Book: Азатот



Берендеев Кирилл

Азатот

Берендеев Кирилл

Азатот

Говарду Ф. Лавкрафту,

чей отрывок "Азатот"

послужил основой этого рассказа

Чутье подсказывает мне, что сила, которая правит нами, - людьми, животными, всем на свете, это сила непонятная и жестокая, и за все надо платить. Сила эта требует око за око, зуб за зуб, и как бы мы ни увиливали, и ни уворачивались, мы вынуждены подчиниться, потому что эта сила, и есть мы сами.

У. С. Моэм

Это случилось не так давно по меркам вечности, но в совершенно другой стране, отличающейся от нынешней и нравами, и образом мыслей столь поразительно сильно, что, сойдись живущий в той и нынешней странах и попробуй они поговорить друг с другом, хоть и велся бы их разговор на одном языке, не смогли бы они достучаться до сердца собеседника.

В той стране жил один молодой человек, внешне совершенно не отличающийся от прочих молодых людей, его ровесников. Если бы некто, пожелавший узнать о нем, решил взглянуть в его досье, каковое имелось на каждого жителя этой страны, то, кроме самых обыденных анкетных данных и отметок, касающихся его профессии, ничего примечательнее выведать не смог и сделал бы вывод, что он ничем не отличается от остальных.

Но это было не совсем так, как полагал бы сторонний наблюдатель....

Молодой человек жил в городе, основанном не так давно, в сравнении с древней историей его страны, городе-порте, на мелком гнилом море, где навигация длится всего лишь несколько месяцев в году, а в прочее время, частые штормы, наводнения и плавучие льды не дают кораблям прохода в узкую гавань. Некогда город был столицей страны, и тогда слава его шла впереди, и во всяком месте земли можно было слышать рассказы путешественников, побывавших в нем, и пришедших в восторг от неописуемой красоты его дворцов, фасады коих были украшены столь изысканно, что казалось невероятным, будто руки человеческие создали их, а внутренние покои наводили трепет на всякого, удостоившегося чести побывать в них; и даже чугунные решетки, что окружали дворцы, охраняя их от простонародья, и те не могли не вызвать подлинного восторга. А еще славился город своими фонтанами, чьи каскады так и манили в полуденную жару свежестью ниспадающих брызг и дивной красотой золотых статуй, извергавших струи воды.

Но не во всякое время приезжали в тот город путешественники, лишь поздней весной да ранней осенью, когда позволяло море и климат, царствующий в городе. Лето в тех краях было коротким, но злым и жарким и множества насекомых наполняли воздух, а от бесчисленных каналов города поднималось тяжкое зловоние затхлой воды, а долгая зима ослепляла жгучими морозами, длившимися месяцами напролет и превращающими море в ледяную пустыню, с которой мертвый ветер гнал и гнал мириады острых кристаллов замерзшей воды.

Безумный император построил этот город, жаждая доказать и себе и миру, что он величайший правитель и выдающийся воин, а для этого выстеливший долгую дорогу к болотам, окружавшим море, торной гатью из павших в пути солдат собственной армии. Сказывали, что в незапамятные времена на месте этого города среди болот, стояло иноземное поселение, жили в котором рыбаки да охотники. Ничем не примечательный поселок изредка навещали купцы с севера и юга, встречались друг с другом, обменивались товарами и отправлялись назад, так же, как и прибыли, сухим путем, ибо море то было мелко и зловонно, и не считалось возможным пользоваться им как новым трактом. И лишь безумный император, повелевший построить город в зловонной тине топких берегов, объявил его портом - воротами в его страну, для всех торговцев и путешественников окрестных земель.

Когда солдаты безумного императора прибыли в те места, где повелел он построить город, поселка рыбаков да охотников давно уж не было. Как не было ни одного свидетеля тому, что он существовал в иные времена, никто не помнил о нем, лишь редкие предания, передаваемые из уст в уста, стариками из соседних деревень и сел, говорили о том поселении. Но не говорилось в тех преданиях о конце поселка, что будто в одночасье исчез со всеми жителями. Неведом был конец его: то ли мор прошел, то ли войска, а может, жители его, не в силах более терпеть свинец туч и жижу болот собрались враз и убыли в неведомые дали, бросив все нажитое, оставив поселок вечной приморской топи.

Новые жители, поселившиеся на древних болотах, ничего не знали о сгинувшем поселении. Они жили, занимаясь обыденными делами: ремесленничали, торговали, осушали бесчисленные болота, возводили дворцы, чье неземное великолепие будет славиться в веках, а между делами играли свадьбы и воспитывали детей, а те росли, взрослели и старели, возвращаясь прахом, как и родители их, в топкую землю, из которой, согласно преданию, когда-то вышли. Со временем они привыкли к этому городу и уже не замечали ни тяжелых миазмов, поднимающихся с каналов, ни ледяной зимы, ни удушающего лета.

И потому, что воздух был удушлив, разъедал легкие и мутил мозг, а почва податлива, море всегда было готово излить на город наводнение, а берега предательски пасть под напором стихии, люди со временем стали равнодушны к себе. Они пленялись красотой дворцов, что построили их предки, жизнями заплатившие за прихоть императора именовать столицу "прекраснейшей", но забывали о собственных домах и жизнях. И не редко случалось так: путешественник, насытившийся величием и уставший от помпезности барочных построек столицы, отвернув голову от небесных куполов храмов и мрамора колонн, приходил в ужас, преследовавший его потом долгое время. Ибо прямо по соседству с дворцами и парками, огражденными изысканной чугунной решеткой, на другой стороне улиц лепились друг к другу убогие, мрачные серые дома с черными окнами и провалами подъездов, где во дворах не росло ни единого дерева и никогда не слышался детский смех, а всякий громкий голос, бессчетное число раз повторяясь и искажаясь темными стенами, нависавшими над дворами, обрушивался воем и стонами на осмелившегося громко заговорить человека.. Лишь изредка его улицы оглашались голосами и смехом то были голоса и смех путешественников из дальних краев и земель. Сам же город угрюмо молчал, не слушая чужих радостей, бездушный к чуждому веселью.

Молодой человек, тот самый о котором пойдет речь, родился и вырос в этом городе. Однако, родители его некогда приехали из дальнего пригорода на заработки и осели в нем. Жизнь в городе не принесла им счастья, тот труд, что кормил их, лишь давал им возможность не умереть с голоду и иметь крышу над головой, а о большем они лишь изредка, оставаясь в одиночестве, мечтали; пока ядовитые миазмы каналов не проникли в их сердца и навек не остановили их.

И он остался один - выпускник школы, только начавший познавать жизнь и, оглядываясь, находить в ней все новые и новые неизвестные ему черты и меты. Он поступил в прославленный университет и учился в нем самозабвенно и беспощадно по отношению к себе, находя в том единственное утешение и спасаясь от безысходности. Город угнетал его, а стены унылых домов давили на него, прижимая к земле, он так и не смог притерпеться к ним, ибо родители его не имели той закалке, что надо было пройти, дабы жить в городе и не замечать его мертвенной пустоты. Не имел ее и он. И спасение свое находил в мечтах.

Он жил в крохотной комнатке, окнами выходившей во двор. Туда, где царили вечные сумерки, и куда в тупом отчаянии смотрели черные провалы других окон. В том городе улицы не освещались фонарями, кроме тех редких мест вкруг дворцов и парков, и долгими вечерами лишь тусклые окна угрюмо серых домов освещали запоздалому путнику дорогу домой.

Со дна этого двора-колодца, а молодой человек жил на втором этаже, можно было увидеть лишь стены да окна, окна да стены, уходящие насколько хватает глаз, ввысь, и разве что иногда, если почти вылезти из окна наружу, - крохотные звезды, изредка прорывавшие свинцовый небосвод. И так как молодой человек чувствовал каждое мгновение давящую тяжесть окружавших его стен, он привык, возвращаясь вечером с работы - тупой и однообразной, что сегодня, что спустя двадцать лет - высовываться из окна, чтобы краем глаза увидеть нечто, не принадлежащее городу и миру.

Оставшись один, он поставил свою кровать у окна, под самым подоконником и, засыпая, провожал глазами медленно, незаметно человеческому глазу, плывущие по небосводу звезды. Он не знал их имен, тех, что дали им жители Земли, а потому одаривал их теми, что создавал для них пока глаза не скрывались за отяжелевшими веками. И всякий раз, укладываясь спать, приветствовал их как единственных друзей в сером холодном городе, называя каждую по имени и приветствуя с искренней сердечностью. А звезды беззвучно проплывали мимо, сияя все ярче, казалось, опускаясь все ближе к Земле, к окну, у которого стояла кровать молодого человека. И он мечтал о них, как возлюбленный мечтает о невесте. И всякий раз, вернувшись домой, с нетерпением ждал времени, когда сготовится скудный ужин, чтобы, наспех проглотив его, идти к окну и, укладываясь в кровать, вновь помечтать о далеких мирах, обращавшихся вокруг неведомых звезд, порой едва различимых в океане небосвода.

И вот однажды, одной зимней ночью, когда его веки уже закрывались, он увидел нечто такое, о чем когда-то втайне мечтал, но не смел признаться в своих мечтаниях. Его давние грезы сами явились пред ним: в ту ночь, одолев почти бездонную пропасть, вожделенные небеса, спустились к окну молодого человека, смешавшись с воздухом его комнаты, изгнав смрад унылого города и заполнив крохотное пространство помещения ароматом бескрайних полей и лугов, березовых рощ и дубрав, прозрачных озер и рек, шумно катящих свои воды в неведомые края.

В его комнату явились непокорные потоки фиолетовой полночи, посверкивающие золотыми крупицами мгновений, шум океана, неисчислимое число лет влекущий седые валы к далеким землям, на которых никогда не ступала нога человека, влился из окна и позвал его в те края, где осмеливались останавливаться лишь морские нимфы, дабы полюбоваться на фьорды, послушать вековечный шум прибоя, то шепчущего, то рокочущего меж изрезанных скал и вдохнуть удивительных запах, доносящийся с могучих дерев, росших на большой земле, куда даже им нет торной дороги.

Молодой человек увидел разом сотни миров, спустившихся к нему с фиолетовой полночью, узрел их неземные красоты и почувствовал удивительные благоухания, названия коим не сыщется в человеческом словаре. Вострепетало сердце его, исполнившись неописуемой радости от увиденного. А бесшумная, беспредельная стихия уже объяла мечтателя и унесла его прочь, оставив в унылом городе лишь неподвижно лежащее тело, с открытыми глазами, устремленными к небу, а потом много дней, которые невозможно исчислить земными календарями, небесные потоки нежно и ласково обнимали его и несли к мечтам, о которых давно позабыли жители города, и помнил и грезил которыми только он один.

Нежные руки уложили его на шелковые травы неведомых берегов, там, где рядом едва слышно плещется говорливый ручей, и дремлют лотосы, навевая теплым своим ароматом сладостные видения, приносящие покой и умиротворение в издерганную душу. Кто знает, сколько проспал молодой человек на том берегу, вдыхая аромат лотосов, просыпаясь на краткие мгновения, чтобы заглянуть в их звездчатые чаши. Блаженная улыбка появлялась тогда на его пересохших губах, он вздыхал полной грудью, поворачиваясь на мягкой мураве, и засыпал снова, видя прекрасные сны, исчезавшие подобно дуновению легкого бриза и наплывавшие снова, исполненные новых чудесных видений.

Однажды он проснулся, почувствовав, что голова его не клонится на шелковые травы, а глаза не слипаются под тяжестью век. Тогда он поднялся, легко, пружинисто, ощущая необыкновенный прилив бодрости, готовый встретить чудеса, и огляделся по сторонам, решая, что ему делать дальше.

Невдалеке он увидел дорогу, что шла, разрезая дубраву, в неведомые края, другою же стороною уходя куда-то по течению реки и скрывалась за речным меандром. Дорога была торной, но редко используемой, покрывшейся кое-где проплешинами чахлой травки. Выйдя на нее, молодой человек долго решал, в какую же сторону следует ему направить свои стопы, пока не услышал невдалеке девичий смех и не увидел дриад в серебристо зеленых одеяниях, что с весельем и шутками устремились к нему из-под низкой кроны стоящего на пригорке дерева. Смеясь, окружили они молодого человека, и одна из дриад, чей взор показался ему проницательным и оттого печальным, положила ладонь на его лоб и произнесла неведомые слова, музыкой прозвеневшие в ушах молодого человека, а затем показала рукой вдаль, вниз по течению реки, и при этом она улыбалась, а из глаз ее готовы были политься жемчужины слез. Через мгновение она исчезла среди своих товарок, скрылась, неотличимая, в вихре хоровода, и молодой человек растерянно поворачивался в разные стороны, пытаясь снова перехватить ее взгляд и не спутать с другими, но ему этого никак не удавалось. Дриады запели песню на неведомом языке, не понимал он этой песни, хоть и заслушался ею, и лишь одно слово осталось ему, вспыхнувшее, точно путеводная звезда и слово это было именем, необычным именем, которого не слышал он раньше: "Мулиэра". И тотчас же, едва произнес он это имя, как враз разомкнулся и исчез хоровод, скрылись дриады, а молодой человек остался один с удивительным именем в сердце. И он двинулся вниз по реке и повторял его, вдыхая аромат лотосов в такт своей спешной ходьбе: "Мулиэра, Мулиэра, Мулиэра".

И с этим именем на устах он проснулся. Время его сна вышло, как странно, что прошла всего лишь ночь, а не долгие дни и недели, наступило утро, и молодому человеку надлежало идти исполнять свою работу, коей обязан он был публично гордиться, и почитать давших ему эту работу людей, а так же правителей города, за все заслуги, реальные и мнимые. И он работал в тот день так, как никогда прежде, и легкая улыбка витала на его устах, вызывая в коллегах по работе тайные искры зависти и раздражения, - не принято было в том городе улыбаться без нужды и без повода. А едва окончилась работа, поспешил он домой и, проглотив скудный ужин, которого не заметил, вновь оказался в постели под звездами и с нетерпением стал ждать нисхождения сна.

И сон явился ему. Он снова стоял на позабытом тракте кое-где покрывшимся зелеными проплешинами травы и видел вдалеке, за холмом, крохотные колокольни далекого города, к которому он спешил. Река близ дороги заметно разлилась и стала шумной и бурливой, с омутами и водоворотами. По ней, минуя опасные места, неспешно двигалась лодка, закрытая палантином, с рулевым и двумя гребцами, слаженно двигавшими ее к тому месту берега, близ которого остановился молодой человек. Лодка подплыла, рулевой вежливо поклонился молодому человеку и пригласил его на борт.

У молодого человека не спросили ни платы за проезд, ни конечного места маршрута, ни того, как попал он на эту дорогу, точно рулевому и так все известно было. Когда же молодой человек, удобно устроившись на подушках под навесом, спросил рулевого, тот в ответ улыбнулся и рассказал удивительную историю. Оказывается, его и двух его людей, - а рулевой был начальником стражи девятых врат города, - послал с лодкою верховный мудрец, прочитавший в книге судеб о появлении незнакомца в том самом месте, где они его, молодого человека, и обнаружили. Рулевой привык к подобным пророчествам и нисколько не удивился, когда, добравшись до указанного места, увидел молодого человека в странном одеянии, растерянно смотревшего на подплывающую лодку. Немало подобного рода поручений случалось за его долгую жизнь, сказал не без тайной гордости рулевой, что так или иначе оказывались связаны именно с ним и его деяниями, и сказав это, приказал отправляться в обратный путь.

Лодка легко повернулась и поплыла по течению и через некоторое время достигла уже пределов города, отмеченных высоким арочным мостом, на коем по всему пролету были расставлены светильники из чистого золота, украшенные яшмой и нефритами, и блестевшие на солнце. По мосту взад и вперед сновали пешеходы, не останавливаясь и на мгновение, чтобы краем глаза ухватить непередаваемую красоту моста, видно, они были привычны к ней и не видели в ажурных конструкциях моста чего-то поразительного, что надолго привлекло внимание проплывавшего внизу молодого человека. И в этом они по-своему оказались правы, ибо впереди молодого человека ждало куда больше чудес. Город, в который он вплывал по полноводной реке, чьи берега утопали в лотосовых зарослях, источавших пряный сказочный аромат, о, город этот был столь прекрасен, что сравнить его с оставленным позади, молодой человек никак не мог, более того, прежде восхищавшую его красоту дворцов и фонтанов родного города ныне посчитал бы оскорблением простершегося вкруг него великолепия.



Город, имя которому было Рошанна, открывался молодому человеку в своем великолепии постепенно, неторопливо, с достоинством города, знающего свою притягательную красоту и делящегося ей по мере того, как первые впечатления утихнут, а сердце сможет принять новые красоты. Глазам молодого человека открывались дворцы с резными колоннами и витыми пилястрами, с фронтонами, украшенными изображениями неведомых животных и растений, с арочными сводами и прозрачными куполами, над коими возносились скульптуры неизвестных богов и героев. Древние замки, чьи поросшие вековыми мхами камни помнили минувшие тысячелетия, возвышались над городом, этаж от этажа сужаясь, возносились на немыслимую высоту; окруженные зубчатыми стенами, донжоны, подобные горящим свечам взмывали в небесную синь, заканчиваясь золотыми шпилями с флюгерами и вымпелами, бесконечные ряды уходящих друг в друга кокошников заменяли им крыши; казалось, что замковые строения столь легки, что малейшее дуновение ветра вознесет их в небеса, куда с такой неистовой силой они устремлялись. Молодой человек едва успевал вертеть головой, впитывая красоту окружавших его строений, и почти не слушая пояснений рулевого. Дворцы сменялись парками, нисходящими к самой воде; он видел, как в парках играют солнечные лучи в струях множества фонтанов, а вокруг них, среди высокой травы, резвятся дети, он слышал радостные крики и восторженный смех, и к удивлению своему не видел ни единой ограды, что указывали бы границы парков, точно в них не было ни малейшей необходимости. А лодка все плыла дальше, и парки уже сменялись городскими кварталами: то маленькими домиками, стоявшими у воды, то высокими строениями-зиккуратами, украшенными витражами, ажурной ковкой и резными портиками. Он видел храмы, чьи витые луковичные купола, украшенные множеством драгоценных камней, - сапфиров и яхонтов немыслимых размеров, вплавленных в теплую платину, - сияли на солнце мириадами огней, и томно мерцали, когда редкие кучевые облака закрывали солнце. Вкруг каждого храма был сад с неизменными лотосами и пирамидальными тополями, закрывавшими дальние пределы и, изредка, поразительной красоты и достоверности резьбу на стенах молельных домов, повествующую о славных победах далеких времен, о быте давно покинувших мир жителей города, о дальних походах и мудрых деяниях правителей города.

Незаметно лодка причалила к ступеням, спускающимся с высокой набережной к самой воде; молодой человек не сразу понял, что его путешествие подошло к концу. Рулевой помог перебраться ему на твердую землю и показал на скромный двухэтажный дом, заросший яблонями, грушами и еще какими-то неведомыми на земле деревами, чьи плоды источали тонкий аромат, напомнивший молодому человеку о далеком детстве. На душе у него сделалось легко и покойно, он обвел глазами дом и почувствовал, как ему хочется войти в него, пройтись по комнатам, посидеть у окна, глядя на лениво плещущие воды реки и на корабли и лодки, заполнившие ее спокойные воды, между делом перебрасываясь с хозяином дома фразами ни к чему не обязывающей беседы; молодой человек почувствовал внезапно, что в этом доме его ждут, как самого дорогого гостя.

Указав рукой на дом, рулевой сказал, что здесь и живет верховный мудрец, предсказавший его появление на заброшенном тракте. Едва он произнес эти слова, как дверь в доме распахнулась, явив на пороге старца в белых, под стать власам, одеждах, с дружеской улыбкой начавшего спускаться по широкой лестнице. Подойдя, он сердечно поздоровался со всеми, отметив особо молодого человека и обратившись к нему по имени, поблагодарил рулевого, пожелав славной службы ему и тем, кто пришел с ним. Лодка отплыла и, повинуясь могучим взмахам гребцов, быстро скрылась за меандром реки. А старик широким жестом пригласил молодого человека в дом, усадил за щедрый стол, заставленный удивительными яствами, вкуса коих гостю сравнить было не с чем, столь прекрасными они ему казались. За столом молодому человеку прислуживала молоденькая улыбчивая горничная, чей голос звенел подобно колокольчику; глядя на нее, молодой человек снова подумал о том, сколь же непохожи жители этого города на тех, кого он оставил по то сторону сна.

Когда молодой человек отобедал, старик, с неизменной улыбкою наблюдавший за ним, пригласил молодого человека следовать в сад по мощеной розовым гранитом дорожке, через минуту приведшей их к маленькому домику, что предназначался для гостей верховного мудреца. К их числу старик отнес и своего спутника. Он провел молодого человека по всем коридорам и комнатам домика и пожелал, чтобы тот гостил в нем столько, сколько пожелает, и располагал бы своим и его, верховного мудреца, временем в меру своих намерений и устремлений.

Пока старик показывал сад молодому человеку, невдалеке хлопнула калитка, и в саду появились новые люди: молодая пара - юноша, немногим старше двадцати и девушка, его ровесница. И едва молодой человек взглянул на нее, как у него остановилось сердце.

А старик остановился и, подозвав пару к себе, представил обоих своему гостю: его дети - старшая Мулиэра и младший Палеон. Девушка застенчиво взглянула молодому человеку в глаза и тотчас же вспыхнула как маков цвет и залилась румянцем и потупилась, не решаясь ни подойти, ни покинуть сад. Она так и стояла в стороне до тех пор, пока старик не обратился к Палеону и не пригласил его следовать в дом, оставляя молодых наедине.

Минута не истекла, а они уж говорили как самые близкие знакомые. Говорили обо всем, о чем только могли вспомнить и спросить, взволнованно и спешно, точно боялись не успеть наговориться за отведенное солнцем время. За время этой беседы молодой человек узнал, что собеседница многое знала о нем самом, услышанное из недавних рассказов отца, и то, что поведал Мулиэре отец о его жизни в ином мире, странным образом сблизило с девушкой, ибо она уже приняла его, такого, какой он есть и, приняв, ничего не просила взамен. Она знала многое не только о нем, но и о мире, в котором он жил и живет вне сна, о "Сумрачном мире", как сказала девушка, повторяя слова отца, и молодой человек не мог не согласиться с ней. А, согласившись, попросил рассказать о себе.

Но в тот раз ему не суждено было услышать ее историю, ибо Мулиэра, внимательно на него взглянув, сказала, что он уже просыпается, и, торопливо попрощавшись с ним, поцеловала в щеку, - точно облако скользнуло по коже. В сей же миг молодой человек оказался в утре нового дня на своей постели в городе его родного мира, того, которому дадено имя сумрачного, в городе, которого он бежал эту и предыдущую ночи.

Ему давно уже пора было идти на работу, но он все медлил, вспоминая дивный сон, пришедший к нему этой ночью и с пробуждением унесший, Мулиэру, с которой его познакомил великий мудрец, и ее отца, и брата, сожалел, что не может все время быть вместе с ними, и, одновременно, досадовал на свою нерасторопность: не успел он в последний миг заключить Мулиэру в объятия и коснуться ее губ. Единственная мысль утешала его о том, что все еще впереди, все повторится, стоит ему вернуться с работы и погрузиться в долгожданный сон. И с ней молодой человек с небольшим опозданием пришел на место своей службы, вызвав неодобрение старших коллег, и делал дело свое механически, не задумываясь, мыслями пребывая в далекой Рошанне. А едва прозвучал сигнал к завершению дел, со всех ног устремился домой.

В новом сне он, как и прежде, очутился в том самом месте, где расстался со сном предыдущим, - как раз на средине пути между домиком для гостей и обиталищем верховного мудреца, а, оглядевшись по сторонам, сразу же увидел спешащую к нему Мулиэру. Тотчас же молодой человек бросился навстречу ей, заключил в объятия и исполнил, наконец, то, о чем мечтал поутру, досадуя на свою робость и нерешительность.

Позже, значительно позже, предначертанная неизбывная страстность, бросившая их в объятия во все сметающем и все оправдывающем порыве, немного утихла, остыла, нет, не остыла, скорее, насытилась, перешла в иное качество и дала им возможность уже без мучительного, жадного блеска в глазах взглянуть друг на друга, просто почувствовать окутавшую их близость и, почувствовав, насладиться самим фактом существования ее. Всё это случилось в домике для гостей: он гладил белоснежные волосы Мулиэры, разметавшиеся по подушкам, а она, устроившись на плече молодого человека, водила указательным пальцем по его груди и тихо шептала, перемешивая воспоминания с мечтами.

- Знаешь, - Мулиэра назвала его ласковым именем, от которого сладко заныло сердце, и расправила складки простыни на груди, и жест этот показался молодому человеку удивительно домашним, каким-то по-особенному уютным, точно он всегда мечтал вот так вот находиться подле Мулиэры и гладить ее по волосам, а она в ответ бы говорила о чем-то и изредка поправляла складки на простыне, - знаешь, мой отец непременно поможет нам, я совершенно уверена, что он найдет выход, и нам не нужно будет все время разлучаться. Ну, разве что иногда, - она улыбнулась, и он улыбнулся вслед за ней. - Сейчас по нашему миру путешествует лишь твой разум, облаченный в фантомное тело, но мой отец знает, как совершить не только духовное, но и телесное перемещение твоего истинного "я". Когда я была маленькой, много лет назад, - сказала она с непосредственностью молодой девушки, - он сделал это по просьбе самого князя, за что и получил в награду наш дом. Мне не дозволялось в то время заходить в комнату, где отец готовится к путешествиям и совершает их, предсказывает или творит заклинания, но в тот раз я все же пробралась к замочной скважине, тихо как мышка, и наблюдала за всем происходящим. И кое-что, переняла у него, еще до того, как отец начал меня учить - ведь наш род славится сновидческими умениями. У меня пока еще плохо получается, у брата куда лучше... знаешь, я иногда завидую ему. У него все выходит так просто и легко. Особенно ему даются путешествия во снах, одиночных или в качестве проводника для только начинающего постигать азы этого мастерства. Да, как проводнику ему цены нет. Надо будет сказать Палеону, чтобы он помог проводить тебя в мир Истриса, нам обязательно надо будет побывать там... просто у меня одной не хватит сил на это, тут нужен брат. Я возьму с него обещание, что он не будет подглядывать, - и Мулиэра звонко рассмеялась. - Он славный сновидец, думаю, и ты скоро будешь таким.

Молодой человек очень надеялся на это. Отец и брат Муриэры в тот же день, когда у влюбленных хватило сил разлучиться друг с другом, принялись обучать его основам сновидчества, искусству, которому он случайно начал обучаться сам; теперь же, под руководством опытных наставников, молодой человек мог методично и целенаправленно совершенствовать удивительное умение. Уроки продолжились и на следующий день и через день и через неделю, а к окончанию месячного срока - периода совсем небольшого для освоения азов сновидчества - он смог уже без посторонней помощи и вмешательства, отправляться вместе с возлюбленной в те неведомые края и земли, что отстоят бесконечно далеко, но столь же удивительны и прекрасны, как и Рошанна, и, может быть, еще прекраснее, - ведь неведомые края всегда кажутся таковыми, - но только совсем чуть-чуть, так, что, попав туда и осмотрев все, на что хватало сил восхищаться, можно было немножко соскучиться и вспомнить о возвращении в дорогую его сердцу Рошанну.

Так они побывали в Истрисе, мире кристаллов, чьи земли рождают лишь многогранное, строго выверенное математическое великолепие самых разнообразных цветов, форм и размеров, от карликов, едва различимых взором, до гигантов, охватить которых взглядом можно лишь издалека. В этом мире кристаллы то вырастали из земли подобно деревам, то колкой щетиной стелились по земле, то выпирали могучими холмами, громоздясь на невообразимую высоту и отражая свет далекого солнца своими темными и светлыми краями. Аметист или изумруд, рубин или берилл, александрит или топаз, - каких только камней не было в этом мире, и каждый, из встречавшихся им, был хотя бы чем-то отличен от тех, что они видели прежде. А еще им довелось побывать в Шиффу, где туземцы поклоняются великому древу Ковсал, что растет уже неизмеримые века и столетия, и никто не помнит, когда же оно появилось на свет или хотя бы когда оно было молодым. Цветет это древо, раскинувшее стволы свои и кроны на десятки верст вокруг, раз в пять лет, а едва оно зацветет, то верховные вожди и жрецы дерева, покрыв тела свои обрядовыми одеждами и совершив древние обряды очищения от дурных духов и мыслей, восходят на ветви его и приносят семя свое в цветы, что подобны по форме своей женскому лону. И вскорости древо Ковсал уж плодоносит, и плоды эти - дети странного союза - раскрываются все разом в тихий безветренный вечер, и из плодов выходят небесноликие девы с прозрачными крылами, что живут лишь одну эту ночь и всю ночь до самого рассвета, опаляющего их душу и убивающего нежное тело, поют сладкозвучные песни, славя мир, в котором им довелось появиться на свет и луну, что касается их бледным своим сиянием и древо Ковсал давшее им быстротечную жизнь. А после побывали влюбленные путешественники в мире Аиске, где лишь ветры да пески на многие и многие мили вокруг, да знойные скалы, на которых играют ветры свои дивные мелодии, каждый ветер - свою, и прекрасные и удивительные мелодии эти невозможно ни повторить, ни напеть.

И еще во многих мирах, имен которых и не вспомнить было, побывали молодой человек и возлюбленная его Мулиэра, во многие вселенные забирались они, дабы лицезреть красоты их, но лишь одного мира избегнули. То был центр всего сущего, самого мироздания, мир, из чрева которого вышли все миры и вселенные, что есть и что будут, а центр тот - крохотная планетка, вращающаяся вкруг желтой звезды на окраине неведомой галактики. И причину, по которой не решились они посетить этот мир, не могла не рассказать Мулиэра. Ведь в одном из городов на этой планетке, подобных другим, что во множестве разбросаны по материкам и континентам, древнем, позабывшем свои года, спит султан демонов Азатот. Он спит долгие века и тысячелетия в гранитной усыпальнице, у входа в которую стоит безмолвная стража, стерегущая его покой. Спит Азатот в хрустальном гробу и изредка шевелится во сне, и всякое его пробуждение на самое малое мгновение в этот миг - беда и горе для жителей всей той земли: ураганы и землетрясения, обвалы и извержения, рождаются пробуждением Азатота. От единого дыхания султана на свет вырываются малые демоны, невидные взору человеческому и разлетаются от закрытого хрустального гроба прочь, по всей земле и по всем мирам и вселенным, и короткую жизнь свою проводят в неутомимом стремлении насытить бездонную свою утробу чужою кровью и болью. И идут и идут избранные из всех народов, населяющих тот болезненный мир, ко гробу хрустальному и несут к нему свои жизни и свои души, чтобы не разлетались бы демоны по всей земле и по всем землям, и не проснулся бы их султан Азатот и во сне доставляющий им без меры бед и страданий.

Сказывают, что некогда, в столь далекие времена, когда множества миров и вселенных не было и в помине, три величайших колдуна и три величайших колдуньи смогли напустить сон на Азатота, бессонные свои дни и ночи проводящего во гневе и ярости, сокрушающего миры и вселенные одной лишь безумной злобой своей, и закрыли его наглухо в хрустальном гробу, и соорудили над ним тяжелые гранитные плиты усыпальницы, и поставили у входа недреманную стражу. С тех незапамятных пор спит Азатот. Но и сон его страшен и бедственен, можно ли удивляться тому, что даже память о тех ужасных временах, когда Азатот бодрствовал, не пожелала сохраниться для грядущих поколений.

Эту историю рассказала молодому человеку Мулиэра и просила быть своего возлюбленного всегда острожным и предусмотрительным, дабы не спускаться к нижним пределам, к центру мироздания, пускай, и мысли об этом путешествии не имеет он. С охотой пообещал ей молодой человек не спускаться к нижним пределам и, едва пообещал он это, как вновь, в который уже раз, почувствовал, что просыпается, и поспешил попрощаться со своей возлюбленной. А по пробуждении, увидев сумрачное утро за окном старого темного дома, тотчас же вспомнил, что говорила ему Мулиэра об Азатоте и бесчисленных слугах его, ждущих в безмолвии пробуждения своего правителя, чтоб, как и прежде, на заре истории, сопровождать всюду безумного султана, сея ужас и бедствия на бесконечных просторах новых и старых вселенных. Вспомнил он и о множестве тайных агентов этих слуг, что, приняв облик и переняв привычки любого из смертных существ на любом из миров, рыщут и рыщут беспрестанно, дабы сыскать тех трех колдунов и трех колдуний, что заточили Азатота в хрустальный гроб: с их страшной смерти начнет султан демонов свое правление.



Вспомнил молодой человек все предостережения Мулиэры, и тихим ужасом наполнилось его сердце. С печальными мыслями отправился он на свою работу. Вновь опоздал он и вновь был рассеян - эти новые его странности, внезапно появившиеся, уже вызвали среди коллег по работе немало враждебных толков. Много двусмысленных мерзостей, откровенной лжи и навета в свой адрес услышал молодой человек, прислушиваясь к разговорам тех, кого он считал прежде своими товарищами. Но он не стал отвечать злым словом в ответ на недоброе, старался не замечать язвительных замечаний и откровенных издевок, не обращал внимания и на враждебность, сквозившую во взгляде едва ли не каждого, и встречал ее безмятежной улыбкою, которая, как говорила Мулиэра, так ему шла. Но от этой улыбки только мелочнее и злее становились те, кого он совсем недавно именовал своими товарищами, и мелочнее и злее становились их слова в его адрес. А в тот день как раз вызвал молодого человека к себе старший начальник посреди рабочего дня, долго молча суровым взором смотрел на вошедшего и, наконец, так и не дождавшись от молодого человека должного трепета, вручил ему приказ об увольнении и потребовал в сей же час освободить рабочее место.

Молодой человек и опечалился и утешился разом. Он прекрасно знал, что в этой стране без работы остаться почти невозможно, ибо каждого, кто под тем или иным предлогом пытался от нее увильнуть, неизбежно находили и заставляли трудиться в местах, считавшихся позорными, люди тайного приказа правителя этой страны. Каждый человек обязан был чувствовать себя в долгу перед правителями, которые не покладая рук, заботятся о применении всяким человеком его умений и знаний, где бы тот человек ни проживал, значит, и его безработным не оставят: к молодому человеку придут и потребуют незамедлительно выбрать новую работу из предложенного списка профессий, что поплоше; если его еще раз уволят, список будет и короче и печальнее. Придти должны не сегодня-завтра, ведь старший начальник обязан сообщить об увольнении в тайный приказ. Известно было, что если он по какой-то причине не успеет донести, сослуживцы или подчиненные немедля сделают это сами, а для любого влиятельного лица движение помимо его воли очень опасно. Ведь каждый человек в его стране хоть и живет скудно, но всегда с оглядкой на тех, кто в силу обстоятельств стал и беднее и бесправнее его. Оказаться таковым легко, коли совершить предосудительный проступок, к примеру, не сделать того, что приказывает старший или, тем паче, человек из тайного приказа, или дать повод сослуживцам донести о непочитании богов и героев страны, что совсем скверно: о судьбе людей, обвиненных в непочитании, старались не говорить вслух.

Всякий человек в той стране боялся ближнего своего, ибо мог вознестись за его счет на более высокую ступеньку, низвергнув последнего, а ближний в свою очередь - мог отплатить той же монетой. Подобные деяния не только не осуждались, напротив, всячески поощрялись правителями страны и служили примером для подражания. Именно о подобной возможности вспомнил молодой человек, когда шел в одиночестве по пустынной улице, освещенной тусклым послеполуденным солнцем, - в середине рабочего дня город словно умирал, оживая по вечерам, да, после недолгого сна, рано утром, а после опять погружался в свой летаргический сон.

В этот момент по улице города, легко шелестя шинами, проехала черная легковая машина, поравнялась с молодым человеком, и водитель приказал ему сесть. Молодой человек повиновался беспрекословно, неповиновение только повредило бы ему, он забрался на заднее сиденье, и машина повезла его в центр города, к черным монолитам зданий, упиравшихся вершинами в седые небеса; в домах этих не было ни единого окна, выходившего на улицу, только голые стены уходившие на десятки метров ввысь, облицованные темным гранитом.

Его долго вели по глухим коридорам одного из темных зданий, молодой человек спускался по лестницам, поднимался на лифтах, казалось, здание тайного приказа не имеет конца, и блуждания его никогда уже не закончатся. Молодой человек следовал за привезшим его водителем, чувствуя спиной безмолвное присутствие второго спутника, всю дорогу до здания сидевшего рядом с ним, но не сказавшего ни единого слова, ни тогда, ни сейчас, тот второй шел так тихо, что шума шагов его молодой человек не слышал, но оглянуться, чтобы проверить свои тревожные ощущения, - а ему казалось, что второй страж идет за ним шаг в шаг, - сколько ни старался, не мог. Голова его опустела, мысли боялись посещать ее в этот миг, молодой человек уже перестал замечать пройденный путь, казалось, в этом здании все лестницы одинаково пустынны и тусклы, а все коридоры одинаково глухи и так же безлюдны, а во всем комплексе находятся лишь они трое. И только одна мысль тревожно бередила покой бесконечного путешествия, убаюкавшего сознание, одно слово тревожно стучало в виски, один вопрос: "сейчас? сейчас?".

Путешествие закончилось, когда молодой человек менее всего ожидал этого, он успел привыкнуть к нему, как привыкают к неизбежному: шофер резко остановился перед одной из дверей-близнецов невольно поежившись от холода, - должно быть, они опустились в подземную часть здания, - и резким движением распахнул ее. В тот же миг молодой человек получил чувствительный тычок сзади и буквально влетел в крохотную неосвещаемую камеру, размерами не больше уборной. Позади загремела дверь, запираемая на запор, послышались удаляющиеся в неизвестность шаги, и тишина всей своей многопудовой тяжестью обрушилась на узника.

Сколько времени провел он в камере неизвестно, в темноте смена часов ощущается совершенно иначе, нежели на привычном дневном свете, да и мысли молодого человека были заняты совершенно иным: он искал выход из создавшейся ситуации и причину ее, но не находил ни того, ни другого. Несколько раз за время своего заключения ему казалось, что он слышит шаги, молодой человек вскакивал на ноги и, неловко выставив вперед руки, приникал к холодному металлу двери, но была ли то невидная стража, совершавшая обход или всего лишь слуховая галлюцинация изводившая его мозг, с уверенностью сказать было нельзя.

Наконец, дверной запор загремел, и дверь распахнулась. Двое стражей в темной форме, неуловимо похожие друг на друга, как могут походить люди, долгое время несущие службу вместе, вывели его из камеры и повели куда-то. Молодой человек снова шел по безлюдным коридорам, спускался по лестницам и поднимался на лифтах. Кажется, они все же вышли в ту часть здания, что расположена над землей, но принять подобное допущение он не решался, да и не слишком долго задумывался над ним.

Дорогою стражники молчали, видно, разговоры в пути не дозволялись. Процессия двигалась медленно, молодой человек едва переставлял ноги, точно столетний старик; впрочем, в эти минуты он и чувствовал себя столетним стариком. Когда его ввели в полутемный кабинет, освещенный лишь одной настольною лампой у дальней стены, усадили на табурет, намертво привинченный к полу в двух метрах от стола, и нацепили на ладонь левой руки какой-то датчик, он, вопреки всему, ощутил облегчение: и это путешествие подошло к концу.

За столом сидел человек и что-то писал; разобрать его лицо, утопающее в густой тени над световым пятном, невозможно было. Некоторое время еще он сидел над бумагами, продолжая что-то писать и сверять написанное с прежними записями, при этом фигура человека не двигалась, нервно перемещались перед ней лишь руки, берущие бумаги со стола и откладывающие их в сторону, снова берущие и откладывающие, берущие и откладывающие.... Наконец, он отложил последнюю бумагу, и, придвинув к себе новую папку, раскрыл ее, вынул лист и стал задавать вопросы. Поначалу они были несложные: имя-фамилия, род занятий; молодой человек отвечал старательно, почти не делая пауз после фраз сидящего за столом, хотя и испытывал поминутно приступ дрожи во всем теле. Но затем вопросы пошли иного свойства: курит ли, покупает ли газеты на улице или выписывает, часто ли смотрит телевизор по вечерам, вступает ли в споры с сослуживцами, хватает ли ему жалования, и еще многие другие, не переставая, без перерыва. И в самом конце пошли совсем уж странные: как он себя чувствует по утрам, после пробуждения, снятся ли ему сны, часто ли он просыпается по ночам, могут ли сны вызвать у него смех или слезы, и часто ли, прочитав книгу, он воображает позднее себя ее главным героем. Молодой человек прилежно отвечал, стараясь дать исчерпывающий ответ на каждый вопрос, не спеша, но и не делая долгих пауз. Более всего его пугало то, что сидевший за столом засекает время, прошедшее между вопросом и ответом, по карманному секундомеру, и вносит это время в ту же бумагу, куда затем пишет ответы. Молодой человек понимал, что всё: его поза во время ответа, жесты, и движения, даже количество выделяемого пота и сердцебиение, имеет для сидящего за столом огромное значение, и от этого очень боялся вести себя не так, как положено, а как положено, он не имел ни малейшего понятия. И поэтому он боялся лишний раз пошевелится, боялся помедлить с ответом или поспешить, но еще больше боялся ошибиться в самом ответе, ибо, как представлялось ему, от этого, именно от случайных или намеренных ошибок, будет зависеть очень многое и уже через несколько секунд после того, как закончится процедура допроса. Быть может, вся его дальнейшая судьба. Посему рот молодого человека пересох, тело его поминутно содрогалось в приступах нервической дрожи, а лоб и виски заливал холодный пот, который он не успевал вытирать намокшей уже манжетой рубашки.

Но вот, по прошествии неведомых часов или минут, бесконечный ряд вопросов кончился, сидевший за столом поднял со стола последний лист и вложил его в назад в папку, тщательно завязал ее, а затем, подойдя к молодому человеку, приказал тому следовать за ним. Молодого человека привели в соседнюю комнату, уложили на койку, затянутую полиэтиленовой пленкой и велели закатать левый рукав рубашки и поработать кулаком. Другой человек, сменивший допрашивающего, наклонился к молодому человеку; в руке у него был шприц; игла вонзилась в кожу, находя набухшую вену... через несколько минут наступило забытье.

Молодой человек проснулся в своей квартире в обычное время, как просыпался каждый день, когда необходимость заставляла его идти на работу. Лишь странное чувство потери возникло у него при пробуждении, точно все случившееся вчера, явилось лишь странным сном, странным, потому, что слишком долгое время к нему приходили совершенно иные сны. На прикроватной тумбочке лежало направление на новое место работы: люди, что увезли вчера его в здание без окон, уже позаботились о том, чтобы устроить его. Взглянув на направление, молодой человек понял, что это место немного дальше от дома, и деятельность на новом посту не станет слишком отличаться от предыдущей, разве что оплата за нее будет производиться по минимальной ставке.

Он отправился на новое место работы, которое показалось ему до мелочей схожим с прежним: те же снулые, невыразительные лица сотрудников, те же задания и распоряжения, те же комнаты, с такими же, пронумерованными по инвентарной описи, предметами. Вечером он возвратился домой в сером сумраке надвигающейся свинцовой ночи, и когда вышло время, привычно улегся на кровать к окну. Закрыв глаза, молодой человек - как показалось ему - сразу же и открыл их. И с удивлением, досадой, и безмерной печалью обнаружил, что наступило утро, что он бодр, уверен в своих силах, потому как отлично поспал, и готов идти туда, где назначена ему новая служба и уверенно, как и полагалось добросовестному служащему, ее выполнять.

За завтраком он долго сидел у окна, не в силах поверить в случившееся и пытаясь убедить себя в том, что это - не более чем запоздалая реакция его нервной системы на путешествие в здание без окон и переход с одной работы на другую. К концу скудной трапезы ему почти удалось убедить себя в этом, и уверенность его сохранялась вплоть до новой ночи, но эта новая ночь, к ужасу молодого человека, вышла точной копией предыдущей. Ложась в постель, он закрывал глаза и открывал их, и за время, кажущееся ему мигом, проходили часы долгой ночи, и звезды, что стучались в окно, приглашая в путешествие, не получали ответа.

Тоже случилось и в следующую ночь, спустя неделю. Не оставалось никаких сомнений, - как ни старался отвергнуть он эту возможность, и как не цеплялся за иные, пускай фантастические, объяснения, дававшие призрачную надежду! - что ему была уготована та процедура, к коей обыкновенно прибегали сами жители страны, те, кто пожелал никогда не видеть будоражащие воображение и смущавшие разум сновидения. Ведь кто знает, что может нашептать сон, какие крамольные мысли утвердить в голове, а уж к чему приведет такая крамола в мыслях - понятно и без объяснений. Вот и ему была введена инъекция не обычного барбитурата, как молодой человек понуждал верить себя, а вещества, блокирующего сновидения.

Он слышал от прежних сослуживцев, перешептывающихся меж собой: вроде как существует противоядие, изготовляемое тайно, где-то далеко за границей и столь же тайно завозимое в страну иноземцами, но мысль о том, чтобы достать его казалась просто фантастической. Правители государства во все времена не рекомендовали своим подданным видеть сны, уводившие человека из трудовых будней в страну фантазий и, тем самым, расхолаживающие его, не дающие сосредоточиться на свершениях во благо народа, и это в то время, когда собранность и максимально возможная концентрация всех усилий общества на всех направлениях насущно необходима, дабы противостоять врагам государства, внутренним и внешним, посрамить их и смешать коварные планы и замыслы. Однако, и четкой установки на искоренение самого феномена сновидения не было, в этом - смотреть сны или обходиться без них - жителям страны была дана свобода выбора. Но всегда считалось публично обсуждать и толковать собственные или собеседника сны занятием вредным, отличающем человека неблагонадежного. А средства, лишающие гражданина этой, функционально бесполезной, но социально небезопасной способности, были доступны всякому, как бесплатная медицинская услуга, и услуга эта пропагандировалась всеми доступными средствами: по телевизору демонстрировались сценки, повествующие о том, сколь часто человек, видящий сны, скатывался по наклонной плоскости, того хуже, становился объектом внимания врагов государства, их невольным сообщником и приспешником, и, в результате, изобличенный доблестными агентами тайного приказа, каялся, с готовностью предлагая для себя самые суровые меры наказания.

Молодой человек едва ли мог надеяться на кого-либо - все: и друзья, и знакомые, и сослуживцы, - обязаны были бы сообщить в тайный приказ, узнай только, что он заслуженно получил прививку от снов, но замыслил избавиться от нее. Его ждал бы еще один визит в здание без окон, и тогда не следовало ожидать снисхождения. Так что единственной его призрачной надеждой остался верховный мудрец из далекой Рошанны, который, быть может, сумеет отыскать способ, открывающий молодому человеку, как и прежде, возможность путешествий во снах, и с помощью магии, переправить возлюбленного Мулиэры в край, где они могли бы соединить свои сердца и души. Или, если надежды таковой нет, придти с советом, да хоть простую весточку о любимом городе подать - и то была бы ему радость!

Меж тем дни проходили за днями, будни сменялись выходными, праздник рождения Первого Правителя, сменился праздником Единства и Труда, затем пришел черед отметить Славную Победу над врагами; весна сменилась летом, а лето незаметно закатилось в осень, но ничего не происходило, ничего, что могло бы напомнить ему о покинутом крае. Иногда, очень редко и, как кажется, только в часы отчаяния, смешанного с неизбывной мечтой, молодой человек чувствовал, будто кто-то зовет его, пытается достучаться в его омертвевший разум..., но, - и он боялся, что окажется прав, - возможно, это звала и стучалась лишь его собственная умирающая надежда.

Заново перебрав все способы помочь себе, и как-то утешиться, он отбросил их, поняв: ничто более не способно скрасить дней его бесплодного ожидания. Единственное, что ему оставалось, - это не мечтать ни о чем, погрузиться в новую работу и полностью посвятить себя ей.

Понемногу это ему удавалось, с каждым разом все лучше и лучше; более того: старания молодого человека заметили и повысили в занимаемой должности, переведя его к новой компании служащих; повысили и ежемесячное жалование, сравняв с тем, что он получал прежде. А молодой человек продолжал стараться, выкладываясь на работе так, что только и оставалось сил добраться до дома и, проглотив скудный ужин, опуститься в постель. И все же, перед тем как забыться бесчувственным сном, робкие мысли посещали его, мысли, отказаться от которых было просто невозможно.

И вот однажды, поздней промозглой осенью, когда свинец моря мешается со свинцом неба, создавая невыносимое ощущение полной замкнутости мира, молодой человек почувствовал что-то странное; необычное ощущение посетило его, едкое, точно раствор кислоты, проникло в самую душу и тотчас пропало, оставив после себя целую вереницу догадок и предположений. Молодой человек возвращался домой с работы под мелким нудным дождичком, падавшим словно бы ниоткуда, ибо море и небо перемешались, падавшим вот уже пятый день напролет. Он шел, плотнее запахнувшись в старый плащ и низко нагнув голову, и когда до дома остались считанные шаги, ядовито сладкое чувство это кольнуло его, ударило, точно вино, в голову, и разошлось по всем членам.

Он даже пошатнулся от этого соприкосновения. А, придя домой, понял, что не только чувство, но и мысль, вошла в его сознание, мысль, приведшая молодого человека в состояние мрачной подавленности, избавиться от которой и противопоставить ей что-то не представлялось возможным. Постигнув до конца открывшееся ему, молодой человек оставил последние сомнения: да, так и есть, его мир, место его рождения и жалкого нынешнего существования, сумрачный мир, как назвала его когда-то Мулиэра, и есть тот самый, исполненный мук и страданий, центр мироздания. Именно он стал вместилищем кошмара миров и вселенных; а столица их государства, та, что расположена всего в шести сотнях верст к югу - и есть средоточие абсолютного зла. В ней, в гранитном саркофаге, в хрустальном гробу, спит безумный султан демонов Азатот и дыхание его невыносимо смрадно, а отлетающие при каждом его выдохе малые демоны ненасытно прожорливы; их страна и все соседние страны, что кольцом опоясывают ее с запада и юга, отданы на откуп спящему кошмару, заколдованному, но непокоренному, столь пропитавшемуся ненавистью и злобой, что одно только мимолетное пробуждение его повергает в ужас, сеет смерть и великие разрушения. А вкруг недреманной стражи, поставленной когда-то тремя колдунами и тремя колдуньями, ждут его верные слуги, ждут в нетерпении часа, когда он проснется и поведет их за собой, сгорая в безумной злобе и неутолимой жажде страха и разрушения. Ему, Азатоту, приносятся бесконечные жертвы, а слуги его почитаются за высших существ, правителей и героев этой страны, и нет в стране гласа неугодного им, ибо нет, и не может быть силы, что смогла бы пересилить вековечный страх перед спящим султаном демонов и одолеть неземную его ненависть и безумную злобу. А шпионы и тайные агенты Азатота рыщут повсюду во всех мирах и вселенных, выискивая трех колдунов и трех колдуний, на пути своем сея страх и подозрения, отчаяние и опустошающее душу одиночество. И логово их, откуда посылаются шпионам Азатота приказы и куда доносят тайные агенты все, о чем узнали и проведали - здание без окон в столице государства его, или другие здания без окон в других городах и его страны и в тех стран, что кольцом с юга и запада окружают державу и где слуги безумного султана демонов также почитаются за всемогущих существ. Те здания возвышаются над городом, издалека и со всех сторон видные всякому человеку и уже одним видом своим подавляющие его и изничтожающие все его стремления, мечтания и надежды.

И разве может быть в этом мире сила, что смогла бы подарить ему шанс на возвращение к милой его сердца, в любимую Рошанну, разве способна сила пробиться в его мир, дабы помочь ему в этом? Да и кто же осмелится стать такой силой?...

И в этот миг молодой человек увидел Палеона. Юноша стоял у двери, подле самого порога и нерешительно переминался с ноги на ногу, ожидая, когда хозяин квартиры обратит на него внимание и поверит в то, что это брат его возлюбленной Мулиэры, представший пред ним во плоти, тот самый, что учил его некогда основам сновидчества. Не сразу молодой человек поверил в реальность явившегося к нему гостя, а как поверил, немедленно заключил Палеона в крепкие объятия.

А затем, когда объятия разжались, они, перебивая друг друга, принялись рассказывать друг другу все то, что они хотели рассказать, и потому, что каждый из них спешил первым поделиться своими новостями, говорили они в два голоса и почти не слышали ни себя, ни собеседника. И только когда страсти немного улеглись, когда оба они пришли понемногу в себя и смогли перевести дыхание, и замолчать, и улыбнуться друг другу без слов, молодой человек первым нарушил недолгую паузу и спросил юношу, как же тому удалось найти дорогу в его мир. И Палеон принялся рассказывать о своих странствиях.

Отец сразу понял, что с молодым человеком что-то случилось, ему достаточно было всего дня, чтобы понять это. И потому наказал верховный мудрец Палеону искать возлюбленного своей дочери повсюду, в самых загадочных и удивительных уголках, в потаенных мирах и неизвестных землях, что могли бы быть его родиной, которую Мулиэра назвала сумрачным миром. Немногое было известно отцу о его мире, только то знал верховный мудрец, что было дано ему увидеть в предсказании: неясные очертания тусклого города и серых жителей его, свинцовое небо и море, неотличимое от неба, затхлые каналы, изрезавшие земли города и унылую помпезность дворцов, дерзкой красотой своей подавлявших убожество жилищ горожан. И среди этого странного сочетания красоты и нищеты - дом и окно в доме, принадлежащее возлюбленному его дочери. И немного о самом возлюбленном, все то, что некогда он рассказал Мулиэре и что она, в свою очередь, поведала своему возлюбленному, и ничего сверх того. Новые предсказания не посещали дом верховного мудреца, сколько ни старался он вызвать их в лаборатории на втором этаже. Потому и просил сына, отправившегося в дальние странствия, и дочь свою, уходившую в путешествия близкие - ибо не имела она сновидческой силы брата - искать везде, где только подскажет им их сердце. Но на следующий же день настрого запретил он дочери пускаться в странствия, - нарушила его запрет Мулиэра, в первый же час отправилась в дальние миры и вселенные и едва не погибла в одном из них, не нанесенном прежде на карты; воистину, только чудо и спасло ее.

Поиски длились невыносимо долго, хотя отец и испросил помощи у других сновидцев, с охотою отправившихся в дальние уголки и неведомые земли. И только Палеону улыбнулась удача, только ему удалось - спустя столько дней и месяцев - найти в позабытой вселенной, на самом краю далекой галактики, крохотную планетку. Именно на ней он и обнаружил сумрачный город, а в нем уже ему, как опытному не по годам сновидцу, не составило труда отыскать и возлюбленного сестры своей.

Палеон, дойдя в рассказе до этого места, замолчал. И молодой человек, пользуясь паузой, спросил юношу о сроках встречи с Мулиэрой и о самой возможности этой встречи, ведь о магических перемещениях материи из вселенной во вселенную он по-прежнему мало что знал, разве что понаслышке от самого Палеона. Но юноша ничего не смог ответить ему, ибо признался, что и сам пока мало сведущ в таких вещах, однако пообещал все разузнать в самые краткие сроки и, вернувшись назавтра, ввести молодого человека в курс дела.

- Отец непременно что-нибудь придумает, вот увидишь, -сказал Палеон на прощание, поднимая вверх обе руки, этим напомнив молодому человеку Мулиэру. И, точно ветерок набежал, и сдунул враз изображение, стер со стены, покрытой выцветшими обоями, - так юноша потерял свой как бы материальный облик, то хрупкое недолговечное тело, сотканное из бархата космической ночи и света далеких светил, в котором путешествовал по мирам, подобно всем прочим сновидцам, и вернулся к себе в Рошанну. А молодому человеку оставалось лишь в нетерпении ожидать следующей встречи и новых известий.

Она состоялась следующим днем в тот же час, что и прежде: едва молодой человек закончил свой ужин, Палеон возник из ниоткуда прямо посреди комнаты, и только робкие сполохи непроглядной черноты, смешанные со сполохами ослепительного света еще несколько мгновений окружали его, пока сновидец не обрел полностью и не соткал в этом мире недолговечное тело странника по мирам. Но на сей раз, на лице юноши уже не было радостной улыбки, коей он приветствовал молодого человека прошлый раз, лицо его опечалилось и потемнело. Когда молодой человек спросил Палеона, что же случилось, тот невыносимо долго набирался сил, прежде чем приступить к рассказу.

Оказалось, что проблема куда серьезнее и сложнее, чем предполагалась ими поначалу. Действие препарата, введенного молодому человеку в доме без окон, не имело ни срока давности, ни известного противоядия, которое смогло бы вернуть не только сны, но и способность к сновидческим странствиям. А без этого фиолетовые небеса не смогут спуститься к окну молодого человека и забрать его в поднебесные дали, в нескончаемое путешествие по недостижимым мирам и вселенным, а верховный мудрец окажется бессильным перенести в милую сердцу Рошанну телесный облик молодого человека. Конечно, всегда следует надеяться на лучшее, смерть надежды означает и смерть души, и, быть может, еще не все потеряно. Ведь самые известные чародеи Рошанны, с коими поделился печалями верховный мудрец, порешили испробовать свои знания, а так же умения всех других, сведущих в колдовстве и магии, мужей, кто согласился придти на зов, и попытаться создать эликсир сновидчества, издавна являющийся заветной, но пока недостижимой мечтой для всякого человека, от природы обделенного этим даром. Кто знает, возможно, им и удастся создать эликсир, но на это уйдет время, много времени, годы и годы, ведь и прежде немало мудрецов пыталось создать его и этим обессмертить имя свое в веках, но все безуспешно. Однако остается иная возможность для воссоединения любящих друг друга сердец, простая и легко исполнимая доставить телесную оболочку самой Мулиэры в дом молодого человека. Но лишь одна загвоздка препятствует этому, и, произнося эти слова, Палеон старался не смотреть в глаза своему собеседнику, сама Мулиэра и мысленно не хочет совершить это перемещение. Есть отчего, слишком уж тяжел и печален мир, в котором довелось родиться молодому человеку и в котором предстоит ей провести остаток жизни, непривычна она и к образу жизни и к тяжкому климату унылого края, слишком быстро миазмы, поднимающиеся от каналов и приходящие с болот, подточат ее здоровье и погубят молодость бесконечной чередой болезней, вслед за которыми в дом войдет неминуемая тяжкая старость. Ее мир не знает подобного, болезни для него - редкость невиданная, а смерть приходит лишь по истечению малой вечности. Кратковременное же счастье неизбежно сменяется печалью и нестерпимой болью утраты, не всякому дано пережить его сызнова, сказала Мулиэра и попросила передать слова эти молодому человеку.

Долго, очень долго стоял молодой человек в неподвижности и молчании, точно окаменев разом. И, наконец, произнес странные слова, спросил он Палеона, легко ли ему было добраться до его мира? О, да, ответил юноша, опытному сновидцу не составляет труда пересечь времена и пространства, необходимо лишь умение и настойчивость в достижении заветной цели.

- А как же Азатот? - неожиданно спросил молодой человек. Юноша недоуменно взглянул на собеседника и переспросил, пытаясь понять, к чему были произнесены его слова.

Тогда молодой человек взволнованно и оттого сбивчиво, высказал Палеону свои логические построения, прибавив при этом, что они явились результатом долгих и беспристрастных наблюдений за жизнью и обычаями того мира, что Мулиэра некогда назвала сумрачным. Но юноша лишь покачал головой в ответ.

- Ты заблуждаешься, друг мой, - произнес он с грустью. - Твои наблюдения неверны. Знай, что твой мир, хотя и поистине враждебен всем живущим в нем существам, увы, не есть тот центр мироздания, мир подлинного кошмара, о котором во всех вселенных ходят страшные легенды и предания. Он всего лишь одна из бесчисленного множества схожих с ним в печали и несчастьях, планет, куда нетрудно попасть, но и куда мало кто захочет добраться. Опытному сновидцу не составит труда преодолеть этот путь, и не будет он чувствовать себя в большей опасности, нежели той, что подвергает себя во всяком далеком путешествии. А истинный центр мироздания лежит совсем в иных краях, и добраться туда не то, что очень сложно - практически невозможно, само по себе желание посетить его уже таит угрозу для любого, пожелавшего совершить это поистине самоубийственное путешествие.

Ничего не ответил на это молодой человек, и Палеон продолжал:

- Мне очень жаль, что тебе и Мулиэре суждено было расстаться таким трагическим образом. Знаю, ты винишь ее и вместе с тем изыскиваешь способы понять ее решение, нащупывая пути к прощению своей возлюбленной и примирению с разрывом, срок которого может растянуться на малую вечность. Но, увы, друг мой, все обстоит именно так, как я сказал тебе, и не иначе. Твои доводы о своем мире, как о центре мироздания, к несчастью, основаны на ложных посылках и заблуждениях, должно быть, твой страх перед ним и неуверенность в завтрашнем дне создали эту иллюзию, и мне невыносимо жаль сокрушать твои построения.

Наступило долгое молчание, нарушенное внезапно молодым человеком. Он посмотрел твердо в глаза собеседнику и произнес:

- Ты лжешь, Палеон, и лжешь по самой простой причине. Ты не есть брат моей возлюбленной Мулиэры и мой друг и учитель, нет, не того Палеона сейчас вижу я пред собой, а всего лишь жалкого демона, одного из тех слуг Азатота, которые рыщут повсюду и ждут пробуждения своего повелителя, с тем, чтобы идти с ним, сея страх и разрушения. Ты хочешь, чтобы я отрекся от своих мечтаний, похоронил надежды и предал возлюбленную, но знай, что этого не будет. Никогда не будет, - решительно закончил молодой человек и посмотрел на стоящего перед ним. А собеседник его только вздохнул в ответ:

- Отчаяние помутило твой разум.

- Нет, я тверд в нем, как никогда.

- Ты не хочешь признавать очевидного, но это естественно в первое время. Позднее ты поймешь, что заблуждался...

- Увы, ты не сможешь убедить меня в своих ложных историях о прекрасной Мулиэре.

- К сожалению, друг мой, она в самом деле поручила прибыть мне с этой печальной вестью, ибо не видит для себя возможности совершить это путешествие. Да и как предстала бы Мулиэра перед тобой, с какими словами?

- Я знаю мою возлюбленную лучше тебя, демон, и потому не верю тебе.

Долго пытался переубедить Палеон молодого человека, но напрасны были его труды: всякий раз против аргументов юноши молодой человек противопоставлял веру в возлюбленную Мулиэру и свою любовь к ней, и не слушал доводов. Наконец, понял юноша, что не в силах заронить зерна сомнения в веру собеседника и с горечью в сердце поспешил исчезнуть из его мира, как и в прошлый раз, растворившись посреди унылой комнаты с выцветшими обоями.

А молодой человек остался в одиночестве, наедине со своими надеждами, страхами и сомнениями. После жаркого разговора он почувствовал себя неизмеримо старым и усталым - последние силы ушли у него на то, чтобы не слушать тягостных слов. И еще чувствовал он, что не в силах освободиться, от тех тяжелых дум, что разбудили в душе его эти слова, сказанные Палеоном. А потому повторял про себя и фразы юноши и свои собственные ответы на них, чувствуя при этом, сколь разительно отличается от него усталого и обессиленного одиночеством и почти бесплодными надеждами - брызжущей энергией юности и какой-то беззаботной удали - его собеседник.

Только на следующее утро, очнувшись от мертвенно безликого сна, к которому, - о, ужас! - стал постепенно привыкать, молодой человек понял, что по прошествии времени готов признать правоту слов за Палеоном. Признать, пускай это и звучало для него похоронной музыкой, что возлюбленная его Мулиэра не решилась переступить грань, не рискнула пожертвовать своим портативным бессмертием в угоду нескольким, - а сколько бы она протянула в этом городе? - годам счастья, а осталась ожидать... чего? - следующего ли принца? долгожданного решения вековечной проблемы? кто знает, с ходу на подобные вопросы и не ответить. И еще признать, что пророчество о его появлении, полученное верховным мудрецом и любовь к Мулиэре, суть вещи друг к другу не имеющие ни малейшего отношения, ведь весть о прибытии могла иметь и другой смысл. Он вспомнил неожиданно: ведь плакала же дриада, указывая ему, тогда еще чужаку в том мире, дорогу в Рошанну, а слезы лесной нимфы что-то, да значат....

Если так оно и есть, то все меняется совершенно...

И тут молодой человек неожиданно задумался первопричине своих бед и несчастий, о султане демонов Азатоте, и первое, с чего он начал свои размышления - с его таинственного имени.

Что значит имя? - размышлял молодой человек: две первые буквы являют собой начало и конец одного из алфавитов, пользующихся во многих странах его мира уже незапамятные века. Они суть символ бессмертия, ими назвал себя богочеловек, когда-то давным-давно, когда бродил он среди людей, и когда искали его среди учеников его и не могли отыскать слуги позабытого правителя. С той поры - так уж повелось в его мире - священные буквы эти используют демоны как частицу своего имени, - ибо и они тоже бессмертны. Следующая же буква означает отрицание, и пришла она в этот язык из языка куда более древнего, но и по сию пору не позабытого. Отрицает же она новое имя, имя, хорошо знакомое богочеловеку, ибо тогда оно значило многое, и лишь спустя долгие столетия утратило и себя, и своего владельца - бога мудрости у народа, явившегося миру на самой заре цивилизации, во времена, когда земля была молодой, и боги спускались с небес, дабы менять лик ее по своему усмотрению, а люди вмешивались в их судьбы. Тогда земля была чистой и юной, покрытой невинной зеленью лесов и голубыми водоемами океанов, а поэты в те далекие времена слагали оды в честь ее неоскверненной красоты. То было время иных снов безумного Азатота, чистых и спокойных, внезапно сменившееся нынешним с той особенной легкостью, с какой перетекают одно в другое видения отягощенного безумием существа.

Но спал ли он тогда?

Ведь Азатот мог бодрствовать и наслать легионы на города и земли, богов и героев, истребляя их одного за другим, пока не остался в одиночестве на опустошенной, изнасилованной земле, и пока не заснул, упоенный победами, сморенный чарами трех колдунов и колдуний, на долгие столетия. Подумав так, молодой человек содрогнулся: мысль показалась ему просто кощунственной. Однако она вернула его к прежним своим выводам, тем, которые он в порыве горячности, произносил в ответ Палеону вчера вечером. И молодой человек, окинувший и прежние суждения и нынешние внутренним взором, невольно вздрогнул. Ведь одно из них заведомо ложно, но какое именно?

Он не знал ответа на этот вопрос. Поколебавшись немного, молодой человек понял, что не только не может, - не хочет выбрать истинное, ибо каждое из них имело те робкие преимущества, что чуть согревали его сердце. А выбор не оставлял ему шанса тайно верить в оба благоприятных исхода, и потому еще он боялся оставить одно из суждений, предав другое анафеме, боялся так, точно от его решения зависели судьбы всего мироздания...

Новый рабочий день начался и завершился, привычно, как и все предыдущие рабочие дни; людской поток вынес молодого человека на улицу и увлек за собой, знакомой дорогой к дому. Но внезапно молодой человек увидел то, что заставило его враз замереть среди молчаливо спешащей толпы, неотрывно вглядываясь на противоположную сторону улицы.

Там, сливаясь с другим людским потоком, почти неотличимый от массы, незаметный в ней, шел Палеон; брел, как и все прочие, с работы домой, опустив взгляд, уткнув голову в плечи дешевого костюма - или столь искусно делал вид, что иному человеку, незнакомому с юношей, невозможно было бы принять его за чужеземца.

Расстояние меж ними было всего несколько метров, молодой человек хотел уже окликнуть Палеона, но оклика не потребовалось, Палеон сам поднял голову и неожиданно обернувшись, встретился с ним взглядом.

И тотчас же опустил глаза и, не останавливаясь, потек вместе с толпою куда-то прочь, в иные дали, по иным улицам, к иным домам в иных городах. А молодой человек, отчаянно сдавливаемый со всех сторон людскими телами, нещадно толкаемый и шпыняемый, смотрел, не в силах отвести взора, и все еще не в состоянии постичь, что же он видит в эти ускользающие мгновения. И лишь настойчивый, жаждущий утоления, вопрос вертелся у него на устах: кто же это? И что он делает в городе? - все еще надеясь, ждет от него знака? или же, как и он сам, тоже служит... но тем, нанимателям из дома без окон?

Ждет... или служит?

1922, сер. Сент. 2000


home | my bookshelf | | Азатот |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу