Book: Дьявольский коктейль



Дик Фрэнсис


Дьявольский коктейль

пер. А.Хромовой


Джейн Колдри, Кристоферу Колдри

с благодарностью


ГЛАВА 1


Я обливался потом. Мне хотелось пить. Было жарко, неудобно, и устал я до того, что готов был взорваться в любую минуту.

Я задумчиво подсчитывал свои проблемы. Они были немалые, с какой стороны ни взгляни.

Я сидел за рулем сделанной по индивидуальному заказу обтекаемой спортивной машины, брошенной игрушки, когда-то принадлежавшей сыну нефтяного шейха. Я провел в этой машине большую часть трех предыдущих дней. Впереди простиралась выжженная солнцем равнина. На горизонте виднелись буро-лиловые горы. Шли часы, а горы оставались все на том же месте, потому что «Спешиал», способный делать сто пятьдесят миль в час, не двигался с места.

Как и я. Я мрачно созерцал прочные наручники из нержавеющей стали, которыми были скованы мои запястья. Одна рука просунута в баранку, другая - снаружи, так что я оказался прочно прикован к рулю, а стало быть, и к машине.

Плюс еще ремни. «Спешиал» не заводится, пока не застегнуты ремни безопасности. Ключа в зажигании не было, но тем не менее я сидел, надежно пристегнутый двумя ремнями: один поперек живота, другой - наискосок через грудь.

Я не мог даже поднять ноги - в спортивных машинах ноги просовываются далеко вперед, - чтобы попытаться сломать руль. Я уже пробовал. Я был слишком высок и не мог согнуть колени. К тому же баранка была не из пластика. Пластик, в принципе, сломать несложно. Но люди, которые.заказывают себе такие дорогие игрушки, не ставят пластиковых рулей. Баранка была стальная, обтянутая кожей, нерушимая, как Монблан.

Я был по горло сыт этой машиной. Мышцы ног, спины и рук протестовали против неудобной позы. Нарастающая тяжесть в голове перешла в ощутимую боль.

Надо было сделать еще одну попытку освободиться, хотя из опыта предыдущих бесчисленных попыток я уже знал, что это невозможно. Я вытянулся, напрягся, пытаясь порвать ремни. Я боролся, пока по лбу не заструился свежий пот, - и, как и прежде, ни на миллиметр не приблизился к свободе.

Я измученно откинул голову на мягкий подголовник и повернулся лицом к открытому окну, справа от меня. Закрыл глаза. Солнечные лучи били мне в лицо, плечо и шею со всей жестокостью июльских трех часов пополудни на тридцать седьмом градусе северной широты. Я чувствовал, как солнце печет мне левое веко. Мой лоб прочертили морщины отчаяния и боли, у губ залегла горькая складка, мускул на щеке дернулся, я сглотнул, прощаясь с надеждой…

И неподвижно застыл в ожидании.

Пустынная равнина хранила безмолвие.

Я ждал.

Наконец Ивен Пентлоу с явной неохотой крикнул: «Стоп!» - и операторы отодвинулись от видоискателей. Ни ветерка. Разноцветные зонтики, укрывавшие операторов с их аппаратурой, были совершенно неподвижны. Ивен энергично обмахивался графиком съемок, создавая движение воздуха, о котором не позаботилась природа. Прочие участники съемочной группы, прятавшиеся в тени переносных зеленых полистироловых навесов, лениво пришли в движение. В такую жару шевелиться никому не хочется. Звукооператор снял наушники, повесил их на спинку стула и принялся не спеша возиться с рукоятками своей звукозаписывающей системы «Награ». Милосердные электрики вырубили софиты, которые жарили не хуже солнца.

Я посмотрел в объектив маленького «Аррифлекса», который стоял в шести футах от моего правого плеча и запечатлевал все поры на моей потной физиономии. Оператор Терри промокнул шею пыльным платком, а Саймон занес очередные номера кадров в протокол, предназначенный для монтажной лаборатории.

Большая камера «Митчелл» с кассетой на тысячу футов снимала то же самое под другим углом. Ее оператор, Дакки, усердно избегал встречаться со мной глазами с самого завтрака. Он думал, что я на него злюсь за то, что вчерашняя пленка оказалась засвеченной. Хотя Дакки клялся, что он тут ни при чем. А я всего-навсего попросил его - довольно мягко, если принимать в расчет обстоятельства, - чтобы таких случайностей больше не было. Вряд ли я выдержу еще несколько дублей эпизода 623.

С утра мы сняли шесть дублей этого эпизода. Правда, с небольшим перерывом на ленч.

Ивен Пентлоу извинялся - громко, часто и во всеуслышание, - заявляя, что нам придется снимать, пока я не сделаю все как надо. Его точка зрения на то, как надо это делать, менялась через каждые два дубля, и, хотя я почти точно выполнял все его подробнейшие указания, Ивен все еще не сказал, что на сегодня хватит.

Любой из членов съемочной группы, приехавшей на юг Испании делать съемки на местности, знал о враждебности, которая кроется за натянутой любезностью, с какой обращался ко мне Ивен и с какой отвечал ему я. Я слышал, что наши уже заключают пари на то, долго ли я продержусь.

Девушка, у которой хранился драгоценный ключ от наручников, медленно выбралась из-под самого дальнего зеленого навеса, под которым, развалившись на подстеленных полотенцах, сидели ассистенты режиссера, гримерша и костюмерша. К шее девушки прилипли влажные пряди волос. Она открыла дверцу машины и сунула ключ в замочную скважину наручников. Наручники были того образца, что используется в британской полиции, и замок у них не с храповиком, а с винтом, причем довольно тугим, так что девушка проворачивала ключ с трудом.

Девушка посмотрела на меня с опаской - она знала, что я могу вот-вот взорваться. Мне наконец удалось растянуть губы в улыбке. Она с облегчением поняла, что орать на нее я не собираюсь, и на радостях сняла наручники в момент.

Я отстегнул ремни безопасности и, пошатываясь, выбрался из машины. На улице, пожалуй, было градусов на десять прохладнее.

- Садитесь обратно! - скомандовал Ивен. - Нужно сделать еще один дубль!

Я сделал глубокий вдох - воздух был раскаленный, точно в Сахаре, - и сосчитал про себя до пяти. Потом сказал:

- Я схожу в фургон выпить пива и зайти в туалет, а следующий дубль мы будем делать, когда я вернусь.

Про себя я с усмешкой подумал, что это еще не повод выплачивать ставки. Всего лишь небольшой подземный толчок. До настоящего извержения еще далеко. Интересно, позволят ли мне тоже принять участие в пари?

Прикрыть мой «Минимоук» брезентом, чтобы он не грелся на солнце, никто и не подумал. Я забрался в малолитражку, стоявшую позади самого большого навеса, и выругался: кожа сиденья обожгла мне зад через тонкие хлопчатобумажные брюки. На баранке можно было яичницу жарить.

Брюки были закатаны по колено, и на ногах у меня красовались шлепанцы. Это создавало довольно странный контраст с официальной белой рубашкой и темным галстуком, которые были на мне сверху, но «Аррифлекс» берет меня в кадр только до колен, а «Митчелл» вообще до пояса.

Я не спеша поехал на «Моуке» в лощинку в двухстах ярдах оттуда, где стояли полукругом наши фургоны. Машину я поставил под жалкой карикатурой на дерево - оно все же давало какую-никакую тень, все лучше, чем оставить машину накаляться на солнце, - а сам пошел в фургон, служивший мне раздевалкой.

Внутри работал кондиционер. Холодный воздух обдал меня упругой волной. Это было чудесно. Я ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, достал из холодильника банку пива и устало плюхнулся на диван.

Ивен Пентлоу изо всех сил старался отплатить мне за старое, и, увы, помешать ему я ничем не мог. Прежде мне довелось с ним работать только один раз: для него это был первый фильм, для меня - седьмой. К концу съемок мы друг друга терпеть не могли. И то, что потом я отказывался принимать участие в фильмах, снимать которые должен был он, дела отнюдь не улучшило. Это помешало Пентлоу снять пару фильмов, которые он надеялся сделать хитами.

Ивен был любимчиком тех критиков, которые полагают, что актеры не могут играть, пока режиссер не объяснит им во всех подробностях, что делать. Ивен не упускал ни единой мелочи. Он любил, чтобы о его фильмах говорили: «Последняя работа Ивена Пентлоу», и добивался этого, внушая легковерным, что эти фильмы полностью созданы его, и исключительно его, талантом. Неважно, насколько опытен актер, - Ивен ничтоже сумняшеся объяснял ему все, что следует делать. Ивен не обсуждал, как сыграть тот или иной эпизод, с какой интонацией произнести ту или иную реплику. Он давал указания.

Он «поставил на место» уже не одного актера с большим именем. Теперь все упоминания о них сводились к замечаниям типа: «Первоклассная актриса мисс такая-то прекрасно вписалась в предложенный Пентлоу образ…» А тех, кто, подобно мне, не желал вписываться в заранее уготованные рамки, Пентлоу на дух не переносил.

Нет, Ивен, конечно, был выдающимся режиссером. У него было потрясающее визуальное воображение. Большинству актеров действительно нравилось работать с ним: гонорары были высокие, и фильмы Пентлоу никогда не залеживались на полках. Только упрямые бескомпромиссные ослы вроде меня полагали, что девять десятых работы в фильме ложится на плечи актера.

Я вздохнул, допил пиво, зашел в уборную и вернулся к своему «Моуку». Аполлон по-прежнему неистовствовал в медном небе, как сказал бы любитель классической поэзии.

Первоначально режиссером боевичка, который мы сейчас снимали, был тихий и вежливый интеллигент, начинавший прикладываться к рюмочке еще до завтрака и скоропостижно скончавшийся в десять утра - хватил лишку виски. Случилось это в выходные, которые я провел в одиночестве, бродя по холмам Йоркшира. А вернувшись во вторник к съемочной группе, узнал, что новым режиссером назначили Ивена и что он уже начал натягивать поводок.

Предстояло доснять еще примерно восьмую часть фильма. Меня Ивен встретил исполненной яда улыбочкой. Я обратился с протестом к менеджеру. Меня погладили по головке, но толку вышло мало.

- Все прочие режиссеры такого масштаба заняты… Вы же понимаете, мы не можем рисковать финансами спонсоров - в наши-то тяжелые времена… Будьте реалистом… Да, Линк, конечно, я знаю, что обычно вы с ним не работаете, но ведь это чрезвычайная ситуация, черт возьми! В вашем контракте на этот счет ничего не говорится, я проверял. На самом деле мы, видимо, рассчитывали на ваше понимание…

- И на то, что я получаю четыре процента от прибылей? - сухо перебил я.

- Н-ну… - Менеджер прокашлялся. - Конечно, с нашей стороны напоминать об этом было бы ошибкой, но раз уж вы сами первый заговорили… Да.

Это меня позабавило, и я наконец сдался, но дурные предчувствия не покидали меня: нам еще предстояли съемки на местности, в машине. Я заранее знал, что работать с Ивеном будет непросто. На что я не рассчитывал - так это на то, что его поведение будет граничить с садизмом.

Я резко затормозил позади навеса и накрыл «Моук» брезентом, чтобы машина не накалялась. Отсутствовал я минут двенадцать, но, когда я обогнул навес, Ивен уже извинялся перед операторами за то, что я их задерживаю и заставляю ждать себя на жаре. Терри только рукой махнул - я прекрасно видел, что он едва успел вставить в «Аррифлекс» новую пленку, которую достал из холодильника. Спорить никто не стал. На такой жаре - сотня градусов в тени* - сил не осталось ни у кого, кроме Ивена.

По Фаренгейту; около 39" по Цельсию.

- Хорошо, - отрывисто сказал Ивен. - Линк, в машину! Сцена 623, дубль десять. И давайте, черт возьми, сделаем его как следует!

Я промолчал. Из предыдущих девяти дублей три оказались засвеченными. Остались сегодняшние шесть. И я, как и все прочие, понимал, что Ивен мог прекрасно использовать любой из них. Я сел в машину.

Сделали еще два дубля. Ивен снова с сомнением покачал головой. Но главный оператор сказал ему, что свет становится чересчур желтым и новые дубли не пойдут, так как не будут соответствовать отснятому ранее материалу. Ивен сдался только потому, что не нашелся что возразить. Спасибо Аполлону.

Команда принялась собираться. Ассистентка подошла и сняла с меня наручники. Двое разнорабочих принялись закутывать «Спешиал» мешковиной и брезентом. Терри и Дакки начали снимать камеры с треног и упаковывать их в футляры, чтобы увезти с собой.

Народ по двое, по трое потянулся к фургонам. Я подвез Ивена на своем «Моуке», не сказав ему по пути ни слова. Из соседнего городишки Мадроледо приехал автобус с двумя ночными сторожами. Автобус - это, конечно, громко сказано: старая аэропортовская колымага с большим количеством места для оборудования и минимумом комфорта для пассажиров. Компания обещала заказать роскошный туристский автобус с кондиционерами, но вместо роскошного автобуса нам дали эту развалюху.

Отель в Мадроледо, где жила съемочная группа, был примерно того же уровня. Удобства, которые мог предоставить нам маленький городок, почти не посещаемый туристами, привели бы в ужас даже самого неприхотливого оператора, но менеджерам пришлось поселить нас здесь - они утверждали, что лучшие отели на побережье, в Альмерии, заняты сотнями американцев, снимающих на соседнем клочке пустыни эпический вестерн.

На самом деле этот фильм, при всех его сложностях, нравился мне куда больше, чем предыдущий - нудная картина про альпинистов, где мне приходилось целыми днями висеть на утесах, пока меня поливали сверху водой, создавая искусственный ливень. Жаловаться на жестокое обращение было бесполезно: в конце концов, я ведь начинал как каскадер, так что мне и холод, и жара должны быть нипочем. Так что давай, лезь на скалу или садись в машину - и подумай о том, сколько бабок ты отложишь на то время, когда тебе придется лечиться от артрита. Не беспокойся, ничего серьезного с тобой не случится, никто этого не допустит - выплаты по страховке очень высокие, к тому же почти все фильмы с твоим участием окупаются в первый же месяц после выхода на экраны. Милые люди эти менеджеры! Вместо зрачков - знаки доллара, вместо сердца - кассовый аппарат…

Остуженная и отмытая, съемочная группа собралась перед ужином в помещении, которое в Мадроледо считается американским баром. А на равнине, в теплой ночи, ждал меня закутанный в брезент «Спешиал», освещенный стерегущими прожекторами. Завтра к вечеру или, самое позднее, послезавтра мы должны закончить съемки кадров, где мне придется сидеть за рулем. Если Ивен не выдумает причин заново отснять эпизод 623, останутся только эпизоды 624 и 625 - «Помощь идет!». Эпизоды 622 и 621 - герой приходит в себя и осознает, что попал в ловушку, и кадры, снятые с вертолета, - были уже готовы. Вертолет кружит над машиной, и камера показывает голую пустыню, потом «Спешиал» посреди нее и скорчившуюся фигурку человека за рулем. Это должны были быть начальные кадры фильма, на фоне которых пойдут титры. А основная история того, как герой дошел до жизни такой, будет рассказана.позднее, в ретроспекции.

В баре Терри и главный оператор вели беседу о фокусных расстояниях, запивая каждую мудрую мысль глотком «Сангрии». Главный оператор, называемый еще ведущим, по имени Конрад, мягко похлопал меня по плечу и сунул мне в руку почти холодный стакан. Мы все успели полюбить этот местный напиток - терпкое красное вино с добавлением фруктов.

- Держи, дорогуша. Жажду эта штука утоляет изумительно, - сказал Конрад и, не переводя дыхания, продолжил реплику, обращенную к Терри: - А он взял восемнадцатимиллиметровку с широким объективом, ну и, разумеется, потерял все напряжение эпизода.

Конрад говорил с уверенностью человека, у которого в буфете хранится «Оскар», и ко всем, начиная с продюсеров и кончая последним разнорабочим, обращался «дорогуша». Благодаря звучному басу и роскошным висячим усам Конраду удалось достичь статуса «персоны» в глазах тех, кто мыслит такими категориями. Но за броской внешностью скрывался острый ум профессионала, который раскладывал течение жизни на двадцать четыре кадра в секунду и окрашивал мир во все цвета радуги.

- «Бил Филмс» больше не даст ему работы, - сказал Терри. - Он ведь отснял в Аскоте две тысячи футов пленки без восемьдесят пятого фильтра. А следующая скачка в Аскоте должна была состояться только через месяц, и им пришлось выплачивать компенсацию…

Терри был лысый сорокалетний толстячок. Он давно оставил честолюбивую мечту сделаться главным оператором, чтобы его имя писали в титрах крупными буквами, и удовлетворился тем, что остался просто надежным и опытным оператором, постоянно занятым на съемках. Конрад любил работать с ним.

К нам присоединился Саймон. Конрад и ему сунул стакан с «Сангрией». Саймон исполнял обязанности подручного при Терри. Он держался куда менее уверенно, чем следовало бы в его двадцать три года, и временами бывал наивен до такой степени, что невольно приходили на ум мысли о его замедленном развитии. Его работа состояла в том, чтобы щелкать хлопушкой перед каждым дублем, записывать тип и количество отснятой пленки и заправлять свежую пленку в кассеты.

Терри сам учил его заправлять кассеты. Вся штука в том, чтобы намотать пленку на катушку в полной темноте, на ощупь. Сначала этому учатся, наматывая ненужную пленку в освещенной комнате, и тренируются до тех пор, пока не смогут сделать это с закрытыми глазами. Когда Саймон научился делать это безупречно, Терри поручил ему намотать несколько катушек уже по-настоящему. И только после долгого съемочного дня лаборатория обнаружила, что вся пленка засвечена.



Похоже, Саймон сделал все, как его учили: намотал пленку с закрытыми глазами. А свет в лаборатории не погасил.

Саймон отхлебнул розового вина и сообщил как нечто из ряда вон выходящее:

- Ивен велел написать «В печать» на всех катушках, которые мы сегодня отсняли!

Он, видимо, ожидал, что все удивятся. Никто не удивился.

- Но послушайте, - с негодованием воскликнул Саймон, - если первые дубли были достаточно хорошие, чтобы их печатать, какого ж черта он велел отснять так много?

Никто не отозвался, кроме Конрада. Конрад посмотрел на Саймона с жалостью и сказал:

- Печатай, дорогуша. Печатай все.

Хотя печатать должен был вовсе не Саймон.

Помещение бара было просторным и прохладным, с толстыми белеными стенами и полом, выложенным коричневой плиткой. Днем здесь было довольно уютно, но днем мы тут бывали редко. А вечером бар выглядел чересчур суровым из-за ослепительных ламп дневного света, которые какая-то не слишком чуткая душа развесила под потолком. Когда солнце зашло и включили свет, лица четырех девушек, лениво восседавших за столиком, прихлебывая из полупустых бокалов «Баккарди» с лаймовым соком и содовой, приобрели зеленоватый цвет и сразу постарели лет на десять. Мешки под глазами у Конрада стали отбрасывать густые тени, а подбородок Саймона вылез вперед.

Еще один длинный вечер, точно такой же, как и девять предыдущих. Несколько часов болтовни и сплетен, перемежаемых рюмочками бренди, сигарами и обедом в испанском духе. Мне даже текст на завтра зубрить не надо было: все мои реплики в эпизодах 624 и 625 ограничивались разнообразными хрипами и стонами. Господи, как хорошо будет вернуться домой!

Ужинать мы отправились в небольшой обеденный зал, такой же негостеприимный, как бар. Я очутился между Саймоном и девушкой с наручниками, в дальней трети длинного стола, за которым мы рассаживались как попало. Всего нас было человек двадцать пять - в основном техперсонал, за исключением меня и еще одного актера, игравшего мексиканского крестьянина, который должен был прийти мне на помощь. Съемочная группа была урезана до минимума, и наше пребывание здесь должно было быть как можно короче. Дирекция вообще собиралась снимать сцены в пустыне в Пайнвуде или по крайней мере в каком-нибудь засушливом уголке Англии. Но прежний режиссер настоял, чтобы на экране появилась настоящая жара. Упокой, господи, его душу.

На дальнем конце стола одно место пустовало. Ивена не было.

- Пошел звонить, - сказала ассистентка. - Он, по-моему, висит на телефоне с тех самых пор, как мы вернулись.

Я кивнул. Ивен почти каждый вечер разговаривал с продюсером, хотя обычно недолго. Видимо, возникли какие-то проблемы.

- Как хорошо будет вернуться домой! - вздохнула девушка. Для нее это была первая работа на местности. Она так мечтала об этой поездке - и разочаровалась. Жарища, скукота и никаких развлечений. Джил - ее на самом деле звали Джил, но Ивен с самого начала звал ее Наручники, и теперь это прозвище прилипло к ней намертво - задумчиво покосилась на меня и спросила: - А вы как думаете?

- Да, - ответил я ровным тоном.

Конрад, сидевший напротив, громко хмыкнул:

- Наручники, дорогуша, это нечестно! Имейте в виду, если вы станете его подзуживать, ваша ставка будет объявлена недействительной.

- Я не подзуживаю! - обиженно ответила девушка.

- Вы недалеки от этого.

- И сколько же народу участвует в пари? - саркастически спросил я.

- Все, кроме Ивена, - весело признался Конрад. - Ставки растут!

- И многие потеряли свои деньги?

Конрад хихикнул.

- Большинство, дорогуша! Сегодня днем.

- А вы?

Конрад прищурился и склонил голову набок.

- Видите ли, он не может ответить на ваш вопрос, - объяснила Джил. - Это тоже против правил.

Но это был уже четвертый фильм, над которым я работал вместе с Конрадом, так что, можно считать, он мне все сказал.

Ивен наконец пришел. Решительно направился к своему стулу, сел и принялся деловито хлебать черепаховый суп. Решительный и сосредоточенный, он не отрывал глаз от тарелки и либо не слышал, либо не желал слышать общих фраз Терри, осторожно пытавшегося завязать беседу.

Я задумчиво смотрел на Ивена. Сорокалетний, жилистый, среднего роста, агрессивно-энергичный. Непокорные черные курчавые волосы, лицо, на котором, казалось, каждая мышца исполнена решимости, яростные и горячие карие глаза. В тот вечер его глаза смотрели в никуда, словно Ивен прокручивал в голове какое-то кино. Бурная мыслительная деятельность отражалась в напряжении всех его мускулов. Ивен судорожно стискивал ложку и сидел прямо, точно аршин проглотил.

Не нравилась мне его вечная напряженность. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Она всегда пробуждала во мне иррациональное желание поступить наперекор тому, на чем он так настаивает, даже если его идеи были вполне разумны. А сегодня он явно был на взводе, и во мне пробудилась антипатия равной силы.

Ивен быстро расправился с паэльей, которую подали следом за супом, и решительно отодвинул пустую тарелку.

- Итак… - начал он.

Все умолкли, готовые слушать. Ивен всегда говорил громко, голосом, звенящим от внутренней энергии. Невозможно было находиться в одной комнате с ним и не слушать его.

- Как вам известно, фильм, который мы снимаем, называется «Человек в машине».

Да, это нам известно.

- И, как вам известно, машина фигурирует почти в половине уже отснятых эпизодов.

Это мы тоже знали, и куда лучше его, поскольку участвовали в съемках с самого начала.

- Так вот… - Ивен сделал паузу и оглядел стол, привлекая общее внимание. - Я поговорил с продюсером - он согласен… Я хочу перенести акценты. Изменить все впечатление от фильма. Теперь в нем будет не одна ретроспекция, а несколько. Они станут перемежаться эпизодами в пустыне, и каждый такой эпизод должен будет создавать впечатление, что дни идут и герой теряет силы. Спасение не придет. Так что, Стивен, - он посмотрел на второго актера, - боюсь, это означает, что ваша роль выпадает вообще. Но, разумеется, обещанный гонорар вам все равно выплатят.

Он снова обратился ко всей съемочной группе:

- Те миленькие сценки воссоединения с девушкой, которые снимались в Пайнвуде, мы выкинем. Фильм завершится кадрами, противоположными тем, что идут вначале. То есть сперва машина крупным планом с вертолета, потом она постепенно удаляется и наконец становится лишь точкой на равнине. В самом конце появится крестьянин, который идет по гребню холма, ведя под уздцы осла. И каждый зритель сможет сам для себя решить, спасет крестьянин героя или пройдет мимо, не заметив его.

Ивен прокашлялся. В зале царило молчание. Все внимательно слушали.

- Конечно, это означает, что нам придется гораздо дольше проработать здесь, на местности. По моим расчетам, мы пробудем тут еще около двух недель, может быть, больше, поскольку придется сделать гораздо больше эпизодов с Линком в машине.

Кто-то застонал. Ивен яростно глянул в ту сторону. Недовольный немедленно заткнулся. Высказаться вслух решился один только Конрад.

- Хорошо, что я буду за камерой, а не перед ней! - лениво заметил он. - Линк уже вымотался.

Я ковырял вилкой два последних куска курятины, не видя тарелки. Конрад смотрел на меня в упор - я чувствовал его взгляд. И не только его. Все уставились на меня. Мое актерское мастерство заставило их дождаться, пока я прожевал еще один кусок, запил его глотком вина и наконец посмотрел на Ивена.

- Хорошо, - сказал я.

По группе пробежал легкий ропот. Я осознал, что они все сидели, затаив дыхание, и ждали скандала века. Но если оставить в стороне мои собственные чувства, следовало признать, что с точки зрения киноискусства Ивен прав. Он был бесчеловечен, но его профессиональному инстинкту я доверял. А ради того, чтобы снять хороший фильм, я готов был пойти ка многое.

Мое согласие изумило и в то же время подстегнуло режиссера. Видения хлынули из него таким мощным потоком, что он едва успевал облекать их в слова.

- Там должны быть рыдания… потрескавшаяся кожа… солнечные ожоги… жуткая жажда… мускулы и связки, дрожащие от напряжения, точно скрипичные струны, руки, скрюченные от бесплодных усилий… муки отчаяния… и ужасающая, давящая, оглушительная тишина… А ближе к концу - постепенное разрушение человеческой психики, так что, даже если его спасут, он никогда уже не будет прежним… И каждый, кто увидит этот фильм, уйдет измученным, выжатым как лимон и унесет в душе образы, которые он запомнит навсегда!

На физиономиях операторов было написано: «Все это мы уже слышали». Девушка-гримерша делалась все задумчивее. Похоже, один только я представлял, как все это будет выглядеть изнутри. Меня пробрала дрожь, как будто мне предстояло умирать по-настоящему, а не просто делать вид. Как глупо! Я встряхнулся, отмахиваясь от иллюзии, что все это относится ко мне лично. Чтобы хорошо сыграть, надо именно играть, а не жить в картине.

Ивен сделал паузу и уставился на меня, ожидая ответа. Если я не хочу, чтобы он подмял меня под себя, пора предложить что-то свое…

- Крики, - спокойно заметил я.

- То есть?

- Крики, - повторил я. - Поначалу он будет кричать. Звать на помощь. Кричать от ярости, от голода, от страха. Орать во всю глотку.

Глаза Ивена расширились. Он понял, что я прав.

- Да… - сказал он и глубоко вздохнул, точно в трансе. - Да!

Огонь, пылавший у него в мозгу, поутих и перешел в более продуктивный жар, не мешающий трезвым расчетам.

- Вы это сыграете? - спросил он.

Я понимал, что он спрашивает вовсе не о том, согласен ли я кое-как отыграть положенные эпизоды, а о том, вложу ли я в них душу. Законный вопрос - после всего, что было сегодня. «Сыграю!» - подумал я. Я постараюсь сделать этот фильм шедевром. Но ответил я небрежно:

- Зритель обрыдается.

Ивен скривился. Ничего, ему полезно. Прочие расслабились и снова вернулись к беседе. И все же некое скрытое возбуждение осталось. Это был лучший вечер со времени нашего приезда сюда.

Мы провели в пустыне еще две недели. Работенка была та еще, но зато прилизанный боевичок в конце концов превратился в событие. Фильм понравился даже критикам.

Все четырнадцать дней я был безукоризненно сдержан. Конрад угадал верно - и сорвал банк.


ГЛАВА 2


Когда я вернулся, августовская Англия показалась мне удивительно зеленой и прохладной. Я забрал в Хитроу свою машину, «БМВ» серийного выпуска, темно-синюю, с обыкновенным случайным номером, и поехал на запад, в Беркшир, чувствуя себя свободным, как ветер.

Четыре часа дня.

Я еду домой.

Я обнаружил, что все время беспричинно улыбаюсь. Как пацан на каникулах. Летний вечер, и я еду домой.

Дом был средних размеров, наполовину старый, наполовину новый, выстроенный на пологом склоне холма рядом с деревней в верховьях Темзы. Из дома открывался вид на реку и на закат. К дому вела дорожка без указателя. Большинство гостей проезжали мимо, не заметив ее.

Поперек дорожки валялся велосипед. На клумбе, наполовину заросшей сорняками, - лопатка и пара тяпок. Я остановил машину у гаража, глянул на запертый парадный вход и пошел на зады.

Я увидел всех четверых прежде, чем они заметили меня. Словно в окошко. Двое мальчишек играли в бассейне черно-белым пляжным мячом. Рядом с бассейном стоял немного выгоревший зонт, и под ним на надувном матрасе лежала девчушка. На солнышке сидела на коврике, обняв колени, молодая женщина с коротко подстриженными волосами.

Один из мальчишек поднял голову и увидел на другом конце лужайки меня.

- Эй, глядите! - крикнул он. - Папа вернулся! И окунул брата.

Я, улыбаясь, направился к ним. Чарли отлепила зад от коврика и неторопливо пошла мне навстречу.

- Привет, - сказала она. - Осторожно, я вся в масле. Она подставила губы для поцелуя и коснулась моего лица

внутренней частью запястья.

- Господи, что ты с собой сотворил? Худюший, как щепка!

- В Испании было жарко, - сказал я.

Мы вместе подошли к бассейну. Я сорвал с себя галстук и скинул рубашку.

- А ты не сильно загорел.

- Да, не очень… Я большую часть времени просидел в машине.

- Ну что, все нормально? Я сделал гримасу:

- Время покажет… Как ребята?

- Прекрасно.

Меня не было целый месяц. А можно подумать, что я уехал вчера. Папа вернулся домой с работы…

Питер лег пузом на край бассейна, выполз на берег и зашлепал ко мне.

- Чего ты нам привез? - осведомился он.

- Питер! Я же тебе говорила… - в отчаянии сказала Чарли. - Будешь попрошайничать, вообще ничего не получишь!

- На этот раз - почти ничего, - сказал я. - Мы были за много миль от всех приличных магазинов. Кстати, убери-ка свой велосипед с дорожки.

- Ну во-от! - протянул Питер. - Не успел приехать, уже ругаешься!

Он пошел за дом, всем своим видом выражая протест. Чарли рассмеялась:

- Я так рада, что ты вернулся!

- Я тоже.

- Пап, смотри! Смотри, чего я умею, пап!

Я послушно посмотрел, как Крис перекувырнулся вокруг мяча и вынырнул с торжествующей улыбкой, протирая глаза и ожидая похвалы.

- Здорово! - сказал я.

- Смотри еще, пап!

- Погоди минутку.

Мы с Чарли подошли к зонтику посмотреть на дочь. Пятилетняя девочка с каштановыми волосами, хорошенькая… Я присел рядом с матрасом и пощекотал ей животик. Она хихикнула и широко улыбнулась.

- Как она?

- Как обычно.

- Взять ее искупаться?

- Мы с ней уже купались утром… но ей очень нравится купаться. Так что, пожалуй, лишний раз не повредит.

Чарли присела на корточки.

- Папа вернулся, маленькая! - сказала она.

Для Либби, нашей младшей, слова почти ничего не значили. После десяти месяцев ее умственное развитие продвигалось черепашьим шагом. Трещина в черепе. Питер, которому тогда было пять лет, однажды взял ее из коляски, чтобы отнести в дом. Он хотел помочь. Чарли, которая как раз шла, чтобы забрать девочку, увидела, как Питер споткнулся и упал. И Либби ударилась головкой о каменную ступеньку террасы - это было еще на старой лондонской квартире. Ребенок был оглушен, но через пару часов доктора решили, что с ней все в порядке.

Недели три спустя девочку вдруг начало тошнить, а потом она тяжело заболела. Доктора сказали, что у основания черепа образовалась крохотная трещинка, через которую проникла инфекция, и у девочки начался менингит. Но девочка выжила. Мы были так рады, что не обратили внимания на осторожные, завуалированные предупреждения врачей: «Не стоит удивляться, если развитие ребенка несколько задержится…» Еще бы не задержаться - она же столько проболела! Но ведь она скоро оправится, не правда ли? И мы отмахнулись от уклончивых намеков и незнакомого выражения «замедленное развитие».

В течение следующего года мы узнали, что это значит. И перед лицом этого чудовищного несчастья узнали многое и о самих себе. До этого наш брак медленно катился к распаду, сотрясаемый благополучием и успехом. Но горе постепенно сплотило нас снова. Мы наконец-то осознали, что действительно важно, а на что можно наплевать.

Мы оставили шумиху, прихлебателей, тусовки и перебрались в деревню. В конце концов, оба мы были родом оттуда. «Так лучше для детей», - говорили мы, чувствуя, что так будет лучше и для нас.

Состояние Либби больше не вызывало у нас горя и ужаса. Это была просто часть жизни. Мы смирились с этим и приняли все как есть. Мальчики обращались с Либби добродушно, Чарли - с любовью, я - с нежностью. Девочка редко болела и казалась довольной жизнью. Могло быть гораздо хуже.

Научиться не обращать внимания на реакцию посторонних было куда труднее. Но за столько лет мы с Чарли привыкли не думать об этом. Ну и что, что Либби до сих пор не говорит, плохо ходит, пачкается, когда кушает, и не умеет себя вести? Она наша дочка, и все!

Я зашел в дом, переоделся в плавки и взял Либби с собой в бассейн. Она потихоньку училась плавать и совсем не боялась воды. Я держал ее поперек туловища, и она весело бултыхалась, шлепала меня по лицу мокрыми ладошками, лепетала «папа», обвивала мою шею ручонками и висела на мне, как пиявочка.

Через некоторое время я передал девочку Чарли, чтобы она ее вытерла, и принялся играть с Питером и Крисом в нечто вроде водного поло. Минут через двадцать я пришел к выводу, что даже Ивен Пентлоу не столь зануден.

- Еще, пап! - ныли они. - Что, ты уже вылезаешь? Ну па-ап!

- Все! - твердо сказал я, уселся на коврик рядом с Чарли и стал вытираться.

Пока я разбирал вещи, Чарли уложила ребят, и я читал им сказки, пока она готовила ужин. Вечер мы провели вдвоем. Ели цыпленка, смотрели по телевизору старое кино - тех времен, когда я еще не снимался. Потом запихнули посуду в мойку и пошли баиньки.

Кроме нас, в доме никто не жил. Четыре раза в неделю из деревни приходила женщина помочь с уборкой. Была еще нянька-пенсионерка, которая оставалась с Либби и мальчишками, когда нам надо было уехать. Такой порядок завела Чарли. Я женился на спокойной, умной девушке, которая выросла в практичную, деловитую и, к собственному удивлению, очень домашнюю женщину. С тех пор как мы уехали из Лондона, в ней появилась какая-то новая черта, которую я определил бы как безмятежность. Она, конечно, могла выйти из себя и устроить не меньше шуму, чем я сам, но в глубине души она была тверда и надежна, как скала.



Я знал, что многие мои коллеги полагают, будто моя жена - серенькое ничтожество, а моя домашняя жизнь - сплошная скука. И с нетерпением ждут, когда же я наконец сорвусь с цепи и примусь охотиться на блондинок. Но у меня было очень мало общего с тем суперменом, которого я играл в фильмах. Это моя работа, и я добросовестно ее выполняю, но дома я другой.

Чарли уютно примостилась рядом со мной под пуховым одеялом и положила голову мне на грудь. Я провел рукой по ее обнаженному телу, ощутив колыхание в глубине живота и слабую дрожь в ногах.

- Хорошо? - спросил я, целуя ее в макушку.

- Очень…

Мы занимались любовью просто, без особых изысков, как всегда; но благодаря тому, что меня месяц не было дома, это было прекрасно, захватывающе, неописуемо хорошо. То, ради чего стоит жить… Вот она, основа всего, подумал я. Что еще нужно человеку?

- Фантастика! - блаженно вздохнула Чарли. - Просто сказка!

- Напомни, что надо заниматься этим пореже.

- От долгого хранения качество улучшается! - рассмеялась Чарли.

- Угу… - Я зевнул.

- Слушай! - сказала она. - Я тут сегодня утром, пока Крису лечили зубы, читала в приемной у дантиста один журнальчик. И там в колонке «Наша почта» было письмо от дамы, у которой толстый лысый муж средних лет. Он ей совсем не нравится, и она просила совета по поводу своей сексуальной жизни. И знаешь, какой совет они ей дали? - По голосу было понятно, что она улыбается. - «Представьте, что вы спите с Эдвардом Линкольном»!

- Глупости какие! - Я снова зевнул.

- Ага… На самом деле, мне хочется написать и спросить, какой совет они дали бы мне.

- Наверно, посоветовали бы представить, что ты спишь с толстым лысым мужиком средних лет, который тебе совсем не нравится.

Чарли хихикнула:

- Может, лет через двадцать так оно и будет.

- Добрая ты!

- Всегда пожалуйста!

И мы погрузились в блаженный сон.


У меня был конь, стиплер. Он стоял в хорошей конюшне в Хиллз, милях в пяти от нашего дома. Я частенько отправлялся туда и выезжал вместе со всеми на утреннюю проездку лошадей. Билл Треккер, энергичный тренер, не очень одобрял владельцев, желающих ездить на собственных лошадях, но со мной мирился, на тех же основаниях, что и конюхи: во-первых, мой отец был старшим конюхом на конюшне в Лэмбурне, а во-вторых, я и сам когда-то зарабатывал на жизнь верховой ездой, хотя на скачках не выступал.

В августе на конюшне работы немного, но через пару дней после возвращения я все же отправился в Хиллз. Новый сезон скачек с препятствиями только-только начался, и большую часть лошадей, включая мою, до сих пор гоняли по дорогам, чтобы укрепить ноги. Билл великодушно позволил мне взять одного из лучших барьеристов, чье первое выступление должно было состояться недели через две. Я очень ценил возможность поездить не просто так, а с пользой для дела и стряхнуть пыль с единственного искусства, которое было у меня врожденным.

Ездить верхом я научился раньше, чем ходить, и с детства собирался стать жокеем. Но судьба оказалась жестока ко мне: к семнадцати годам я вымахал до шести футов, и к тому же во мне не было той особой искорки, которая нужна, чтобы выступать на скачках. Осознать это было очень болезненно. Сниматься в кино казалось мне тогда скучным второсортным занятием.

Даже смешно вспомнить.

Хиллз. Простор, ветер, чистый воздух. Удивительная, почти первозданная красота, если не считать электростанции на горизонте и дальнего рева автострады. Мы поездили шагом, рысью, по сигналу перешли на легкий, потом на быстрый галоп, потом снова проехались шагом, чтобы дать лошадям остыть. Все было замечательно.

Я остался позавтракать с Треккерами, а потом выехал на своей собственной лошади со второй группой. Мы ехали по шоссе, и я вместе со всеми прочими конюхами ругался на машины, которые не трудились притормаживать, проезжая мимо. Я немного расслабился в седле и улыбнулся, вспомнив хриплые вопли отца: «Выпрямись, остолоп! Локти не растопыривай!»

Ивен Пентлоу и Мадроледо были где-то в другом мире…


Когда я вернулся, мальчишки шумно ссорились из-за того, чья очередь опробовать необъезженные роликовые коньки, а Чарли пекла торт.

- Привет! - сказала она. - Хорошо проехался?

- Отлично!

- Тебе никто не звонил, кроме Нериссы. Слушайте, вы, заткнитесь наконец! Мы сами себя не слышим!

- Но сейчас моя очередь! - взвыл Питер.

- Если вы оба не заткнетесь, я вам уши пообрываю, - пообещал я.

Они заткнулись. Я никогда не приводил в исполнение этой страшной угрозы, но сама идея им не нравилась. Крис немедленно подхватил коньки и смылся из кухни. Питер с приглушенными воплями кинулся за ним.

- Эти мне дети! - вздохнула Чарли.

Я отщипнул сырого теста и получил по рукам.

- А чего хотела Нерисса?

- Она хочет, чтобы мы приехали к ней на ленч. - Чарли помолчала, держа в воздухе деревянную ложку. Капли шоколадной глазури падали в тесто. - Она была какая-то… ну… странная немножко. Не такая энергичная, как обычно. В общем, она хотела, чтобы мы приехали сегодня…

- Сегодня! - воскликнул я, глянув на часы.

- Ну да, я ей сказала, что мы не сможем, потому что ты вернешься не раньше двенадцати. Она спросила, можем ли мы приехать завтра.

- А из-за чего такая спешка?

- Не знаю, дорогой. Она просто просила приехать как можно быстрее. Пока ты не свяжешься с очередными съемками.

- Следующие съемки у меня начнутся только в ноябре.

- Ну да, я ей так и сказала. Но она все равно очень настаивала. Поэтому я сказала, что мы с удовольствием приедем завтра, если только ты будешь свободен. Если нет, я обещала перезвонить после обеда.

- Интересно, что ей надо? - сказал я. - Мы с ней уже сто лет не виделись. Наверно, стоит поехать, как ты думаешь?

- Да, конечно.

И мы поехали.

Хорошо все-таки, что будущее предвидеть нельзя!


Нерисса была для меня чем-то средним между тетушкой, крестной и опекуншей. Настоящих тетушек, крестных и опекунш у меня не водилось. У меня была мачеха, которая любила исключительно своих собственных деточек, и вечно занятый отец, которого мачеха постоянно пилила. Нерисса, державшая трех своих лошадей на конюшне, которой правил мой отец, одаривала меня сперва конфетками, потом фунтовыми купюрами, потом добрыми советами и под конец, годы спустя, сделалась моим хорошим другом. Не то чтобы мы были близкими друзьями - просто поддерживали теплые отношения.

Она ждала нас, заранее приготовив хрустальные стаканчики и графин сухого шерри на серебряном подносе, в летней гостиной своего дома в Котсуолде. Услышав, что слуга впустил нас в прихожую, она встала, чтобы нас поприветствовать.

- Проходите, проходите, мои дорогие, - сказала она. - Как я рада вас видеть! Шарлотта, тебе очень идет желтый цвет… Ах, Эдвард, как ты похудел!

Она стояла спиной к солнечному свету, лившемуся в широкое окно, из которого открывался самый прелестный пейзаж в Глостершире. И только когда мы подошли, чтобы поцеловать ее в щеку, мы обнаружили, как ужасно она переменилась.

В последний раз, когда мы виделись с Нериссой, это была милая женщина лет пятидесяти с хвостиком, с молодыми голубыми глазами. Энергия ее казалась неистощимой. Ходила она, будто пританцовывая, а голос ее звенел весельем. Она принадлежала к одной из наиболее родовитых аристократических семей, и в ней всегда чувствовалось то, что мой батюшка коротко именовал «порода».

И вот всего за три месяца силы ее иссякли и глаза потускнели. Блеск волос, танцующая походка, смеющийся голос - все исчезло. Теперь она выглядела лет на семьдесят, и руки у нее тряслись.

- Нерисса! - в ужасе воскликнула Чарли.

Она, как и я, испытывала к Нериссе нечто большее, чем простую привязанность.

- Да, дорогая. Да, - успокаивающе сказала Нерисса. - Присядь, пожалуйста, и пусть Эдвард нальет тебе шерри.

Я разлил душистый светлый напиток по трем стаканчикам, но Нерисса свой даже не пригубила. Она сидела в золотом парчовом кресле, в голубом платье с длинными рукавами, спиной к солнцу, так что лицо ее оставалось в тени.

- Как там ваши мартышки? - спросила она. - Как милая малютка Либби? Эдвард, дорогой, худоба тебе совсем не к лицу…

Она искусно поддерживала беседу, с интересом выслушивая наши ответы и не давая нам времени спросить, что с ней-то такое.

В столовую она перешла, опираясь на палку и на мою руку. Чересчур легкий ленч, явно рассчитанный на слабые силы Нериссы, оставил меня голодным. Потом мы также медленно вернулись в гостиную выпить кофе.

- Эдвард, дорогой, можешь закурить. В буфете есть сигары. Ты же знаешь, как я люблю запах табачного дыма… А теперь тут почти никто не курит.

Я подумал, что не курят здесь скорее всего из-за того, что она больна. Но если она так хочет - что ж, я закурю; хотя курил я редко и обычно только по вечерам. Сигары были хорошие, но чуточку пересохшие от старости. Я закурил, она с наслаждением вдохнула дым и улыбнулась:

- Как хорошо!

Чарли налила кофе, но Нерисса снова почти не пила. Она уселась в то же кресло, что и прежде, и скрестила свои изящные ноги.

- Так вот, дорогие мои, - спокойно сказала она, - к Рождеству я умру.

Мы даже не попытались возразить. Это было слишком похоже на правду.

Нерисса улыбнулась нам:

- Какие вы умницы оба! Никаких дурацких криков, обмороков, ахов-охов…

Она помолчала.

- Прицепилась ко мне какая-то глупая хворь, и, говорят, сделать ничего нельзя. На самом деле, если я так ужасно выгляжу, то это именно из-за лечения. Поначалу-то было не так плохо… но мне пришлось пройти курс рентгенотерапии, а теперь еще эти ужасные таблетки - от них мне хуже всего.

Она снова улыбнулась.

- Я пыталась их уговорить прекратить все это, но вы ведь знаете, эти врачи… Пока они думают, что могут что-то сделать, они от тебя не отстанут. Ужасно, не правда ли? Во всяком случае, вас, дорогие мои, это беспокоить не должно.

- Но вы хотите, чтобы мы для вас что-то сделали? - предположила Чарли.

- Откуда ты знаешь, что у меня на уме? - удивилась Нерисса.

- Ну… вы просили приехать срочно, а вы ведь, должно быть, знаете о своей болезни уже не первую неделю…

- Эдвард, какая умница твоя Шарлотта! - сказала Нерисса. - Да, я хочу… я хотела попросить Эдварда, чтобы он сделал для меня одну вещь.

- Пожалуйста! - сказал я.

Нерисса сухо улыбнулась:

- Погоди соглашаться, сперва выслушай.

- Ладно.

- Это имеет отношение к моим лошадям. - Она помолчала, склонив голову набок. - Они показывают очень плохие результаты.

- Но ведь в этом сезоне они еще не участвовали в скачках! - изумился я.

У Нериссы было два стиплера, стоявших на конюшне, в которой я вырос. После смерти отца я не поддерживал отношений с тамошними владельцами, но знал, что в прошлом сезоне каждый из них - из стиплеров, разумеется, - выиграл по паре скачек.

Нерисса покачала головой:

- Нет, Эдвард, не стиплеры. Другие мои лошади. Пять жеребчиков и шесть кобылок, участвующих в обычных скачках, а не в стипль-чезах.

- О, извините. Я и не знал, что у вас есть такие лошади.

- В ЮАР.

- А-а! - Я посмотрел на нее немного растерянно. - Я плохо разбираюсь в южноафриканских скачках. Извините, пожалуйста… Я хотел бы быть вам полезен, но я знаю слишком мало, чтобы хотя бы предположить, отчего ваши лошади плохо выступают.

- Эдвард, как ты мил! Сразу видно, ты очень огорчен, что не можешь мне помочь. Не печалься, можешь - если захочешь, конечно.

- Скажите ему, что надо делать, и он сделает, - ответила за меня Чарли. - Для вас, Нерисса, он готов на все.

Это была правда. Тогда и при тех обстоятельствах. То, что Нерисса явно при смерти, заставило меня осознать, скольким я ей обязан. Не столько за что-то конкретное, сколько за постоянную заботу обо мне, сознание того, что я ей небезразличен. Для подростка, росшего без матери, это было очень много.

Нерисса вздохнула:

- Я писала своему тамошнему тренеру на этот счет, и он, похоже, очень озадачен. Он не знает, почему мои лошади проигрывают. Все прочие его лошади выступают нормально. Но письма идут так долго… В наше время почта работает из рук вон плохо, что тут, что там. И я подумала, дорогой Эдвард, что если бы ты мог… то есть я понимаю, что прошу очень много… но если бы ты мог уделить мне неделю своего времени, чтобы съездить туда и выяснить, что происходит, я была бы тебе очень признательна.

Возникла небольшая пауза. Даже Чарли не поспешила сказать, что я, конечно, поеду, хотя было уже ясно, что я поеду, осталось только выяснить, когда и куда именно.

- Понимаешь, Эдвард, - продолжала Нерисса, - ты ведь так хорошо разбираешься в скачках! Ты знаешь, как ведутся дела на конюшнях и все такое прочее. Если с ними что-то не так, ты ведь сразу это заметишь, верно? А потом, ты умеешь расследовать всякие тайны…

- Чего? - удивился я. - В жизни ничего не расследовал!

Нерисса только отмахнулась.

- Ты умеешь разгадывать загадки. От тебя ничто не укроется.

- Нерисса, - с подозрением сказал я, - вы что, насмотрелись моих фильмов?

- Да, конечно! Я их видела почти все.

- Нерисса! Но ведь это же не я. Все эти детективы-супермены - это всего лишь роли!

- Эдвард, дорогой, не валяй дурака! Ты не мог бы делать все то, что ты делаешь в фильмах, не будучи отважным, решительным и проницательным.

Убиться можно! Конечно, очень многие путают актера с его ролями, но она-то…

- Нерисса, вы меня знаете с восьмилетнего возраста! - воскликнул я. - Вы прекрасно знаете, что я вовсе не отважен и не особенно решителен. Я самый обычный человек. Я - это я. Я тот самый мальчик, которому вы давали конфетки, когда он плакал, упав с пони, и говорили: «Перемелется - мука будет», когда оказалось, что у него не хватает куража, чтобы сделаться жокеем…

Нерисса снисходительно улыбнулась:

- Ничего, с тех пор ты научился драться. А в твоем последнем фильме, когда ты висел на одной руке над пропастью в тысячу футов…

- Нерисса, дорогая Нерисса! - перебил я. - Я, конечно, поеду в Южную Африку. Правда поеду. Но все эти драки в фильмах… По большей части это не я, это человек моего роста и веса, который действительно знает дзюдо. А я не знаю дзюдо. Я совсем не умею драться. То, что вы видите в фильмах, - это просто мое лицо в крупных планах. А эти утесы, на которых я висел… Конечно, скала была настоящая, но никакой опасности не было. Я пролетел бы не тысячу футов, а всего десять и плюхнулся бы в сетку вроде той, что натягивают в цирке для воздушных гимнастов. Я и падал, раза три. И вообще, там нигде не было тысячи футов - во всяком случае, скала была не отвесная. Мы снимали в Долине скал в Северном Девоне. Там уйма маленьких площадок, на которых можно установить камеры…

Нерисса слушала, и по лицу ее было видно, что она не верит ни одному моему слову. Я понял, что бесполезно объяснять дальше: что я вовсе не первоклассный стрелок, что я не умею водить самолет и прыгать на лыжах с трамплина, не говорю по-русски, не знаю, как устроен радиопередатчик, и не смогу обезвредить бомбу, что я расколюсь, стоит кому-нибудь пригрозить мне пыткой… Она знала, что это неправда. Она это видела своими глазами. Это было написано у нее на лице.

- Ну ладно, ладно, - сдался я наконец. - По крайней мере, я знаю, что должно и чего не должно происходить в конюшне. По крайней мере в Англии.

- Вот именно, - улыбнулась Нерисса. - Ты еще скажи, что это не ты проделывал все эти каскадерские трюки на лошадях в первых фильмах, где ты снимался!

Этого я сказать не мог. Трюки на лошадях проделывал я. Ну и что из этого?

- Я поеду, посмотрю на ваших лошадей и послушаю, что скажет ваш тренер, - пообещал я. И подумал, что, если тренер не знает или не пожелает объяснить мне, в чем дело, сам я вряд ли до чего-то докопаюсь.

- Милый Эдвард, ты так добр!…

Нерисса внезапно сникла в кресле, точно истратила на уговоры последние силы. Но, увидев тревогу, отразившуюся на лице Чарли - да, вероятно, и на моем, - она заставила себя улыбнуться.

- Нет еще, дорогие мои. У меня, наверно, еще месяца два… Самое меньшее два месяца.

Чарли протестующе замотала головой, но Нерисса похлопала ее по руке.

- Все в порядке, дорогая. Я привыкла к этой мысли. Но мне хотелось бы устроить все свои дела. Вот почему я попросила Эдварда разобраться с лошадьми. На самом деле, видимо, надо объяснить…

- Вам не стоит утомляться, - перебил я.

- Я… не устала… - возразила она, хотя это явно была неправда. - И мне хочется вам рассказать. Эти лошади принадлежали моей сестре Портии, которая тридцать лет тому назад вышла замуж и уехала в Южную Африку. Овдовев, она осталась там, потому что там у нее были друзья. Я несколько раз ездила к ней в гости. Да я вам про нее рассказывала.

Мы кивнули.

- Она умерла прошлой зимой, - заметил я.

- Да… это большое горе.

Похоже, смерть сестры печалила Нериссу куда больше, чем своя собственная.

- Близких родственников, кроме меня, у нее не было, и она оставила мне почти все, что унаследовала от мужа. И лошадей тоже.

Она умолкла, собираясь не столько с мыслями, сколько с силами.

- Это все были годовички. Очень дорогие. Тренер мне написал и спросил, не желаю ли я их продать, потому что из-за африканских правил карантина перевезти их в Англию было нельзя. Но я подумала, что будет забавно… то есть интересно… иметь лошадей в Южной Африке. Выставить их на скачки, а потом продать на племя. Но теперь… понимаете, к тому времени, как они достаточно подрастут, чтобы продать их на племя, меня уже не будет в живых, а цена их катастрофически упала.

- Нерисса, дорогая! - сказала Чарли. - Но разве это так уж важно?

- О да, - твердо ответила Нерисса. - Да, дорогая, это очень важно. Потому что я оставлю их своему племяннику, Данило, и мне не хочется оставлять ему что-то бесполезное.

Она посмотрела на нас:

- Я не помню, вы встречались с Данило?

Чарли ответила:

- Нет.

- Пару раз, - сказал я. - Когда он был еще маленьким. Вы привозили его на конюшню.

- Да-да, было такое. А потом мой деверь развелся с этой ужасной женщиной, матерью Данило, и забрал его с собой в Калифорнию. Так вот… Недавно Данило вернулся в Англию. Он оказался таким славным молодым человеком! Очень удачно, не правда ли, мои дорогие? У меня ведь так мало родственников. На самом деле Данило вообще единственный мой родственник. Не кровный, правда, - он сын младшего брата моего дорогого Джона, понимаете?

Да, конечно. Джон Кейвси, скончавшийся лет шестнадцать тому назад, был деревенский джентльмен, державший четырех охотничьих лошадей и обладавший неплохим чувством юмора. Еще у него была Нерисса, брат и племянник. Он владел пятью квадратными милями Веселой Англии.

После паузы Нерисса сказала:

- Я отправлю мистеру Аркнольду - это мой тренер - телеграмму, что ты приедешь, чтобы во всем разобраться. Пусть он закажет тебе номер в гостинице.

- Не надо, - сказал я. - Он может обидеться, что вы прислали кого-то чужого разбираться с лошадьми, и откажется мне помогать. В гостинице я и сам устроюсь. Если будете посылать телеграмму, просто сообщите, что я ненадолго собираюсь в ЮАР и, возможно, загляну к нему посмотреть лошадей.

Нерисса расплылась в улыбке.

- Ну вот, видишь, мой дорогой! Значит, ты все же умеешь вести расследование!


ГЛАВА 3


Пять дней спустя я вылетел в Йоханнесбург. У меня была куча фактов, но я считал, что разобраться в них мне не под силу.

Мы с Чарли возвращались от Нериссы в глубочайшем унынии. Бедная Нерисса! И бедные мы! Как тяжело будет ее потерять!

- А ты только-только вернулся домой! - добавила Чарди.

- Да, - вздохнул я. - И все же… я не мог отказаться.

- Ну конечно, нет!

- Хотя толку от меня будет мало.

- Ну, это еще неизвестно! Вдруг ты что-нибудь узнаешь…

- Оч-чень сомневаюсь.

- Но ведь ты сделаешь все, что от тебя зависит? - с беспокойством спросила Чарли.

- Конечно, любовь моя.

Чарли покачала головой:

- Ты умнее и хитрее, чем тебе кажется.

- Как бы не так!

Чарли поморщилась. Некоторое время мы ехали молча. Потом она сказала:

- Пока ты ходил смотреть этих молоденьких стиплеров на выгоне, Нерисса мне сказала, что с ней такое.

- Да?

Чарли кивнула.

- Какое-то жуткое заболевание, называется болезнь Ходжкина. От нее распухают миндалины, или что-то еще в этом духе, и начинается перерождение клеток - хотя я не очень понимаю, что это значит. Она, по-моему, и сама не очень-то в этом разбирается. Но только это смертельно в ста процентах случаев.

Бедная Нерисса…

- И еще она мне сказала, - продолжала Чарли, - что нам она тоже кое-что оставила на память по завещанию.

- В самом деле? - Я обернулся к Чарли. - Как она добра… А что именно, не сказала?

- Смотри на дорогу, бога ради! Нет, не сказала. Она говорила, что было очень забавно составлять новое завещание и расписывать, кому какие подарки она оставляет. Она чудо, правда?

- Правда.

- Нерисса это говорила всерьез. И она так рада, что подвернулся этот племянник и что он оказался хорошим молодым человеком… Знаешь, я такого никогда раньше не видела. Она умирает и относится к этому абсолютно спокойно. И даже забавляется такими вещами, как составление завещания… И это несмотря на то, что она знает… знает…

Я покосился на Чарли. По щекам у нее катились слезы. Она редко плачет и не любит, чтобы кто-то это видел. Я стал смотреть на дорогу.


Я позвонил своему агенту и ошарашил его.

- Но… но… - промямлил он. - Но ведь вы же никогда никуда не ездите и всегда отказываетесь… Вы стучали по столу и кричали, что…

- Совершенно верно, - согласился я. - Но мне нужен повод поехать в ЮАР. Так намечаются ли там премьеры каких-нибудь моих фильмов или нет?

- Ну… - Агент был в полной растерянности. - Сейчас посмотрю… Вы точно уверены, - недоверчиво переспросил он, - что, если там будут какие-нибудь премьеры, вы хотите, чтобы я сообщил, что вы приедете лично?

- Я же сказал!

- Да, только я ушам своим не поверил…


Он перезвонил через час:

- Премьер две. В Кейптауне с понедельника будет демонстрироваться «Один день в Москве». Это первый из шести восстановленных фильмов. Он, конечно, старый, но ваш приезд поможет подогреть интерес к показу. А в Йоханнесбурге будет премьера «Скал». Но это только четырнадцатого сентября, через три недели. Вас устроит?

- Нет, это поздновато… - Я поразмыслил. - Но мне надо в Йоханнесбург.

- Хорошо. Я все устрою. И… э-э… эта ваша внезапная перемена настроения распространяется на телебеседы и газетные интервью?

- Нет.

- Увы… Так я и думал.


Я забрал у Нериссы все письма от ее тренера, все южноафриканские календари скачек, вырезки из газет и журналов, которые ей присылали, и все подробности о происхождении и спортивной форме ее одиннадцати молодых аутсайдеров.

Пачка бумаг оказалась толстенная, и разобраться в ней было не так-то просто.

Однако картина, которая начала вырисовываться передо мной после долгих трудов, заставила бы призадуматься любого, не только владельца лошадей. Девять из одиннадцати в начале своей скаковой карьеры демонстрировали прекрасные результаты. Всего с декабря по май они выиграли четырнадцать скачек. В худшем случае занимали одно из призовых мест.

Заглянув в списки ведущих производителей и соответствующий раздел южноафриканского журнала «Конь и пес», я обнаружил, что все лошади обладали безупречной родословной. Ну да, конечно; судя по суммам, которые выложила за них Портия, сестра Нериссы, она была не настолько богата, чтобы покупать дешевых лошадей. И тем не менее ни одна из двухлеток пока не выиграла достаточно призов, чтобы покрыть хотя бы свою начальную стоимость. А с каждым новым проигрышем их будущая стоимость в качестве племенных лошадей опускалась все ниже.

В качестве наследства эти южноафриканские лошадки были мертвым грузом.

Чарли приехала в Хитроу проводить меня. Я провел дома всего девять дней. Нам обоим казалось, что это очень мало. Пока мы ждали у стойки регистрации, к нам подошли по меньшей мере полдюжины дам, попросить автограф для своих дочек, племянниц, внуков и так далее. На нас глазели. Вскоре появился аэропортовский служащий и предложил нам подождать в маленькой отдельной комнате. В аэропорту меня знали - я часто улетаю отсюда. Мы приняли предложение с благодарностью.

- У меня такое впечатление, словно тебя двое, - вздохнула Чарли, усаживаясь на диван. - Один для публики, другой мой личный. И это совершенно разные люди. Как будто у меня два мужа. Знаешь, когда я вижу тебя в кино или даже в клипах по телевизору, я потом смотрю на твои фотографии и думаю: «С этим человеком я спала прошлой ночью». И это кажется ужасно странным, потому что ты, который для публики, принадлежишь не мне, а всем этим людям, которые платят, чтобы на тебя посмотреть. А потом ты возвращаешься домой, и это снова ты, мой родной муж, а ты, который для публики, - это кто-то совсем другой…

Я посмотрел на нее с любовью.

- Кстати, тот, который твой личный я, забыл заплатить за телефон.

- А, черт! Я же тебе двадцать раз напоминала…

- Заплатишь?

- Ну да, наверное… Но ведь счета за телефон - это твоя работа! Проверять все эти телеграммы, звонки в Америку - я ведь не знаю, кому и куда ты звонил. Если ты не будешь их проверять, с нас могут содрать лишнее.

- Что ж, придется рискнуть.

- Ну, знаешь!

- Зато эти деньги вычтут из суммы налога…

- Ну разве что…

Я уселся рядом с ней. Надо же о чем-то говорить - так почему бы и не о счетах за телефон? Нам давно уже не было нужды говорить другу другу вслух то, что мы все время твердили про себя. За все время совместной жизни мы всегда прощались легко и так же легко встречались снова. Многие думали, что это от безразличия. Скорее наоборот. Мы нуждаемся друг в друге, как пчела нуждается в цветах…


Десять часов спустя, когда я приземлился в международном аэропорту имени Яна Смита, меня встретил нервный человек с влажными руками - менеджер «Южноафриканской компании по распространению международного кинематографа».

- Венкинс, - представился он. - Клиффорд Венкинс. Очень рад познакомиться.

Бегающие глаза, рубленый южноафриканский акцент. Лет сорока. Не преуспевающий - и никогда преуспевающим не будет. Он говорил слишком громко, держался чуточку фамильярно, с потугами на добросердечность - тот тип людей, который я переношу хуже всего.

Я со всей возможной вежливостью отцепил его от своего рукава.

- Очень любезно было с вашей стороны меня встретить, - сказал я. Лучше бы он не приезжал.

- Ну, как же мы могли не встретить Эдварда Линкольна!

Он нервно хохотнул. И чего он так суетится? В качестве менеджера он должен встречаться с известными актерами чуть ли не каждый день.

- Машина там!

Он принялся пятиться боком впереди меня, точно краб, растопырив руки, словно расчищал путь, хотя народу вокруг было совсем немного. Я шел за ним, помахивая чемоданчиком и изо всех сил стараясь делать вид, будто его навязчивые знаки внимания доставляют мне удовольствие.

- Тут недалеко, - беспокойно сказал он, заискивающе заглядывая мне в глаза.

- Чудесно, - ответил я.

В здании аэропорта стояли человек десять. Ну да, конечно… Их костюмы и позы выдавали представителей прессы. Я совсем не удивился, когда при нашем появлении толпа ощетинилась фотокамерами и диктофонами.

- Мистер Линкольн, что вы думаете о Южной Африке?

- Эй, Линк, ну-ка, улыбочку!

- А правда ли, что…

- Нашим читателям хотелось бы знать ваше мнение о…

- Улыбнитесь, пожалуйста…

Я старался не замедлять шага, но они обступили нас со всех сторон. Я улыбнулся всем и никому и принялся давать стандартные ответы вроде: «Мне тут нравится. Я здесь в первый раз. Да, мне очень хотелось здесь побывать». В конце концов нам удалось выбраться на свежий воздух.

У Клиффорда Венкинса выступил пот на лбу, хотя здесь, на высоте шести тысяч футов над уровнем моря, было довольно прохладно, несмотря на яркое солнце.

- Извините, - сказал он. - Они бы все равно явились…

- Удивительно, откуда они узнали день и час моего прибытия! Я ведь заказал билет только вчера утром.

- Э-э… да… - проблеял он.

- Полагаю, они всегда готовы обеспечить популярность тем, кто вам нужен, - заметил я.

- О да, конечно! - радостно согласился он.

Я улыбнулся ему. Трудно винить его за то, что он использовал меня в качестве платы за былые и будущие услуги. Я знал, что моя нелюбовь к интервью многим кажется странной. Во многих странах, если не позволишь прессе подоить себя, тебя обольют грязью с головы до ног. Южноафриканцы еше джентльмены…

Венкинс вытер лоб влажной ладонью и сказал:

- Позвольте, я возьму ваш чемодан!

Я покачал головой:

- Он не тяжелый.

К тому же я был гораздо выше его.

Мы шли через автостоянку к его машине. Я в первый раз вдыхал неповторимые запахи Африки. Смесь густых сладких ароматов, чуть отдающая затхлостью. Этот сильный, дразнящий запах преследовал меня дня три-четыре, пока наконец я не привык к нему и не перестал обращать на него внимания. Но мое первое сильное впечатление от Южной Африки - это именно ее аромат.

Слишком много улыбаясь, слишком сильно потея и слишком много болтая, Клиффорд Венкинс вез меня по дороге в Йоханнесбург. Аэропорт находился к востоку от города, на голой равнине Трансвааля, и до цели мы добирались добрых полчаса.

- Надеюсь, вам у нас понравится! - трещал Венкинс. - Нам нечасто удается… В смысле… Э-э… - Он отрывисто захихикал. - Ваш агент мне говорил по телефону, чтобы мы не устраивали никаких приемов, вечеров, встреч на радио и так далее… В смысле, обычно мы устраиваем такие встречи для звезд, которые нас посещают, - то есть, конечно, если наша компания выпускает в прокат их фильмы… Но… э-э… для вас мы ничего подобного не устроили, и мне это кажется… э-э… неправильным, но ваш агент настаивал, и потом, ваш номер… э-э… он сказал, не в городе… Не в самом городе и не в частном доме - надеюсь, вам понравится… В смысле, мы были потрясены… то есть польщены… узнав, что вы к нам едете…

«Мистер Венкинс, - устало подумал я, - вы бы добились в жизни куда большего, если бы поменьше болтали!» А вслух ответил:

- Я уверен, все будет прекрасно.

- Э-э… да. Но если вас не устраивает обычный порядок вещей, то чего бы вам хотелось? В смысле, до премьеры «Скал» еще две недели, понимаете? Так что…

На этот вопрос я решил пока не отвечать. Вместо этого я спросил:

- Насчет премьеры… Как вы намерены ее провести?

- О! - Он снова захихикал, хотя ничего смешного тут не было. - Э-э… ну… как можно больше шуму, разумеется. Приглашения. Билеты в помощь благотворительности. Ну и побольше шика, старик… то есть, в смысле… извините… ну вот. Понимаете, как только компания оправилась от шока, мы тут же решили сделать все возможное…

- Понимаю.

Я вздохнул про себя. Ничего не поделаешь, сам напросился. Надо честно вознаградить этих добрых людей за все их хлопоты.

- Послушайте, - сказал я, - если хотите и если вы думаете, что туда кто-то придет, можете организовать что-нибудь вроде фуршета перед показом или после него, и я там появлюсь. И в один из ближайших дней можете, если хотите, пригласить с утра этих ваших друзей из аэропорта и их коллег - всех, кого захотите, - чтобы мы встретились за кофе или за чем-нибудь еще. Идет?

Мой спутник обалдел. Я посмотрел на него. Рот у него беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы.

Я хмыкнул. Ну и втравила меня Нерисса в переделку!

- А в остальное время можете обо мне не беспокоиться. Я и сам себе найду развлечения. На скачки съезжу, к примеру.

- О-о… - Он наконец справился со своей челюстью и вновь обрел дар речи. - Э-э… Я мог бы попросить кого-нибудь сопровождать вас на скачки, если вам будет угодно.

- Там видно будет, - уклончиво ответил я.


Путешествие закончилось в «Игуана-Рок», очень славной загородной гостинице на северной окраине города. Служители любезно меня поприветствовали, проводили в роскошный номер и сообщили, что стоит мне хлопнуть в ладоши - и я получу все, что угодно, от ледяной воды до танцовщиц из кабаре.

- Я хотел бы нанять машину, - сказал я.

Венкинс ринулся было вперед, говоря, что все уже устроено, что он уже все устроил, что по первому же зову мне подадут машину с шофером, их компания всегда рада услужить… Я покачал головой.

- Я себе сам услужу, - сказал я. - Разве мой агент вас не предупреждал, что я намерен оплачивать все расходы сам?

- Н-ну… да, предупреждал, да, но… Компания заявила, что она с удовольствием оплатит все ваши счета…

- Нет, - отрезал я.

Венкинс нервно рассмеялся.

- Нет? Ну да, понимаю… э-э… в смысле, да…

Он еще немного побулькал и умолк. Глаза у него так и шмыгали, руки все время что-то беспокойно теребили, на губах играла бессмысленная улыбочка, он переминался с ноги на ногу… Нет, обычно я людей в такой страх не вгоняю. Господи, что ж такого наговорил ему мой агент, что его аж трясет?

Наконец Венкинс кое-как выполз из «Игуана-Рок», сел в машину и укатил. Слава тебе господи! Однако через час он позвонил мне по телефону:

- Завтра - в смысле утром - вас устроит? То есть эта, пресс-конференция?

- Да, - ответил я.

- Тогда… э-э… не попросите ли вы вашего… э-э… шофера привезти вас… э-э… к дому Рандфонтейна, в зал Деттрика… Понимаете, это вроде как гостиная, которую мы сняли, ну, понимаете, для такого случая…

- Во сколько?

- А… о… ну, скажем, в одиннадцать тридцать. Вы можете… э-э… подъехать к одиннадцати тридцати?

- Да, - коротко ответил я. После еще нескольких беканий и меканий Венкинс сказал, что будет… э-э… рад меня видеть.

Я повесил трубку, закончил распаковывать вещи, выпил кофе, вызвал машину и рванул на скачки.


ГЛАВА 4


Скачки в ЮАР проходят по средам и субботам круглый год. В другие дни тоже бывают, но изредка. Так что я счел удобным приехать в Йоханнесбург в среду утром и отправиться на единственные скачки, проходившие в тот день в Ньюмаркете.

Я заплатил за вход и купил программку. Один из Нериссиных неудачников должен был участвовать в одном из заездов.

Ньюмаркет - он и в Африке Ньюмаркет. Трибуны, программки, лошади, букмекеры; деловитая суета; атмосфера традиций и порядка. Почти все как у нас. Я вышел в паддок, где уже вываживали участников первой скачки. Все те же кучки исполненных надежд тренеров и владельцев посреди паддока. Все те же серьезные игроки, стоящие, облокотясь на ограду, и изучающие фаворитов.

Различий было не так много. Вот разве что лошади по сравнению с английскими выглядели несколько мелковатыми, с чересчур прямыми бабками, и выводили их не белые конюхи в темных куртках, а черные конюхи в длинных белых плащах.

Ставок я делать не стал - я ставлю только на тех лошадей, о которых что-то знаю. В паддок вышли жокеи в ярких шелковых камзолах и сели в седла, лошади двинулись на скаковую дорожку, направляясь к кабинкам, - сухая и твердая, точно кость, земля звенела под копытами, - а я стал спускаться с трибун, собираясь пойти поискать тренера Нериссы, Гревилла Аркнольда. Его лошадь участвовала в следующей скачке, так что сейчас он должен был ее седлать.

Но оказалось, что искать мне никого не придется. По дороге к денникам, где седлают участников, моей руки коснулся молодой человек.

- Гляди-ка! Вы, случаем, не Эдвард Линкольн?

Я кивнул, слегка улыбнулся и пошел дальше.

- Мне, наверное, стоит представиться. Данило Кейвси. Вы, кажется, знакомы с моей тетей?

Я, естественно, остановился. Протянул руку. Молодой человек тепло пожал ее.

- Я, конечно, знал, что вы приезжаете. Тетя Нерисса прислала Гревиллу телеграмму, что вы собираетесь сюда на какую-то премьеру, и просила позаботиться о вас, когда вы будете на скачках. Так что я вроде как вас ждал.

Он говорил с тягучим калифорнийским выговором, теплым и ленивым. Я сразу понял, почему он так понравился Нериссе. Загорелое славное лицо с открытым, дружелюбным выражением, чистые непослушные светло-русые волосы - короче, все в лучших традициях американской молодежи.

- Она не говорила, что вы здесь, в ЮАР, - удивленно заметил я.

- Ну да. - Он обаятельно наморщил нос. - Наверно, она и не знает. Я прилетел сюда всего несколько дней назад, на каникулы. Ну, как там наша старушка? В последний раз, когда я ее видел, выглядела она не блестяще.

Данило весело улыбался. Он ничего не знает…

- Боюсь, она очень тяжело больна.

- Что, правда? Надо же, как жалко… Надо будет ей написать, сообщить, что я тут, и сказать, что я приехал разобраться с состоянием лошадей.

- С состоянием лошадей? - переспросил я.

- Ну да. Здешние лошади тети Нериссы выступают не сказать чтобы блестяще. Точнее, хуже некуда.

Он снова весело улыбнулся:

- На вашем месте я не стал бы ставить на номер восьмой в четвертой скачке, если хотите умереть богатым.

- Спасибо, - сказал я. - Она мне говорила, что они показывают не очень хорошие результаты.

- Ну еще бы! Честно говоря, они не пришли бы первыми, даже если бы вы дали им десять минут форы и стреножили всех соперников.

- А вы случайно не знаете, в чем причина?

- Понятия не имею! - Данило пожал плечами. - Гревилл просто сам не свой из-за этого. Говорит, с ним такого отродясь не бывало.

- А это не может быть вирус какой-нибудь? - предположил я.

- Не может. Иначе все прочие лошади заболели бы тоже. Мы это уже сто раз обсуждали, понимаете? Гревилл только руками разводит.

- Я хотел бы с ним встретиться, - заметил я как бы между прочим.

- Ага. То есть да, конечно. Только слушайте, чего мы тут стоим на ветру? Давайте куда-нибудь прогуляемся и выпьем по кружечке пивка или чего-нибудь такого. Сейчас у Гревилла скачка, но потом он с удовольствием с нами встретится.

- Ладно, - согласился я, и мы пошли пить пиво.

Данило был прав: дул холодный южный ветер, а до весны было еще далеко.

Данило было на вид лет двадцать. Ярко-голубые глаза, светло-русые ресницы, безупречные калифорнийские зубы. У него был вид мальчишки, которого еще не затронули тяготы жизни, необязательно испорченного, но привыкшего получать от жизни слишком много.

Данило сказал, что учится в университете Беркли, изучает политологию, и ему остался год до выпуска.

- На следующее лето покончу с колледжем…

- А что вы собираетесь делать потом? - спросил я, чтобы поддержать разговор.

Голубые глаза задорно блеснули.

- А, не знаю! Наверно, надо найти себе какое-нибудь занятие, но пока как-то ничего не придумывается…

«Ну да, - подумал я, - что-нибудь да подвернется… Хотя золотым мальчикам вроде Данило обычно подворачивается что-нибудь приличное».

Мы вместе посмотрели следующую скачку. Лошадь Гревилла пришла третьей, проиграв совсем немного.

- Вот зараза! - вздохнул Данило. - Еще бы чуть-чуть…

- Много проиграли? - сочувственно спросил я.

- Да нет, вроде не очень. Всего несколько рандов.

Курс ранда был без чего-то два за фунт стерлингов или чуть больше одного за доллар. Так что вряд ли Данило разорится.

Мы спустились с трибун и пошли к загону, где расседлывают лошадей.

- Знаете что? - сказал Данило. - Вы совсем не такой, каким я вас представлял.

- То есть? - улыбнулся я.

- Ну, понимаете… Я думал, что такой знаменитый актер, можно сказать звезда, будет, как бы это сказать, представительнее, что ли…

- В жизни звезды экрана выглядят достаточно тускло.

Данило посмотрел на меня с подозрением. Но я вовсе не шутил. Я говорил серьезно. Сам Данило бросался в глаза куда сильнее меня. Конечно, я был на пару дюймов повыше и на пару дюймов пошире в плечах, но тут дело не в росте.

Человек, обхаживавший лошадь, которая пришла третьей, тщательно осматривавший ей ноги и оглаживавший круп, был высоким, кряжистым, с недовольным выражением лица.

- Да, это и есть Гревилл, - кивнул Данило, проследив направление моего взгляда.

Тренер бросил несколько слов женщине, про которую Данило сказал, что это владелица лошади. Насколько я мог разобрать с расстояния двадцати футов, тон тренера был резким и отнюдь не примирительным. Я знал, что, если тренер желает сохранить душевное здоровье, ему следует обрасти толстой шкурой: постоянно извиняться и оправдываться перед владельцами, чьи лошади проигрывают, невозможно. Надо дать людям понять, что лошадь может быть прекрасно ухожена и натренирована и все же найдется другая, которая окажется более резвой. Но Гревилл Аркнольд держался просто по-хамски.

Вскоре лошадей увели, и толпа начала редеть. Аркнольд, поджав губы и упрямо вскинув голову, слушал то, что говорила ему владелица. Со стороны казалось, что женщина извиняется. Наконец она замолчала. Аркнольд не сказал в ответ ничего утешительного. Женщина пожала плечами, медленно развернулась и побрела прочь.

Аркнольд поднял глаза - и взгляд его упал на Данило. Он вопросительно вскинул брови. Данило чуть заметно кивнул в мою сторону - и Аркнольд переключил внимание на меня.

Медленно оценил. И только потом подошел.

Данило представил нас друг другу с таким видом, словно мы должны быть очень рады знакомству.

Гревилл Аркнольд мне не понравился, ни тогда, ни потом. Но со мной он был довольно любезен: улыбнулся, пожал руку, сказал, что приятно познакомиться и что миссис Кейвси прислала телеграмму, где говорилось, что я, возможно, приеду на скачки и чтобы он обо мне позаботился.

У него был характерный южноафриканский выговор. Потом я узнал, что он, как и многие южноафриканцы, одинаково хорошо владеет и английским, и африкаанс, и зулусским. Лицо Аркнольда казалось слепленным из грубых кусков мяса, а губы, наоборот, были очень тонкими. На подбородке и на шее виднелись шрамики от старых прыщей, под носом топоршились колючие рыжеватые усы. Он улыбался и говорил приветливо, но глаза у него оставались холодными.

- Ваша лошадь бежала совсем неплохо, - заметил я для поддержания разговора.

Недавний гнев тут же вспыхнул в нем снова.

- Эта глупая баба настояла, чтобы конь выступал сегодня, хотя я хотел выставить его в субботу! В прошлую субботу у него была тяжелая скачка в Турффонтейне, ему нужно было отдохнуть еще дня три!

- Мне показалось, что она извинялась, - заметил я.

- Ja*. Извинялась, конечно. Да поздно. Раньше надо было думать. А жеребчик-то хороший, в субботу он бы выиграл. Глупо получилось. Вообще владельцам всегда следует делать то, что говорит тренер. Они ведь нам платят за то, что мы в лошадях разбираемся, разве не так? Вот и слушались бы специалистов!

* Да (афр.).


Я неопределенно улыбнулся. Сам будучи владельцем лошади - хотя мой конь был всего лишь средненьким мерином-стиплером, - я не мог согласиться с ним насчет «всегда». Иногда, даже чаще всего. Но не всегда. Я знал по крайней мере одного победителя Большого национального, который вообще не вышел бы на старт, если бы владелец послушался тренера.

- Я вижу, в четвертой скачке участвует лошадь миссис Кейвси, - сказал я.

Решительное выражение его лица сменилось хмурым.

- Ja, - сказал Аркнольд. - Наверно, она вам говорила, что ее лошади выступают не блестяще.

- Да, - кивнул я. - И что вы понятия не имеете, почему.

Аркнольд покачал головой:

- Ничего не понимаю! Ухаживают за ними так же, как и за всеми прочими. Тот же корм, те же нагрузки, все то же самое. Они не больны. Я их несколько раз ветеринару показывал. Неприятно. Очень неприятно.

- Ну да, еще бы! - сочувственно кивнул я.

- А тесты на допинг! - воскликнул он. - Мы этих тестов, наверно, сотню сделали! И результат каждый раз был отрицательным.

- А как они выглядят? - поинтересовался я. - Я хочу сказать, можно ли ожидать от них хороших результатов, судя по внешнему виду?

- Сами увидите, - пожал плечами Аркнольд. - То есть я, конечно, не знаю, насколько вы разбираетесь в лошадях…

- Должно быть, неплохо, - вмешался Данило. - В конце концов, ни для кого не секрет, что его старик был конюхом.

- Вот как? - сказал Аркнольд. - Тогда вам, наверно, будет интересно посмотреть конюшни? Может, чего посоветуете насчет лошадей миссис Кейвси, кто знает.

Судя по его ироничному тону, он считал это невозможным. Одно из двух: либо он действительно не знает, что с лошадьми, либо знает, но абсолютно уверен, что я ни до чего не докопаюсь.

- Да, я бы с удовольствием побывал у вас на конюшне, - сказал я.

- Хорошо, побываете. Как насчет завтрашнего вечера? Приезжайте к вечернему обходу, в половине пятого.

Я кивнул.

- Ну, договорились. А ты, Данило, хочешь приехать?

- С удовольствием, Гревилл.

Данило сказал, что сам заедет за мной в «Игуана-Рок».

Чинк, лошадь Нериссы, участвовавший в четвертой скачке, в паддоке смотрелся совсем неплохо. Здоровый блеск шерсти, крепкие мышцы. Он выглядел не очень мощным, но у него были умные глаза и сильные, хорошо поставленные плечи. Портия, сестра Нериссы, приобрела его годовиком и выложила за него двадцать пять тысяч рандов - за родословную. Он выиграл только одну скачку, самую первую, в апреле этого года.

- Ну, Линк, как он вам? - спросил Данило, привалившись к ограде паддока.

- Выглядит неплохо, - сказал я.

Чинка водили под уздцы двое конюхов, по одному с каждой стороны. Охрана у Аркнольда налажена неплохо…

Из-за прямых бабок мне трудно было определить, насколько пружинист шаг у Чинка. Все здешние лошади выглядели так, словно они ходят на цыпочках. Наверное, это из-за того, что им с рождения приходится бегать по жесткой сухой земле. По крайней мере, по дороге на старт Чинк бежал рысью не менее уверенно, чем все прочие, и из стартовой кабинки он вылетел наравне со всеми. Я следил за каждым его шагом в цейсовский бинокль с пятидесятикратным увеличением.

Первые полмили он прошел без особых затруднений, держась шестым, в самом конце лидирующей группы. Но когда лошади вывернули на финишную прямую, лидеры рванулись вперед, а Чинк нет. Я увидел, как жокей мотнул головой и принялся энергично высылать лошадь вперед. Но когда прихолится делать это в течение такого долгого времени, то можно и не стараться. Чинк явно выдохся, и даже лучший жокей в мире не смог бы с этим ничего поделать.

Я опустил бинокль. Победитель миновал финишную черту, прозвенел колокол, толпа взревела, а Чинк приполз к финишу незамеченным и невоспетым, отстав от лидера корпусов на тридцать.

Мы с Данило спустились вниз, туда, где расседлывали лошадей. Гревилл Аркнольд был мрачнее тучи.

- Ну вот, - сказал он. - Сами видели.

- Видел, - согласился я.

Чинк был весь в мыле и выглядел усталым. Он стоял неподвижно, опустив голову, точно ему было стыдно.

- И что вы думаете? - спросил Аркнольд.

Я молча покачал головой. Чинк выглядел обычной медлительной лошадью, но вряд ли такое могло быть - при его-то родословной и при результатах, которые он показал в первой скачке.

Чтобы у него и у всех прочих десяти лошадей было плохое сердце, плохие зубы или заболевания крови и при этом никто ничего не заметил - такого тоже не бывает. Их же осматривал ветеринар, и не раз. И потом, пусть у одной, двух, но чтобы у всех одновременно?… Невозможно!

Они выступали с разными жокеями. Из спортивных газет Нериссы я узнал, что в Южной Африке очень мало жокеев по сравнению с Англией: всего тринадцать, плюс еще двадцать два ученика, занимающиеся на ипподроме в Натале близ Дурбана, который считается главным спортивным центром страны.

Скачки в ЮАР проходят в основном в четырех районах: Йоханнесбург в Трансваале, Питермарицбург-Дурбан в Натале, Порт-Элизабет в Восточном Кейпе и Кейптаун в провинции Кейп. Лошади Нериссы бывали во всех четырех, в каждом из которых были свои местные жокеи, - и с одними и теми же результатами.

До мая были резвые лошади, а в июне вдруг сделались медлительными клячами.

Судя по тому, как они двигаются, проблем с конечностями У них тоже быть не должно.

Не болезнь. Не допинг. На разных ипподромах. С разными жокеями. Все говорило о том, что ответ может быть только один.

Дело в тренере.

Тренеру достаточно легко сделать так, чтобы его лошадь наверняка проиграла. Просто дать ей слишком большую нагрузку на тренировочном галопе перед самой скачкой. Немало скачек было проиграно именно таким образом, и все это приписывали случайности, потому что доказать, что это было сделано нарочно, невозможно.

Просто тренеры редко выкидывают такие штуки, потому что победа лошади приносит им куда большую выгоду. Но мне все же казалось, что виноват во всем не кто иной, как Аркнольд. И, возможно, способ, который он использует, проще простого. Так что, видимо, единственное решение проблемы Нериссы - перевести лошадей в другую конюшню.

Можно возвращаться домой и сказать ей об этом. Только есть две неприятные загвоздочки.

Во-первых, через две недели у меня премьера.

Во-вторых, может, я и догадался, кто и как портит лошадей. Но зачем - вот вопрос!


ГЛАВА 5


Когда я вошел в зал Деттрика в доме Рандфонтейна за несколько секунд до того, как пробило половину двенадцатого, господа корреспонденты - или, иными словами, плохо выбритая, небрежно одетая и нарочито развязная толпа - зевали с опасностью вывихнуть челюсти.

Клиффорд Венкинс встретил меня в холле. Он был такой же дерганый, как и накануне, и руки у него были совсем мокрые. Мы вместе поднимались на лифте. По дороге Венкинс подробно перечислял, кого именно он пригласил и кто из них пришел. Интервьюеры с двух радиостанций. «Надеюсь, вы не будете возражать?» Они будут очень рады записать мои ответы на их вопросы. «Вы не будете возражать?» И еще всякие газеты, еженедельники, дамские журналы, и еще пара людей, которые специально прилетели из Кейптауна и Дурбана…

Ох, и зачем я только это предложил? Ладно, взялся за гуж…

«Единственное, что мне остается, - подумал я, когда лифт с шипением остановился и двери раскрылись, - это играть. Устроить что-то вроде представления».

- Подождите минутку! - сказал я Венкинсу.

Двери лифта закрылись у нас за спиной.

- В чем дело? - испуганно спросил Венкинс, остановившись рядом со мной.

- Все в порядке. Мне просто нужно несколько секунд, чтобы собраться.

Он ничего не понял. А ведь это делают не только профессиональные актеры. В Библии это называется «препоясать чресла». Разогнать адреналин. Заставить сердце биться быстрее. Разогреть мозги. Любой политик делает это за три секунды.

- Все, - сказал я.

Венкинс вздохнул с облегчением, пересек холл и отворил тяжелую полированную дверь напротив. Мы вошли.

Корреспонденты не торопясь поднялись с диванов и ковра, лениво отклеились от стен. Двое-трое затушили сигареты; прочие продолжали смолить.

- Привет! - неуверенно произнес один.

Прочие молча выжидали, точно стая диких зверей. Говоривший был один из тех, кто встретил меня в аэропорту. И у него, как и у других, разумеется, не было причин предполагать, что я буду вести себя иначе, чем тогда.

- Здравствуйте! - дружелюбно сказал я.

Я все-таки умею обращаться с людьми, когда хочу. Любой опытный актер это умеет.

Они сразу расслабились, оживились, заулыбались. Конечно, каверзные вопросы, которые они заготовили заранее, были те же самые, но теперь я был уверен, что они не растерзают меня в клочья в своих заметках.

Человек, который поздоровался первым, явно прирожденный лидер, протянул мне руку:

- Родерик Ходж из газеты «Ранд дейли стар». Редактор колонки «Светская жизнь».

Сильно за тридцать, но старается не обращать внимания на возраст: молодежная стрижка, молодежная одежда, речь по-юношески отрывистая. И юношеская заносчивость, сочетающаяся, однако, с беспощадным цинизмом опытного журналиста.

Я пожал ему руку и приветливо улыбнулся. Мне надо расположить его к себе.

- Послушайте, - сказал я. - Если вы не слишком торопитесь, я предложил бы вам снова рассесться и задавать вопросы, поодиночке или группами, как хотите. Может быть, я лучше буду ходить от одной группы к другой. Мне кажется, так получится удобнее, чем если я буду стоять посреди комнаты и отвечать всем разом.

Со мной согласились. Корреспонденты подтвердили, что торопиться некуда. Родерик сухо заметил, что все равно никто не уйдет, пока не дождется обещанной выпивки. Все размякли, и сборище постепенно начало превращаться в полуделовую-полутоварищескую встречу.

Начали, разумеется, с вопросов о личной жизни.

По их подсчетам, мне должно быть около тридцати трех. Так ли это?

Это так.

Женат ли я?

Да.

Удачно?

Да.

Это мой первый или второй брак?

Первый.

И у нее тоже первый?

Да.

Они хотели знать, сколько у меня детей, как их зовут, сколько лет каждому. Сколько комнат у меня в доме и сколько он стоит. Сколько у меня машин, собак, лошадей, яхт. Сколько я получаю в год, сколько мне заплатили за «Скалы».

Сколько я даю жене на платья? Какое место должна занимать женщина в доме?

- В сердце мужчины, - шутливо ответил я. Девушке из дамского журнала, которая задала этот вопрос, мой ответ понравился, но все остальные несколько скривились.

Почему я не поселился в какой-нибудь другой стране, где налоги не такие высокие?

Мне нравится в Англии.

Это дорогое удовольствие?

Да, очень.

Я миллионер?

Иногда, на бумаге, когда цены на акции подскакивают.

Если я так богат, зачем я работаю?

Чтобы платить налоги.

Клиффорд Венкинс вызвал нескольких официантов, которые принесли кофе, сырные крекеры и бутылки с шотландским виски. Корреспонденты смешали виски с кофе. Я взял то и другое отдельно, хотя мне стоило немалого труда объяснить официанту, что не надо разбавлять виски водой в пропорции один к девяти. Я уже успел обнаружить, что в Южной Африке наливают бокалы доверху. Наверное, в жарком климате это разумно, но в такой холодный день это был только напрасный перевод доброго виски.

Клиффорд Венкинс уставился на мой высокий стакан, налитый на два пальца.

- Позвольте, я добавлю вам воды.

- Спасибо, мне уже добавили. Мне так больше нравится.

- Э-э… в самом деле?

Он куда-то исчез и вернулся с бородатым мужчиной, тащившим за собой ручной микрофон на длинном шнуре. Бородач отличался полным отсутствием чувства юмора, и интервью получилось довольно серым, но репортер остался чрезвычайно доволен и заверил меня, что все это идеально подходит для пятиминутной вставки в его субботнюю передачу. Забрал у меня микрофон, деловито потряс мне руку и удалился со своим записывающим оборудованием в дальний угол.

После этого я должен был дать еще одно интервью, на этот раз для женской передачи, но у них там что-то не заладилось с техникой. Пока они чинили оборудование, я бродил по залу, присаживался на пол, на ручки кресел, на подоконники или просто стоял.

Расслабившись после виски, журналисты принялись задавать мне вопросы другого рода.

Что я думаю о Южной Африке?

Мне тут нравится.

Каково мое мнение о состоянии дел на здешней политической арене?

Я ответил, что на этот счет мнения не имею. Я провел здесь всего одни сутки. За такой короткий срок мнение составить невозможно.

Мне возразили, что многие приезжают сюда уже с готовым мнением. Я ответил, что нахожу это неразумным.

Ну хорошо, а каково мое мнение о расовой дискриминации? Я спокойно сказал, что, на мой взгляд, любая дискриминация ведет к несправедливости. И очень жаль, что столь многие люди считают возможным подвергать дискриминации женщин, евреев, туземцев, американских индейцев. Рассказал и про своего знакомого из Найроби*, который не мог получить повышение по службе, потому что был белым.

* Город в Кении.


Еще я сказал, что на подобные вопросы я вообще отвечать не могу, и лучше нам оставить политику в стороне, если они, конечно, не хотят, чтобы я прочел лекцию о различии экономических платформ тори и лейбористов.

Корреспонденты посмеялись и сказали, что лекции не надо. И перешли к вопросам о фильмах. На эту тему я мог сказать куда больше.

Правда ли, что я начинал как каскадер? Ну да, ответил я, что-то в этом духе. Я ездил верхом в массовке во всех фильмах, начиная с «Робин Гуда» и «Босуортского поля» и кончая «Атакой легкой кавалерии». И в один прекрасный день, когда я делал какой-то одиночный номер, режиссер позвал меня к себе, дал какой-то текст и сказал, что я зачислен в актерский состав. Да, конечно, история романтическая до отвратительности, но что поделаешь, бывает.

А потом?

Ну, в следующем фильме мне дали роль покрупнее.

И сколько лет мне тогда было?

Двадцать два. Я только что женился, жил в квартирке подвального этажа в Хэммерсмите, питался бобами и все еще посещал вечерние курсы сценической речи и актерского мастерства, где я учился в течение трех лет.

Я стоял примерно посередине комнаты, когда дверь у меня за спиной отворилась. Клиффорд Венкинс обернулся, чтобы посмотреть, кто там, озадаченно нахмурился и бросился разбираться.

- Боюсь, вам сюда нельзя! - начальственным тоном заявил он. - Это частное помещение. Частный прием. Прошу прощения, но не могли бы вы… Да нет, вам нельзя… это частное помещение… вы…

Похоже, Венкинс проигрывал. Что неудивительно. Потом меня хлопнули по плечу, и я услышал знакомый сочный голос:

- Линк, дорогуша! Скажи этому… хм… джентльмену, что мы старые закадычные приятели, а то он меня не пускает. Можешь себе представить?

Я обернулся. Изумленно уставился на новоприбывшего. Сказал Венкинсу:

- Пожалуйста, позвольте ему остаться. Это мой знакомый. Он оператор.

Конрад обиженно вскинул брови:

- Какой же я тебе оператор, дорогуша? Я оператор-постановщик!

- Ах, извини! - насмешливо ответил я. - Виски будешь?

- А-а, дорогуша, вот это другой разговор!

Венкинс сдался и отправился за виски для Конрада. Тот окинул взглядом висящий в воздухе дым, полупустые бокалы и мирно беседующих корреспондентов.

- Господи! - сказал он. - Великий боже! Глазам своим не верю. Я с самого начала не поверил, когда мне сказали, что Эдвард Линкольн дает пресс-конференцию здесь, в Йоханнесбурге. Я побился об заклад, что этого быть не может. Мне сказали, где это: в шикарном помещении на самом верху Рандфонтейна. Поезжай, говорят, и посмотри сам. Вот я и приехал.

Где-то в недрах его объемистого брюха зародились раскаты смеха, прорвавшиеся наружу лающим хохотом.

- Заткнись! - попросил я.

Он развел руками, указывая на присутствующих:

- Они не знают, попросту не знают, с кем они имеют дело, верно? Просто представления не имеют!

- Конрад, помолчи, черт возьми! - прошипел я.

Но он продолжал захлебываться неудержимым смехом.

- Дорогуша, я же действительно не знал, что ты на такое способен! Это просто что-то из ряда вон выходящее! Ручные тигры едят из рук… Вот погоди, узнает про это Ивен!…

- Это вряд ли! - спокойно сказал я. - Он в пяти тысячах миль отсюда…

Конрад снова затрясся от хохота.

- Не-ет, дорогуша! Он тут, в Йоханнесбурге. Практически на соседней улице!

- Быть не может!

- Мы здесь с воскресенья! - Конрад издал последний смешок и вытер глаза большим пальцем. - Пошли перекусим, дорогуша, и я тебе все расскажу.

Я взглянул на часы. Было половина первого.

- Погоди немного. Мне надо записать еще одно интервью. Вот сейчас они наладят запасной микрофон…

Родерик Ходж отделился от группки людей у окна. С ним была модно одетая девушка и окончательно загнанный Клиффорд Венкинс с виски для Конрада.

У девушки, видимо, интервьюера из передачи для женщин, было лицо, которое у другой женщины показалось бы простеньким, но благодаря копне курчавых каштановых волос, огромным темным очкам в желтой оправе и брючному костюму в оранжево-бежевую клетку она смотрелась весьма экзотично. Выражение неподдельного дружелюбия спасало ее от карикатурности. Конрад окинул горячую цветовую гамму ее костюма профессионально-оценивающим взглядом и сообщил, что он принимал участие в съемке четырех фильмов, в которых я играл.

Родерик мгновенно сделал стойку.

- И каково это - работать с ним? - спросил он.

- Это нечестно! - запротестовал я.

Родерик с Конрадом не обратили на это ни малейшего внимания. Конрад поджал губы, напустил на себя важный вид и принялся перечислять, загибая пальцы:

- Терпеливый, энергичный, профессиональный, пунктуальный пуританин. - И театрально прошептал, обращаясь ко мне: - Ну как?

- Фигляр! - вполголоса ответил я.

Родерик, естественно, вцепился в последнюю характеристику.

- Что вы имеете в виду, говоря «пуританин»?

Конрад от души развлекался:

- Все его партнерши жалуются, что он целуется умело, но не от души.

Я прямо видел, как Родерик лихорадочно сочиняет заголовок. Глаза у него блестели.

- Моим сыновьям это не нравится, - сказал я.

- Что?

- Когда старший увидел в кино, как я целую какую-то чужую тетю, он со мной неделю не разговаривал.

Все рассмеялись.

Но тогда это было совсем не смешно. Кроме того, что Питер перестал со мной разговаривать, он начал снова мочиться в постель - это в пять-то лет! - и постоянно плакал. Детский психиатр нам сказал, что это все оттого, что мальчик чувствует себя неуверенно: ему кажется, что весь его мир готов развалиться, потому что папа целуется с чужими тетями и ссорится с мамой. Это было вскоре после того случая с Либби, и мы беспокоились, не может ли и это быть причиной. Хотя мы никогда не говорили ему, что Либби заболела из-за того, что он ее уронил. И не собирались. Нельзя взваливать на ребенка такой груз. Это бессмысленное, ненужное ощущение собственной вины может навсегда искалечить его душу.

- Ну и что вы предприняли? - сочувственно спросила девушка.

- Сводил его на несколько старых добрых фильмов ужасов.

- Ага, - подтвердил Конрад.

Примчался трусцой Клиффорд Венкинс, который снова куда-то убегал. В морщинах у него на лбу по-прежнему блестели бисеринки пота. Я мельком подумал, что же с ним будет летом.

Он торжествующе сунул мне в руки микрофон-прищепку.

Провод от микрофона тянулся в угол, где стояла записывающая аппаратура.

- Ну вот… э-э… мы готовы… в смысле, все сделано. - Он в беспричинном замешательстве перевел взгляд на девушку. - Начинайте, дорогая Катя. Я думаю… э-э… все готово.

Я посмотрел на Конрада и сказал:

- Знаешь, вчера на скачках я выучил одно слово на африкаанс. Можешь сделать это, пока я буду записывать интервью?

- Что именно? - с подозрением спросил Конрад.

- Voetsek, - небрежно сказал я.

Все вежливо сделали вид, что не расслышали. «Voetsek» значит примерно «Иди на…» - ну, короче, вы поняли.

Когда Конраду объяснили, он снова забулькал, давясь смехом.

- Видел бы это Ивен!… - прохрипел он.

- Давай забудем об Ивене, - предложил я.

Конрад взял Родерика под руку и увел в сторонку, все еще хихикая.

Небольшие глаза Кати за огромными темными очками смеялись.

- Подумать только, а ведь те, кто был в аэропорту, говорили, что вы холодный, как медуза!

Я вежливо улыбнулся:

- Возможно, я тогда устал… - Посмотрел на блокнот, который она сжимала в руке. - Интересно, о чем вы собираетесь спрашивать?

- О, да о том же, что и все прочие! - ответила она. Но ее лукавая улыбочка не сулила мне ничего хорошего.

- Все готово, Катя! - крикнул человек, возившийся с клавишами и ручками электронной аппаратуры. - Можно включать в любой момент.

- Хорошо.

Она заглянула в блокнот, потом подняла взгляд на меня. Я стоял в двух шагах от нее, держа в одной руке стакан, в другой микрофон. Она поразмыслила, склонив курчавую головку набок, потом шагнула ко мне, оказавшись почти вплотную.

- Вот так будет лучше. Если мы будем слишком далеко от этого микрофона, он запишет кучу посторонних шумов. Микрофон-то старенький, судя по виду. И вообще давайте я лучше буду держать его в руке. А то вам, похоже, неудобно…

Она взяла у меня микрофон и крикнула оператору:

- Порядок, Джо, включай!

И Джо включил.

Катя резко дернулась, изогнулась дугой и рухнула на пол. Мирно шепчущиеся люди оглянулись и ахнули. Кто-то взвизгнул. Все оцепенели от ужаса.

- Выключите! - крикнул я. - Выключите все! Немедленно!

Родерик в два прыжка оказался рядом с Катей и наклонился к ней. Я его оттащил.

- Сперва скажите Джо, чтобы выключил этот треклятый микрофон, иначе вас тоже ударит током!

Джо подбежал, белый как простыня.

- Я выключил, выключил! Микрофон обесточен!

Я думал, они знают, что надо делать, и сделают именно то, что надо. Но они просто стояли вокруг и смотрели на меня, точно именно я должен был знать, что делать, должен был прийти на выручку, как тот супермен, которого я играл в фильмах…

Но времени терять было нельзя. Времени не было. Катя не дышала.

Я опустился на колени рядом с ней и снял с нее очки. Расстегнул ей ворот. Запрокинул ей голову, прижался губами к ее губам и вдохнул воздух в ее легкие.

- Врача! - Это Родерик. - «Скорую»! Господи Иисусе! Скорее! Скорее!

Я вдувал воздух ей в легкие. Не слишком сильно, но ритмично, заставляя ее грудь вздыматься.

От удара током останавливается сердце…

Я попытался прощупать пульс у нее на шее, но не нашел. Родерик понял, что я делаю, и взял ее запястье, но там пульса тоже не было. На лице Родерика отражалась мука. Похоже, Катя была для него больше, чем просто коллегой…

Прошло еще две минуты - или два тысячелетия… Родерик прижался ухом к левой груди Кати. Я продолжал вдувать воздух ей в легкие, с каждой секундой все больше ощущая, что это бесполезно, что она мертва. Ее кожа была бледной и очень холодной.

Родерик услышал первый толчок сердца прежде, чем его ощутил я. Я увидел это по его лицу. Потом я почувствовал два отрывистых толчка в кровеносном сосуде, на котором держал пальцы, потом неровные, отрывистые удары и наконец ощутил ровный, ритмичный пульс. Сердце Кати снова начало работать.

Родерик поднял голову. Губы его скривились, жилы на его шее натянулись как струны. Видно было, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться. И все равно по щекам у него бежали слезы. Он смахивал их пальцами.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Но я знал, что когда-нибудь использую это выражение лица, эту реакцию в одном из фильмов. Да простит мне бог. Если ты актер, то все, что бы ты ни узнал, что бы ты ни увидел, будь это сколь угодно интимным, рано или поздно используешь в своей работе.

Катя судорожно вздохнула, вздохнула сама, пока я продолжал делать ей искусственное дыхание. Ощущение было странное - как будто она высасывает из меня воздух.

Я отодвинулся от ее губ, но по-прежнему держал ее рот раскрытым, придерживая челюсть рукой. Она продолжала дышать - поначалу судорожно, отрывисто, но постепенно ее дыхание выровнялось. Она хватала воздух неглубокими шумными глотками.

- Она нуждается в тепле, - сказал я Родерику. - Принесите одеяла.

Он ошеломленно смотрел на меня.

- Да-да… Одеяла…

- Сейчас принесу! - сказал кто-то, и оцепенение, охватившее всех присутствующих, сменилось суматохой. Сперва шок, потом страх, потом облегчение - и все потянулись за виски.

Я увидел Клиффорда Венкинса, смотревшего сверху вниз на Катю, которая все еще лежала без сознания. Лицо у него было серое и какое-то опухшее. Но по крайней мере, пока он прекратил тарахтеть.

Конрад, похоже, тоже временно забыл про свое любимое «дорогуша». Впрочем, я подозревал, что сосредоточенность на его лице не имеет ничего общего с шоком. Конрад, как и я, был профессионалом и смотрел на этот несчастный случай с точки зрения расположения камер, светотени, впечатляющих цветовых пятен. Интересно, в какой момент профессиональное отношение к чужим страданиям становится грехом?

Кто-то вернулся с одеялами, и Родерик трясущимися руками закутал Катю и сунул подушку ей под голову.

- Когда она придет в себя, не ждите от нее слишком многого, - предупредил я его. - У нее, возможно, будут путаться мысли.

Родерик кивнул. Щеки его снова порозовели - Катя осталась жива, худшее миновало.

Он внезапно посмотрел на меня, на нее, потом снова на меня. Похоже, он вновь обрел способность мыслить связно.

- Вы - Эдвард Линкольн, - медленно произнес он, как будто только что это обнаружил.

Перед ним тоже встала дилемма: прилично ли использовать в профессиональных целях несчастный случай со своей подружкой?

Я оглядел комнату. Он тоже. Ряды корреспондентов заметно поредели. Я встретился глазами с Родериком и понял, о чем он думает: репортеры бросились к телефонам, а он здесь единственный представитель своей газеты!

Он снова посмотрел на девушку.

- С ней ведь теперь все будет в порядке, да? - неуверенно спросил он.

Я ничего не ответил, только сделал неопределенный жест. Наверняка ничего не скажешь. Сердце у нее останавливалось всего минуты на три, так что, если повезет, необратимых изменений в мозгу не произойдет. Впрочем, все мои познания на этот счет ограничивались объемом давнишних курсов первой помощи.

Журналист в Родерике одержал-таки верх. Он поднялся и сказал:

- Вы не окажете мне услугу? Не позволяйте им увозить ее в больницу или куда-нибудь еще, пока я не вернусь.

- Постараюсь, - ответил я, и он убежал.

Джо, радиооператор, сворачивал шнур от проклятого микрофона, осторожно отсоединив его от розетки. Он оглядел провод и сказал:

- Он такой старый, что я и не думал, что он у нас сохранился. А тут смотрю - лежит в футляре… Господи, лучше бы я его не брал! Но я подумал, что это будет проще, чем ехать в студию за новым. Ничего, я позабочусь, чтобы он больше никому не причинил вреда. Разберу и выброшу.

Конрад снова подошел ко мне и посмотрел на Катю, которая только-только начинала приходить в себя. Веки ее дрогнули. Она пошевелилась под одеялами.

- Дорогуша, - сказал Конрад, - а тебе не приходило в голову, что незадолго до того, как это случилось, микрофон держал в руке ты сам?

- Да, - ответил я ровным тоном. - Приходило.

- А как ты думаешь, - продолжал Конрад, - многие ли из присутствующих знали, что единственная возможность спасти человека, которого ударило током, - это немедленно сделать ему искусственное дыхание?

Я посмотрел ему в глаза:

- А ты знал?

Конрад вздохнул:

- Циник ты, дорогуша! Нет, я тоже не знал.


ГЛАВА 6


Данило приехал в «Игуана-Рок» в четыре часа во взятом напрокат «Триумфе». На нем была красная рубашка с открытым воротом, на загорелом лице сияла белозубая улыбка.

Я сам вернулся в гостиницу меньше часа назад. Мы с Конрадом перекусили сандвичами с пивом в каком-то тихом баре. Катю увезли в больницу, Родерик в расстроенных чувствах уехал следом за ней, а прочие журналисты, видимо, стучали сейчас на пишущих машинках. Клиффорд Венкинс в какой-то момент исчез. Когда мы с Конрадом уходили, я увидел его в холле, занятым серьезной беседой по телефону. Небось докладывает своей компании о последних событиях. Я тяжело вздохнул. Нечего и надеяться, что эта история пройдет незамеченной.

Данило, как всегда, беззаботно болтал, ведя машину по эстакаде Кольцевого шоссе сэра де Вильерса Граафа. Эта дорога - настоящее благословение божье для жителей города. Благодаря ей центр избавлен от транзитных машин.

- Просто не представляю, что творилось в Йоханнесбурге до того, как построили это шоссе, - заметил Данило. - Там и сейчас-то сплошные пробки, а уж парковка… Вдоль домов припарковано больше машин, чем в Лас-Вегасе игральных автоматов!

- Так вы здесь уже давно?

- Да нет, не очень! - Данило снова улыбнулся. - Всего несколько дней. Но я уже был здесь однажды, а потом, через каких-нибудь двадцать минут поисков места для парковки вы сами убедитесь, что автостоянки всегда забиты под завязку и припарковаться ближе чем за четверть мили от того места, которое вам нужно, попросту невозможно.

Он вел машину умело и спокойно, несмотря на то что в ЮАР, как и в Англии, движение левостороннее, в отличие от его родной Америки.

- Гревилл живет неподалеку от Турффонтейна, - сказал Данило. - Скоро мы спустимся с эстакады… Эй, на том знаке было написано «Элофф-стрит»?

- Да.

- Отлично.

Он свернул. Мы оставили главную южноафриканскую магистраль позади. Миновали несколько футбольных полей и Роликовый каток.

- Они называют это место Уэмбли, - сообщил Данило. - А вон там, подальше, озеро, которое называется Веммер-Пэн. По нему катаются на лодках. Знаете, там есть водяной орган. Когда на нем играют, он выстреливает в воздух разноцветные фонтаны воды…

- Вы там бывали?

- Нет, Гревилл рассказывал. Он еще говорил, что там то и дело находят разлагающиеся безголовые трупы.

- Какая прелесть! - сказал я.

Данило усмехнулся.

Не доезжая до Турффонтейна, Данило свернул на боковую дорогу. Асфальт вскоре сменился наезженной грунтовкой, покрытой толстым слоем пыли.

- Тут дождя не было месяца четыре, если не пять, - пояснил Данило. - Естественно, все пересохло.

Трава действительно выглядела пожухлой, но я этого и ждал. А вот когда Данило сказал, что через месяц, когда пройдут дожди и немного потеплеет, все вокруг оживет, зазеленеет и расцветится яркими красками, я немало удивился.

- Жалко, что вас тут уже не будет и вы не увидите джака-ранды. Они будут все в цветах, - сказал Данило.

- А вы их видели? Он поколебался:

- Да нет. В прошлый раз, когда я тут был, они не цвели. Просто Гревилл говорил…

- А-а, понятно.

- Ну вот и приехали. Вон они, конюшни Гревилла.

Вскоре мы миновали угрюмые на вид кирпичные столбы и по дорожке, усыпанной гравием, подъехали к конюшне. Конюшня выглядела так, словно ее перенесли сюда прямиком из Англии.

Сам Аркнольд был уже во дворе и разговаривал с негром, которого представил нам как своего старшего конюха Барти. Старший конюх Аркнольда был очень похож на своего хозяина: крепко сбитый человек лет тридцати, с короткой толстой шеей и неулыбчивыми холодными глазами. Я с легким удивлением подумал, что это первый встреченный мною африканский негр, который не выглядит добродушным.

Однако держался он вполне любезно. Они с Данило обменялись кивками, как старые знакомые.

Аркнольд сказал, что все готово, и мы принялись неспешно обходить конюшни. Лошади были похожи на тех, которых я видел на ипподроме: с прямыми бабками и потоньше в кости, чем наши, английские.

Лошади Нериссы ничем не отличались от своих соседей по конюшне: выглядели они такими же ухоженными, ноги крепкие, глаза блестящие. И стояли они не в одном отделении, а вперемешку с остальными - жеребчики в одной половине, кобылки в другой. Все как полагается, все как у нас в Англии.

Все конюхи были молодыми неграми. Как и все прочие конюхи на свете, они по-хозяйски гордились лошадьми, за которыми ухаживали. Но, помимо этой законной гордости, чувствовалось в них и еще что-то.

На мои вопросы они отвечали с улыбкой, к Аркнольду обращались с почтением, а на Барти смотрели с нескрываемым страхом. Неизвестно, на чем уж там был основан его авторитет - может, на каких-нибудь древних племенных связях. Я этого так и не разузнал. Но, судя по их испуганным взглядам и по тому, как они съеживались, завидев его, Барти имел над ними такую власть, какая ни одному английскому старшему конюху и не снилась.

Мне вспомнился мой отец. Он, конечно, держал всю конюшню в ежовых рукавицах, конюхи слушались его беспрекословно, помощники ходили по струночке, да и я не сидел сложа руки. И тем не менее я не помнил, чтобы кто-нибудь его по-настоящему боялся.

Я посмотрел на Барти - и меня пробрала дрожь. Ох, не хотел бы я быть его подчиненным!

- Вот это - Тейблс-Тернд, - говорил Аркнольд, подходя к двери денника, где стоял темно-гнедой жеребчик. - Он тоже принадлежит миссис Кейвси. В субботу участвует в скачках в Джермистоне.

- Я, пожалуй, съезжу в Джермистон, - сказал я.

- Класс! - с энтузиазмом отозвался Данило.

Аркнольд только кивнул и сказал, что оставит для меня на входе бесплатные билеты.

Мы вошли в денник и постояли, как обычно, оценивающе оглядывая Тейблс-Тернда с головы до ног, пока Аркнольд записывал, как лошадь выглядит по сравнению со вчерашним днем. Я соображал, что бы такое сказать, что не звучало бы чересчур критически.

- Хорошая шея, - сказал я. - И плечи хорошие, крепкие. А про себя подумал, что голова у жеребчика малость крысиная.

Аркнольд пожал плечами:

- На зиму я вывозил его в Наталь вместе с прочими. Мы каждый год вывозим туда всех лошадей на пастбища на три месяца. Мы их держим в Саммервельде, понимаете?

- А где это - Саммервельд? - спросил я.

- Спросите лучше, что это такое, - сказал тренер. - Это большая территория с конюшнями лошадей на восемьсот, в Шонгвени близ Дурбана. Мы снимаем там блок денников на сезон. На территории есть все, что нужно: учебная скаковая дорожка, рестораны, общежития для конюхов - короче, все. Там же расположена жокейская школа…

- Но в этом году вам не везет, не так ли? - сочувственно спросил я.

- Да нет, прочие лошади выиграли несколько скачек, но лошади миссис Кейвси… Откровенно говоря, их так много, что я не могу допустить, чтобы они все время проигрывали. Это портит мне репутацию, понимаете?

Ну еще бы! Но я заметил, что он говорит об этом менее энергично, чем можно было ожидать.

- Вот взять хотя бы Тейблс-Тернда, - продолжал тренер, похлопывая лошадь по крупу. - Исходя из его родословной и результатов, какие он показывал на тренировках, у него были неплохие шансы выиграть Мемориальную доску Холлиса в июне - это одна из самых престижных скачек для двухлеток… А он выступил точно так же, как Чинк, - ну, вы сами видели в Ньюмаркете. Выдохся за пятьсот метров до финиша и пришел в хвосте, хотя я готов поклясться, что он ни в чем не уступал остальным!

Он кивнул конюху, державшему голову лошади, развернулся на каблуках и вышел из денника. Дальше в том же ряду стояла еще одна лошадь Нериссы, вызвавшая у тренера еще более глубокое негодование.

- Вот опять же Медик. Этот жеребчик вполне тянул на чемпиона мира. Я раньше думал, что в июле он выиграет Натальскую свободную с гандикапом, но в конце концов даже не стал посылать его в Клервуд. Его предыдущие четыре скачки были совершенно позорными.

У меня было стойкое ощущение, что гнев Аркнольда наполовину искренний. Это меня озадачило. Его действительно тревожило то, что все эти лошади проигрывают. И тем не менее я по-прежнему был уверен, что тренер не только знает, почему они проигрывают, но и сам все это устроил.

В сопровождении Барти, толстым черным пальцем указывавшего перепуганным конюхам на упущения, мы обошли всех лошадей на конюшне, а после отправились в дом выпить по рюмочке.

- Конечно, теперь все лошади миссис Кейвси считаются трехлетками, - сказал Аркнольд. - Тут возраст отсчитывается с первого августа, а не с первого января, как у вас.

Я кивнул.

- В августе на здешних ипподромах интересных скачек не будет. Так что, боюсь, вам покажется скучновато.

- Да что вы, мне тут ужасно интересно! - ответил я, не кривя душой. - А вы собираетесь выставлять лошадей миссис Кейвси на скачки трехлеток?

- Пока ей не надоест платить за содержание и тренировки, выставлять буду, - угрюмо сказал тренер.

- А если она решит их продать?

- Да она теперь за них почти ничего не получит!

- А если бы она решила их продать, рискнули бы вы купить кого-нибудь из них? - спросил я.

Аркнольд ответил не сразу. Он показывал нам дорогу в свой кабинет, квадратную комнату, заваленную бумагами, каталогами, заставленную шкафами с папками и жесткими стульями с прямыми спинками. Похоже, Аркнольд специально не старался создавать уют у себя в кабинете, чтобы гости не засиживались.

Я неблагоразумно повторил свой вопрос, и тренер гневно уставился на меня.

- Слушайте, сударь! - воскликнул он. - Мне ваши намеки не нравятся! Вы хотите сказать, что я нарочно проигрываю скачки, чтобы приобрести лошадей по дешевке, потом выставить их на скачки от своего имени, а когда они начнут выигрывать, продать на племя за хорошие деньги? Вы это хотите сказать, сударь?

- Ну что вы, ничего подобного я не говорил, - мягко возразил я.

- Однако же думали?

- Ну, возможно, - признался я. - Поставьте себя на мое место - разве, глядя со стороны, вы не подумали бы то же самое?

Аркнольд по-прежнему был мрачен, но гнев его постепенно улегся. Мне очень хотелось знать, отчего он так рассердился - оттого, что его оскорбило мое предположение, или оттого, что я был слишком близок к истине?

Данило, который во время обхода только и делал, что улыбался и отпускал жизнерадостные замечания, не обращаясь ни к кому конкретно, принялся успокаивать обиженного приятеля:

- Да брось ты, Гревилл, он вовсе не хотел тебя обидеть!

Аркнольд косо посмотрел на меня.

- Правда, брось! Тетя Нерисса небось попросила его разузнать про лошадей, если получится. Ее тоже можно понять. Обидно ведь тратить деньги на плохих лошадей, верно, Гревилл?

Аркнольд сделал вид, что понемногу успокоился, и предложил нам выпить. Данило широко, с облегчением улыбнулся и сказал что-то типа: «Ребята, давайте жить дружно!»

Я прихлебывал виски и внимательно смотрел на них обоих. Блестящий золотой мальчик. И угрюмый крепыш средних лет. Они оба пили, поглядывая на меня поверх рюмок.

Души обоих представляли для меня темный лес.


В «Игуана-Рок» меня ждало письмо, переданное с посыльным. Я прочел его наверху, у себя в комнате, стоя у окна, которое выходило на сады, теннисные корты и бескрайнюю южноафриканскую равнину. Начинало смеркаться, и скоро должно было совсем стемнеть, но уверенный почерк читался свободно.

«Уважаемый мистер Линкольн!

Я получил телеграмму от Нериссы Кейвси, в которой она просит меня пригласить вас на ужин. Мы с женой будем очень рады видеть вас у себя, если вы окажете любезность принять наше приглашение.

Нерисса - сестра жены моего покойного брата, Портии, и во время ее визитов в нашу страну мы с ней стали большими друзьями. Я счел нужным это объяснить, потому что мистер Клиффорд Венкинс из «Компании по распространению кинематографа», который весьма неохотно согласился дать мне ваш адрес, утверждал, что вы не принимаете частных приглашений.

Искренне ваш

Квентин ван Хурен».

За натянуто-любезными фразами письма чувствовалось раздражение, с которым оно писалось. Похоже, я был не единственным, кто ради Нериссы готов сделать то, что ему самому не очень-то по душе. Ну и, разумеется, суетливый Клиффорд Венкинс, который вечно берет на себя больше, чем следовало бы, отнюдь не улучшил дела.

Я взял телефон, стоявший у кровати, и набрал номер, напечатанный на бумаге для писем рядом с адресом. Трубку сняла женщина, негритянка, судя по голосу, которая сказала, что посмотрит, дома ли мистер ван Хурен.

Мистер ван Хурен решил, что он дома.

- Я звоню, чтобы поблагодарить вас за письмо, - сказал я. - И сказать, что я с удовольствием принимаю ваше приглашение отобедать у вас во время моего пребывания здесь.

Если ван Хурену угодно быть изысканно-вежливым, так и я тоже не лыком шит.

Голос у него был такой же твердый, как почерк, а тон - такой же сдержанный, как в письме.

- Это хорошо, - сказал он. Однако, судя по тону, он был не в восторге. - Я всегда рад сделать Нериссе приятное.

- Да, - ответил я.

Повисла неловкая пауза. Разговор увял.

- Я пробуду здесь еще полторы недели, до следующей среды, - сказал я.

- Понимаю. Да. К сожалению, всю следующую неделю меня не будет, а на субботу и воскресенье нас уже пригласили…

- Ну, тогда, пожалуйста, не беспокойтесь, - сказал я.

Он прокашлялся.

- А как насчет завтрашнего дня? - неуверенно спросил он. - Вы не заняты? Или, может, даже сегодня вечером… Я живу не так далеко от «Игуана-Рок». Впрочем, вы, наверно, уже приглашены…

Я подумал, что все завтрашние газеты наверняка будут украшены заметками о сегодняшнем происшествии с подружкой Родерика Ходжа. И завтра вечером миссис ван Хурен вполне может собрать у себя кучу гостей, которые мне наверняка будут не по душе. К тому же завтра вечером я договорился поужинать с Конрадом. Хотя это-то можно и отменить…

- Ну, если это не слишком рано, сегодняшний вечер меня вполне устроит, - сказал я.

- Очень хорошо. В восемь вам подходит? Я пришлю за вами машину.

Я положил трубку, уже сожалея, что согласился приехать. Нужен я ему как собаке пятая нога… Однако в противном случае придется провести вечер как вчера - в гостиничном ресторане, где на меня откровенно глазели из-за соседних столиков. Или попросить подать ужин наверх, в номер. И скучать в одиночестве, желая оказаться дома, с Чарли.


Дом, куда меня доставила машина ван Хурена, был большой и старинный. Все, начиная с мраморного крыльца, говорило о том, что в деньгах его обитатели не нуждаются. Огромный холл, с потолком, уходящим куда-то ввысь, и изящной колоннадой с арками вдоль всех четырех стен. Он был похож на маленький, но пышный итальянский дворик.

В холле меня встретили мужчина и женщина, вышедшие из двери в дальнем конце колоннады.

- Я - Квентин ван Хурен, - представился мужчина. - А это - Виви, моя жена.

- Очень приятно, - вежливо ответил я и пожал обоим руки.

На этом разговор заглох.

- Да… ну что ж, - сказал наконец ван Хурен, чуть заметно пожав плечами. - Проходите, пожалуйста.

Я прошел вслед за ними в комнату, откуда они появились. Здесь было светлее, и я смог как следует разглядеть ван Хурена. Сразу было видно, что это человек серьезный, с положением в обществе: его окружала аура всеведения, опыта и житейской мудрости, из которых и складывается настоящий авторитет. Поскольку я всегда уважал солидность и профессионализм, я решил, что ван Хурен должен понравиться мне больше, чем я нравлюсь ему.

Его жена Виви была совсем не похожа на мужа. Она выглядела изящной и элегантной, но в интеллекте явно уступала супругу.

- Присаживайтесь, мистер Линкольн, - пригласила она. - Мы так рады, что вы приехали! Мы с Нериссой очень близкие друзья…

У нее были холодные глаза и манеры опытной светской дамы. В ее тоне было куда меньше теплоты, чем в словах.

- Виски? - предложил ван Хурен.

Я сказал: «Да, спасибо», - и получил полный стакан воды, куда плеснули столовую ложку скотча.

- Боюсь, я не видел фильмов с вашим участием, - сказал ван Хурен. Судя по его виду, он об этом не жалел.

А жена его добавила:

- Мы вообще редко ходим в кино.

- Это очень разумно, - сказал я самым нейтральным тоном и сразу поставил хозяев в тупик: они не знали, как это понимать.

На самом деле с людьми, которые пытаются меня принизить, мне разбираться как-то проще, чем с теми, которые засыпают меня комплиментами. По крайней мере, я чувствую, что первым я ничем не обязан.

Я уселся на софу, обитую золотой парчой, и отхлебнул так называемого виски.

- Нерисса вам сообщила, что она… больна? - спросил я.

Оба неторопливо уселись. Ван Хурен отодвинул небольшую подушку. Для этого ему пришлось развернуться. Он ответил через плечо:

- Да, она нам недавно писала. Говорит, у нее что-то не в порядке с лимфатическими железами.

- Она умирает, - коротко сказал я и в первый раз увидел искреннюю реакцию хозяев. Они перестали думать обо мне. Они подумали о Нериссе. Ужас и горе, отразившиеся на их лицах, были неподдельными.

Ван Хурен так и застыл с подушкой в руке.

- Вы уверены?

Я кивнул:

- Она мне сама сказала. Ей осталось не больше двух месяцев.

- О боже! - сказала Виви. Ее скорбь проглянула из-под светского лоска, точно колючка из букета орхидей.

- Просто не верится! - воскликнул ван Хурен. - Она всегда была такой живой! Такой веселой! Такой энергичной!

Я вспомнил Нериссу, какой я видел ее в последний раз. Живость ее угасла, и сама жизнь уходила из нее капля за каплей.

- Она беспокоилась насчет лошадей, - сказал я. - Тех, что достались ей от Портии.

Но им было не до лошадей. Ван Хурен покачал головой, положил наконец свою подушку и застыл, глядя в никуда. Крепко сбитый мужчина, на вид лет пятидесяти, с пробивающейся сединой на висках. Когда он сидел в профиль, было видно, что нос у него с горбинкой, но не крючковатый. Решительные, хорошо очерченные полные губы. Руки с квадратными ухоженными ногтями. Темно-серый костюм, явно не из магазина готового платья.

Дверь из холла внезапно открылась, и в комнату вошли юноша и девушка, очень похожие друг на друга. На лице молодого человека - лет двадцати на вид - застыло угрюмое выражение молодого бунтаря, которому, однако, не хватает Духа покинуть богатый отцовский дом. Девушка, лет пятнадцати, отличалась наивной прямотой ребенка, которому еще не приходило в голову всерьез бунтовать против родителей.

- Ой, извините! - сказала девушка. - Мы и не знали, что у нас гости!

Она подошла к нам. На ней были джинсы и бледно-желтая маечка. Брат ее был одет примерно так же.

- Это мой сын Джонатан и моя дочь Салли, - сказал ван Хурен.

Я встал и пожал девушке руку. Ее это, похоже, позабавило.

- Ух ты! - сказала она. - Вам кто-нибудь говорил, что вы похожи на Эдварда Линкольна?

- Да, - ответил я. - Я он и есть.

- Кто?

- Эдвард Линкольн.

- Да ну? - Девушка всмотрелась внимательнее. - Ух ты! Господи помилуй! И правда!

Потом осторожно спросила, боясь, что я ее дурачу:

- Вы что, действительно Эдвард Линкольн?

- Мистер Линкольн - знакомый миссис Кейвси, - вмешался отец.

- Тети Нериссы? Ах да! Она однажды говорила, что хорошо с вами знакома… Она такая лапочка, верно?

- Верно, - согласился я, снова опускаясь на софу.

Джонатан посмотрел на меня в упор холодным, равнодушным взглядом.

- Я на такие фильмы, как ваши, не хожу! - доложил он.

Я вежливо улыбнулся и ничего не ответил. Это была традиционная фраза людей, желающих меня уязвить. Разные недоброжелатели вкладывали в нее разные дозы агрессии. Я ее слышал чуть ли не каждую неделю. И давно убедился на собственном опыте, что самое разумное - промолчать.

- А я хожу! - сказала Салли. - Я их целую кучу пересмотрела. А вы правда сами скакали на лошади в «Шпионе в тылу», как написано в афишах?

- Угу, - кивнул я.

Салли оценивающе посмотрела на меня:

- А с недоуздком не проще было бы?

Я невольно рассмеялся:

- Нет, не проще. Я знаю, в сценарии было написано, что лошадь очень хорошо слушалась повода, но на съемках мне подсунули тугоуздую.

- Салли у нас маленькая великая лошадница, - сочла нужным сообщить ее матушка. - Она выиграла приз по классу пони в Пасхальном шоу Ранда.

- На «Роедда-Риф», - уточнила Салли.

Это название мне ничего не говорило, но явно значило что-то важное. Все выжидающе уставились на меня. В конце концов Джонатан надменно сообщил:

- Это название нашей золотой шахты.

- Что, в самом деле? А я и не знал, что у вас есть золотая шахта!

Я почти нарочно произнес это тем же тоном, каким отец и сын сообщили мне, что не видели моих фильмов. Квентин ван Хурен уловил интонацию. Он повернул голову в мою сторону, и я невольно улыбнулся - одними глазами.

- Да, - задумчиво сказал ван Хурен, продолжая смотреть мне в глаза. - Понимаю.

Уголки его губ приподнялись.

- А хотели бы вы побывать на шахте? Посмотреть, как добывают золото?

Судя по удивлению, появившемуся на лицах остального семейства, это было равносильно моему предложению устроить пресс-конференцию.

- С превеликим удовольствием! - заверил я. - Честно.

- Я улетаю в Велком в понедельник утром, - сказал он. - Велком - это город, где находится «Роедда». Я проведу там всю неделю, но, если вы прилетите со мной в понедельник утром, то сможете в тот же вечер вернуться обратно.

Я сказал, что это было бы замечательно.

К концу обеда согласие между мною и семейством ван Хурен упрочилось до такой степени, что трое из них решили в субботу поехать в Джермистон, чтобы посмотреть на лошадей Нериссы. Джонатан сказал, что у него есть дела поважнее.

- Это какие же? - поинтересовалась Салли.

Джонатан не ответил.


ГЛАВА 7


Пятница оказалась бедна на сенсации, а потому газеты пестрели описаниями происшествия с Катей. Прессу нечасто приглашают на такое зрелище заранее, и потому в большинстве газет оно оказалось на первой странице.

Одна из газет бессердечно предположила, что все это было задумано заранее для подогревания интереса публики, только спектакль зашел чересчур далеко. Правда, в следующем абзаце это предположение опровергалось, но как-то неубедительно.

Читая газету, я задавался вопросом, сколько людей поверят именно этому. Вспоминая лукавую улыбочку Кати, я спрашивал себя, не могла ли она действительно подстроить это сама. Вместе с Родериком.

Да нет, вряд ли она стала бы рисковать жизнью. Или она не сознавала, что рискует…

Я взял «Ранд дейли стар», посмотреть, что они сделали с информацией, переданной Родериком, и обнаружил, что Родерик написал статью сам. «Глазами очевидца событий, нашего корреспондента Родерика Ходжа». Статья была не слишком эмоциональная, если учесть, насколько близко к сердцу принял это сам Родерик. Но именно он, более чем кто-либо, подчеркивал то, что сразу пришло в голову Конраду: если бы Катя не взяла у меня микрофон, током ударило бы меня.

Интересно, насколько этого хотелось самому Родерику? Начать с того, что тогда событие было бы куда занимательнее…

Криво улыбаясь, я дочитал статью до конца. В последнем абзаце сообщалось, что Катя сейчас находится в больнице и состояние ее удовлетворительное.

Я отодвинул газеты. Принимая душ и бреясь, я успел сделать два вывода. Во-первых, в том, что я сделал, не было ничего из ряда вон выходящего и все это совсем не стоит такой шумихи. А во-вторых, теперь мне будет еще труднее объяснить Нериссе, почему вместо доказательств я привезу ей одни только догадки.

Потом я спустился вниз, к столику портье, и спросил, не могут ли они упаковать для меня завтрак и нанять лошадь - я хочу провести день в седле в какой-нибудь приятной местности. Мне ответили: «Пожалуйста!», взмахнули волшебной палочкой, и часам к одиннадцати я уже ехал по проселочной дороге под ярким солнцем в двадцати пяти милях к северу от Йоханнесбурга на вышедшей в отставку скаковой лошади, которая знавала лучшие дни. Владельцы лошади мягко настояли на том, чтобы отправить со мной своего старшего конюха - а то еще заблужусь. Впрочем, конюх почти не говорил по-английски, а я вовсе не знал африкаанс, так что он мне совсем не мешал. Джордж был невысок, хорошо ездил верхом и то и дело расплывался в улыбке.

Мы миновали перекресток, на котором стоял одинокий лоток, нагруженный ананасами и еше какими-то ярко-оранжевыми фруктами. Продавец тоже сиял лучезарной улыбкой.

- Naartjies, - сказал Джордж, указывая на лоток.

Я знаками показал, что не понимаю. Все-таки иногда полезно быть актером.

- Naartjies! - повторил Джордж, спрыгнул с коня и подошел с ним к лотку. Я уловил тот факт, что Джордж собирается что-то покупать, окликнул его и выудил из кармана пятирандовую бумажку. Джордж улыбнулся, быстро сторговался и вернулся с огромной авоськой этих naartjies, двумя спелыми ананасами и большей частью денег.

Мы спокойно поехали дальше, остановились в тенечке, съели по ананасу, разделили пополам холодного цыпленка, которого я привез из гостиницы, и запили все это яблочным соком без сахара из банок, которые дали с собой Джорджу. Naartjies оказались чем-то вроде огромных мясистых мандаринов с зелеными пятнами на кожице. На вкус они тоже были как мандарины, только лучше.

Джордж устроился закусывать в тридцати шагах от меня. Я махал ему, чтобы он подсаживался поближе, но он не послушался.

После полудня мы много ездили рысью и легким галопом по жесткой, побуревшей от засухи траве. Наконец мы перешли на шаг, чтобы дать лошадям остыть. И тут впереди показались конюшни. Мы подъехали к ним с противоположной стороны.

За прокат лошади с меня взяли десять рандов. Но этот день стоил гораздо больше. Поэтому я дал Джорджу на чай пять рандов, хотя хозяева шепнули мне, что это чересчур много. Джордж одарил меня последней ослепительной улыбкой, сунул мне авоську с naartjies, и все трое дружески помахали мне вслед. Ах, если бы вся жизнь была такой естественной, такой простой и незамысловатой…

Проехав миль пять по дороге, я подумал, что, если бы это было так, я бы, пожалуй, помер от скуки.


Конрад приехал в «Игуана-Рок» раньше меня и сидел в холле.

Увидев меня на пороге гостиницы, он критически оглядел меня с головы до ног: пыльного, потного, с naartjies в авоське.

- Где тебя носило, дорогуша?

- Верхом катался.

- Какая жалость, что при мне нет моего «Аррифлекса»! - возопил он. - Какой был бы кадр! Ты стоишь спиной к свету, похожий на цыгана… и с этими апельсинами… Нет, надо будет это вставить в следующий фильм! Такие находки не должны пропадать.

- Рановато ты явился, - заметил я.

- А какая разница, тут дожидаться или где-нибудь еще?

- Ну, пошли наверх. Мне надо переодеться.

Он поднялся в мой номер и безошибочно выбрал самое удобное кресло.

- Хочешь naartjie? - спросил я.

- Я предпочел бы мартини.

- Ну так закажи.

Он позвонил, заказал себе выпивку, и ее принесли, пока я был в душе. Я вытерся и вышел в комнату в одних трусах. Конрад вооружился еще и огромной сигарой, достойной Черчилля, и теперь сидел, окутанный дымом, запах которого навевал мысли о лондонских клубах и плутократии. Он просматривал стопку газет, все еще аккуратно лежавших на столике. Потом сложил их, как было.

- Это все я уже читал, - сказал он. - Ну, как тебе нравится для разнообразия быть настоящим героем?

- Не пори чушь. Что такого героического в том, чтобы оказать человеку первую помощь?

Он усмехнулся и сменил тему:

- Черт возьми, что же все-таки заставило тебя приехать сюда на премьеру, после того как ты столько лет отказывался демонстрировать свою физиономию иначе, как на экране?

- Я приехал посмотреть лошадей, - сказал я и объяснил насчет Нериссы.

- А-а, ну тогда понятно. Ну и что, узнал ты, что с ними не так?

Я пожал плечами:

- Пока нет. И вообще не знаю, как это можно выяснить. - Я выудил из чемодана чистую рубашку. - Завтра поеду на скачки в Джермистон и буду смотреть в оба, но вряд ли кому-то удастся доказать, что виноват Гревилл Аркнольд. - Я надел носки, темно-синие брюки и туфли без шнурков. - Слушай, а что вы с Ивеном тут делаете?

- Фильм, что же еще?

- Какой фильм?

- А, какую-то чертовщину про слонов. Ивен вбил себе в голову, что непременно хочет снять этот фильм. Все было готово еще до того, как на него повесили «Человека в машине», и, поскольку мы проторчали в Испании дольше, чем рассчитывалось, сюда приехали позже, чем было надо. Сейчас нам уже полагается быть в Национальном парке Крюгера.

Я стал причесываться.

- А кто в главной роли?

- Дрикс Годдарт.

Я оглянулся на Конрада через плечо. Он сардонически усмехнулся.

- Ивен им вертит как хочет, дорогуша. Дрикс только и делает, что выслушивает указания, точно хорошо вышколенная собачка.

- Ну что ж, тем лучше для вас.

- Но Дрикс такой нервный, что если ему каждые пять минут не говорить, что он все делает блестяще, он тут же начинает думать, будто все его ненавидят.

- Он с вами?

- Слава богу, нет. Должен был быть, но теперь решили, что он приедет вместе с остальной группой после того, как мы с Ивеном выберем места для съемки.

Я положил расческу и надел часы. Рассовал по карманам ключи, мелочь и носовой платок.

- Ты не был на просмотре эпизодов пустыни в Англии? - спросил Конрад.

- Нет. Ивен меня не пригласил.

- Как это на него похоже!

Конрад отхлебнул большой глоток и покатал мартини на языке. Скосил глаза на столбик пепла на конце своей мини-торпеды.

- Хорошие вышли кадры.

- Ну еще бы! Мы с ними столько возились.

Конрад улыбнулся, не глядя на меня:

- Но сам фильм тебе вряд ли понравится.

Я ждал продолжения, но, видя, что объяснять он не спешит, спросил:

- Почему?

- В нем есть кое-что помимо чисто актерской игры. - Конрад помолчал, подбирая слова. - Понимаешь, дорогуша, даже мне, старому цинику, эти страдания показались чересчур настоящими.

Я ничего не сказал. Конрад взглянул на меня.

- Обычно ведь ты не любишь раскрываться, верно? Ну вот, дорогуша, а на этот раз…

Я поджал губы. Я прекрасно знал, что я сделал. Я знал это еще тогда, в процессе съемки. Я только надеялся, что ни у кого не хватит проницательности это заметить.

- Как ты думаешь, критики увидят то, что увидел ты? - спросил я.

Конрад кривовато улыбнулся:

- Ну а как же? Лучшие, во всяком случае.

Я уныло разглядывал ковер. Играть слишком хорошо, пропускать эмоции через себя и заставлять аудиторию чувствовать то же, что и ты, - это все равно что раздеваться на публике. Даже хуже. Это значит позволить всему свету заглядывать тебе в душу.

Чтобы суметь воспроизвести чувство так, что другие его поймут, а может, даже ощутят впервые в жизни, надо иметь представление о том, как это бывает на самом деле. Показывать, что ты это знаешь, - значит признаваться, что с тобой такое бывало. Человеку, по природе скрытному, не так-то просто раскрываться. А если не научишься раскрываться, никогда не станешь великим актером.

Я - не великий актер. Опытный - да, популярный - конечно, но, если не научусь выставлять себя напоказ, ничего великого я не создам. В том, чтобы раскрываться в роли дальше определенного предела, мне всегда чудилось нечто нездоровое. Когда я рискнул сделать это в машине, я просто рассчитывал, что мое «я» будет незаметно за испытаниями, которые переживает персонаж фильма.

Я сделал это из-за Ивена. Скорее в пику ему, чем для того, чтобы угодить. Есть грань, переступать которую актер может только по своей воле. Ни один режиссер не имеет права этого требовать. А я шагнул далеко за эту грань.

- О чем ты думаешь? - поинтересовался Конрад.

- Впредь я буду строго придерживаться рамок актерской игры. Как и раньше.

- Ты трус, дорогуша!

- Да.

Конрад стряхнул пепел.

- Если ты выполнишь свою угрозу, все будут очень недовольны.

- Еще бы!

- Гм-гм… - Конрад покачал головой. - После того, как они попробуют настоящего, лопать эрзац уже никого не заставишь.

- Прекрати глушить мартини! - сказал я. - Оно внушает тебе идиотские мысли.

Я прошел через комнату, надел пиджак, положил в карманы бумажник и ежедневник.

- Пошли в бар.

Конрад послушно выбрался из кресла.

- Вечно прятаться от самого себя невозможно, дорогуша.

- Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

- Не-ет, дорогуша, - сказал Конрад. - Именно что тот.


Приехав на следующий день на скачки в Джермистон, я обнаружил, что на воротах меня ждут не только обещанные бесплатные билеты от Гревилла Аркнольда, но еще и ипподромовский служащий - тоже с бесплатными билетами и приглашением на ленч от имени председателя Жокейского клуба.

Я послушно отправился следом за служащим. Он провел меня в большую столовую, где за длинными столами уже сидели человек сто. Все семейство ван Хурен, включая угрюмого Джонатана, занимало места за столом, расположенным ближе к двери. Увидев меня, ван Хурен встал.

- Мистер Клагвойт, это Эдвард Линкольн! - сообщил он человеку, сидящему во главе стола, а мне объяснил: - Мистер Клагвойт - наш председатель.

Клагвойт встал, пожал мне руку, указал на свободный стул слева от себя, и мы все уселись.

Виви ван Хурен, в зеленой шляпке с широкими полями, сидела напротив меня, по правую руку от председателя. Рядом с ней сидел ее муж. Слева от меня сидела Салли ван Хурен, а дальше - ее брат. Похоже, все семейство было хорошо знакомо с Клагвойтом. У председателя было много общего с ван Хуреном: та же внешность богатого и солидного человека, та же уверенность в себе, такое же грузное тело и острый ум.

Когда завершился обмен любезностями, традиционными вопросами и замечаниями («Как вам нравится Южная Африка?», «Лучше «Игуана-Рок» гостиницы не найти», «Надолго ли вы здесь?»), разговор, естественно, обратился к теме, занимавшей умы всех присутствующих: к лошадям.

Ван Хурены держали жеребца-четырехлетку, который месяц назад пришел третьим в Данлопском золотом кубке, но сейчас, во время относительного затишья, они решили дать ему передышку. Клагвойт владел двумя трехлетками. Оба они выступали в сегодняшних скачках, но ничего особенно выдающегося от них не ждали.

Мне без особого труда удалось перевести разговор на лошадей Нериссы, а от них - на Гревилла Аркнольда. Я как бы исподволь начал расспрашивать, какая у него репутация как у человека и как у тренера.

Ван Хурен и Клагвойт оба были не из тех людей, которые выложат вам напрямик все, что думают. Но Джонатан, подавшись вперед, выдал:

- Хамоватый ублюдок с руками, тяжелыми, как золотые слитки!

- Надо будет сказать Нериссе, когда вернусь, - заметил я.

- Тетя Портия всегда говорила, что он умеет обращаться с лошадьми! - вступилась за тренера Салли.

- Ага. Умел когда-то, - возразил Джонатан.

Ван Хурен взглянул на него - не без усмешки, - но тем не менее умело перевел разговор на другую тему, явно опасаясь, как бы Джонатан не дошел до прямых обвинений.

- Знаете, Линк, ваш Клиффорд Венкинс вчера звонил нам и предлагал билеты на вашу премьеру.

Похоже, ван Хурена это позабавило. Я с удовольствием отметил, что он позволил себе опустить официальное «мистер». Возможно, через пару часов дойдет даже до того, что мы будем называть друг друга по имени.

- Видимо, хотел загладить свою резкость.

- Полагаю, он наконец потрудился выяснить, кто вы такой, - заметил Клагвойт, который, очевидно, знал всю историю.

- Ну, это всего лишь… э-э… боевик, - сказал я. - Боюсь, вам будет неинтересно.

Ван Хурен насмешливо усмехнулся:

- По крайней мере, вы не сможете обвинять меня, что я порицаю то, чего не видел.

Я улыбнулся в ответ. Да, деверь сестры Нериссы определенно приятный человек.

Мы покончили с великолепным ленчем и пошли смотреть первую скачку. Жокеи уже садились в седла, и Виви с Салли бросились к букмекерам, чтобы поставить парочку рандов.

- Ваш приятель Венкинс говорил, что будет здесь сегодня, - сообщил ван Хурен.

- О господи!

Ван Хурен хмыкнул.

Аркнольд был в паддоке, подсаживал в седло своего жокея в алом камзоле.

- А кстати, сколько весит золотой слиток? - поинтересовался я.

Ван Хурен проследил направление моего взгляда.

- Обычно семьдесят два фунта. Но поднять его куда труднее, чем, к примеру, жокея.

Данило стоял у ограды и смотрел на лошадей. Когда лошади удалились к старту, он обернулся, увидел нас и подошел.

- Привет, Линк. А я вас разыскивал. Как насчет выпить пивка?

- Квентин, - сказал я (хотя прошло не два часа, а всего минут десять), - это Данило Кейвси, племянник Нериссы. Данило, это Квентин ван Хурен. Его невестка, Портия ван Хурен, была сестрой Нериссы.

- Ого! - сказал Данило. Глаза его расширились, и он уставился на нас немигающим взглядом. Похоже, он действительно удивился.

- Великий боже! - воскликнул ван Хурен. - А я и не знал, что у Нериссы есть племянник.

- Я вроде как выпал из ее жизни, когда мне было лет шесть, - объяснил Данило. - Мы с ней снова встретились только этим летом, когда я приехал в Англию из Штатов.

Ван Хурен сказал, что он только два раза встречался с мужем Нериссы, а с его братом, отцом Данило, и вовсе ни разу не виделся. Данило сказал, что никогда не встречался с Портией. Они разобрались в запутанных фамильных связях, ко взаимному удовлетворению, и, похоже, очень быстро достигли взаимопонимания.

- Ну надо же! - говорил Данило, явно очень довольный. - Сразу столько родственников!

Когда Виви, Салли и Джонатан присоединились к нам после скачки, они принялись шумно обсуждать новость, размахивая руками.

- Значит, нам он вроде как кузен, - решительно заявила Салли. - Здорово, правда?

Даже Джонатан повеселел, обнаружив в своей семье такого веселого парня. Молодые люди утащили Данило с собой. Уходя, он оглянулся на меня через плечо. Взгляд у него был чересчур уж взрослый…

- Славный мальчик! - сказала Виви.

- Да, Нерисса от него без ума, - согласился я.

- Надо будет пригласить его к себе, пока он тут, верно, Квентин? О, кого я вижу! Джанет Франкенлутс! Сто лет ее не встречала. Извините, Линк…

И зеленая шляпка бросилась навстречу подруге.

Увы, ван Хурен оказался прав. Клиффорд Венкинс действительно появился на скачках. Правда, нельзя сказать, что почтенный менеджер подошел к нам так же свободно, как Данило: он подобрался как-то боком, точно краб, описал дугу, споткнулся о собственные ноги и наконец очутился рядом со мной.

- Э-э… Линк… рад вас видеть… А вы, должно быть, мистер ван Хурен? Очень рад… э-э… очень рад познакомиться, сэр.

Он пожал руку ван Хурену. Благодаря светской закалке ван Хурен сумел удержаться от того, чтобы вытереть руку о брюки.

- Так вот, Линк. Я… э-э… пытался пару раз до вас добраться, но вы… э-э… вас никак не застанешь… Короче, я… э-э… короче, вас не было. И я подумал… то есть, в смысле… э-э… ну, что здесь вы наверняка появитесь.

Я начал проявлять нетерпение. Он поспешно вытащил из внутреннего кармана пачку бумаг.

- Так вот, мы хотим… то есть компания устраивает… э-э… то есть поскольку вы согласились на пресс-конференцию… В смысле, они хотят, чтобы вы пришли… э-э… сейчас посмотрим… Вот, в следующую среду будет конкурс красоты на звание «Мисс Йо-бург», и вас просят принять участие в жюри… и… э-э… быть почетным гостем на заседании Клуба домохозяек-кинолюбительниц в четверг… а в пятницу будет благотворительный прием, который устраивают спонсоры нашей премьеры, то есть… э-э… фирма «Гав-мяв», корм для домашних любимцев… э-э… А в субботу… в субботу у нас официальное открытие выставки «Современный интерьер»… Все это очень престижные… э-э…

- Нет, - коротко ответил я. «Бога ради, - сказал я себе, - только не вздумай устроить скандал!»

- Э-э… - сказал Венкинс, не чуя опасности. - Мы… э-э… то есть наша компания… мы полагаем… в смысле… что вам следовало бы сотрудничать…

- Ах вот как! - Я сделал несколько глубоких вдохов. - А как вы думаете, почему я не позволил вашей компании оплачивать мои расходы? Как вы думаете, почему я за все плачу сам?

Венкинс сделался ужасно несчастным. Ну еше бы! С одной стороны компания давит, а с другой - страшный Эдвард Линкольн упирается… У него на лбу снова выступили бисеринки пота.

- Да, но… - Он сглотнул. - Ну… я полагал… в смысле… нам следует подготовить различные организации к тому, чтобы… э-э… ну, чтобы они согласились заплатить…

Я сосчитал до пяти. Зажмурился. Снова открыл глаза. Убедившись, что могу разговаривать нормально, сказал:

- Мистер Венкинс, передайте вашей компании, что я не желаю принимать ни одного из этих приглашений. Что я приду только на премьеру и на небольшой прием перед показом или после него, как и обещал.

- Но… но мы же всем сказали, что вы придете!

- Вам известно, что мой агент с самого начала просил вас не устраивать ничего подобного.

- Да, но компания говорит… то есть… в смысле…

«А пошел ты со своей компанией!…» - рявкнул я про себя. А вслух сказал:

- Я туда не поеду.

- Но не можете же вы… ну… так всех разочаровать… в смысле… теперь… они ведь не станут ходить на ваши фильмы, если вы не придете… то есть мы ведь… мы сказали, что вы будете.

- Ну что ж, вам придется им передать, что вы забыли спросить меня, когда давали обещание.

- Компания будет очень недовольна…

- Они сами виноваты. Если они думали, что могут затащить меня на все эти сборища с помощью шантажа, они ошиблись.

Клиффорд Венкинс глядел на меня со страхом, а ван Хурен - с любопытством. Я понял, что, несмотря на все мои усилия, со стороны все же заметно, как я зол.

Я сжалился над Венкинсом и взял себя в руки.

- Скажите вашей компании, что на следующей неделе меня вообще не будет в Йоханнесбурге. Скажите им, что, если бы у них хватило ума сперва посоветоваться со мной, я бы им сказал, что до премьеры я буду занят.

Венкинс снова сглотнул и сделался еще несчастнее.

- Они скажут, что я должен вас убедить…

- Весьма сожалею.

- Они даже могут меня уволить…

- Увы, мистер Венкинс. Даже ради вас меня там не будет.

Он посмотрел на меня взглядом обиженного спаниеля. Меня это не убедило. Венкинс понял, что это было мое последнее слово. Он уныло развернулся и побрел прочь, запихивая свои бумажки в карман пиджака.

Ван Хурен посмотрел на меня.

- Почему вы ему отказали? - спросил он. Он не осуждал меня - ему просто было интересно.

Я перевел дух и изобразил на лице сожаление. Похоже, у меня развилась аллергия на Клиффорда Венкинса.

- Я никогда не хожу на подобные сборища - конкурсы красоты, торжественные ленчи и всякое такое.

- Понимаю. Но почему?

- Сил не хватает.

- По вам не скажешь.

Я улыбнулся и покачал головой. Это может показаться смешным, но так называемые «явления на публике» действительно оставляют у меня ощущение, что по мне проехались асфальтовым катком. И хвалебные спичи дела не исправляют. Единственный комплимент, который я действительно ценю, - это гонорары.

- И где же вы будете на следующей неделе? - спросил он.

- Африка большая, где-нибудь спрячусь, - ответил я.

Он рассмеялся.

Мы вернулись к паддоку посмотреть на очередных героев дня. Под номером восьмым выступала кобыла Нериссы Лебона.

- Она выглядит вполне прилично, - заметил ван Хурен.

- Да, и заезд она начнет вполне прилично, - согласился я. - Пройдет три четверти дистанции, а потом вдруг в несколько прыжков выдохнется и отстанет. И к финишу придет вся в мыле, совершенно измученной.

- Вы так говорите, как будто наперед знаете! - удивился он.

- Нет, только догадываюсь. Я видел, как то же самое было с Чинком в среду в Ньюмаркете.

- Вы что, думаете, с ними всеми происходит одно и то же?

- Каталог это подтверждает.

- И что же вы собираетесь сказать Нериссе? Я пожал плечами:

- Не знаю… Наверно, посоветую сменить тренера.

Когда подошло время заезда, мы вернулись на трибуны.

С Лебоной все вышло, как я и предполагал. Ван Хурен не спешил избавиться от меня ради более занимательного общества. Меня его присутствие тоже вполне устраивало. Проходя мимо кучки столиков и стульев под зонтиками, мы решили присесть и заказать чего-нибудь освежающего.

Сегодня солнце припекало по-настоящему, в первый раз с тех пор, как я приехал. Оборки ярких зонтиков свисали совершенно неподвижно в безветренном воздухе, дамы снимали пальто и плащи.

Однако, когда я заметил, что погода сегодня славная, ван Хурен вздохнул.

- Я больше люблю зиму, - сказал он. - Прохладно, сухо и солнечно. А лето у нас сырое и чересчур жаркое, даже наверху, в хайвельде.

- Мне казалось, что в Африке всегда жарко.

- Да, конечно. Если спуститься вниз, к морю, то там и сейчас стоит страшная жара.

На столик упали тени двух людей, и мы подняли глаза.

Это были мои знакомые. Конрад. И Ивен Пентлоу.

Я представил всех друг другу. Конрад с Ивеном придвинули себе стулья и подсели к нашему столику. Конрад был, как обычно, в самом радужном настроении и называл всех «дорогушами» направо и налево. Ивен тоже выглядел как обычно: взлохмаченный и с горящими глазами.

Пентлоу с ходу принялся давить на меня:

- Ну, теперь-то уж вы не откажетесь приехать на премьеру моего «Человека в машине»!

- Так уж и вашего? - мягко заметил я. - По-моему, его делали не только вы.

- Мое имя в титрах пойдет первым! - напористо заявил он.

- Прежде моего?

На афишах фильмов Ивена обычно вначале стояло его имя, напечатанное крупными буквами, потом название фильма, а уж потом, в нижней трети листа, мелким шрифтом перечислялись имена актеров. На мой взгляд, это было немного некорректно.

Ивен злобно уставился на меня. Подозреваю, он проверял мой контракт и убедился, что в вопросе об афишах мой агент промаха не допустил.

- Прежде имени второго режиссера, - неохотно ответил он.

Да, это, пожалуй, было справедливо. Несмотря на то, что Ивен снял меньше четверти фильма, окончательный облик картине придал именно он.

Ван Хурен внимательно слушал нашу грызню. Ему явно было интересно.

- А что, порядок имен на афишах действительно так важен?

Я улыбнулся:

- Это зависит от того, кто кому втыкает нож в спину.

Ивен не страдал излишним чувством юмора, и его это не рассмешило. Он принялся рассказывать о фильме, который снимал в то время:

- Это аллегория. Каждому эпизоду с участием людей соответствует такой же из жизни слонов. Первоначально предполагалось, что слоны будут положительными героями, но с тех пор я успел кое-что о них узнать. Знаете ли вы, что слоны - самые опасные животные в Африке? Знаете ли вы, что у них нет врагов, кроме охотников за слоновой костью, а поскольку в Национальном парке Крюгера охота запрещена, слоны находятся на грани неконтролируемого размножения? Они плодятся со скоростью тысяча особей в год, а это значит, что через десять лет в парке не останется места для других животных - и, вероятно, деревьев тоже не останется: слоны валят их сотнями.

Ивен говорил тоном, не допускающим возражений. Так бывало всегда, когда он рассуждал о чем-то, что всерьез его интересовало.

- А знаете ли вы, - продолжал он, - что слоны терпеть не могут «Фольксвагены»? Я имею в виду легковушки. Обычно слоны на машины не нападают, но, похоже, к «Фольксвагенам» они испытывают какое-то особое отвращение.

Ван Хурен недоверчиво улыбнулся, что еще больше подогрело Пентлоу.

- Честное слово! Надо будет вставить это в фильм…

- Да, это должно быть интересно, - заметил Конрад сухо. - Оставить в качестве приманки для зверя машину - это что-то новенькое…

Ивен пристально посмотрел на него, но тем не менее кивнул.

- В среду мы едем в парк.

Ван Хурен сочувственно посмотрел на меня:

- Какая жалость, Линк, что вы не сможете там побывать! Вы ведь хотели на следующей неделе куда-нибудь поехать. А в парке вам понравилось бы. Заповедники - это все, что осталось от первозданной Африки, а Национальный парк Крюгера особенно хорош. Но, насколько мне известно, для посещения парка приходится записываться в очередь за несколько месяцев.

Я подумал, что Ивен вряд ли захочет взять меня с собой, но, к моему удивлению, он медленно произнес:

- С нами должен был ехать Дрикс Годдарт, но он задерживается на пару недель. Мы еще не отменяли приглашения… так что, если хотите, свободная кровать найдется.

Я с удивлением посмотрел на Конрада, но его вскинутые брови и ехидная ухмылка мне ничего не сказали.

Я бы, конечно, ухватился за это предложение обеими руками, если бы оно поступило не от Пентлоу. Но, с другой стороны, лучше уж Ивен, чем насыщенная программа Клиффорда Венкинса. А если я не поеду в парк Крюгера, чего мне очень хотелось, куда же мне деваться?

- С удовольствием, - сказал я. - Спасибо большое.


ГЛАВА 8


К нашему зонтику подошел Данило, сопровождаемый юными ван Хуренами.

Салли не стала дожидаться, пока ее представят Конраду и Ивену. Она просто дождалась, пока возникнет пауза в разговоре, чтобы никого не перебивать, и обратилась к отцу:

- Мы сказали Данило, что ты в понедельник берешь с собой Линка, чтобы показать ему золотую шахту, и Данило спрашивает, нельзя ли ему поехать с нами.

Данило, похоже, немного смутился оттого, что его просьба была высказана так прямо, но ван Хурен, чуточку поколебавшись, ответил:

- Можно, конечно.

- Золотую шахту? - насторожился Ивен.

- Это наш семейный бизнес, - пояснил ван Хурен и представил новоприбывших друг другу.

- Какой материал… золотая шахта… это может пригодиться!

Ивен выжидающе уставился на ван Хурена. Тот оказался перед выбором: поневоле пригласить и его или показаться невежливым. Ван Хурен выбрал первое.

- Если вам угодно, можете присоединиться к нам в понедельник.

Пентлоу не дал ему шанса отступить и тут же попросил взять с собой и Конрада тоже.

Когда они вместе с тремя молодыми людьми ушли делать ставки на очередной заезд, я извинился перед ван Хуреном за то, что мы так неучтиво воспользовались его великодушием. Он покачал головой:

- Ничего, все в порядке. Мы редко пускаем в шахту большие группы посетителей - это мешает работе, но вас четверых мы можем провести, не останавливая добычу, - если, конечно, вы будете хорошо себя вести.

К концу дня число визитеров выросло до пяти: как оказалось, Родерик Ходж тоже был в Джермистоне и, узнав о нашей экспедиции, уговорил ван Хурена позволить ему присоединиться к нам, чтобы собрать материал для статьи в «Ранд дейли стар».

Я-то думал, что золотые шахты для Йоханнесбурга тема заезженная, но Родерик был другого мнения на этот счет. Я неожиданно обнаружил его рядом с собой, когда смотрел, как выводят в паддоке Тейблс-Тернда. Жеребчик выглядел как настоящий чемпион. Увы, это не соответствовало истине. Данило и все ван Хурены ушли пить чай к председателю, я предпочел обойтись без чая. Конрад и Ивен стояли поодаль, осаждаемые потным, как всегда, Клиффордом.

Родерик коснулся моей руки и осторожно окликнул:

- Линк!

Я обернулся. За последние несколько дней на его немолодом уже лице успели появиться новые морщины. Теперь Родерик выглядел чересчур старым для своей растрепанной прически и молодежного костюма.

- Как Катя? - спросил я.

- Отлично. На удивление быстро поправляется.

Я сказал, что очень рад, потом спросил, часто ли он бывает на скачках.

- Да нет… На самом деле я приехал, чтобы встретиться с вами. Я пытался разыскать вас в «Игуана-Рок», но там сказали, что вы на скачках…

- Они вам сказали? Вот как?

- Ну-у… - протянул он. - На самом деле у меня там есть, если можно так выразиться, источник информации. Осведомитель, так сказать.

Ну да, конечно. Эта неприметная серенькая армия действует по всему миру: портье в гостиницах, вокзальные носильщики, дежурные в больницах, те, кто имеет доступ в залы для больших шишек на аэродромах. Они снабжают информацией репортеров и получают за это денежки.

- А я живу на этом конце города, вот и подумал, что имеет смысл заехать…

- Славный сегодня денек.

Он посмотрел на небо с таким видом, словно ему было все равно, даже если бы сейчас шел снег.

- Да, наверное… Слушайте, мне сегодня звонил Джо… ну, тот парень, который устанавливал записывающую аппаратуру в доме Рандфонтейна.

- Да, помню.

- Он сказал, что разобрал тот микрофон - так микрофон был в порядке. Но оплетка коаксиального кабеля была подключена к стальному корпусу, и…

- Подождите, - перебил я. - Что такое коаксиальный кабель?

- А вы не знаете? Это кабель, состоящий из двух проводов, один из которых идет в середине, как сердцевина, а другой обвит вокруг него, как оплетка. Вот, к примеру, кабели телеантенн - коаксиальные… это видно на конце, который включается в розетку.

- Да, понятно.

- Так вот, Джо говорит, что кто-то перепутал провод заземления и тот провод, что под током, и включил их не в те разъемы. Он говорит, что это очень опасно и людей постоянно предупреждают, чтобы они этого не делали, но тем не менее временами такое случается. Тогда ток идет на корпус микрофона и замыкается на того, кто его держит.

Я поразмыслил.

- Но тогда ведь и магнитофон окажется под током?

Родерик поморгал.

- Да. Джо говорит, что начинка тоже должна была оказаться под током. Но это как раз не опасно. Корпус магнитофона пластмассовый, ручки и кнопки тоже, а сам Джо был в ботинках на резиновой подошве - он их всегда надевает, на всякий случай.

- Но он ведь, должно быть, уже пользовался этим магнитофоном! - возразил я.

- Джо говорит, что не пользовался. Он говорит, просто включил его потому, что тот оказался под рукой, когда с его собственным магнитофоном что-то случилось. Он не знал, чей это магнитофон. И вроде бы за ним так никто и не пришел.

Аркнольд подсадил своего жокея на Тейблс-Тернда, и лошади двинулись к старту.

- Видимо, все-таки несчастный случай, - сказал я.

- Джо тоже так думает, - согласился Родерик. Однако в голосе его звучало легкое сомнение. Я присмотрелся к нему повнимательнее. - Но… Это, конечно, звучит ужасно, но Джо думает, не могло ли это быть рекламным трюком, который зашел чересчур далеко. Он говорит, что Клиффорд Венкинс почему-то копошился у аппаратуры после вашего первого интервью и что пресс-конференцию устроили вы, а теперь оказались героем дня благодаря тому, что спасли Катю…

- Да, это звучит ужасно! - весело согласился я. - Можете считать, что я в ужасе. Кстати, имейте в виду, что я тоже размышлял над вопросом, не было ли это рекламным трюком, который подстроили вы с Катей… и который зашел чересчур далеко.

Родерик уставился на меня. Потом расслабился. Грустно улыбнулся.

- Ладно, - сказал он. - Это не ваших и не наших рук дело. А как насчет уважаемого Клиффорда?

- Вы с ним знакомы больше, чем я, - сказал я. - Он, похоже, продал душу своей компании, но тем не менее мне кажется, что у него не хватит ни отваги, ни ума устроить такую проделку.

- Вы его недооцениваете, - заметил Родерик. - Он не всегда такой дерганый и суетливый, как сейчас. Это он нервничает из-за вашего приезда.

Неподалеку от нас стоял у ограды Данило. Он смотрел на жеребчика Нериссы, и на его славной открытой физиономии играла улыбка. Я подумал, что, если бы Данило знал, что ему вскоре предстоит унаследовать этих лошадей, он бы не улыбался, а беспокоился.

Аркнольд присоединился к нему, и они вместе пошли к трибунам смотреть заезд. Мыс Родериком побрели следом за ними. Тейблс-Тернд рванулся вперед, выдохся за два фарлонга до финиша и приполз к нему на последнем издыхании.

Аркнольд наткнулся на меня, спускаясь с трибун, чтобы разобрать заезд по косточкам с жокеем. Тренер бормотал что-то себе под нос и был мрачнее тучи.

Сообразив, что перед ним я, он отрывисто бросил:

- Это слишком, сударь! Это слишком! Это классный жеребец, при таких соперниках он должен был обойти всех на десять корпусов!

Потом захлопнул рот, точно капкан, протиснулся мимо меня и пошел дальше, пробиваясь сквозь толпу.

- К чему это он? - небрежно спросил Родерик. Настолько небрежно, что я сразу вспомнил про его газету и ничего объяснять не стал.

- Понятия не имею, - ответил я, сделав удивленное лицо; но судя по скептической усмешке Родерика, он тоже вспомнил, кто я по профессии.

Мы спустились с трибун. Я поразмыслил и решил, что для моей цели лучше всего подходит Клагвойт. А потому я ненавязчиво подвел Родерика к Конраду и Ивену, которые обсуждали, не сходить ли в бар, представил их друг другу, дождался, пока Родерик примется излагать Конраду версию Джо насчет кабеля, и потихоньку смылся.

Председатель сидел в своей личной ложе, в обществе дам в роскошных шляпках. Он увидел, что я брожу в одиночестве, помахал мне, чтобы я поднялся в его ложу, и, когда я пришел, сунул мне в руку стакан теплой воды с запахом виски.

- Ну как у вас дела? - спросил он. - Выигрываете?

- Во всяком случае, не проигрываю, - улыбнулся я.

- На кого ставите в следующем заезде?

- Я сперва хочу посмотреть, как они будут выглядеть в паддоке.

- Разумно, - согласился он.

Я выразил свое восхищение ипподромом.

- Трибуны, похоже, совсем новые.

- Да, недавно построили, - сказал он. - Давно было пора.

- И весовая выглядит такой уютной - по крайней мере, снаружи.

- Она и внутри ничего. - Тут ему пришла в голову новая мысль: - Хотите там побывать?

- Очень любезно с вашей стороны! - радостно согласился я и показал, что готов отправиться хоть сейчас - а то вдруг забудет! Вскоре мы расстались со своими недопитыми стаканами и не спеша направились к квадратному административному зданию, с весовой и раздевалками на первом этаже и кабинетами служащих на втором.

Здание оказалось современным и удобным. Большинству наших английских до него было далеко. Большая комната с шезлонгами, где владельцы и тренеры могли спокойно обсуждать свои планы и разбирать недоразумения. Впрочем, Клагвойт быстро миновал ее, увлекая меня во внутренние помещения.

О жокеях тоже не забыли: их снабдили решетчатыми шкафчиками для одежды вместо обычных крючков, сауной, помимо душа, и кушетками для отдыха вместо узких деревянных лавочек.

Человек, которого я надеялся найти, лежал, опершись на локоть, на одной из обтянутых черной кожей кушеток. Из объявлений списка участников я знал, что его зовут К.Л.Фарден. Это был жокей Гревилла Аркнольда.

Я сказал Клагвойту, что хотел бы поговорить с этим человеком. Тот охотно согласился и сказал, что подождет меня в приемной - ему тоже надо было с кем-то поговорить.

Фарден, как и большинство жокеев, был тонкокостный, остролицый, худощавый, что называется, кожа да кости, безо всякой жировой прослойки. Поначалу он держался настороженно. Когда Клагвойт назвал ему мое имя, он немного расслабился, но снова насторожился, когда я сказал, что я знакомый миссис Кейвси. Сразу принялся оправдываться:

- Я не виноват, что ее лошади выступают так хреново!

- Я вас и не виню, - терпеливо ответил я. - Я просто хотел узнать, какое впечатление они производят на вас как на жокея. Миссис Кейвси хотела бы знать ваше личное мнение.

- А-а! Ну ладно. - Он задумался. Потом сказал: - Понимаете, в начале заезда они вроде как в порядке. Готовы к скачке и радуются ей. А потом начинаешь их посылать вперед - а они не откликаются, а поднажмешь - они тут же выдыхаются.

- Вы, должно быть, много думали об этом, - сказал я. - Как вам кажется, что с ними не так?

Он посмотрел на меня косо:

- Не знаю, хоть убейте!

- Но должны же у вас быть хоть какие-то соображения на этот счет!

- Такие же, как и у всех прочих, - неохотно ответил он. - Больше ничего сказать не могу.

- Угу… Ну хорошо, а что вы думаете о старшем конюхе Аркнольда?

- Барти-то? Скотина он. А вообще трудно сказать, я на него внимания особо не обращаю. И все же не хотел бы я повстречаться с ним в темном переулке, если вы это имеете в виду.

Я имел в виду не совсем это, но решил замять вопрос и спросил, как ему нравится Данило.

- А, славный малый! - сказал жокей с проблеском дружелюбия. - Ну и, конечно, он все время интересуется лошадьми Аркнольда - ведь многие из них принадлежат его тетке.

- Вы с ним встречались, когда он приезжал в прошлый раз?

- Да, конечно. Он пробыл тут пару недель, жил в гостинице в Саммервельде. Отличный парень. Посмеяться любит. Говорил, что приехал сюда от своей тетки и что она классная. Когда лошади вдруг начали плохо выступать, он был единственным, кто не скис.

- А когда же это началось-то? - сочувственно спросил я.

- Да где-то в июне. С тех пор провели кучу проверок, отчего это они вдруг стали проигрывать: тесты на допинг, вет-осмотры и все такое.

- С Аркнольдом приятно работать? - спросил я.

Фарден моментально замкнулся в себе.

- Я на него работаю, и точка.


Я нашел Клагвойта в приемной и вернулся вместе с ним в паддок. По дороге его кто-то перехватил. Оставшись в одиночестве, я побрел в дальний конец ипподрома, к простой деревянной трибуне. Оттуда хорошо просматривался весь ипподром: длинные новые трибуны, кучка зонтиков, частные ложи, а позади - паддок и весовая.

И где-то там, встречаясь и расходясь, болтая, обмениваясь информацией и прихлебывая прохладительные напитки, бродили Данило и Аркнольд, Конрад и Ивен, Родерик и Клиффорд Венкинс, Квентин, Виви, Джонатан и Салли ван Хурен.


В тот же вечер, вернувшись в «Игуана-Рок», я заказал телефонный разговор с Чарли. И на следующее утро, в воскресенье, ровно в десять, мне его предоставили.

Слышно было так хорошо, словно между нами не шесть тысяч миль, а всего шесть. Чарли сказала, она рада, что я позвонил и что меня не убило током. Да, у нас об этом тоже вчера писали во всех газетах. Кое-кто с отвращением намекал, что все это подстроено.

- Да нет, - сказал я. - Я тебе потом расскажу, когда приеду. Как дети?

- Нормально. Крис хочет стать космонавтом, а Либби научилась говорить «бассейн», когда хочет купаться.

- Это замечательно! - сказал я, имея в виду успехи Либби, и Чарли согласилась, что да, это и вправду замечательно. - Я по тебе скучаю, - беспечно сообщил я.

Чарли так же небрежно ответила:

- Ты уехал всего четыре дня назад, а кажется, что ужасно давно.

- Я вернусь сразу после премьеры, - пообещал я. - А пока что я собираюсь осмотреть золотую шахту, а потом на несколько дней поеду в Национальный парк Крюгера.

- Везет тебе!

- Когда ребята вернутся в школу, устроим себе каникулы, - сказал я. - Поедем куда-нибудь вдвоем.

- Я это запомню!

- По твоему выбору. Так что думай пока, куда тебе хочется.

- Хорошо.

Она сказала это небрежным тоном, но я понял, что она очень рада.

- Слушай… На самом деле я звоню по поводу лошадей Нериссы.

- Ну что, ты уже узнал, что с ними не так?

- Еще не знаю. Но мне пришла в голову потрясающая мысль. Однако я пока не уверен. Ты не могла бы сделать для меня одну вещь?

- Какую? - спросила она.

- Мне нужно, чтобы ты заглянула в завещание Нериссы.

- Ничего себе! - ахнула она. - Как же, по-твоему, я это сделаю?

- Попроси ее. Не знаю, удастся ли тебе ее уговорить, но, если ей было приятно составлять завещание, возможно, она будет не прочь о нем поговорить.

- Ну ладно. Предположим, она разрешит мне на него взглянуть. Что конкретно тебя интересует?

- Меня интересует, в частности, собирается ли она оставить Данило основную долю наследства или только этих лошадей.

- Ладно… - сказала Чарли с сомнением в голосе. - Это очень важно?

- И да, и нет, - хмыкнул я. - Понимаешь, Данило сейчас здесь, в Африке.

- Что, правда? - удивилась Чарли. - Нерисса нам про это ничего не сказала.

- Нерисса и не знает, - ответил я.

Я описал ей золотого мальчика, описал Аркнольда и рассказал, что все лошади проигрывают примерно по одной схеме.

- Похоже на то, что с ними мухлюет сам тренер, - заметила Чарли.

- Да, сперва и я так подумал. Но теперь… Понимаешь, я подозреваю, что это дело рук нашего калифорнийского мальчика.

- Не может быть! - удивилась она. - Что он с этого будет иметь?

- Налог на наследство.

Помолчав, Чарли недоверчиво сказала:

- Ты, наверное, шутишь?…

- Нет, серьезно. В любом случае это только гипотеза. Но пока что я не могу ничего доказать.

- Я не понимаю…

- Представь себе, - сказал я, - приезжает Данило в начале лета к своей тете, которую не видел много лет, а она ему говорит, что у нее болезнь Ходжкина. Ему было достаточно заглянуть в медицинский справочник, чтобы узнать, что эта болезнь смертельна.

- О господи! - вздохнула Чарли. - Ладно, давай дальше.

- Нериссе он очень понравился, - продолжал я. - Ну естественно, он очень приятный малый. Предположим, она сказала Данило, что решила оставить ему лошадей и некоторую сумму денег.

- Не слишком ли много предположений?

- Многовато, - согласился я. - Может, спросишь Нериссу? Узнай у нее, говорила ли она Данило, чем она больна и что она собирается оставить ему в наследство.

- Дорогой мой, но Нерисса будет в шоке, узнав, что она в нем ошиблась! - Чарли и сама пришла в волнение. - Она была так рада, что у нее есть кому оставить наследство…

- Ну, просто заведи с ней разговор на эту тему, если получится, и спроси мимоходом. Да, конечно, главное ее не расстраивать. На самом деле, может быть, лучше будет оставить Данило в покое. Я об этом полночи думал. Правда, он лишает Нериссу призовых денег, которые могли бы выиграть лошади. Как ты думаешь, ее бы это сильно расстроило?

- Да она бы только заинтересовалась! Вот как ты сейчас. Она бы, возможно, даже сказала, что это блестящая идея.

- Да… Конечно, он надувает еще и южноафриканскую публику, которая ставит на лошадей, но это же проблемы местных спортивных властей. Пусть они его сами ловят.

- А с чего ты взял, что это именно Данило?

- Понимаешь, - со вздохом признался я, - все это так неопределенно! Фактов ужасно мало. В основном случайные реплики и общее впечатление. Ну… Для начала, Данило был при лошадях, когда все это началось. Их жокей мне сказал, что Данило тогда, в июне, провел пару недель в Африке. Должно быть, это было сразу после того, как он побывал у Нериссы, потому что он говорил о ней. Потом он, видимо, на некоторое время вернулся в Америку, но лошади продолжали проигрывать, так что, видимо, Данило делал все это чужими руками. Да и вряд ли у него могла быть возможность сделать это самому. Но он, похоже, спелся со старшим конюхом Аркнольда. Надо признаться, что на этот счет у меня доказательств никаких, кроме того, как они переглядываются. Кстати, Данило совершенно не следит за своим лицом. Язык за зубами он держать умеет, а вот на лице у него все написано. Так что можно предположить, что именно Барти, старший конюх, устраивает так, что лошади проигрывают, а Данило ему за это платит.

- Ну ладно, предположим, ты прав. Но как?…

- Ну, есть только два совершенно не поддающихся раскрытию способа, которые можно использовать на протяжении длительного времени. Во-первых, это переработка: заставить лошадь перетрудиться дома на тренировке. Но в таком случае виноват всегда тренер, люди это замечают и начинают расползаться слухи. А во-вторых - старое доброе ведро воды. Думаю, именно этот способ и использует Барти.

- Не давать лошади пить, возможно, даже подсаливать корм, а перед скачкой споить ей пару ведер воды? - уточнила Чарли.

- Вот именно. Бедные животные не могут нормально пройти дистанцию, когда в брюхе у них бултыхается три-четыре галлона жидкости. А что до Барти… Даже если его самого нет поблизости, чтобы напоить лошадь в нужный момент, прочие конюхи так запуганы, что они, пожалуй, готовы себе уши отрезать, если он прикажет.

- Да, - сказала Чарли, - но ведь, если бы старший конюх делал это много недель подряд, тренер не мог бы не заметить?

- Я думаю, что он заметил, - согласился я. - Не похоже, чтобы ему это нравилось, но он смотрит на это сквозь пальцы. Вчера, когда один из лучших жеребцов Нериссы пришел последним в третьеразрядной скачке, тренер говорил, что это уж слишком. А потом он сам изложил мне версию того, что могло произойти и произойдет в ближайшем будущем. Он сказал, будто я обвиняю его в том, что он нарочно заставляет лошадей проигрывать, чтобы Нерисса их продала; а потом он купил бы их по дешевке, они начали бы выигрывать, и он продал бы их на племя с большой выгодой. Я сам только начинал думать в этом направлении, но он говорил так, будто эта мысль для него отнюдь не новость. Вот это-то и заставило меня задуматься о Данило. Это и еще то, как он улыбался, глядя на лошадей, которых выводили на старт. Нехорошо он улыбался, неправильно. Как бы то ни было, если ко времени смерти Нериссы ему удастся сбить цену на этих лошадей почти до нуля, ему придется уплатить куда меньший налог, чем если бы они выигрывали. Принимая во внимание, что лошадей одиннадцать, разница составит внушительную сумму. Ради этого стоит пару раз прокатиться в ЮАР и поделиться со старшим конюхом. Я думаю, со временем система налога на наследство изменится, но при нынешних законах Данило имеет смысл устраивать эту авантюру, только если он должен получить основную долю наследства.

- Слушай, объясни, а то я совсем запуталась! - взмолилась Чарли.

Я рассмеялся:

- Хорошо. Со всего, чем владеет Нерисса, возьмут налог на наследство. Потом отдельным мелким наследникам выдадут их часть. То, что останется, называется основной долей наследства, с которой налог уже не взимается. Несмотря на то, что лошади находятся в ЮАР, налог на них возьмут в Англии, потому что Нерисса живет там. Значит, если за лошадей сдерут налог на сколько-то тысяч больше, то, соответственно, Данило достанется на столько же тысяч меньше.

- Понятно, - сказала Чарли. - Да, неплохо получается!

- Ну а потом, когда лошади будут уже его, он перестанет накачивать их водой, позволит им нормально выигрывать, продаст их или пустит на племя и сорвет еще один крупный куш.

- Чисто задумано.

- А главное, проще простого!

- Интересно… - протянула Чарли. - Нельзя ли и нам провернуть такую же штуку? А то приходится выплачивать такую уйму налогов… А если один из нас вдруг умрет, мы потеряем еще кучу денег на том, за что и так уже выплатили налог.

Я улыбнулся:

- Мне трудно представить себе что-то, что колебалось бы в цене так же легко, как лошади.

- Ну тогда давай купим еще несколько лошадей!

- И к тому же нужно знать с точностью до месяца, когда ты собираешься умереть.

- О черт! - рассмеялась Чарли. - Жизнь состоит из сплошных геморроев!

- Ну, мы-то, по крайней мере, геморроем не страдаем.

- А чем налоговый инспектор лучше? - возразила она.

- Я тебе привезу пару самородков из золотой шахты, - пообещал я.

- Спасибо большое.

- Я тебе еще раз позвоню… ну, скажем, в четверг вечером. К тому времени я буду уже в парке Крюгера. Четверг тебя устроит?

- Да, - сказала она трезвым голосом, из которого сразу исчезла вся смешливость. - А я к тому времени успею съездить к Нериссе и выясню все, что можно.


ГЛАВА 9


Славные самолетики эти «Дакоты»! Два из них поджидали нас в небольшом аэропорту «Ранд» близ джермистонского ипподрома, припав на задние колеса и весело задрав в небо свои дельфиньи морды.

Мы загрузились в один из них в восемь утра в понедельник вместе с несколькими другими пассажирами и порядочным количеством груза. Утренний свет был жесток к Родерику Ходжу. Сейчас более, чем когда-либо, сделалось заметно, что его прощание с юностью сильно затянулось. Я подумал о том, что этот зрелый мужчина рискует упустить период, когда он мог бы выглядеть наиболее внушительно. Если Родерик не опомнится, он может в один прекрасный день из стареющего юнца сразу сделаться стариком. Эту ошибку журналисты совершают значительно реже актеров.

На нем была коричневая замшевая куртка с длинными рукавами с бахромой, свисающей с каждого шва, рубашка с открытым воротом в оранжево-бежевых тонах, брюки в облипку, подчеркивающие мужское достоинство, и последняя модель армейских ботинок. На другом конце шкалы находился ван Хурен в своем темном деловом костюме. Он пришел последним, сразу взял погрузку в свои руки и в два счета загнал нас в самолет.

Полет на «Дакоте» занял час. Приземлились мы в ста шестидесяти милях к югу, в уединенном шахтерском городке, где на всех ковриках и салфетках было написано «Велком»*.

* Буквально - «Добро пожаловать!» (афр.).


Шахта ван Хурена находилась на противоположном конце городка. За нами приехал небольшой автобус. Городок был чистенький, современный, выстроенный по линеечке. Ряды ярких квадратных домиков и целые акры супермаркетов со стеклянными стенами. Казалось, городок только что достали из гигиеничной вакуумной упаковки. Настоящая живая кровь билась глубоко под землей.

На первый взгляд шахта казалась скоплением огромных грязно-белых конусов. На вершину одного из них вела железнодорожная ветка. Подъехав ближе, мы увидели подъемник над входом в шахту, кучку административных зданий, общежитие для шахтеров и десятки декоративных финиковых пальм. Невысокие деревца весело шелестели перистыми листьями, изо всех сил стараясь оживить угрюмый индустриальный пейзаж - словно лопату завернули в подарочную упаковку и перевязали цветной ленточкой.

Ван Хурен с улыбкой извинился за то, что не может спуститься в шахту вместе с нами: у него все утро расписано по минутам.

- Увидимся за ленчем! - пообещал он. - И как следует выпьем. Вам это не помешает!

Гидом, которого назначил нам какой-то менеджер на пару рангов ниже самого ван Хурена, был раздражительный молодой африканер. Он сообщил нам, что его зовут Питер Лозенвольдт и что он горный инженер, а также дал понять, что показывать нам шахту ему неприятно, что его оторвали от работы и вообще это ниже его достоинства.

Он провел нас в раздевалку, где мы должны были сменить свои костюмы на одинаковые белые комбинезоны, тяжелые башмаки и высокие каски.

- Не берите с собой в шахту ничего своего, кроме трусов и носовых платков, - распорядился Лозенвольдт. - Никаких камер! - указал он на аппаратуру, которую приволок с собой Конрад. - Вспышки опасны. Никаких спичек. Никаких зажигалок. Если я говорю нельзя, значит, нельзя.

- А бумажники как же? - вызывающе осведомился Данило. Он был раздражен и не скрывал этого.

Лозенвольдт посмотрел на него и увидел перед собой более красивого, более богатого и, очевидно, куда более приятного человека, чем он сам. Это не улучшило расположения его духа.

- Оставьте все, - сердито сказал он. - Помещение запрут. Все ваши вещи будут в целости и сохранности.

Пока мы переодевались, он ушел и вскоре вернулся в таком же снаряжении, как и у нас.

- Готовы? Хорошо. Значит, так: мы должны спуститься на глубину четыре тысячи футов. Подъемник движется со скоростью две тысячи восемьсот футов в минуту. Под землей жарко. Каждый, кто ощутит приступ клаустрофобии или почувствует себя плохо, должен немедленно попросить, чтобы его вернули на поверхность. Понятно?

Мы угрюмо кивнули.

Лозенвольдт внезапно уставился на меня, задумался, потом, поджав губы, покачал головой. Развеять его сомнения никто не потрудился.

- Ваши фонари на столе. Пожалуйста, наденьте их на каски.

Фонари состояли из плоского, довольно увесистого аккумулятора, который носили на спине в районе поясницы, и лампы, которая крепилась спереди на каску. Аккумулятор соединялся с фонарем проводом.

Мы двинулись ко входу в шахту, похожие на бригаду гномов. Кабинка была наполовину открытая, так что мы могли свободно наблюдать проносящиеся мимо каменные стены шахты. Неудобно, ужасно шумно и противное ощущение, что под ногами у тебя несколько тысяч футов пустоты.

Возможно, спуск действительно занял меньше двух минут, но я не имел возможности это проверить: я не мог взглянуть на часы, поскольку стоял зажатый между Ивеном, в чьих огненных глазах вдруг промелькнул страх, и здоровенным шахтером двух футов четырех дюймов ростом и двадцати стонов* весом, который забрался в кабину вместе с несколькими товарищами.

* Около 125 кг.


Наконец мы достигли дна шахты и выбрались из кабины. Внизу уже ждала другая группа, которая собиралась подняться наверх. Как только мы вышли, они зашли внутрь, прозвенел звонок, и кабина с лязгом исчезла в вышине.

- Залезайте в вагонетки! - распорядился Лозенвольдт. - В каждую помещается двенадцать человек.

Конрад оглядел вагонетки. На вид это были проволочные клетки на колесах, в которых могла поместиться крупная собака - при условии, что она свернется клубком.

- Сардинам в банке живется просторнее! - сказал мне Конрад.

Я рассмеялся. Но оказалось, что в вагонетке действительно помещается ровнехонько двенадцать человек. Правда, последнему приходится сидеть на краю дыры, служащей входом, и держаться за что-нибудь, чтобы не выпасть на ходу. Последним оказался Пентлоу, и держался он за комбинезон Лозенвольдта. Нельзя сказать, чтобы Лозенвольдту это понравилось.

Набитые под завязку вагонетки, грохоча, покатили по тоннелю, уходившему вдаль, насколько хватало глаз. Снизу, примерно на высоту четырех футов, стены были выбелены. Выше шла ярко-красная полоса шириной дюйма два, а дальше был природный серый камень.

Конрад спросил у Лозенвольдта, зачем эта полоса. Ему пришлось кричать, чтобы быть услышанным, и кричать пришлось дважды, потому что отвечать Лозенвольдт не спешил. В конце концов тот неохотно сообщил:

- Это указатель для проходчиков! Когда штольня раскрашена так, ее проще делать прямой и ровной. Красная полоса - это уровень.

Разговор увял. Вагонетки проехали еще примерно пару миль и внезапно остановились в ничем не примечательном месте. Наступила блаженная тишина, в которой снова можно было нормально разговаривать. Лозенвольдт сказал:

- Отсюда мы пойдем пешком.

Пассажиры выползли наружу. Шахтеры целеустремленно двинулись дальше по тоннелю, но для посетителей, видимо, был предусмотрен инструктаж. Лозенвольдт говорил неохотно, но хорошо хоть, что вообще говорил.

- Как видите, под потолком штольни проходят провода. Они обеспечивают освещение.

Над головой на равном расстоянии были развешаны лампочки, так что штольня была равномерно освещена.

- Рядом идет контактный рельс, - указал Лозенвольдт. - Он обеспечивает током вагонетки, которые вывозят на поверхность породу. Породу поднимают на грузовом лифте, движущемся со скоростью более трех тысяч футов в минуту. Вот по этой большой круглой трубе в шахту подается воздух, за счет чего обеспечивается вентиляция шахты.

Мы смотрели ему в рот, как школьники на экскурсии. Но Лозенвольдт, похоже, закончил свое изложение, потому что развернулся к нам спиной и зашагал в глубь штольни.

Мы последовали за ним.

Навстречу нам попалась большая группа негров. Они были одеты так же, как мы, только поверх комбинезонов у них были наброшены куртки.

- А почему они в куртках? - спросил Родерик.

- Внизу жарко, - объяснил Лозенвольдт. - Организм привыкает. Когда поднимаешься наверх, без куртки холодно. Можно простудиться.

Ивен кивнул с важным видом. Мы пошли дальше.

В конце концов мы вышли в более просторное помещение, откуда направо уходил другой тоннель. Там собралась еще одна группа негров в куртках. Их выкликали по списку.

- Их смена закончилась, - все так же отрывисто объяснил Лозенвольдт. - Их проверяют поименно, чтобы убедиться, что никто не остался под землей, когда начнутся взрывы.

- Какие взрывы, дорогуша? - рассеянно поинтересовался Конрад.

Специалист покосился на него с отвращением.

- Породу приходится взрывать. Кирками ее не раздолбишь.

- Но я думал, дорогуша, что это золотая шахта! Неужели для того, чтобы добыть золото, приходится устраивать взрывы? Я полагал, что вы просто разгребаете щебенку и вымываете из нее золото…

Взгляд Лозенвольдта выражал крайнюю степень презрения.

- Так можно добывать золото в Калифорнии, на Аляске и в некоторых других местах. В Южной Африке золото под ногами не валяется. Здесь оно присутствует в виде микроскопических частиц в породе. Приходится взрывать золотоносный слой, поднимать его на поверхность и подвергать сложной многоступенчатой обработке, чтобы добыть из него драгоценный металл. В этой шахте для того, чтобы получить одну унцию чистого золота, нужно поднять на поверхность три тонны породы.

Похоже, все мы были ошарашены. У Данило прямо-таки челюсть отвисла.

- На некоторых шахтах в нашем Одендалсрюсском золотоносном бассейне, - продолжал Лозенвольдт, словно не замечая нашего изумления, - для добычи одной унции золота достаточно поднять на поверхность всего полторы тонны породы. Разумеется, эти шахты - самые богатые. А в некоторых требуется еще больше, чем в этой: три с половиной, четыре тонны.

Родерик огляделся.

- И все золото было добыто отсюда? И оттуда, откуда мы приехали?

Теперь и на него посмотрели с жалостливым презрением.

_ Штольня проложена не в золотоносной породе. Она просто ведет к тому месту, где залегают золотоносные слои, которые находятся в этой части шахты. Они расположены на глубине более четырех тысяч футов.

- Великий боже! - сказал Конрад, выразив наше общее мнение.

Лозенвольдт неохотно продолжал свою лекцию, но аудитория слушала как зачарованная.

- Жила - то есть золотоносный пласт - залегает тонким слоем. К югу она уходит в глубину. Глубже всего она залегает под Велкомом. Она тянется примерно на восемь миль с востока на запад и примерно на четырнадцать миль с севера на юг, но толщина ее неравномерна. Наибольшая - примерно три фута, а на этом участке пласт не толще тринадцати дюймов.

Ему ответили ошеломленными взглядами, но только Данило задал вопрос.

- И что, все это стоит того, чтобы с ним возиться? - недоумевающе спросил он. - Столько трудов, такое оборудование - и все это затем, чтобы добыть немножко золота?

- Если бы оно того не стоило, ничего бы этого не было, - уничтожающе отрезал Лозенвольдт. Из этого я сделал вывод, что он ничего не знает о доходах и затратах предприятия. Да нет, видимо, оно действительно того стоит, иначе ван Хурен не жил бы в доме, похожем на дворец.

Больше никто не раскрыл рта. Веселая болтовня здесь явно не поощрялась. Даже Ивен, обычно сразу бравший на себя роль хозяина положения, на этот раз притих. На самом деле в лифте он выглядел заметно напуганным, а теперь его, похоже, больше, чем всех остальных, угнетала мысль о миллионах тонн скальной породы, нависающих у нас над головами.

- Ладно, - сказал Лозенвольдт, явно удовлетворенный тем, что ему удалось заткнуть нам всем рот. - А теперь включите фонари. Дальше электрического освещения не будет.

Он указал в боковой проход:

- Сейчас мы посмотрим, как ведется проходка.

И зашагал по коридору, не потрудившись убедиться, что мы следуем за ним. Однако мы за ним последовали - хотя Ивен бросил назад такой взгляд, который мог бы предостеречь более внимательного проводника.

Некоторое время тоннель шел прямо, потом свернул направо. Приближаясь к повороту, мы услышали нарастающий рев, а когда свернули за угол, рев заметно усилился.

- Что это за шум? - спросил Ивен. В его голосе явственно звучала тревога.

- Отчасти - вентиляция, отчасти - перфораторы, - ответил Лозенвольдт через плечо, не останавливаясь.

Электрические лампочки под потолком кончились. Путь нам освещали только фонарики на касках. Внезапно далеко впереди показался свет. Подойдя ближе, мы увидели, что свет исходит от трех таких же фонариков, как наши. Но лучи их упирались в скалу. Это был конец хода.

Здесь стены уже не были выкрашены в мирный белый цвет с красной полосой наверху. Сплошной голый серый камень. Это каким-то образом подчеркивало фанатизм человека, въевшегося так глубоко в чрево земли в поисках невидимой желтой пыли.

Здесь воздуховод обрывался, и сжатый воздух с ревом вырывался из открытого конца трубы. Но его перекрывал грохот перфораторов, бивший по барабанным перепонкам, словно шесть дискотек, вместе взятых.

Трое шахтеров стояли на деревянном помосте и сверлили дыру в скале под самым потолком, на высоте восьми футов. В свете наших ламп стали видны капли пота на их темной коже. Шахтеры были одеты только в безрукавки и легкие брюки вместо плотных белых комбинезонов, которые были на всех остальных.

Грохот шел не столько от самих перфораторов, сколько от компрессора, стоявшего на полу. Мы немного постояли, глядя на шахтеров. Ивен попытался о чем-то спросить, но в таком шуме пришлось бы читать по губам.

Наконец Лозенвольдт, устало опустив веки, кивнул, показывая, чтобы мы шли обратно. Мы последовали за ним, радуясь тому, что можно убраться подальше от этого шума. Я шел последним. Дойдя до конца воздуховода, я остановился, отключил лампочку на шлеме и оглянулся. Трое людей по-прежнему стояли на помосте, поглощенные своим занятием, окруженные грохотом и освещаемые лишь слабыми лампочками на касках. Когда я повернусь и уйду, за спиной у них снова сомкнётся первозданная тьма. Мне представилась команда деловитых чертей, упрямо прорывающих себе дорогу в ад.

Вернувшись в большую штольню, Лозенвольдт продолжил лекцию:

- Они бурят отверстия, шурфы, примерно в шесть футов глубиной, бурами с вольфрамовыми сверлами. Вон лежат буры.

Мы посмотрели туда, куда он указывал. Поначалу штабель шестифутовых буров в конце коридора показался нам кучей труб; но, подойдя ближе, мы увидели, что это сплошные металлические стержни с блестящими вольфрамовыми наконечниками.

- Буры каждый день приходится поднимать на поверхность, чтобы заточить заново.

Мы кивнули, точно мудрые совы.

- Эти трое почти завершили бурение на сегодня. Они пробурили множество шурфов в стенке штольни. В каждый шурф будет заложен заряд взрывчатки, и после взрыва останется только убрать обломки камня. А потом вернутся бурильщики и начнут все сначала.

- И на сколько они продвигаются за день? - спросил Родерик.

- На восемь футов за смену.

Ивен прислонился к каменной стенке и вытер лоб рукой в лучших традициях Клиффорда Венкинса.

- А что, вы разве не ставите подпорок? - спросил он.

Лозенвольдт ответил на поставленный вопрос искренне, не разглядев проступавшего за ним страха.

- Нет, конечно. Мы ведь ведем проходку не в грунте, а в скальной породе. Так что обрушиться штольня не может. Правда, временами со стен и с потолка падают камни. Это обычно бывает в свежепроложенных штреках. Если мы видим камни, которые грозят упасть, мы их сбиваем, чтобы они потом не упали кому-нибудь на голову.

Ивена это явно не успокоило. Он вытащил из кармана свой платок и промокнул лоб.

- А какую взрывчатку вы используете? - поинтересовался Данило.

Лозенвольдту Данило не нравился, а потому ответить инженер не потрудился. Родерик, которому тоже стало интересно, задал тот же вопрос. Лозенвольдт подавил нарочитый вздох и ответил залпом еще более отрывистых, чем прежде, Фраз:

- Динагель. Это черный порошок. Хранится под замком в красных ящиках, висящих на стене штольни.

Он указал на один из таких ящиков, висящих чуть поодаль.

Я уже обратил внимание на парочку таких ящиков с навесными замками, но как-то не задумывался, для чего они.

- Спросите его, что бывает во время взрыва, - ехидно попросил Данило Родерика.

Родерик спросил. Лозенвольдт пожал плечами:

- А как вы думаете? Самих взрывов никто не видит. Перед тем как подорвать заряды, из шахты удаляют всех. И никто сюда не возвращается раньше чем через четыре часа после взрыва.

- А почему, дорогуша? - благодушно протянул Конрад.

- Пыль, - лаконично ответил Лозенвольдт.

- И когда же мы пойдем смотреть эту золотую гору… то есть жилу? - спросил Данило.

- Прямо сейчас.

Лозенвольдт указал вдоль главной штольни:

- Дальше будет очень жарко. Впереди участок, где нет вентиляции. Не выключайте лампы, они вам понадобятся. Глядите под ноги. Пол местами очень неровный.

Закончив фразу, он без предупреждения, как и в прошлый раз, повернулся к нам спиной и зашагал дальше. Мы последовали за ним.

Я спросил у Ивена:

- С вами все в порядке?

Это рассердило его до такой степени, что он расправил плечи, сверкнул глазами и ответил, что да, естественно, и вообще я что, за дурака его принимаю?

- Да нет, что вы.

- Ну и нечего!

Он решительно обогнал меня, видимо, чтобы не упустить ни одного из драгоценных перлов, изрекаемых Лозенвольдтом. Я снова оказался замыкающим.

Чем дальше мы шли, тем жарче становилось. Впрочем, жара была сухая, так что нельзя сказать, чтобы мы обливались потом. Штольня приобрела менее цивилизованный вид: корявые некрашеные стены, никакого освещения и неровный пол. Штольня заметно шла под уклон. Под башмаками у нас хрустел щебень.

Чем дальше мы шли, тем больше встречалось нам признаков рабочей активности. То и дело навстречу попадались люди в белых комбинезонах, занятые делом, волокущие какое-то оборудование, освещающие фонарями на касках сосредоточенные лица встречных. Края касок отбрасывали темную полоску тени на лица, и мне пару раз приходилось дергать за рукав идущего впереди Родерика, чтобы убедиться, что я по-прежнему следую за кем надо.

Миновав жаркий участок, мы почувствовали себя так, словно очутились прямиком в Арктике. Лозенвольдт остановился и переговорил с двумя другими молодыми шахтерами, которые беседовали между собой.

- Здесь мы разделимся, - сказал он наконец. - Вы двое - со мной, - указал он на Родерика и Ивена. - Вы двое - с мистером Андерсом. - И он препоручил Конрада с Данило угрюмому джентльмену, увеличенной копии себя самого. - А вы, - тут он указал на меня, - с мистером Йетсом.

Йетс оказался моложе остальных и, похоже, был у них на побегушках. Говорил он немного невнятно из-за «волчьей пасти». Он кривовато улыбнулся мне и извинился: он не привык показывать гостям шахту, обычно это не его работа…

- Я вам очень обязан, - успокаивающе ответил я.

Прочие уже разошлись и вскоре затерялись в толпе людей в одинаковых комбинезонах.

- Ну, идемте.

Мы зашагали дальше вниз. Я спросил у своего проводника, каков уклон штольни.

- Градусов двадцать, - ответил он и замолчал. Я понял, что, если я захочу что-то узнать, придется обо всем расспрашивать самому. Да, пожалуй, Лозенвольдт был не так уж плох - он по крайней мере знал, о чем полагается рассказывать посетителям.

В стене по левую руку время от времени попадались отверстия, за которыми чувствовалось пустое пространство.

- А я думал, что штольня пробита в сплошной породе, - заметил я. - Что это за отверстия?

- А-а… Понимаете, мы уже в золотоносных пластах. Большая часть пласта за этой стеной уже вынута. Вот погодите, сейчас сами увидите.

- А жила тоже идет под уклоном в двадцать градусов? - спросил я.

Вопрос показался ему странным.

- Конечно!

- А тот штрек, который еще только прокладывают, куда ведет он?

- К другой части жилы.

Да, конечно. Дурацкий вопрос. Жила тянется горизонтально на несколько миль. Должно быть, выбирать золотоносный пласт - это все равно что выковыривать ветчину из толстого сандвича.

- А что будет, когда весь пласт вынут? - спросил я. - Тут же должны остаться огромные пустоты, которые ничто не поддерживает…

- Мы оставляем опоры, - ответил Йетс. - Например, стена этой штольни довольно толстая, несмотря на отверстия, оставленные для вентиляции и для взрывов. Она удерживает потолок на этом участке. Конечно, в конце концов, когда эта штольня будет выработана и заброшена, слои постепенно сомкнутся. Вот, к примеру, большая часть Йоханнесбурга опустилась примерно фута на три, когда выработанные слои под ним сомкнулись.

- Что, недавно? - удивился я.

- Да нет. Это давно было. Золотоносные слои в Ранде залегают на меньшей глубине, и разрабатывать их начали раньше.

Навстречу нам несли вольфрамовые буры. Другие шахтеры шли в ту же сторону, что и мы.

- Мы готовимся к взрыву, - пояснил Йетс, не дожидаясь вопроса. - Бурение уже закончено, теперь взрывники закладывают заряды.

- Значит, у нас мало времени, - сказал я.

- Видимо, да.

- Я хотел бы посмотреть, как выбирают жилу.

- Тогда нам надо пройти чуть подальше. Я покажу вам ближнюю часть выработки. Дальше все то же самое.

Мы подошли к отверстию в стене, которое было больше остальных, диаметром футов в пять, но шагнуть в него просто так было нельзя, потому что сразу за ним пол резко поднимался вверх.

- Берегите голову, - сказал Йетс. - Потолок очень низкий.

- Ладно, - ответил я.

Он жестом показал, чтобы я лез первым. Что я и сделал. Забой был всего фута три в высоту, но уходил во все стороны так далеко, что конца ему видно не было. Видимо, из этого куска сандвича большую часть ветчины уже выковыряли.

Теперь вместо ровного каменного пола была россыпь острых каменных осколков, которые скатывались вниз, когда я полз по ним. Я пробрался немного вперед и остановился, поджидая Йетса. Он полз следом за мной, глядя направо. Там, ниже по склону, вдоль тридцатифутового изгиба дальней стены работали несколько шахтеров.

- Проверяют заряды, - пояснил Йетс. - Скоро все начнут уходить.

- Вот эти осколки, на которых мы стоим, это и есть руда? - спросил я.

- Да нет, не совсем. Это просто камень. Жила обычно проходит посреди выемочной камеры.

- А что такое выемочная камера?

- А вот это самое место, где мы находимся. Где руду добывают. Традиционно его называют забой.

- Ну хорошо, а вот там, внизу, где еще не взрывали, - как вы узнаете, где проходит жила?

На мой взгляд, это был один сплошной камень. Темно-серый неровный потолок, переходящий в такие же темно-серые неровные стенки, сливающиеся с темно-серым полом, заваленным щебнем.

- Я сейчас принесу вам кусочек, - услужливо сказал Йетс и пополз туда, где трудились его коллеги. В забое едва можно было сесть. В принципе, можно было встать на четвереньки, если опустить голову. Я оперся на локоть и смотрел, как Йетс одолжил маленькую кирку и отколол от дальней стены кусочек камня.

Он приполз обратно.

- Вот. Это кусок жилы.

Мы осветили его лучами наших лампочек. Серый плоский камешек длиной дюйма в два, с острыми краями. На поверхности виднелись более темные, чуть блестящие пятнышки и полоски.

- Что это за пятнышки? - спросил я.

- А вот это руда и есть, - сказал он. - То, что светлее, - просто обычный камень. Чем больше в жиле таких темных пятнышек, тем богаче выход золота на тонну породы.

- Так вот это темненькое и есть золото? - недоверчиво спросил я.

- Да, в нем есть золото, - кивнул Йетс. - На самом деле руда содержит четыре элемента: золото, серебро, уран и хром. Породу дробят, подвергают обработке и таким образом выделяют все составляющие. Но золота в ней больше, чем серебра или урана.

- Можно, я возьму этот кусочек себе? - спросил я.

- Конечно! - Йетс прокашлялся. - Извините, но меня там работа ждет. Может, обратно вы сами доберетесь? Тут не заблудишься…

- Да, конечно, - сказал я. - Идите. Не буду мешать вашей работе.

- Спасибо! - сказал он и торопливо уполз, видимо, стремясь угодить людям, от которых он действительно зависел.

Я немного посидел в забое, глядя на взрывников и рассматривая необъятное пространство, уходящее вверх, в темноту. Свет моей лампочки не достигал дальнего конца забоя.

Шахтеры внизу исчезали один за другим, возвращаясь в штольню. Я сунул в карман камешек, отколотый от жилы, в последний раз огляделся и пополз обратно, к дыре, через которую попал сюда. Я развернулся, чтобы не лезть вниз головой, но, сползая вниз по склону, услышал, как кто-то начал подниматься в забой позади меня. Свет его лампочки осветил мой комбинезон. Я остановился, чтобы пропустить его, и оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, кто это. Но увидел только макушку каски и тень под ней.

А потом здоровенный кусок старушки Африки огрел меня по затылку.

Я был оглушен. Мне казалось, что сознание уходит постепенно: я медленно падал в бесконечную шахту, и перед глазами у меня кружились огненные точки. Но до дна я не долетел - отключился окончательно.


ГЛАВА 10


Чернота. Пустота.

Я открыл глаза - и ничего не увидел. Я даже пощупал свое лицо, чтобы убедиться, что веки у меня действительно подняты.

Подняты, подняты.

Мысли путались. Я не понимал, где я, почему я здесь и почему я ничего не вижу. Время, казалось, застыло. А может, вообще сплю? Поначалу я не мог вспомнить даже собственного имени.

Снова отключился. Внезапно пришел в себя. Понял, что не сплю. Понял, что я - это я.

Но вокруг все равно ни черта не было видно!

Я пошевелился. Попробовал сесть. Обнаружил, что лежу на боку. Пошевелившись, услышал хруст и почувствовал, как в ладони мне впились острые камушки.

Я в забое.

Осторожно протянул руку. Потолок был в паре футов у меня над головой.

Каски на голове не было. Зато на затылке обнаружилась свежая шишка, отозвавшаяся пульсирующей болью.

«Черт!» - подумал я. Похоже, я треснулся головой. Итак, я в забое. Ничего не видно, потому что нет света. Из шахты все ушли. И в любую минуту могут начаться взрывы.

Казалось, целую вечность я не мог думать ни о чем кроме того, что вот сейчас меня разнесет на куски прежде, чем я успею додумать эту мысль до конца. Уж лучше бы это случилось до того, как я очнулся! По крайней мере, тогда мне не о чем было бы беспокоиться. Но вскоре я начал прикидывать, что же все-таки теперь делать.

Так, сперва свет.

Я нащупал пояс, нашел провод от фонаря и осторожненько потянул. Раздался скрежет щебня. Но когда я наконец нащупал фонарик, то понял, что света не будет. Стекло и лампочка были разбиты вдребезги. Фонарик слетел со своего крепления на каске. Я пошарил вокруг, но каски так и не нашел.

Надо выбираться отсюда! Легко сказать… А в какую сторону?

Я заставил себя остаться на месте. Последнее, что я помнил, - это как я согласился с Йетсом, что обратно выйду сам. Должно быть, я по дурости поднял голову слишком высоко и треснулся о потолок. Но этого я не помнил. Ясно одно: падая, я разбил фонарик, и никто не видел, что я лежу тут в темноте.

Идиот несчастный! Несчастный неуклюжий идиот! Надо же было так влипнуть!

Осторожно, вытянув одну руку, я продвинулся примерно на фут вперед. Мои пальцы не нащупали ничего, кроме все тех же каменных осколков.

Нет, сперва надо понять, куда ползти. Иначе я могу двинуться навстречу опасности, а не от нее. Надо найти выход в штольню.

Я собрал горсть камешков и принялся методично швырять их вокруг себя, начав справа. Некоторые из них попадали в потолок, некоторые в пол, но большая часть улетела достаточно далеко, чтобы понять, что впереди меня - пустое пространство.

Я перекатился на спину. Аккумулятор фонаря впился мне в позвоночник. Я отвязал его и снял. Потом принялся разбрасывать камешки по дуге в ту сторону, куда были направлены мои ноги.

Да, стенка штольни там. Многие камешки попали именно в нее.

К этому времени сердце у меня колотилось как сумасшедшее. «А ну, прекрати! - сказал я себе. - Трусить бесполезно, это тебе не поможет».

Я бросил еще несколько камешков, на этот раз уже не затем, чтобы найти стену, а чтобы обнаружить проход в ней. Проход нашелся почти сразу. Бросил еще несколько штук, чтобы убедиться наверняка. Да, проход там - чуть левее моих ног. Все камешки, летевшие в том направлении, пролетали дальше других и еще некоторое время гремели после падения. Они были недостаточно круглые, чтобы катиться, но достаточно тяжелые, чтобы сползти вниз по склону после падения. По тому самому крутому склону, который вел в забой…

Еще несколько камешков. Я передвинул ноги, а потом и все тело так, чтобы вход в забой был прямо напротив моих носков. А потом, опираясь на локти и пятую точку, стараясь держать голову как можно ниже, пополз вперед. Еще несколько камешков. Дыра на месте. Прополз еще немного. Проверил еще раз. До выхода было, наверное, футов десять. Но мне они показались десятью милями.

Я поводил руками в воздухе. Нащупал только потолок. Прополз еще фута три. Пощупал вокруг руками. Сплошной камень. Вперед и направо.

Прополз еще фут - и мои ноги внезапно провалились куда-то вниз, так что пришлось согнуть колени. Поводил руками впереди и по сторонам - повсюду каменная стенка. Значит, я уже в отверстии… Я осторожно продвигался вперед, пока не ощутил, что ноги мои уперлись в пол штольни. Но и тогда я не встал, а потихоньку сполз на пол, не поднимая головы: вокруг повсюду был твердый камень, а каски на мне уже не было.

В конце концов я оказался на коленях в штольне. Я задыхался. Мне было так же страшно, как прежде. Так, думай, думай…

Когда мы шли, отверстия были в стене по левую руку. Йетс говорил, что, оказавшись в штольне, уже не заблудишься. Ладно. Значит, направо. И прямо. Проше простого. Я осторожно поднялся на ноги спиной к отверстию и повернул направо. Нащупал неровную каменную стену и сделал шаг.

Звук собственных шагов по каменному полу заставил меня осознать, как тихо в шахте. Прежде я слышал стук падающих камешков и грохот собственного сердца. А теперь на меня навалилась тишина - такая же непроницаемая, как тьма.

Но я не стал тратить времени на пустые размышления. Я зашагал прочь - так быстро, как только осмеливался, осторожно нащупывая дорогу. Ни звука… Значит, вентиляцию тоже отключили. А, неважно. Тут еще целая шахта воздуха, не задохнусь. Жарко, правда…

Рука внезапно провалилась в пустоту. Сердце снова отчаянно подпрыгнуло. Я затаил дыхание и сделал шаг назад. Снова нащупал стену. Хорошо. Можно выдыхать. Теперь встанем на колени, не отрывая руки от стены, и проползем мимо очередной дыры, ведущей в забой.

Эти дыры должны выпустить взрывную волну из забоя, когда заряды рванут.

В замкнутом пространстве взрывная волна распространяется далеко. И не менее опасна, чем падающие камни.

«О боже! - подумал я. - Чертова музыка!» О чем думает человек, который может умереть в любую минуту?

Лично я думал о том, чтобы успеть уйти как можно дальше. И о том, чтобы не потерять стену справа, когда буду миновать очередное отверстие, потому что иначе в темноте можно свернуть не туда, ошибиться стеной и пойти обратно, навстречу взрыву. А больше ни о чем. Даже про Чарли не вспомнил.

Я шел вперед. Становилось все жарче. Участок, на котором раньше было просто жарко, теперь сделался настоящим пеклом.

Я не знал, насколько быстро я иду. Мне казалось, что очень медленно. Это было как в кошмарном сне, когда пытаешься спастись от ужаса, преследующего тебя по пятам, а бежать не можешь.


В конце концов я почувствовал вокруг себя большое пустое пространство. Взрыва все еще не было. В боковом штреке тоже будет взрыв - но там поворот, он должен погасить взрывную волну.

Я наконец позволил себе ощутить проблеск надежды. Держась за стенку справа от себя, точно за спасательный круг, я медленно шагал дальше. До входа в шахту еще мили две, но чем дальше, тем безопаснее…

Убийственные заряды динагеля так и не взорвались. То есть взорвались, наверное, но потом, когда меня в шахте уже не было.

Я сделал еще шаг в темноте - и вдруг меня ослепил вспыхнувший свет.

Я зажмурился изо всех сил, остановился и привалился к стене. Когда я открыл глаза, электрические лампы сияли во всем своем великолепии и штольня выглядела такой же надежной, безопасной и обустроенной, как по дороге сюда…

Я отлепился от стенки и пошел дальше. Напряжение спало, я как-то сразу обмяк и обнаружил, что колени у меня почему-то дрожат и голова трещит, как с похмелья.

Теперь в шахте снова слышалось ровное и непрерывное гудение вентиляции. Вскоре в дальнем конце тоннеля послышался еще один приближающийся звук: грохот проволочной вагонетки. Потом он затих, и раздались шаги нескольких человек. Вскоре из-за поворота вышли четверо в белых комбинезонах.

Они очень спешили. Заметив меня, они перешли на бег. Потом, поняв, что я жив-здоров и иду своим ходом, остановились, и на лицах их отразилось облегчение. Один из них был Лозенвольдт. Других я не знал.

- Мистер Линкольн! С вами все в порядке? - с тревогой воскликнул один.

- Конечно, - ответил я. Голос мой звучал как-то странно, и потому я повторил: - Конечно.

А, уже лучше!

- Как это вы ухитрились отстать? - укоризненно осведомился Лозенвольдт, явно желая отвести от себя все возможные упреки. Правда, я и не собирался его упрекать - но он-то этого не знал и на всякий случай решил подстраховаться.

- Извините, что причинил вам столько хлопот, - сказал я. - Видимо, я ударился головой и потерял сознание. На самом деле я плохо помню, что произошло.

Я наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

- Ужасно глупо получилось.

- А где именно вы были? - спросил один из них.

- В забое.

- Господи помилуй! Должно быть, вы слишком резко подняли голову… или с потолка упал камень и угодил в вас.

- Да-да, - сказал я.

Другой спросил:

- Но если вы лежали без сознания в забое, как же вы очутились здесь?

Я рассказал им про камешки и про все остальное. Они ничего не ответили, только переглянулись. Один из них обошел меня сзади.

- На затылке у вас кровь, но она, похоже, уже запеклась. - Он заглянул мне в лицо. - Вы в состоянии сами дойти до вагонетки? Мы захватили носилки - на всякий случай.

Я улыбнулся:

- Ничего, дойду как-нибудь.

Мы пошли дальше. Я спросил:

- А как вы обнаружили, что я остался внизу?

Инженер вздохнул:

- Наша система проверки того, все ли покинули шахту перед началом взрывов, считается абсолютно надежной. Что до шахтеров, так оно и есть. Но посетители… Видите ли, у нас нечасто бывают такие мелкие неофициальные группы, как ваша. Мистер ван Хурен редко кого приглашает, а прочим это не разрешается. Так что нас посещают в основном официальные туристские группы, и на время этих посещений работы в шахте приостанавливаются. Но это бывает не чаще чем раз в полтора месяца. В такие дни взрывов обычно вообще не устраивают. А сегодня одному из тех, кто был с вами, сделалось плохо, и он вернулся на поверхность раньше остальных. Видимо, все решили, что вы ушли с ним. Тим Йетс сказал, что, когда он видел вас в последний раз, вы собирались вернуться в главную штольню.

- Да, это я помню.

- Остальные трое гостей поднялись наверх вместе, проверяющие пересчитали всех шахтеров, так что мы решили, что в шахте никого не осталось, и собирались уже подорвать заряды…

- А потом, - подхватил высокий худощавый мужчина, - один из рабочих, которые отслеживают, сколько людей спускается и поднимается на лифте, сказал, что вниз спустили на одного человека больше, чем подняли. Проверяющие говорили, что такого быть не может, что каждую группу проверили по списку. Но лифтер настаивал на своем. Ну, значит, оставались только посетители. Мы их пересчитали. Те трое, кто был в раздевалке, сказали, что вы еще не переодевались, ваша одежда на месте, так что вы, видимо, в комнате первой помощи с Конрадом - это тот, кому стало плохо.

- Конрад? - удивился я. Я-то думал, они имеют в виду Ивена… - А что с ним?

- Вроде говорили, что приступ астмы. Во всяком случае, мы пошли и спросили у него. Он сказал, что вас с ним не было.

- Ага… - рассеянно сказал я. Ну да, конечно, если бы я был с Конрадом, я непременно проводил бы его наверх. Но мы с ним не виделись с тех пор, как расстались у начала жилы.

Мы подошли к вагонеткам и загрузились внутрь. Впятером в вагонетке было куда просторнее.

- Тот, которому стало плохо, толстый такой, с висячими усами, он был не со мной, - с достоинством заметил Лозенвольдт. - Если бы он был при мне, я бы, конечно, проводил его до вагонетки и знал бы, что вы не с ним.

- Да, конечно, - сухо согласился я.

Мы с грохотом прикатили к выходу из шахты, сели в лифт и, обменявшись звонками с лифтером, поднялись через три четверти мили скалы на свет божий. У меня сразу заболели глаза, и к тому же наверху было достаточно холодно, чтобы я тут же начал дрожать.

- Куртку! - крикнул один из моих сопровождающих. - Мы с собой одеяло брали - надо было бы вас укутать…

Он убежал в маленькое строение у входа в шахту, вернулся с потрепанной твидовой спортивной курткой и протянул ее мне.

Нас ждала встревоженная группка встречающих: Ивен, Родерик, Данило и сам ван Хурен. Ван Хурен не сводил с меня глаз, словно не верил, что я настоящий.

- Дорогой мой! - воскликнул он. - Я даже не знаю, что я могу…

- Да бога ради, - поспешно перебил я. - Я сам во всем виноват, и мне ужасно неудобно, что из-за меня вышло столько суматохи.

Ван Хурен улыбнулся и вздохнул с облегчением. Остальные трое тоже. Я обернулся к троим незнакомцам, которые спускались за мной в шахту, - Лозенвольдт уже исчез.

- Спасибо вам, - сказал я. - Спасибо большое.

Они усмехнулись:

- А как насчет платы?

Вид у меня, должно быть, сделался совершенно дурацкий. Я принялся лихорадочно соображать, сколько положено давать в таких случаях.

- Автограф! - пояснил один из них.

- А-а! - Я рассмеялся. - Ладно.

Один из них достал записную книжку, и я написал несколько слов благодарности для каждого, на трех отдельных листках. И подумал, что это чересчур дешево.


Врач, работавший при шахте, промыл царапину у меня на голове от каменной пыли, сказал, что рана неглубокая, ничего серьезного, зашивать не придется, и даже пластырь не нужен, хотя, если я буду настаивать…

- Да нет, не надо, - сказал я.

- Вот и хорошо. Тогда примите эти таблетки. Голова болит?

Я послушно проглотил таблетки, забрал из соседней комнаты отдыха Конрада, который уже успел продышаться после приступа, спросил, как пройти в столовую, и отправился в указанном направлении. По дороге мы устроили «разбор полетов». Оба остались недовольны собой.

Нас усадили за стол с Квентином ван Хуреном и еще двумя местными начальниками, чьих имен я так и не узнал. За столом только и было разговоров что о моем чудесном спасении. Я с чувством сказал Родерику, что буду очень обязан, если он не станет упоминать о моей дурацкой оплошности в своей газете.

Он ухмыльнулся:

- Ага… По правде говоря, если бы вы подорвались, это было бы куда интереснее. А что сенсационного в том, что проверяющий как следует исполнил свои обязанности?

- Ну и слава богу, - сказал я.

Конрад искоса посмотрел на меня.

- Что-то не везет тебе в Африке, дорогуша! Ты здесь всего неделю и уже два раза побывал на волосок от смерти!

- Ну как же не везет! - возразил я. - Почему бы не посмотреть на дело с другой стороны? Я два раза чудом спасся.

- Если у тебя было девять жизней, - заметил Конрад, - то теперь осталось только семь.


Разговор снова вернулся к золоту. Я подумал, что, наверное, в Велкоме всегда говорят о золоте, как в Ньюмаркете - о лошадях.

- Слушайте, как же вы добываете его из камня? - поинтересовался Данило. - Его же там даже не видно!

Ван Хурен снисходительно улыбнулся:

- Ну, Данило, это просто. Сперва камень растирают в порошок специальными мельницами. Потом добавляют цианистый калий, который растворяет золото. Потом добавляют цинк, который его осаждает. Потом промывают. Потом снова отделяют цинк от золота с помощью кислоты - и дело в шляпе!

- Да, дорогуша, действительно просто, - согласился Конрад.

Ван Хурен улыбнулся. Похоже, он начал проникаться теплыми чувствами к Конраду.

- Ну, конечно, это еще не все. Золото еще нужно подвергнуть очистке, удалить из него посторонние примеси. Для этого его плавят в больших тиглях, а потом отливают в слитки. Примеси всплывают, и остается чистое золото.

Данило быстренько подсчитал в уме.

- Чтобы получить один такой слиточек, вам приходится поднять на поверхность три с половиной тысячи тонн руды.

- Ну да, - улыбнулся ван Хурен. - Плюс-минус тонна.

- А сколько руды вы добываете за неделю? - спросил Данило.

- Чуть больше сорока тысяч тонн.

Глаза у Данило блестели.

- Это значит… э-э… примерно одиннадцать с половиной слитков в неделю?

- Данило, не хотите пойти ко мне бухгалтером? - спросил ван Хурен. Его это явно забавляло.

Но Данило еще не закончил.

- Каждый слиток весит семьдесят два фунта, верно? Итого… так, поглядим… Около восьмисот фунтов золота в неделю! Какая у нас там сейчас цена золота за унцию? Эге, да это дело стоящее!

Данило был сильно взбудоражен, глаза его сверкали от возбуждения. Если его так тянет к деньгам и он так хорошо их считает, то придумать, как уклониться от налога на наследство, ему явно ничего не стоило.

Ван Хурен, все еще улыбаясь, сказал:

- Вы только забыли о расходах на добычу и амортизацию оборудования и доле акционеров. После всех вычетов от этой кучи золота остается жалкое воспоминание.

Судя по ухмылке Данило, он этому не поверил.

Родерик выпростал из-под коричневого замшевого рукава оранжевый обшлаг рубашки. Запонкой ему служил здоровенный тигровый глаз - наверное, в тонну весом.

- Так что, Квентин, вы не единственный владелец шахты? - осведомился он.

Ван Хурен и его служащий снисходительно улыбнулись наивности Родерика.

- Нет, - сказал ван Хурен. - Моей семье принадлежит эта земля и право на разработку недр. Можно сказать, что само золото принадлежит нам. Но для того, чтобы вырыть шахту и построить все необходимые сооружения, требуется огромный капитал, миллионы рандов. Лет двадцать пять тому назад мы с моим братом создали акционерное общество, чтобы собрать начальный капитал для постройки шахты, так что на самом деле шахта принадлежит сотням акционеров.

- А я и не думал, что ваша шахта такая старая, - сказал я. Ван Хурен перевел взгляд на меня и объяснил:

- Та часть, которую вы видели утром, - это самые новые участки и самые глубокие. Есть и другие, на более высоких уровнях. За эти годы мы успели выбрать все части жилы, залегающие на меньшей глубине.

- А много еще осталось?

Ван Хурен улыбнулся с видом человека, уверенного в том, что лишняя тысяча у него всегда найдется.

- Джонатану на его век хватит.

Что до Ивена, он счел вопросы технологии и экономики менее занимательными, чем цель. Пентлоу взмахнул руками, привлекая к себе всеобщее внимание, и вопросил со своей обычной горячностью:

- Но зачем все это? Зачем это золото? Вот о чем следовало бы спросить! В чем смысл, а? Все прилагают столько усилий, чтобы его добыть, платят за него такие деньги - а ведь оно совершенно бесполезно!

- Как луноходы, - пробормотал я.

Ивен уничтожающе уставился на меня.

- Его выкапывают из-под земли здесь и снова закапывают под землю в Форт-Ноксе*, вот и все! Разве вы не видите, что это все искусственное? Почему благосостояние всего мира основано на желтом металле, который ни для чего не пригоден?

* Место, где хранится золотой запас США.


- Ну как же, а для зубов? - небрежно заметил я.

- И для радиоконтактов! - добавил Родерик, присоединившись к игре.

Ван Хурен следил за всем этим, словно это была на редкость удачная шутка. Я, однако, прекратил поддразнивать Ивена: побывав в шахте, я почти готов был согласиться с ним.


В тот же вечер я летел обратно в Йоханнесбург на той же самой «Дакоте». Я сидел рядом с Родериком, чувствуя себя несколько усталым. День был довольно жаркий, а мы провели его, осматривая наземные сооружения шахты, глядя, как золото разливают из тиглей в формы, глядя (и слушая!), как дробят руду. Потом еще посетили шахтерское общежитие. Все это отнюдь не пошло на пользу моей разбитой голове. Раз пять я едва не грохнулся в обморок, но не стал поднимать шума, памятуя о том, что пишущая машинка Родерика не дремлет.

Больше всего мне понравилось в общежитии. На кухне готовили обед для очередной смены, которая должна была вот-вот подняться на поверхность, и мы попробовали шахтерскую еду. Там были большие котлы отменного густого бульона, незнакомые мне овощи - у меня не хватило сил спросить, как они называются, - большие ломти рассыпчатого белого хлеба и что-то вроде пирожных, только без крема.

Оттуда мы перешли в соседний бар. Первые шахтеры, вернувшиеся с работы, деловито пили из двухлитровых пластиковых бутылок нечто, на вид похожее на какао с молоком.

- Это местное пиво банту, - сказал нам наш новый проводник, очень любезный, полная противоположность Лозенвольдту.

Мы попробовали. У него был очень приятный вкус, но пивом оно и не пахло.

- А градусы в нем есть, дорогуша? - спросил Конрад.

«Дорогуша» ответил, что есть, но немного. Видимо, оно и к лучшему: один из шахтеров опорожнил свою бутыль единым духом.

Наш провожатый махнул рукой одному из рабочих, сидевшему за столиком со своими товарищами. Тот встал и подошел к нам. Он был высокий, уже немолодой и улыбнулся нам широкой дружелюбной улыбкой.

- Это Пиано Ньембези, - сказал проводник. - Тот самый проверяющий, который утверждал, что кого-то забыли в шахте.

- Так это были вы? - с интересом спросил я.

- Yebo, - ответил он. Потом я узнал, что это значит «да» по-зулусски. Я еще спросил, как будет «нет». «Нет» состояло из щелчка, какого-то гортанного звука и протяжного «а». Европейцу сразу и не выговорить.

- Ну что ж, Пиано, спасибо вам большое, - сказал я. Протянул ему руку, и он ее пожал. Его товарищи заулыбались, наш проводник с шумом втянул в себя воздух, Родерик покачал головой, а Ивен, Конрад и Данило не отреагировали никак.

В глубине бара кто-то зашуршал бумагой, и один из рабочих принес захватанный номер журнала, посвященного кино, с моей фотографией на обложке.

- Это вещь Пиано! - сказал он и сунул журнал мне в руки. Пиано немного смутился. Я мысленно поморщился, но взял журнал и написал наискосок под своей фотографией: «Я обязан жизнью Пиано Ньембези». И подписался.

- Он сохранит это навсегда! - объявил проводник.

«Максимум до завтра», - подумал я.


Мы легли на новый курс, и заходящее солнце ударило мне прямо в глаза. Я осторожно приподнял голову с подголовника, чтобы отвернуться. Рана на голове была, может, и неглубока, но болела здорово.

Это легкое движение, видимо, пробудило какие-то уснувшие нервные клетки, потому что я внезапно припомнил, что в забое я был не один.

Нуда, я повернулся, чтобы вылезти вперед ногами, и остановился, чтобы впустить кого-то еще. Я вспомнил даже, что лица его я не разглядел. Так что, кто это был, я не знал.

Но если он был рядом, когда я ударился головой, какого же черта он мне не помог?

Я так плохо соображал, что мне понадобилась целая минута, чтобы прийти к очевидному выводу: не помог он мне потому, что сам же меня и ударил.

Я резко открыл глаза. Родерик смотрел на меня. Я открыл было рот, чтобы сказать ему… и снова закрыл. Нет уж, «Ранд дейли стар» об этом знать совершенно необязательно.


ГЛАВА 11


Ночью надо спать. Но большую часть этой ночи я потратил на то, чтобы привыкнуть к мысли, что кто-то, возможно, действительно пытался меня убить.

Кто это был - я не знал. Зачем - даже не догадывался. И вообще, может, тот человек в забое просто снова ушел, а я об этом забыл?

Но даже если бы я был уверен на все сто - что же мне теперь делать?

Позвонить ван Хурену? Начать расследование? Но ведь в шахте было столько людей, и одеты все одинаково, в этой полутьме не сразу и различишь… Расследование ничего не даст, только вызовет новые толки и сомнения. А уж без аршинных заголовков «Линкольн подозревает, что его хотели убить!» я как-нибудь обойдусь.

Второй раз за неделю. «На волосок от смерти», как выразился Конрад.

Глупо. Просто глупо. Это только в кино моим героям вечно кто-то угрожал, на них вечно нападали, и каждый раз они спасались чудом.

Ну хорошо, предположим, я не стану ничего предпринимать. И что тогда? Если кто-то действительно хочет меня убить, ничто не помешает ему сделать еще одну попытку. Мне придется быть настороже круглые сутки. И как предусмотреть любые непредвиденные случайности вроде микрофонов под током и камней в шахте?

Если - а я не был полностью уверен, - если оба эти происшествия действительно были покушениями, оба они спланированы так, чтобы выглядеть несчастными случаями. Так что вряд ли имеет смысл принимать меры предосторожности против таких вещей, как яд, пуля или нож в спину в темном переулке. В следующий раз в моей машине откажут тормоза, или в ботинок попадет скорпион, или подо мной балкон обвалится…

Я долго обходил стороной вопрос о том, кто это сделал. Это должен был быть кто-то из тех, кто спускался со мной в шахту.

Какой-нибудь шахтер, которому мои фильмы не понравились настолько, что он решил застраховаться от появления новых? Ну, для этого необязательно меня убивать - достаточно, как говорится, проголосовать ногами.

Какой-то соперник, одержимый завистью к моему актерскому мастерству? Единственный актер, который открыто заявлял о том, что он меня ненавидит, - это Дрикс Годдарт. Но он никак не мог очутиться в Велкоме, в четырех тысячах футов под землей. Он еще и в ЮАР-то не приехал.

Никто из людей, работающих на шахте, не знал, что я должен туда спуститься. До этого происшествия никто ни разу не упомянул моего имени.

Значит, остаются… О черт!… Что ж, ничего не поделаешь: остаются Ивен, Конрад, Данило и Родерик. И еще ван Хурен, который у себя на шахте царь и бог и мог поручить это дело кому-то из подчиненных.

А зачем? Нет, Ивен, конечно, меня терпеть не может, но не настолько, чтобы это перешло в одержимость. Данило вряд ли подозревает о моих догадках насчет его махинаций с лошадьми. Да если бы даже и подозревал - неужели он попытается прикрыть такое мелкое преступление, которое и преступлением-то не назовешь, убийством? Да нет, он скорее рассмеется и сам во всем сознается. А на мое разоблачение только небрежно пожмет плечами.

Что касается Конрада, Родерика или ван Хурена - тут и говорить не о чем. Я не мог придумать для кого-то из них достойного мотива для убийства.

Все они (кроме Конрада, который был у врача), похоже, обрадовались, когда я благополучно вылез из шахты. Неужели они обрадовались только потому, что я сказал, что ничего не помню?

Все это казалось совершенно невероятным. Я не мог представить себе, чтобы кто-то из них замышлял в душе изощренную подлость. Нет, в самом деле глупо! Я пришел к выводу, что я, должно быть, сам все это придумал. Так привык иметь дело с выдуманными приключениями, что они уже начинают мерещиться мне в реальности!

Я вздохнул. Обнаружил, что голова уже не болит, слабость и тошнота улеглись, и вскоре сам не заметил, как заснул.

Наутро ночные размышления показались еще более абсурдными. Это все Конрад виноват. Это он предположил, что между шахтой и микрофоном есть какая-то связь. Конрад просто ошибся.


Часов в девять позвонил Родерик. Не хочу ли я пообедать у него дома? Не будет никого, кроме него с Катей. Никакой суеты - просто посидеть, уютно, по-свойски. Я ответил не сразу, и Родерик поспешно добавил, что ничего записывать они не станут и ничто из того, что я скажу, не будет обращено против меня.

- Ладно! - согласился я. Говорил я весело и беспечно, но немного насторожился. - А где вас разыскивать?

Он назвал мне адрес и добавил:

- Ваш шофер знает, куда ехать.

- Ага. Хорошо.

Я задумчиво положил трубку. Да нет, почему бы Родерику не знать о нанятой для меня машине с шофером? К тому же у него есть информатор в «Игуана-Рок»… Родерик с самого начала знал, куда я езжу, чем занимаюсь и сколько раз в день чищу зубы.

Не успел я положить трубку, как телефон зазвонил снова.

Клиффорд Венкинс. Не может ли он… э-э… так сказать, будет ли мне удобно, если он сегодня с утра подъедет в клуб, обсудить… э-э… детали моей… э-э… премьеры.

- Э-э… Хорошо, - ответил я.

Потом позвонил Конрад. Я поеду в парк Крюгера на их машине?

- А вы туда надолго? - спросил я.

- Дней на десять.

- Тогда нет. Мне надо вернуться самое позднее ко вторнику. Я поеду на своей. В любом случае так будет удобнее, ведь вы с Ивеном будете подбирать места для съемки.

- Ну да, - сказал Конрад и, похоже, вздохнул с облегчением: ему, видимо, совсем не улыбалось целую неделю разнимать нас с Ивеном.

Конрад сказал, что они зайдут ко мне выпить рюмочку перед ленчем. Ивен, похоже, переполнен идеями по поводу своего нового фильма. Эка невидаль! А когда он бывал не переполнен идеями?

Последним позвонил Аркнольд:

- Слушайте, мистер Линкольн. Это насчет лошадей миссис Кейвси. Они… Ну, в общем… - Он замялся и умолк.

Я выждал некоторое время, полагая, что он снова заговорит, и, не дождавшись, сказал:

- Я буду в гостинице все утро. Хотите - заезжайте.

Он засопел в трубку. Потом сказал:

- Может быть. Может, и стоит. Ладно. Около одиннадцати - мне еще нужно посмотреть, как тренируют лошадей.

- До встречи, - сказал я.


Жаркое солнце, синее небо.

Я спустился вниз и уселся на террасе пить кофе и читать газету. Колонки были полны местных новостей, предполагающих знание подробностей, которых я не знал. Все равно что смотреть кино с середины.

В Йоханнесбурге совершено убийство. Труп обнаружен два дня назад с обмотанной вокруг шеи проволокой…

Меня пробрала дрожь. Я отложил газету. Да никто меня не пытается убить! Чушь все это! Отчего же при известии о том, что кого-то убили, у меня волосы встали дыбом? Тревога отменяется, но вот кто бы объяснил это моему подсознанию?

- Доброе утречко! - пропел у меня над ухом звонкий девичий голос. - А что вы делаете?

- Цветочками любуюсь.

Салли уселась напротив, улыбаясь во весь рот.

- А я сюда приехала в теннис играть!

На ней было коротенькое белое платьице, белые носочки, белые туфли, а в руках она держала пару ракеток в непромокаемом чехле на «молнии». Черные волосы до плеч перехвачены зеленым обручем. Ее прирожденная уверенность и гордая осанка красноречиво свидетельствовали о богатстве ее отца.

- Кофе хотите?

- Нет, лучше соку, апельсинового.

Я заказал сок.

- Ну как, понравилось вам на золотой шахте? - спросила она, растягивая слова.

- Понравилось, а что? - ответил я, тоже копируя манеру речи Данило.

Салли улыбнулась, наморщив носик.

- Нет, как вы все замечаете, а? Папа говорит, у вас хорошая интуиция, что бы это ни значило.

- Это значит, что я делаю чересчур поспешные выводы.

Салли покачала головой:

- Не-а! Папа, похоже, считает, что это хорошо.

Принесли апельсиновый сок, и Салли отпила немного, позвякивая льдинками в стакане. Длинные черные ресницы, лицо скорее белое, чем румяное. Я, как всегда, подавил в себе печальную мысль, которую всегда внушали мне такие девочки, как Салли: ведь моя дочь, наверное, может вырасти такой же хорошенькой, но такой души, такого блеска в ней не будет…

Салли поставила стакан и принялась озираться вокруг.

- Вы Данило не видели? - спросила она. - Этот свинтус сказал, что будет в десять, а сейчас уже четверть одиннадцатого!

- Он вчера весь день считал деньги, - с серьезным видом сказал я. - Небось переутомился, бедняга!

- Какие деньги? - с подозрением спросила Салли.

Я перессказал ей вчерашний диалог.

Она рассмеялась:

- Ой, он, наверное, просто не может не считать! Вот в субботу на скачках тоже все время что-то подсчитывал. Знаете, как я его называю? Живой компьютер!

Салли отхлебнула еще соку.

- Да, а вы знаете, что он ужасный мот? Представляете, он поставил на одну лошадь десять рандов. Целых десять рандов!

Я подумал, что ван Хурен неплохо воспитал свою дочку, если ставка в десять рандов кажется ей сумасшедшей.

- Да, и, между прочим, лошадь выиграла, - добавила Салли. - Я с ним ходила забирать выигрыш. Двадцать пять рандов, можете себе представить? Данило говорит, он часто выигрывает. Он еще много шутил на этот счет.

- В конце концов все остаются в проигрыше, - заметил я.

- Ой, ну не будьте таким занудой! - надулась девочка. - Вы прямо как папа!

Внезапно в ее глазах мелькнула радость. К нам присоединился Данило: белые шорты, крепкие загорелые ноги, голубая ветровка нараспашку.

- Привет! - жизнерадостно сказал он, обращаясь к нам обоим.

- Привет, - эхом отозвалась очарованная Салли.

Она оставила меня и недопитый сок и ушла с обаятельным мальчиком, как уходили все девушки со времен Евы. Но у отца этой девушки была золотая шахта. Данило уже все подсчитал…


Пришел Аркнольд, и портье направил его в сад. Аркнольд пожал мне руку, уселся, согласился выпить пива. Вдалеке Данило с Салли не слишком прилежно перебрасывали мяч через сетку, все время хохотали.

Аркнольд проследил направление моего взгляда, узнал Данило и нахмурился. Видно было, что он в нерешительности.

- Я не знал, что Данило будет тут, - сказал он.

- Не волнуйтесь, он вас не услышит.

- Да, но… Слушайте, мистер… Может быть, уйти в дом?

- Как вам угодно, - согласился я.

Мы перебрались в комнату отдыха, но ему и там было не по себе, так что в конце концов мы поднялись в мой номер. Оттуда тоже были видны теннисные корты, зато нас с теннисных кортов увидеть было нельзя.

Аркнольд, как и Конрад, занял большее из двух кресел - видимо, привык считать себя главным. Рубленые черты его лица не отражали тонких эмоциональных нюансов, так что я, как всегда, был не в состоянии понять, о чем он думает.

Общее впечатление - агрессивность, борющаяся с тревогой. А отсюда нерешительность: что делать, нападать или пойти на мировую?

- Слушайте, - сказал он наконец. - Что вы собираетесь сказать миссис Кейвси, когда вернетесь в Англию?

Я задумался:

- Не решил еще.

Он выпятил челюсть, словно бульдог.

- Не вздумайте ей говорить, чтобы она сменила тренера.

- Почему же?

- Я тренирую лошадей как положено!

- Выглядят они хорошо, - согласился я. - А выступают хреново. Любой другой владелец давно бы передал их другому тренеру.

Мистер Аркнольд попер напролом:

- Не виноват я, что они не выигрывают! Скажите ей, что я не виноват. Я за тем и приехал, чтобы это сказать. Скажите, что это не моя вина!

- Если их заберут, вы потеряете плату за тренировки, - сказал я. - Возможно, вы также потеряете лицо. Но зато избавитесь от опасности лишиться лицензии за мошенничество.

- Послушайте-ка, мистер!… - сердито начал он.

Но я перебил:

- Есть еще один выход. Увольте своего старшего конюха, Барти.

То, что он собирался сказать, осталось несказанным. Его челюсть, похожая на капкан, отвисла.

- Если вы решите уволить Барти, - продолжал я небрежным тоном, - я, возможно, посоветую миссис Кейвси оставить лошадей на прежнем месте.

Аркнольд закрыл рот. Наступила длинная пауза. Постепенно большая часть его агрессивности испарилась, уступив место усталой покорности судьбе.

- Не могу, - угрюмо сказал он, не отрицая, впрочем, того факта, что сделать это стоило бы.

- Вы боитесь потерять лицензию? - спросил я. - Или грядущие прибыли?

- Слушайте, мистер!…

- Позаботьтесь о том, чтобы к тому времени, как я уеду, Барти не было, - сказал я самым что ни на есть любезным тоном.

Аркнольд тяжело поднялся и уставился на меня бычьим взглядом. Это ему ничего не дало. Он шумно дышал носом и ничего не мог сказать. А по его лицу я не сумел догадаться, что он хотел из себя выдавить: поток ругательств, самооправдания или просьбу о помощи.

Он посмотрел в окно, убедился, что его приятель Данило все еще играет в теннис, и удалился, не сказав ни слова. Если я когда-нибудь видел человека, загнанного в угол, так это был он.


Я вернулся на террасу и нашел там Клиффорда Венкинса, который бродил вокруг, нерешительно поглядывая на незнакомых людей, загородившихся своими газетами.

- Мистер Венкинс! - окликнул я.

Он поднял глаза, нервно кивнул и принялся пробираться меж столов и стульев в мою сторону.

- Э-э… доброе утро… э-э… Линк, - сказал он, робко приподняв руку и держа ее слишком далеко, чтобы я мог ее пожать. Я ответил таким же ничего не значащим жестом.

Мы уселись за один из маленьких столиков в тени желто-белого тента, и Венкинс согласился, что да… э-э… пива он выпьет с удовольствием. Он вытащил из кармана еще одну неопрятную пачку бумажек и заглянул в них. Видимо, это придало ему мужества.

- Э-э… компания решила, что… э-э… в смысле, они считают, что лучше будет устроить прием перед… э-э… перед показом фильма, понимаете ли.

Понимаю, понимаю. Они боятся, что если устроить прием после показа, то я могу смыться.

- Вот… э-э… список лиц, приглашенных… э-э… компанией, и вот тут… где-то тут был… а, вот он! Список корреспондентов и людей, купивших билеты на прием. Мы ограничили число присутствующих, но мы… э-э… возможно, там будет… ну, то есть… немножко много народу, если вы понимаете, что я имею в виду.

Он обливался потом. Промокнул лоб аккуратно сложенным белым квадратиком. Видимо, он ожидал взрыва. Но что я мог сказать? Я сам это устроил. Наверное, мне следует быть благодарным людям, которые захотели прийти…

- Ну, если это… э-э… нормально, в смысле… ну… у нас осталось еще несколько билетов… э-э… то есть на саму премьеру, понимаете… по двадцать рандов…

- По двадцать рандов? - переспросил я. - Не дороговато ли?

- Это в благотворительных целях! - поспешно ответил он. - В благотворительных…

- Да? И на что пойдут эти деньги?

- А-а… э-э… сейчас посмотрим… вот, у меня тут где-то было… - Он пошуршал бумажками, но так ничего и не нашел. - Во всяком случае… поскольку в благотворительных целях… и компания хочет… ну, в смысле, поскольку остались лишние билеты, понимаете ли… устроить какую-нибудь рекламную акцию…

- Нет, - отрезал я.

Венкинс снова сделался несчастным.

- Я же им говорил… но они сказали… э-э… ну, в общем…

Он иссяк. Да, по сравнению с их компанией КГБ покажется добрым дедушкой!

- Где будет проходить прием? - осведомился я.

- А-а… э-э… напротив кинотеатра «Всемирный», в отеле «Клипспрингер Хайте». Я… э-э… я думаю, вам понравится… в смысле… ну… это один из лучших отелей в Йоханнесбурге.

- Отлично, - сказал я. - Я вернусь сюда в следующий вторник - ну, скажем, к шести вечера. Позвоните мне, и мы обо всем договоримся.

- Да, конечно… э-э… но компания сказала… э-э… что им хотелось бы знать, где вы… э-э… где вы остановитесь в парке Крюгера.

- Не знаю, - ответил я.

- А не могли бы вы… э-э… узнать? - попросил он с совсем уж несчастным видом. - Компания сказала… что ни в коем случае… что если я не узнаю, то…

- Ага. Ладно, - сказал я. - Я вам дам знать.

- Спасибо! - выдохнул он. - И еще… э-э… ну… в смысле… э-э…

Он снова заглох. Я уже успел мысленно ответить «Нет!», прежде чем мысль о страшной компании, висящей у него на хвосте, все же заставила Венкинса разродиться:

- Мы… то есть… ну… компания… устроили для вас… э-э… фотосеанс. В смысле… ну, то есть… Сегодня после обеда.

- Какой еще фотосеанс?! - угрожающе осведомился я.

Он снова протер лоб платочком.

- Ну… это… в смысле… фотографировать вас хотят.

Объяснение далось ему нелегко, но еще хуже ему пришлось потом, когда я наконец понял, что компания желает сфотографировать меня возлежащим в одних плавках под пляжным зонтиком рядом с грудастой фотомоделью в бикини.

- Ступайте в вашу компанию и скажите им, что, если они думают, будто фотографии с голой девкой помогут им распродать билеты по двадцать рандов, значит, их представление о рекламе устарело лет на пятьдесят!

Венкинс снова вспотел.

- И можете сказать своей компании, что еще одно такое дурацкое предложение - и я никогда больше не приеду ни на какую их премьеру!

- Но… - промямлил он. - Но вы же понимаете… после всех этих фотографий в газетах, где вы делаете Кате искусственное дыхание… после этого нас завалили - буквально завалили! - просьбами… и все дешевые места разошлись в момент… и билеты на прием тоже…

- Но это не было рекламной акцией, - медленно произнес я, глядя в глаза Венкинсу.

- О нет! - Он сглотнул. - Нет! Нет, конечно! Нет…

Он вскочил на ноги, опрокинув стул. По лбу у него ползли струйки пота, глаза были совершенно дикие. Он, похоже, уже собирался обратиться в паническое бегство, когда с корта прибежали Данило и Салли.

- Здрасьте, мистер Венкинс! - сказала Салли со своей ребяческой непосредственностью. - Гляди-ка, да вы такой же мокрый, как и мы с Данило!

Венкинс уставился на нее стеклянными глазами, не очень соображая, кто это такая, и принялся утираться своим платочком. Данило посмотрел на него острым, внимательным взглядом и ничего не сказал.

- Ну… э-э… я им скажу… только им это не понравится!

- Скажите, скажите, - кивнул я. - Чтобы никаких акций.

- Никаких акций… - растерянно проблеял он. Нет, вряд ли у него хватит мужества передать им подобное послание.

Салли устало плюхнулась в кресло и проводила взглядом его удаляющуюся спину.

- Что-то он не в себе, а? - заметила она. - Линк, как вам не стыдно, вы его совсем запугали, бедного ягненочка!

- Овца он, а не ягненочек.

- Глупая овца, - рассеянно добавил Данило, явно думая о чем-то своем.

- А можно мне еще соку? - спросила Салли.


Ивен и Конрад появились раньше официанта, а потому наш заказ вырос. Ивен вошел в раж, размахивал руками и диктовал Конраду инструкции в своей обычной манере «Я начальник, ты дурак». Конрад терпеливо слушал, но видно было, что его это раздражает. Операторы, конечно, подчиняются режиссерам, но нигде не сказано, что операторам это должно нравиться.

- Символизм! - вещал Ивен. - Этот фильм насквозь пронизан символизмом! И башенки на почтамте - это новый фаллический символ, символ мощи нации. В каждой мужественной стране должен быть свой вращающийся ресторан…

- Возможно, именно потому, что такой ресторан есть в каждой стране, вращающийся ресторан в Йоханнесбурге - далеко не новость, - пробормотал Конрад.

- Башня там будет, и точка! - безапелляционно заявил Ивен.

- Даже если вы не сумеете найти слона подходящей формы, - кивнул я.

Конрад поперхнулся. Ивен зло уставился на меня.

- А что такое фаллический символ? - спросила Салли.

Умница Данило посоветовал ей посмотреть в словаре.

Я спросил у Ивена, где именно мы остановимся в парке Крюгера, чтобы меня можно было найти, если понадобится.

- Ничем не могу помочь, - сказал он с таким видом, что стало ясно: и не хочет. - Менеджер заказал поездку за несколько месяцев. Насколько я знаю, мы должны побывать в нескольких лагерях, двигаясь с юга на север.

- У нас с собой список есть, в гостинице, - ненавязчиво напомнил Конрад. - Я могу его переписать для тебя, дорогуша.

- Да ну, неважно, - сказал я. - Это все кинокомпания до меня докапывается.

- Как это - неважно?! - воскликнул Ивен. По отношению к компаниям, которые распространяли его шедевры, Ивен был очень даже предупредителен. - Пусть Конрад перепишет список и отправит прямо им.

Я с улыбкой поглядел на Конрада.

- Ну, тогда уж Клиффорду Венкинсу. Это он просил.

Конрад коротко кивнул. Одно дело переписывать список по дружбе, а другое - по приказу Ивена. Я прекрасно представлял себе, что должен чувствовать Конрад.

- Я полагаю, вы не намерены тащить с собой шофера, которого предоставила вам компания, - начальственно сказал мне Ивен. - Для него просто не будет места.

Я покачал головой.

- Нет, - покладисто сказал я. - Я найму машину и поведу ее сам.

- Ну ладно.

Даже в это славное утро, после славной рюмочки джина, когда абсолютно никто на Ивена не давил, он все равно продолжал метать огненные взгляды, точно пики, и разгибать пальцы. Его непокорные курчавые волосы торчали во все стороны, точно змеи Медузы, и казалось, сам воздух вокруг него трепетал от струящейся во все стороны энергии.

Салли он просто завораживал.

- Вам понравится в заповеднике, - серьезно сказала она. - Звери такие милые!

Ивен не знал, как обращаться с такими вот девочками. Он умел только командовать ими на съемочной площадке. А мысль о том, что животные могут быть не символичными, а просто милыми, поставила его в тупик.

- Э-э… - растерянно проблеял он, сразу напомнив мне Клиффорда Венкинса.

Конрад заметно повеселел: разгладил свои усы и отечески посмотрел на Салли. Она простодушно улыбнулась ему и перевела взгляд на Данило.

- Тебе там тоже понравится, - сказала она. - В следующий раз, как приедешь в Южную Африку, надо будет непременно тебя туда свозить!

Данило сразу загорелся. Конрад спросил, долго ли он еще тут пробудет. Данило ответил, что около недели. Салли принялась встревоженно настаивать, чтобы он остался до премьеры Динка, - разве он забыл, что он приглашен на прием вместе с ван Хуренами? Данило вспомнил - да, конечно!

Он улыбнулся Салли. Девушка расцвела. Мысленно я от души пожелал, чтобы солнечный мальчик оказался знаком не только с математикой, но и с милосердием.


Ивен с Конрадом остались на ленч. Они непрерывно обсуждали места для съемки, которые выбрали в городе. Похоже, они собирались включить в фильм немалое количество «правды жизни». Это значит, что снимать будут прямо на улице, а Конрад станет бегать вокруг с ручной кинокамерой. К тому времени, как мы покончили с сыром, мне стало ясно, что весь этот фильм, со слонами, символизмом и всем прочим, обещает быть жуткой скукотищей.

Интерес Конрада был по большей части техническим. Я вообще не заинтересовался разговором. Но Ивен, как обычно, был неукротим.

- Так что мы, конечно, возьмем с собой «Аррифлекс», - говорил он Конраду. - Мы можем увидеть неповторимые сцены, и глупо было бы ехать туда с пустыми руками.

Конрад согласился. Они обсудили, стоит ли брать с собой звукозаписывающую аппаратуру, и решили взять и ее тоже. Менеджер договорился, что егерь будет возить их на джипе, так что места для аппаратуры хватит.

То, что не удастся запихнуть в нанятый для поездки микроавтобус, можно будет погрузить в мою машину. Линк, вы ведь не будете возражать? Я сказал, что не буду. Так что мы договорились, что утром я первым делом заеду к ним в гостиницу и возьму к себе то, что у них не поместилось.


Когда они ушли, я рассчитался с шофером машины, которую наняла для меня компания, и взял вместо нее напрокат скромный седан. Человек из бюро проката пригнал ее в гостиницу, познакомил меня с системой управления, сказал, что машина новая, так что проблем не будет, и уехал вместе с шофером.

Я поехал попрактиковаться, заблудился, купил схему города и нашел по ней обратную дорогу. Машина плоховато тянула в гору, но зато была очень надежна на поворотах. Автомобиль для воскресных пикников, прогуливать бабушек в шляпках.


ГЛАВА 12


При помощи карты я доехал до дома Родерика к тому времени, как начало темнеть.

Прежде чем отправиться, я проверил тормоза. Машина несколько часов простояла на неохраняемой стоянке… Разумеется, тормоза оказались в порядке. Я посмеялся над собственной глупостью.

Квартира Родерика находилась на шестом этаже. И там был балкон. Первым делом Родерик пригласил меня полюбоваться видом.

- По вечерам город выглядит чудесно, - сказал он. - Повсюду огни… Днем слишком бросаются в глаза фабрики, автотрассы и терриконы. Разве что вас вдохновляет вид промышленного пейзажа… А потом будет слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

Я помимо своей воли задержался на пороге.

- Идемте же! - сказал Родерик. - Вы что, высоты боитесь?

- Да нет…

Я вышел на балкон. Да, Родерик меня не обманул. Балкон смотрел на юг, в небе прямо перед нами коршуном висел Южный Крест, а ниже струилась цепочка оранжевых огней - шоссе на Дурбан.

Родерик не касался железной решетки, которой был огорожен балкон. Я говорил себе, что нельзя же быть таким идиотом, и все же внутренне трясся от страха. Я старался держаться ближе к стене, чем радушный хозяин. Я не мог довериться ему, чувствовал себя виноватым и все же не мог ничего с собой поделать. Эти подозрения меня с ума сведут!

Мы вошли в квартиру. Вошли, конечно! Совершенно благополучно. Я почувствовал, как у меня расслабились мышцы челюстей и живота. А ведь я и не заметил, как они напряглись. «Дурак несчастный!» - подумал я, пытаясь забыть о том факте, что Родерик был рядом с микрофоном и рядом со мной в шахте.

Квартирка была небольшая, но, разумеется, с претензиями. На бледно-оливковом ковре стояло черное кресло-кровать. Из стен цвета хаки росли огромные медные светильники, а между ними висели большие и совершенно абстрактные холсты, выполненные яркими, кричащими красками. Низкий стеклянный столик стоял рядом с подчеркнуто квадратным диваном, покрытым искусственным тигриным мехом. В углу стояла скульптура, изображавшая банку из-под пива высотой по пояс. Все в целом выглядело чрезвычайно тенденциозным. Эта комната как бы говорила: убирайся-ка отсюда, мужик, да поживее, а если ты не уйдешь, то горько пожалеешь. Сама собой напрашивалась мысль, что Родерик курит травку.

Естественно, у него была дорогая стереосистема. Песни, которые он крутил, были менее анархистскими, чем можно услышать в Лондоне, но в гундосых голосах певцов звучал тот же подростковый вызов пополам с жалостью к себе. Интересно, это часть имиджа или ему действительно нравится такая музыка?

Родерик предложил мне выпить, я ответил:

- Да, спасибо.

Кампари с содовой. Кисло-сладкий розовый напиток. Родерик счел само собой разумеющимся, что мне это понравится.

- Катя скоро придет. У нее запись.

- Она в порядке?

- Конечно! На все сто.

Он старался не выказывать своего облегчения, но я помнил его испуг и слезы. Под этой модной маской равнодушия все же жили настоящие чувства.

На нем были очередные брюки в облипку, голубая рубашка, тоже в обтяжку, на шнуровке вместо пуговиц. Смысл этого небрежного костюма был ясен: грубый самец в расцвете сил. Наверное, мой собственный костюм тоже о чем-то говорит, как и любая другая одежда.

Костюм Кати не говорил, а прямо-таки кричал: смотрите, вот я какая!

Она появилась, словно вихрь. Ядовито-желтое платье, сверху облегающее, а от колен расходящееся широкими воланами с черной каймой. Катя напоминала танцовщицу фламенко, и она подчеркивала это впечатление высоким испанским черепаховым гребнем, который торчал из прически, точно диадема.

Она бросилась ко мне, протянув руки. Жизнь кипела в ней, точно удар тока удвоил ее энергию.

- Линк, дорогой, как прекрасно, что вы здесь! - экспансивно воскликнула она.

Катя пришла не одна.

Я немедленно отгородился психологическим барьером с колючей проволокой и так и просидел за ним весь вечер. Родерик с Катей решили подложить мне бомбу, заставить меня сделать ложный шаг. Усилившееся лукавство Кати выдавало их намерения. Игра эта мне не нравилась, но у меня был богатый опыт в такого рода вещах, и мне давно уже не случалось проигрывать. Я только пожалел об обещанном Родериком тихом, уютном ужине. Теперь на это рассчитывать не приходилось.

Приехавшая с Катей девица была великолепна. Пышные темные волосы и огромные, чуть близорукие глаза. На ней было мягкое, струящееся зеленое платье, до пола длиной. Когда девушка двигалась, платье переливалось и обнимало ее, вырисовывая соблазнительные формы.

Родерик искоса наблюдал за моей реакцией, делая вид, что разливает кампари.

- Это Мелани! - сказала Катя с таким видом, словно демонстрировала мне Венеру, рождающуюся из пены морской. Да, в этой стройной шейке действительно было что-то от Боттичелли.

«Должно быть, урожденная Мейбл», - безжалостно подумал я про себя, приветствуя девушку ничего не значащей Улыбкой и вежливым рукопожатием. Однако Мелани была не из тех, кого можно отпугнуть холодным приемом. Она взмахнула длиннющими ресницами, нежно изогнула мягкие розовые губки и одарила меня пылким, многообещающим взглядом. Я подумал о том, что все это она проделывала уже неоднократно и все время помнит о своем искусстве - как я, когда играю.

Мелани очутилась на тигровом диване бок о бок со мной - разумеется, совершенно случайно. Она лениво растянулась на диване, так что зеленое платье обтянуло всю ее стройную фигуру. И, конечно, она совершенно случайно забыла свою зажигалку, поэтому мне пришлось подать ей оранжевую настольную зажигалку Родерика. И случайно накрыла мою руку ладонями, прикуривая сигарету. Случайно оперлась на мою руку, наклоняясь вперед, чтобы стряхнуть пепел…

Катя весело искрилась, Родерик украдкой подливал мне джина в стакан, когда думал, что я не вижу. Я уже начал прикидывать, где он мог спрятать магнитофон. Если все это не записывается, то я испанский летчик.

Ужин был накрыт при свечах, на квадратном черном столе, который стоял в выкрашенной в горчичный цвет комнате, служившей столовой. Еда была превосходной, а разговор - двусмысленным, но говорили в основном они трое. Я ограничивался улыбками и неразборчивым бормотанием, стараясь не сказать ничего, что потом можно было бы процитировать.

Мелани благоухала духами. Родерик подлил мне в вино бренди. Он трепался и следил за мной с дружелюбным видом, выжидая, когда я наконец размякну. «Провались ты со своей газетенкой!» - подумал я. Ублюдок этот Родерик. А себе я сам хозяин.

Должно быть, моя настороженность все же как-то проявилась внешне, потому что Родерик вдруг задумчиво нахмурился и в две фразы перевел разговор с сексуальных подстрекательств на безобидный политический треп.

- Ну, вот вы провели здесь уже неделю, - сказал он. - Так что вы думаете об апартеиде?

- А вы? - спросил я. - Мне хотелось бы знать ваше мнение. Вот вы трое живете тут всю жизнь - и что вы думаете об апартеиде?

Родерик покачал головой, Катя ответила, что их больше интересует мнение иностранцев, и только Мелани, которая играла по другим правилам, сказала что-то существенное.

- Апартеид необходим, - серьезно заявила она.

Родерик замотал головой, а я спросил:

- В каком смысле?

- В том смысле, что цветные и белые должны жить отдельно, - сказала она. - Это не значит, что одна раса хуже другой. Просто они разные, и от этого никуда не денешься. Весь мир почему-то считает, что белые африканцы ненавидят черных и пытаются их угнетать, но это же неправда! Мы о них заботимся… и фразу «Черное - это прекрасно!» выдумали именно белые африканцы, чтобы дать черным понять, что они важны как личности.

Я немало удивился. Но Родерик неохотно кивнул:

- Это правда. АНК сделал ее своим лозунгом, но выдумали ее не они. Наверно, можно сказать, что этот лозунг достиг всего, для чего он предназначался, и даже кое-чего сверх того.

- Если почитать зарубежные газеты, - с негодованием сказала Мелани, явно принимавшая эту тему близко к сердцу, - так можно подумать, что черные для нас - это безграмотный рабочий скот! А это неправда. Образование у нас обязательное и для белых, и для цветных, и зарплата на фабриках одинаковая для тех и для других. И, кстати, добились этого именно белые профсоюзы! - добавила она.

Теперь, когда Мелани забыла о своей роли секс-бомбы, она нравилась мне куда больше. Темные глаза разгорелись, в них не осталось и следа томной лени. К тому же приятно видеть человека, который так искренне защищает свою страну.

- Объясните-ка поподробнее, - попросил я.

- Ну… - Она на миг смутилась, но тут же снова исполнилась энтузиазма, словно лошадь, которая обрела второе дыхание. - У черных есть все то же самое, что и у белых. Все, чего они хотят. Правда, большие дома есть только у немногих, но это потому, что большинство черных их не любят: им нравится жить на вольном воздухе, а под крышей они только спят. Они владеют своими предприятиями, у них есть машины, отпуска, больницы, гостиницы, кинотеатры и все такое.

«Вот только у белых в целом больше денег и, несомненно, больше свободы действий», - подумал я. Я открыл было рот, чтобы сделать невинное замечание по поводу множества дверей с надписями: «Для цветных» и «Только для белых», но Мелани меня опередила. Родерику это не понравилось. Он нахмурился, но Мелани слишком разгорячилась, чтобы это заметить.

- Я знаю, что вы скажете! - заявила она. - Вы будете рассуждать о несправедливости. Англичане всегда об этом говорят. Да, конечно, некоторая несправедливость существует. Как и в любой стране, включая вашу. Об этом пишут в газетах. Потому что то, что справедливо, не годится для сенсации. Люди нарочно приезжают сюда выискивать несправедливость - и находят, конечно. А про хорошее они не говорят! Они попросту закрывают глаза и делают вид, что ничего хорошего тут нет.

Я задумчиво смотрел на Мелани. Да, в ее словах была правда…

- Каждый раз, когда такая страна, как Англия, обрушивается на наш образ жизни, она причиняет больше вреда, чем пользы. Здешние люди ожесточаются прямо на глазах. Это так глупо! Это замедляет продвижение к сотрудничеству между расами - а ведь наша страна постепенно идет к этому._ Старый, грубый тип апартеида потихоньку вымирает, знаете ли. Лет через пять-десять его уже никто не будет принимать всерьез, кроме самых отъявленных экстремистов с обеих сторон. Они и сейчас кричат и топают ногами, а иностранные журналисты их слушают - они всегда предпочитают слушать всяких психов. И не видят - или не хотят видеть - медленных, но верных перемен к лучшему.

Интересно, что бы она думала на этот счет, если бы сама была чернокожей? Может, что-то и меняется к лучшему, но полного равенства все равно не существует. Да, черные могут быть учителями, врачами, адвокатами, священниками. А вот жокеями - не могут. Несправедливо это…

Родерик, тщетно выжидавший, когда же я наконец попадусь в ловушку, вынужден был снова задать прямой вопрос:

- А что думаете вы, Линк?

Я улыбнулся ему.

- Люди моей профессии, - сказал я, - не подвергают дискриминации ни черных, ни евреев, ни женщин, ни католиков, ни протестантов, ни чудищ морских - никого, кроме тех, кто не имеет счастья быть членом «Эквити»*.

* Английский профсоюз актеров.


Мелани не знала, что такое «Эквити», но зато по поводу евреев ей было что сказать.

- Кстати, в чем бы ни обвиняли белых африканцев, - заметила она, - мы по крайней мере не посылали шесть миллионов черных в газовые камеры!

«Это все равно что сказать: «Да, у меня корь, но зато я никогда не болел ветрянкой, - ехидно подумал я. - Хрен редьки не слаще!»

Родерик отчаялся выудить у меня какое-нибудь сенсационное политическое заявление и попытался заставить Мелани вернуться к роли знойной соблазнительницы. Ее собственные инстинкты, вероятно, подсказывали ей, что дело пойдет лучше, если она временно откажется от мысли о сексе, поскольку, когда она наконец послушалась Родерика, все ее поведение выражало сомнение. Однако им обоим, видимо, было очень важно добиться успеха, и потому Мелани не обратила внимания на мое равнодушие. Она улыбнулась покорной женственной улыбкой, как бы отвергая все, что только что говорила, и застенчиво опустила густые черные ресницы.

Катя и Родерик обменялись взглядами, бросающимися в глаза, как маяк темной ночью, и Катя сказала, что пойдет варить кофе. Родерик вызвался ей помочь. А почему бы Мелани и Линку не перейти на диван - там куда уютнее, чем за столом!

Мелани робко улыбнулась. Я восхитился ее актерскому мастерству: в душе-то она была не более робкой, чем армейский старшина. Она красиво раскинулась на диване, так чтобы зеленая ткань подчеркивала безупречную грудь, мягко вздымающуюся и опадающую при дыхании. Она обратила внимание, куда я смотрю, и улыбнулась с кошачьим самодовольством.

«Рановато, дражайшая Мелани. Рановато», - подумал я.

Родерик принес поднос с кофейными чашками. Катя вышла на балкон. Вернувшись, она покачала головой. Родерик разлил кофе, и Катя раздала чашки. Ее улыбка была полна какого-то скрытого напряжения, которого за ужином я не приметил.

Я посмотрел на часы. Четверть одиннадцатого.

- Боюсь, мне скоро пора уходить, - объявил я. - Завтра вставать рано.

- Да что вы, Линк, посидите еще! - поспешно сказала Катя, а Родерик сунул мне пузатый стакан с таким количеством бренди, которого хватило бы, чтобы потопить крейсер. Я сделал вид, что пью, а сам подумал, что если я выпью все, что он мне налил, то буду уже не в состоянии вести машину.

Мелани сбросила свои золотые туфельки и пошевелила пальцами на ногах. Она была без чулок. Ногти накрашены розовым лаком. Шевельнув босой ножкой, она дала мне понять, что под зеленой юбкой ничего нет.

Кофе не уступал ужину. Еду Катя явно готовила лучше, чем заговоры. Минут через двадцать она снова вышла на балкон и на этот раз, вернувшись, кивнула.

Я задумчиво обвел глазами всю троицу. Молодящийся Родерик. Катя, легкомысленная желтоперая пташка. Мелани, искусно применяющая свои чары. Они готовили мне какую-то ловушку. Весь вопрос в том, какую именно.

Без двадцати одиннадцать я допил свой кофе, встал и сказал:

- Ну, теперь мне действительно пора.

На этот раз никто возражать не стал. Все трое поднялись на ноги.

- Спасибо за приятный вечер, - сказал я.

Они улыбнулись.

- Ужин был превосходный, - сказал я Кате.

Она улыбнулась.

- Выпивка у вас чудесная, - сказал я Родерику.

Он улыбнулся.

- И компания приятная, - сказал я Мелани.

Она улыбнулась.

И ни одна из этих улыбок не была искренней. Взгляд у всех троих был настороженный, выжидающий. Во рту у меня пересохло, несмотря на то, что жидкости я выпил изрядно.

Мы вышли в переднюю - собственно, продолжение гостиной.

- Мне вообще-то тоже пора, - сказала Мелани. - Родерик, ты мне не вызовешь такси?

- Да, конечно, моя прелесть! - ответил он, а потом добавил, будто эта мысль только что пришла ему в голову: - Хотя ведь тебе в ту же сторону, что и Линку! Пусть он тебя подбросит.

Все трое смотрели на меня - и улыбались.

- Да, конечно, - ответил я.

А что мне оставалось? Что еще я мог ответить?

Они все улыбались, улыбались…

Мелани взяла свою шаль, которую оставила у входной двери, Родерик с Катей проводили нас до лифта и махали руками, пока двери не закрылись. Лифт ухнул вниз. Это был один из тех автоматических лифтов, которые останавливаются на каждом этаже, где нажата кнопка. Я нажал на кнопку с цифрой 1, и лифт остановился на первом этаже.

Я вежливо пропустил Мелани вперед. Потом сказал:

- Ох, извините! Я забыл кольцо с печаткой на раковине в ванной. Сейчас поднимусь обратно, заберу. Это пара секунд. Подождите меня тут.

Двери закрылись прежде, чем она успела возразить. Я нажал кнопки второго и шестого этажа. Вышел на втором. Посмотрел, как стрелочка указателя ползет к цифре 6 - это был этаж Родерика, - и шмыгнул к черной лестнице в дальнем конце коридора.

Железобетонная лестница вывела меня в подвал, заставленный корзинами с грязным бельем, котлами центрального отопления и рядами мусорных баков. Оказавшись на узкой улочке за домом, я свернул налево, поспешно миновал соседний подъезд и уже медленным шагом, стараясь держаться в тени, направился обратно к подъезду Родерика.

Спрятался в подъезде напротив, за сотню ярдов оттуда, и принялся наблюдать.

На улице стояли четверо мужчин. Ждали. Двое - напротив подъезда. Еще двое томились возле моей взятой напрокат машины. Все четверо держали в руках некие предметы, блестевшие в свете уличных фонарей. Форма этих предметов была мне хорошо знакома.

Мелани вышла из подъезда, поспешно пересекла улицу и заговорила с незнакомцами. Зеленое платье липло к ее телу и в слабом уличном свете казалось почти прозрачным. Они что-то оживленно обсуждали, качали головами…

Внезапно все трое подняли головы. Я проследил направление их взгляда. На балконе стояли Родерик с Катей и что-то кричали им. Я был слишком далеко, чтобы разобрать отдельные слова, но общий смысл был ясен. Птичка улетела, и они были очень недовольны.

Мелани и двое у подъезда повернулись и направились в мою сторону, но остановились, дойдя до машины, у которой ждали еще двое. Все пятеро сошлись в кружок, который никак нельзя было назвать дружеским. В конце концов Мелани повернула назад и скрылась в подъезде.

Я сухо вздохнул. Нет, Родерик не убийца. Всего лишь газетчик. Те четверо явились не с пистолетами, не с ножами - с камерами. Им нужна была не моя жизнь, а всего лишь моя фотография, на которой я буду снят ночью, на фоне многоэтажного дома, наедине с очаровательной девицей в чрезвычайно откровенном платье.

Я задумчиво посмотрел на четверых, ожидавших у моей машины, решил, что связываться с ними неразумно, развернулся на каблуках и бесшумно удалился.


Вернувшись в «Игуана-Рок» на такси, я позвонил Родерику. Он, похоже, уже смирился со своей участью.

- Какая же вы все-таки задница! - сказал я.

- Ага…

- Вы посадили мне «жучок» в телефон?

Он помолчал. Потом вздохнул и сказал:

- Ага…

- Ваша честность несколько запоздала, вы не находите?

- Линк…

- Ладно, забудьте. Объясните мне только, зачем?…

- Моя газета…

- Нет, - отрезал я. - Газеты до такого не доходят. Это было частное предприятие.

На этот раз молчание длилось дольше.

- Ну, пожалуй, я обязан вам рассказать, - медленно произнес он. - Мы устроили это для Клиффорда Венкинса. Этот придурок до смерти боится своей компании, и он уговорил нас подловить вас на горячем в качестве платы за услуги, которые он нам оказывал время от времени. Он говорил, что если вы не согласитесь поехать на эти съемки с девочками ради того, чтобы они распродали свои билеты по двадцать рандов, то его вышибут из компании. И что он вас умолял, но вы отказались наотрез. Мелани - наша топ-модель, и он попросил ее помочь доброму делу.

- Этот Венкинс, - с горечью сказал я, - готов душу продать за рекламную акцию.

- Мне очень жаль, Линк…

- Он об этом пожалеет еще сильнее! - угрожающе сказал я.

- Я ему обещал ничего вам не говорить…

- Идите в задницу оба! - со злостью ответил я и бросил трубку.


ГЛАВА 13


На следующее утро администрация «Игуана-Рок» любезно согласилась отправить кого-нибудь за моей машиной, оставленной у дома Родерика. Я упаковал те немногие вещи, которые могли понадобиться мне в парке Крюгера, и поехал к гостинице, где жили Ивен с Конрадом.

Ивен распоряжался процессом погрузки вещей в микроавтобус с таким видом, точно это была ключевая сцена очередного фильма века. Конрад выполнял его указания самым причудливым образом. Вся земля в радиусе десяти ярдов от них была заставлена и завалена ящиками, сумками и черными футлярами на «молниях».

- Дорогуша! - воскликнул Конрад, увидев меня. - Бога ради, сходи добудь льда.

- Льда? - растерянно переспросил я.

- Льда. - Он указал на желтую пластиковую коробку размером примерно фут на два. - Вон туда. Для пленки.

- А как насчет пива?

Он ответил мне скорбным взглядом умирающей антилопы.

- Пиво в красной, дорогуша.

Красная коробка-термос, видимо, была предметом первоочередной важности: она была уже наполнена, застегнута и загружена в машину. Улыбнувшись, я отправился в гостиницу выполнять поручение и вернулся с большим пакетом льда. Конрад запихал пакет в желтую коробку и аккуратно уложил поверх него чистые пленки. Желтая коробка отправилась вслед за красной. Ивен сказал, что такими темпами мы в парк и к ночи не доберемся.

К одиннадцати микроавтобус был забит под завязку, но на земле по-прежнему валялась куча проводов, ящиков, треног и прочего хозяйства, повсюду сопровождающего кинооператоров.

Ивен размахивал руками, точно у него была волшебная палочка, с помощью которой можно в мгновение ока уложить все как следует. Конрад задумчиво теребил усы. Я открыл багажник своего седана, бесцеремонно покидал все хозяйство внутрь и сказал Конраду:

- На месте разберешься.

После этого мы еще разок утолили жажду и наконец к полудню двинулись в путь. В течение нескольких часов мы ехали на северо-восток, спускаясь с высокого плато, на котором расположен Йоханнесбург. После каждого спуска воздух становился заметно теплее, чтобы не сказать жарче. А потому пришлось еще раза четыре остановиться, чтобы освежиться. Вместимостью брюха Конрад не уступал местным банту.

К пяти мы прибыли к воротам Намби, ближайшему въезду в парк. Сам парк Крюгера простирался еще на пару сотен миль к северу и на пятьдесят к востоку. Животных в нем ничто не удерживало, помимо их собственного желания. Ворота состояли из обычного шлагбаума, который охраняли двое негров в форме цвета хаки, и маленького офиса. Ивен предъявил пропуска на две машины и заказ на места в лагере. Охранники с улыбками поставили печати на пропуска, и ворота открылись.

Ярко-алые и пурпурные бугенвиллеи у ворот оказались обманчивыми. Сам парк выглядел иссушенным, выгоревшим и колючим после многомесячной жары. Узкая дорога уходила вперед, в прокаленную солнцем пустыню. Единственным следом присутствия здесь человека была заасфальтированная дорога.

- Зебры! - крикнул мне Ивен, опустив окно и высунувшись наружу.

Я посмотрел туда, куда он указывал, и увидел пыльный табун зебр, терпеливо стоящих под голыми деревьями и медленно помахивающих хвостами. Животные пытались укрыться в прозрачной тени.

У Конрада была карта. Оно и к лучшему. Нам надо было в ближайший лагерь, Преториускоп, но по мере приближения к нему дороги ветвились и пересекались. Грунтовые дороги уходили вдаль, в пустынные просторы, населенные, по-видимому, львами, носорогами, буйволами и крокодилами.

И, разумеется, слонами.

Лагерь оказался площадкой в несколько десятков акров, обнесенной прочной сетчатой изгородью. Против ожиданий, никаких палаток там не было. Лагерь был больше похож на туземную деревню: кучка круглых хижин с кирпичными стенами и соломенными крышами - точно розовые барабаны, накрытые широкополыми шляпами.

- Рондавели, - сообщил Ивен своим обычным безапелляционным тоном, указывая на хижины. Он зашел в приемную, вышел, и мы поехали искать хижины с нужными номерами. Их оказалось три - каждому по хижине. Внутри хижины были две кровати, стол, пара стульев, встроенный буфет, душ и кондиционер. Все современные удобства посреди джунглей.

Ивен постучал ко мне и приказал собираться: мы едем на прогулку. Ворота лагеря запираются в шесть тридцать, так что у нас еще есть сорок минут, чтобы посмотреть на бабуинов.

- Разгружать микроавтобус слишком долго, - сказал Ивен. - Мы поедем на вашей машине.

Я сидел за рулем, а пассажиры не отрываясь смотрели в окна. Мы увидели группку бабуинов на каменистом холме, чесавшихся под вечерним солнышком, стадо импал, объедающих почти голые ветки кустарников, но никаких слонов.

- Давайте-ка поворачивать обратно, пока не заблудились, - сказал я наконец.

Мы и так въехали в ворота всего за несколько секунд до того, как они закрылись.

- А что будет, если опоздаешь? - поинтересовался я.

- Придется ночевать снаружи, - уверенно ответил Ивен. - Раз уж ворота закрылись, до утра их не откроют.

Ивен, как обычно, казалось, извлекал информацию из воздуха. Правда, потом он раскрыл свой секрет, показав нам бук-летик, который ему дали в приемной. В буклете, правда, говорилось также, что не следует опускать окна и кричать «Зебры!», поскольку животные этого не любят. Похоже, звери считают машины безобидными тварями и не обращают на них внимания, но зато не прочь закусить людьми, которые из них высовываются.

Конраду пришлось разгрузить весь микроавтобус, чтобы добраться до красного термоса. Возможно, впредь он пересмотрит свои взгляды на то, что следует загружать сначала. Мы сидели за столиком, стоявшим на площадке у хижин, попивали холодное пивко и смотрели, как вокруг сгущается тьма. Несмотря на присутствие Ивена, вокруг царил покой, способный привести в порядок даже самые расстроенные нервы… и убаюкать даже самого осторожного человека, внушив ему чувство безопасности.


На следующий день, в четверг, мы выехали на рассвете и завтракали уже в следующем лагере, Скукузе, где мы должны были остаться до завтра.

Лагерь Скукуза был больше Преториускопа и более цивилизованный, на что и купились продюсеры Ивена. Кроме того, они наняли егеря, который должен был сопровождать нас в течение всего дня. Это было бы чудесно, если бы егерь не был африканером с весьма скудными познаниями в английском. Большой, неповоротливый, молчаливый и флегматичный, он казался полной противоположностью пламенному Ивену.

Пентлоу забрасывал его вопросами и вынужден был подолгу дожидаться ответов. По всей видимости, Хагнеру попросту приходилось сперва переводить в уме вопрос на африкаанс, потом придумывать ответ, а потом еще переводить его на английский. Ивена эта медлительность бесила с самого начала, но Хагнер держался с Ивеном независимо и подгонять себя не давал, что доставляло Конраду немалое удовольствие. Когда твой важный босс поскальзывается на банановой шкурке, это всегда приятно.

Мы поехали на «Рейнджровере» Хагнера, захватив с собой «Аррифлекс», магнитофон, полдюжины камер поменьше и красную сумку-термос, набитый пленками, банками с пивом, фруктами и сандвичами в полиэтиленовых пакетах. Ивен взял еще блокнот, карты, записные книжки. Он раз шесть заметил, что компании следовало бы снабдить его секретарем. Конрад буркнул, что нам следует радоваться тому, что нас не снабдили Дриксом Годдартом, но, судя по брошенному на меня кислому взгляду Ивена, последний предпочел бы именно Дрикса.

- Olifant! - сказал Хагнер, указывая куда-то в сторону. Ему три раза объясняли, что нам нужны именно слоны.

Он остановил джип.

- Там, в долине.

Мы посмотрели туда, куда он указывал. Деревья. Пятно зелени. Извилистая река.

- Там! - повторил Хагнер.

В конце концов наши непривычные глаза разглядели их: три темных силуэта в кустах, кажущиеся маленькими на этом расстоянии, лениво помахивающие ушами.

- Далеко! - разочарованно сказал Ивен. - Надо подъехать поближе.

- Не здесь, - лаконично ответил Хагнер. - Они за рекой. Река Саби. Саби на банту значит «страх».

Я посмотрел на него с подозрением. Нет, он не издевался над Ивеном - просто сообщал информацию. Медлительная, спокойная на вид река вилась через долину и выглядела не более страшной, чем какая-нибудь Темза.

Хагнер указывал нам на разнообразных антилоп, но Ивену было не до них. Он не обращал внимания ни на голубых соек, ни на грифов-индеек, ни на макак, ни на прочих wildebeest*, ни тем более на скромных импал. Его занимали исключительно хищники: стервятники, гиены, бородавочники, а также перспектива увидеть львов и редко встречающихся гепардов.

* Диких животных (афр.).


И, разумеется, «олифантов». Ивен подхватил это слово из африкаанс и теперь вовсю щеголял им, точно сам его придумал. Встретившийся на дороге помет «олифантов» (Хагнер сказал, что свежий) возбудил Ивена чуть ли не до оргазма. Он настоял на том, чтобы мы остановились, развернулись для лучшей перспективы и чтобы Конрад выставил объектив «Аррифлекса» в окно и израсходовал метров пятьдесят пленки, снимая оную субстанцию с разных точек.

Хагнер терпеливо перемещал джип с места на место, созерцал драгоценную реликвию и явно думал о том, что у Ивена не все дома. Наверное, если бы слон, оставивший здесь свое добро, вернулся, Ивен заставил бы его облегчиться снова, чтобы отснять «эпизод первый, дубль два». И не нашел бы в этом ничего странного.

В конце концов Ивен скрепя сердце расстался с этой кучей и принялся рассуждать о том, как использовать ее так, чтобы проявить весь заключенный в ней символизм. Конрад сказал, что не отказался бы от баночки пивка, но Хагнер указал вперед и сказал:

- Ондер-Саби.

Это оказался очередной лагерь, такой же, как наш. Хагнер отправился поболтать с коллегами.

Олифанты на реке Салиджи, - сообщил он, вернувшись. - Если поедем прямо сейчас, возможно, увидим их.

Ивен вытащил нас из-за столика в тенечке, оторвав от недопитых стаканов, и мы покатили дальше по усиливающейся полуденной жаре. Более разумные смертные обмахивались веерами и подумывали о сиесте, но для Ивена «олифанты» были превыше разума.

В «Рейнджровере» было жарко, как в духовке.

- Жарко сегодня, - заметил Хагнер. - Завтра будет еще жарче. Лето наступает. Скоро пойдут дожди, и весь парк зазеленеет.

- Нет-нет! - встревоженно выпалил Ивен. - Парк должен быть выжженный, как сейчас. Негостеприимный край, голый, голодный, хищный, агрессивный и жестокий. А не какой-то там пышный и зеленый.

Хагнер, разумеется, понял не больше десятой части сказанного. После долгой паузы он просто повторил ужасную весть:

- Через месяц, когда начнутся дожди, парк будет весь зеленый. Тогда будет много воды. Сейчас мало. Все маленькие реки сухие. Будем искать олифантов на больших реках. На Салиджи.

Он проехал несколько миль и остановился у большого деревянного навеса для защиты от солнца, стоящего на краю долины. Внизу текла река Салиджи. Ивен мог гордиться своими «олифантами»: целое семейство плескалось в воде, поливая друг друга из хоботов и приглядывая за детенышами.

Поскольку это было место, официально предназначенное для пикников, нам позволили выйти из машины. Я с удовольствием потянулся и полез в красную коробку за источником влаги. Конрад держал в одной руке камеру, в другой - банку с пивом, а Ивен погонял нас всех, точно плеткой.

Было девяносто градусов* в тени. Мы с Хагнером уселись за столик и съели несколько привезенных с собой сандвичей.

* По Фаренгейту; около 32° по Цельсию.


Хагнер предупредил Ивена, чтобы он во время съемки не отходил слишком далеко от убежища, дабы не искушать голодных львов. Но Ивен, естественно, не поверил, что может встретиться с голодным львом. И не встретился. Он утащил Конрада с «Аррифлексом» ярдов на пятьдесят вниз по холму, в кусты, чтобы снять слонов с близкого расстояния, но Хагнер потребовал, чтобы они вернулись. Он сказал мне, что, если Ивен все-таки встретится со львом, он, Хагнер, потеряет работу.

Конрад вскоре вернулся, вытирая пот со лба. Вспотел он не только от жары. Он доложил, что за камнями кто-то рычит.

- В парке тысяча двести львов, - сообщил Хагнер. - Когда львы хотят есть, они убивают. Одни только львы убивают тридцать тысяч животных в год.

- О господи! - сказал Конрад. Он явно утратил интерес к проекту Ивена.

В конце концов вернулся и Ивен, целый и невредимый. Но Хагнер посмотрел на него с неприязнью.

- На севере олифантов больше, - сказал он. - За олифантами вам надо ехать на север.

Он явно имел в виду «подальше от моей территории». Ивен кивнул и наконец утих.

- Завтра. Завтра мы поедем на север. Ночевать будем в лагере Сатара.

Хагнер успокоился и не спеша повез нас обратно, в Скукузу, добросовестно указывая по пути на разных животных.

- А верхом по парку путешествовать можно? - спросил я.

Егерь решительно покачал головой:

- Очень опасно. Опаснее, чем ходить, а ходить тоже опасно. - Он посмотрел на Ивена. - Если ваша машина сломается, ждите следующей машины. Попросите пассажиров сообщить егерям в следующем лагере. Не выходите из машины. Не ходите по парку. Особенно ночью. Оставайтесь в машине всю ночь.

Ивен демонстративно пропустил лекцию мимо ушей. Вместо этого он показал на одну из незаасфальтированных дорог, мимо которых мы проезжали, где у въезда висел «кирпич», и спросил, куда ведут такие дороги.

- Некоторые - к многочисленным поселкам банту, - ответил Хагнер после обычной паузы. - Некоторые - к колодцам. Некоторые - противопожарные полосы. Это дороги для егерей. Не для посетителей. Не ездите туда. - Он снова посмотрел на Ивена, очевидно, понимая, что Ивен необязательно послушается. - Это запрещено.

- Почему?

- Площадь парка - восемь тысяч квадратных миль. Посетители могут заблудиться.

- У нас есть карта! - возразил Ивен.

- Служебных дорог на карте нет, - веско возразил Хагнер. Ивен возмущенно сжевал упаковку сандвичей и опустил окно, чтобы выкинуть пакет.

- Нельзя! - сказал Хагнер достаточно резко, чтобы остановить его.

- Почему?

- Животные едят их и могут подавиться. Мусор нельзя выбрасывать. Животные гибнут.

- Ну ладно, ладно, - недовольно сказал Ивен и протянул мне смятый пакет, чтобы я сунул его обратно в красную коробку. Но коробка уже была закрыта, поэтому я спрятал пакет в карман. Ивен все-таки не удержался и из вредности выкинул в окно корку от недоеденного чизбургера.

- Не кормите животных! - автоматически сказал Хагнер.

- А это еще почему? - воинственно поинтересовался Ивен.

- Неразумно приучать животных к тому, что в машинах есть еда.

Это заставило Ивена заткнуться. Конрад украдкой насмешливо вскинул бровь. Я старался оставаться серьезным, насколько может выглядеть серьезным человек, готовый лопнуть от смеха.

По милости «олифанта», который помахал нам ушами с расстояния крикетного броска, мы вернулись в Скукузу, когда ворота уже были закрыты. Ивен совсем забыл о быстро садящемся солнце. Ему повсюду чудились аллегории, и он заставлял Конрада впустую тратить мили пленки, снимая через стекло. Он попытался уговорить Конрада установить на дороге треногу, чтобы сделать более ровную панораму, но Хагнер запротестовал так отчаянно, что даже Ивен малость смутился.

Олифанты - самые опасные из всех животных! - очень серьезно заявил егерь, а Конрад с не меньшей серьезностью заверил Ивена, что ни за что на свете не выйдет из машины. Хагнер не позволил даже открыть окно. Он вообще предпочел бы сразу уехать. Судя по всему, когда «олифанты» вот так машут ушами, это значит, что они недовольны. А поскольку весят они по семь тонн и способны развивать скорость до двадцати пяти миль в час, раздражать их неразумно.

Ивен, конечно, не верил, что у какого-то животного хватит наглости напасть на таких важных персон, как режиссер И.Пентлоу и актер Э.Линкольн. Он убедил Конрада продолжать съемку. Хагнер сидел, не выключая мотора и не снимая ноги с акселератора. Стоило слону сделать шаг в нашу сторону, мы рванулись вперед так, что Конрад со всем своим хозяйством полетел на пол.

Я помог ему подняться. Ивен тем временем высказывал Хагнеру свои претензии. Терпение егеря, по всей видимости, иссякло. Он затормозил - так же резко, как тронулся с места, - и поставил машину на ручной тормоз.

- Оч-чень хорошо, - сказал он. - Подождем.

Слон вышел на дорогу в сотне ярдов позади нас. Его огромные уши хлопали, точно стяги на ветру. Конрад посмотрел назад.

- Поезжайте, дорогуша! - сказал он. В голосе его явственно слышалась тревога.

Хагнер только губы поджал. А слон решил двинуться за нами. И к тому же перешел на рысь.

Ивену потребовалось больше времени, чтобы одуматься, чем хотелось бы. Он сказал Конраду: «Черт возьми, где же ваша камера?» - и тут до него дошло, что опасность-то нешуточная.

- Поезжайте! - сказал он Хагнеру. - Разве вы не видите, что животное хочет на нас напасть?

Я заметил, что у этой зверюги еще и бивни.

Хагнер тоже решил, что хорошенького понемножку. Он одним движением снял машину с тормоза и нажал на педаль, и мы сорвались с места, оставив слону только столб пыли.

- А что, если за нами едет другая машина? - спросил я. - Он ведь может напасть на них.

Хагнер покачал головой:

- Других машин не будет. Слишком поздно. Сейчас все уже в лагерях. А этот олифант сразу уйдет в буш. На дороге он не останется.

Конрад посмотрел на часы.

- А долго нам еще до Скукузы?

- Около получаса, если больше не будем останавливаться, - ядовито ответил Хагнер.

- Но ведь уже четверть седьмого! - воскликнул Конрад. Хагнер только уклончиво мотнул головой и ничего не ответил. Поверженный Ивен утихомирился, и на лице африканера появилось выражение мирного довольства. Он пребывал в этом состоянии всю дорогу.

Быстро сгустилась тьма. Вскоре Хагнер включил фары. Прежде чем мы добрались до Скукузы, он внезапно свернул на одну из дорог с «кирпичом», и через пару миль мы вдруг очутились в поселке, состоящем из современных бунгало, с маленькими палисадничками и уличными фонарями.

Мы с удивлением смотрели вокруг. Этот поселок казался кусочком зеленого пригорода, внезапно перенесенным в побуревший от жары вельд.

- Это поселок егерей, - сказал Хагнер. - Вон там мой дом, третий по улице. Все белые, которые работают в лагере, и белые егеря живут здесь. Егеря и рабочие банту тоже имеют свои поселки.

- А как же львы? - удивился я. - Разве в поселке безопасно? Он такой уединенный…

- Не уединенный, - улыбнулся Хагнер. Джип миновал дома, проехал еще ярдов пятьдесят по неосвещенной дороге, и мы очутились на задах лагеря Скукуза. - Но здесь и в самом деле не вполне безопасно. По ночам далеко отходить от дома нельзя. Близко к домам львы обычно не подходят, и сады обнесены изгородями, но однажды ночью лев растерзал молодого банту вот на этом самом отрезке дороги между поселком и лагерем. Я хорошо его знал. Ему говорили, чтобы не ходил один… Это было очень печально.

- И часто… и часто львы нападают на людей? - спросил я, когда Хагнер остановился у наших рондавелей и мы выгрузились вместе со своими камерами и красной коробкой.

- Нет. Иногда. Не часто. На людей, которые работают в парке. На посетителей - никогда. В машинах безопасно.

Он в последний раз многозначительно взглянул на Ивена.

- Не выходите из машины. Это опасно.


Перед тем как отправиться ужинать в ресторан лагеря, я заказал разговор с Англией. Мне сказали, что разговор дадут только через два часа, но в девять я уже говорил с Чарли.

Она сообщила, что все прекрасно, что наши сыновья - малолетние бандиты и что она ездила к Нериссе.

- Вчера целый день с ней провела… Большую часть времени мы просто сидели и молчали, потому что Нерисса чувствовала себя ужасно усталой, но она не хотела, чтобы я уезжала. Я порасспрашивала ее о том, что ты просил, - не сразу, а постепенно.

- И что она сказала?

- Ну… Ты был отчасти прав. Она говорила Данило, что у нее болезнь Ходжкина. Нерисса говорит, она тогда еще сама не знала, что это смертельно, но он вроде бы особого внимания и не обратил: он сказал только, что всегда думал, будто этой болезнью болеют только молодые люди.

Я подумал, что если он знает это, то все остальное тем более должен был знать.

- Видимо, он прожил у нее дней десять, и они успели крепко подружиться. По крайней мере, Нерисса так говорит. И поэтому прежде, чем Данило вернулся в Америку, она сказала, что оставит ему в подарок своих лошадей и еще все, что останется от ее наследства после прочих выплат.

- Повезло мальчику.

- Ага… Ну вот, он приезжал к ней еще раз, несколько недель тому назад, не то в конце июля, не то в начале августа. Во всяком случае, когда ты был в Испании. К тому времени Нерисса знала, что умирает, но Данило она этого говорить не стала. Однако завещание свое показала - он, похоже, им интересовался. Нерисса говорит, он был так мил, когда читал завещание, и выражал надежду, что он этого наследства не получит еще как минимум лет двадцать.

- Маленький лицемер.

- Не знаю, не знаю, - с сомнением сказала Чарли. - Ты, конечно, оказался прав во всем остальном, но тут есть одна закавыка.

- Какая?

- Данило не мог заставить лошадей проигрывать. Это не он.

- Он, больше некому, - сказал я. - А с чего ты решила, что не мог?

- Потому что, когда Нерисса сказала ему, что озабочена проигрышами своих лошадей и хочет выяснить, что с ними не так, именно Данило посоветовал ей послать тебя.

- Не может быть!

- И тем не менее. Нерисса говорила, что так оно и есть. Это предложил сам Данило.

- Мда-а… - протянул я.

- Не мог же он посоветовать ей послать кого-то проводить расследование, если он сам устроил всю эту аферу.

- Да, наверное…

- Ты, похоже, расстроился.

- Но тогда мне нечего сказать Нериссе!

- Не беспокойся. По крайней мере тебе не придется ей говорить, что ее племянник оказался мошенником.

- Да, верно, - согласился я.

- А прочесть ее завещание Данило было совсем нетрудно. Оно все время лежит на том инкрустированном столике в углу гостиной. Она и мне его показала сразу, как я попросила, потому что оно ее очень занимает. Кстати, я знаю, что она собирается оставить на память нам, если тебя это интересует.

- И что? - лениво спросил я, размышляя о Данило.

- Тебе Нерисса оставила свою долю акций в каком-то предприятии, которое называется «Роедда», а мне - бриллиантовую подвеску и какие-то сережки. Она мне их показывала… они действительно красивые, и я ей говорила, что это чересчур ценный подарок, но она заставила меня их примерить, чтобы посмотреть, как они мне пойдут. Она выглядела такой довольной… такой счастливой… Невероятная женщина, правда? Я просто не могу вынести… ах… ах, господи…

- Не надо плакать, дорогая, - сказал я.

В трубке послышались булькающие звуки.

- Я… я просто не могу… удержаться. Ей уже гораздо хуже, чем в тот раз, когда мы у нее были, и она чувствует себя ужасно неудобно. Один из распухших лимфоузлов так давит ей на грудь…

- Как только я вернусь, мы вместе поедем к ней.

- Ага. - Чарли шмыгнула носом. - Господи, как же мне тебя не хватает!

- И мне тебя, - ответил я. - Потерпи, всего неделя осталась. Через неделю я вернусь домой, и мы поедем с ребятами в Корнуолл.


Положив трубку, я вышел на улицу и медленно побрел мимо наших рондавелей по жесткой высохшей траве. Африканская ночь была чрезвычайно тихой. Никакого тебе шума машин из дальнего города - только чуть слышное ровное гудение генератора, снабжающего лагерь электроэнергией, да непрерывный звон цикад.

Нерисса дала ответ на все мои вопросы.

Я понял, что все это значит, но верить в это мне не хотелось.

Шла игра. Не больше и не меньше.

И ставкой в ней была моя жизнь.

Я вернулся к телефону и сделал еще один звонок. Лакей ван Хуренов сказал, что посмотрит, дома ли хозяин, и вскоре к телефону подошел сам Квентин. Я сказал, что мой вопрос, возможно, покажется ему странным и что я все объясню, когда мы снова увидимся, но не может ли он мне сказать, какой долей акций «Роедды» владеет Нерисса.

- Такой же, как и я, - без колебаний ответил он. - Это акции моего брата, доставшиеся Нериссе от Портии.

Я поблагодарил его непослушными губами.

- Увидимся на премьере! - сказал ван Хурен. - Мы ждем ее с нетерпением.


В течение нескольких часов я не мог уснуть. Но где я мог быть в большей безопасности, чем в охраняемом лагере, с Ивеном и Конрадом, храпящими в соседних хижинах?

Но проснулся я уже не в кровати.

Я сидел в машине, которую нанял в Йоханнесбурге.

Вокруг было раннее утро в Национальном парке Крюгера. Деревья, кустарники, сухая трава. И ни одного рондавеля поблизости.

Мой мозг был еще затуманен остатками паров эфира, но один факт сделался очевиден с самого начала.

Одна моя рука была пропущена через баранку руля, и запястья у меня были скованы наручниками.


ГЛАВА 14


Это, наверно, какая-то дурацкая шутка. Ивен разозлился и решил подшутить…

Нет, это Клиффорд Венкинс придумал очередной рекламный трюк…

Я готов был поверить во что угодно, лишь бы не в то, что было на самом деле.

Но в глубине души, скованной ледяным страхом, я понимал, что на этот раз никакая девушка по имени Джил не выйдет из-под навеса, чтобы освободить меня.

На этот раз смерть была настоящей. Она смотрела мне в глаза. И уже давила на плечи, уже ползла вверх по рукам…

Данило играл на свою золотую шахту.

Мне было плохо. Меня тошнило. Каким бы наркотиком меня ни накачали, они явно переборщили. Хотя кого это теперь волнует, кроме меня?

Целую вечность я не мог думать ни о чем другом. Тошнота накатывала липкими желтовато-зелеными волнами. Дурное самочувствие начисто отрезало все прочие мысли, заняло все мое внимание. Приступы полубессознательной дурноты сменялись новыми промежутками ужасающей ясности и осознания безнадежности.

Первое, на что я обратил внимание, когда туман рассеялся,- это то, что спать я лег в плавках, а сейчас был полностью одет. Брюки, которые были на мне вчера, рубашка. Наклонившись, я увидел также носки и туфли без шнурков.

Следующим, что я заметил почти сразу, но отказывался осознать, было то, что ремни безопасности пристегнуты. Точно так же, как на съемках, в «Спешиале».

Затянуты они были не слишком туго, но до пряжки я дотянуться не мог.

Я попробовал. Первая из многочисленных попыток. Первое из многочисленных разочарований.

Я попытался вытащить руки из наручников, но они, как и на съемках, были из тех, которыми пользуется британская полиция, и специально устроены с расчетом на то, чтобы вытащить из них руки было невозможно. Мои запястья оказались слишком большими.

Я попытался сломать баранку. Она выглядела достаточно непрочной по сравнению с той, что в «Спешиале», но сломать ее мне не удалось.

Правда, у меня оставалось чуть больше свободы движений. Ремни были затянуты не так туго, как в фильме, и я мог двигать ногами. В остальном все то же самое.

Я в первый - но не в последний - раз подумал о том, скоро ли меня примутся искать.

Ивен и Конрад обнаружат, что я пропал, и устроят розыск. Хагнер, конечно, сообщит об этом всем егерям в парке. Так что скоро кто-нибудь найдет и освободит меня.

Становилось жарко. Небо было безоблачным, и солнце светило прямо в правое окно. Значит, машина развернута на север… Я мысленно застонал. Ведь в Южном полушарии солнце в полдень находится на севере и, значит, будет светить прямо мне в лицо!

Может, до полудня кто-нибудь меня найдет…

Может быть.

Через час-полтора тошнота немного поутихла, но приступы дурноты продолжались значительно дольше. Однако постепенно я вновь обрел способность соображать, и ощущение, что мне слишком хреново, чтобы беспокоиться, миновало.

Первой отчетливой мыслью было то, что Данило запер меня в машине, чтобы я тут умер, и тогда он унаследует половинную долю акций золотой шахты ван Хурена, принадлежащую Нериссе. Нерисса по завещанию оставила свои акции «Роедды» мне. Данило это знает - он читал завещание. Данило унаследует состояние Нериссы. Если я умру раньше Нериссы, пункт завещания, относящийся ко мне, окажется недействительным и эти акции станут частью состояния.

Если я останусь жив, он потеряет не только акции шахты, но и сотни тысяч фунтов. Ведь согласно нынешним законам, налог на наследство выплачивается именно из состояния. Так что каждый пенни налога на акции, оставленные мне Нериссой, уменьшит долю Данило.

«Ах, если бы она рассказала мне, что делает! - запоздало думал я. - Я объяснил бы ей, почему этого делать не следует». Может быть, она просто не сознавала, какова реальная ценность акций «Роедды». Она ведь только недавно получила их в наследство от сестры. А может быть, Нерисса просто не знает механики выплаты налога на наследство. Уж конечно, раз она так обрадовалась вновь обретенному племяннику, она не стала бы лишать его значительной доли наследства в мою пользу.

На это ей мог бы указать любой бухгалтер. Но завещания составляют нотариусы, а не бухгалтеры, а нотариусы не дают финансовых советов.

Данило, с его математическими мозгами, прочел завещание и сразу же углядел эту ложку дегтя, так же как и я. И, должно быть, с того самого момента задумал меня убить. А ведь ему стоило только рассказать мне о содержании завещания… Но откуда он мог это знать? Ведь сам он на моем месте только показал бы мне большую фигу. Наверняка он думал, что и я, и любой другой поступил бы именно так.

«Нерисса… - думал я. - Милая, добрая Нерисса… Она всем хотела только добра, весело раздавала подарки - а в результате я влип в такую вот историю».

Данило. Игрок. Блестящий юноша, знающий, что болезнь Ходжкина всегда смертельна. Маленький интриган, который начал с того, что постарался сбить цену на скаковых лошадей, чтобы платить меньше налога. А когда он обнаружил, что реальные ставки куда выше, ему хватило куражу сразу перейти в высшую лигу.

Я вспомнил, как живо он интересовался шахтой. Его расспросы за ленчем, его теннисные матчи с Салли… Он охотился за всем предприятием, а не за его половиной. Унаследовать одну половину и жениться на второй. Неважно, что ей всего пятнадцать. Через пару лет это будет вполне подходящая партия.

Данило…

Меня внезапно охватила слепая ярость. Я рванулся изо всех сил, пытаясь сломать упрямую баранку. Тщетно. Такая жестокость… Это же невозможно. Как мог Данило… да кто угодно! - как вообще можно запереть человека в машине и оставить умирать от жары, жажды и истощения? Такое только в кино бывает… в одном фильме… «Человек в машине».

«Не выходите из машины! - предупреждал Хагнер. - Это опасно!» Теперь это казалось дьявольской насмешкой. Если бы я мог выйти из этой машины, львы мне показались бы детской забавой.

Крики и вопли были в кино. Я холодно вспомнил ту агонию духа, которую я вообразил и сыграл. Постепенный распад души, процесс, который я разделил на ряд кадров. Процесс, в конце которого от человека должна была остаться одна оболочка. Мой герой зашел слишком далеко, чтобы вновь обрести разум, даже если его тело спасут.

Человек в «Спешиале» был выдуманным персонажем. На все возникающие ситуации он реагировал эмоционально. Вот почему его рыдания выглядели естественными. Но я не такой. Во многих отношениях я совершенно противоположен ему. Я всегда относился ко всем проблемам с чисто практической точки зрения. И намеревался и впредь вести себя так же.

Кто-нибудь когда-нибудь меня непременно найдет. Мне надо только постараться выжить - и сохранить разум - до тех пор, когда это наконец случится.


Солнце поднялось высоко, и в машине сделалось жарко. Но это были мелочи.

Мой мочевой пузырь готов был лопнуть.

Я мог извернуться достаточно, чтобы расстегнуть «молнию» на брюках. Я так и сделал. Но повернуться на сиденье я не мог. И даже если мне удастся открыть дверцу локтем, все равно все окажется в машине. Я оттягивал неизбежное до тех пор, пока удерживаться стало невозможно. Хотя это было совершенно бессмысленно. Но все имеет свои пределы. Когда я наконец выпустил струю, большая часть мочи оказалась на полу, но не вся: я почувствовал, что брюки у меня промокли от паха до колена.

Необходимость сидеть в луже дико меня разозлила. Почему-то то, что меня принудили обмочиться, казалось даже более подлым, чем то, что меня оставили тут умирать. В кино мы эту проблему обошли стороной, поскольку сочли, что она не имеет большого значения для душевного состояния. Мы ошиблись. Еще как имеет!

С другой стороны, это только добавило мне решимости не сдаваться. Я ощутил жажду мести.

Я возненавидел Данило.


Близился полдень. Жара сделалась пыткой. К тому же я устал сидеть неподвижно. «Ничего! - говорил я себе. - В Испании я провел в таком положении целых три недели. Там, кстати, было куда жарче». О том, что в Испании мы устраивали перерыв на ленч, я старался не вспоминать.

А кстати, если верить моим часам, скоро как раз будет время ленча. Ну что ж… Может быть, меня скоро найдут…

Интересно, а как они сюда попадут? Впереди дороги видно не было: деревца, сухая трава и густой подлесок. По сторонам - то же самое. Впрочем, как-то ведь мы сюда доехали… Не с неба же упала эта машина! Вывернув шею и заглянув в зеркальце заднего обзора, я обнаружил, что дорога - если это можно назвать дорогой - у меня за спиной. Это была грунтовка без всяких следов ухода. Ярдах в двадцати от того места, где я находился, она совсем пропадала в траве.

Меньше чем через месяц пойдут дожди. Все зазеленеет, деревья покроются листвой, взойдет новая трава. Дорога превратится в болото. И если машина к тому времени все еще будет стоять здесь, никто ее не найдет.

Если… если я к тому времени все еще буду сидеть здесь.

Я встряхнулся. Нет, от подобных мыслей всего один шаг до душевного состояния того киногероя, а я ведь решил не уподобляться ему.

Да, конечно.

Может, они вышлют вертолет…

Машина была серая, неприметная. Но с воздуха-то любая машина должна быть заметна. Неподалеку от Скукузы есть маленький аэродром. Я его видел на карте. Конечно, Ивен пошлет вертолет…

Но куда? Машина смотрела на север. Она стояла в тупике заброшенной дороги. Я мог находиться где угодно.

Может, если я все-таки покричу, кто-нибудь услышит? Ну да, как же. Я в стороне от всех дорог, а люди едут, закрыв все окна, и ничего не услышат за шумом мотора.

А гудок?… Безнадежно. Это была одна из тех машин, где гудок включается, только когда включено зажигание.

А зажигание?… Ключей не было.


Время ленча наступило и миновало. Эх, пивка бы сейчас!

Позади меня затрещали кусты. Я с надеждой обернулся. Наконец-то! Кто-то идет! Впрочем, что это я? Я же знал, что меня найдут!

Однако я не услышал человеческих голосов, возвещающих свободу. Мой посетитель ничего не сказал, потому что это был жираф.

Желто-коричневый небоскреб с более светлыми пятнами, ритмично шагая, обошел машину и принялся ощипывать редкие листочки на макушке стоящего передо мной деревца. Жираф был так близко, что его тень падала на машину, давая мне благословенную передышку. Огромный и грациозный, он немного постоял, мирно жуя и время от времени опуская свою большую голову с крохотными рожками к машине, глядя на меня большими глазами, обрамленными длиннющими ресницами. Таким ресницам любая красавица позавидовала бы.

Я обнаружил, что разговариваю с ним вслух.

- Не будешь ли ты так любезен сходить в Скукузу и попросить нашего друга Хагнера приехать сюда на джипе, да побыстрее?

Звук собственного голоса испугал меня. Я услышал в нем отзвук своего страха. Я мог сколько угодно говорить себе, что скоро Ивен, Конрад, Хагнер или просто какой-нибудь прохожий найдет и освободит меня, но на самом деле я в это не верил. Сам того не сознавая, я готовился к долгому сидению. Это все из-за того фильма!

И все же я верил, что в конце концов кто-нибудь придет. Какой-нибудь крестьянин проедет мимо на осле, увидит машину и спасет водителя. Это был единственный допустимый финал. За эту идею мне и надо держаться, и я сделаю все, чтобы это приключение закончилось именно так.

В конце концов меня все же начнут искать. Если я не вернусь к премьере, начнутся расспросы, проверки, и в конце концов объявят розыск.

Премьера - в следующую среду.

А сейчас? Вроде бы пятница.

Без воды человек может прожить дней шесть-семь.

Я угрюмо смотрел на жирафа. Жираф помахал своими фантастическими ресницами, покачал головой, словно сочувствуя мне, и удалился изящной походкой.

К вечеру среды я проведу без воды полных шесть суток. К четвергу меня вряд ли успеют найти.

Может быть, к пятнице или к субботе.


Нет, это все же возможно! И я сделаю это. Я выживу.


Когда жираф ушел, унеся с собой свою тень, я заново осознал, как жестоко палит солнце. Так, если я немедленно что-то не предприму, не миновать мне солнечного удара.

Больше всего от солнца, как ни странно, страдали руки. Как и в большинстве жарких стран, верхняя треть ветрового стекла была затемненной, и если откинуть голову на спинку, можно было спрятать лицо от прямых лучей; но руки и колени пекло немилосердно. Я отчасти разрешил проблему, расстегнув манжеты рубашки и сунув кисти рук в рукава, точно в муфту.

После этого я принялся обдумывать, разумно ли будет снять носки и ботинки и открыть окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Я мог по очереди дотянуться ногами до рук, чтобы стянуть носки. Кроме того, я мог достаточно извернуться на сиденье, чтобы повернуть ручку левого окна пальцами ног.

Сделать это сразу же мне помешал не страх перед животными, а мысль о влаге.

Единственная вода, которая будет доступна мне все то время, что я здесь просижу - это та, которая сейчас содержится в моем теле. С каждым движением, с каждым дыханием этот запас убывает, поскольку я выпускаю воду в воздух в форме невидимых водяных паров. Если держать окна закрытыми, большая часть паров останется внутри машины. А если я их открою, вода мгновенно испарится.

Воздух вельда после многомесячной засухи был суше сухого закона. Мне казалось, что если я не могу помешать своему телу испарять влагу, то, по крайней мере, могу попытаться отчасти использовать ее заново. Во влажном воздухе моя кожа не так быстро растрескается от обезвоживания. И слизистая носоглотки пересохнет не так скоро.

Обдумав все это, я не стал открывать окно.


Я, точно одержимый, колебался между безумием и надеждой. То я ощущал уверенность, что Ивен с Конрадом выслали спасательные отряды сразу же, как только обнаружили, что я исчез. Но мне тут же приходило в голову, что они, должно быть, просто обругали меня за то, что я исчез так внезапно, и отправились на север, а там Ивен так увлекся своими «олифантами», что и думать забыл о каком-то там Э.Линкольне.

Никто меня не хватится. В Йоханнесбурге все: ван Хурены, Родерик, Клиффорд Венкинс - уверены, что я до конца недели пробуду в заповеднике. Никто из них не ждет от меня вестей. И обратно меня не ждут раньше вторника…

Оставалось надеяться на Ивена с Конрадом… и на крестьянина с ослом.


День тянулся бесконечно. В какой-то момент мне пришло в голову посмотреть, остались ли у меня в карманах те вещи, что были там накануне. Я ведь не выложил их, когда раздевался, просто сложил одежду на вторую кровать.

Исследование показало, что бумажник по-прежнему на месте - в заднем кармане брюк, застегнутом на пуговицу. Я чувствовал его на ощупь, когда плотнее прижимался к спинке сиденья. Хотя деньги-то мне сейчас совершенно ни к чему.

Я приподнялся на дюйм над сиденьем и принялся дергать и тянуть свои брюки, пока правый передний карман не оказался у меня на животе. Пошарив в нем, я добыл фирменный коробок спичек с эмблемой гостиницы «Игуана-Рок», в котором еще оставалось четыре спички, синюю резинку и трехдюймовый огрызок карандаша с обломанным грифелем.

Я аккуратно уложил все это на место и принялся тянуть брюки в обратную сторону, пока не смог добраться до левого кармана.

Там было только две вещи. Носовой платок - и забытый смятый полиэтиленовый пакет от Ивеновых сандвичей.

«Не выбрасывайте пакеты в окна! - говорил нам Хагнер. - Они губят животных».

И иногда спасают людей.


Полиэтиленовый пакет был настоящей драгоценностью.

Отправляясь в пустыню, всегда берите с собой такой пакет.

Я знал, что с помощью такого пакетика в жарком климате можно получать полстакана воды за сутки. Впрочем, этот способ не годится для человека, прикованного к сиденью машины. Для этого нужна ямка в земле, какой-нибудь грузик и что-то, во что можно собирать воду.

Но почему бы мне не попытаться воспользоваться тем же принципом по-иному?

Конденсация.

Ямка в земле работает по ночам. Во время дневной жары выкапываешь ямку, дюймов восемнадцать глубиной, а диаметром чуть поменьше, чем имеющийся пакет. Ставишь посреди ямки чашку. Растягиваешь пакет поверх яМки, присыпаешь края землей или песком. И кладешь в середину пакета камешек или несколько монет, чтобы он провисал над чашкой.

И ждешь.

Ночью воздух остывает, водяные пары, оказавшиеся в ямке, конденсируются в капельки воды, которые оседают на полиэтилене, стекают вниз, в сторону грузика, и капают в чашку.


Если набрать в пакет горячего дневного воздуха, к утру в нем образуется чайная ложка влаги.


Чайная ложка - это немного.

Я подтянул к себе одну руку как можно ближе и изо всех сил потянулся вперед. Наконец мне удалось наклониться достаточно близко, чтобы дышать в пакет, который я держал растянутым между указательным и большим пальцем.

Примерно полчаса я вдыхал через нос, а выдыхал через рот, в пакет. Наконец стенки пакета покрылись сотнями крошечных капелек. Это был водяной пар из моих легких, пойманный в пакет, вместо того чтобы раствориться в воздухе.

Я вывернул пакет наизнанку и лизнул его. Он был мокрый. Слизав столько, сколько мог, я приложил прохладный влажный полиэтилен к лицу и, видимо, осознав ничтожность достигнутого успеха по сравнению с затраченными усилиями, впервые ощутил приступ настоящего отчаяния.

Я снова выудил из кармана синюю резинку и, пока воздух был еще горячий, набрал его в пакет, плотно затянул пакет резинкой и прицепил его к рулю. Он висел там, как дурацкий воздушный шарик, слегка покачиваясь от малейшего прикосновения.

Весь день мне хотелось пить, но нельзя сказать, чтобы жажда была невыносимой. Когда стемнело, в животе у меня забурчало от голода. Но опять же терпеть было можно.

Снова возникла проблема с мочевым пузырем, и я заново пережил все это унижение. Но потом подумал, что со временем проблем будет меньше - по причине отсутствия пополнения.

После наступления темноты надежды на спасение пришлось отложить до завтра. Впереди было двенадцать часов, которые предстояло как-то прожить, прежде чем снова можно будет вертеться в беличьем колесе сомнений: найдут - не найдут. Ночь была долгой, одинокой и страшной.

Когда стемнело и жара исчезла, мышцы начали костенеть, и судороги, которые я так блестяще и убедительно изображал в фильме, начали мучить меня всерьез.

Поначалу я согревался, предприняв еще несколько тщетных попыток вырвать баранку из панели управления. В результате я жутко устал, а машине - хоть бы что. Потом я попытался использовать изометрическую гимнастику, чтобы поддерживать свои мышцы в рабочей форме, но не сделал и половины упражнений.

Как ни странно, в конце концов я уснул.

Когда я проснулся, кошмар продолжался. Я дрожал от холода, все тело болело от неподвижности, и мне ужасно хотелось есть. Есть было нечего, кроме четырех спичек, носового платка и карандаша.

Поразмыслив немного, я добыл из кармана карандаш и принялся его жевать. Не потому, что карандаш был съедобнее всего остального. Я хотел добраться до грифеля. Я решил, что с помощью этого карандаша смогу по крайней мере отомстить Данило.

Где-то перед рассветом до меня наконец дошло, что Данило не смог бы проделать все это без посторонней помощи. Ему нужен был кто-то, кто увез его отсюда, когда он привязал меня в машине. Он не мог уйти пешком через весь заповедник - не только из-за зверей, но и потому, что человек, идущий пешком, выглядел бы здесь чрезвычайно подозрительно.

Значит, у него есть помощник.

Кто?

Аркнольд…

Он узнал о махинациях Данило, но смотрел на них сквозь пальцы. Он молчал, потому что рисковал лишиться лицензии за то, что не обеспечил должной охраны. Но мог ли он пойти на убийство ради того, чтобы спастись от временного лишения лицензии?

Нет. Не мог.

Барти, ради денег?

Не знаю.

Кто-то из ван Хуренов, по неизвестной причине?

Нет.

Родерик, ради сенсации? А может, Катя или Мелани?

Нет.

Клиффорд Венкинс, ради рекламы?

Если так, мне ничего не грозит. Надолго он меня в таком положении не оставит. Не посмеет. Начать хотя бы с того, что его драгоценная компания будет возражать, если товар вернут в попорченном состоянии. Хотелось бы мне верить, что это был Венкинс! Но нет, это вряд ли.

Ивен? Конрад?

Эта мысль была для меня невыносима.

Они оба были здесь. На месте. Спали в соседних хижинах. Им как раз было бы очень удобно вломиться ко мне среди ночи и усыпить меня эфиром.

Да, один из них мог сделать это, пока другой спал. Но который? И зачем?

Если это был Конрад либо Ивен, я погиб. Потому что спасти меня могут только они.

Вместе с этой горькой мыслью пришел рассвет, и я увидел, что мои предположения насчет водяных паров оправдались. Пара не было видно, потому что все окна в машине запотели и покрылись капельками конденсата.

Я мог дотянуться до стекла рядом со мной. Я облизал его. Это было замечательно. Сухость во рту сразу исчезла, хотя я по-прежнему не отказался бы от пинты чего-нибудь холодненького.

Я посмотрел в образовавшееся окошечко. Все та же глушь и тишь. И никаких признаков жизни.

В остывшем пакете действительно набралась ложка влаги. Я осторожно ослабил резинку и выпустил сжавшийся воздух, чтобы помешать ему снова расшириться и впитать драгоценную влагу, когда станет теплее. Я решил, что выпью ее потом. Когда станет хуже.

Пока влага все равно осела на окнах, я решил проветрить машину. Снял носок и пальцами ноги повернул рукоятку, опустив стекло максимум на дюйм. Я не мог рисковать - а вдруг мне не удастся закрыть его снова? Но когда солнце взошло, я поднял стекло без особого труда. Когда начало становиться жарко и влага снова испарилась, я утешил себя тем, что вся она осталась в машине.

Карандаш, который я грыз ночью, а потом для сохранности сунул за ремешок часов, был уже почти годен к употреблению. Я еще немного обточил его зубами, и наружу показалось достаточно грифеля, чтобы можно было писать.

Из того, что нашлось у меня в карманах, писать можно было только на спичечном коробке. Там нашлось достаточно места, чтобы написать «Это сделал Данило», но мне этого было мало. Я помнил, что в «бардачке» перед пассажирским сиденьем лежат карты и документы на машину. Извернувшись совершенно немыслимым образом и истратив массу драгоценной энергии, я наконец сумел добыть большой бурый конверт и атлас автомобильных дорог, в конце которого было несколько чистых листов для заметок.

Этого мне хватит.


ГЛАВА 15


Данило посоветовал Нериссе послать меня в ЮАР, потому что там, вдали от дома, было проще найти возможность устроить мне то, что покажется смертью от несчастного случая. Или самому создать такую возможность. И заманил он меня сюда приманкой, на которую я непременно должен был клюнуть: считай что предсмертной просьбой женщины, к которой я хорошо относился и которой был многим обязан.

Смерть, которая будет выглядеть как убийство, автоматически сделает его одним из подозреваемых. Это слишком рискованно. А несчастный случай, вроде того микрофона под током, будут расследовать куда менее тщательно.

Данило в доме Рандфонтейна не был. Там были Родерик, Клиффорд Венкинс и Конрад. И еще человек пятьдесят. Если этот случай с микрофоном подстроил Данило, ему должен был помогать кто-то из присутствовавших там. Меня спасла только счастливая случайность.

Потом представился удачный случай в шахте. Если бы не добросовестность проверяющего Ньембези, эта попытка вполне могла увенчаться успехом.

Однако мое нынешнее положение на несчастный случай уже не спишешь. Наручники случайностью не назовешь.

Возможно, Данило рассчитывал вернуться, когда я умру, и снять их. Возможно, люди поверят, что я заблудился в парке и предпочел умереть в машине, чем решиться пойти пешком.

Но время-то поджимает. Не может же он выжидать целую неделю, пока я умру, прежде чем вернуться. Ведь тогда меня уже начнут искать, и кто-нибудь может добраться сюда раньше его…

Я вздохнул.

Чушь все это.


Этот день по сравнению со вчерашним показался мне сущим адом. Гораздо хуже, чем было в Испании. Невыносимая жара одурманила меня до такой степени, что я даже думать не мог. Плечи, руки и живот сводило судорогой.

Я сунул руки поглубже в рукава, откинул голову на подголовник, чтобы спрятать лицо от прямых солнечных лучей, и просто сидел и терпел. А что мне еще оставалось?

И что толку от этих дурацких попыток добыть воды? Безжалостное солнце иссушало меня прямо на глазах. Я понял, что недельный срок был чистой наивностью. По такой жаре хватит и пары дней.

Глотка горела от жажды. От слюны осталось одно воспоминание.

А в радиаторе машины - галлон воды… недосягаемый, как мираж.

Когда я почувствовал, что уже не могу сглотнуть не морщась и каждый вдох дерет горло, точно теркой, я развязал пакет и вылил его содержимое себе в рот. Я растягивал божественную влагу насколько мог. Покатал ее на языке, сполоснул зубы и десны. Того, что осталось, едва хватило, чтобы сделать глоток, а когда я ее проглотил, то почувствовал себя совсем несчастным. Теперь ничто не могло мне помочь до заката.

Я вывернул пакет наизнанку, высосал его и прижимал к губам, пока жара не высушила его окончательно. Тогда я снова набрал в пакет горячего воздуха и трясущимися пальцами привязал его обратно к рулю.

Я вспомнил, что в багажнике машины, насколько мне известно, еще осталась часть оборудования Конрада. Оно ведь ему, наверно, понадобится, и он станет разыскивать хотя бы его, если не меня…

«Ивен, - подумал я, - бога ради, спаси меня!»

Но Ивен поехал на север парка, который тянется на двести миль, до самой сонной, зловонной, мутно-зеленой реки Лимпопо. Ивен ищет там своего Слоненка.

А я… я сижу тут в машине и умираю из-за золотой шахты, которая мне на хрен не нужна.


Пришла ночь, и с ней голод.

Люди платят большие деньги за то, чтобы их морили голодом в санаториях, люди устраивают голодные забастовки, чтобы чего-то добиться. Так что чего уж такого особенного в голоде?

Да ничего. Просто живот болит страшно.

Благословенна будь ночная прохлада! Утром, вылизав всю часть стекла, до которой мог дотянуться, я продолжал писать. Я записывал все, что, по моему мнению, могло помочь расследованию обстоятельств моей смерти.

Я еще не закончил, как снова наступила жара. Я написал: «Передайте Чарли, что я ее люблю» - и подписался, потому что не был уверен, что к вечеру я буду еще в состоянии что-то писать. Потом сунул исписанные бумажки под левое бедро, чтобы они не упали на пол, откуда я их уже не достану, затолкал карандашик под ремешок часов и выдавил из пакета воздух, чтобы сохранить еще одну ложку влаги. Сколько же я еще протяну?

К полудню мне уже не хотелось тянуть дольше.

Я приберегал свой глоток воды до последнего, но, когда он наконец был выпит, почувствовал, что был бы счастлив умереть. Когда пакет, который я прижимал к лицу, высох, мне потребовалось огромное усилие воли, чтобы снова его надуть и привязать к баранке. Я подумал, что завтра в пакете снова окажется ложка влаги, но выпить ее я уже не смогу.


«Дурацкий фильм мы сняли, - думал я. - Мы слишком сосредоточились на состоянии души того человека и пренебрегли состоянием тела». Мы не знали, что ноги кажутся свинцовыми, а лодыжки опухают, как надувные мячи. Носки я давно снял, и натянуть обратно туфли было не проще, чем взлететь.

Мы не знали, что живот пучит и болит от газов и что ремни безопасности впиваются в него, точно стальные тросы. Мы не догадывались, что когда слезные железы пересыхают, в глазах такое ощущение, словно по ним прошлись наждаком. Мы недооценили то, что пересыхание делает с носоглоткой.

Давящая жара заглушила все чувства. Не осталось ничего, кроме боли, и никакой надежды на избавление.

Кроме надежды на смерть.


Ближе к вечеру пришел слон и вывернул с корнем деревце, ветки которого объедал жираф.

«Вот неплохая аллегория для Ивена, - рассеянно подумал я. Мысли путались. - Слоны - неуничтожимые уничтожители природы…»

Но Ивен был за много миль отсюда.

«Ивен… - думал я. - Ивен… О господи… Ивен, найди меня, пожалуйста!»

Слон объел с дерева несколько сочных листьев и пошел дальше. Деревце осталось лежать корнями кверху, умирая от жажды.

До темноты я записал еще несколько фраз. Руки непрерывно тряслись, их сводило страшной судорогой, а под конец карандаш попросту выпал у меня из пальцев.

Он упал на пол и закатился под сиденье. Я не видел его и не мог его поднять: пальцы ног совсем опухли.

Плакать я не мог - слез не было. Да и вообще это только лишняя трата влаги.

Снова пришла ночь. Время начало расплываться.

Я не помнил, сколько дней я тут провел и долго ли до среды.

Среда была так же далека, как Чарли. Ни той, ни другой мне уже не увидеть. Мне привиделся бассейн в саду, в бассейне плескались дети, и он казался более реальным, чем машина.

Теперь меня часами била непрекращающаяся дрожь.

Ночь была холодная. Мышцы окаменели. Зубы стучали. Желудок требовал еды.

Поутру конденсат на стеклах был такой плотный, что вода струйками стекала на раму окна. Я, как и раньше, мог дотянуться только до небольшого участка стекла рядом со своей головой. Я его вылизал. Этого мне было мало…

У меня больше не было сил открывать окно, чтобы проветрить машину. Впрочем, машины не герметичны. Во всяком случае, умру я не от удушья.

Неизбежное солнце вернулось в невинной розовой дымке. Нежная прелюдия грядущего страшного дня.

Я уже не верил, что кто-то придет.

Все, что оставалось, - это дождаться забытья. Тогда наступит покой. Даже горячечный бред будет чем-то вроде покоя, потому что самое страшное - это все чувствовать, все понимать. Так что помрачение сознания было бы счастьем. Ведь для меня это и будет настоящая смерть. Все, что случится после, произойдет уже не со мной. Какая разница, когда остановится сердце?

Жара била по машине огромным тараном.

Я горел. Горел. Горел…


ГЛАВА 16


Они пришли.

Когда солнце стояло уже высоко, приехали Ивен с Конрадом на своем микроавтобусе. Ивен носился вокруг машины, исходя энергией, размахивая руками. Волосы его стояли дыбом, как у сумасшедшего, и глаза пылали безумным огнем. Конрад, раздувая усы, промокал лоб платком.

Они просто подошли к машине и открыли дверцу. И застыли.

Я не поверил, что они настоящие. Подумал, что у меня очередные галлюцинации. Они смотрели на меня, а я смотрел на них и ждал, когда они развеются.

Потом Ивен сказал:

- Черт возьми, где же вы были? Мы со вчерашнего утра ищем вас по всему этому проклятому парку.

Я не ответил. Просто не мог говорить. Конрад повторял:

- Боже мой, боже мой, дорогуша, боже мой…

Как будто у него заело пластинку.

Ивен вернулся к микроавтобусу, подогнал его поближе и поставил рядом с машиной. Потом залез на заднее сиденье и открыл красную коробку.

- Пиво тебя устроит? - спросил он. - Воды мы не захватили.

Устроит, устроит…

Он налил пива в пластиковый стаканчик и поднес его к моим губам. Пиво было холодное. Мокрое. Настоящее. Невероятно вкусное. Я выпил только половину - глотать было больно.

Конрад открыл левую дверцу и сел на соседнее сиденье.

- А вот ключа от наручников у нас нет… - виновато сказал он.

Меня разобрал смех - впервые за долгое время.

- Фу, ну и воняет же от тебя! - заметил Конрад.

Они поняли, что говорить я не могу. Ивен налил в стаканчик еще пива и поднес его к моим губам, а Конрад вылез из машины и принялся рыться в багажнике. Он принес четыре кусочка толстой проволоки и моток изоленты и принялся возиться с моими наручниками.

Он сунул четыре проволочки в скважину замка, крепко скрутил выступающие наружу концы, чтобы было за что держаться, и принялся их вращать. Самодельная отмычка сработала на славу. Правда, пару раз проволочки выскользнули из скважины, и Конраду пришлось начать все сначала, но наконец, после долгой возни и ругани, ему удалось освободить мое правое запястье.

А со вторым можно и подождать.

Они расстегнули ремни и попытались вытащить меня из машины, но я просидел в одной позе более восьмидесяти часов, и мое тело не желало менять форму, точно бетон, застывший в опалубке.

- Пожалуй, нам стоит съездить за доктором… - неуверенно предположил Ивен.

Я решительно замотал головой. Мне надо было им кое-что рассказать, прежде чем в это дело вмешается кто-то посторонний. Я пошарил под левым бедром, разыскивая исписанные мною листочки, и сделал вид, будто пишу. Конрад молча достал ручку с золотым пером, с которой он никогда не расставался, и я непослушными пальцами накорябал на свободном уголке бурого конверта: «Если вы никому не скажете, что нашли меня, мы сможем поймать человека, который это сделал». Потом подумал и добавил: «Я этого хочу».

Они прочли неровные строчки и некоторое время стояли, размышляли и чесали затылки.

Я написал еще: «Пожалуйста, прикройте чем-нибудь лобовое стекло».

Это они, по крайней мере, поняли. Конрад занавесил стекло толстым чехлом. В машине сразу стало градусов на пять прохладнее.

Ивен увидел пакет, болтающийся на баранке, и снял его с резинки.

- Черт возьми, а это что такое?

Я указал на плещущийся в уголке пакета глоток воды, так и оставшийся невыпитым. Ивен понял. На лице его отразился ужас.

Он взял у меня исписанные листочки и прочел их. Я выпил еще пива. Руки у меня по-прежнему дрожали, но я чувствовал, как с каждым глотком по моим умирающим сосудам растекается новая жизнь.

Ивен дочитал до конца и передал листки Конраду. И безмолвно уставился на меня. Он был ошеломлен. Непривычное состояние для Ивена. Наконец после долгого молчания он медленно произнес:

- Вы что, действительно думаете, что Клиффорд Венкинс или я были помощниками в этом деле?

Я покачал головой.

- Бедного Венкинса вы, конечно, можете обвинять в чем угодно, потому что он погиб. Его выловили из озера Веммер-Пэн в субботу вечером. Поехал кататься на лодке и утонул.

Мне потребовалось время, чтобы осознать эту новость. Нет больше неуверенного мычания, влажных ладоней, нет больше нервного человечка… Бедный нервный человечек…

Я взял ручку Конрада, и Ивен протянул мне один из своих блокнотов, с которыми он не расставался.

«Я хотел бы лечь. Можно в автобусе?»

- Конечно! - сказал Ивен. Похоже, он обрадовался, что появился повод для деятельности. - Сейчас устроим вам постель.

Он залез в микроавтобус и сдвинул в сторону все оборудование. На освободившемся месте он устроил диван из спинок сидений и сделал большую подушку из курток и свитеров.

- Отель «Риц» к вашим услугам!

Я попытался улыбнуться - и увидел свое лицо в зеркале.

Ужас какой! Четырехдневная щетина, запавшие глаза, красные, как у кролика, а сам - серый с красным, точно обгоревшее на солнце привидение.

Конрад с Ивеном вытащили меня из машины - необыкновенно бережно, я и не подозревал, что они могут быть такими заботливыми, - и скорее перенесли, чем перевели меня в микроавтобус. Я тащился, согнувшись в три погибели, все суставы у меня трещали. Оказавшись на импровизированной кровати, я начал мучительный, но приятный процесс распрямления. Ивен снял чехол с лобового стекла моей машины и накрыл им крышу микроавтобуса, чтобы там было не так жарко.

Я написал: «Ивен, останьтесь здесь». Я думал, что они могут завести мою машину ручкой и уехать за помощью. Мне показалось, что он колеблется. Я в отчаянии приписал: «Не бросайте меня!»

- Господи Иисусе! - сказал он, прочитав это. - Господи, дружище, ну конечно, мы вас не бросим!

Мои слова его явно взволновали, что немало удивило меня. Он ведь меня недолюбливал и на съемках не стеснялся создавать мне всяческие неудобства.

Я выпил еще пива, хотя каждый глоток доставлял мне немало мучений. Горло болело хуже, чем при ангине. И все же выпитая влага мало-помалу оказывала свое действие. Я уже мог шевелить языком, и он уже меньше походил на бревно.

Ивен с Конрадом уселись на переднее сиденье и принялись обсуждать, что делать. Их места в ближайшем лагере, Скукузе, были уже заняты, а до Сатары, где для них были зарезервированы комнаты, два часа езды.

В конце концов было принято решение в пользу Сатары. Мне тоже казалось, что так будет лучше.

- Ну, тогда поехали, - сказал Ивен. - Здесь чертовски жарко. С меня хватит. По дороге найдем приличную тень и остановимся перекусить. Уже третий час, мне есть хочется.

Это было больше похоже на Ивена, которого я знал и терпеть не мог. Улыбнувшись про себя, я снова взялся за ручку. «Запомните дорогу сюда».

- Машину может забрать кто-нибудь другой, - нетерпеливо возразил Ивен. - Потом.

Я покачал головой. «Мы должны вернуться».

- Зачем?

«Чтобы поймать Данило Кейвси с поличным».

Они посмотрели в блокнот, потом на меня. Наконец Ивен спросил:

- Как?

Я написал как. Они прочли. В Ивене пробудилась любовь к приключениям, в Конраде проснулся оператор. То, о чем я их просил, обоим пришлось по вкусу. Но потом обоим пришла в голову одна и та же мысль, и они недоверчиво уставились на меня.

- Не может быть, чтобы ты это всерьез, дорогуша, - сказал Конрад.

Я кивнул.

- А как же тот, который ему помогал? - спросил Ивен. - Что ты будешь делать с ним?

«Он уже мертв».

- Мертв? - удивился Ивен. - Ты имеешь в виду Клиффорда Венкинса?

Я кивнул. Я уже устал. А потому написал: «Смогу говорить - объясню».

Они согласились. Закрыли дверцы моей машины, залезли на переднее сиденье микроавтобуса, Конрад завел мотор, и мы поехали назад по грунтовой дороге, которая так долго была для меня не более чем отражением в зеркальце размером три на шесть дюймов.

Конрад вел машину, а Ивен чертил карту. Похоже, нашли они меня чисто случайно. Я находился на боковом ответвлении заброшенной дороги, которая когда-то вела к колодцу, ныне пересохшему. Эта дорога выходила на другую, которая вела уже на шоссе, предназначенное для посетителей. Ивен сказал, что запросто найдет обратный путь к моей машине - это несложно. Он добавил, что они еще вчера обшарили все боковые дороги между Скукузой и воротами Намби. А сегодня они решили отправиться в голые засушливые земли к югу от реки Саби и нашли меня на пятой дороге с «кирпичом», на которую они заехали.

Миль через пять мы подъехали к небольшой рощице, отбрасывавшей редкую тень. Конрад сразу заехал туда и остановил машину. Ивен полез в красную коробку. Они достали сандвичи, фрукты, пиво.

Я подумал, что сандвичи и фрукты лучше отложить на потом. А вот пиво творит чудеса. Я выпил еще.

Мои спутники мирно закусывали, словно это был обычный пикник. Окна открыли до отказа, рассудив, что в такую жару все нормальные звери спят, а не охотятся за неосторожными путниками.

Машин на дороге не было. Все нормальные люди тоже отдыхали в лагерях, в рондавелях, оснащенных кондиционерами. Ивену жара была нипочем, ну а Конраду приходилось терпеть.

Я написал: «Когда вы начали меня искать?»

- Нам были нужны вещи Конрада, которые остались в вашей машине, - ответил Ивен, прожевывая сандвич с ветчиной. - Нам их очень не хватало. И вчера утром мы позвонили в «Игуана-Рок» сказать вам, каким свинством с вашей стороны было уехать вместе с ними.

- А в гостинице сказали, что тебя нет, - продолжил Конрад. - Они сказали, что ты вроде как собирался на несколько дней уехать в парк Крюгера.

- Мы ничего не могли понять, - кивнул Ивен. - Из-за вашей записки.

«Какой записки?» - машинально попытался спросить я, но язык меня все еще не слушался. Тогда я написал это.

- Ну как же, записки, которую вы оставили! - раздраженно ответил Ивен. - Что вы возвращаетесь в Йоханнесбург.

«Я не оставлял никакой записки!»

Ивен перестал жевать и застыл с набитым ртом, точно в стоп-кадре. Потом снова задвигал челюстью и сказал:

- Ну да. Верно. Вы не могли оставить записки.

- Но мы подумали, что это твоя записка, - сказал Конрад. - Клочок бумаги, а на нем большими буквами написано: «Возвращаюсь в Йоханнесбург. Линк». Мы подумали, что это жуткое хамство с твоей стороны, дорогуша. Вдруг ни с того ни с сего сорваться и уехать на рассвете, даже не попрощавшись!

«Извините».

Конрад рассмеялся.

- После этого мы попытались связаться с Клиффордом Венкинсом, потому что думали, что он может знать, где ты, но по его телефону ответила какая-то истеричная женщина, которая сказала, что он утонул в Веммер-Пэне.

- Мы позвонили еще паре человек, - продолжал Ивен. - Ван Хуренам и еще кое-кому.

«Данило?» - написал я.

Ивен покачал головой:

- Нет. О нем мы не подумали. К тому же мы просто не знаем, где он живет.

Он задумчиво откусил еще кусок.

- Мы подумали, что не очень-то вежливо с вашей стороны - уехать, никому не сообщив, где вас искать. А потом подумали, что вы, возможно, имели глупость заблудиться в парке и вообще не доехали до Йоханнесбурга. Короче, после некоторой дискуссии мы убедили наконец дежурного в Сатаре узнать у охранников на воротах Намби, когда вы выехали из парка, и охранники сообщили, что, согласно их записям, вы вообще не выезжали.

- Мы, дорогуша, позвонили Хагнеру, - сказал Конрад, - объяснили ситуацию, но он не слишком обеспокоился. Сказал, что люди часто ухитряются проезжать ворота без документов, даже те, кто обязан предъявить квитанции об оплате проживания в лагерях. Хагнер сказал, что мистеру Линкольну стоило лишь сообщить, что мы с Ивеном все еще в парке и заплатим за него. Охранники позвонили бы в Скукузу, убедились, что мы действительно еще там, и пропустили его. Кроме того, Хагнер сказал, что заблудиться в парке вы не могли. Вы человек разумный, а заблудиться в парке может только круглый дурак. Который заедет на дорогу, по которой ездить не положено, а потом у него сломается машина.

Вероятно, они подумали, что именно это со мной и случилось. Но я решил, что ворчать по этому поводу не стоит.

Они открыли по банке с пивом. Я продолжал потихоньку прихлебывать свое.

- Ну, мы, конечно, заплатили за вас в Скукузе, - сказал Ивен. - За все, включая окно, которое вы разбили.

Я потянулся за ручкой.

- О господи! - воскликнул Ивен, прежде чем я успел взять бумагу. - Ну да, конечно! Окно разбил Данило Кейвси, чтобы залезть в ваш рондавель!

Я тоже так думал. Должен же он был как-то проникнуть в запертую хижину!

- Ну вот, дорогуша, - сказал Конрад, завершая свою сагу. - Поскольку ты - имущество довольно ценное, мы решили потратить пару дней на поиски.

- Вчера днем мы видели великолепное стадо слонов, - сказал Ивен, желая показать, что потраченное время даром не пропало. - А может, сегодня еще увидим.


В Сатаре они затащили меня в рондавель. Я попросил их отключить кондиционер: мне стало холодно. А если я замерзну, опять начнутся судороги. Только этого мне не хватало… Я лежал на кровати, укрытый тремя одеялами, и чувствовал себя препогано.

Конрад принес стакан воды, а потом они с Ивеном застряли посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

- Давайте мы с вас снимем эти вонючие тряпки, - предложил Ивен. - А то от вас даже свиньи шарахаться будут.

Я покачал головой.

- Может, умоетесь? Мы воды принесем.

Я снова отказался. Ивен наморщил нос.

- Ну, тогда, надеюсь, вы не будете требовать, чтобы мы ночевали с вами в одной комнате?

Я снова покачал головой. От меня воняло так, что самому было противно - теперь, когда я надышался свежего воздуха.

Конрад пошел в лагерную лавку купить чего-нибудь, что я мог бы проглотить, и вернулся с пакетом молока и банкой куриного бульона. Открывалка нашлась только для бутылок, но в конце концов они все же продырявили банку и вылили бульон в чашку. Разогреть его было не на чем, так что они наполовину разбавили бульон молоком и размешивали его, пока он не согрелся. Потом перелили часть смеси в стакан, и с их неуклюжей помощью я выпил его по глотку.

- Ладно, - сказал Ивен, довольный тем, что они сделали для меня все, что могли, - а теперь давайте обдумаем, как нам устроить ловушку.

Я снова попытался заговорить. На этот раз мне удалось извлечь из себя некое подобие речи.

- Данило живет в «Ваал-Маджестик», - сказал я.

- Что-что? - переспросил Ивен. - Я очень рад, что вы снова можете говорить, но только я ни слова не понимаю.

Я написал то, что только что сказал.

- А-а! Хорошо.

- Позвоните ему утром и скажите… - Мой голос напоминал хриплое карканье.

- Послушайте, - перебил меня Ивен, - если вы все-таки будете писать, дело пойдет быстрее.

Я кивнул. Тем лучше. Для моего горла это полезнее.

«Позвоните Данило часов в девять и скажите, что вы меня ищете, потому что у меня в машине - снаряжение Конрада. Еще скажите, что у меня в кармане - золотая ручка Конрада, и она ему очень нужна. И что у меня остался один из ваших блокнотов, а вам понадобились ваши записи. И еще вы беспокоитесь, потому что в последнее время я говорил, что меня кто-то хочет убить».

Ивен прочел и недоверчиво посмотрел на меня:

- Вы уверены, что это заставит его приехать?

Я написал: «Имея под рукой бумагу и ручку, я могу записать всю эту историю. Стали бы вы рисковать на его месте?»

Ивен поразмыслил:

- Нет, не стал бы.

«А ведь я ее записал».

- Да, записали.

Конрад тяжело опустился в кресло и кивнул:

- А что потом, дорогуша?

Я написал: «Сегодня вечером позвоните Квентину ван Хурену. Расскажите, где и в каком состоянии вы меня нашли. Скажите, что я кое-что написал. Зачитайте ему мои записки по телефону. Расскажите про ловушку для Данило. Попросите сообщить в полицию. При его положении и связях он сумеет все устроить как надо».

- Конечно, конечно!

Непоседливый Ивен тут же, не откладывая, взял мои записки из машины и свой блокнот со всеми нашими схемами и отправился в главное здание звонить.

Конрад остался. Он закурил сигару - видимо, затем, чтобы перебить жуткую вонь.

- Это ведь Ивен настоял на том, чтобы отправиться тебя разыскивать, дорогуша, - сказал он. - Буквально места себе не находил. Ты ведь знаешь, что бывает, когда он на чем-то зациклится. Мы облазили все самые невероятные закоулки. Я думал, что это ужасно глупо… Пока мы тебя не нашли.

- Кто, - медленно произнес я, стараясь говорить медленно, - рассказал Данило про фильм «Человек в машине»?

Конрад немного неловко пожал плечами:

- Может, и я. В Джермистоне. Они меня все расспрашивали про твои последние работы - ван Хурены, Клиффорд Венкинс, Данило… короче, все.

А, неважно. Клиффорд Венкинс легко мог добыть сюжет фильма через свою компанию.

- Знаешь, дорогуша, - задумчиво сказал Конрад, - грим в фильме был совсем не такой, как надо. - Он выпустил клуб дыма. - Однако с такой рожей, как у тебя сейчас, фильм кассы бы не сделал.

- Ну спасибо…

Он улыбнулся:

- Еще бульону хочешь?


Ивена не было довольно долго. Вернулся он чрезвычайно серьезный и сосредоточенный.

- Ван Хурен просил перезвонить. Когда я закончил рассказывать, он был немного не в себе.

Ивен вскинул брови. Его удивляло, что человеку может потребоваться время, чтобы переварить такое количество неприятной информации.

- Сказал, что поразмыслит, что следует сделать. Ах да, он еще просил узнать, почему вы думаете, что Данило помогал именно Клиффорд Венкинс.

- Клиффорд Венкинс мог… - начал я.

- Лучше пишите, - нетерпеливо перебил Ивен. - Голос у вас как у простуженной вороны.

Я написал: «Клиффорд Венкинс ради рекламы был готов сделать все, что угодно. Например, подменить магнитофон и микрофоны. Я не думаю, что он предполагал, что кто-то может погибнуть. Но если бы меня ударило током на пресс-конференции, мое имя и цель моего приезда появились бы во всех газетах. Я думаю, что сделать это его надоумил Данило, и он же снабдил Венкинса неисправным оборудованием. Когда Катю едва не убило, Венкинс был в ужасе. Я видел, как он звонил по телефону, и вид у него был чрезвычайно озабоченный. Я подумал, что он звонит в компанию, но, должно быть, он докладывал Данило, что током ударило не того человека».

- Ну, дорогуша, с точки зрения компании, так было даже лучше, - заметил Конрад.

«Компания давила на Венкинса, требуя устроить рекламную акцию. Так что, если Данило предложил ему похитить меня и запереть в машине, как в моем новом фильме, у него вполне могло хватить глупости согласиться. Проведя в машине три дня, я начал думать, что это не мог быть Венкинс, потому что знал, что он не оставил бы меня в машине надолго. Но после того, как Венкинс погиб, никто, кроме Данило, не знал, где я. Ему оставалось только оставить все как есть… А когда мое тело было бы обнаружено, все решили бы, что это была рекламная акция, которую устроили мы с Венкинсом, и что акция провалилась, потому что Венкинс погиб прежде, чем смог организовать поиски.

Наверное, они с Данило, приехали в парк на машине Венкинса. У охранников на воротах Намби должна остаться запись о том, что они проезжали».

Все время, пока я писал, Ивен нетерпеливо расхаживал взад-вперед. Когда я закончил, он вырвал блокнот у меня из рук. Дочитав, он передал блокнот Конраду.

- Вы отдаете себе отчет, - осведомился он, - что практически обвиняете Данило в том, что он убил Клиффорда Венкинса только ради того, чтобы вас не нашли?

Я кивнул.

- Я думаю, что он сделал именно это, - прокаркал я. - И все ради золотой шахты.

Они оставили мне воду и бульон, а сами пошли в ресторан ужинать. Когда они вернулись, Ивен снова позвонил ван Хурену.

- Он наконец-то во всем разобрался, - снисходительно сообщил Ивен, вернувшись. - Я прочел ему то, что вы написали о Клиффорде Венкинсе, и он согласился, что, возможно, вы правы. Сказал, что очень переживает из-за Данило, потому что парень ему нравится, но обещал сделать все, как вы просите. Сказал, что сам прибудет сюда… прилетит на аэродром в Скукузе завтра утром. Полиция будет наготове. Мы с Конрадом встретим полицейских и ван Хурена в Скукузе и оттуда поедем на место, если будет похоже, что Данило проглотил наживку.

Данило мы собирались позвонить с утра. Даже если он прибудет в парк самолетом, мы успеем приготовиться к его прибытию.


Эта ночь показалась мне райской по сравнению с предыдущими, но все же до полного блаженства было еще далеко. К утру я почувствовал себя значительно лучше. Судороги прекратились, горло больше не горело огнем. Я дополз до ванной, скрюченный, точно ветхий Адам-пахарь, но все же дополз сам. И смог съесть банан, который Конрад принес мне на завтрак.

Конрад сказал, что Ивен пошел звонить Данило. Вскоре пришел и сам Ивен с довольной улыбкой на лице.

- Он был на месте. И я бы сказал, что наживку он проглотил как миленький. Под конец голос у него был чрезвычайно озабоченный - резкий такой, пронзительный. Спросил, почему я так уверен насчет ручки. Можете себе представить? Я сказал, что вы одолжили ее у Конрада в четверг вечером и я видел, как вы клали ее себе в карман. А потом, в пятницу утром, уехали в Йоханнесбург, не вернув ее.


ГЛАВА 17


Сесть обратно в эту машину показалось мне труднее всего на свете.

Мы добрались туда в половине одиннадцатого, и Ивен с Конрадом принялись деловито устанавливать разнообразное оборудование и сигнализацию, которая должна была предупредить меня о приближении Данило. Полчаса спустя, когда они управились, день успел превратиться в очередное пекло. Я выпил целую бутылку воды, которую мы привезли из Сатары, и съел еще один банан.

Ивен приплясывал на месте от нетерпения.

- Давайте, давайте! У нас мало времени. Нам еще ехать в Скукузу за ван Хуреном.

Я вышел из микроавтобуса, доковылял до машины, уселся на переднее сиденье и пристегнул ремни.

Угасающие угли тут же вновь вспыхнули ярким пламенем.

Конрад принес наручники. У меня перехватило горло. Мне не хотелось смотреть ни на него, ни на Ивена, ни на что вообще. Нет, я не могу! Все мои нервы и мышцы воспротивились этой мысли.

Я просто не могу!

Практичный Конрад посмотрел на меня и сказал:

- Послушай, Линк, еще не поздно отказаться. Это ведь была твоя идея, дорогуша. Он-то все равно явится, будешь ты здесь или нет.

- Зачем ты его отговариваешь - теперь, когда мы все устроили? - проворчал Ивен. - И потом, Линк ведь сам говорил, что, если его не будет в машине, когда Данило вернется, доказать что-то будет очень сложно.

Конрад все еще колебался. Это я виноват.

- Ну что? - спросил Ивен.

Я просунул руку в баранку. Рука дрожала. Конрад защелкнул наручники на моих запястьях - сперва на одном, потом на втором. Меня била дрожь.

- Дорогуша… - нерешительно сказал Конрад.

- Ну же! - нетерпеливо бросил Ивен.

Я ничего не сказал. Я чувствовал, что если открою рот, то начну со слезами умолять, чтобы они меня не бросали. Но ведь без этого не обойтись…

Ивен захлопнул дверцу и кивнул Конраду, приказывая садиться в машину. Конрад уходил, то и дело оборачиваясь, словно ожидая, что я его окликну.

Они забрались на переднее сиденье, сдали назад, развернулись и уехали. И надо мной сомкнулась сухая тишина парка.

И зачем только я разработал этот проклятый план? В машине было жарче прежнего, жара становилась нестерпимой. Через час, несмотря на то, что я выхлебал уйму воды, меня снова начала терзать жестокая жажда.

Ноги снова начало сводить. Позвоночник протестовал. Плечи окаменели от напряжения. Я проклинал собственную глупость.

А может, он не явится до вечера! Предположим, он не прилетит, а приедет на машине. Ивен позвонил ему в восемь утра. До Намби пять часов езды. Еще полтора часа, чтобы добраться до меня… Он может приехать часа в три, а то в четыре. Это значит, пять часов в машине…

Я засунул руки в рукава рубашки и откинул голову на спинку, чтобы спрятать лицо от солнца.

Мне уже не нужно было думать ни о водяных парах, ни о пакете. Исписанные карандашом листки лежали у меня на коленях, скрепленные ручкой Конрада. Я уже не испытывал колебаний между надеждой и отчаянием - и это, конечно, большое облегчение, - но зато у меня оказалось неожиданно много времени для чистых эмоций.

Минуты тянулись бесконечно.

Я думал о том, что премьера назначена на завтрашний вечер. Кто же все будет устраивать теперь, когда бедный Клиффорд Венкинс утонул? И успею ли я вовремя попасть в отель «Клипспрингер Хайтс»? Через сутки, побрившись, вымывшись, напившись и наевшись, я, пожалуй, буду готов явиться на прием. Все-таки люди платили по двадцать рандов за билет… Нехорошо будет не прийти…

Время ползло, как улитка. Я то и дело смотрел на часы.

Скоро час… Пять минут второго…

Конрад оставил мне радиопередатчик на случай, если я не выдержу. Мне стоило только нажать на кнопку. Но если я это сделаю, вся затея провалится. Если я нажму на кнопку, все ринутся мне на помощь, но Данило увидит, что кругом люди, и даже близко не подъедет.

Лучше бы Конрад мне его не оставлял! Но Ивен настоял на том, что это необходимо. Чтобы они с ван Хуреном и полицейские могли узнать о том, что Данило явился, если они вдруг случайно прозевают его приезд.

Один звонок будет означать, что Данило тут.

Два звонка - что он уехал.

А если прозвучит серия коротких звонков, они тут же явятся, чтобы освободить меня.

Я решил, что подожду еще десять минут и плюну на все это. Потом решил подождать еще десять минут. И еще десять.

Десять минут потерпеть всегда можно.

Предупреждающий сигнал Конрада зазвенел у меня над ухом, как оса. Я мгновенно очнулся и приготовился действовать.


Данило подъехал и остановился на том самом месте, где раньше стоял микроавтобус. Я нажал на нужные кнопки и приложил все свое актерское мастерство, чтобы прикинуться умирающим. Мне не пришлось особо напрягаться: теперь я знал, как это бывает на самом деле. Очень кстати появилась пара стервятников. Они покружили, спустились вниз и уселись на соседнем дереве, точно угрюмые анархисты, ожидающие революции. Я посмотрел на них косо. Это окончательно успокоило Данило.

Он открыл дверцу. Сквозь полуопущенные веки я увидел, как он отшатнулся, когда в нос ему ударила жаркая вонь. Это стоило того, чтобы не мыться и не переодеваться. Ничто не говорило о том, что я покидал это место с тех пор, как он оставил меня тут.

Он окинул взглядом мою бессильно откинутую голову, обмякшие руки, босые опухшие ноги. Никаких угрызений совести он не испытывал. Солнце озаряло белокурую голову, окутывая ее золотистым нимбом. Открытый американский юноша, блестящий, холодный и безжалостный, как лед.

Данило наклонился и деловито вырвал бумаги, зажатые у меня между колен. Снял ручку, бросил ее на заднее сиденье машины. Прочитал то, что я написал, от начала до конца.

- Значит, ты догадался… и обо всем написал… - сказал он. - Толковый ты малый, Эд Линкольн, чересчур толковый. Как обидно, что никто никогда этого не прочитает!

Он заглянул в мои полузакрытые глаза, чтобы убедиться, что я вижу и слышу его. Потом достал зажигалку, чиркнул и подпалил уголки листков.

Я слабо дернулся в немом протесте. Это ему понравилось. Он улыбнулся. Перевернул бумажки, сжег их полностью и втоптал пепел в пыль.

- Вот и все! - весело сказал он.

Я издал слабый хрип. Он насторожился.

- От-пус-ти меня…

- Ну уж нет!

Данило сунул руку в карман и достал связку ключей. Позвенел ими.

- Ключи от машины. Ключи от наручников.

Он помахал связкой у меня перед носом.

- Пожалуйста… - прошептал я.

- Нет, приятель. Твоя смерть принесет мне кругленькую сумму. Извини, и все такое. Не могу.

Он сунул ключи в карман, захлопнул дверцу и укатил, ни разу не обернувшись.

«Бедная Нерисса!» - подумал я. Я только надеялся, что она умрет прежде, чем узнает про Данило. Но жизнь не всегда милосердна.

Через некоторое время в зеркале заднего обзора показались четыре машины. Они подъехали и остановились. Микроавтобус Ивена и Конрада. Машина ван Хурена с шофером. Две полицейские машины. Позднее я узнал, что в одной были фотограф и врач, а в другой три офицера полиции - и Данило Кейвси.

Все они высыпали наружу. Народу тут хватило бы на полторы трапезы для самого многочисленного прайда львов. Однако звери благоразумно держались подальше. Данило был куда опаснее любого зверя.

Конрад подбежал и открыл дверцу.

- Ты в порядке, дорогуша? - с тревогой спросил он.

Я кивнул.

- Я же вам говорю, я только что его нашел и как раз ехал за помощью! - громко и возмущенно оправдывался Данило.

- Ага, как же! - проворчал Конрад, доставая свои проволочки.

- У него в кармане - ключи от наручников, - сказал я.

- Что, серьезно? - спросил Конрад.

Убедившись, что я серьезно, он направился к полицейским. После короткого обыска ключи от наручников нашлись, от машины тоже. Мистера Кейвси попросили объяснить, почему, собственно, он уехал прочь, если ключи от свободы мистера Линкольна были у него в кармане?

Мистер Кейвси скривился и отказался отвечать. Он упрямо повторял, что ехал за помощью.

Ивен безмерно наслаждался всем происходящим. Он подошел к дереву, которое выкорчевал слон, и достал из увядающей листвы «Аррифлекс» на треноге.

- Все, что здесь произошло, заснято на пленку, - сообщил он Данило. - Видите провод, идущий к машине? Когда вы подъехали, Линк включил камеру.

Конрад выудил из-под машины свой лучший магнитофон и отцепил от дверной рамы высокочувствительный микрофон.

- Все, что вы говорили, - сказал он с не меньшим удовлетворением, - записывалось. Когда вы приехали, Линк включил запись.

Полицейские достали свои собственные наручники и надели их на Данило. Загорелое лицо Данило сделалось бледно-зеленым.

Квентин ван Хурен подошел к машине и посмотрел на меня. Конрад позабыл принести ключи, чтобы освободить меня. Я все еще сидел на прежнем месте, прикованный к рулю и беспомощный.

Ван Хурен ужаснулся:

- Ради бога…

Я криво улыбнулся и покачал головой.

- Ради золота, - поправил я.

Он пошевелил губами, но не сказал ни слова.

Золото, алчность и золотая молодежь… Настоящий дьявольский коктейль.

Ивен расхаживал вокруг, важный, как павлин, точно он сам задумал и поставил все представление. Но когда он увидел, что я по-прежнему сижу в наручниках, в нем пробудилось сострадание. Он сходил за ключом от наручников и отомкнул их. Немного постоял рядом с ван Хуреном, созерцая меня, словно нечто никогда не виданное. И когда он улыбнулся, в его улыбке впервые проскользнуло что-то похожее на дружеское расположение.

- Снято! - сказал он. - Новых дублей сегодня делать не будем.


This file was created

with BookDesigner program

[email protected]

31.10.2009


home | my bookshelf | | Дьявольский коктейль |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 39
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу