина.

– Мы от него, он дал нам адрес. Ваш муж попал в беду.

Ирину от этих слов качнуло. Сосредоточенные лица мужчин были мрачны, они смотрели на Ирину так, как врач смотрит на смертельно больного пациента.

– Мы приехали за вами: Муж просил вас приехать.

– Что случилось? Почему он не позвонил сам? – Ирина прижалась к стене, ее губы кривились, плечи дрожали.

– Не волнуйтесь. Может, все обойдется. Он сейчас не может говорить. Собирайтесь, едем немедленно.

– Куда?

– По дороге узнаете, – строго сказал мужчина в черной рубашке, заходя в кухню. – Он выключил плиту, нажав кнопку. – Пироги готовили?

– Да, вкусный пирог с грибами, – словно оправдываясь, сказала женщина.

– Собирайтесь быстрее, – мужчина в серой куртке взглянул на циферблат дорогих часов. – Время, время, – дважды повторил он, обращаясь к Ирине и своему напарнику. – Да скорее же вы!

Ирина закрыла дверь, погасила свет.

– Вы забыли закрыть окно! – резко произнес мужчина в черной рубашке.

– Ах да, извините, – женщина бросилась в кухню, закрыла окно на задвижку.

Через пару минут черная «Волга», дав задний ход, выехала на асфальтированную дорогу. За рулем сидел мужчина в черной рубашке.

– Вы мне можете сказать что-нибудь конкретное?

– Не спешите, скоро все узнаете.

– Куда мы едем? Он в больнице? Он еще жив?

– Да, жив, – сказал водитель, обернувшись к Ирине.

Женщина ему понравилась с первого взгляда, что-то в ней было такое, что привлекало взгляд, заставляло задуматься. «Волга» мчалась со скоростью сто двадцать километров, мчалась вначале в сторону города, а затем, не доезжая до кольцевой, свернула вправо на узкую асфальтированную дорогу. Ирина Быстрицкая еле сдерживала себя, чтобы не расплакаться.

– Ну хоть что-нибудь скажите! – обратилась она к своему спутнику, сидевшему рядом. Тот нервно курил, стряхивая пепел в пустую пачку. – Ну скажите мне хоть что-нибудь! – умоляюще попросила Ирина.

– Скоро сами все увидите. Не волнуйтесь. Минут через сорок машина свернула на гравийную дорогу, зашуршала колесами по камешкам и, поднимая клубы пыли, понеслась в темноте, светя перед собой фарами. Ирина даже не заметила указатель, погруженная в свои тревожные мысли. Автомобиль пронесся по пустынной улице дачного поселка, подъехал к крайнему дому за высоким железным забором. Ворота тут же открылись, автомобиль въехал во двор и сразу нырнул в подземный гараж. Коричневая роллета опустилась.

– Выходите, – сказал мужчина в черной рубашке, сжимая в руке пустую пачку от сигарет «Ротманс».

– Куда идти? – выбравшись из машины, спросила Ирина.

В гараже стоял еще один автомобиль – белая «Вольво».

– Туда идем, – мужчина в черной рубашке взял Ирину за локоть. – Сумочку дайте сюда, я вам помогу.

Ирина, ничего не понимая, словно загипнотизированная подала сумочку.

– И телефон пожалуйста.

– А? Что?

– Телефон, говорю, – совершенно иным голосом произнес мужчина в черной рубашке.

– Зачем? – испуганно спросила Ирина.

– Он у вас в кармане, в куртке.

Ирина вытащила мобильник, взглянула на него и передала мужчине. Тот взял трубку, сунул в карман брюк, подошел к двери, выкрашенной суриком, и дернул на себя засов. Щелкнул свет, выключатель был рядом с дверью.

– Туда иди.

Ирина замерла на пороге подвала.

– Иди, я тебе сказал, – мужчина резко и сильно толкнул Ирину в спину.

Ирина едва удержалась на ногах. Она влетела в подвал. Маленькое помещение с шершавыми бетонными стенами, у одной из стен стоял велосипед, у другой дощатые нары, рядом с ними ведро с водой.

– Посидишь здесь.

– Кто вы? – воскликнула, обернувшись, Ирина.

– Посидишь, узнаешь, – со странной улыбкой на лице ответил мужчина.

Он вышел из подвала и закрыл дверь.

Ирина услышала, как громыхнул засов. Она огляделась, схватила ведро, выплеснув воду на пол, и принялась колотить в дверь. В подвале окон не было, на низком потолке горела лампочка в проволочном колпаке. На нарах лежала литровая бутылка минералки.

Она стучала, грохотала, кричала долго и исступленно, пока не ослабела.

– Будьте вы прокляты, сволочи!

Она не понимала, что происходит, почему ее заперли в подвале и чего от нее хотят.

Наконец она села на нарах и швырнула ведро в стену. Сжала виски руками, по щекам потекли слезы. Она чувствовала полное бессилие.

* * *

Глеб ехал домой. Огромный букет цветов покоился на заднем сиденье машины. Он улыбался, понимал, что вечер и ночь и много следующих дней будут радостными и счастливыми.

Усталость, накопившаяся от работы, понемногу уходила.

Он свернул к дому. В глазах мелькнуло удивление: дом выглядел пустым, ни в одном из окон нет света.

«Неужели легла спать?» – подумал он, выходя из машины, прижимая к груди букет.

Он подошел к двери. Дверь оказалась заперта, машина Ирины стояла у дома.

«Может, пошла к соседке?» – подумал он.

Вошел в прихожую. В доме пахло пирогами, но Ирины нигде не оказалось. Не зажигая свет, он прошел на кухню, в плите стоял еще теплый, но явно не до конца испеченный пирог. Вышел в столовую. Бутылка вина, бокалы, ножи, белая нарядная скатерть. Музыкальный центр включен. Играла музыка.

Он знал этот диск, хотя и не любил эстраду, но относился к ней терпимо. Песня закончилась, в доме воцарилась тишина.

«Наверное, ушла к соседке, – Глеб подошел к окну, глянул на соседние дома. В доме напротив был свет, в двух соседних было темно. – Если ушла, то недавно, я с ней разговаривал чуть больше часа тому».

В кармане куртки зазвенел телефон. Глеб быстро вытащил трубку и улыбнулся: это был звонок с номера Ирины.

Прижал трубку к уху.

– Слушаю, дорогая, – нежным голосом произнес он, – ты видела, как я приехал?

– Так ты уже приехал? – услышал он мужской голос.

– Кто говорит? – спросил Глеб.

– Я думаю, ты догадаешься, и очень быстро. Думаю, что мне можно не называть свое имя.

– Как угодно, – ответил Глеб. – Где Ирина?

– Она у меня, – услышал он в ответ и сразу же прижался к стене, нырнув в темный угол столовой. – Если ты хочешь ее получить, а я думаю, ты этого хочешь, то сделаешь все, что я скажу. Ты умный и понимаешь, что сам вынудил поступить меня именно так. Ты много крови мне испортил, теперь придется поволноваться тебе.

– Что надо? Где Ирина? Пока я не услышу ее голос, я не буду разговаривать.

– Я подумаю над твоим предложением и скоро перезвоню. Мне даже неудобно тебе говорить элементарные вещи: не вмешивай сюда своих друзей.

В трубке раздались гудки.

– Сволочи! – произнес Глеб, опуская руку с мобильником. – Я конченый кретин! Они меня сделали, и Потапчука сделали. Почему я ее не спрятал? Почему? – задавал себе вопросы Глеб. Он знал и кто звонит, и что от него хотят.

На втором этаже большого мрачного дома в сорока пяти километрах от Москвы, в большой комнате, окна которой были закрыты тяжелыми сдвинутыми шторами, находились трое мужчин. Еще двое расположились внизу, на первом этаже: они сидели перед экраном маленького цветного телевизора и курили, закинув ноги на стол.

В большой комнате Ренат Ахмедшин ходил из угла в угол.

– Хочет услышать ее голос? Услышит. Тимур, приведи ее, только защелкни наручники, чтобы глупостей не наделала.

– Понял, – сказал Тимур.

Мужчина в серой ветровке сидел в кресле с зажженной сигаретой во рту.

– Кто он такой? – обратился он к Ренату.

– Это я у тебя хотел бы спросить.

– Ты согласовал такой поворот?

Ренат через плечо взглянул на собеседника:

– Нам поручили, мы должны сделать. Согласовывать и утрясать уже времени нет, скажи спасибо, что на нас браслеты не надели вчера и не сидим мы во внутренней тюрьме ФСБ, что нас не допрашивает Потапчук со своими людьми.

– Да, сидим хорошо, – выпустив дым колечком, произнес мужчина, резко вскакивая с кресла. Куртка распахнулась, под мышкой на ремнях у него был пистолет. – Ловко мы их сделали, даже Тимур смог уйти.

– Еще бы! Если бы его взяли, на нем столько всего, что мало ему не показалось бы.

– Ты думаешь, он сыграет свою роль?

– Куда денется? – Ренат говорил резко, чеканя каждое слово. – Теперь он наш, мы им станем манипулировать, а не он нами.

– Слушай, ты не боишься? А если ему баба безразлична?

– Нет, – сказал Ренат, – он ей дорожит больше, чем собой, я это чувствую. К тому же у него амбиций выше крыши, он одиночка. С ним одним мы справимся, он сломается.

– Если он ФСБ поднимет?

– Они и так на ногах.

Тимур спустился в подвал, подошел к двери. Несколько секунд стоял, прислушиваясь. Раздавались сдавленные рыдания женщины, на его лице появилось подобие улыбки, взгляд стал жестким. Он дернул засов, распахнул низкую дверь.

– Иди сюда, – позвал он Ирину. Та поднялась.

– Иди сюда, – повторил Тимур.

Ирина сделала два шага, а затем забилась в дальний угол. Она думала, что тип со странным выражением лица, пугающим и безжалостным, пришел, чтобы ее убить. Она прижалась к стене, закрыла лицо руками.

– Что, страшно? – прошептал Тимур, подходя к ней, позвякивая браслетами наручников. – Руки вперед, – сказал он.

– Не убивай меня! Не убивайте! – воскликнула женщина.

Тимур ударил ее по лицу наотмашь, несильно – так, чтобы привести в чувство, испугать. Ирина обмякла, из рассеченной губы по подбородку побежала тонкая струйка крови. Он схватил ее за запястье и быстро, профессионально защелкнул браслет.

– Пошли со мной, – он потащил Быстрицкую, улыбка не сходила с его лица.

Он буквально волок ее наверх, браслеты впивались в кожу. Тимур завел Быстрицкую в большую комнату, где сидели Ренат и мужчина с вьющимися русыми волосами.

– Садитесь, – предложил Ренат.

Тимур толкнул Ирину в плечо, та упала в кресло.

– Не надо ее бить, Тимур, – произнес Ренат, держа в руках трубку мобильника. – Ты слышал, что я тебе сказал? Больше ее не трогай!

Ирина огляделась. Она понятия не имела, где находится, где расположен дом.

– Где мой муж? – прошептала она, слизнув кровь с рассеченной губы.

– Сейчас вы с ним поговорите, – мягко произнес Ренат, протягивая женщине трубку. – Скажите, что с вами все хорошо, что вас пока никто по-настоящему не обижает. Но если он не захочет выполнять наши требования, то вас никогда больше не увидит. Естественно, и вы не увидите его. Тимур отрежет голову и пошлет ее в ящике вашему другу. Как вам такое предложение?

От этих слов Ирина сжалась, по спине побежали мурашки, даже пальцы рук одеревенели, страх парализовал ее. Если бы Ренат на нее кричал, бил, она испугалась бы меньше, но он говорил почти ласково, и за ледяным спокойствием таилась настоящая угроза. Ирина чувствовала, что высокий, сильный, с твердым проницательным взглядом мужчина не шутит, не запугивает, а от своих слов не отступит, все, что сказал, выполнит.

Она с трудом набрала номер, хотя для этого надо было нажать всего лишь две клавиши. Скованными руками подняла трубку к уху.

– Ты меня слышишь? – прошептала она.

– Ирина, где ты? – раздался голос Глеба.

– Я не знаю. – Быстрицкая по интонации поняла: Глеб уже знает, что с ней случилось.

– С тобой все в порядке?

– Пока – да. Но они хотят меня убить.

– Не бойся, тебя Не тронут. Дай трубку Ренату или как он там себя называет, – Ирину удивило то, как спокойно говорил Глеб, абсолютно спокойно, ни капли волнения не было в его голосе. – Держись молодцом и дай ему трубку.

– Вы Ренат? – Ирина вытянула перед собой скованные руки.

Ахмедшин взял трубку, приложил к уху.

– Слушаю.

– Если с ней что-нибудь случится, – услышал Ренат голос Глеба, – то…

– Что? – спокойно, почти меланхолично произнес в трубку Ренат.

– Если с ней что-нибудь случится… – повторил Глеб.

– Хватит лирики. Я тоже не хочу, чтобы с ней случилось страшное. Я не хочу отсылать ее голову вам в ящике. Не хочу перекладывать ее поролоном. Мне нужен диск. Один у меня есть, нужен второй. Второй диск. И не надо поднимать тревогу. Ты умный, опытный. Я не знаю, на кого ты работаешь, но ты большой мастер. Только я тебя обыграл, а люди генерала Потапчука, могут все испортить. Так что подумай хорошенько, надо тебе это или нет.

– Тимур, уведи ее в подвал, – посмотрев на женщину, сказал Ренат.

Раймонд сидел в кресле, держа в левой руке сигарету, а в правой вертя пистолет.

Когда Тимур вывел Быстрицкую, Раймонд заметил:

– Почему все делается через женщин? Неужели без них нельзя обойтись?

– Можно, – сказал Ренат, – и без них. Но с женщинами веселее. И всегда, когда я работаю через них или с ними, мне сопутствует удача.

– Хорошо, если получится так, – ответил Раймонд, делая затяжку, выпуская колечко дыма. – У нас мало времени. К утру диск должен быть у нас. А с ней что ты будешь делать? Она нас видела.

– Ну и что из того? – вопросом на вопрос ответил Ренат. – Многие нас уже видели. Видела, не видела, какая разница? Мертвые, они обычно молчат, и она замолчит. У нас, Раймонд, выхода нет. Если мы не провернем это дело, нам останется бежать назад в Чечню, а там нас ждут неприятности.

– Согласен, – качнул головой Раймонд, и длинные русые волосы упали на лицо. Он пригладил пряди ладонями, откинув со лба. – Все пошло вкривь и вкось, но мы сможем разрулить эту ситуацию.

– Конечно сможем, ведь мы с тобой профессионалы, мы работаем за деньги, все до единого. А денег за эти диски нам дадут много – столько, сколько попросим, и еще поторгуемся, дадут и арабы, и американцы, – Ренат улыбался.

Таким довольным Раймонд его не видел давно.

– Ты поедешь на встречу с ним.

– Его надо убить?

– Нет, зачем убивать, ты привезешь диск.

– Если он захочет меня убить?

– Ему нет смысла.

– А если с ним вообще не встречаться? Сбросить информации по Интернету?

– Нет, нельзя, – холодно произнес Ренат. – Какой, к черту, Интернет?

– У нас же есть тарелка, есть компьютер, это самый простой способ.

– Ты хочешь, чтобы содержимое диска стало известно всему миру? Тогда лучший способ – воспользоваться электронной почтой. Завтра о нем узнают все.

– Ты думаешь?

– Я в этом уверен. За Интернетом они следят, поверь мне, я знаю.

– Что ж, тебе виднее, – Раймонд выпустил еще одно колечко.

– Развлекаешься? – съязвил Ренат.

– А что остается?

– Ну, ну, давай…

Ренат вышел из большой комнаты, держа в руках мобильник Быстрицкой. Он обошел дом, отдал распоряжения охранникам, переговорил с Тимуром.

Глеб Сиверов уже мчался в машине к Москве. Он понимал, Ренат прав, звонить сейчас Потапчуку, поднимать на ноги ФСБ смысла не имеет. Громоздкая структура, как ФСБ, где-нибудь хомутнет, и тогда… О том, что тогда может произойти, Глеб не думал. Если Ирина погибнет из-за него – ему незачем жить. Стрелка спидометра застыла на цифре сто шестьдесят, но, подъезжая к посту ГАИ, Глеб все-таки сбросил скорость, ему не нужна задержка, он должен выиграть время. Каждая секунда, каждая минута имели огромное значение, секунда могла стоить Ирине жизни.

– Быстрее, быстрее! – торопил себя Глеб, уверенно обгоняя один автомобиль за другим.

Он проскочил пост, въехал на кольцевую, затем свернул с нее и помчался в город. Во дворе Арбатского переулка он бросил машину и бегом взлетел на этаж, где была его служебная квартира. Копии дисков, полученного от Горелова и взятого на Ленинградском, хранились вместе с музыкальными, схватил их, сжал в руках. Бросил в сумку, открыл свой тайник. Два пистолета, четыре обоймы, нож и портативный компьютер. Из большой пластмассовой коробки, в которой рыболовы обычно хранят свои прибамбасы, достал два маячка – один с магнитом, другой с липучкой. Спрятал их в карман. Набрал номер Ирины.

«Абонент временно недоступен, – услышал он женский голос, – оставьте после сигнала сообщение на почтовый ящик».

Глеб на мгновение задумался, затем произнес:

– Где? Когда? Во сколько? Жду звонка. После этого закрыл квартиру, сбежал вниз. Телефон – самое дорогое, единственная ниточка, которая его связывала с Ириной и Ренатом.

– Ну же, ну, – поглядывая на телефон, думал Глеб, – давай звони, назначай встречу!

Он сел в машину, вытащил пачку сигарет, нервно закурил, откинувшись на спинку и положив ноутбук себе на колени.

«Ну где же ты? Наверное, на его месте я поступил бы точно так. Он слишком умен. Где они назначат встречу? Знать бы где – бары, улицы, магазины, стоянки? Где конкретно, вот в чем вопрос».

Телефон пропел начало сороковой симфонии Моцарта Глеб прижал трубку к уху.

– Надеюсь, диски уже у тебя? Нам нужен один из них.

– Да, оба диска при мне, – ответил Сиверов. – Какие гарантии, что, отдав диск, я получу Ирину?

– Честное слово.

– Я тебе не верю.

– Тебе ничего не остается. Хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Где встретимся?

– Автозаправка на кольцевой по Ярославскому шоссе со стороны города. Сколько времени тебе надо, чтобы до нее добраться?

– Полчаса, – сказал Глеб, хотя понимал, что сможет добраться до заправки за пятнадцать минут.

– Хорошо, – услышал он Рената. – К тебе подойдет мой человек. Не надо за ним следить, отдашь диск. Он сам его проверит. Завтра получишь свою подругу.

Глеб повернул ключ, запуская двигатель машины.

«Ну вот, началось, – подумал он, – теперь все зависит только от меня!»

Он посмотрел на часы: было двенадцать минут первого. Он пронесся по переулку так, словно за ним гнались. Через пятнадцать минут он уже был на автозаправке. Не успел он остановить машину, как к ней подбежал мальчишка с ведром и тряпкой и, даже ничего не спросив, принялся протирать лобовое стекло. Мальчишка уже протер стекла и начал протирать капот.

– Иди сюда, – позвал его Глеб.

Мальчишка подошел, держа в руке тряпку, с которой стекала грязная вода. Глеб вытащил из сумки маленький радиомаячок.

– Друг, – сказал он, – если ты сделаешь одно доброе дело, я тебе дам пятьдесят долларов. Хочешь?

– Кто же не хочет, дядя! – сказал мальчик лет двенадцати, с недоверием глядя в глаза Глебу. – Что надо сделать?

– Сейчас приедет машина. Ты подойдешь, помоешь стекла и примагнитишь эту штучку под бампером или под машиной, к днищу. Сделаешь?

– Заплатите? – улыбнулся паренек, продолжая вглядываться в лицо Сиверова.

– Я никогда не обманываю, если обещаю, то выполняю. Вот деньги, держи, – Глеб вытащил из кармана пятьдесят долларов и отдал пареньку. Тот повертел их в руках, провел ногтем.

– Годится, – сказал он, принимая маячок, – это не бомба, бомбу я не стал бы ставить.

– Станешь вот там, – Глеб показал на столб под козырьком. Когда я дважды щелкну зажигалкой, сделаешь свое дело.

– К какой машине клеить? – спросил сообразительный мальчишка.

– Она подъедет к моей тачке. Понял?

– Не вопрос.

Паренек с синим пластиковым ведром, в котором плескалась вода с пеной, с тряпкой в руке подошел к столбу и сел прямо на асфальт. Ночь была теплая.

«К утру случится гроза, а может, и раньше», – подумал Глеб, глядя на низкие облака, нависшие над землей.

Зазвенел телефон.

– Ты в какой машине?

– Серая «Тойота», – Глеб назвал номер.

– Очень хорошо. Диск у тебя?

– Да. Я хочу поговорить с Ириной.

– Поговоришь еще, – услышал он голос Рената.

Через две минуты почти вплотную к его машине подъехал джип «БМВ». Глеб сунул в рот сигарету, дважды щелкнул зажигалкой, прикуривая. Мальчишка с синим пластиковым ведром бросился к джипу и без спроса принялся протирать стекла. Из джипа вышел, оглядевшись по сторонам, высокий мужчина в серой куртке с волнистыми русыми волосами.

Подошел к «Тойоте» Глеба:

– Волнуешься? – произнес он, глядя на Сиверова.

– Волнуюсь, – ответил тот.

– Думаю, волноваться осталось недолго. Диск давай, – Раймонд протянул левую руку, правую держа в кармане куртки.

«Там у него пистолет», – безошибочно догадался Глеб.

– Пошел вон! – крикнул на мальчишку Раймонд. Тот яростно тер лобовое стекло. – Вон, я тебе сказал, не надо мыть!

– Как хотите. Но я уже помыл, – мальчишка скорчил недовольное лицо, зло ударил машину ногой в переднее колесо, схватил ведро и побежал к окошку, у которого стояло несколько водителей.

– Надеюсь, ты умный, за мной не поедешь?

– Нет, – сказал Глеб, поднимая стекло. Раймонд сел в джип. Тяжелый автомобиль, взревев мощным мотором, сорвался с места. Глеб поехал в сторону города. Проехав несколько километров, съехал на обочину. В том, что за ним никто не следит, он был уверен. Вытащил из сумки компьютер, подключил к нему радиосканер.

– Ну, родной, – сказал он, включая его, – давай работай. Давненько я тобой не пользовался, послужи сейчас, – быстро щелкая клавишами, говорил сам себе Сиверов. – Давай, родной, давай. Что я, зря за тебя такие деньги платил?

Жидкокристаллический монитор наполнился цветом. На нем была карта.

– Ну, давай! – Глеб еще пощелкал клавишами.

Наконец на экране появилась ярко-зеленая точка. Она двигалась по кольцевой. Глеб уставился в экран. Иногда он щелкал клавишами, меняя масштаб карты Москвы и Московской области. Затем вернулся к автозаправке.

Мальчишка мгновенно подошел к нему.

– Я все сделал правильно? – спросил он.

– Молодец, – похвалил сообразительного паренька Глеб. – Тут такси нигде нет?

– Есть. Два частника, они девчонок по заказу возят.

Глеб захлопнул компьютер, забросил на плечо сумку.

– Ты присмотришь за моей машиной? Где ее можно поставить?

– Вон там, – мальчишка указал место, – отдельно платить не надо.

Глеб загнал машину на площадку и вместе с мальчишкой пошел к таксистам. Те сидели в одной машине, пили кефир из пакетов. Глеб поздоровался. Таксисты ответили, продолжая жевать булку – одну на двоих, рвали ее руками с разных сторон.

– Кто хочет денег заработать?

– Кто же не хочет? – ответил тот, который был помоложе. – Куда надо ехать?

– Думаю, километров пятьдесят отсюда, а может, шестьдесят.

– Куда все-таки?

– Вначале по кольцевой, а затем скажу.

– Сколько заплатите?

– Не меньше двадцатки, по спидометру точнее определим. У меня машина забарахлила.

– Бывает. Доставлю куда надо.

– Вот и хорошо.

Глеб действовал осмотрительно. Ехать на своей машине было опасно, а на такси можно.

– Садись в мою машину.

Второй таксист вышел. На его лице было завистливое выражение к собрату по профессии, который легко срубит деньги, и, судя по всему, срубит неплохо.

Глеб сел на заднее сиденье «Форда Скорпио».

– На кольцевую рвем?

– Затем направо.

Глеб раскрыл ноутбук. Таксист удивился, людей с включенным компьютером ему возить не приходилось.

– Все, приятель, спасибо, – сказал Глеб, закрывая крышку компьютера, когда «Форд Скорпио» подъехал к дачному поселку. – Свободен. Поезжай в город, я теперь пешком доберусь, мне осталось всего ничего, – сказал Сиверов, протягивая водителю деньги.

Тот взял деньги, включил свет. Глеб зажмурил глаза.

– Подождать?

– Поезжай, все в порядке.

Водитель «Форда» ловко развернулся на гравийке и помчался к шоссе. Глеб с сумкой на плече сошел с дороги. Трава была сухой.

«Значит, будет гроза, через час или полтора. Обязательно – гроза с ливнем».

Через пятнадцать минут он был уже в пятидесяти метрах от дома, обнесенного высоким бетонным забором. Он еще не знал, что за то короткое время, пока он выслеживал дом, Екатерина Маслицина побывала в нем. Ренат скопировал диски Глеба и отдал ей их вместе с билетами на самолет. Сиверов разминулся с ней буквально на полчаса.

«Ну вот, друзья, вы совсем рядом, – маячок ярко мигал зеленым светом. – Значит, вы спрятались здесь. Что ж, хорошо. Сейчас посмотрим, кто кого!»

Прячась в кустах, Глеб попытался позвонить. Ренат отключил телефон. Раймонд сидел перед компьютером, на экране монитора ползли столбцы цифр и формул.

Он удовлетворенно потирал руки:

– Ну вот, а ты говорил! Все в полном порядке. Текст полный. Кодируй и отправляй по этому адресу, – Ренат быстро набрал на экране логин и пароль.

– Все, я закодировал, порядок, – глядя на экран своего компьютера, произнес Раймонд. – Отправляем?

– Скорее! Ты отправляешь не цифры и формулы, ты отправляешь деньги, большие деньги, слышишь? – на лице Рената было удовлетворенное выражение. – Талибы заплатят нам по высшей ставке. Немного меньше, чем американцы. Но они получат диски позже, им их после Америки привезет Екатерина.

– Вот и порядок. Через десять минут нам останется свинтить отсюда.

Глеб стоял у столба и смотрел вверх. «Надеюсь, приборов ночного видения у вас нет». Он обошел участок по периметру, прячась за кустами и деревьями, забрался на столб так быстро, будто всю жизнь занимался только этим, перерезал ножом провод. Экраны компьютеров погасли.

– Что такое? – воскликнул Ренат.

– Света нет.

– Какого черта?

– Ты что, не видишь?

– А файл ушел?

– На сорок пять процентов, – ответил Раймонд, вытаскивая из кармана зажигалку и щелкая ею. – Что за чертовщина? Я же говорил, надо поставить бесперебойные источники питания, ты сэкономил на четыреста баксов, а потеряем мы миллионы.

Ренат тоже щелкнул зажигалкой. Когда Раймонд взглянул на Рената, ему стало не по себе.

– Беда.

Глеб, оставив компьютер в кустах возле столба, уже перепрыгнул через бетонный забор. Он был в двадцати метрах от дома. На первом этаже вспыхнул в окне свет, зажгли фонарь. В доме началась суета. Быстрицкая, когда в подвале погас свет, испугалась. Она ходила в кромешной темноте, вытянув перед собой руки, натыкалась на стены, ей казалось, она никогда не сможет отыскать дверь. Наконец под руками почувствовала не холодный бетон, а теплое дерево. Женщина принялась колотить в дверь кулаками и кричать:

– Выпустите! Выпустите меня отсюда! Руки у нее были скованы наручниками. Через пять минут Ирина поняла, что никто ее выпускать не собирается. За дверью раздался голос:

– Заткнись, дура! Сиди тихо! – голос был совсем незнакомый.

Глеб стоял за деревом в пяти шагах от окна первого этажа. Он видел двух мужчин, у одного в руках был фонарь. Луч замирал на розетках, выключателях, иногда упирался в окно, и тогда становилось видно, что оно давно не мыто.

«У меня, друзья, есть преимущество: я вас вижу, а вы меня – нет».

Что такое? Ветра нет, грозы нет, предохранители исправные, куда делось электричество?

Он слышал голоса.

«Кавказцы, – по акценту определил Глеб. – , Ну, сейчас вы у меня попляшете!»

Он навернул на ствол пистолета короткий глушитель, затем бросил в окно два камешка. Луч фонаря упал на стекло. Глеб затаился за деревом.

– Ты слышал?

– Слышал, – сказал второй. Кавказцы были с пистолетами. – Ветер, наверное, – они оба подошли к окну. – Открой пошире, сдохнуть от жары можно!

Когда окно было распахнуто, Глеб выстрелил – два негромких хлопка с интервалом в одну секунду. Зажженный фонарь выпал из рук мертвого кавказца на бетонную отмостку у стены дома и погас. Глеб впрыгнул в дом и притаился у стены. Он пробирался из комнаты в комнату, скользя как тень, бесшумный и невидимый, он был готов в любой момент выстрелить.

Ренат и Раймонд вытаскивали из компьютера диски.

– Надо отсюда уходить, – бормотал Ренат. – Раймонд, скорее!

Тимур шел, светя перед собой фонарем, в левой руке – фонарь, пистолет – в правой, светил себе под ноги. Луч метался от стены к стене. Глеб спрятался за дверью, услышал, как поскрипывают ступеньки. Тимур прошел рядом с Сиверовым. У тут у него за спиной скрипнула дверь. Тимур обернулся, луч взметнулся к потолку. Коротким быстрым ударом Глеб выбил пистолет, тот загремел по ступенькам, следующий удар Глеб нанес в горло. Но Тимур увернулся, ушел от удара. Фонарь вспыхнул, в его луче Тимур разглядел мужчину, увидел пистолет, и это было последнее, что он видел в своей жизни.

«Она должна быть здесь! Она где-то здесь, в доме! Куда они ее спрятали?»

Пуля, выпущенная Глебом, угодила Тимуру в глаз. Сиверов подхватил безжизненное тело, оттащил со ступенек за дверь.

– Надо взять с собой женщину.

– Зачем она нам? – сказал Раймонд. – Надо уходить отсюда. Где Тимур?

Глеб слышал голоса на втором этаже. «Вы спуститесь, обязательно спуститесь. Вы же не ангелы, по воздуху улететь не сможете, вам обязательно придется спуститься вниз».

– Ты иди за ней, – сказал Ренат, обращаясь к латышу, – а я в гараж.

– Может, не стоит дергаться? Может, подождем?

– Надо уходить, – на лице Рената застыло странное выражение. Такое бывает, когда в ход событий вмешиваются потусторонние силы, объяснить присутствие которых невозможно.

Если бы Глеб знал, где находится подвал, он оказался бы там первым. Но Сиверов начал подниматься на второй этаж, а Ренат и Раймонд тем временем спустились по черной лестнице. Они были вооружены, двигались в темноте, по очереди освещая дорогу газовыми зажигалками.

Когда Глеб открыл дверь, большая комната была пуста. В кабинете и спальнях тоже никого не оказалось.

«Куда же они поделись?»

Наконец Глебу удалось отыскать вторую лестницу, вход в нее напоминал встроенный платяной шкаф с зеркальной дверцей.

В это время Ренат уже открыл подвал, схватил Ирину и, подталкивая ее стволом пистолета в спину, заставил идти в гараж. Он затолкал ее в «БМВ».

– Тимур, ты где? – крикнул Раймонд. – Где все?

Никто ему не ответил, дом наполняла зловещая, вязкая тишина.

Ирина закричала.

– Заткнись! – услышала она голос Рената. – Заткнись, а то я прострелю тебе голову!

– Раймонд, открывай гараж! – Ренат уже сел за руль. Он повернул ключ в замке зажигания.

Быстрицкая сжалась на переднем сиденье. Раймонд возился с замком.

Глеб в это время спускался по лестнице в гараж. Он слышал голоса, грохот поднимаемой роллеты.

– Да помоги мне, черт подери! – крикнул Раймонд, не в силах поднять заклинившую роллету.

Ренат взглянул на Быстрицкую, схватил ее за плечо и ударил по голове рукояткой пистолета. Ирина потеряла сознание. Ренат выскочил из машины. Вдвоем с Раймондом они подняли роллету на высоту, достаточную для того, чтобы смогла проехать машина. Глеб четко видел два мужских силуэта, на мгновение застывших в проеме.

Он поднял пистолет и четыре раза нажал на спусковой крючок. Сиверов стрелял в руки. Роллета с грохотом упала вниз, придавив и Рената, и Раймонда. Глеб не спеша подошел и ногой откинул пистолеты. Раймонд зажимал ладонью рану, хрипел, Ренат корчился от нестерпимой боли – пуля раздробила плечевой сустав. Глеб за ноги втащил Раймонда в гараж, наступил ногой на горло Ренату.

– Где Ирина? – Глеб всунул ствол пистолета в рот Раймонду. – Где Ирина, я у тебя спрашиваю?

– В машине… – выдавил из себя Ренат.

Небо расколола вспышка молнии.

* * *

Когда на рассвете приехал Потапчук и его люди, Глеб на кухне варил кофе. Связанные Раймонд и Ренат лежали в подвале.

– Можете продолжить игру, Федор Филиппович. У меня не было выхода. Только из уважения к вам и вашей работе я их не пристрелил. Возьмите диски. Переправить их они не успели, лишь скопировали.

– Где копии?

– Их переправит в Америку Екатерина Маслицина. Я бы на вашем месте проследил ее до самого адресата, чтобы знать, кто именно должен получить их в Штатах.

* * *

Екатерину Олеговну Маслицину арестовали в Шереметьево. У нее был билет до Франкфурта, там она должна была пересесть на другой рейс до Нью-Йорка, где ее должны были встретить друзья Ахмедшина.

Двадцать пятого августа Глеб позвонил Потапчуку. Тот был удивлен.

– Как, ты еще здесь? Ты никуда не уехал?

– Здесь, слушаю музыку.

– Какую? – с досадой в голосе поинтересовался генерал.

– Замечательную музыку, Федор Филиппович. Хочу, чтобы и вы послушали. В двадцать один тридцать я вас жду.

– Ты приглашаешь меня на домашний концерт?

– Приходите.

В двадцать один тридцать генерал уже стоял у двери нужной ему квартиры. Глеб встретил его с загадочной улыбкой на лице.

– Чем обрадуешь, старика?

Глеб вертел в руках компакт-диск.

– Знаете, что это? – как фокусник, он провел компактом перед лицом генерала.

– Вагнер, наверное, – произнес Потапчук чуть раздраженно.

– Нет, – сказал Глеб, – это Верди, «Реквием» Верди.

– Ну и что из того?

– «Реквием», Федор Филиппович. Догадываетесь, кому раньше принадлежал этот компакт-диск?

– Верди сейчас в моде. Я это в газете вычитал.

– Мне подарила его вдова академика.

– Смоленского? – переспросил генерал.

– Разумеется. Последние дни меня мучила одна мысль, я пытался решить одну головоломку. Почему вы не спрашиваете какую?

– Считай, уже спросил. :

– Помните ту ночь, когда мы сидели у Горелова?

– Помню, – сказал генерал.

– На компакте записаны три формулы, на которых держится открытие, без них оно мертво.

– Три формулы? – произнес генерал, и на его лице появилось восхищение. Он с ног до головы оглядел Глеба, его взгляд замер на компакте.

– Я нашел одну строчку в дневниках Смоленского, всего одну строчку. Цитирую: «…с Моцартом может сравниться только Верди, для меня они равновелики…» Вот «Реквием» Верди, здесь три формулы – три формулы смерти. Что мне с ними делать?

Потапчук вытащил из портфеля бутылку коньяка, дрожащими руками откупорил ее и поставил на журнальный столик.

– Давай бокалы, Глеб Петрович. Выпьем и решим, что с ними делать. Хотя, думаю, ты это уже решил за меня.


home | my bookshelf | | Формула смерти |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу