Book: Борьба и победы Иосифа Сталина



Борьба и победы Иосифа Сталина

ОТ АВТОРА

После исчезновения с карт политической географии государст­ва Советский Союз в мире и самой России у политиков, общест­венности и обывателей возникла эйфорическая уверенность, что наконец-то наступил век благоденствия. Завораживающее слово «демократия», будоражившее сознание диссидентов, обрело ре­альную историческую перспективу.

Журналисты получили возможность писать все, что придет в голову, кинематографисты — снимать гениальные ленты, а писате­ли — создавать мировые шедевры, не подлежащие официальной цензуре. Получивший право частного предпринимательства, «на­род» мог теперь нежиться в объятиях свободного бизнеса, и исчез­новение «коммунистической угрозы» давало возможность госу­дарствам планеты переплавить баллистические ракеты «на орала».

Однако все оказалось не так просто. Все получилось совершен­но иначе, чем думалось приверженцам нового мышления. Мир по-прежнему сотрясают войны, столицы государств вздрагивают от взрывов террористов, а растерявшиеся политики ведущих стран не видят выхода из ползучего кризиса перепроизводства и расту­щей в связи с этим безработицы.

Но ведь все это уже было. Те же самые проблемы волновали лю­дей, живших и сто лет назад; получается, что за минувшее время че­ловечество ничему не научилось. Более того, с отказом от идеи по­строения коммунистического «светлого будущего» мир потерял всякую осмысленную цель своего существования.

Сегодня, далее в экономически развитых странах, правительст­ва встали перед проблемой: как поддержать рост производства? Как сдержать катастрофический взрыв безработицы? На какие деньги содержать «бесполезных для общества» пенсионеров, фи­нансировать образование и медицинское обеспечение?

Выхода из экономического тупика не видит никто. И перед ду­мающими людьми все отчетливее проступает истина, что в обще­ственном сознании наступил кризис конструктивных мыслей. Кризис идей. Поэтому не случайно ищущий взгляд многих совре­менников все чаще возвращается к опыту прошлого.

Светила кино и эстрады, которым страстно поклоняется сего­дня досужая публика, — это только падающие метеориты. Настоя­щие звезды человеческой вселенной — великие люди, и яркость их, как мерцание галактик, ощущается даже через эпохи, отдаленные глубиной истории.

Карамзин в своей «Истории государства Российского» писал: «Настоящее бывает следствием прошедшего, чтобы судить о пер­вом, надлежит вспомнить последнее». История XX века не может сложиться в целостную картину без внимательной оценки и пони­мания той роли, которую сыграл на этом отрезке развития цивили­зации И.В. Сталин.

Писать о Сталине трудно в первую очередь потому, что в пери­од воцарения агрессивного антисталинизма из общественного об­ращения было изъято множество документов и источников, позво­лявших объективно оценить события и факты, имевшие место в реальной жизни. Объективность выворачивалась наизнанку. Трез­вость суждений заменялась банальной мифологией.

«Критика» Сталина в СССР, начатая с 1956 года «секретным докладом» Хрущева, была идеологически узаконена и регламенти­рована учебником «Истории партии». Все выходившее за рамки этой очернительской кампании партийными функционерами подвергалось жесточайшей цензуре и вымарывалось уже при ре­дактировании публикаций.

Не лучше обстояло положение и во «внешнем» мире. Авторы исследований о Сталине за рубежом, включая Армстронга, Даниэлиса, Дойчера, Карра, Леонхарда, Мейснера, Шапиро, Хиглера, были вынуждены пользоваться источниками сомнительного и от­кровенно тенденциозного, враждебного по отношению к нему ха­рактера. Для большинства книг и публикаций ориентиром стали пристрастные «сочинения» о своем противнике Троцкого. Кстати, это понимали и подчеркивали более добросовестные авторы.

Вся антисталинская мифологическая литература была откро­венно тенденциозна и имела целью умышленное уничижение об­раза Сталина как государственного и политического деятеля, из­вращая человеческие черты этой личности. Деятельность руково­дителя Советского государства представлялась как сплошная цепь ошибок и просчетов, трагедий и преступлений. Фигура Сталина рисовалась в ореоле «жестокости и террора», обильно размазан­ных поверх его портрета очернительными мазками.

В сознание общества внедрялся «одноплановый образ маниа­кального тирана, недалекого и невежественного, мстительного, за­вистливого и патологически подозрительного, постоянно озабо­ченного поисками мнимых врагов и жаждущего всеобщего восхва­ления». Поражают примитивизм, убогость таких авторских оценок, выражающихся в попытках свести все к тривиальным истинам. Это свидетельство неспособности к трезвому анализу.

Впрочем, люди любят принижать вождей до уровня своего по­нимания. Как образно отмечает в книге «Очищение» Виктор Суво­ров: «Нас учили оценивать результаты... политики Сталина на чисто эмоциональном уровне. Нас учили мыслить так, как мыслит пья­ный, которым движет чувство, а не рассудок. Не пора ли посмот­реть на события трезвым взглядом, а не через пьяные слезы?»

Сталин жил в определенную эпоху, в конкретной исторической обстановке и психологической атмосфере сложного времени. Рас­сматривать его жизнедеятельность в отрыве от этих обстоятельств объективной реальности по меньшей мере некорректно.

И все-таки кто он, Иосиф Сталин? Спаситель Отечества и зод­чий Победы над врагом, защитивший мировую цивилизацию от нацистской чумы? Или это жестокий, коварный и властолюбивый великий диктатор?

Карамзин отмечал, что «история не есть похвальное слово и не представляет самых великих мужей совершенными». Это, конеч­но, так, но, работая над этой книгой, автор не мог не вложить в нее свое мироощущение. Впрочем, такая черта присуща всем без ис­ключения литературным работам. От собственной позиции не мо­жет отстраниться ни один исследователь, в какие бы одежды он ни рядился.

Основная особенность многих сочинений в том, что они отра­жают только то, что думают о Сталине сами авторы, создавшие эти произведения под впечатлением мифологических схем и концеп­ций обильной и тенденциозной антисталинской литературы. Это банально.

В отличие от подобной точки зрения автор пытался найти иные критерии. Но чтобы действительно освободить образ Сталина от обывательского упрощенчества, устоявшихся клише и штампов идеологической пропаганды, недостаточно только авторской оцен­ки происходившего. Поэтому концепция этой книги строилась на том, чтобы показать, что писал и говорил сам Сталин по поводу тех или иных событий и процессов. Какова была его собственная пози­ция.

Вместе с тем, исходя из доступных сегодня опубликованных и архивных материалов, автор пытался с максимальной полнотой использовать переписку, высказывания и свидетельства современ­ников вождя. Они тоже своеобразный памятник эпохе, мимо ко­торого не может пройти ни один автор, претендующий на объек­тивность. Известно, что для того, «чтобы преодолеть давление при­митивных схем и устоявшихся клише», каждый самостоятельный исследователь должен возвращаться к благодатной почве первоис­точников.

Поэтому одна из особенностей настоящей работы в том, что в ней много «закавыченного» текста, и автор умышленно использо­вал такой прием. Во-первых, это позволяет читателю рассматри­вать события прошлого, исходя не только из позиции автора, а и из возможности собственного анализа документальной достоверно­сти излагаемого материала.

Во-вторых, автор стремился избежать обвинения в произволь­ной трактовке процессов и обстоятельств описываемого времени, чем характеризуется литература, сочиненная антисталинистами. Не говоря уже об откровенных подлогах и инсинуациях. Кроме то­го, историческая книга не беллетристический роман. Историю нельзя сочинять, и, как бы мы ни восхищались шедеврами Дюма, нелепо было бы по ним судить о деятельности королей Франции.

Устоявшиеся штампы и произвольная трактовка биографиче­ских эпизодов жизнедеятельности Сталина обычно проистекают из того, что они рассматриваются в отрыве от хронологической обусловленности исторического действия.

Ошибки в анализе многих биографических эпизодов жизни Сталина — если это не очевидная тенденциозность авторов — за­кономерны, так как в большинстве публикаций под известные факты искусственно подгоняются надуманные мотивы. Это извра­щает логику его поступков. Приводит к неверному изложению его целей и намерений. Взаимосвязанность хронологии позволяет с

иной точки зрения посмотреть на причины возникновения уже известных ситуаций и логически осмысленно объяснить их.

Сегодня неоспоримо, что Сталин заложил свою «Советскую цивилизацию» как составную часть мировой, и ход развития по­следней не может рассматриваться в отрыве от его личности. Уже сам результат Второй мировой войны с вопиющей очевидностью свидетельствует, что человечество могло пойти по совсем иному пу­ти эволюционного движения. То, что Сталин оказался в нужное время и в нужном месте, позволило цивилизации избежать многих катаклизмов мировой истории.

Германия. Бад Харцбург

Константин РОМАНЕНКО

ГЛАВА 1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ

И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как, нако­нец, пришла и остановилась перед местом, где был Младенец.

Евангелие от Матфея (2.9.) 

Исследователи биографий выдающихся людей неизменно об­ращают внимание на происхождение и условия, в которых про­шло детство их героев. Этот интерес естественен, но очевидно и то, что аристократичность происхождения, как правило, не свиде­тельствует о потенциальной значимости исторической личности. Наоборот, уже с эпохи Просвещения наибольшую роль в поворо­тах истории человечества начали играть люди, которым по рожде­нию могла быть предписана обычная судьба.

Как осмысленно отмечает А. Манфред, сын часовщика, не полу­чивший систематического образования, вошел в мировую исто­рию под именем Жан-Жака Руссо как автор «Исповеди» и «Обще­ственного договора». Сын ремесленника-ножовщика, назвавший­ся Дени Дидро, стал известнейшим философом и литератором, а российская императрица Екатерина II, прусский король Фридрих II и польская королева в льстивых письмах заискивали перед Франсуа-Мари Аруэ, известным современникам и их потомкам под именем Вольтера. Штурм восставшим народом Бастилии в июле 1789 года, повлекший за собой падение королевской власти во Франции, явил миру имена Робеспьера, Кутона, Сен-Жюста и Марата

И все-таки даже эти выдающиеся личности, будоражившие умы своих современников и потомков, находятся значительно ни­же того уровня, на который поднялся в общественной иерархии Иосиф Сталин. Полнота его власти превышала возможности пра­вителей и самодержцев всех времен и народов, а деяния оказали влияние на всю историю не только XX столетия, но и на последую­щее мировое развитие человечества.

Человек необычайной судьбы, знаменитый государственный деятель, тонкий политик, талантливый полководец и дипломат, он не может быть вычеркнут из летописи мировой цивилизации. Еще при жизни Вождя Советского Союза современники понимали его величие.

Государственный секретарь США Корделл Хелл писал: «Ста­лин — удивительная личность... Он один их тех лидеров, наряду с Рузвельтом и Черчиллем, на плечи которых ложится такая ответст­венность, какой не будет знать ни один человек в ближайшие 500 лет».

Неординарность фигуры Сталина признавалась даже людьми, не имевшими оснований испытывать к нему симпатии. Александр Керенский, бывший глава Временного правительства России нача­ла XX века, убежденно утверждал: «Великий человек! Двое таких было: Петр I и он. Оба сделали Россию державой».

Превосходные эпитеты в оценке Сталина звучали из уст круп­нейших политиков минувшего столетия: «Он обладал глубокой, ли­шенной всякой паники, логической и осмысленной мудростью, был непревзойденным мастером находить пути из самого безвы­ходного положения». Лучшая часть трудов Сталина переживет Сталина, как это случилось с достижениями Кромвеля и Наполео­на, пишет немецкий исследователь.

Уже после смерти вождя, выступая в палате лордов, премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль убежденно подчер­кивал: «Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был че­ловек, который своего врага уничтожал руками своих врагов, за­ставлял даже нас, которых открыто называл империалистами, вое­вать против империалистов. Сталин был величайшим, не имеющим равных себе в мире диктатором. Он принял Россию с сохой и оставил ее оснащенной атомным оружием. Нет, что бы мы ни говорили о нем, но таких людей не забывают».

Сталин — один из тех немногих людей, который мог бы о себе с полным основанием заявить: все, что мной делалось, — соверша­лось на благо человечества. Он был действительно велик. Даже в личных дневниках люди писали о нем как о земном Боге. И это ощущение «земного Бога» возникало как не зависящее от воли чув­ство. Черчилль рассказывал в своих мемуарах, что однажды он не хотел вставать и держать руки по швам, как почему-то невольно делали все участники конференций при появлении советского ли­дера, но «Сталин вошел, и вдруг, будто потусторонняя сила подняла меня, я встал».

Все это так. И бросается в глаза, что уже само место рождения этого человека отражает некую символичность, как бы предопре­делившую необычность его судьбы.

Кавказ, этот нерукотворный шедевр природы, с дохристиан­ских времен был притягателен для человека. Античная мифология прославила его как родину золотого руна, с богатой Колхидой, ве­личественными заснеженными горами, словно взмывшими из по­топа, где, говоря словами Софокла, «властвует Титан, огонь принес­ший — бог Прометей».

Здесь процветали и рушились царства, вспыхивали междоусоб­ные войны и конфликты; через эту гигантскую дамбу между Чер­ным и Каспийским морями пролегали торговые пути, связываю­щие Европу с Азией. Неотъемлемый образ грузинского эпоса, от­мечает Ю. Емельянов, сказочные крылатые кони «мерани», как память пребывания хеттов, переселявшихся из Европы в Малую Азию: «Здесь пришельцы очаг положили, что из края далекого хет­тов принесли на мерановых крыльях».

Географические и исторические особенности формировали своеобразный уклад жизни проживавших здесь народов. Они сели­лись не только в плодородных долинах, но и в многочисленных ущельях, лепя, как ласточки, неприхотливые жилища и стороже­вые башни на крутых склонах. Расселение в труднодоступных мес­тах способствовало упрочению различных традиций, нравов и язы­ков осевших здесь людей.

Грузия в этом разноплеменном Вавилоне пережила свои пе­риоды величия и упадка и в начале XIX века, ища защиты от «не­уемных соседей», присоединилась к России. К концу столетия она превратилась в южный форпост, охранявший интересы великой империи, раскинувшейся на шестой части суши.

Но еще до этого события, в центре живописной Картлийской долины, там, где своенравная, бурлящая Кура принимает в свое устье два значительных притока, Лихави и Меджуду, расположился древний город Гори, возникший на пересечении дорог, соединяв­ших Черное море с Каспийским, а через Цхинвальский перевал — Кавказ с европейской Россией.

Грузинские летописи упоминают о Гори с начала XVII века, ко­гда он стал столицей Картли. Историк пишет, что в основе грузин­ского языка лежит картлийский диалект, и название города про­изошло от слова «гори» (в переводе с грузинского — «холм»).

Действительно, город расположился у подножия высокого и утесистого холма, на вершине которого поднялись стены средневе­ковой крепости Горисцихе. Неподалеку от нее горы с укрывшимся в их пустотах пещерным городом, а еще дальше — вершины Глав­ного Кавказского хребта, величаво белеющие шапками нетающего снега Окрркенный с трех сторон реками, Гори открыт только с се­верной стороны, обращенной к обширным долинам с цветущими садами, плодородными нивами и виноградниками.

Гори долгое время оставался стратегическим пунктом. К сте­нам возведенной здесь крепости потянулись купеческие караваны армян — этих предприимчивых «евреев» Закавказья. Грузинская дворянская аристократия и многочисленные ветви правящей ди­настии Багратионов построили в городе и его окрестностях свои усадьбы — лелеемые гнезда феодального благополучия, а брат Александра II великий князь Михаил Николаевич, являвшийся с 1862-го по 1881 год наместником на Кавказе, облюбовал находя­щееся неподалеку селение Боржоми.

Князь «приватизировал» живописное местечко, и вскоре к его целебным водам устремились на летний отдых не только члены его семьи, но и остальные представители многочисленной император­ской фамилии. Кратчайшая дорога от Тифлиса — «столицы» Кав­каза, следуя изгибам своенравной Куры, проходила через Гори.



В этом небольшом и умиротворенном с течением времени, ти­хом грузинском городке Тифлисской губернии, в семье Виссарио­на (Бесо) и Екатерины (Кеке) Джугашвили 18 декабря (6 декабря по старому стилю) 1878 года родился мальчик, который при кре­щении был наречен Иосифом.

Мудрые волхвы не потревожили покой ни российского импе­ратора, ни его наместника на Кавказе известием об этом событии. Не было и других символических знамений. Как писал грузинский поэт Георгий Леонидзе: «Не сидел на кровле ястреб, и орлы не кле­котали, крылья птахи над лачугой мерзлым бисером блистали». По грузинским народным приметам, при рождении ребенка, которо­му суждено стать великим, на крышу дома садится ястреб, и в небе слышен клекот гордых орлов.

Впрочем, пророки не смогли предсказать российскому царю даже того, что, благополучно избежав три покушения народоволь­цев, через год с небольшим он будет убит Гриневицким, и на пре­стол сядет Александр III, а организаторы «казни монарха» — пла­менный Андрей Желябов и целеустремленная Софья Перов­ская — взойдут на эшафот. Но, возможно, знамения были — просто на них никто не обратил внимания.

Маленький Coco (уменьшительное имя от Иосиф) был в семье не первым ребенком, но единственным. Первенец, родившийся у Бесо и Кеке 14 февраля 1875 года, которого окрестили Михаилом, умер, прожив лишь неделю. Второй сын, названный Георгием, уви­девший свет 24 декабря 1876 г., тоже не задержался в этом мире; 19 июня 1877 г. он умер от кори. Поэтому появление третьего сы­на родители восприняли с неутраченной надеждой и почти суевер­ным трепетом.

Крещение мальчика состоялось через одиннадцать дней после рождения. Оно прошло в Успенском соборе. И, когда протоиерей Хахалов с причетником Квиникидзе совершили обряд таинства, счастливые родители, сопровождаемые родными и близкими, тор­жественной процессией проследовали в русский квартал.

Квартал Руссис-убани, где жили Джугашвили, считался рус­ским по той причине, что недалеко располагались солдатские ка­зармы, но дом, в котором снимали комнату родители Coco, при­надлежал осетинам.

Дом представлял собой небольшую грубую прямоугольную по­стройку, с тремя узкими окнами и такой же дверью, выходившими на улицу. Над помещением был чердак, сколоченный из грубых до­сок. Дом находился на Красногорской улице, и семья занимала лишь комнату в три окошка Благодаря сохранившимся свидетель­ствам, у нас есть возможность заглянуть за их стекла

Единственная маленькая комната; обеденный стол, накрытый полотняной скатертью с серовато-голубоватой каймой, за кото­рым могли уместиться лишь четверо. Четыре некрашеных дере­вянных табуретки. На столе кувшин для воды из обожженной «желтовато-коричневой» глины и такая же тарелка. Рядом медная, старинная керосиновая лампа В стене встроены неглубокие шка­фы для посуды и одежды, но все имущество семьи можно было сло­жить в небольшой сундук, стоящий рядом с кроватью, застеленной двумя рукодельными крестьянскими покрывалами. В «парадной» части комнаты маленький «буфетец», покрытый желтой клеенкой, с медным начищенным самоваром

В доме есть и еще одно «помещение» — это подвал с обмазан­ными простой глиной стенами и прокопченным сводом Туда ве­дут установленные винтообразно семь ступенек. Здесь, около со­вершенно черного от копоти очага, колыбель. В стене три ниши для хранения сапожных материалов: кожи, дратвы и инструментов, и запасов домашних продуктов. Свет проникает сюда только через маленькие оконца, едва выступавшие над землей. В доме царит библейский аскетизм и аккуратность — единственная гордость до­стойной бедности.

Исследователи жизни И.В. Сталина, особенно западные, не пре­минут упомянуть, что семья его родителей жила в «отчаянной бед­ности», забывая, что в еще более ужасающей нищете пребывала почти вся трудовая Россия. Но можно с уверенностью утверждать, что любой из биографов вождя, переночевав в такой хижине хотя бы раз, с утра стал бы готовить свою «бомбу на царя»... «Мир хижи­нам — война дворцам» — это не просто образный лозунг угнетен­ных.

Фамилия Джугашвили буквально означает «сын Джуги». Отец И.В. Сталина Виссарион (Бесо) Иванович Джугашвили родился в 1850 году в селении Диди Лило. Виссарион объяснял происхожде­ние своей фамилии тем, что его прадед жил в горах Мтиулетии (со­временная Южная Осетия), где был пастухом За старательность в работе и любовь к животным ему дали прозвище Джогисшвили, что означает «сын стада», позднее трансформировавшееся в Джу­гашвили.

Войны, нашествия и распри присущи любому времени. И в XVIII веке в горах Мтиулетии шла упорная борьба между грузина­ми и вторгшимися с севера на их территорию осетинами. Это про­тивостояние закончилось победой осетин, заселивших часть Гру­зии, ставшую позже Южной Осетией, но жажда независимости никогда не оставляла эти края. И хотя грузинские крестьяне поко­рялись своим феодалам, они никогда не гнулись рабски под их вла­стью. Писатель А. Казбеги отмечает, что в гордых горцах неистре­бимо жили «зов свободы, ненависть к несправедливости».

Но то, что в Грузии не было таких непосильных повинностей, которые появились под влиянием царизма, скорее связано не с на­циональными, а с природными особенностями этих мест. Укрыва­ясь от внешних врагов на вершинах гор и в тенистых ущельях, ро­довые племена стойко сопротивлялись не только иноземным вра­гам, но и собственной знати.

Сохраняя значительные вольности, горцы решительно отстаи­вали свои права, и эта борьба не обошла стороной предков Стали­на. Существуют свидетельства, что между 1902—1904 годами они принимали активное участие в крестьянских выступлениях про­тив царских колонизаторов и местных феодалов. Исследователями установлено, что в начале девятнадцатого столетия предки И.В. Сталина проживали в Арагвинском ущелье и принимали уча­стие в крестьянских выступлениях против царизма.

В показаниях священника Иосифа Пурцеладзе из селения Мерети, данных им 8 декабря 1805 года майору Рейху в отношении участников антирусского восстания, возглавляемого князем Элиз-баром Эристави, указывалось, что «к сыну кулар агаси Элизбару ха­живали осетины, жившие по ту и сию сторону; не проходило и но­чи, чтобы одни из них не приходили, а другие не уходили. Элизбаром посылаемые люди были Джугашвили Заза и Таури-хата, но Заза чаще хаживал днем и приводил осетин по ночам».

Видимо, это и был дед Бесо Джугашвили, известный по имени Заза, проживавший в Анауре Душетского района. Его образ дейст­вий и жизнь откровенно напоминают волнующие легенды евро­пейских народов о Робине Гуде или Тиле Уленшпигеле.

Арестованный в числе десяти других повстанцев, он бежал из-под стражи и, спасаясь от преследования, перебрался в Горийский уезд, где стал крепостным князей Эристави. Здесь он снова оказал­ся в эпицентре крестьянских волнений и некоторое время был вы­нужден скрываться в горах, в районе церкви Геристави (вершина горы), где стал пастухом, а позже поселился в Диди Лило, селении близ Тифлиса.

Горные районы Кавказа восхитительно живописны. Величавые склоны гор с древними сторожевыми башнями; глубокие ущелья с водопадами и струящимися в каменистых руслах потоками, где да­же днем висят клочья тумана; благодатные долины, покрытые щед­рой зеленью. Здесь, среди почти первобытного буйства природы, и возник горный аул Гери.

Селение Гери, образовавшееся на берегу большой Лиахвы, в ко­тором жил Заза Джугашвили, находилось в северной части Горийского уезда. Это был горный аул, расположенный неподалеку от бу­дущей столицы Южной Осетии Цхинвали и удаленный от Гори на сорок километров. К 1869 году в нем было около 350 жителей. Все крестьяне Лиахванского ущелья были крепостными князя Мачибели.

Как уже говорилось, крепостная зависимость горцев Грузии но­сила иной, более «демократический» характер, нежели положение крестьян в России, а Заза Джугашвили даже пользовался особым расположением Баадура Мачабели — старейшины княжеского ро­да. Однако князь умер, и после его смерти Заза попросил «нового владетеля» переселить его детей и внуков куда-нибудь по направ­лению к Кахетии.

Правнук князя, бежавший из турецкого плена и принявший христианство, поступил на русскую службу и, став полковником, в 1812 году был назначен правителем селений Лило, Марткоби и Мори. Он благосклонно отнесся к просьбе горцев, поселив их вско­ре в селении Лило. Считается, что переселение рода Джугашвили из Гери произошло между 1812—1819 годами. Историк А. Ост­ровский отмечает, что имя первого Джугашвили, упоминаемого в документах аула Диди Лило, было Иосиф и у него имелось два сы­на — Вано (Иван) и Никола.

К началу семидесятых годов XIX века Диди Лило представляло собой горный аул, состоявший из 81 двора с населением 477 чело­век. Селение являлось административным центром Лилойской во­лости и входило в состав Сартачальского полицейского участка, центром которого стала немецкая колония Мариенфельд. Среди его жителей скоро «выдвинулся» Вано (Иван) Джугашвили, тоже имевший двух сыновей — Георгия и Бесо.

Дед И.В. Сталина занялся земледелием. Потомок свободолюби­вых горцев оказался предприимчивым человеком; он развел обиль­но плодоносящие виноградники и приобрел устойчивые торговые связи с городом. Отправляясь по делам в Тифлис, он часто брал с со­бой сыновей. Мальчики, жадно впитывающие атмосферу большого города, очень любили эти будоражившие их воображение поездки. В путь отправлялись рано утром, когда солнце еще не было паля­щим, а в кустарнике, покрывавшем подступавшие к дороге скло­ны, разноголосо щебетали птицы.

Торговля Вано в Тифлисе складывалась успешно, и опыт отца стал примером для старшего сына. Повзрослевший Георгий сумел открыть харчевню, расположившуюся на проезжей дороге, веду­щей в селение Манглис. Это живописное селение, ставшее местом отдыха грузинской аристократии, привлекало поток посетителей и к хозяину харчевни. Семья Джугашвили уверенно упрочивала свое положение, и следует предположить, что при достаточной ак­тивности дети Вано со временем могли выбиться в ряды «добропо­рядочной» мелкой буржуазии.

Однако провидение, видимо, имело на этот счет свои более да­леко идущие планы. Не дожив до пятидесяти лет, Вано Джугашви­ли неожиданно умирает, а вскоре при нападении на харчевню гра­бители убили его старшего сына Георгия. Все переменилось почти в одночасье. Оставшись без близких и видов на будущее, кроме ре­альных долгов и налогов, Бесо Джугашвили отправился в Цинанда­ли, а оттуда перебрался в Тифлис.

Чем занимался он в этом большом городе, твердо не установле­но; вероятно, Бесо каким-то образом приобщился к сапожному ремеслу. И когда горийский купец Иосиф Барамов (Барамянц) от­крыл в Гори обувную мастерскую, заключив с военным ведомством договор на поставку и ремонт обуви для местного гарнизона, то в числе двадцати пяти приглашенных специалистов-сапожников был и Бесо Джугашвили.

«Виссарион, — вспоминала А. Цихитатрашвили, — приехал в Гори из Тбилиси. Торговец обувью В(ано) Барамов выписал его из города как лучшего мастера». Он поселился в русском квартале в доме выходца из Южной Осетии сапожника Александра Кулумбе-гова. «Лучшему мастеру» еще не исполнилось и двадцати лет.

Отец будущего вождя был молчаливым человеком. Среднего роста, худощавым и смуглым, с небольшой черной бородой и гус­тыми усами, придававшими лицу строгое выражение, с резко очерченными бровями, приподнятыми над открытыми проница­тельными глазами. Он носил короткий карачогельский архалук и длинную карачогельскую черкеску, опоясанную узким кожаным ремнем, а шаровары, по национальному обычаю, заправлял в голе­нища сапог.

Нет ничего удивительного в том, что в глазах маленьких сверст­ников Coco внешний вид Виссариона Джугашвили, носившего усы и бороду, создавал впечатление суровости и строгости натуры. «Ко­гда приходил отец Coco, Бесо, — вспоминал Н. Тлашадзе, сверстник Иосифа, живший по соседству, — мы избегали играть в комнате».

Странно другое. То, что под влиянием детских воспоминаний приятелей мальчика, в инфантильное заблуждение впадают и ис­торики. Словно сговорившись, они пытаются представить отца Сталина «мрачным» человеком.

Верен ли такой вывод? С единственной сохранившейся фото­графии Виссариона Ивановича Джугашвили смотрит уже немоло­дой, в сдвинутой набок фуражке и с лицом, заросшим бородой, мужчина; в его облике нет ни мрачности, ни напряженности пози­рующего перед камерой. Поражают глаза — в них угадывается за­думчивость и легкая грусть углубленного в свои мысли человека; это почти джокондовский взгляд с затаенной улыбкой в уголках рта и тихой печалью.

Исследователи биографии Сталина за рубежом стараются не упоминать, что сапожник Виссарион Джугашвили не только умел читать по-грузински. Он цитировал по памяти целые фрагменты из поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», и это оче­видно свидетельствует о врожденном интеллекте. В Тифлисской гу­бернии лишь 16 процентов населения знали грамоту, а в сельской местности — только 8. Виссарион обладал и способностями к язы­кам; он общался на четырех — армянском, грузинском, русском и тюркском

Но важно даже не это. Помимо природных способностей, Бесо имел не вычитанные, а привитые поколениями предков понятия о чести, гордости и справедливости. В нем текла кровь вольнолюби­вых горцев, славящихся зажигательными танцами, чарующими песнями, воинским мужеством и природным романтизмом Гру­зинский народ, который столетиями вел борьбу за свою независи­мость, гордился родиной и всегда чтил свою историю. Как пишет поэт: «Гордой свободы рыцари здесь вырастали лучшие, крепли они в сражениях, горем отчизны мучаясь...»

Это не поэтическое преувеличение. Эталоном мужества в Гру­зии всегда считалась воинская храбрость — «чтили здесь меч и тигрову силу превыше прочего, деды клялись и правнуки силой ору­жья отчего... Нас враги покорить не сумели, хоть терзали и гнали жестоко, дух свободы в лесах и ущельях, в сердце гор затаился до срока».

Народ бережно хранил в памяти историю и традиции предков. Культурные ценности, сопровождавшие человека от рождения до смерти, романтизировались в устных пересказах, и Бесо Джуга­швили, слышавший чарующие легенды с детства, при всей его ка­жущейся суровости был истинным сыном своего народа и немно­го... романтиком

К иному складу характера принадлежала мать И.В. Сталина. Екатерина (Кеке) Георгиевна Джугашвили родилась в 1856 году в Гамбареули близ города Гори в семье крепостного крестьянина. Фамилия ее отца пишется: Геладзе, но в грузинской интерпрета­ции и как Гелашвили, а имя обозначается — Георгий (Глах, Габри­эль); соответственно варьируется и отчество: Георгиевна (Гаври­ловна, Габриэловна).

Известно, что до вступления в брак Глах Геладзе проживал в се­лении Свенети, где был гончаром, а его жена Мелания Хомезурашвили произошла из селения Плави Горийского уезда После же­нитьбы родители Екатерины (Кеке) перебрались в поисках зара­ботка в Гамбареули, где отец девочки стал садовником Гамбареули утопал в садах, и в теплые весенние вечера воздух города словно пропитывался ароматом цветов.

Еще до рождения дочери здесь же, в предместье Гори, у Геладзе появились два сына — Глах и Сандал. Но семья ненадолго задержа­лась на новом месте. После отмены крепостного права Геладзе в 1864 году переселились в город, обосновавшись в Русском кварта­ле. Казалось, все складывалось к лучшему, но, как и в биографии Бе­со, жизнь круто изменила свое течение. Горе настигло семью тогда, когда его никто не ожидал. Внезапно и неожиданно рано, оставив жену без средств к существованию с тремя малолетними деть­ми, — Глах Геладзе умирает.

Смерть кормильца стала непоправимой трагедией для семьи. Потеряв мужа, мать Кеке была вынуждена искать помощи у своего брата Петра Хомезурашвили, проживавшего тоже в Гори. Но вско­ре умерла и она Осиротевшие дети полностью оказались на попе­чении своего дяди, и то, что Кеке с детства была приучена к труду, явилось не результатом продуманного воспитания, а неизбежно­стью сиротства

Семья бывшего крепостного Петра Хомезурашвили тоже была необычной семьей. Если в середине XIX века в Грузии редкостью был грамотный крестьянин, то уже несомненным исключением являлась грамотная крестьянка И Кеке попала в разряд этого ис­ключения: получив домашнее образование, она научилась читать и писать по-грузински.

Мир Кеке Геладзе был реальным миром, в котором расчет и прагматизм преобладали над романтическими иллюзиями, и в 1872 году, когда Кеке исполнилось шестнадцать лет, ей стали по­дыскивать жениха Однако возможность взять в жены круглую си­роту не вызвала очередь претендентов. Время шло, и к делу присту­пили свахи, которые сосватали ее за Бесо Джугашвили. Жениху бы­ло двадцать четыре, а невесте шел уже восемнадцатый год.



Теплым солнечным днем 17 мая 1874 года в высоких сводах горийского Успенского собора гулко отдавался голос протоиерея Хахалова, совершавшего обряд венчания. Жених был в черной черке­ске, фата невесты спадала мягкой волной на плечи длинного, пере­тянутого в талии платья; торжественны и нарядны были присутствующие. На венчании невесту представляли торговцы Иван Мечитов, Степан Галустов и торговец колониальными това­рами Иван Мамасахилов. Свидетелями со стороны жениха приш­ли горожане Алексей Зазаев и Николай Копинов и купец второй гильдии Иван Барамов.

Что окружало маленького Coco в его детстве? В какой среде проходила жизнь его родителей? Велик ли был круг их общения?

Гори стал уездным городом еще в 1801 году, но торговцы, купе­чество еще до этого составляли привилегированную часть его насе­ления. Горийские купцы традиционно торговали с Персией, Тур­цией и странами Западной Европы. В прошлом один из центров караванного пути, после строительства в 1871 году железной доро­ги город оказался станцией на линии, соединявшей порт Поти с Тифлисом.

Гори возник у подножия горы как крепость, в основание кото­рой, по сохранившемуся преданию, Уплос — внук предка грузин­ского рода Картлоса — сложил кости погибших воинов, защищав­ших свою родину. Прошлое этих мест переполнено исторически­ми событиями и потрясениями.

Поэт пишет «О сколько здесь, под сенью персиков, азийских, римских орд положено!.. Здесь Искандер (Александр Македон­ский) бил дверь скалистую, тряся страну, как ветку тополя, ломал монгол щиты неистово и к небу вел костей Акрополя. Здесь Митридат дружины римские призвал для собственной погибели. Араб рыча здесь ров обрыскивал, меч халифата зноем выбелив».

Это сама история, и Дж. С. Стейнбек не без умысла отмечает, что «Грузия была христианской уже тогда, когда Франция, Герма­ния и Англия были еще языческими», но предания здесь имели восточный оттенок.

Как уже говорилось, город, где прошло детство Сталина, стал столицей Картли еще в VII веке. И Картли, представлявшая собой «один блестящий сад, осыпанный эмалью, сад, где яхонтовы ливни, где цветущей веет далью», не могли не повлиять на эстетические пристрастия и вкусы будущего вождя, что очевидно проявилось в советское время.

Подобно большинству грузинских городов, внешне Гори похо­дил на большую театральную декорацию, в которой переплетения улиц с домами выглядели сценой, а задником служил поросший зе­ленью силуэт горы, вписанный в лазурную синеву неба. Знойное небо над городом, буйные шумные воды Куры и отдаленные горы Главного хребта, осыпанные нетающим снегом. И солнечные лучи, падающие на землю почти отвесно.

От стен построенной на холме старинной крепости улицы сту­пенчатыми эстакадами сбегали вниз, открывая взору разноэтаж­ные крыши и возвышающиеся над ними купола храмов. Верхняя часть города, примыкавшая к подножию крепостной стены, име­новалась крепостным участком — Цихисубани. Новые строения, принадлежавшие зажиточной части горожан, церкви и админист­ративные здания располагались в средней части, Вардиубани — ро­довом участке; окраина города называлась Гаретубани.

Полные радужных планов и честолюбивых надежд, после свадьбы молодожены поселились на Красногорской улице. Квар­тал, в котором они сняли комнату, находился в верхней части Гори. От базара к нему вели петляющие улочки, которые вдруг неожи­данно расступались, открывая маленький одноэтажный кирпич­ный дом с неуклюжим чердаком, напоминавшим своей односкат­ной крышей шалаш.

По масштабам Европы город был далеко не мал. К последним десятилетиям XIX века в Гори насчитывалось около восьми тысяч жителей. Половину из них составляли грузины; вторую часть — огрузинившиеся, перешедшие в православие армяне, и лишь чуть больше 350 человек относилось к русскоязычному населению. Особое положение в Гори занимала небольшая римско-католиче­ская община, имевшая связи не только с Россией, но и вне ее пре­делов.

По вечерам город наполнялся благозвучным колокольным зво­ном, возносившим славу многоликому Богу голосами семи армя­но-григорианских храмов, шести православных церквей и одного католического собора.

К моменту рождения Coco его еще молодые родители уже со­ставили круг знакомств и родственных связей, определявших вза­имные интересы и социальное положение семьи. Кроме братьев Кеке — кирпичника Галаха и гончара Сандала, в Гори жил ее

Петр Хомезурашвили, дочь которого Мария стала женой владель­ца харчевни Михаила Мамунова, находившегося в родстве с семья­ми горийских дворян Алохазовых и князей Эристави.

Но, безусловно, не князья определяли духовную и житейскую среду, в которой обитали супруги Джугашвили. Люди практиче­ского мышления, они искали дружбы и поддержки у близких им по характеру обывателей среднего класса. Преимущественно это были купцы, торговцы, владельцы лавок. К этому же слою принад­лежали и лица, находившиеся с Джугашвили в так называемом крестном родстве.

Бесо Джугашвили являлся кумом Давида Гавриловича Шебуева, а жена Кирила Абрамидзе и мать Кеке были крестницами. Кре­стный второго сына Бесо Яков Эгнатошвили «имел винный погреб и торговал белым атенским вином», а крестный отец Coco, Михаил Цихитатришвили, владел бакалейной лавкой напротив духовного училища.

К этому же социальному слою мелких предпринимателей от­носились уже названные свидетели бракосочетания Бесо и Кеке, их соседи и знакомые. Из перечня этих лиц с труднопроизносимы­ми фамилиями нужно выделить Марию Айвазову, с которой Кеке поддерживала отношения; она была женой армянского торговца Аршака Тер-Петросянца и матерью будущего знаменитого боеви­ка Камо.

Даже скудно сохранившиеся свидетельства показывают, что окружение семьи Джугашвили составляла мелкая городская бур­жуазия; представители разных национальностей: армяне, грузины, осетины, немцы, русские. На этой же ступени социальной лестни­цы стремился упрочиться и Бесо Джугашвили. Вскоре после же­нитьбы он оставил работу у Иосифа Барамова и открыл собствен­ную мастерскую.

Начатое им дело складывалось успешно. Мастерская процвета­ет, заказы поступают бесперебойно, и, не успевая с ними справ­ляться в одиночку, Бесо нанимает помощников. К этому времени в его сознании уже сформировался кодекс житейской философии, где романтические народные представления о справедливости по­слушно уживались с тщеславной самонадеянностью удачливого мастера.

«Когда меня определили к Бесо, — вспоминает один из учени­ков Виссариона Джугашвили, Давид Гаситашвили, — среди людей нашего ремесла Бесо жил лучше всех. Масло у него дома было всег­да. Продажу вещей он считал позором». Семья имела достаток и считала себя счастливой. В эти годы Кеке занималась только до­машним хозяйством и воспитанием сына.

Ему было около двух лет, когда он серьезно заболел. Его болезнь вызвала смятение родителей, и от одной мысли о том, что она мо­жет лишиться третьего сына, Кеке не находила себе места. Мать исступленно просит Бога сохранить ее ребенка; она часто ходит молиться за его здоровье в селение Арбо, расположенное близ Гери и Мерети. Мальчик выздоравливает, и Кеке сохраняет убеждение, что Бог услышал ее молитвы.

Бесо работал много и старательно, и появившийся достаток по­зволил семье Джугашвили вскоре сменить жилье. В 1883 году они переселились на Артиллерийскую улицу. К этому времени Coco ис­полнилось уже четыре года, и вскоре сына Бесо и Кеке снова по­стигла тяжелая болезнь.

В. Пикуль отмечает: «Брейгель на картине «Слепые» увековечил ужас Европы... глаза его слепцов выжрала оспа». Россия не избежа­ла этой жуткой беды Средневековья; в период царствования Екате­рины II, переболев оспой, придворные красавицы появлялись на балах в Зимнем дворце покрытые рубцами несчастья. «С детст­ва, — писала императрица Фридриху II, — меня преследовал ужас перед оспой».

Уродовавшая человечество болезнь не щадила ни бедных хи­жин, ни дворцов королей; в семье музыканта при дворе Габсбургов оспа «выжгла глаза мальчику, и все думали, что он ослепнет... Звали этого мальчика — Вольфганг Амадей Моцарт!».

Императрица избавилась от преследовавшего ее ужаса, прибег­нув к вариоляции, которую провел приехавший из Англии Фома Димсдаль; но ни она, ни унаследовавшие ее трон российские мо­нархи не спешили спасать детей своих подданных. Поэтому спустя сто лет со времен правления «просвещенной немки» в маленьком городке Российской империи страшная болезнь истязала очеред­ного мальчика. И все-таки Coco выжил, но лицо и руки у него оста­лись рябыми.

Молилась ли Кеке во время этой тяжелой болезни сына своему Богу? Несомненно. И словно проверкой крепости ее веры, как у библейского Иова, на маленького Coco обрушивается новое несча­стье — он повредил руку. По одним свидетельствам, это произош­ло в шестилетнем возрасте, когда он катался на санках, по дру­гим — он получил травму во время борьбы. Но вследствие ушиба, полученного в детстве, позднее в медицинском заключении вождя была отмечена «атрофия плечевого и локтевого суставов левой ру­ки». Осложнение случится позже, после того, как при побеге из ссылки он попадет в ледяную полынью.

Несчастья, сыпавшиеся, как из «ящика Пандоры», на долю ма­ленького Coco, приводили к неизбежным конфликтам между ро­дителями, но были и другие причины. «Сосо, — вспоминала сосед­ка Джугашвили, — был в детстве живой, шаловливый ребенок. Я помню, он очень любил убивать птичек из рогатки».

«Опасное» свидетельство — оно может вдохновить щелкопе­ров к навешиванию на Сосо ярлыка «немилосердности». Тем более что Кеке не ругала сына за подобные шалости. «До того, как его оп­ределили в училище, — отмечала Коте Чарквиани, — не проходило дня, чтобы на улице кто-либо не побил его, и он не возвратился бы с плачем или сам кого-либо не отколотил».

Хотя трудно осудить горячо любившую сына мать за ее снисхо­ждение к его проделкам и жалость при причиненных ему обидах, но Бесо, со своей стороны, придерживался несколько иных взгля­дов на воспитание. Он считал, что Кеке балует сына и делает из него не приспособленного к жизни человека.

В Грузии всегда существовал своеобразный «культ наследника», мальчик — продолжатель рода, и гордый горец хотел видеть в сы­не-потомке достойного представителя своего народа и, безусловно, не «длиннополого попа».

Нет, Бесо не был атеистом, но он не разделял религиозного рве­ния своей супруги и не видел причин славословить Господа, прино­сящего одни несчастья на долю семьи. Женщина должна быть по­слушна своему мужу, содержать хозяйство, пока он занят делом, и смотреть за ребенком, а не «бегать по молельням». В народной фи­лософии Бесо было мало места Богу.

Возникавшие в семье разногласия касались будущего сына. Се­мен Гогличидзе вспоминал, что Бесо был того мнения, что сын дол­жен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иной позиции. «Ты хочешь, чтобы мой сын стал ми­трополитом? Ты никогда не дождешься этого! Я сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником. Да и все равно будет он са­пожником!» — шумел возмущенный Бесо. Не находя слов для убе­ждений и отвесив подзатыльник сыну, он шел в погребок крестно­го Якова. Ему было чем гордиться — «мастером он был знатным, и сработанные им сапоги славились в Гори».

Пока «консерватор» Бесо излагал друзьям свои взгляды на жизнь, сдобрив их грузинским вином и цитатами из великого Шота Руставели, обиженная Кеке спешила к подругам, чтобы пожало­ваться на своего мужа. «Дядя Бесо, — вспоминала Коте Чарквиани, — с каждым днем сворачивал с пути, начал пить, бывали не­приятности с тетей Кеке. Бедная тетя Кеке! Входила, бывало, к нам и изливала душу с бабушкой. Жаловалась, что дядяБесо не содер­жит семью».

Впрочем, помимо «воспитательных» проблем, у Бесо были и другие причины искать утешения в дарах Бахуса. Дела его пошли хуже. Массовое производство и продажа фабричной обуви отни­мали у него выгодные заказы на пошив, а простой ремонт «штиб­лет» небогатых сограждан не давал хорошего заработка.

В своей работе «Анархизм или социализм?», написанной Иоси­фом Джугашвили в 1906—1907 годах, он явно имел в виду своего отца, когда говорил о новых пролетариях, стремившихся разбога­теть и стать собственниками: «Представьте себе сапожника, кото­рый имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Он поступил на фабри­ку Адельханова, но не для того, чтобы превратиться в постоянного наемного рабочего, а с целью накопить денег, сколотить капиталец, а затем вновь открыть свою мастерскую... Работает пролетаризиро­ванный сапожник и видит, что скопить деньги — дело очень труд­ное, так как заработка едва хватает даже на существование. Как ви­дите, у этого сапожника положение уже пролетарское, но созна­ние его пока еще не пролетарское, оно насквозь мелкобуржуазное».

Надеждам Виссариона Джугашвили не суждено было сбыться, как не удалось сбыться надеждам миллионов трудящихся, рассчи­тывавших выбиться в состоятельные слои общества, но Бесо честно пытался добиться положения «хозяина своего дела». Поэтому не­справедливо и незаслуженно пренебрежение, проявляемое к нему, как и высокомерное навешивание ярлыка «грубости и жестоко­сти» его характера, что делают, «переписывая» друг у друга такую характеристику Бесо, некоторые авторы.

Наоборот, символично то, что в будущем сын родовитого и, на­до понимать, не «грубого» отца Уинстон Черчилль, родившийся во дворце Бленхейм, потомок древнего, богатого и влиятельного рода английских герцогов Мальборо, по собственному признанию, на совещаниях «большой тройки» при входе в зал сына кавказского сапожника «вставал и невольно» вытягивал «руки по швам»!

Конечно, биографы вождя упрощают характеристику Висса­риона Джугашвили. С одной стороны, это следствие ограниченных сведений о его жизни, с другой — этим «огрублением» его челове­ческого существа они пользуются как логической мотивировкой, чтобы приписать самому И.В. Сталину качества, которые, по их мнению, являются следствием «обстоятельств происхождения».

При этом они ссылаются на впечатления субъективного дет­ского восприятия Виссариона Джугашвили приятелями его сына. Английский историк сэр Алан Буллок утверждает, что «отец Ста­лина был грубым, жестоким человеком, сильно пил, избивал жену и сына и с трудом мог содержать семью».

Но так ли уж «груб и жесток» был Виссарион Джугашвили в своих «непедагогических» методах воспитания? Так ли он много «начал пить», чтобы порицать его за это? Выделялся ли он такими чертами среди своих современников?

В пуританской Англии девятнадцатого века узаконенной ме­рой наказания в школах была порка. У. Черчилля, аристократа и потомка «Мальбрука», недисциплинированного и плохо успеваю­щего ученика в школе, нередко секли розгами. Конечно, и Россия не пренебрегала этой «прогрессивной» системой воспитания.

Впрочем, сошлемся на другой пример. Бесо Джугашвили был лишь на пять лет моложе царствующего императора Александ­ра III, о котором В. Пикуль писал: «Этот — тип! Грубый и нетерпи­мый, зато яркий и выразительный. Не анекдот, что боцмана Бал­тийского флота учились материться у этого императора». Бывший начальник царской охраны генерал Петр Червин перед смертью рассказывал профессору физики П.Н. Лебедеву:

«Мы с Его Величеством дураками не были. Заказывали сапоги с такими голенищами, куда входила плоская фляжка. Почти целая бутылка коньяку! На двоих у нас четыре ноги — выходит четыре бутылки. Царица подле нас — глаз не сводит. Мы сидим будто па­иньки. Трезвые! Отошла она, мы переглянемся — раз, два, три! — вытащили фляги из сапог, пососем и опять сидим Царю ужасно та­кая забава нравилась. Вроде игры. И называлась она у нас так — «голь на выдумку хитра». Хитра ли голь, Петя? — спрашивает меня царь. Ну до чего ж хитра, говорю. Раз, два, три — и сосем! Императ­рица никак не поймет, с чего мы налакались. А Его Величество уже на спинке барахтается, визжит от восторга и лапками болтает. Да, были люди в наше время...»

Человек своей эпохи, император имел и соответствующие взгляды на вопросы воспитания. Он говорил в отношении герман­ского императора Вильгельма II: «Вилли производит впечатление дурно воспитанного. Не мое это дело, но будь он моим сыном, я бы порол его с утра до ночи!» Подобные обещания не расходились с практикой; три его сына: Николай, Георгий и Михаил вкусили пло­ды этой монаршей педагогики: «старшего он порол как Сидорову козу, среднего поднимал за уши и показывал Кронштадт, а млад­шего...»

Впрочем, по свидетельству современников, будущий россий­ский монарх вызывал у окружающих недоуменное впечатление: «Наполовину ребенок, наполовину мужчина, маленького роста, ху­дощавый и незначительный... Говорят, он упрям и проявляет уди­вительное легкомыслие и бесчувственность!» «Повесить щенка на березе или прищемить в дверях беременную кошку было для Ни­ки парою пустяков. «Визжат? Хотят жить? Интересно, как они по­дыхают», — говорил Ники, смеясь».

Правда, уже взойдя на престол, «Николай II был достаточно воспитан, чтобы не выражать свою кровожадность открыто. Зато на охоте проявлял себя настоящим убийцей! Бывали дни, когда царь успевал набить тысячу четыреста штук дичи; в особом приме­чании Николай II записывал в дневнике с садизмом: «Убил еще кошку».

Нельзя не признать, что проказы юного Сосо бледнеют перед «шалостями» цесаревича, как и характер его отца — перед деспо­тичной индивидуальностью самодержца. Но не следует забывать, что и горийский сапожник, и российский император прежде всего были детьми своего времени, в котором потомство воспитывали не только нравоучениями. Кстати, отец Троцкого тоже порол своего сына, но, видимо, мало порол...

Конечно, Сосо был обычным ребенком, живым и жизнерадост­ным, любившим лазать по деревьям и карабкаться по скалам. Он смело бросался в бурные потоки рек у плотов, сплавляемых вниз по течению. Резвый и азартный, любознательный и активный, в дет­ских играх он принимал на себя роль вожака, и товарищи интуи­тивно ощущали и принимали его превосходство. Это были живые ребячьи игры с прятками, погонями и засадами, волнующими дет­ское воображение, которые он придумывал сам. Нарисовав углем усы и прилепив бороду, он изображал хевсура — горца Восточной Грузии или представлял народного героя Миндию.

Его сверстник П. Капанадзе вспоминал: «С виду Иосиф Джуга­швили был худой, но крепкий мальчик. Жизнерадостный, общи­тельный, он всегда окружен был товарищами. Он особенно любил играть со сверстниками в мяч (лапту) и «лахати». Это были излюб­ленные игры учеников. Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша группа всегда выигрывала».

Сосо шел восьмой год, когда была предпринята первая попытка определить его в школу. Бытует мнение, что мать будущего вождя мечтала о духовной карьере сына. Однако дело не только в желани­ях Кеке.

В уездном Гори было шесть учебных заведений: учительская се­минария, женская прогимназия, женская начальная школа, а так­же три училища — городское, духовное православное и духовное армянское. И по существу у Кеке не было выбора. По возрасту, на­циональности и даже полу выбор места учебы для мальчика был ог­раничен. Кроме того, обучение в училищах велось на русском язы­ке, а Сосо, хотя и слышавший русскую речь с детства, не имел дос­таточной подготовки для занятий в школах, где преподавание велось на русском языке.

Осуществлению материнских планов помог случай. В1887 году, когда Сосо было около семи лет, Джугашвили переселились в дом православного священника Христофора Чаркивани, имевшего приход в окрестностях Гори. Двухэтажный дом священника нахо­дился в переулке Павловской улицы, и его многочисленная семья, состоявшая из двух сыновей, дочерей и их бабушки, жила наверху, а одну из сдаваемых внаем комнат на первом этаже заняли Бесо и Кеке с сыном.

Поскольку первая попытка отдать Сосо в школу не удалась, Ке­ке обратилась к детям священника с просьбой обучить ее сына рус­скому языку. Занятия начались успешно, и к лету 1888 года он при­обрел необходимые знания. Священник тоже проявил участие к заинтересовавшему его ребенку и помог устроить его в училище. Знания, продемонстрированные способным мальчиком, были на­столько очевидны, что его приняли сразу во второй подготовитель­ный класс

Пожалуй, в этот период в первый раз проявился исключитель­ный дар И.В. Сталина, сохраненный им до конца жизни, — редкая память. Эта природная черта его ума порой поражала современни­ков. К. Ворошилов, познакомившийся с ним на Стокгольмской конференции в 1906 году, был удивлен тем, что его сосед по комна­те с удивительной легкостью на память «читал большие отрывки из различных литературных произведений».

Максим Горький рассказывал французскому писателю Ромену Роллану, что, «прочитав страницу», Сталин «повторял ее наизусть почти без ошибок». Он без какого-либо напряжения запоминал массу прочитанных, услышанных или изученных сведений, имею­щих для него практическое значение. Сами знания он усваивал глубже, чем окружавшие его люди.

Позже, в довоенный и особенно в военный периоды, феноме­нальная память и способность быстрой ориентации помогали ему руководить огромным военно-промышленным комплексом стра­ны; заниматься дипломатической, культурной и экономической деятельностью государства, принимая своевременные и скорые решения.

«Он получал сведения отовсюду, — вспоминал Л.М. Кагано­вич, — от каждого командующего фронтом, армией, наркома или замнаркома, представителя Ставки, уполномоченного ГКО, дирек­тора крупного комбината или оборонного предприятия. Он опре­делял время, когда и куда направлять силы и резервы...» Это дало возможность сосредоточить «в одном кулаке, в одних руках про­мышленность, сельское хозяйство, железные дороги, снабжение, армию и военную коллегию руководителей».

Великолепная память позволила Сталину выработать собствен­ный стиль организации управления. Заместитель наркома оборо­ны СССР А.В. Хрулев отмечал, что во время работы Ставки и ГКО «никакого бюрократизма не было. На заседаниях не было никаких стенограмм, никаких протоколов, никаких технических работни­ков». На параде 7 ноября 1941 года речь Сталина была плохо запи­сана на пленку, возникла необходимость запись повторить, и он произнес речь наизусть, воспроизведя произнесенное слово в слово.

Первого сентября 1888 года маленький Сосо вошел в училище с такой же решительностью, с какой Д'Артаньян въезжал в про­винциальный Менг. «Я... увидел, что среди учеников стоит незнако­мый мне мальчик, — рассказывал сын священника из селения Ткивани Вано Кецховели, — одетый в длинный, доходящий до колен архалук, в новых сапогах с высокими голенищами. Он был туго подпоясан широким кожаным ремнем. На голове у него была чер­ная суконная фуражка с лакированным козырьком, который бле­стел на солнце».

Впрочем, великолепный Дюма уже описал подобную ситуа­цию: «Представьте себе Дон Кихота (правда, Дон Кихота в восемь лет. — К. Р.)... Дон Кихота без доспехов, без лат, без набедрников... Продолговатое смуглое лицо... взгляд открытый и умный, нос... тон­ко очерченный, челюстные мышцы чрезмерно развитые — неотъ­емлемый признак, по которому можно определить гасконца, даже если на нем нет берета».

Ах, уж эти «проклятые» гасконцы! А маленький Сосо был гру­зинским «гасконцем», хотя и не подозревал об этом; поэтому он «каждую улыбку воспринимал как оскорбление, каждый взгляд — как вызов». Переступая порог класса, он волновался. Его новые то­варищи проучились вместе уже целый год, это был коллектив, не­большой клан детей священников, и он, сын сапожника, опоздав­ший к первому знакомству, мог ожидать любых каверз от этого уже сложившегося сообщества.

Он уже знал, как могут быть жестоки сверстники, насмехав­шиеся над следами его болезни, отметившей лицо; и левой рукой он придерживал полу архалука не потому, что под ней скрывалась рукоять шпаги, — рука плохо слушалась, а его гордость не позволя­ла ему давать повод для насмешек. Однако юные поповичи не были искушены самоуверенностью слуг кардинала Ришелье; они приня­ли новичка с любопытствующим и бесхитростным простодушием.

«Ни одного ученика в архалуке ни в нашем, ни в каком-либо другом училище не было, — продолжает Вано. — Ни сапог с высо­кими голенищами, ни фуражек с блестящими козырьками, ни ши­роких поясов ни у кого из наших сверстников не было. Одежда Со­со, которую он носил в то время, была совершенно непривычна для нас. Учащиеся окружили его и щупали его архалук, пояс, фуражку и сапоги с голенищами».

Очевидцы вспоминали, что во время учебы в училище Иосиф Джугашвили был одним из самых опрятных учащихся. Несмотря на ограниченный заработок, мать не скупилась на его одежду, и он «выглядел всегда чистеньким и аккуратным». Летом он носил бе­лую парусиновую рубаху и такие же брюки. В зимние дни ходил «в хороших сапогах и в пальто из серого кастора или в полушалевой одежде», на голове — картлийская круглая шапка или фуражка.

Впрочем, Сосо был даже немного щеголь: «Синее пальто, сапо­ги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана красным шарфом». И, пожалуй, не случайно позже, в документах царской охранки, за ним закрепилась негласная кличка — «интел­лигент». Шарф был своеобразной детской гордостью... Он ходил в школу, перевесив через правое плечо сумку из красного ситца, в ко­торой лежали книги и ломоть хлеба.

Позже, умудренный опытом жизни, Сталин не утерял вкуса в оценках рациональности «моды». Во время войны в Красной Ар­мии вводили погоны и новую форму; Буденный возражал против гимнастерок, кое-кто не соглашался с погонами. На некоторое время кабинет Сталина превратился в выставочный зал — мунди­ры, эполеты, аксельбанты, ленты через плечо. «А какая была форма в царской армии?» — спросил Сталин; принесли китель с капитан­скими погонами. «Сколько лет существовала эта форма?» — поин­тересовался он. Ему пояснили, что несколько десятилетий; измени­лось только количество пуговиц на кителе — было шесть, стало пять. «Что ж мы будем изобретать, если столько лет думали и лишь одну пуговицу сократили! Давайте введем эту форму, а там видно будет»,    заключил нарком обороны.

Учеба не принесла мальчику разочарования. В 1889 году, ус­пешно закончив подготовительный класс, он был принят в духов­ное училище. Из пятнадцати педагогов Горийского училища мож­но выделить Сапара Мгалоблишвили, ставшего позднее писателем, и Георгия Садзагешвили. Последний, будучи активным сторонни­ком автокефалии грузинской церкви, в 1917 году был избран пер­вым католикосом — патриархом Грузии под именем Кирон II.

Однако первым учителем Сосо стал преподаватель старшего подготовительного класса Захарий Алексеевич Давиташвили. Он происходил из дворян Горийского уезда и был племянником писа­теля Шио Давиташвили, просидевшего за причастность к народо­вольческому кружку полтора года в Метехском замке. Много лет позднее, в сентябре 1927 года, Екатерина Джугашвили писала За-харию Алексеевичу «Я хорошо помню, что Вы выделяли моего сы­на Сосо, и он не раз говорил, что Вы помогли ему полюбить учение и именно благодаря Вам он хорошо знает русский язык. Вы учили детей с любовью относиться к простым людям и думать о тех, кто находился в беде».

Все это так, но немец Густав Хильгер в своей книге «Сталин» ро­няет замечание, что «детство Сталина прошло в условиях матери­альной и духовной нищеты». Но это выношенное в кабинете заключение не согласуется с фактическими сведениями. Грузия — страна богатейшей, своеобразной и яркой культуры, и во времена детства Сосо, когда не было кино и телевидения, над народными умами властвовал дух фольклора.

Герои легенд, знакомые мальчику из рассказов старших, нахо­дились рядом с ним, на родной земле, — еще в раннем детстве он слушал сказки матери и бабушки. Сосо был внимательным и благо­дарным слушателем. Он впитывал легенды о том, что здесь, близ Го­ри, в ущелье Амиран, подобно греческому Прометею, был прико­ван богами к скалам за то, что отдал огонь людям; а в стенах Сурам-ской крепости был живым замурован юный Зураб, «пожертвовав­ший собой, чтобы крепость была достроена»; а на дне Базалетского озера «спит в золотой колыбели младенец», и когда он проснется, Грузия обретет счастливую жизнь.

И все-таки, какие мысли зрели в сознании сына горийского са­пожника в первые годы учебы? Какие черты характера формиро­вал в нем окружавший его мир?

Не следует искать в психологии Сосо этого периода приписы­ваемые ему биографами хитрость, черствость или ненависть и... да­же враждебность царизму. Программа обучения незначительно отличалась от других школ первой ступени. Кроме «специальных» дисциплин — Ветхого и Нового Заветов, православного катехизиса, дети учились русскому, греческому и грузинскому языкам, ариф­метике, географии, истории.

Мальчику, совсем недавно обучившемуся русскому языку, еще не с чем было сравнивать свое мироощущение, и он жадно впиты­вает новые знания, демонстрируя образцы прилежания, старатель­ности и незаурядности своих способностей. Его соученики свиде­тельствовали, что, обычно живой и подвижный, в учебе Сосо был «тверд и энергичен, он всегда готовил уроки, всегда ждал, когда его вызовут. Он был всегда исключительно хорошо подготовлен и до­тошным образом выполнял домашние задания. Он считался луч­шим учеником не только в своем классе, но и во всей школе. Во вре­мя занятий в классе он напряженно следил, чтобы не упустить ни одного слова, ни одной мысли. Он сосредотачивал все свое внима­ние на уроке».

Иначе быть не могло. В его примерном поведении и отличной учебе не было подловатой хитрости, присущей ограниченным, но тщеславным и приспосабливающимся натурам; он никогда не ста­рался расположить к себе преподавателей заискиванием и угодничанием. Более того, мальчик был с характером и уже складываю­щимися понятиями о честности и справедливости.

Известен эпизод, когда, вызвав Иосифа к доске, учитель Илуридзе спросил: «Сколько верст от Петербурга до Петергофа?» И хотя ученик ответил правильно, преподаватель не согласился с ним. Сосо настаивал на своем и не уступал. Его неуступчивость воз­мутила Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но, снова повторив сказанное, Иосиф заявил, что он прав. То, что Сосо поддержало несколько учеников, еще более разозлило преподава­теля: «Он стал кричать и ругаться. Иосиф стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева... он не уступил».

Пожалуй, для будущего агитатора и политика это был один из первых уроков полемики. В его поведении есть что-то от отчаян­ной смелости Галилея, утверждавшего, что «и все-таки она вертит­ся!», но уже проявляется и гордое рыцарское — «Иду на вы...».

Конечно, родители Сосо не могли дать ему до школы гувернант­ку и учителя иностранного языка, но они воспитали у него любовь к книге. На стене комнаты горийского сапожника висел портрет Шота Руставели, работающего над рукописью. По свидетельству друга детства Сосо П. Капанадзе, мальчик сам нарисовал портрет Руставели, а затем портреты других грузинских писателей.

Но решающим в формировании интеллекта мальчика стало то, что у него появилась страсть к чтению. Он брал книги в частной библиотеке и «вероятно, первой художественной книгой, взятой им там, являлась повесть Даниэля Чонкадзе «Сумская крепость». Написанная в духе американского романа «Хижина дяди Тома», она бичевала крепостничество и была пронизана сочувствием к страданиям грузинских крестьян».

Содержание многих книг, попавших в руки Сосо, переклика­лось с рассказами отца о своих предках и деде Заза Джугашвили, восставших на князя Цинцишвили и против русских властей. Эта семейная сага, сливаясь с образами героев грузинских писателей И. Чавчавадзе, А. Церетели, Р. Эристави, выкристаллизовывала в его детском сознании мораль благородства борца за народ — сострада­ние обиженным.

Однако нерастраченная детская доверчивость, наивная искрен­няя вера во всесилие знаний как источник будущего преуспевания и первые прочитанные книги дали ему лишь примитивные поня­тия о социальной справедливости и собственном предназначении в будущем. И первоначальные устремления Сосо отличались неве­роятной скромностью. Он мечтал лишь о том, что, выучившись, станет писарем и будет помогать обиженным людям в составле­нии прошений и жалоб. Ему казалось, что несправедливость суще­ствует потому, что о ней не знают чиновники, начальники и власть.

Несколько позже он решил, что станет не писарем, а волост­ным старшиной и наведет порядок в своей волости. Видимо, рост­ки понятий об общественной справедливости заронил в его созна­нии отец. «Еще в раннем детстве, — вспоминал Г. Елисабешвили, — маленький Сосо наслушался от отца много рассказов о похожде­ниях народного героя Арсена Одзелашвили. Арсен воевал против богатых, притеснявших бедных тружеников, нападал на поместья князей, грабил их и все добытое добро раздавал крестьянам, себе ничего не оставлял. Стать защитником угнетенных — было мечтой Сосо еще в детстве».

К тому времени, когда Сосо пошел в первый класс, его родите­ли, сменив в очередной раз жилье, поселились против собора, ря­дом с магазином Абуева. Виссарион Джугашвили работал выше со­бора на углу возле лестницы, ведущей в закрытый рынок.

6 января 1890 года на Иордань, в день празднования Креще­ния, множество людей пришло к мосту через Куру, на главной ули­це были выстроены войска; а после церемонии духовенство стало возвращаться к своим церквам. Горожане фланировали по городу, стекаясь к храмам, где сосредоточивались центры празднования. Было пасмурно, но тепло. От ощущения разнообразия в текучке повседневного быта народ пребывал в приподнятом настроении, и мальчишки, возбужденные общей атмосферой, сновали в толпе, жадно впитывая свежие впечатления. Сосо находился почти в центре торжества, он принимал участие в выступлении церковно­го хора.

Слушатели собрались большой толпой в узкой улочке возле Оконской церкви, и никто не заметил, как сверху улицы стал спус­каться бешено мчавшийся фаэтон с пассажиром. Он врезался в толпу, как раз в том месте, где стоял хор певчих. Удар дышлом сшиб Сосо, и колеса фаэтона переехали по ногам мальчика. Место происшествия окрркила толпа. Подоспевшие полицейские задер­жали бесшабашного кучера, а потерявшего сознание ребенка лю­ди доставили домой.

Повреждение ноги мальчика было настолько серьезным, что его пришлось везти в тифлисскую лечебницу. В больнице он про­был долго, и его учеба прервалась. Хотя виновника происшествия наказали — кучер был оштрафован и приговорен к месячному за­ключению, — несчастье с сыном стало последней каплей, перепол­нившей чашу терпения Бесо. Весь скопившийся гнев, недовольство жизнью, горечь семейных конфликтов он выплеснул на жену. В нем были и обида за неудавшуюся попытку разбогатеть, и не­удовлетворенность отупляющей, с утра до ночи работой, не прино­сящей достаточного заработка, и беспокойство за судьбу сына, но более всего его раздражало богомольство жены.

— Женщина помешалась на Боге и сбила с толку сына. Мужчи­на должен обучиться делу и честным трудом зарабатывать свой хлеб, а не учиться на попа, чтобы потом тянуть с бедняков послед­ние медяки, — решил Бесо. — Не таскайся он с этими длиннорясы-ми — не было бы и несчастья! Куда твой Бог смотрел?

— Не греши, Бесо, не гневи Бога. Он знает, что творит, — не да­вала в обиду Всевышнего Кеке, — за грехи несчастья наши.

Бесо увез сына в Тифлис, в лечебницу; и мать отправилась за ни­ми. Решив больше не возвращаться в Гори, Бесо устроился на фаб­рику Адельханова, а после выздоровления мальчика он привел на предприятие и его. Сосо «помогал рабочим, мотал нитки и прислу­живал старшим». Семен Гогличидзе отмечал, что «некоторые из преподавателей знали о судьбе Сосо и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии (высшее лицо духовенства в те годы) предлагали то же самое, обещали, что Сосо будет зачислен в хор экзарха, но она и слышать об этом не хотела».

Кеке проявила настойчивость. Ее не устраивала перспектива, при которой сын будет тянуть рабскую лямку без каких-либо на­дежд на достойное будущее. Она забрала сына и к началу учебного года вернулась в Гори. В сентябре 1890 года Сосо вновь сел за парту. Среди новых одноклассников он познакомится с Дормидонтом Гогхия. Дядя Дормидонта Виссарион служил в уездном управле­нии и жил в доме свояка Андро Кипшидзе. После возвращения из Тифлиса Джугашвили поселились рядом с этим домом; Сосо и Дормидонт сблизились и стали дружить.

Крещенское несчастье не прошло без следа. Мальчик не мог на­равне со сверстниками участвовать в беззаботных играх; он начи­нает замыкаться в себе, у него появляются особая походка бочком и новое прозвище Геза (Кривоходящий). В это время он уже острее вос­принимает разницу между своими родителями и отцами однокласс­ников, кроме того, он чувствует себя уже серьезнее этих детей про­винциальных священников, не разделяя их «бездумные забавы».

Он с прежним рвением занимается учебой и с еще большим ув­лечением погружается в чтение. «Я заметил, что он очень наблюда­телен, вечно носится с книгами, никогда с ними не разлучается... — пишет сын полкового священника Петр Адамишвили. — Сосо не мог быть мне товарищем, ибо на переменах никакого участия не принимал в шалостях и играх. Отдых он проводил за чтением книг. Кушал хлеб или яблоки. Он не говорил с нами. А если заговаривали с ним, отвечал кратко, лаконично: «да», «нет», «не знаю». Более это­го от него нельзя было добиться»; «Сосо вообще не любил выходить во двор»; «не было случая, чтобы он пропустил урок или опоздал».

Но не только болезнь изменила его поведение. В его мироощу­щении наступил переходный возраст; характер подростка стал приобретать уже устойчивые черты, и одной из особенностей это­го становления было то, что он во всем «стремился быть первым».

Педагоги быстро обратили внимание на добросовестность и старание, сообразительность и целеустремленность мальчика. Они оказывают ему доверие. Учитель русского языка Владимир Анд­реевич Лавров «назначил его своим заместителем» и поручил ему выдавать ученикам книги, а преподаватели духовных дисциплин, оценив интеллектуальные и организаторские способности Сосо, привлекли его к обучению одноклассников чтению псалмов. Уче­ников допускали к проведению церковной службы только после тренировки с ним. Он приобрел неофициальный статус главного клирика, а на торжественных молебнах неизменно являлся глав­ным певчим и чтецом. Он относился к своим поручениям весьма ответственно.

Для поощрительного доверия учителей к воспитаннику суще­ствовали и иные предпосылки. Преподаватель училища Г.И. Елисабедашвили вспоминал о незаурядных музыкальных способностях юного Сосо: «У этого одаренного мальчика был приятный высокий голос — дискант. За два года он так хорошо усвоил ноты, что сво­бодно пел по ним. Вскоре он стал помогать дирижеру и руководить хором... Мы исполняли вещи таких композиторов, как Бортнянский, Турчанинов, Чайковский... Сосо хорошо пел в хоре учеников духовного училища. Обычно он исполнял дуэты и соло, часто заме­няя регента хора».

Кстати, уже само то, что учащиеся получили возможность учить и исполнять произведения музыкальной классики, стало заслугой именно юного Сосо. Несмотря на царившую в училище строгую атмосферу, прививавшую будущим священникам «богобоязнь и смирение», мальчик оставался смелым и свободолюбивым. В отличие от своих одноклассников он не трепетал перед школьным на­чальством Он часто обращался к инспектору или надзирателям с просьбами о прощении провинившихся учеников, рассуждая об иных, чем наказание, средствах их исправления.

Его не по-детски здравые доводы убеждали старших, поскольку они основывались на здравой логике, а проявленные им пытли­вость, стремление мыслить нестандартно даже стали импульсом для своеобразной школьной реформы. Преподаватель духовного пения С.П. Гогличидзе рассказывал, что однажды мальчик обратил­ся к нему с вопросом: почему в училище не поют светские песни? Вопрос поставил преподавателя в тупик, а объяснение, что учащие­ся духовного училища «должны хорошо знать церковное пение», не удовлетворило подростка.

«Я думаю, — возразил Сосо, — что мы ничего не потеряем, если хоть иногда будем исполнять народные песни. Попросим, может быть, разрешат...» Сосо не отбросил забывчиво свою мысль, и когда в училище появился для проверки инспектор из семинарии, он на­помнил о ней преподавателю. Разговор с инспектором состоялся в присутствии маленького «реформатора», и уже вскоре админист­рация получила от эрзарха разрешение не только на исполнение светских песен, но и на выделение часов для занятий учеников гим­настикой.

Однако певческий талант не служил для мальчика из Гори ос­новным способом самовыражения. Его пытливый ум будет искать иного применения своих способностей. Но, впитав корневую куль­туру своего народа, в том числе и музыкальную, он обрел огромный эстетический и духовный потенциал, позволивший ему выйти как за черту провинциального города, так и за пределы своей страны.

Музыкальная одаренность стала составной частью его внутрен­ней эстетической гармонии. Сталин любил музыку, ценил западно­европейских композиторов, в частности, Верди, но особенно лю­бил слушать русские оперы. Серго Берия, знавший его симпатии, однажды в запале даже заявил матери: «Я не Сталин, чтобы по пятьдесят раз слушать «Ивана Сусанина».

Конечно, такое негативное восприятие пристрастий вождя по­верхностно и субъективно, но, может быть, потому отец Серго и не смог впоследствии оказаться на месте Сталина, что тоже не пони­мал трагедийного смысла русских опер...

Любовь Сталина к искусству не была показной демонстрацией эстетизма; он «часто в Большой театр ходил, — вспоминал В.М. Мо­лотов, — на середину оперы, на кусок оперы. Хорошо относился к Глинке, Римскому-Корсакову, Мусоргскому — к русским преиму­щественно композиторам».

Кого из российских правителей всех времен можно «упрек­нуть» в таких интеллектуальных «слабостях»? Молотов вспоминал и о том, что у Сталина было много пластинок, которые он любил прослушивать: «грузинские песни... русские народные песни очень любил... Ему нравились песни хора Пятницкого».

«Театральные вкусы Сталина, — отмечает Чарльз П. Сноу, — были еще основательней... Когда еще до Первой войны он побывал на спектакле в Московском Художественном театре, впечатление оказалось настолько сильным, что он пожелал, чтобы то же самое представление в точно такой же постановке шло «вечно». И руко­водителям театров в Москве «не приходило в голову слегка посето­вать на засилье консерватизма во МХАТе».

Однако отец не терял надежды оторвать Сосо от «духовной карьеры». Он несколько раз возвращался в Гори, пытался прими­риться с семьей и, не сломив строптивости супруги, прибегает к «экономическим санкциям»: он отказывается платить за обучение сына. В результате в 1891 году «за невзнос денег (на) право обуче­ния» его исключают из училища — Кеке не имела необходимых средств (25 рублей в год). Это было крушением не только материн­ских надежд, это было несчастье. Но нашлись доброжелатели спо­собною мальчика, и ему назначают стипендию (3 рубля 30 коп. в месяц). Его восстановили в училище и перевели во второй класс

В мировоззренческой борьбе по влиянию на сына свободолю­бивый горец терпит поражение. Затянувшийся семейный кон­фликт в 1882 году завершается разрывом отношений между Бесо и Кеке. Сосо был еще во втором классе, когда его отец окончательно перебрался в Тифлис. Перед отъездом он еще раз просил сына ос­тавить учебу и уехать вместе с ним, но Сосо выбрал сторону матери. «Мой отец, — пишет Иосиф Джугашвили в заявлении (от 25 августа 1895 г.) на имя ректора Тифлисской духовной семина­рии, — уже три года не оказывает мне отцовского попечения в на­казание того, что я не по его желанию продолжил образование».

Уже значительно позже Екатерина Джугашвили осознает, что ее победа тоже оказалась Пирровой и, как бы продолжая свой спор с мужем, она упрекнет сына в том, что он все же не стал свя­щенником Слова матери умилили И. Сталина.

Оставшись без поддержки мужа, Кеке берется за любую поден­ную работу. Однако случайные заработки не могли удовлетворить насущные потребности семьи; к тому же эту не избалованную жизнью и имевшую твердый характер грузинку не устраивало по­ложение нуждающейся просительницы, прислуживающей в семь­ях обеспеченных людей. Это претило ее чувству собственного дос­тоинства, и она нашла приемлемый выход. Кеке решила овладеть искусством портнихи. Она проявила настойчивость и деловую предприимчивость. Знакомые рекомендовали ее сестрам Петро­вым, славившимся в городе мастерством кройки и шитья. Научив­шись швейному делу, она стала брать самостоятельные заказы. «Кеке, — вспоминала Наталья Азиани, — себя и сына содержала шитьем, много раз она работала в нашей семье».

Поселившись на Соборной улице, Джугашвили прекратили бесконечные переезды с квартиры на квартиру. И все-таки невзго­ды, отпущенные на долю Сосо, еще не завершились, он тяжело за­болел воспалением легких, и родители снова «чуть не потеряли его». Оправившись от болезни, мальчик вернулся в училище, где ему повысили стипендию с трех рублей тридцати копеек до семи рублей и как примерному ученику стали раз в год выдавать одежду.

То, что детство вождя прошло в атмосфере борьбы его родите­лей за выживание, в столкновении житейских, по существу миро­воззренческих, противоречий, безусловно, наложило отпечаток на его сознание. Однако утверждения биографов о формировании в его характере жестокости — шаблонны и бездоказательны.

«Кто смеется, как ребенок, тот любит детей... — сказал француз­ский писатель Анри Барбюс. — Сталин усыновил Артема Сергеева, отец которого стал жертвой несчастного случая в 1921 году». Ар­тем Сергеев (отец) был «российским Че Геварой», или, наоборот, Че Гевара стал «кубинским Артемом». Шахтер, грузчик, политза­ключенный, революционер, он объездил чуть не полмира, подни­мая рабочих других стран на борьбу за свои права. Его называли Большой Том, и австралийские коммунисты считали его создате­лем своей партии. Уезжая на подавление кронштадтского мятежа, он попросил Сталина: «Если со мной что случится, присмотри за моими...»; но погиб он позже, при крушении аэровагона в июле 1921 года. Сталин не забыл семью погибшего товарища, и сын Ар­тема рос вместе с его сыном Василием.

Наблюдавший Сталина близко, в непарадной обстановке, Ар­тем Федорович пишет «Он шел от земли, не витая в облаках. Сын сапожника, он знал, как ходить по земле, на каких подошвах... Он не был всесилен, как многие думают, — во всяком случае сам он се­бя таковым не считал. По сути, он был мягкий и добрый человек... Я был у Василия Сталина на даче в Горках-4. По-моему, это 1949 год. Только началось освоение бомбардировщика Ил-28, и про­изошла катастрофа. Экипаж погиб. Василий позвонил отцу. Сталин ответил: «То, что произошла катастрофа, вы не забудете, но не забу­дем, что там был экипаж, а у экипажа остались семьи. Вот это не за­будьте!»

В последний год учебы Сосо в училище в России произошло важное событие — на 50-м году жизни скончался Александр III. «Его не задушили, не взорвали, не отравили — он умер сам (уни­кальный случай в династии Романовых!). Телеграфы уже отстуки­вали по редакциям мира сногсшибательное сообщение: «Это был первый русский император, который умер естественной смер­тью — от алкоголизма...»

Нужно было присягать Николаю Второму, но Мария Федоров­на, вдовствующая царица, неожиданно заявила: «Мой сын не спо­собен править Россией! Он слаб! И умом, и духом Еще вчера, когда умирал его отец, он залез на крышу и кидался шишками в прохо­жих на улице... И это царь? Нет, это не царь! Мы все погибнем с та­ким императором... Вы хотите иметь на престоле тряпичную кук­лу?»... «Я не стану присягать тебе. Не стану», — заявила она сыну.

В царской семье разразился конфликт. Мать упорствовала, но «ей пришлось умолкнуть перед батальоном лейб-гвардии полка Преображенского», вошедшего под сень храма, «где грызлись «по­мазанники божьи». Батальон первым присягнул Николаю, а сле­дом пошли целовать иконы остальные, «но даже в кольце штыков Мария Федоровна не присягнула сыну!». Она переживет три рус­ские революции, гибель династии, утрату «детей и внуков и умрет на родине, в тихом Копенгагене, не уступив...».

Александр III умер в Ливадии. «Перед смертью он вызвал сына. «Ники, — сказал он ему, — ты сам знаешь, что неспособен управ­лять страной. Обереги же Россию от врагов и революций хотя бы до того времени, когда Мишке исполнится двадцать один год. Клятвенно обещай уступить престол брату... сдай корону Мишке». После кончины царь «быстро разлагался, а лицо от бальзамирова­ния приобрело звероподобный вид».

Гроб поставили на шканцах броненосца «Память «Меркурия», и черноморская эскадра, густо дымя корабельными трубами, от­плыла в Севастополь; оттуда траурный экспресс проследовал через многострадальную страну, «живущую надеждами на будущее». Императора «похоронили в Петропавловской крепости, где мерт­вые цари издревле привыкли разделять общество с живыми врага­ми царизма, — уродливейший парадокс самодержавной власти!».

Конечно, скандалы в царской фамилии никоим образом не мог­ли повлиять на судьбу мальчика из Гори. В мае Сосо успешно окон­чил училище и был рекомендован к поступлению в духовную семи­нарию. В списке учеников Горийского духовного училища, окон­чивших выпускной класс «по первому разряду», опубликованном 15 июля 1894 года в «Духовном вестнике Грузинского экзархата», фамилия Иосифа Джугашвили стояла первой. Помимо аттестата с круглыми пятерками, ему выдали похвальный лист. И, поскольку его отец не принадлежал к духовному званию, то это являлось из ряда вон выходящим событием.

ГЛАВА 2. В ТИШИ ЦЕРКОВНОГО ЛИЦЕЯ

Меня сделало марксистом мое со­циальное положение... но прежде все­го жесткая нетерпимость и иезуит­ская дисциплина, так беспощадно да­вившая меня в семинарии.

Из интервью Сталина Э. Людвигу 

Знойным августовским днем 1894 года, когда суета на улицах замерла и даже нахальные воробьи укрылись в тени, к перрону тифлисского вокзала подошел поезд. Черный от копоти паровозик, словно отдуваясь, шумно выбросил струю пара, и из вагонов потя­нулись вереницы пассажиров. В оживленной толпе, обремененной мешками и баулами, никто не обратил внимания на уже немоло­дую рыжеватую женщину в длинном платье и национальном го­ловном уборе. Она была худощава, с выступавшими скулами, вздернутыми бровями и решительным взглядом. Женщину сопро­вождал стройный подросток в белой парусиновой рубахе, подпоя­санной ремнем, и таких же брюках. На привокзальной площади приехавшие столковались с кучером фаэтона, и разморенная жа­рой лошадь мелкой трусцой засеменила по тряской булыжной мостовой. Приезжие были мать и сын Джугашвили.

Тифлис конца девятнадцатого века был не только губернским центром, но и столицей Кавказа. Здесь размещалась резиденция главноначальствующего гражданской части и одновременно ко­мандующего войсками Кавказского военного округа князя Голи­цына. Здесь перекрещивались торговые пути и предприниматель­ские интересы, переплеталась ветви чиновничьей, военной и поли­цейской властей; сюда затягивал из деревень безземельных крестьян начавший крепнуть промышленный капитал.

Но, хотя город и олицетворял грузинскую территорию импе­рии, из 160 тысяч его жителей больше половины составляли рус­ские и армяне; грузины представляли лишь 26 процентов населе­ния. Немцы, татары и евреи образовали незначительные общины, в отдельности не превышавшие по численности трехпроцентный барьер. Национальный состав горожан определял своеобразные нормы, каноны и традиции сословного деления. Если русские фор­мировали значительную часть слоев чиновничества и армии, то ар­мяне представляли промышленный капитал, торговлю и ремес­ленничество.

Впрочем, сама промышленность Тифлиса находилась в эту пору еще в зачаточном состоянии. На 110 промышленных предприяти­ях города количество рабочих не превышало 2600 человек, боль­шая часть которых была занята в железнодорожных мастерских. В числе других производств значились предприятия легкой про­мышленности: бумагопрядильные, обувные и табачные фабрики, коньячный и пивоваренный заводы. Правда, в городе работали так­же машиностроительный и чугунолитейный заводы, но все же Тифлис был не столько промышленным, сколько торговым цент­ром Кавказа.

Финансовой правительницей Тифлиса, олицетворявшей суще­ство частных интересов, являлась торговля. В городе имелись три тысячи торговых заведений, 80 купцов первой гильдии, 600 — вто­рой и 6000 лиц с торговыми свидетельствами. Сюда, на окраину России, уже предприимчиво протянул свои щупальца иностран­ный рынок. И на центральных улицах города ярко пестрели вывес­ки фирм: братьев «Гольдюст», «Карла Стукена», «Сименса и Гальске», американского страхового общества «Эквитебл» и компании швейных машинок «Зингер», а на Сионской улице можно было приобрести билет для пароходной поездки из Батуми в Европу.

Хотя поступающим в семинарию необходимо было быть в Тиф­лисе только 15 августа, Сосо Джугашвили и Вано Хаханошвили приехали из Гори на несколько дней раньше. В городе мать и сын Джугашвили остановились во Введенском переулке на квартире брата Кеке Сандала. Владелец дома, в котором Сандал Геладзе сни­мал жилье, Георгий Чагунава занимал в семинарии должность эко­нома, и Кеке обратилась к его жене с просьбой о содействии по устройству дел сына.

Екатерина Джугашвили настойчиво и целеустремленно стре­милась обеспечить будущее своего единственного ребенка, но его судьба могла направиться по совершенно иному пути. Еще накану­не окончания Иосифом училища преподаватель духовного пения Гоглачидзе получил место в Тифлисском учительском институте. Он предложил матери мальчика забрать ее сына с собой и устроить его в институт на казенный счет. Но она отказалась...

Чем руководствовалась Кеке, не имевшая средств для оплаты обучения сына? Не ошибалась ли мать, строившая свои планы? На что рассчитывала она, отклоняя такое заманчивое предложение?

Нет, Кеке не ошибалась. Она понимала, что делает. Существуют свидетельства, что об одаренном мальчике из Гори знали препода­ватели в духовной семинарии, и они проявили к нему участие. Так, в частности, за нею хлопотал историк-археолог Федор Жордания, преподававший в семинарии церковные грузинские предметы.

Но прежде всего мать рассчитывала на самого сына. Она горди­лась им и верила в его способности; хотя в принципе Кеке опять не из чего было выбирать. Кроме духовной семинарии, в городе име­лись Александровский учительский институт, четыре гимназии и реальное училище; и грузинка, женщина из народа, была убеждена, что путь духовного пастыря будет лучше отвечать предназначению Сосо, чем место школьного учителя.

Тифлисская духовная семинария находилась в центре города. Она размещалась на углу Лорис-Меликовского проспекта и Пуш­кинской улицы, недалеко от Эриванской площади. 22 августа 1894 года Иосиф Джугашвили подал заявление на имя ректора отца Се­рафима с просьбой о допуске к проверочному испытанию. Ему предстояло сдать экзамены по восьми предметам. Он справился с этим успешно. 2 сентября он получил решение, что зачислен к обу­чению на общих основаниях.

Последнее обстоятельство таило в себе скрытую угрозу. Родите­ли Сосо не принадлежали к духовному сословию. И формулировка «на общих основаниях» означала, что ему следовало не только пла­тить 40 рублей за право обучения, но и еще 100 руб. в год за содер­жание в общежитии. А такими «лишними» деньгами мать Сосо не располагала.

Поэтому ее сын мог быть отчислен, даже не приступив к заня­тиям. Но, видимо, Екатерина Джугашвили была готова к такому обороту событий. Уже в день получения решения о приеме Иосиф подал прошение о зачислении, хотя бы «на полуказенное содержа­ние».

Прошение было рассмотрено на собрании педагогического со­става. В поддержку сына Кеке высказались знавшие его преподава­тели, и он был принят в качестве «полупансионера». Пересмотр ре­шения обеспечивал бесплатное проживание в общежитии и поль­зование столовой, но он не освобождал от платы за обучение (40 руб.) и необходимости приобретения за свой счет одежды.

И все-таки теперь Сосо мог вступить в новую жизнь. «Осе­нью... — вспоминал Доментий Гогохия, — мы приехали в Тифлис, впервые в нашей жизни очутились в большом городе, нас ввели в четырехэтажный дом, в огромные комнаты общежития, в кото­рых размещалось по 20—30 человек...» Кроме юного Сосо и его горийских одноклассников, в семинарии обучалось еще около шес­тисот воспитанников. Но, как обычно бывает, действительность оказалась далеко не такой радужной, какой представляли ее себе мальчики из провинциальных городов и селений. И это вызывало разочарование.

Действительно, жизнь в духовной семинарии протекала одно­образно и даже монотонно. Воспитанники вставали в семь часов утра. Сразу после подъема их заставляли молиться. Затем они пили чай, а после учебного звонка расходились по классам. Занятия, на­чинавшиеся тоже с молитвы «Царю небесный», которую заученно читал дежурный, продолжались до двух часов дня. Обед начинался в три часа, а после переклички, проводимой в пять часов, учащимся запрещалось выходить на улицу. Потом их снова выводили на ве­чернюю молитву. В восемь часов вечера пили чай, и семинаристы вновь расходились по классам готовить уроки. Спать укладывались в десять вечера.

Приведя такое описание, напоминающее картину быта в сте­нах монастыря, Доментий делает заключение: «Мы чувствовали се­бя, как в каменном мешке». Обратим внимание, что бывший семи­нарист дал почти классическое описание не только бытия духовно­го, но и уклада казарменной жизни любого военного учебного заведения. Даже спустя столетие будущие офицеры подчиняются точно такому же целенаправленному режиму службы. В отличие от студенческой вольницы церковь и армия не могут позволить се­бе иные правила подготовки своих кадров.

Что чувствовал, о чем думал, о чем мечтал в этой обители песто­вания христианского послушания юный Сосо? Какая «звезда пле­нительного счастья» светила ему в окно «церковного лицея»? К че­му стремился его пытливый ум?

Увы, грандиозные замыслы и дерзновенные мечты еще не сму­щали сознание сына кавказского горца, выговаривающего русские слова с сильным акцентом. В его сознании перемешались религи­озные настроения матери, полуромантическая и полупрактиче­ская философия отца и незначительный опыт собственных миро­ощущений. Он чувствует себя, как на кромке льда, за которой мо­жет оказаться опасность, поэтому одиночество, робость провин­циала и ощущение собственной бедности заставляют его сторо­ниться товарищей. Он изменился, но не отказался от своего состра­дания к обижаемым людям и от желания помочь им — он просто не выставляет эти мысли напоказ. Но неприятие всякой неспра­ведливости уже укоренилось в ею сознании.

Худощавый, с узким лицом и темными живыми глазами под­росток «был непохож на других». «В этот период, — вспоминал В. Кецховели, — характер товарища Сталина совершенно изме­нился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчи­вым и, казалось, замкнутым». Более старший семинарист Сеид Девдориани, учившийся уже в третьем классе, еще более наблюда­телен: «Тихий, предупредительный, стыдливый, застенчивый — та­ким я помню Сосо с первых дней семинарии до знакомства».

Казалось бы, странно, что на основании подобных оценок А. Буллок делает неожиданный вывод: «Сталин научился прятать чувства с мастерством опытного лицемера (курсивы мои. — К.Р.), и это свойство стало его второй натурой. В глубине души он вына­шивал ненависть к власть имущим, но не вообще, а лишь посколь­ку был затронут лично он».

Конечно, английский историк выдумал этот вывод. Но, чтобы выглядеть убедительным, он приводит цитату из воспоминаний дочери Сталина — Светланы Аллилуевой, написанных ею уже в по­жилом возрасте. Она утверждала, будто бы «в результате учебы в семинарии он пришел к выводу, что все люди нетерпимы, грубы, обманывают других, чтобы подчинить их своей воле; что все люди интриганы и, как правило, обладают множеством пороков и весь­ма малым количеством добродетелей».

Вызывает изумление: неужели исследователь, цитирующий «воспоминания», не понимает, что эта обличающая всех людей гневная филиппика не имеет даже косвенною отношения к миро­воззрению Сталина вообще и ужтем более к его юношеской фило­софии? Неужели Буллок не может осознать, что этот озлобленный упрек в отношении «человечества» не более чем старческий вывод самой Светланы Иосифовны? К которому она пришла на склоне жизни, под влиянием собственных неудач и разочарований. В ней явно говорит возмущение, вызванное пропагандой хрущевского периода, нагло очернявшей ее отца после его смерти. И, пожалуй, англичанин может это понять. Может, но не хочет...

Впрочем, подобные глупости писали и другие сочинители. И лишь после многих десятилетий бездумной пропаганды истори­ки с удивлением стали соображать, что юный Сосо, безусловно, был романтической натурой. Именно эта романтика, замешенная на обостренных чувствах человеческого достоинства и восприятия справедливости, заставила его сделать первые шаги к осознанию социальных проблем. Конечно, все революционеры, вне зависимо­сти от того, осознают они это или нет, являются романтиками, го­товыми жертвовать собой ради человеческого блага, но быть вож­дями, вести за собой, не проявляя страха, массы могут только очень сильные натуры.

Переезд в Тифлис для Иосифа Джугашвили был равнозначен выходу в большой мир. Тифлис считается одним из древнейших го­родов на свете, а на исходе IV столетия он стал столицей Грузии. Поступление в семинарию было многообещающим событием. Он вошел в семинарию, как в храм, и хотя у него уже были серьезные сомнения в религии, но он еще не имел ясных представлений о предопределенности своего будущего.

Теперь, оказавшись вдали от привычных, почти патриархаль­ных мест, в которых прошло его детство, он не мог не почувство­вать свое одиночество. Но его ностальгия трансформировалась не в растерянность, она переросла в ощущения еще более глубокой свя­зи с родиной и заставила серьезнее задуматься о судьбе своего на­рода. Пребывание в мире, замкнутом семинарскими стенами, не могло пройти для него бесследно.

Фасад трехэтажного здания духовной семинарии, на балконе которой висели на железной штанге колокола, выходил к Пушкин­скому скверу, и казалось, что уже это как бы призывало к выбору между послушанием и вольнодумством Несмотря на церковные законы и строгость порядков, тифлисская православная семина­рия являлась в это время «рассадником всякого рода освободитель­ных идей среди молодежи, как народническо-националистических, так и марксистско-интернационалистических».

Конечно, церковь стремилась создать в стенах семинарии осо­бый мир. Сразу за главным входом, на первом этаже вестибюля, с левой стороны, размещались кабинеты инспектора и надзирате­лей, а справа — канцелярия. Прямо от входа находилась «больни­ца». В середине второго этажа располагалась домовая церковь, по обеим сторонам которой размещались классы с окнами, выходив­шими на улицу, учительская и квартира ректора. Из последней ве­ла секретная дверь, через которую ректор наблюдал за поведением учеников в церкви. Спальные комнаты и библиотека размещались на третьем этаже, а гардеробная, столовая и кухня — в подвале зда­ния.

Снаружи, со стороны, противоположной скверу, к зданию при­мыкал большой двор, с растущими в нем акациями и скамейками около них. У стены были сложены большие поленницы, а в глубине двора находилась начальная школа, в которой семинаристы 5-го и 6-го классов давали «приходящим детям» пробные уроки. И все-таки, несмотря на строго регламентированную жизнь, семинария не была «каменным мешком», а местные учащиеся и дети обеспе­ченных родителей вообще жили за ее стенами.

У сына Екатерины Джугашвили такой возможности не было. Видимо, к этому периоду Иосиф серьезно пересмотрел свое отно­шение к религии. Он не мог не обратить внимание на вероломство и предательство, пронизывающие библейскую историю. Нет, он не перечеркивает христианские заповеди и глубинный смысл церков­ного учения. Церковь учила, что даже народы с различными языка­ми, принявшие православие, «объединились в братстве».

Не мог он не впитать и «слова Христа о Его благоговении по от­ношению к бедным людям и осуждении Им тех, кто отягощен земным богатством, чтобы думать о царстве небесном». Христиан­ский идеал мира, в котором нет неравенства и «все люди братья», полностью импонировал устремлениям его взрослеющей души и отвечал уже обозначившимся взглядам и убеждениям. Позже для их осуществления он стал искать свой путь, отличный от церков­ной философии.

Но первоначально к своеобразному «еретизму» подростка под­толкнули не расхождения с церковными догмами, а семинарские порядки. В силу строгости правил и постоянного надзора атмосфе­ра закрытого учебного заведения была суровой, если не сказать жестокой. Между тем эта угнетавшая ум, строго регламентирован­ная атмосфера и ограничения информации имели свою положи­тельную сторону — запреты, подобно библейскому «яблоку», раз­жигали интерес юношей к знаниям.

Любая книга, попадавшая в число «вредных», любая политиче­ская «крамольная» информация становились предметом острей­шего разбора и споров. Обсуждений, из которых семинаристы из­влекали больше «полезного остатка», чем студенты «вольных» уни­верситетов. Строгая дисциплина оказалась даже полезной для учащихся. Она не позволяла «отвлекаться» от занятий; и само обу­чение становилось не обузой, а удовольствием, потребностью, скрашивающей серость и однообразность жизни.

Но в тенденциозной литературе, примитивно-упрощенно оце­нивающей семинарское образование вождя, легкомысленно опус­каются ценности самой церковной методологии, имеющей более чем тысячелетний опыт и практику. Конечно, любая школа может дать лишь то, что она хочет дать. И уже само будущее возвышение Сталина свидетельствует, что пребывание в семинарии заложило в систему его мышления огромный капитал

Впрочем, иначе и не могло быть. Изучая теологию, библейскую и общую историю — по существу подразделы человеческой фило­софии, воспитанники развивали умение анализировать и разби­рать сложные тексты, постигая их скрытый смысл, учились логиче­ски рассуждать и делать обобщения. Они учились мыслить.

В первые годы обучения Иосифа видели добросовестно испол­нявшим свои учебные и церковные обязанности, и его познания расширялись, оборачиваясь лестными оценками, позволяя быть в числе первых. Но молодой семинарист переживает неизбежную болезнь, присущую в этом возрасте каждой незаурядной романти­ческой и творческой натуре, — он начинает писать стихи! Правда, он не афишировал своего увлечения.

И это талантливые стихи. Он следовал лучшим образцам своего века, еще не растратившего свежести поэтического наследия Пуш­кина и Лермонтова. Памятник Александру Сергеевичу стоял перед зданием семинарии, но поэзией Иосиф увлекся еще в Гори, он «пи­сал экспромтом и товарищам часто отвечал стихами».

Волновавшие его темы вечны как мир, и позиция автора пре­дельно обнажена. В ней и юношеский восторг перед красотой при­роды, поклонение родине и осмысление предназначения человека. В сохранившихся немногочисленных стихах молодого Иосифа Джугашвили нет революционных призывов, но само их настрое­ние — вольнодумно, как стремление к «надежде», выражающей осуществление идеалов, скрытых в душе автора.

В одном из сохранившихся стихотворений — «Луне» он ассо­циирует небесный объект с живым существом, способным «с улыбкой нежною» склониться «к земле, раскинувшейся сонно», и оптимистично утверждает, что «...кто был однажды повергнут в прах и угнетен, еще сравнится с Мтацминдой, своей надеждой ок­рылен». О затаенной в душе «надежде» он говорит в другом стихо­творении, вопрошая: «...я радуюсь душой и сердце бьется с силой. Ужель надежда эта исполнима, что мне в тот миг прекрасная яви­лась?»

В другом он отдает дань лирической патетике, провозглашая: «Цвети, о Грузия моя! Пусть мир царит в родном краю!» А в строч­ках, посвященных Рафаэлу Эристави, приоткрывает созвучие мыс­лям грузинского писателя: «Когда крестьянской горькой долей, пе­вец, ты тронут был до слез, с тех пор немало жгучей боли тебе уви­деть довелось». Это стихотворение — наглядный пример элемен­тов его словесной формы, включавшей использование характерно­го повторения стихотворного ряда: «Когда ты ликовал, взволнован величием своей страны...», «когда отчизной вдохновенный, завет­ных струн касался ты...».

Уважение к труду крестьянина, впитанное им с детства, ярко выражено в строках о старце, который «проходил по полю шква­лом — сноп валился за снопом». И автор не скрывает своего сожа­ления перед неизбежностью человеческого увядания: «Постарел наш друг Ниника, сломлен злою сединой — плечи мощные поник­ли, стал беспомощным герой. Вот беда!..»

Выбираемые им образы безусловно навеяны гениями мировой и отечественной поэзии, но он не эпигонствует, он выбирает темы, связанные с собственным внутренним миром и ощущениями, можно сказать, «современные» уровню его отношения к окру­жающему миру. И в основном его стихи носят романтический ха­рактер; в них воспевается природа родного края — лунная ночь, цветущий сад, заледеневшие горы. В его ассоциациях луна поет «колыбельную Казбеку, чьи льды к тебе стремятся ввысь».

Его образы сравнимы с образами и настроениями юношеских пушкинских стихов, присущими романтической поэтике, но у не­го нет стихов о любви в ее прямом, нарицательном смысле. Такие чувства еще не задели струны его сердца. Он обращается к ночному светилу неоднократно и, очевидно, не случайно — это единствен­ный завораживающий объект, доступный для наблюдения из окна спальни воспитанников семинарии.

Упомянутый прием речитативного повтора он использует и в другом стихотворении: «Когда луна своим сияньем вдруг озаряет мир земной и свет ее над дальней гранью играет бледной синевой, когда над рощею в лазури рокочут трели соловья...» Он любит и тонко чувствует природу, в которой вырос и от которой оказался оторван. Она радует и очаровывает его: «Когда, утихнув на мгнове­нье, вновь зазвенят в горах ключи и ветра нежным дуновеньем раз­бужен темный лес в ночи».

Но одно из его стихотворений поражает почти мистическим пророчеством. Оно о народном певце, пытавшемся достучаться до сердец людей, чтобы передать им «пламень» своей души. Открыть «великую правду» и «мечту», живущую в ней: «Он бродил от дома к дому, словно демон отрешенный, и в задумчивом напеве правду ве­щую берег». Но люди, погрязшие в темноте, не поняли певца — вместо благодарности они протянули ему чашу с ядом и сказали: «Пей, проклятый, неразбавленную участь, не хотим небесной правды, легче нам земная ложь».

В этих не по возрасту осмысленных и поражающих своим про­рочеством строках та же тема, которую значительно позже Мак­сим Горький выразил в своей знаменитой «балладе» о сердце Данко. И философское созвучие двух авторов не в том, что это сердце осветило путь людям, а в поступке «осторожного человека», рас­топтавшего его.

Когда по завершении первого класса Иосиф Джугашвили при­шел в редакцию журнала «Иверия» («Грузия») и предложил не­сколько своих произведений, то его принял сам редактор Илья Чавчавадзе. Он направил их автора к секретарю редакции Григо­рию Кипшидзе, который отобрал для публикации пять стихотво­рений. Уже 14 июля на первой странице газеты появилось стихо­творение «Утро».

Но безусловным признанием таланта молодого семинариста стало то, что впоследствии грузинский педагог Я. Гогебашвили включил это его стихотворение в свой учебник для начальной шко­лы «Деда Эна» («Родное слово»). Другие стихи Иосифа Джугашви­ли: «Когда луна своим сияньем...», «Луне», «Рафаилу Эристави», «Ходил он от дома к дому...» появились в свет в следующих номерах журнала «Иверия» за 1895 год. Позднее еще одно стихотворение было опубликовано на страницах газеты «Квали» («Борозда»). Ко­нечно, эти стихи можно было бы рассматривать лишь как случай­ный удачный юношеский дебют, но то, что они предельно профес­сиональны, очевидно.

И подтверждением того стала их неожиданная судьба. Два сти­хотворения молодого семинариста — наряду с произведениями грузинских классиков: Ш. Руставели, А. Церетели, А. Казбеги, И. Чавчавадзе, Г. Орбелиани, Н. Бараташвили — М. Келенджеридзе включил в свою книгу «Теория словесности с разбором примерных литературных образцов».

Особое признание получило стихотворение «Рафаилу Эриста­ви». Вместе с речами, стихами и поздравлениями таких грузинских классиков, как И. Чавчавадзе, А. Церетели и другие, оно было поме­щено в юбилейном сборнике, посвященном выдающемуся поэту. В 1907 году это стихотворение было включено и в книгу «Грузин­ская хрестоматия...». Никто из читавших этот сборник даже не мог подозревать, что один из авторов «лучших образцов словесности» в это время разыскивался царскими властями как политический «преступник». Это был поразительный успех, но о нем сам автор тогда еще не знал.

Кроме стихотворения «Утро», опубликованного под сокращен­ной фамилией И. Дж-швили, остальные свои поэтические произ­ведения он подписал псевдонимом «Сосело». Это не было автор­ской прихотью, если юный Александр Пушкин «безмятежно про­цветал» в садах лицея, встречая восторг товарищей и одобрение наставников, то семинарист Иосиф Джугашвили вынужден был скрывать свое авторство. Учащимся духовного учебного заведения категорически запрещалось печататься в «светских» изданиях, и уж тем более с произведениями лирического, не религиозного со­держания.

Из написанных Иосифом Джугашвили стихов сохранились лишь немногие — как оборванные на полуслове ноты недопетой мелодии его эстетического мироощущения, — но его привычка «искать красоту» будет впоследствии прорываться иногда и в не­ожиданных формах. В политической прокламации в апреле 1912 года по случаю Первого мая он скажет о празднике рабочих как символе, совпадающем с моментом, «когда природа просыпается от зимней спячки, леса и горы покрываются зеленью, поля и луга украшаются цветами, солнце начинает теплее согревать, в воздухе чувствуется радость обновления, а природа предается пляске и ли­кованию».

Ранняя проба «поэтического пера» осталась прегрешением юности. С возрастом сам Сталин рассматривал свое творчество лишь как юношеское увлечение, и когда услужливые чиновники предложили издать к 60-летнему юбилею его стихотворения, он с присущим ему лаконизмом пошутил: «В Грузии и так много клас­сиков. Пусть на одного будет поменьше...»

Импульсом формирования демократических настроений в России стало выступление декабристов. На Кавказе роль такого «бикфордова шнура» первоначально сыграли первые поколения грузинских студентов. В Грузии межнациональная и феодальная борьба шла на протяжении столетий, но в начале XIX века она об­рела направленно-национальную тенденцию. Уже в 1804 году ан­тирусское восстание, участником которого были предки И.В. Ста­лина, охватило Горийский уезд. Позже, в 1832 году властями был раскрыт заговор, возглавляемый грузинской аристократией.

Царские чиновники не без оснований опасались открывать на Кавказе университет, который мог бы стать рассадником ради­кально-националистических взглядов. Вместо университета была основана семинария, но монастырские порядки даже способство­вали вызреванию бунтарских настроений именно в среде ее воспи­танников. Здесь в 1886 году исключенный за антирусские взгляды студент застрелил ректора, а первые выпускники семинарии, полу­чив революционное крещение в Петербурге и Варшаве, вернув­шись на родину, стали популяризаторами новых идей.

Уже в 80-х годах в Тифлисе существовали «два-три народниче­ских кружка». Пропаганда новых идей расширялась. Не все эти на­чинания имели успех, но они побуждали к политической активно­сти представителей грузинской интеллигенции и студенческой мо­лодежи. Вольнодумные устремления находили все больше привер­женцев.

Весной 1893 года появилось бюро организации, получившей позднее название «Месаме даси», что означает «третья группа». Правда, деятельность «Месаме даси», решившей взять под кон­троль существовавшие в Тбилиси ученические кружки самообра­зования и придать им политическую направленность, оказалась малоэффективной. И после провала попытки организовать достав­ку из Варшавы нелегальной литературы организация «Месаме да­си» самораспустилась.

Пожалуй, наиболее заметным моментом действия этого союза стало то, что связанный с ним кружок в декабре 1893 года сыграл основную роль в организации забастовки учащихся Тифлисской духовной семинарии. Воспитанники, недовольные порядками в ее стенах, предъявили администрации свои требования, но админи­страция, отказавшись их рассматривать, закрыла семинарию. 87 наиболее активных участников забастовки были отчислены. Среди них оказались Ладо Кецховели и Алексей Гогохия, старший брат одноклассника Сосо — Дормидонта.

Несомненно, что Иосиф Джугашвили знал об этих событиях и общение с братьями Кецховели не могло не наложить отпечатка на формирование его мировоззрения, но, хотя эта информация и воспринималась им как «пища для ума», она еще не стала его соб­ственными убеждениями.

XIX век завершался. Наступали времена железных дорог и па­роходов, электричества и телефона, автомобилей и кинематографа. Бурное развитие капитализма обусловило появление в обществе нового класса — пролетариата, но его структура была неоднородна.

Развитие капитализма изменило формы общественного труда, основанного на возникновении индустриального производства, но оно и усилило закабаление людей. Рабочий день наемных рабочих в России в 1900 году составлял 11,2 часа в среднем, а со сверхурочны­ми работами — 14—15 часов. При этом заработная плата была в 2—3 раза ниже, чем в странах Европы.

В книге «Положение рабочего класса в России» К. Пажитнов приводит свидетельства: «Выше 16 и до 18 часов (а иногда, хотя в это трудно поверить, и выше) работа продолжается постоянно на рогожных фабриках и периодически на ситцевых... А нередко дос­тигает одинаковой высоты рабочее время при сдельной работе на некоторых фарфоровых фабриках».

Любая провинность наказывалась штрафом. На мануфактуре Алафузова в Казани — штраф от 2 до 5 рублей, если «рабочий про­шелся крадучись по двору» (выход за ворота фабрики в рабочее время был вообще запрещен), 15 копеек — за нехождение в цер­ковь (в единственный в месяц выходной, когда можно поспать!).

Штрафовали «за то, что соберутся вместе несколько человек, за то, что недостаточно деликатно рабочий поздоровался, и пр.» На Ни­кольской мануфактуре Саввы Морозова штрафы составляли 40% выдаваемой зарплаты.

В докладе фабричного инспектора, проверявшего сахарный за­вод, отмечается: «Работа на заводе продолжается 12 часов в день, праздников не имеют и работают 30 дней в месяц. Почти на всем заводе температура воздуха страшно высокая. Работают голышом, только покрывают голову бумажным колпаком да вокруг пояса носят короткий фартук. В некоторых отделениях, например в ка­мерах, куда приходится вкатывать тележки, наполненные сахаром, температура доходит до 70 градусов. Этот ад до того изменяет ор­ганизм, что в казармах, где рабочим приходится жить, они не вы­носят температуры ниже 30 градусов».

Это был ад на земле, в котором пребывали и дети. Невыносимы были и жилищные условия рабочих. Другой фабричный инспектор сообщал: «При всяком заводе имеются рабочие избы, состоящие из помещения для кухни и чердака. Этот последний служит поме­щением для рабочих. По обеим сторонам его идут нары, или про­сто на полу положены доски, заменяющие нары, покрытые гряз­ными рогожками с кое-какой одежонкой в головах. Полы покры­ты слоем грязи на несколько дюймов... Живя в такой грязи, рабочие распложают такое громадное количество блох, клопов и вшей, что, несмотря на большую усталость, иногда после 15—17 часов работы не могут долго заснуть... Ни на одном кирпичном заводе нет помой­ной ямы, помои выливаются около рабочих жилищ, тут же свали­ваются всевозможные нечистоты, тут же рабочие умываются...»

Известный поп Гапон приводил такой факт, многие из питер­ских рабочих «ютятся (по) несколько семей в одной комнате», а часто «по десять и даже больше человек живут и спят по трое и больше в одной кровати». Правда, пишет фабричный инспектор, «иногда фабриканты идут навстречу» естественному стремлению человека и для семейных пар в казармах «на помосте нар делают перегородки, так что на нарах образуется ряд в полном смысле стойл на каждую пару».

Не лучше было и положение крестьянства. Избавившееся в 1861 году от крепостного права, оно продолжало выплачивать по­мещикам деньги за свое освобождение. По подсчетам, эта выплата должна была продолжиться до 1956 года XX столетия! Тяжелое по­ложение крестьянства усугублялось регулярно возникавшим мас­совым голодом и смертью крестьян в разных регионах страны. Воз­можности для прекращения этого голода не предвиделось, по­скольку он был связан с регулярными и, периодически повторя­ющимися через 5—7 лет, засухами и недородами, составлявшими особенность климатических условий России. Один из таких страш­ных массовых голодов случился в 1891—1892 годах.

Невыносимое положение эксплуатируемых не могло не застав­лять их искать выход из кабалы в революции. Основоположники марксизма указывали, что в ходе пролетарской революции сложат­ся новые формы организации общества без антагонистических классов и государства. Революция была призвана уничтожить об­щественное состояние, когда незначительная часть населения жи­ла за счет эксплуатации другой, большей части, присваивая резуль­таты ее труда.

Социалистическая теория выражала идеал людей о создании общества равенства со справедливым распределением продуктов общественного производства: «от каждого по способностям — ка­ждому по труду». Эти идеалы всеобщего, справедливого равенства нашли широкий отклик в сознании прогрессивных слоев общест­ва, особенно молодежи.

Эти идеи проникали и за прочные стены Тифлисской семина­рии. Позже, в 1906 году, Иосиф Джугашвили напишет: «Будущее общество — общество социалистическое. Это означает прежде всего то, что там не будет никаких классов: ни капиталистов, ни пролетариев, — не будет, стало быть, и эксплуатации. Там будут только коллективно работающие труженики... Вместе с наемным трудом будет уничтожена всякая частная собственность на орудия и средства производства, там не будет ни бедняков пролетариев, ни богачей капиталистов, — там будут только труженики, коллектив­но владеющие всей землей и ее недрами, всеми лесами, всеми фаб­риками и заводами, всеми железными дорогами и т.д. Главная цель будущего производства — непосредственное удовлетворение по­требностей общества, а не производство товаров для продажи ра­ди увеличения прибыли капиталистов. Здесь не будет места для... борьбы за прибыли. ...Здесь не будет места ни распыленности про­изводства, ни конкуренции, ни кризисам, ни безработице».

Сочинение стихов стало для Иосифа лишь способом внутрен­него самовыражения, но он еще не обрел себя. Еще не нашел сво­его предназначения. И первые два года обучения он дисциплини­рованно и целеустремленно отдается учебе. Его успехи отмечаются отличными оценками, с которыми он завершает переходные кур­сы и экзаменационные испытания.

Программа обучения духовного православного учебного заве­дения имела гуманитарный уклон. Помимо Священного Писания, церковной и библейской истории, богословия, литургики, в нее входили: русская словесность, грузинский, греческий и древние языки, а также математика, физика, гражданская история, логика, психология, дидактика. В числе изучаемых предметов была и «го­милетика», церковно-богословская наука о правилах красноречия в проповедничестве, по существу прививавшая навыки ораторско­го искусства.

Первые годы обучения Иосиф демонстрирует похвальное при­лежание, и, казалось бы, неожиданно, с третьего курса наблюдает­ся резкое снижение его успеваемости и отметок по поведению, а за знание Священного Писания в ведомости появляется даже двойка.

Что превратило отличника, примерного ученика в отстающего? Следствием каких пороков становится пренебрежение изучением наук о Боге? Почему он теряет интерес к учению?

Лето 1896 года взбудоражило умы даже монархически настро­енной части населения России. Причиной этого стали события, происшедшие в Москве во время коронации Николая II. В связи с предстоящим торжеством 18 мая на Ходынском поле было объяв­лено народное гуляние «с дармовым угощением». На месте увесе­ления было сооружено множество буфетов, бараков «для раздачи узелков с подарками», разлива пива и водки. Начало празднования было назначено на 10 часов утра, но «голь и нищета» двинулись к Ходы некому полю еще с вечера 17 мая. С наступлением ночи ожи­давшие стали жечь костры и собираться большими группами на огромной территории, покрытой ямами и оврагами.

Толпа росла, и к полуночи на громадной территории «собра­лось более полумиллиона человек», спрессовывающихся в плотную массу. Из нее стали раздаваться первые жалобы на тесноту, и «жа­лобы эти иногда переходили в рев, указывая на то, что в толпе гиб­нут люди...».

Газеты писали, что пришедший рассвет явил страшную карти­ну: «над людскою массою густым туманом нависал пар, мешавший на близком расстоянии различать отдельные лица; даже в первых рядах люди обливались потом, имея измученный вид; иные стояли с широко раскрытыми, налитыми кровью глазами, у других лица были искажены, как у мертвецов; немолчно неслись предсмертные вопли, атмосфера была настолько насыщена испарениями, что лю­ди задыхались от недостатка воздуха и зловония».

Изредка в массе удавалось поднять над головами потерявших сознание женщин, и «они перекатывались по головам до линии бу­фетов, где их принимали солдаты». Умершие оставались в сжатой толпе, «народ с ужасом старался отодвинуться от покойников, но это только усиливало давку». Нарушив программу, организаторы праздника решили раздать царские подарки не в одиннадцать, а в 6 часов утра. И тогда под крик «ура, дают!» толпа смяла барьеры и устремилась к местам раздачи «гостинцев», при этом «мертвецы двинулись вместе с живыми...».

Получив вожделенный узелок с куском колбасы, обычной сай­кой, горстью пряников и кружку с гербом, люди выбирались из толпы «оборванные, мокрые, с дикими глазами; многие тут же со стоном падали, другие ложились на землю, клали под голову цар­ские гостинцы и умирали... После того как схлынула толпа, на поле, кроме трупов, оказалось множество шапок, шляп, зонтиков, тро­стей, башмаков...»

Случившееся потрясло всех. Однако коронацию Николая II не отменили. «Ходынкой началось — Ходынкой и кончится!» — этой фразе суждено будет стать исторической. Царь короновался на крови. Пышная коронация, окровавленная ходынской трагедией, не прибавила новому императору популярности в народе.

Вернувшиеся с летних каникул воспитанники семинарии воз­бужденно обсуждали в своем кругу еще не устаревшие вести из столицы. К этому времени в сознании Сосо уже сложилось собст­венное и далеко не верноподданническое отношение к власти ца­ризма. Вместе с тем еще в детстве, сначала полуосознанно, затем более осмысленно у него подспудно формировалось убеждение, что высшей целью, достойной устремлений честного человека, яв­ляется служение униженным и обиженным властями людям, вос­становление попранной справедливости.

Исследователи почти традиционно отмечают, что в детстве не­изгладимое впечатление на Иосифа произвела романтическая книга Александра Казбеги о «защитнике бедноты и народном мстителе Кобе». Она перекликалась с легендой о Робине Гуде и произведениями об индейцах Фенимора Купера, На страницах ро­мантической повести рисовалась борьба любви и героизма с под­лостью и предательством, в которой один из героев произведения, даже выданный односельчанами врагам, остался несломленным.

Герой А. Казбеги был решителен и жесток с врагами, отчаянно смел и благороден. И, став профессиональным революционером, Иосиф почти двадцать лет будет носить нелегальную кличку Коба, что означает «Неукротимый». Конечно, не следует преувеличивать роль литературного героя в жизни будущего революционера, но образ народного мстителя стал для юноши неким символом несги­баемого правдоборства, героического, доведенного до самопо­жертвования, правдолюбия.

Несомненно, что у каждого человека есть какая-то главная струна, определяющая звучание души и смысл собственного суще­ствования. Иосиф нашел его в том, о чем Николай Островский позднее напишет: жить так, чтобы «вся жизнь, все силы были отда­ны самому дорогому в мире — борьбе за освобождение человечества».

Нельзя умалять ту роль, которую в жизни Сталина сыграла ли­тература. Именно она сделала его убежденным революционером. Она стала и одним из всепоглощающих его увлечений, пронесен­ным через всю жизнь; можно сказать, что чтение стало для него «неизменной страстью». Еще в Гори, когда его товарищи играли, он проводил отдых за чтением книг. И жизнь в семинарии не только укрепила его страсть, она определила и новые приоритеты. Соуче­ник Иосифа рассказывал: «Тайно на занятиях, на молитве и во вре­мя богослужения мы читали свои книги. Библия лежала открытой на столе, а на коленях мы держали Дарвина, Маркса, Плеханова...»

Находясь позже в ссылках, Сталин постоянно жалуется в пись­мах на недостаток нужной литературы. В одном из писем он пи­шет «...и чем тут заняться при полном отсутствии или почти пол­ном отсутствии серьезных книг?» Он просит выслать книги. На­правленный для отбывания наказания в село Мироедиха, по прибытии он первым делом «конфисковал в свою пользу» остав­шуюся бесхозной библиотечку утонувшего ссыльного Дубровинского, чем даже «вызвал недовольство других ссыльных».

Со временем он изобрел свою, почти неповторимую, систему быстрого чтения, при которой его внимание фиксировало прочи­танный текст не строчками или абзацами, а целой страницей — по диагонали. Дар точной памяти и быстрота ориентации позволяли ему усваивать значительно больше знаний, чем другим людям. Его постоянно бодрствовавшему уму неизменно требовалась инфор­мация.

Биографы оправданно отмечают важное влияние на формиро­вание его мировоззрения «чтения большого количества запрещен­ной литературы»: «Он куда глубже, — подчеркивает Чарльз Сноу, — чем любой западник, постиг роль писателей в XIX веке как неофициальной оппозиции». Впрочем, к разряду «запрещенной» в семинарии относилась вся литература, не входившая в программу богослужебной и несущая антирелигиозный заряд.

Для знакомства с ней семинаристы даже организовали кружок. Вступить в него Иосифу предложил учившийся на класс старше Сеид Девдориани. Это произошло, когда Сосо в числе некоторых учеников, ввиду слабого здоровья, перевели из общежития на от­дельную квартиру. Он согласился на предложение не раздумывая. Теперь сочинение стихов прекратилось. Кружок был нелегальный, и первоначально в нем состояло десять человек.

Чем же занимались молодые «нелегалы»? Какие заповеди нару­шали они? Что преследовалось церберами семинарии?

На скамье церковной обители оказывалось под запретом то, что в жизни являлось образцом новейшей литературы и отраслей науки. «В первом и втором классах, — рассказывал Симон Натрошвили, — мы читали главным образом художественную литерату­ру и книги по естествознанию — геологии, биологии, физиологии, физике, химии и т.д. В третьем и четвертом классах (в 1896— 1898 гг.), кроме естествознания, главное внимание обращали на изучение истории культуры и политэкономии».

И все-таки это было тайное общество. Для своих секретных встреч семинаристы сняли комнату на Мамадавидской площади. На свои тайные занятия они собирались после обеда или в воскрес­ные дни. Книги для чтения брали в обществе распространения гра­мотности, называемом «Дешевой библиотекой», или у «книжни­ка». На чтении книг тифлисского букиниста Захара Чичинадзе вы­росло целое поколение грузинских социал-демократов. Но то, что первые понятия о пафосе народного восстания они черпали из ху­дожественных произведений о Великой французской революции, было естественно для своего времени.

Круг чтения семинаристов был весьма широк. И существует множество свидетельств, указывающих на обстоятельность и раз­нообразие аспектов этого чтения. Г. Глурджидзе вспоминал: «Ио­сиф увлекся чтением «посторонних» книг. Вокруг него собирались товарищи. Чтобы лучше разбираться в интересовавших нас вопро­сах, мы читали «Историю культуры» Липперта, «Войну и мир», «Хозяин и работник», «Крейцерову сонату», «Воскресение» Льва Толстого, а также Писарева, Достоевского, Шекспира, Шиллера и др. Книга была неразлучным другом Иосифа, и он с ней не расста­вался даже во время еды».

По сведениям Конквеста, он «ознакомился с Фейербахом, Бок-лем, Спинозой, жизнеописаниями Коперника и Галилея, «Хими­ей» Менделеева». В это время он прочел книги «Происхождение человека» Дарвина и «Древность человека» Чарльза Лайеля. Вели­колепная память Иосифа позволяла надолго фиксировать прочи­танное, и А.С. Аллилуева рассказывала, что, когда в 1917 году Ста­лин жил в Петрограде в квартире ее отца, он часто декламировал стихи Пушкина, Поэзия Пушкина почиталась в семинарии, отме­чает Е. Громов: «В преподавании подчеркивались патриотические державно-государственнические тенденции в его творчестве. Вни­мание концентрировалось на таких пушкинских произведениях, как «Клеветникам России», «Бородинская годовщина».

Конечно, Иосифа не обошло и увлечение шедеврами общепри­знанной мировой классики. Авиаконструктор А.С. Яковлев указы­вал, что в беседе с ним И.В. Сталин с удовольствием вспоминал при­ключенческие книги Жюля Верна, Майн Рида, Густава Эмара и других писателей Западной Европы XIX века, которыми зачитывал­ся в детстве, в семинарии. Очевидцы свидетельствовали: в семина­рии он читал произведения Шиллера, Теккерея, Эркмана-Шат-риада, Альфонса Доде. «Судя по моим некоторым наблюдениям, — свидетельствовал Громыко, — Сталин был знаком с книгами Шек­спира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопассана — и последнего очень хвалил, — а также с произведениями многих других западно­европейских писателей».

Подчеркивая любовь Сталина к литературе, Ч.П. Сноу делает вывод, что у него «были глубокие познания в русской литературе и русской литературной истории... Подозреваю, он чувствовал, как никто на Западе чувствовать не способен, волшебную силу художе­ственной литературы... он был куда более образован в литератур­ном смысле, чем любой из современных ему государственных дея­телей. В сравнении с ним Ллойд Джордж и Черчилль — на диво плохо начитанные люди. Как, впрочем, и Рузвельт. ..Личные вкусы Сталина были основательны и серьезны, хотя на то, к чему он стре­мился в политических целях, его личные вкусы не влияли».

Стивенсон утверждал, что основная цель искусства — помочь человеку забыться, отвлечься от действительности, уйдя в мир во­ображения, причудливых судеб и захватывающих приключений, но Иосифа литература не сделала праздным эстетом, хотя он и пронес интерес к ней через всю жизнь.

Говоря о Сталине как великом государственнике, Сноу пишет: «До сих пор выглядит несколько фантастичным, что — в дополне­ние к своим заботам и постам — Сталин возложил на себя обязан­ности верховного литературного критика Но он на самом деле чи­тал рукописи большинства известных писателей еще до их публи­кации, частью по соображениям политическим, но, очевидно, и из чистого интереса тоже. Удивительно, где он время находил?»

Пожалуй, весь секрет в том, что он никогда не проводил время праздно; а в юности ради чтения даже отказывал себе в сне, прово­дя за книгой бессонные ночи. Когда надзиравшие за воспитанника­ми монахи, потушив в семинарии лампы, удалялись, Иосиф доста­вал свечку и читал при ее слабом свете. Порой приятели отбирали у ненасытного чтеца книгу и тушили свечу.

Не имея возможности покупать много книг, он прибегнул к простодушной уловке, занимаясь чтением прямо в букинистиче­ских магазинах. Он подолгу простаивал у прилавка погруженным в чтение якобы «рассматриваемой» книги». Когда эта уловка была обнаружена и продавцы стали торопить его с выбором, он стал брать книги напрокат, платя по 10 копеек за сутки.

Но и эту меру он довел почти до невозможного совершенства Он уговорил товарищей переписывать книги. «Переписывали сра­зу два человека — каждый по странице, сидя по обе стороны рас­крытой на столе книги». Довольно толстый том, ценой в 3 рубля, переписывали за три-четыре дня. И книга обходилась в 30—40 ко­пеек для троих. Рукописи переплетались, и со временем у Иосифа собралась библиотечка Когда хозяину одного из книжных магази­нов понравился нарисованный подростком портрет Шота Руста­вели и букинист попросил продать его, Иосиф продавать отказал­ся. Он отдал рисунок «просто так»; в качестве ответного дара он по­лучил две книги.

Для Сосо не возникало сомнений — вступать или не вступать в «запретное общество». Присоединение к узкому кругу «еретиков» давало общение с единомышленниками. Впрочем, уже сама форма тайной солидарности «посвященных» не только несла в себе ро­мантический оттенок тайны, но и являлась реальным выражением протеста против порядков, унижающих человеческие права Поз­же Сталин отмечал: «Меня сделало марксистом мое социальное положение... но прежде всего жестокая нетерпимость и иезуит­ская дисциплина, так беспощадно давившая на меня в семина­рии».

В общении со сверстниками, разделявшими обуревающие его сомнения в правильности устройства этого мира сословного деле­ния, основанного на иерархических порядках и жестких правилах регламентации материальной и духовной жизни, — он утверждал­ся в необходимости революционного преобразования общества. Мир был несовершенен — на этом сходились все. И принадлежав­шие «к беспокойному племени неудовлетворенных», они подвер­гали все сомнению, осуждали и критиковали социальные отноше­ния, законы, право, мораль.

И как следствие логических заключений из этой критики воз­никал естественный вопрос: как сделать, чтобы этот мир был луч­ше? Чтобы он соответствовал такому строю, который принесет лю­дям счастье?

Ответы на эти вопросы они искали в книгах. «Во дворе семина­рии, — вспоминал С. Натрошвили, — было сложено несколько са­женей дров. Между стеной... со стороны улицы и дровами оставле­но было довольно широкое укрытое место, угол. В этом углу часто сидели Сосо, Миша Давиташвили, Арчил Долидзе и другие и спо­рили по интересовавшим их вопросам. Часто сидел здесь один Со­со и читал книгу».

С жадностью впитывавший мысли просвещенных авторов и постоянно погруженный в свои размышления, юный семинарист пытался найти решения тех вопросов, которые веками задавало се­бе человечество. Они давно и навязчиво преследовали его. С ранних детских впечатлений и робких оценок окружавшего мира, они множились и от привитых религиозных и семейных постулатов о добре и зле, трансформировались в систему взглядов и убеждений в необходимости борьбы за справедливое устройство общества.

Первой запрещенной книгой, изъятой у Иосифа Джугашвили, стал роман Виктора Гюго «93-й год», а 30 ноября 1896 года помощ­ник инспектора Мураховский сделал запись в кондуитском журна­ле, что конфисковал у воспитанника сочинение этого же француз­ского романиста «Труженики моря». Инспектор семинарии иеро­монах Гермоген вынес резолюцию: «Наказать продолжительным карцером, мною был предупрежден по поводу посторонней книги».

Разумеется, мир тесен. Кандидат богословия иеромонах Гермо­ген (в миру Георгий Ефимович Долганов) в 1898 году станет ректо­ром Тифлисской семинарии; позднее его назначат епископом Са­марской, а затем Саратовской епархий. В 1911—1912 годах он бу­дет членом Священного синода и получит скандальную извест­ность своими черносотенскими выступлениями, а также борьбой, совместно с иеромонахом Илидором (в миру Сергеем Труфановым), против Григория Распутина. Это вызовет недовольство царя, его лишат саратовской епархии и «отправят на покой» в захудалый Жировецкий монастырь. Однако Гермоген останется до конца ве­рен царскому режиму. И в 1918 году примет участие в попытке спасти арестованного Николая II, а пока... Пока он надзирает за чистотой помыслов Иосифа Джугашвили — будущего вождя.

Мураховский тоже продолжал бороться за непорочность души юного воспитанника. 3 марта 1897 года он доносил: «В 11 часов ве­чера мною отобрана у Джугашвили Иосифа... книга «Литературное развитие народных рас» Летурно, взятая им из «Дешевой библио­теки». В книге оказался и абонементный лист. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из «Де­шевой библиотеки» названный ученик замечен уже в третий раз». Новое наказание любознательного юноши — «продолжительный карцер и строгое предупреждение» назначается уже по распоря­жению ректора.

Что крамольного находили наставники Сосо в изъятой книге? Какие недопустимые идеи впитывает нарушитель семинарских правил даже «на церковной лестнице», когда его товарищи безза­ботно спят?

Комментируя этот эпизод из жизни молодого Иосифа Джуга­швили, Роберт Конквест отмечал: «доктор Шарль Жан Мари Ле­турно (1831—1902) был автором целой серии книг, посвященных «эволюции» собственности, брака, политики, религии и так далее... В целом эти книги представляют собой обширные и невероятно скучные энциклопедии разнообразных знаний, составленные то­гдашним французским радикалом... «Литературное развитие раз­личных рас человечества» представляет собой произведение на 574 страницах. То, что Сталин взялся читать эту книгу, свидетельствует как о его тяге к самообразованию, так и о скуке (курсив мой. — К. Р.) семинарской жизни».

Эта цитата — яркий пример того, каким образом извращается представление о психологии личности Сталина западноевропей­скими «исследователями», подловато сдабривающими «ложками дегтя» свои сочинения.

Представим себе еще прохладную мартовскую темную ночь

1897 года, когда утомленные дневными молитвами сверстники Сосо уже целый час предаются блаженному сну, забравшись в теп­лые постели, и даже дежурный надзиратель Мураховский шляется по опустевшим коридорам семинарии, возможно, лишь потому, что вынужден сходить в туалет. И лишь юный провинциал из Гори, забравшись на лестницу якобы от скуки (?), читает при тусклом свете одинокой едва мерцающей лампочки скучнейшую книгу «свихнувшегося» на энциклопедических сведениях француза.

С таким же успехом можно утверждать, что герой Достоевско­го, ценимого на Западе за раскрытие тайн русской души, убивает старуху процентщицу тоже просто от скуки. Это нахальное извра­щение сути и существа поступков Сталина, и оно пронизывает всю мифологическую антисталинскую литературу.

Чего больше в оговоре Конквеста — да и в других подобных перлах недоброжелателей вождя — подлости, наглости или откро­венного идиотизма?

23 июня 1927 года И.В. Сталин в ответе С. Покровскому писал: «Начав переписку с Вами, я думал, что имею дело с человеком, до­бивающимся истины. Теперь, после Вашего второго письма, я ви­жу, что веду переписку с самовлюбленным нахалом, ставящим «интересы» своей персоны выше интересов истины. Не удивляй­тесь поэтому, если в этом коротком (и последнем) ответе я буду прямо называть вещи своими именами».

Рассмотрев далее точку зрения Покровского, где Сталин отме­тил, что «упрямство и самонадеянность» его адресата «завели его в дебри», он указал ему на непонимание предмета, о котором тот рассуждал. «Не ясно ли из этого, — резюмировал он, — что Вы ни черта — ровно ни черта — не поняли в вопросе перерастания бур­жуазной революции в пролетарскую?» Письмо завершалось кон­статацией: «Вывод: надо обладать нахальством невежды и самодо­вольством эквилибриста, чтобы так бесцеремонно переворачивать вещи вверх ногами, как делаете это Вы, уважаемый Покровский. Я думаю, что пришло время прекратить переписку с Вами».

Обратим эту отповедь вождя всем его «заблуждающимся» не­доброжелателям. Нет, не «скука» вынуждала юного семинариста преступать навязанные нормы и порядки. Он ищет истину. Он уже утвердился в правильности своих негативных взглядов на состоя­ние общества. Убеждения в порочности произвола царских чинов­ников и всей государственной системы, навеянные книгами и соб­ственными мыслями о страданиях народа, бедственным положением матери, перерастали в его сознании в потребность действия. В уяснение возможности применения своих сил. Он ищет ответы на извечные вопросы: «С чего начать?» и «Что делать?».

Конечно, пытливый и ищущий юноша не мог избежать и «мод­ного» влияния вдохновителя молодежи Тургенева. В архивах со­хранилось свидетельство, что после прочтения книги «Отцы и де­ти» он «поставил вопрос: насколько можно верить авторитету из­вестных лиц, должны ли мы без критики принимать взгляды того или иного ученого». Эти вопросы вызвали большие споры.

«Подвергай все сомнению» — эта истина уже крепко запала в его ум. Сначала занятия в нелегальном кружке были бессистемны­ми. Юношей воодушевляла сама запретность совершаемых дейст­вий, противоречащих установленным административным прави­лам, носившая романтический ореол и волнующая таинственно­стью встреч единомышленников. Но с увеличением состава участников «тайного общества» возникла необходимость в разра­ботке программы.

Сосо Девдориани — руководитель кружка и старший по воз­расту — был сторонником сохранения «общеобразовательной те­матики». Иосиф Джугашвили стал настаивать на «выделении об­щественно-политических вопросов». Его быстро ориентирующийся в конкретных ситуациях ум подсказывал, что подготовка должна быть направлена не на простое приобретение знаний, а иметь це­лью использование их для практической борьбы в будущем. Для выяснения и преодоления разногласий оппоненты решили обра­титься к мнению выпускников семинарии Сильвестру Джибладзе и Филлипу Махарадзе.

Помимо организаций, возникших в среде студентов и демокра­тически настроенной интеллигенции, в начале 90-х годов в Грузии стала складываться пропаганда, обращенная к рабочему классу. Лица, к которым семинаристы обратились за советом, были про­пагандистами, приглашавшимися в кружки рабочих. Оба сказали: «Слишком академично». Противоречия, возникшие по поводу программы среди членов группы в семинарии, не были антагони­стическими и не привели к взаимному охлаждению.

В рождественские каникулы 1896 года Сеид Девдориани гос­тил у Джугашвили в Гори, а пасхальные — Сосо провел в деревне у товарища. Летом 1897 года он жил в семье Михи Давиташвили. Однако его возвращение после летних каникул в Тифлис не стало возвратом к обычной однообразной жизни. Действительно, в се­минарии мало что изменилось. Казалось, что все остается по-старо­му — тот же привычный круг общения, тот же монастырский мо­нотонный распорядок дня, те же стены. Изменился он сам.

И хотя книги по-прежнему остаются главным источником, из которого он черпает новые знания, сама учеба уже не увлекает ею. Первоначально он обращался прежде всего к книгам грузинских писателей Руставели, Бараташвили, Чавчавадзе, Казбеги, Церетели, отвечавшим его национальной природе и романтическим склон­ностям. Но затем он открыл для себя Гёте, Шиллера, Аристотеля, Шекспира, Гейне, Тургенева с их общечеловеческой философией, и новых властителей умов молодежи: Чернышевского, Писарева, Туган-Барановского, Белинского, Добролюбова, Салтыкова-Щедри­на, Адама Смита, Струве, Плеханова.

В новом учебном году он начал посещать книжный магазин Иосифа Имедашвили и скоро стал своим человеком в его доме, приобретя знакомых среди его друзей и родственников. Он близко сошелся с новым учащимся Васо Бердзиношвили, но более сущест­венную роль в судьбе Иосифа сыграло возвращение в Тифлис Ладо Кецховели. Ладо был братом Вано Кецховели, одноклассника Сосо по Горийскому училищу.

После исключения за участие в забастовке студентов 1893 года из Тифлисской семинарии Ладо Кецховели поступил в Киевскую духовную семинарию. В Киеве на его квартире была обнарркена нелегальная литература, и он был привлечен к «выяснению поли­тической благонадежности». От угрожавшего наказания его спасла амнистия по случаю коронации Николая II. Возвратившись в Тиф­лис осенью 1897 года, он стал корректором газеты «Цнобис Пурцели», а затем перешел в типографию Хеладзе.

Возобновив свои старые связи, он вошел в кружок, собирав­шийся на квартире Михи Давиташвили, который жил на берегу Куры около мельницы Данилова. В этот кружок входили также С. Джугели, Р. Каладзе, И. Хаситашвили, С. Джибладзе и др. Ладо ус­тановил связь и с семинарской группой, в которую входил Джуга­швили, взяв на себя роль наставника. Приобщение Иосифа к этому кругу лиц стало новой ступенью в радикализации его политиче­ских взглядов и началом знакомства с марксизмом. Позже на во­прос: «С какого времени вы принимали участие в революционном движении?» — Сталин ответил: «С 1897 г.»

Иосиф часто наведывался к Кецховели за книгами; они с увлече­нием обменивались мнениями, и Ладо, уже имевший практиче­ский опыт нелегальной деятельности, вызывал у него искреннее уважение. Чтобы избежать пристального надзора наставников, члены ученического кружка теперь встречались вне стен семина­рии. Осенью собирались на Немецком кладбище или около Арсе­нала, к зиме сняли комнату на горе Давида, а потом на Авлабаре.

Несомненно, что Л. Кецховели стал для Иосифа Джугашвили примером самопожертвования и деловой активности революцио­нера. Но жизнь Ладо — яркое свидетельство того, как по-разному складывались судьбы молодежи, вступавшей в борьбу с самодер­жавием. Позже он организовал одну из первых подпольных марк­систских типографий в Закавказье. Типография находилась в Баку и располагалась в доме мусульманина с почти сказочным именем Али-Баба

Типография издавала массовыми тиражами нелегальную лите­ратуру, в том числе и ленинскую «Искру». Лишь через пять лет по­сле начала существования она была обнарркена полицией. В 1902 году Л. Кецховели арестовали и заключили в тюрьму, где и оборва­лась его жизнь. Он был застрелен охранником за то, что во время протеста заключенных кричал из окна камеры: «Долой самодер­жавие! Да здравствует свобода! Да здравствует социализм!»

Есть все основания предположить, что именно дружба с Л. Кец­ховели послужила предпосылкой для резкого поворота судьбы мо­лодого семинариста. Впрочем, к восемнадцати годам у Иосифа Джугашвили уже сложилась вполне определенная система взгля­дов и убеждений. К этому времени он уже стал обретать качества сильного полемика, острого в спорах и дискуссиях, умеющего от­стаивать свою правоту четкой аргументацией, что не могло не раз­дражать его оппонентов.

Пожалуй, главным стало то, что в его сознании прочно утверди­лось мнение: общество, основанное на нищете и страданиях боль­шинства и богатстве немногих, — несправедливо, и оно «противо­речит человеческой натуре». Выход из этой несправедливости об­щественного устройства, в котором грубо нарушены естественные стремления человека к свободе и социальному равенству, — борь­ба. Однако в силу сложившихся объективных условий революци­онная борьба в стране в этот период еще не распространялась дальше устной пропаганды.

В начале 1898 года Сильвестр Джибладзе привел Иосифа на квартиру Вано Стуруа в доме 194 по Елизаветинской улице. Здесь, в Нахаловке, как называлась тогда часть Тифлиса, заселенная рабо­чими Главных мастерских Закавказской железной дороги, в доме Айсора Айвазова собрались Закро Чодришвили, Георгий Чхеидзе, Нинуа, Арчел Окуашвили и еще несколько человек, позднее став­ших активными участниками социал-демократического движе­ния в Грузии.

Но первыми слушателями начинающего пропагандиста стали не грузинские, а русские рабочие. В кружок, организованный для нового пропагандиста, вошли Василий Баженов, Алексей Закомолдин, Леон Золотарев, Яков Кочетков, Петр Монтин, Н. Выборгин и другие молодые рабочие железнодорожного депо.

Конечно, в это время сам пропагандист еще не мог обладать в полной мере знаниями мятежной теории, сокрушившей, спустя двадцать лет, устои российского самодержавия. Установлено, что среди политических произведений, с которых началось изучение марксизма Иосифом Джугашвили, были «Критика некоторых по­ложений политэкономии» Карла Маркса и работа Н. Зибера «Да­вид Рикардо и Карл Маркс в их общественно-политических иссле­дованиях». Как вспоминал С. Натрошвили: «В 1898 г. мы прочита­ли на русском языке и изучили книгу Каутского «Экономическое учение Карла Маркса», а в марте ознакомились с «Капиталом».

Это не так много, но дело не в пренебрежении будущим вож­дем новой экономической теорией. Полных переводов книг зару­бежных авторов в России еще не было, и именно поэтому у Иосифа Джугашвили возникло желание изучить немецкий язык, чтобы по­знакомиться с произведениями К Маркса и Ф. Энгельса в оригинале.

Часть лета 1898 года Иосиф провел в селении Ахалкалахи, куда он был приглашен в качестве репетитора для подготовки сына ме­стного священника к поступлению в духовную семинарию. С ка­никул он вернулся повзрослевшим, и его последующее поведение в семинарии нельзя считать неосторожной дерзостью. Скорее, оно выглядит демонстративным вызовом, открытым нарушением се­минарских порядков и правил.

Е. Ярославский пишет, что однажды, когда «инспектор семина­рии монах Дмитрий после обыска зашел к товарищу Сталину», он сидел, читая книгу и как бы не замечая вошедшего. В ответ на сер­дитое восклицание монаха: «Разве ты не видишь, кто перед то­бой?» — поднявшись, воспитанник протер глаза и вызывающе от­ветил: «Да. Ничего, кроме темного пятна, не вижу».

Очевидно, что это была дерзость. И за каждым из таких «нару­шений» следовало неизбежное наказание: карцер за отсутствие на утренней молитве; карцер за нарушение дисциплины во время ли­тургии; карцер за опоздание из отпуска на три дня; строгий выго­вор за то, что не поздоровался с преподавателем; строгий выговор за то, что смеялся в церкви. Конечно, такое демонстративное непо­слушание было юношеским максимализмом, своеобразной фор­мой выражения «протеста против издевательского режима и иезу­итских методов», существовавших в семинарии.

Навязчивый, лезущий в душу надзор не мог не задевать его че­ловеческого достоинства, но подчеркнуто демонстрируемое свое­волие семинариста привело лишь к усилению присмотра за его по­ведением и поступками. Инспектор Д. Абашидзе 28 сентября за­писал в кондуитском журнале: «В девять часов вечера в столовой... была усмотрена группа воспитанников, столпившихся вокруг Джугашвили, что-то читавшего им. При приближении к ним Джу­гашвили старался скрыть записку и только при настойчивом тре­бовании решился обнарркить свою рукопись. Оказалось, что Джу­гашвили читал посторонние, не одобренные начальством семина­рии книги, составил особые заметки по поводу прочитанных им статей, с которыми знакомил воспитанников... Был произведен обыск у воспитанников, но ничего запрещенного обнаружено не было».

Начавшийся новый учебный год стал для него особенным. По­сле окончания Сеидом Девдориани семинарии руководство учени­ческим кружком перешло в руки Иосифа, но он уже подошел к очередной ступени жизни, определившей его дальнейшую судьбу. В этот год Джугашвили был принят в члены Тифлисской организа­ции РСДРП. Теперь в круге его общения появились совершенно новые лица

Он с энтузиазмом руководит несколькими нелегальными кружками рабочих, и это уже не только пропаганда знаний. Изу­чаемая его слушателями теория начинает перерастать в практику действия. В очередную субботу (12 декабря) и воскресенье он по­явился в железнодорожных мастерских, где, по свидетельству Н. Выборгина, встретился с рабочими. А на следующий день, в по­недельник, на предприятии началась забастовка, которая продол­жалась до субботы 19 декабря. Он был причастен к ней.

Видимо, именно в связи с этим событием в среду в семинарии был проведен спешный профилактический обыск. Обыск резуль­татов не дал, но за спор с представителем администрации во время его осуществления Иосиф Джугашвили в очередной раз был поме­щен в карцер.

«Он, — доносит помощник инспектора А. Ржавенский, — не­сколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство проводящимися время от време­ни обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не проводится». Повы­шенное внимание к семинаристу со стороны надзирающих за уча­щимися монахов не было лишь следствием его демонстративной строптивости. Иосиф выделялся в студенческой среде как лидер, но у администрации были все основания для подозрений его в дейст­вительно «крамольных» мыслях и чтении более опасной литерату­ры, чем просто богопротивные книги.

Новый обыск его вещей состоялся уже через полмесяца после возвращения с рождественских каникул. Учащиеся находились после обеда в Пушкинском сквере, когда кто-то выкрикнул, что инспектор Абашидзе производит обыск у Джугашвили! Бросив­шиеся в семинарию воспитанники увидели инспектора на лестни­це. Взломав в гардеробе ящик Иосифа, он уже закончил обыск и, держа захваченные нелегальные книги под мышкой, поднимался на второй этаж. Быстрее всех оценил ситуацию товарищ Сосо, уче­ник шестого класса Василий Келбакиани. Подскочив к инспекто­ру, он подтолкнул его — книги посыпались на ступени. Не ожидав­ший такой бесцеремонности, инспектор опешил, и пока он пребы­вал в состоянии растерянности, мгновенно собрав рассыпавшиеся тома, нарушители умчались прочь.

На заседании педагогического совета разговор шел на повы­шенных тонах; за недопустимую дерзость Васо был отчислен из се­минарии; Иосифа администрация лишила на месяц права выхода в город, но развязка приближалась и для него. Впрочем, он сам как бы ускорял неизбежное.

С конца февраля он продолжил встречи с членами кружков то­карного цеха железнодорожных мастерских и табачной фабрики Бозарджианца, а в пасхальные каникулы принял участие в неле­гальной маевке. Первая нелегальная маевка в Тифлисе прошла 19 апреля, и Джугашвили участвовал в ее подготовке. Маевка со­стоялась за городом, в районе Грма-Геле, где собралось около семи­десяти рабочих. Выступавшие рядом с водруженным на холме красным знаменем ораторы горячо говорили о значении праздно­вания 1 Мая и роли пролетариата в борьбе с самодержавием. То были антигосударственные действия.

Информация о собрании рабочих сразу стала известка властям; полиция начала разыскивать организаторов и участников акции. Теперь его положение значительно осложнилось; он оказался под угрозой ареста Стремясь избежать такого оборота событий, Иосиф был вынужден скрыться и поэтому не явился для сдачи экзаменов. И развязка наступила. Решение, датированное 29 мая, гласило: Ио­сиф Джугашвили «увольняется из семинарии за неявку на экзаме­ны по неизвестной причине».

Казалось бы, администрация должна была хотя бы формально выяснить причины его отсутствия. Они могли быть уважительны­ми. Но правление семинарии уже располагало достаточными све­дениями. Оно спешило освободиться от подстрекателя к беспоряд­кам, не вынося сор за пределы церковных стен. У служителей Бога были свои понятия о чести «мундира», и афишировать бунтарские настроения своих воспитанников не входило в их интересы. Ректо­ром Тифлисской духовной семинарии, принявшим соломоново решение об исключении Джугашвили без лишнего шума, был вла­дыка Гермоген, впоследствии не убоявшийся конфликта с самим Распутиным.

Еще не зная о своем исключении, Иосиф несколько дней скры­вался в садах селения Гамбареули, в окрестностях Гори. Неприят­ную весть принес Миха Давиташвили, отыскавший товарища уже после экзаменов. Извещенный о случившемся, Иосиф не решился сразу вернуться в дом матери. Предвосхищая ее отчаяние и горе, связанные с крушением надежд на благополучное и богоугодное будущее сына, он не спешил сообщить тяжелую для нее весть. Он нежно любил мать и не хотел огорчать ее ошеломляющим извести­ем, оставляя его на потом, когда оно дойдет до нее окольными пу­тями, в пересказе услужливых сплетников.

Опасность ареста все еще висела над ним, и Миха увез товари­ща в Цроми, в дом своего отца По свидетельству брата Михи Пет­ра: «Миха и Коба как раз здесь начали свою конспиративную жизнь». В доме Давиташвили Иосиф сразу набросился на книги. Сюда часто приезжают товарищи, и в их числе Ладо Кецховели. Друзья могли подвести итоги и обдумать свои планы.

Но вскоре в дом деревенского священника нагрянула с обы­ском полиция. Впрочем, в Цроми этот визит не стал неожиданно­стью. Получив из Тифлиса депешу с распоряжением провести в до­ме священника Н. Давиташвили обыск, уездный начальник Гори исполнение этого приказа поручил секретарю правления Д.В. Гого-хия, жена которого была племянницей священника. Поэтому, пре­жде чем нагрянуть с обыском к родственнику, уездный секретарь послал в Цроми осетина Джиора Гасишвили с уведомлением о предстоящем визите. Блюстители порядка были с радушием и хле­босольством встречены предупрежденными хозяевами, и обыск результатов не дал.

Теперь, после навязанного обстоятельствами «общения» с по­лицией, уже без прежних опасений Иосиф мог вернуться в Гори. Там он вновь встретился с Ладо Кецховели и приехавшим с ним Михаилом Монаселидзе. Единомышленники обсуждали вопрос об изменении характера работы социал-демократов. Они пришли к выводу о необходимости перехода от пропаганды марксизма к ак­тивным действиям и одной из ближайших своих целей поставили создание нелегальной типографии. В качестве реального практиче­ского шага Ладо Кецховели предложил организовать забастовку рабочих тифлисской конки. Ясно осознавая, что ветер революции крепчает, они устремлялись навстречу надвигавшейся буре.

Иосиф оказался не единственным из семинаристов, кто летом 1898 года сжег свои корабли. Вернувшись с летних каникул, подал заявление об уходе из семинарии Миха Давиташвили, к началу учебного года из списков учащихся исчезло уже более двадцати воспитанников. Конечно, погружаясь в водоворот политической борьбы, Иосиф даже не подозревал, какие жестокие превратности и испытания судьбы ожидали его на выбранном пути.

Но, договариваясь со своими друзьями о совместных политиче­ских действиях, он не мог не задумываться о хлебе насущном. Ока­завшись за стенами семинарии, двадцатилетний молодой человек не имел ни крова, ни заработка, ни даже гражданского положения. И прежде чем пускаться в революционную одиссею, ему предстоя­ло уладить свои личные дела.

В конце сентября он отправился в Тифлис. Однако посещение альма-матер не принесло ничего утешительного. Второго октября он получил свидетельство об окончании пяти классов семинарии и уведомление о том, что в случае непоступления на службу по духов­ному ведомству он обязан уплатить правлению семинарии за обу­чение 200 рублей и возвратить 480 рублей, затраченных на его со­держание во время обучения.

Для решительного вольнодумца это была фантастическая сум­ма. У него не было денег даже на то, чтобы снять жилье. Пожалуй, при желании он мог бы найти место в церковной системе или учи­теля в народной школе. Но такой оборот событий не входил в его планы: он намеревался служить другим идеалам Он уже вступил в свой «бой роковой», и его ждала своя судьба Его церковная карь­ера оборвалась, даже не начавшись.

Что дала Иосифу Джугашвили учеба в духовных учебных заве­дениях? Какие черты характера заложило у него пребывание в ат­мосфере церковных стен?

По современным понятиям, Иосиф Джугашвили прошел уни­верситетский курс гуманитарного профиля — философского фа­культета по специальности теология. Пребывание в лоне Церкви, имевшей почти двухтысячелетний опыт истории, было достойной школой для неординарной личности, намеревавшейся использо­вать свои знания и таланты на благо служения человечеству.

Конечно, учеба в семинарии дала ему то, что могла дать, и это было немало для формирования взглядов на жизнь и обретения методологического философского опыта познания мира Он попал под опеку священников и служителей церкви в девятилетнем воз­расте и до определенного периода воспринимал советы наставни­ков и христианские постулаты как аксиомы — истины, не требую­щие доказательств.

Окажись мир справедливее, а церковь действительно тем хра­мом, за который она себя выдавала, — в лице Иосифа Джугашвили она нашла бы одного из самых ревностных и преданных ее под­вижников. «В первые годы учения, — вспоминал один из его соуче­ников, — Сосо был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре. Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении».

Но с определенного периода Иосиф уже не имел намерений посвящать себя религиозной деятельности. Хотя, без сомнения, он мог сделать на этом поприще блестящую карьеру. Он уже не верил в догматы Церкви и перестал думать о Царстве Небесном. Свое бу­дущее он усматривал в иной роли, отличной от того, чтобы настав­лять прихожан во исполнение евангельских заповедей.

И все-таки приобщение к церковной духовной среде с ее таин­ствами, иерархией, законами христианских заветов, получившими кульминационное выражение в самопожертвовании Сына Божия Иисуса Христа, не могло не оставить отпечатка в его душе и не про­шло бесследно.

Церковь веками оттачивала и совершенствовала систему под­готовки своих служителей и делала это превосходно, снабжая их выверенным инструментом необходимых сведений и навыков. Иосиф Джугашвили был способным и талантливым учеником. Он крепко впитал в свое сознание все рациональные и полезные зна­ния. Знание логики, психологии и гомилетики как опыта разбора канонических текстов православия отточило его ум, научив мыс­лить аналитически, выбирая из фактов и явлений, из любой фило­софской теории квинтэссенцию, наиболее существенную инфор­мацию, пригодную для использования в реальной жизни.

Из этой доматериалистической философии человеческого об­щества он впитал прежде всего понятие о праве человека на сча­стье. Пребывание в стенах духовных учебных заведений много дало для формирования мировоззрения будущего вождя; однако Цер­ковь сама создала предпосылки для антагонизма со своим воспи­танником. Позже, в 1931 году, на вопрос немецкого писателя Эми­ля Людвига: «Что вас толкнуло на оппозиционность?» Сталин отве­тил: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые были в семинарии, я готов был стать и действи­тельно стал революционером, сторонником марксизма как дейст­вительно революционного учения».

Церковь сыграла большую роль и в формировании его нравст­венных принципов, черт характера, норм бытового и обществен­ного поведения. Она заложила базу для дальнейшего развития его интеллекта; и прежде всего научила его методологии и технологии усвоения знаний как целостной системы взаимосвязанного про­цесса. Изучение истории религии и богословия с их богоборческой нетерпимостью к раскольникам дало ему навыки полемических приемов и практики политической борьбы, привило способность вести любую острую дискуссию. Блестяще и убедительно прове­денная им полемика с левой и правой оппозицией партийных ук­лонистов в 30-е годы — яркое свидетельство того, что знания, полу­ченные им в период учебы, не пропали напрасно.

Но, пребывая в церковных стенах, он не ограничивался курса­ми, читаемыми его педагогами. Все свободное время фанатически страстно посвящал самообразованию. Именно это впоследствии и сделало его Сталиным. Впрочем, для его современников это не яв­лялось исключением. Уинстон Черчилль, поступивший лишь с третьей попытки в привилегированное военное училище Сандхерст, учился там всего 18 месяцев. Престижное учебное заведение пред­ставляло собой кавалерийскую школу. Много ли знаний приобрел за это время будущий британский премьер, кроме навыков верхо­вой езды? Все свои знания по истории Черчилль получил исключи­тельно из литературы, путем самообразования. Рузвельт обучение в Гарварде закончил «на тройки» и существенно углубил свои позна­ния после того, как, разбитый параличом, оказался прикованным к больничной коляске.

Еще бледнее выглядят «академии» прямых политических оппо­нентов Сталина. У них не было даже формального права бросать в его адрес камни. Лейба Бронштейн (Троцкий), «упрекнувший» в своей книге Сталина за «серость», был зачислен в Николаевский университет, но уже через год был исключен и больше к учебе не приступал. В отличие от Ленина, сдавшего экстерном с отличием курс в Петербургском университете, Троцкий университетов не оканчивал и дипломов не получал.

Из всех известных политиков, своих современников, очертив­ших след на политическом небосводе двадцатого столетия, Сталин едва ли не единственный, кто получил систематизированное выс­шее гуманитарное образование. В сравнении с ним его оппонен­ты — от Троцкого и Бухарина до Гитлера, Черчилля и Рузвельта — просто небесталанные дилетанты.

По существу за Сталиным стоял двухтысячелетний опыт разви­тия религиозной школы и практика ее воинственных вождей. На библейских историях и заповедях он учился видеть психологию поведения и правила управления для «всех людей мира»; основы устройства государств и систем Но он не просто воспринял этот опыт, он впитывал его критически, увязав его с диалектическим и историческим материализмом. Все прочие философские школы лишь пристраивали карточные домики своих теорий к этим небо­скребам человеческой мысли.

Его навыки руководителя, или, в современном понимании, «ме­неджера», были заложены в Тифлисской семинарии и позже лишь шлифовались практикой партийной и государственной деятельно­сти. Изучая под руководством священников тексты Нового и Вет­хого Заветов, Иосиф Джугашвили не только учился понимать их скрытый смысл. Он постигал, как нужно воспринимать информа­цию: историческую, социальную, нравственную. Церковь веками развивала и совершенствовала свою систему управления огромны­ми массами людей, и в эпоху Возрождения не короли правили средневековой Францией, а профессионалы Церкви — изощрен­ные и тонкие политики кардиналы.

Изучая в семинарии богословие, гражданскую историю, физи­ку, математику, психологию, логику, русскую словесность, грече­ский и другие языки и т.д., он не только приобретал запас знаний. Эти предметы дисциплинировали его ум. Научили его ясно, логич­но, комплексно понимать чужие и выражать свои мысли. В сочета­нии с усвоением общей и христианской истории это стало для него блестящей школой дипломатии и политики, сделав его самой вы­дающейся фигурой XX века.

Все пробелы ее учебной программы он восполнял усердным са­мообразованием: овладением самой разнообразной информацией, определявшей доступные для современных ему людей горизонты представлений об окрркавшем мире. Иосиф Джугашвили жадно поглощал знания из областей естествознания, политической эко­номии, эстетики, литературы и других сфер образования.

Уже только понимание философии и смысла библейских тек­стов в сочетании с изучением логики и психологии дали Сталину методологический инструмент в постижении знаний об обществе, которым пользовались и до него все выдающиеся умы человечест­ва А слияние их с новыми по тем временам марксизмом и диалек­тическим учением позволило ему подняться на уровень самых об­разованных своих современников. Постоянно пополняя свои зна­ния в любых областях деятельности, он поражал специалистов их глубиной и профессиональным пониманием сущности процессов, вещей и явлений.

Неоднократно встречавшийся со Сталиным госсекретарь США Корделл Хэлл восхищенно признавал: «Он наделен необык­новенными способностями и разумом, а также умением схваты­вать суть практических вопросов».

Сталин был великолепный оратор и тонкий психолог. Его мане­ра выступлений неподражаема Академик В. Вернадский, восхи­щаясь «божьей милостью» умом Сталина, отмечал, что даже «ко­гда по радио слышится Сталина речь... такая власть над людьми и такое впечатление на людей». И это не случайно. Общаясь со слу­жителями церкви и верующими, Иосиф Джугашвили рано понял, что беспокоит людей, осознал происхождение и цели их сокровен­ных надежд, психологические «причины тревог и печалей». Такой опыт стал своеобразной школой социологии и психологии массо­вого сознания.

Церковь научила его видеть существо устремлений людей, по­зволяя стать беспристрастным судьей человеческих поступков — строгим, но справедливым. Современники свидетельствовали, что Сталин умел побудить людей откровенно рассказать о своих делах и проблемах и «мог долго с поразительным вниманием выслуши­вать» их. Переводчик Сталина В. Бережков пишет, что одним из его качеств «было умение слушать. Он вызывал нужных ему людей, как бы случайно затевал разговор и незаметно вытягивал из собеседни­ка все, что тот знал».

В духовных учебных заведениях он приобрел такие качества по­ведения, как отсутствие «поспешности, торопливости и смуще­ния», умение сдерживать «горячие мысли». «Внешне он был спо­койный, уравновешенный человек, — вспоминал управляющий де­лами Совнаркома СССР Я.Е. Чадаев, — неторопливый в движении, медленный в словах и действиях. Но внутри вся его натура кипела, бурлила, клокотала. Он стойко, мужественно переносил неудачи и с новой энергией, с беззаветным мужеством работал на своем трудном и ответственном посту».

Об этом свидетельствует и министр иностранных дел СССР А.А. Громыко: «В движениях Сталин всегда проявлял неторопли­вость. Я никогда не видел, чтобы он, скажем, заметно прибавил шаг, куда-то спешил. Иногда предполагали, что с учетом обстанов­ки Сталин должен поскорее провести то или иное совещание, бы­стрее говорить или торопить других, чтобы сэкономить время... Ка­залось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом».

Его образу поведения были чужды попытки самолюбования, рисовки, желания унизить окружающих. «В манере поведения Сталина, — писал Громыко, — справедливо отмечали неброскую корректность. Даже в гневе — а мне приходилось наблюдать и это — Сталин обычно не выходил за рамки допустимого. Много раз мне приходилось наблюдать Сталина в общении с другими совет­скими руководителями того времени. К каждому из них у него имелся свой подход».

Конечно, все эти его черты характера сформировались не сразу. Молодой Иосиф Джугашвили был личностью огромного динами­ческого потенциала, требовавшего реализации; слова, дискуссии и вычитанные в книгах мысли — этого было уже недостаточно. Его не устраивала позиция созерцателя. Он должен был действовать. Он пренебрег не только духовной карьерой, но и опасностями, ко­торые ожидали его на выбранном пути.

Покинув церковные стены, первоначально он вместе с Михой Давиташвили поселился на Михайловском проспекте у социал-де­мократа, имевшего трехкомнатную квартиру. Но уже в конце ок­тября он вынужден был искать себе другое пристанище. Причи­ной этого послужили разногласия, возникшие в руководстве соци­ал-демократов. Молодые революционеры настаивали на смене формул; и, когда Ладо Кецховели поднял вопрос об активизации действий организации, для «маститых» руководителей это оказа­лось неожиданностью. Редакция газеты «Квали» вынесла предло­жение на рассмотрение общего совещания. Однако призыв моло­дежи не встретил поддержки лидеров, они считали, что организа­ция мала и открытые выступления закончатся разгромом. Ладо ушел с совещания, хлопнув дверью.

Возникшие разногласия сначала не выходили за пределы круга руководства; Иосиф Джугашвили оказался первым, кто вынес об­суждение возникших противоречий на суд рабочих. Он выступил с резкой критикой Н. Жордания и других лидеров в своем кружке, а встретившись с Джибладзе, заявил, что, проводя «среди рабочих преимущественно культурно-просветительскую работу», руково­дители организации «не воспитывают их революционерами». Его критика отозвалась болезненной реакцией. И вскоре Иосиф поки­нул негостеприимную квартиру.

Он не подозревал, что такая «бездомная» неустроенность затя­нется более чем на двадцать лет его жизни. Не имевшего ни рабо­ты, ни жилья, его приютил Вано Кецховели. К этому времени он служил в физической обсерватории и, когда в конце ноября в об­серватории освободилась должность наблюдателя, то в качестве практиканта туда был принят и Иосиф. 28 декабря его зачислили в штат работников.

Тифлисская физическая обсерватория являлась центральной метеорологической станцией, проводившей статистический ана­лиз и обработку данных, поступавших со всего Кавказа. Она нахо­дилась на Михайловской улице, вблизи Муштаида. Двухэтажный неоштукатуренный дом, покрытый черепицей, располагался в глу­бине двора. К круглому центральному корпусу примыкали доща­тые флигели. Джугашвили работал в северном пристрое, в комнате с большим решетчатым окном и стоящим перед ним столом.

Персонал обсерватории, состоявший из шести наблюдателей, жил в четырех комнатах на первом этаже. Одну из них занял Иосиф. Окно его комнаты выходило во двор, густо покрытый деревьями и буйными зарослями кустарника, тянувшимися до берега Куры. Располагавшаяся на отшибе обсерватория, словно крепость, была окружена рвом, через который был перекинут мостик. В этом глу­хом укромном районе малозастроенной части города царила ти­шина, изредка нарушаемая лишь громыханием проезжавших ва­гонов конки.

Дневное дежурство начиналось в полседьмого утра и заканчи­валось в десять вечера, ночью дежурили с полдевятого вечера до восьми утра Наблюдатели ежечасно снимали показания метеоро­логических приборов, занося данные в журналы, а на следующий после дежурства день занимались расчетами и обработкой наблю­дений в «вычислительной», сводя результаты интерполяции дан­ных в линейные графики. Зарплата составляла 20 рублей в месяц.

Несмотря на противодействие редакции «Квали», Ладо Кецхо­вели осуществил один из своих замыслов — 1 января 1900 года ос­тановилась тифлисская конка Бастующие выбрали своих предста­вителей, но администрация, отказавшаяся обсуждать требования рабочих, вызвала полицию. При попытке рассеять собравшуюся толпу забастовщики оказали сопротивление, и полиция произвела аресты. В городе появились отпечатанные прокламации, но после ареста лидеров стачка заглохла. Уже вскоре власти установили «подстрекательскую» роль в забастовке Ладо Кецховели. Они нача­ли его поиски. Ладо перешел на нелегальное положение, а затем был вынужден уехать в Баку.

Иосифа Джугашвили арестовали в начале января. На свидание в тюрьму к нему пришел взволнованный отец. Виссариона возмути­ло поведение сына; он усмотрел в его бунтарстве «мальчишеское» своеволие, которое обещало только несчастья и полное разруше­ние надежд на его благополучную судьбу. Впрочем, Бесо возмутил не сам факт выступления Сосо «против царя», а бесперспектив­ность и опасность этого бунтарства, в котором кроме тюрьмы ни­чего нельзя было добиться. В раздражении он накричал на сына, стараясь показать всю нелепость и абсурдность его поведения:

Тычто, против царя пошел, да? — шумел он. — Ты хочешь свергнуть Николая, да? Ты что, хочешь на его место сесть? — во­прошал с убийственной иронией Виссарион. Отец не понимал сына.

Действительно, чего хотел юноша, неожиданно перечеркнув­ший почти определившуюся жизнь, обещавшую перспективу слу­жителя почитаемой обществом Церкви? Зачем было нужно ему бросаться в пучину борьбы, не обещавшей ни славы, ни гарантий успеха в достижении казавшихся иллюзорными целей по измене­нию существовавшего порядка? На какое «личное удовлетворе­ние» мог рассчитывать он, один из немногих, решившихся проти­востоять веками возводимой системе самодержавия?

Правда, Иосифа Джугашвили вскоре освободили из-под ареста; улик, обличавших в причастности к забастовке, у властей не было. В конце января в Тифлис приехала Екатерина Джугашвили. Она еще не оправилась от потрясения, связанного с крушением своих надежд на судьбу сына как служителя церкви. Почитаемого и ува­жаемого прихожанами, окруженного великолепием и таинством священных обрядов, что обещало ей законную гордость от его при­ближенности к Богу. Как избранного из немногих — «ибо много званых, а мало избранных». Мать Иосифа была в отчаянии.

Она жила в небольшой комнате сына, скудно обставленной, ли­шенной уюта, что подчеркивало бедность и неустроенность его бы­та. Сосо, всегда считавшийся с ее мнением, впервые пренебрег со­ветами и недовольством матери; она была огорчена, подавлена его упрямством и непослушанием. Она почти заученно выполняла ри­туал домашних работ, готовила пищу, убирала комнату и ждала его. Вернувшись с дежурства, он брался за книгу, а чаще он уходил, словно избегая молчаливого материнского укора, и тогда она обра­щалась к Богу, чтобы он вразумил сына.

В то жаркое лето 1898 года, когда Иосиф Джугашвили стал чле­ном Тифлисской организации РСДРП, в ее рядах насчитывалось лишь несколько десятков человек. Нужно было обладать очень большой решительностью и крепкими убеждениями, чтобы ве­рить в победу едва зародившегося движения. В конце года Джуга­швили обратился к Н. Жордания с предложением полностью пе­рейти на нелегальную работу. Он стал чуть ли не первым, кто изъя­вил желание стать профессиональным революционером, аскетиче­ски отказавшись от «нормальной» жизни. Его инициатива под­держки не встретила.

Однако такое желание не было спонтанным романтическим порывом, его практический ум позволил ему быстро осознать, что предстоящая борьба будет длительной, потребует усилий множе­ства людей и неизбежных жертв, и поэтому она должна вестись с необходимым профессионализмом. Он уже осмыслил: такая борь­ба не может быть уделом одиночек, и результат будет достигнут лишь при объединении усилий многих людей, сплоченных в своей решительности и деятельном стремлении к достижению свободы.

Конечно, ему еще предстояло учиться революции. Позже в опубликованной нелегальной печатью статье «Класс пролетариата и партия пролетариата» он напишет: «Партия, которая поставила своей целью руководить борющимся пролетариатом, должна представлять не случайное скопление одиночек, а сплоченную цен­трализованную организацию»

Но он был не просто способный ученик, добросовестно усваи­вающий уроки революции, его практический и острый ум пони­мал необходимость действия, превосходства дела над словами — умения действовать. Действовать активно и целеустремленно, улавливая тенденции развития политических процессов.

Противоречия, существовавшие в Тифлисской организации РСДРП, продолжали углубляться, и «нетерпеливая» молодежь на­ходила все больше приверженцев. Однако лидерство в организа­ции оставалось в руках редакции газеты «Квали», которую состав­ляли: Жордания, Махарадзе, Хаситашвили, Чичинадзе; а эти люди не спешили отказываться от тактики примитивной кружковой пропаганды. Члены редакции входили одновременно в состав су­ществовавшего в Тифлисе «национального грузинского комитета», состоявшего из бывших членов «Месаме даси». Этот союз был не только идейным, но и материальным. И борьба между «старика­ми» и «молодежью» практически олицетворяла стремление моло­дых выйти из-под контроля редакции «Квали», а следовательно, и национального комитета.

Между тем брожение пролетарских окраин усиливалось. Росло и число людей, вовлеченных в борьбу. 23 апреля 1900 года в окрест­ностях Тифлиса состоялась очередная маевка. Место для ее прове­дения выбрали Джугашвили и Стуруа. Пикеты, встречавшие под­ходивших рабочих на дорогах, направляли участников к пункту сбора. Он находился в пяти километрах от пролетарского района Надзаладеви (Нахаловка) у Соленого озера. Здесь среди окружав­ших котловину невысоких покрытых зеленью холмов образовался водоем с поблескивающей на солнце водой. Участие в маевке при­няло около 500 человек, что превзошло самые радужные ожидания ее организаторов. Иосиф был в числе ораторов, и это стало его пер­вым выступлением перед большой массой людей.

Успешно проведенная маевка еще более обострила разногла­сия между «стариками» и «молодыми». Тактика активных дейст­вий находила все больше приверженцев. В конце июня забастова­ли наборщики типографий, в июле прекратили работу табачные фабрики. Первого августа забастовка охватила железнодорожные мастерские, а через неделю возобновились стачки на фабрике Сафарова и обувщика Адельханова. Известия с охваченных волнения­ми предприятий быстро распространялись по городу, будоража рабочих и заставляя настораживаться обывателей.

С таким массовым и организованным протестом властям еще не приходилось сталкиваться. В город были срочно введены допол­нительные воинские части, начались обыски и аресты зачинщиков, массовые увольнения, но карательные репрессии только накаляли обстановку, усиливая возмущение рабочих и решительность орга­низаторов. На квартире Бибинейшвили на Красногорской улице революционеры устроили примитивную типографию.

Джугашвили оказался в числе членов подпольной редакции. Первого августа в городе появилась листовка, содержащая требо­вания рабочих железнодорожных мастерских: о повышении зар­платы, отмене вечерних сверхурочных работ, выдаче зарплаты два раза в месяц. Новым явилось требование «человеческого обраще­ния и освобождения арестованных». Однако предприниматели ус­тояли. Продолжавшаяся месяц забастовка закончилась поражени­ем рабочих; после ее прекращения многие забастовщики были уволены, а полиция произвела массовые аресты. Число «квартиран­тов» Метехского замка увеличилось до 224 политических заклю­ченных. Уволенные рабочие, не найдя нового места, разъезжались в Баку и Батуми, разнося искры мятежа по другим городам Кавказа.

Хотя репрессии коснулись многих руководителей РСДРП, ор­ганизация, — чего опасались осторожные «старики», — не была разгромлена. Противостояние труда и капитала продолжалось. С августа 1900 по апрель 1901 г. в Тифлисе прошли забастовки на всех крупных предприятиях города. Теперь тема о допустимости активных действий была снята с повестки дня, ее заменил вопрос о форме и характере этих действий. Борьба все увереннее приобре­тала политическую направленность.

В распространенной 18 декабря листовке появляется призыв: «Завоюем себе право собираться для обсуждения наших нужд, от­крыто выражать наши мысли, словом, завоюем то, что называется свободой союзов, собраний и стачек, свободой слова и печати, тогда ничто не сломит объединенного рабочего движения».

Партия уже не ограничивалась призывами. Получив от само­державия практические уроки узаконенного насилия и каратель­ных репрессий, социал-демократы начали создание активно дейст­вующего подполья. Насилию властей они противопоставляют ор­ганизованность и консолидацию. Возникло структурное деление организации на конспиративные десятки и сотни, вводились в употребление пароли и клички, появлялись конспиративные квар­тиры, явки и другие атрибуты подпольного сопротивления. На войне — как на войне...

XIX век, начавшийся наполеоновскими войнами и буржуазны­ми революциями, — заканчивался. Парижская Эйфелева башня уже была признана высочайшим сооружением в мире, на улицах столиц пахло бензиновым угаром первых автомобилей, в кварти­рах появились телефоны, уже писал на лентах свои буквы телеграф, а экзальтированная публика спешила по вечерам смотреть фильму. Время карет, парусных судов и гусиных перьев истекало.

ГЛАВА 3. КРЕЩЕНИЕ

И спросили его: что же ты крес­тишь, если ты не Христос, не Илия, не пророк?

Евангелие от Иоанна (1. 25.) 

Идея коммунизма, «призрак» которою, по образному выраже­нию Маркса, уже «бродил по Европе», увлекла Джугашвили. В мо­мент вступления на путь профессиональной революционной дея­тельности он уже имел убежденную уверенность в осуществимости теоретических положений марксизма по достижению конечной цели — социалистического преобразования общества. В России на­чало распространения нового учения связано с именем Плеханова. Позже для Иосифа Джугашвили эталоном выверки марксистского метода станет позиция Ленина.

Но выход бывшего семинариста на путь к революции состоялся еще до того, как социал-демократическое движение приобрело ре­альные контуры. Лишь спустя два года, 21 декабря 1900 года в Лейпциге был набран первый номер «Искры». Ее девизом стали слова Пушкина, обращенные к декабристам: «Из искры возгорит­ся пламя». Напечатанный на тонкой бумаге и подготовленный к отправке в подвалах газеты «Форвертс» в Берлине тираж был тайно переправлен в Россию. Сторонники марксистского учения опреде­ленно обозначили класс, опираясь на который они намеревались осуществить революционное изменение общественных отноше­ний. По призыву «Искры» социал-демократические организации России решили провести в 1901 году открытое празднование 1 Мая.

Пламя, разжигаемое «Искрой», получило свою пищу и на взры­воопасном Кавказе. Для срыва этой акции Тифлисское губернское жандармское управление (ГЖУ) наметило аресты революционе­ров, состоявших в РСДРП. В рабочем «Обзоре» принадлежности «к наблюдаемому кружку» указывалось:

«Иосиф Джугашвили, наблюдатель в Физической обсервато­рии, где и квартирует. По агентурным сведениям, Джугашвили — социал-демократ и ведет сношения с рабочими. Наблюдение пока­зало, что он держит себя весьма осторожно, на ходу постоянно ог­лядывается; из числа знакомых выяснены: Василий Цабадзе и Севириан Джугели; кроме того, нужно думать, что и Сильвестр Джибладзе заходил в обсерваторию именно к Джугашвили».

В ночь с 21 на 22 марта были арестованы одиннадцать членов организации. В эту же темную южную ночь жандармы нагрянули и в обсерваторию. Джугашвили избежал встречи с непрошеными гостями лишь случайно. Он обнаружил присутствие жандармов при возвращении в обсерваторию и, уже после их ухода, узнал, что в его отсутствие был проведен обыск. Альтернативы не было. Он решил перейти на нелегальное положение, однако скрыться ему не удалось.

Его схватили на улице, когда он отправился на поиск нового пристанища. Метеоролог-наблюдатель Домбровский видел из ок­на канцелярии, как два уездных стражника провели его от Муштаида в сторону Воронцовского моста.

В рапорте начальнику губернского жандармского управления полковнику Дебилю ротмистр Цысса докладывал: «В ночь с 21 марта на сие число были проведены обыски у Иосифа Джуга­швили, Николая Домостроева, Георгия Авалиани, Петра Каланадзе, Филипа Цхомосидзе... Джугашвили дома не было, почему был подвергнут обыску первоначально проживающий с ним наблюда­тель обсерватории Василий Бердзенов, а за прибытием Джугашви­ли установлено наблюдение, коим он был обнаружен по пути в Муштаид и подвергнут личному обыску».

Хотя обыск результатов не дал, у жандармов были основания подозревать Джугашвили «в политической неблагонадежности» и «пропаганде среди рабочих». В постановлении от 23 марта 1901 г. отдельного корпуса жандармов ротмистр Рунич писал, что, «по агентурным сведениям, изложенным в «Обзоре наблюдения за со­циал-демократическим кружком», служащий наблюдателем в фи­зической обсерватории Иосиф Джугашвили ведет сношения с ра­бочими, принадлежит, весьма возможно, к социал-демократам, а равно, что беглым просмотром отобранной у него по обыску пере­писки обнаружена (книга) «Рабочее движение на Западе» С.Н. Прокоповича без цензурной даты, в каковой книге имеются выписки и ссылки на разные запрещенные издания и приведена программа проповеди социал-демократических идей».

Для бывшего семинариста, уже познавшего одиночество цер­ковного карцера, официальный арест уже не являлся неординар­ным событием. На допросах он держался уверенно, полностью от­рицая свою причастность к противоправительственной деятельно­сти. Вскоре он был освобожден, но с этого момента его фамилия уже «навечно» попала в картотеку Департамента полиции.

Оказавшись вновь на свободе, Иосиф поселился в конспиратив­ной квартире в доме 18 на Нарышкинской улице, в маленькой комнатке, где стояли тахта и этажерка для книг. Вечерами сюда к нему часто приходили товарищи, а днем он уходил на заводы для встречи с рабочими. Человек дела, он стремился к энергичным дей­ствиям. Он продолжал вести занятия в социалистических кружках, и они превращались в центры подготовки к первомайской демон­страции.

Уже на первых шагах революционной работы у Джугашвили проявилась тяга к публицистической практике. Впоследствии эта склонность будет реализована им как редакторская деятельность в органах партийной печати, в том числе в работе основной больше­вистской газеты «Правда». Но на первом этапе он употребил свои способности для подготовки прокламаций. Отпечатанные в неле­гальной типографии листовки появились в городе накануне демон­страции. Они содержали требования политических свобод: свобо­ды союзов и собраний, свободы слова и печати и обобщающие всё лозунги: «Долой рабство! Долой тиранию!»

Одна из типографий располагалась непосредственно в помеще­нии, где он жил. Очевидец вспоминал: «Тесная комнатка, тускло ос­вещенная керосиновой лампой. За маленьким круглым столиком сидит Сталин и пишет. Сбоку от него типографский станок, у кото­рого возятся наборщики. Шрифт разложен в спичечных и папи­росных коробках и на бумажках. Сталин часто передает наборщи­кам написанное».

Власти знали о готовящейся демонстрации, но отменить ее не могли, как не могли отменить весну. Шла весна первого года нового столетия. В парках и садах зелень деревьев соперничала с буйным нарядом цветов, но атмосфера города была наполнена не только цветочным благоуханием В ней расползались противоречивые слухи, и жители ощущали подспудное назревание необычных событий.

Они не заставили себя долго ждать. 15 апреля тишина Тифлиса была нарушена лязгом и шумом. Высовываясь с тревогой в окна, го­рожане увидели на улицах рослых драгун и чубатых казаков на пах­нущих потом лошадях; длинными, раскачивающимися в такт сол­датскому шагу колоннами маршировала пехота, грузные битюги тащили пушки, тяжело громыхавшие по булыжным мостовым. Полиция не давала зевакам насладиться картиной мощи царева войска. Даже маленькие, собравшиеся из трех человек группы энергично разгонялись, а на всех площадях располагались на би­вуаках по две-три роты солдат. Казалось, что город превратился в военный лагерь.

Первоначально городской комитет РСДРП планировал начать демонстрацию рабочих от железнодорожных мастерских, проведя колонну к центру города, но появление солдат заставило изменить планы. Акцию протеста назначили на 22 апреля, со сбора рабочих у Солдатского базара. Предполагалось, что к рядам манифестантов присоединятся и обыватели, собиравшиеся в воскресный день у торговых прилавков. От базара колонна должна была пройти на Головинский проспект, а оттуда — на Эриванскую площадь.

Сначала все развивалось по плану. В разгар воскресного утра, стараясь не привлекать внимания, по одному и небольшими груп­пами рабочие стали собираться на площади возле базара. Люди бы­ли празднично одеты, решительны и нетерпеливо возбуждены. К условному времени собралось более двух тысяч человек. Люди на­чали строиться в колонну; она росла, ширилась, и впереди ее, над головами собравшихся, поднялось кумачом и заколыхалось на лег­ком ветру красное пролетарское знамя.

Назначенный час наступил, но, когда разрозненная толпа офор­милась в солидарный строй, объединенный общим подъемом, по­явились городовые и солдаты. Они хлынули из прилегавших к пло­щади улиц и подворотен, окружая собравшихся бело-фиолетовым барьером. Рокот большой человеческой массы перерос в сплошной слившийся крик; охваченные ужасом, напуганные горожане стали разбегаться, а рабочие пытались организовать сопротивление, раз­розненно вступая в схватки с громившими их ряды защитниками режима. Силы оказались неравными. Через полчаса разгром де­монстрации был завершен. Полиция и солдаты уводили избитых и растерзанных арестованных, их число множилось. Напуганные го­рожане забивались в квартиры, а схваченных людей вталкивали в переполнявшиеся камеры тифлисской тюрьмы.

Город захлестнула мощная волна обысков и арестов. Она захва­тила и убогие рабочие кварталы, и отдельные городские квартиры, в которых, по мнению властей, могли скрываться лица, подозревае­мые в неблагонадежности. Власть, «вооруженная солдатскими штыками», показала свои зубы. Для защиты векового абсолютизма монархия не церемонилась в выборе средств и способов насилия.

Иосиф Джугашвили стал непосредственным участником по­трясших Тифлисе событий. Конечно, он не имел иллюзий, что одна демонстрация может сокрушить самодержавный режим. Это бы­ла лишь первая проба сил, но он был убежден, что настойчивая де­монстрация солидарности станет гарантией будущей победы.

Он писал в эти дни: «Уличная демонстрация интересна тем, что она быстро вовлекает в движение большую массу населения, сразу знакомит ее с нашими требованиями и создает благоприятную широкую почву, на которой мы можем сеять семена социалисти­ческих идей и политической свободы». Конечно, уличные шествия могли стать лишь прелюдией к грядущей революции, акциями, бу­дившими самосознание масс; и самоотверженность их участников была неизбежной общественно необходимой жертвой, приноси­мой на ее алтарь.

Вступая в полемику с противниками массовых действий, в кон­це 1901 года он напишет в своей статье: «Пусть уличные демонст­рации не дают нам прямых результатов, пусть сила демонстрантов сегодня еще очень слаба для того, чтобы силой вынудить власть не­медленно же пойти на уступки народным требованиям, — жерт­вы, приносимые нами сегодня в уличных демонстрациях, сторицей будут возмещены нам».

Он сумел избежать ареста и выехал в Гори. В Тифлис Иосиф вернулся, когда схлынула первая волна обысков и карательных ак­ций. Поздним вечером в конце мая в доме Чхеидзе на Андреевской улице собралась группа членов организации. Обсуждался вопрос о восстановлении нелегальной типографии. Организация конспира­тивной печати стала ближайшей задачей, за которую брался Джу­гашвили. Через С. Джибладзе Ладо Кецховели ведет с ним перего­воры об организации еще одной подпольной типографии — в Баку. Ею станет знаменитая «Нина» — так называлась она в конспира­тивной переписке, — размножавшая «Искру», печатавшая работы Маркса и партийную литературу. В первых числах сентября «Ни­на» начала издавать на грузинском языке нелегальную газету «Брдзола» («Борьба»).

Передовая статья первого номера газеты принадлежала перу двадцатидвухлетнего Иосифа Джугашвили. Она стала первой из­вестной политической публикацией Сталина. Излагая кредо ново­го партийного издания, автор убежденно подчеркивал, что «гру­зинское социал-демократическое движение не представляет со­бой обособленного, только лишь грузинского рабочего движения с собственной программой, оно идет рука об руку со всем россий­ским рабочим движением и, стало быть, подчиняется Российской социал-демократической партии».

Уже только в этом утверждении было заложено существо буду­щих разногласий, разделивших Иосифа с грузинскими меньшеви­ками-националистами, возглавляемыми Ноем Жордания. Джуга­швили была чужда практика, разъедающая рабочее движение на­ционалистической ржавчиной, как и пассивная тактика местных интеллигентов. Он трезво оценивал эволюцию нового пролетар­ского движения.

Этот еще молодой человек совершенно осмысленно вглядывал­ся в будущее. В следующей статье «Российская социал-демократи­ческая партия и ее ближайшие задачи», опубликованной в ноябрь­ских и декабрьских номерах (1901 года) «Брдзолы», он описывает эволюцию рабочего социал-демократического движения России, перешедшего от борьбы за удовлетворение отдельных требований и кружков по изучению марксизма к политической борьбе. Он подчеркивал наступление нового этапа, на котором от экономиче­ских стачек рабочие переходят к более высокой стадии борьбы — к уличным демонстрациям.

В это время его связи приобретают особо конспиративный ха­рактер. Он сближается со своим горийским земляком, готовив­шимся к поступлению в военное учебное заведение, Симоном Тер-Петросяном, ставшим позже знаменитым боевиком, вошедшим в историю революции под именем легендарного Камо. Он сходится с Михаилом Гурешидзе, которому будет поручено создание под­польной разведки партии, и с Александром Цулукидзе, при уча­стии которого в организации была образована группа борьбы с провокаторами среди революционеров в Батуми.

Теперь он напрямую связан с той тайной системой организо­ванного сопротивления, которая станет «подпольем в самом под­полье». Из рядового агитатора нелегального кружка Иосиф пре­вращался в активного организатора движения, приобретая авто­ритет, личные связи и влияние в революционных кругах.

Прочно усвоив правила конспиративной жизни, он осторожен и постоянно меняет места своего пребывания. Какое-то время он живет на квартире М. Бочаридзе, затем на Потийской улице у ра­бочего Мито Гурешидзе; в августе на 20 дней он остановился на Душетской улице в доме 10 у Шахназарова. «Много раз, когда тов. Джугашвили скрывался от полиции, — свидетельствовал владелец книжной лавки Челидзе, — он ночевал у меня в подвальном этаже по Семеновской улице, №23. Я был тогда холостяком, стелил ему на диване. Он приходил поздно, читал еще перед сном, уходил рано утром».

Да, ему удалось стать активным, деятельным членом движения, но в материальном отношении он стал еще беднее, чем раньше. Он ведет жизнь аскета. Денег не хватало, он был вынужден экономить каждую копейку, отказывая себе в самом необходимом. Его трапе­за скромна, а одежда бедна. Он носит каждый день простую рус­скую блузу с характерным для всех социал-демократов красным галстуком Зимой надевает поверх старый коричневый плащ, а в качестве головного убора носит русский картуз.

Бывший соученик Джугашвили, не пылавший к нему симпа­тиями, несколько раз посещавший его в маленькой, убогой, скудно обставленной комнатке на Михайловской улице, вспоминал: «Хотя Коба покинул семинарию отнюдь не в качестве друга всех молодых семинарских марксистов, все они время от времени складывались, чтобы при случае помочь ему в нужде». Впрочем, уже то, что сами «семинарские марксисты» не бедствовали, говорит об особом ас­кетизме его существования.

Но его образ жизни имеет и другую особенность. В отличие от «легальных марксистов» он постоянно ходит по лезвию ножа и вы­нужден ежедневно хорониться от властей. Конечно, он осмотри­тельно осторожен, но даже частая смена места ночлега и изощрен­ная конспирация не защищают его от выискивающих глаз филе­ров. Осенью он вновь попал в поле зрения жандармов; им стал известен адрес его проживания: Семеновская, 16.

В обзоре наблюдения за Тифлисской организацией РСДРП, со­ставленном местным жандармским управлением, появилась за­пись: «Джугашвили... 4 ноября утром был на сходке в Дидубе». 9 но­ября ротмистр Лавров с нескрываемым удовлетворением доносит своему начальнику: «Самый большой из рабочих кружков, именно железнодорожный, агентурою и наблюдением выяснен, и интел­лигент, руководящий этим кружком, обнаружен, и квартира его установлена. Кружок имел три сходки его представителей: 21 ми­нувшего октября в Нахаловке в Дешевой библиотеке, 28 того же октября в винном подвале «Мелани» на Вокзальной улице и 4 сего ноября в частной квартире на Дидубе».

Правда, на этот раз органы сыска не спешили с его задержани­ем. Для этого имелись резонные причины. Ротмистр начинал боль­шую игру. Лавров не хотел довольствоваться малыми результатами. И на основании его информации полковник Дебиль сообщал в пе­тербургский Департамент полиции:

«27 ноября 1901 г. в субботу в духане Мелани была сходка, на коей присутствовали рабочие: Моисей Шангелия, Петр Скоробогатько, Алексей Никаноров, Леонтий Золотарев, Никифор Семе­нов и Сергей Старостенко, руководил сходкой интеллигент Иосиф Джугашвили... Семенов, Никаноров и Старостенко попали на эту сходку случайно».

В этом же донесении помощник начальника жандармского управления информирует, что в воскресенье 4 ноября 1901 г. «в до­ме на Елизаветинской улице была под руководством того же интел­лигента сходка, на которой присутствовали рабочие: Леонтий Зо­лотарев, Петр Скоробогатько, Михаил Гурешидзе, зазванный Скоробогатько Сергей Старостенко».

Перечисленным жандармами «сходкам» предшествовали ша­ги, предпринятые социал-демократами, по созданию нового руко­водящего центра. Арестами прежних руководителей Тифлисская организация была обезглавлена, и на повестку дня встал вопрос об избрании нового комитета. Для выборов руководящих органов И ноября 1901 года состоялась общегородская конференция со­циал-демократов.

В ней приняли участие рабочие железнодорожных мастерских, часть из которых являлась слушателями самого первого кружка, созданного Васо Цабадзе среди грузин, а также члены группы рус­ских рабочих, с которыми Иосиф Джугашвили начинал свою про­пагандистскую деятельность. Все эти люди уже имели за плечами опыт первых забастовок, нелегальных маевок; они составляли часть актива, готовившего майскую демонстрацию.

Выборы были тайными. Членами нового комитета стали Иосиф Джугашвили, Севериан Джугели, Георгий Караджев, Васо Цабадзе и рабочие Калистрат Гогуа, Аркел Окуашвили, Георгий Чехидзе, Захар Чодришвили. Кандидатами избрали М. Бочаридзе, И. Вадачкория, М. Гурешидзе, П. Мачарадзе, Я. Мергелидзе и С.Н. Старос­тенко. Теперь ведущая роль Иосифа Джугашвили упрочивалась. Из активного члена организации он превращается в одного из ее лидеров.

Казалось бы, организаторы строго выдержали все правила кон­спирации. Круг собравшихся был проверенным, и фамилии участ­ников конференции не назывались. Но, несмотря на повышенную секретность, уже через семь дней после собрания вездесущий жан­дармский ротмистр Лавров сообщил своему начальнику:

«11 сего ноября в воскресенье на Авлабаре в конспиративной квартире происходила большая сходка объединенных передовых рабочих железнодорожных мастерских, городских заводов и типо­графий численностью в 25 человек под руководством четырех ин­теллигентов (трех грузин и одного армянина). На сходке состоя­лись выборы центрального комитета в составе четырех членов и че­тырех к ним кандидатов <...> из числа участников известны: один интеллигент-грузин, наблюдался в предыдущих сходках (курсив мой. — К. Р.) и четверо рабочих; из остальных некоторые замечены и ныне выясняются. Из выбранных членов комитета двое известны по фамилиям, остальные указаны».

Докладывая полковнику Дебилю о результатах слежки, Лавров подчеркивает: «Ввиду того, что агентура и наблюдение <...> подхо­дят к центру социал-демократического движения в городе, я полагал бы желательным в отношении наблюдаемых лиц более или менее продолжительное время не производить никаких след­ственных действий за исключением вызываемых по прежней их деятельности, вошедших уже в дознание, дабы не пресечь себе спо­собов выяснения центра».

Осведомленность помощника начальника Тифлисского ГЖУ могла бы поразить, если бы он сам не указал на существование «агентуры» в рядах членов организации. Кто же был этим осведо­мителем? Кто навел службу политического сыска и на след «интел­лигента-грузина»?

Жандармское управление считало, что держит шаги Джуга­швили под контролем. Однако он уже обнаружил установленную за ним слежку и, стремясь избежать ареста, решает исчезнуть из поля зрения агентов, но его замысел удается лишь частично.

Позже в обобщающем обзоре наружного наблюдения будет отмечено: «Джугашвили жил совместно с неизвестным по фами­лии товарищем 4 ноября утром был на сходке в Дидубе, 6 ноября заходил в лечебницу Гедеванова, что на Никольской улице (есть ос­нования думать, что в названной лечебнице был у фельдшера Чачуа). 9 ноября Джугашвили вместе с упомянутыми товарищами ездил на Шемаханскую улицу в дом № 20. 18 ноября Джугашвили был на совещании комитета на Кубинской улице в д. № 9, а 22 того же ноября утром был на квартире Г. Караджава. С первых чисел де­кабря Джугашвили и его товарища в городе уже не видели».

Жандармские чиновники чуть лукавят, они потеряли Иосифа Джугашвили из визуального контроля филеров уже 22 ноября. Свидетельством этому служит то, что в донесении Департаменту полиции об очередном заседании комитета Тифлисской РСДРП, состоявшемся 25 ноября, сообщается о его отсутствии. «В заседа­нии участвовало: три интеллигента, четвертый, Сосо, — по неиз­вестной причине не явился, (и) все четыре члена от рабочих, кассир и библиотекарь».

Правда, уточняя свою информацию, позднее служба политиче­ского сыска сообщила: «25 ноября 1901 г. в доме Аркела Окуашвили в квартире рабочего Николая Ерикова было вновь заседание ко­митета, причем из четырех выбранных интеллигентов не было Иосифа Джугашвили, который в промежуток между 11 и 25 нояб­ря был комитетом командирован в город Батум <...> с целью пропаганды; из членов были: Захар Чодришвили и Аркел Окуашви-ли, кандидат Георгий Чехидзе, хозяин квартиры Николай Ериков и пришедший из любопытства (курсив мой. — К.Р) Сергей Старос­тенко».

Действительно, установив наличие регулярной слежки, Иосиф не имел желания давать повод для новой, вынужденной встречи с царскими церберами. Следуя примеру Ладо Кецховели и известив приватно о своем отъезде лишь Георгия Караджева, он неожидан­но покидает Тифлис по-английски — не попрощавшись.

Его путь вел в Батум. Но отъезд из Тифлиса имел еще одну при­чину: даже будучи избранным в состав комитета, он расходился во взглядах на революционную работу с руководством тифлисской организации, находившейся в финансовой, авторитарной и тради­ционной зависимости от «грузинского национального собрания». В отличие от коллег по партии Джугашвили имел свою позицию в отношении методов, средств и тактики ведения борьбы с самодер­жавием. В столичной среде местных социал-демократов с утвер­дившимися симпатиями и антипатиями, основанными на корпо­ративной поддержке, он оказался «белой вороной».

Он осознал это и понимал, что в Тифлисе не было ни места, ни простора для претворения в жизнь его планов. Человек практиче­ского ума, он ищет возможность для самостоятельных действий; его ближайшая тактическая цель — не «играть в революцию», а ак­тивно и деятельно способствовать ее приближению. Этот кон­фликт между грузинскими националистами и единомышленника­ми Джугашвили, подспудно тлеющий, как угли под слоем пепла, не затухал и дальше.

Позже он трансформировался в антагонистическое идейное противостояние между большевиками и частью грузинских соци­ал-демократов, ставших активными сторонниками меньшевизма. Меньшевизм Грузии сразу и откровенно обряжался в национали­стический мундир.

Впрочем, есть и еще одно свидетельство. «В первые годы рабоче-социал-демократического движения, — писал Г.А. Караджев, — и организационного строительства партии в Тифлисе существовал не один, а два комитета В состав первого входили как «инородцы» социал-демократы, так и грузины, следовательно, он был составлен интернационально. Второй же комитет состоял исключительно из грузин, т.е. по своему составу был национальным; причем в нем преобладающее влияние имели месамедасисты и «квалисты», они же диктовали свою волю остальным членам».

Поясним сказанное. Редакция газеты «Квали», которую состав­ляли Жордания, Махарадзе, Хаситашвили, Чичинадзе и др., до аре­стов 1901 года играла роль руководящего центра Тифлисской орга­низации РСДРП. Но одновременно члены редакции входили в со­став существовавшего в Тифлисе «национального грузинского комитета», состоявшего из бывших участников группы «Месаме даси», от которого зависели не только идейно, но и материально.

«Когда в 1900 г. в Тифлисский социал-демократический коми­тет вошли новые элементы, — продолжает Караджев, — русские, армяне и руководящая роль перешла к большинству «инородцев» (из числа 6—7 членов двое были грузины), то «национальный» ко­митет неистовствовал, прибегал к саботажу, ко всякого рода при­диркам, создавал всевозможные препятствия в функционирова­нии социал-демократического комитета».

Такое положение, при котором пресловутое «грузинское на­циональное собрание» (грузинский национальный комитет), «о существовании которого «инородцы» узнали только позднее», диктовало местным социал-демократам политическую линию по­ведения, сохранялось вплоть до установления в Грузии Советской власти.

Именно этим грузинским национализмом объясняется в по­следующем та значительная фракционная роль, которую играли в Грузии меньшевики, имевшие преимущество в финансовой под­держке со стороны националистически настроенных кругов обще­ства. Желание Иосифа Джугашвили создать в Тифлисе независи­мый комитет РСДРП рассматривалось националистами как поку­шение на их лидерство, ущемлявшее интересы и властные амбиции интеллигентов, привычно сбившихся в клановую кучку, сплоченную взаимной поддержкой и личными устремлениями.

Однако его бестрепетное «прощание» с Тифлисом заслуживает внимания и по другой причине. Этот отъезд подчеркивает, что Ста­лин никогда не имел того азарта игрока, с которым тщеславные на­туры ввязываются в болезненно затягивавшую борьбу за власть ра­ди самой власти. Впрочем, он осознавал и то, что, ввязавшись в ме­стную интригу, дрязги, где в ход шло все: сложившиеся связи, приязни и неприязни, коварство и тайные нашептывания, у него практически не было никаких шансов стать в ней победителем.

Да и во имя чего?! Чтобы его фамилия стояла первой в партий­ном списке грузинской «столичной» оппозиции? Но разве ради та­кой скудной и мизерной цели он вступал в борьбу с самодержавием?

Нет, его воодушевляли другие мысли. И отправляясь в полити­ческую «одиссею», для приложения своих сил он выбрал еще не за­сеянное мятежностью революции поле. То, на котором он мог най­ти действительное применение своим силам, без высокомерных и назойливых поучений партийных «аристократов».

Его путь вел в Батум. Сразу по приезде он отправился на завод, где работал Константин (Коция) Канделаки. Он остановился у него на квартире по Пушкинской улице, которую тот делил с Котэ Калантаровым. Уже на второй день после прибытия в город он позна­комился с батумским интеллигентом Михако Каланадзе, а через него — с Евгенией Согоровой и другими преподавателями мест­ной воскресной школы для рабочих.

Школа располагалась в доме Согоровых, где братья Даспарян снимали для этой цели комнату. Как и Дешевая библиотека в Тиф­лисе, «школа» была организована в середине 90-х годов для просве­щения передовых рабочих, интересующихся социальными про­блемами. Преподававшие здесь интеллигенты имели связи с ради­кально настроенными социалистами в Тифлисе.

Но, как и там, это была лишь просветительская работа Правда, летом 1901 года в Батум приезжал и Влас Мегладзе, пытавшийся сформировать нелегальную профессиональную организацию, но его экспромт не имел серьезного продолжения. Подъему револю­ционных настроений способствовало появление в Батуме социал-демократов, высланных за участие в железнодорожной стачке ра­бочих. К. Калантаров и К. Канделаки были в их числе.

Работавший на заводе Ротшильда Константин Канделаки орга­низовал рабочий кружок — «маленький союз», имевший свою кас­су. Эта небольшая группа сыграла роль в составлении жалобы рабо­чих на администрацию, направленной на имя главноначальствующего на Кавказе. Об организации социал-демократического кружка, в который вошли «фельдшер городской больницы Чучуа, слркивший в городской управе гуриец, наборщик типографии Таварткеладзе — Силевестр Тодрия, литейщик Пасека, Константин Канделаки и человек пять его товарищей», вскоре стало известно властям.

Лежащий на берегу Черного моря и находящийся в непосредст­венной близости от турецкой границы Батум был стратегическим пунктом на юге России. А после строительства железной дороги, связавшей его с Баку, он стал перевалочной базой для транспорти­ровки каспийской нефти в Европу, через Черное и Средиземное моря. Заводы Манташева, братьев Нобель и французских Ротшиль­дов обеспечивали этот вид экспорта, притянув к своим машинам и производствам крепнущий класс пролетариев. Слияние труда и капитала рождало неизбежные противоречия.

В Батуме Иосиф Джугашвили получил реальную возможность проявить на практике свои способности организатора На первых порах молодая революционно настроенная батумская интеллиген­ция, сделавшая дом Согоровых своеобразной резиденцией, встре­тила его доброжелательно и оказала ему поддержку. Но Иосиф

приехал в этот тихий приморский город не для игры в модную «ре­волюционность». Он всегда был человеком дела.

Сразу по прибытии он стал искать непосредственных контак­тов на пролетарских окраинах. Рабочие Батума жили в грязных за­болоченных предместьях с разбросанными беспорядочно хижина­ми, к которым в эти дождливые декабрьские дни приходилось до­бираться, проваливаясь по колено в размякшую почву. В ближай­шее воскресенье Джугашвили встретился с рабочими завода Рот­шильда. Первое собрание состоялось на Барцхане в комнате Порфирия Куридзе.

На собравшихся рабочих приезжий произвел сильное впечат­ление. Этот среднего роста молодой человек с короткими усами и худощавым лицом, покрытым едва заметными оспинками, с непо­слушными пышными волосами, зачесанными назад, с живыми ка­рими глазами, пристально всматривающимися в собеседника из-под крутых вздернутых бровей; не делающий резких движений и постоянно сдержанный, обладал завораживающей способностью привлечь к себе внимание и считаться с его позицией.

Изложенная Иосифом Джугашвили программа предусматри­вала активизацию действий. Он сразу сказал, что группа мала, и предложил каждому участнику встречи «привести еще хотя бы по одному» новому человеку. Уже на первой встрече было решено ор­ганизовать забастовочный фонд для помощи особо нуждавшимся рабочим. «Кассиром» организации был избран будущий депутат российской Государственной думы К. Канделаки.

Приезжий говорил негромко, но сказанное им сразу станови­лось убедительным и почти не подлежащим возражению; это во­одушевляло и располагало рабочих. Его сдержанные манеры свиде­тельствовали о твердой уверенности в обдуманности предложений и мнения. Политическая линия тифлисского «эмиссара» была пре­дельно ясна — Батум необходимо приобщить к революции. Ины­ми словами, это означало создание активно действующей органи­зации, способной поднять рабочих на открытые выступления. Для Иосифа Джугашвили революционная борьба была прежде всего действием, и претворить законы революции в действие могла толь­ко боевая организация. На осуществление такой тактики лидеры местной интеллигенции Рамишвили и Чехидзе были не способны, и появление в Батуме Джугашвили резко изменило городскую ат­мосферу.

Иосиф Джугашвили быстро расширял круг единомышленников. Уже вскоре он знакомится и с рабочими завода Манташева. Этому контакту содействовал Доментий Вадачкория, в комнате которого состоялось «первое рабочее собрание». Однако приез­жий проявил предусмотрительную осторожность. Попросив при­гласить на встречу семерых рабочих, за день до назначенного соб­рания он произвел своеобразные смотрины. Стоя у окна, Джуга­швили наблюдал, как хозяин прогуливался по переулку с каждым из предполагаемых участников совещания. Одного из них он по­просил не приглашать.

Он умел разбираться в людях. Исаак Дойчер в своей работе о Сталине отмечает: «Он обладал исключительным, почти интуитив­ным проникновением в психологию... человека». Правда, Дойчер называет этих людей «отсталыми». Но Дойчер откровенно крапит карты, поэтому можно позволить легкую иронию, что, видимо, «отвергнутый» рабочий показался ему слишком «отсталым».

Но Сталин действительно всегда был великолепным психоло­гом. Впоследствии он без труда сумел вникнуть в психологию Руз­вельта, Черчилля и Трумэна, ведя с ними успешные переговоры. И когда двое последних пытались «напугать» его сообщением об испытании атомной бомбы, по сдержанности его реакции они оп­рометчиво решили, что тот «даже не понял», о чем идет речь. А он в тот же день дал поручение — ускорить работу по атомной про­грамме в СССР.

Осторожность, строгие меры конспирации уже стали состав­ной частью поведения Иосифа Джугашвили, не однажды помогая ему выходить из сложных и опасных ситуаций. Они — следствие образа его жизни, ставшие необходимой нормой. Впрочем, могло ли быть иначе? Любое неосмотрительное знакомство, каждый не­обдуманный шаг могли ввергнуть его на годы в бездействие, в про­должительное заточение в царских казематах.

Работу в Батуме ему пришлось начать с нуля, с обычных шагов по кропотливой вербовке новых активных членов организации. В назначенный час, когда приглашенные рабочие уже собрались в комнате Вадачкория, вместе с Канделаки появился неизвестный — «это был молодой человек, одетый в черную рубаху, в летнем длин­ном пальто, в мягкой черной шляпе...».

Фамилии незнакомца никто не знал. Разговор он начал словами: «Товарищи, я прислан к вам тифлисскими рабочими...» Да, ему приходилось начинать с самого насущного и простого: убедить ра­бочих в необходимости перемен, и он рассказывал о борьбе в другихгородах Кавказа, поясняя, что пришла пора сменить кружко­вую пропаганду книгами на агитацию действиями.

Вскоре круг его единомышленников определился. Наиболее близкие отношения у Иосифа Джугашвили в Батуме сложились с Капитоном Голадзе, Дмитрием Джибути и Никитой Чичуа. Он часто бывал в доме Ломджария. Однако ему требовались деньги и для личных нужд, и перед новым годом через рабочего Мкуриани он устроился на склад досок завода Ротшильда; его оклад составлял 1 руб. 20 коп. в день.

Безусловно, те небольшие группы, которые ему удалось создать на первых порах, не могли стать мощным импульсом для возник­новения волнений в городе с его появлением. Но они стали катали­затором роста самосознания и связующей основой для сплочения рабочих, способствуя их солидаризации в борьбе против произвола «хозяев», трансформируя стихийные протесты в организованное противостояние. Под его воздействием рабочие Батума почувство­вали себя реальной силой.

О его влиянии на развитие Батумской организации РСДРП свидетельствует доклад начальника Кутаисского ГЖУ, который, даже спустя четыре года, в 1906 году «обличающе» писал, что Иосиф Джугашвили сумел завершить формирование социал-де­мократической организации, «будучи поддержан прежними чле­нами этой партии, не проявившими открытой деятельности после вышеуказанного ареста в 1898 г.»

Но это будет позже, а первоначально для дальнейших действий молодого революционера в Батуме большое значение имело зна­комство с семьей Ломджария, состоявшей из братьев Порфирия и Сильвестра и их сестры Веры. Они были детьми крестьянина, еще в 1841 году участвовавшего в народном восстании в Гурии. Силь­вестр уже арестовывался за причастность к бунту, и, перебравшись после освобождения в Батум, он устроился на завод Ротшильда ра­бочим, а позже стал приказчиком.

Все определилось уже с первого посещения дома Ломджария. Иосиф и дети гурийского крестьянина сразу нашли общий язык. Вечером 31 декабря 1901 года на квартире Ломджария, располо­женной на глухой окраине города, собралось свыше двадцати пяти человек. Эта своеобразная «тайная вечеря» революционно настро­енной городской молодежи проводилась под видом встречи Ново­го года, традиционно празднуемого в Гурии как «каланда».

Тамадой национального застолья был Миха Табуния, но воодушевленно говорили многие; речи и призывы собравшихся были дерзки и опасны. Неровный свет керосиновых ламп отбрасывал колеблющиеся тени на стены комнаты; все были возбуждены и ве­селы. Они еще не подозревали о надвигавшихся событиях, которые всколыхнут не только их тихий южный город, но и отзовутся на всем Кавказе как смелый пример борьбы рабочих за свои права.

Иосиф Джугашвили выступил несколько раз. Он говорил об ор­ганизации подпольной работы, стачек и демонстраций, о методах борьбы... Когда в комнату стал проникать утренний свет, он позво­лил себе лирический экспромт: «Вот уже и рассвет... Скоро встанет солнце... Так же светло нам будет, товарищи, в будущем, когда мы добьемся победы. Солнце будет светить для нас!»

Конечно, ни он сам, ни присутствовавшая молодежь даже не могли представить, как далека была эта победа, сколько крови и жертв потребует она на свой алтарь и как пренебрежительно неос­торожно распорядятся ее плодами потомки, почти в одночасье ут­ратившие в конце столетия социальные ценности революции, как легкомысленные наследники, бездумно промотавшие богатство отцов.

1902 год вошел в летопись революционной России Батумским волнением. И, как часто бывает, последовавшим событиям пред­шествовал в общем-то незначительный случай. Вскоре после Ново­го года, 3 января, видимо, по пьяной небрежности загорелся склад досок завода Ротшильда Рабочие дружно приняли участие в туше­нии пожара, но за спасение хозяйского добра «начальство» награ­дило премией только бригадиров и мастеров. Очевидная неспра­ведливость вызвала ропот возмущения. Мастера одергивали «смуть­янов», но это лишь накаляло обстановку, обостряемую агитацией пропагандистов.

Требования рабочих были изложены И. Джугашвили. Они включали не только «оплату за участие в тушении пожара», но и от­мену работы в воскресные дни, кстати, запрещенной законом. Де­путация представителей рабочих, в состав которой вошел и Джуга­швили, посетила недавно назначенного нового директора, фран­цузского гражданина Франца Гьюна. Возможно, национальный либерализм директора обусловил то, что протест сразу получил удовлетворение. Гьюн распорядился выдать по два рубля участни­кам тушения пожара и признал законным требование о праве ра­бочих на выходной день.

Конечно, это был незначительный эпизод в батумском периоде жизни Джугашвили, но он принес ему определенное признание и в какой-то мере способствовал осуществлению его дальнейших планов. Маленькая победа подняла боевой дух пролетариев. Но «просвещение» рабочих делом требовало укрепления уроков сло­вом.

Уже в середине января 1902 года Иосиф обратился к тифлис­ским товарищам с просьбой о предоставлении ему нелегальной ли­тературы. «Было решено послать Сосо одну из четырех брошюр ка­ждого образца», и когда 23 января в кассу комитета поступило 14 рублей 5 копеек, затребованную литературу передали Джуга­швили. Эта, казалось бы, незначительная деталь — расписка об уп­лате денег за пропагандистскую литературу — позже сыграет серь­езную роль в его судьбе как свидетельство, уличающее его в проти­воправительственной деятельности.

Еще до получения нелегальной литературы он пригласил в Ба­тум наборщика Георгия Годзиева, предложив ему быть переводчи­ком в организации, создаваемой на заводе, где работало много ар­мян. Возбуждение справедливого недовольства народа не замедли­ло проявить себя. Уже 11 января батумский полицмейстер с тревогой сообщил губернатору о «до сих пор небывалом беспокойственном поведении рабочих завода Манташева».

Иосиф Джугашвили действовал и словом и делом. Он знал, что волнует массы, и у него не было проблем, чтобы найти убедитель­ные слова. И живительная правда слова проливалась на благодат­ную почву, в которой уже вызревали «гроздья гнева». 31 января ра­бочие предприятия прекратили работу. Они выставили требова­ния о введении воскресного отдыха, запрещении ночных работ и «вежливом обращении со стороны администрации». Последнее требование было для властей совершенно новым явлением.

Как любой человек, Иосиф имел свои «слабости», и его очевид­ным пристрастием стала организация публицистической партий­ной пропаганды. Впрочем, его вера в значимость печатного слова проистекала не только из собственных привязанностей и интере­сов. Иного способа воспитания массового политического самосоз­нания и классового мировоззрения — кроме как «глаголом жечь сердца людей» — в начале того века просто не существовало.

Решая вопрос об организации в Батуме подпольной типогра­фии, он выехал на два дня в Тифлис, где через комитет познакомил­ся с сыном редактора армянского журнала «Нор дар» Суреном Спандаряном, который помог обеспечить революционеров шриф­том и типографскими принадлежностями. Это знакомство пере­растет в крепкую дружбу и прервется лишь со смертью Сурена, вызванной обострением болезни при отбывании ссылки в Туруханском крае.

Забастовка рабочих на заводе Манташева продолжалась. 10 февраля, «не добившись ничего репрессиями, — вспоминал Д. Ва­дачкория, — администрация изъявила желание вступить с нами в переговоры». В их ходе были выдвинуты дополнительные требова­ния: оплатить забастовочные дни, увеличить на 30 процентов зара­ботную плату, вернуть штрафные деньги. Как и на заводе Ротшиль­да, новый директор согласился на выполнение условий бастующих.

Это была еще одна победа рабочих Батума. На следующий день помощник Кутаисского ГЖУ по Батумскому округу спешно доло­жил: «18 сего февраля рабочие завода Манташева в полном составе во всех отделениях завода с 6 ч. утра стали на работу, и забастовка с этого числа считается оконченной», «на других заводах тоже все спокойно».

Появление социал-демократической партии, заявившей о со­лидаризации сил пролетариата, ускоряло ветры классовых стра­стей. Они будоражили атмосферу России. На февраль социал-демо­краты наметили проведение массовых выступлений против само­державия. Но пока Иосиф Джугашвили успешно руководил в Батуме забастовкой, в Тифлисе произошли события иного рода. Стремясь не допустить в городе возникновения волнений, тифлис­ская жандармерия нанесла опережающий удар по местному ко­митету РСДРП.

Казалось бы, собравшись 15 февраля на совещание в доме Заха­ра Чодришвили накануне намечаемой акции протеста, Тифлис­ский комитет принял все необходимые меры предосторожности. Как указывалось в жандармском отчете, «ввиду густой цепи на­блюдавших рабочих, занявших все улицы, ведущие в ту часть Наха­ловки, где происходило совещание», провести унтер-офицеров бы­ло невозможно.

Однако операция по захвату комитетчиков прошла успешно. В докладе ГЖУ сообщалось: «По уходе с него (заседания) двух лиц, не подлежащих задержанию и обнаружению, каковой уход после­довал уже после выхода двух членов-интеллигентов, ротмистр В.Н. Лавров, окружив дом филерами... вошел в комнату совещания, где оказались следующие лица: упомянутый выше Калистрат Гогуа и три постоянных члена комитета: рабочие Георгий Чехидзе, Захар Чодришвили, Аркел Окуашвили».

Разгром организации был впечатляющим. В руках властей ока­зались все части «нового типографского станка», отчеты партий­ной кассы за декабрь 1901 г. с печатью «ЦК РСДРП», нелегальная литература и записная книжка с балансом «расхода» ее экземпля­ров.

В ночь на 16 февраля жандармы арестовали еще 13 человек, а на следующий день прошли новые аресты. Разгром Тифлисской орга­низации привел к большим конфликтам в самой революционной среде, вызвав недоверие, подозрения и взаимные обвинения, но он стал и уроком. Несомненно, что активная антимонархическая дея­тельность требовала особых мер предосторожности, и это обусло­вило, для выявления провокаторов, необходимость организации партийной «контрразведки».

Общественные законы аналогичны физическим — всякое дей­ствие вызывает противодействие. И 18 декабря 1902 года рот­мистр Лавров будет жаловаться в Департамент полиции, что в чис­ле трудностей, возникших в работе слркбы сыска, — «существова­ние среди наблюдаемых своего розыска и наблюдения. Самым вредным агентом такого наблюдения ранее был замечен привле­ченный в начале нынешнего года к дознанию Михаил Гурешидзе».

С целью выявления филеров и секретных агентов, объектом на­блюдения партийной разведки станет и само здание Тифлисского отделения розыска. В этом же сообщении Лавров пишет: «Затем появился без определенных занятий почти неграмотный дворянин Дмитрий Пурцеладзе, в настоящее время в Тифлисе также сущест­вует какая-то невыясненная личность, ежедневно прогуливающая­ся с очевидной целью наблюдения на углу Михайловской и Кироч-киной улиц. В Баку роль наблюдательного агента несет рабочий Роджен Гогичилидзе».

Ротмистр не подозревал, что массовые аресты вызвали в недрах организации даже появление плана расправы над ним самим. Правда, до этого дело не дошло. Вскоре подпольщики установили личность внедренного в их ряды провокатора. Агентом охранки в Тифлисе оказался рабочий, кандидат в члены комитета РСДРП Сергей Старостенко.

Напомним, что, упоминая своего агента в отчетах и указывая на причины его присутствия на тайных встречах, руководители ГЖУ вносили в рапорты откровенно смягчающие «оговорки» и замеча­ния. «Попавший случайно на сходку» в духан Мелани; «зазванный Скоробогатько» в дом на Елизаветинской улице; «пришедший из любопытства Сергей Старостенко». Даже в официальных отче­тах жандармские чиновники, очевидно, защищали репутацию бла­гонадежности своего агента. «Любопытство» Старостенко дорого обойдется подпольщикам; и позже, стремясь осуществить возмез­дие в отношении провокатора, Георгий Лелашвили попытается «зарубить его топором». Однако это будет запоздалая мера.

Арест в середине февраля членов Тифлисского комитета РСДРП обескровил организацию. Угроза ареста нависла и над Иосифом Джугашвили. Квартира, в которой он проживал в Батуме вместе с Канделаки в период забастовки на заводе Манташева, стала свое­образным штабом. Сюда стекалась вся информация, здесь обсуж­далась тактика действий и принимались решения. Канделаки вспоминал, что сразу после окончания стачки «Сосо перебрался в дом армянина на нынешней улице Цхакая, № 100, а я перешел в городок в дом С. Ломджария».

Однако и дом Сильвестра Ломджария вскоре привлек внима­ние полиции. Проявляя навязчивую «опеку», пристав Чхикваидзе начал частые посещения подозрительного дома, и один из его визи­тов совпал с проведением собрания, в котором участвовал Иосиф Джугашвили. Только сообразительность хозяина дома, отвлекшего внимание полицейских, спасла участников встречи от ареста и по­зволила разойтись незаметно.

О разгроме Тифлисской организации Иосиф Джугашвили уз­нал уже после завершения забастовки. В конце февраля он выехал на несколько дней в Тифлис «за типографским станком и шриф­том». Его отъезд совпал с конфликтом на заводе Ротшильда, кото­рый, как снежный ком, повлек за собой цепь новых событий, по­трясших не только тихий город.

Уже с момента зарождения капитализма его хронической бо­лезнью являлось неуемное стремление к получению сверхприбы­лей. Но поскольку удержание высоких цен вызывает спад потреб­ления, то это неизбежно влечет за собой сокращение производства и, как следствие, бесчеловечный бич рыночной цивилизации — безработицу. Так было сто лет назад, так есть и будет до конца су­ществования этого общественно-экономического уклада.

Экономический кризис, охвативший Россию с начала 1900 го­да, тяжело отозвался в нефтяной промышленности. Он вызвал лик­видацию 45 % скважин. Резкое снижение добычи нефти бумеран­гом ударило и по положению рабочих в Батуме.

«Вечером 26 февраля, — сообщал 16 марта 1902 г. в Департа­мент полиции главноначальствующий гражданской частью на Кавказе князь Григорий Голицын, — управляющий заводом Рот­шильда в Батуме вывесил объявление о том, что через 14 дней, т.е. 12 марта, будут подлежать увольнению за сокращением работ 389 рабочих (из общего числа 900). На другой день 27 февраля все ра­бочие завода, узнав о таком распоряжении, прекратили работы и разошлись».

Распоряжение хозяев предприятия вызвало ответную реакцию рабочих и партийного актива. «27 февраля, — вспоминал П. Куридзе, — мы решили объявить забастовку во всех цехах. К тов. Сосо мы немедленно послали человека, но он оказался в отъезде в Тифлисе... На следующий день приехал тов. Сосо, тотчас же созвал нас на со­вещание в доме Ломджария» и «составил план требований».

Забастовка, направленная на недопущение массового увольне­ния, стала организованной, но невольно для властей она приобрела почти международную окраску. Остановившееся предприятие принадлежало иностранным концессионерам, поэтому стачка и протест рабочих привлекли непосредственное внимание высших лиц, управлявших регионом. Власти поспешили «принять меры», но они не дали желаемых результатов.

Князь Голицын сообщал в Петербург: «Попытки со стороны фабричного инспектора и местной администрации собрать рабо­чих для выслушивания их заявления на 28 февраля, 1 и 2 марта бы­ли безуспешными. Утром 2 марта в Батум прибыл кутаисский во­енный губернатор, которому удалось собрать 3 марта около 400 рабочих».

Но прибывший на место событий военный губернатор гене­рал-майор Смагин не намеревался расшаркиваться перед «чер­нью»; его приказы по усмирению «бунтовщиков» были категорич­но крутыми и не оставляли места для либерализма. Информируя Департамент полиции, он сообщил:

«2 марта я приехал вместе с начальником жандармского управ­ления и ознакомился с положением дела. Вновь предложил со­браться рабочим, на 3-е марта удалось собрать около 400 (человек), выслушав заявления, нашел их незаконными, почему предложил на сегодня встать на работу, что ими не исполнено. За отсутствием значительного числа рабочих, 900 человек, сделано распоряжение (по) выяснению и аресту вначале наиболее виновных, <...> затем будут проведены аресты остальных для высылки на родину с вос­препятствованием возвращения в Батум».

Меры были драконовскими. Считая свою миссию завершен­ной, вечером 7 марта генерал-майор отбыл в Тифлис, а в ночь с 7 на 8-е в соответствии с распоряжением Смагина полиция схватила 30 наиболее активных участников забастовки. Узнав об арестах, в пол­день 8 марта более 350 рабочих явились к управлению с требова­нием или выпустить арестованных, или взять под стражу всех. Но получивший соответствующие инструкции помощник военного губернатора полковник Михаил Дрягин тоже не стал «церемо­ниться» с пролетариями — «при помощи роты солдат местного гарнизона к 7 часам вечера он поместил всю толпу в пересыльном пункте».

Власть деспотично демонстрировала силу, и ситуация обостря­лась с каждым часом. Ночью состоялось совещание комитета. Ор­ганизаторы забастовки приняли единодушное решение: товари­щей на произвол властей не бросать, требовать освобождения аре­стованных. Однако власти были настороже, и собравшуюся утром 9 марта у пересыльной тюрьмы толпу, в которой были жены и дети арестованных, — на этот раз встретили солдаты. Атмосфера в горо­де накалялась. К полудню у здания пересыльных казарм под крас­ными флагами невооруженных рабочих собралось уже около трех тысяч. Возмущенные бесцеремонным насилием властей, собрав­шиеся решили освободить товарищей силой. Демонстранты не ве­рили, что солдаты будут стрелять, но когда, взломав двери, аресто­ванные вырвались на волю, царский полковник дал команду от­крыть огонь.

Расколов воздух, многоголосый шум толпы заглушил дружный винтовочный залп ощетинившейся штыками цепи солдат в белых гимнастерках. Толпа безоружных людей замерла, а затем отхлыну­ла и, извергая крики проклятий, стала отступать. Солдаты стреляли боевыми патронами. Стреляли в упор. На опустевшей площади, в расплывающихся кровавых лужах осталось четырнадцать уби­тых — жертвы самодержавного правосудия. Еще 54 человека было ранено. Одетый в рабочую блузу, Иосиф Джугашвили находился в рядах манифестантов. С началом кровавой расправы он вывел из толпы и доставил на квартиру раненого Георгия Каланадзе.

В России снова пролилась кровь. В начале века это было второе кровопролитие такого масштаба. За год до батумских событий царские солдаты расстреляли рабочих Обуховского завода в Пите­ре. При возникновении беспорядков царский режим не обреме­нял себя милосердием, и расстрел батумских рабочих болью ото­звался в сердцах пролетарской России бессильным горьким стоном.

Потрясенный случившимся, город замер. Все стало иным. Но репрессии лишь множили поднимавшиеся в народных массах гнев и возмущение; расстрел демонстрантов не остановил забастовки. Сразу после «цивилизованного» убийства рабочих Миха Ормоцад-зе перенес в дом Мате Русадзе, где в квартире Ивана Шапатава жил Иосиф Джугашвили, части типографского оборудования. В ночь с 9-го на 10-е была набрана и отпечатана первая листовка, посвя­щенная кровавым событиям; уже утром она появилась в городе. 12 марта, в день похорон жертв кровавой расправы, отпечатали еще одну прокламацию. Правда, когда рабочий Георгий Мадебладзе заметил слежку за домом, деятельность типографии пришлось приостановить.

Опасения подпольщиков не были преувеличенными. Через не­которое время пристав Чхикваидзе с двумя городовыми явился но­чью в квартиру Шапатава. Только мгновенная решительность Дес­пины Шапатава спасла Иосифа Джугашвили от ареста, а типогра­фию от захвата. Жена хозяина квартиры проявила почти эпичес­кое мужество: преградив приставу дорогу, она встала в дверях с «ду­биной в руках».

Пристально глядя в глаза служителя закона, тихо, но решитель­но она заявила: «Дети спят, твое появление и шум могут их разбу­дить и испугать». Ошеломленный нескрываемым гневом женщи­ны, но еще более демонстрируемым ею убедительным «доводом», Чхикваидзе принужденно захихикал и ушел. В ту же ночь Ясон Джарнава перевез на фаэтоне печатный станок с принадлежностя­ми к Сильвестру Ломджария, а позже их укрыли в часовне на клад­бище Соук-Су.

Спрятав типографское оборудование, Иосиф Джугашвили и Константин Канделаки 24 марта уехали в Тифлис. Они вернулись на следующий день с Георгием Годзиевым, который привез армян­ский шрифт. 28 марта полиция обнаружила в городе новые листов­ки, но опасность провала усиливалась, и типографию было решено перепрятать. Ее перевезли в селение Махмудия, расположенное в семи верстах от Батума, в дом крестьянина-абхазца — названого отца Сильвестра Ломджария. 29 марта И. Джугашвили вместе с К. Канделаки были уже в Кобулети, где провели собрание, на кото­ром присутствовало около 20 человек. Было принято решение об организации социал-демократического кружка.

События в тихом Батуме получили широкий отклик в стране; о расправе над рабочими писала «Искра». Деятельность Джугашви­ли в Батуме оказалась эффективной, но непродолжительной. Хотя за пять месяцев своего пребывания в городе он сумел оказаться не только в эпицентре всех акций протеста, но и направить их в русло ярко выраженного классового противостояния рабочих с самодер­жавием, он обрел много противников в среде социал-демократиче­ской интеллигенции.

Их раздражала его решительность и организаторская воля, но еще более их напугала активизация открытых массовых выступле­ний рабочих. Это угрожало их личному положению. Из уважаемых в городской среде болтающих «революционеров» они невольно превращались в соучастников открытого бунта, что могло ото­зваться для местных лидеров не только арестами, но и тюрьмой.

На свое размежевание с Джугашвили его противники из мест­ных «тихих» социал-демократов сами указывали жандармам. На­чальник Тифлисского розыскного отделения ротмистр Лавров в докладе Департаменту полиции 29 января 1903 года, назвав ряд лиц, причастных к социал-демократическому движению, «от ко­торых получил информацию», подчеркивал.

«Через перечисленных лиц между прочим выяснилось, что в Ба­туме во главе организации находится состоящий под особым над­зором полиции Иосиф Джугашвили, деспотизм Джугашвили мно­гих наконец возмутил, и в организации произошел раскол, ввиду чего в текущем месяце в г. Батум ездил состоящий под особым над­зором Джибладзе, коему удалось примирить враждующих и ула­дить все недоразумения».

Через некоторое время В. Лавров дополнил характеристику обстоятельств этих разногласий: «Имею честь донести Вашему превосходительству, что во главе Батумского комитета социал-де­мократической партии состоят: находящийся под особым надзо­ром полиции врач Александр Шатилов, находящийся под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили, известный под кличкой (полицейской. — К. Р.) Чопур (Рябой), и некий грузин из окрестно­стей Казбека по кличке Мохеве. Раскол, начавшийся было в озна­ченном комитете, о чем упоминалось в моем донесении от 29 ми­нувшего января за № 60, произошел вследствие пререкания между так называемыми старыми социалистами, представителем коих является в Батуме Александр Шатилов (в Тифлисе его поддержива­ли Семен и Прокопий Джугели), и «новыми», упомянутыми выше Иосифом Джугашвили и Мохеве».

Ирония этого доноса об идеологической борьбе в социал-демо­кратической среде состоит в том, что возмутитель спокойствия к этому времени находился не «под надзором полиции». В отличие от остававшихся на свободе своих оппонентов он пребывал в цар­ских застенках. Противники Джугашвили уже «сдали» его в руки властей.

Начавшиеся разногласия не были особенностью только батумских социалистов. Впоследствии они трансформируются в идей­ный раскол, который войдет в историю как борьба между проле­тарской, большевистской, и социал-демократической, меньшеви­стской, тактикой либеральной интеллигенции. Джугашвили не скрывал своего враждебного отношения к зарождавшемуся мень­шевизму.

Обучая рабочих марксизму, он исходил из глубокого понима­ния сути и целей нового пролетарского учения. Смысл которого за­ключался не только в осознании рабочими своего положения, а в объединении их усилий для классовой борьбы. В повышении ее ак­тивности и наступательности, хотя, конечно, это неизбежно было сопряжено с неминуемыми жертвами.

Батумские события стали причиной резкого и стремительного поворота судьбы Иосифа Джугашвили. Круг поисков властями ор­ганизаторов волнений рабочих продолжал сужаться. В документе жандармского управления отмечено, что Джугашвили «является главным руководителем беспорядков, произведенных батумскими рабочими... Руководя делом, Джугашвили держал себя в стороне, и поэтому не все рабочие знали о нем, с рабочими постоянно сопри­касался Канделаки, известный в рабочей среде за «помощника учи­теля».

Над организаторами выступления батумских пролетариев уже почти обжигающе веяли «вихри враждебные».

Поздним вечером 5 апреля 1902 года, около 22 часов, на квар­тире Д. Дарахвелидзе в Лиман-Мелье завершилось собрание ба­тумских рабочих. Участники встречи разошлись, теряясь в темноте наступавшей ночи. В комнате остались лишь хозяин квартиры, его жильцы Джугашвили и Канделаки и пришедший к ним гимназист Вано Рамишвили. Жандармы нагрянули неожиданно. Тяжело сту­ча сапогами и задевая дверной косяк ножнами сабель, они ввали­лись в комнату, еще не проветрившуюся после ухода большого чис­ла пребывавших здесь людей. Обилие окурков в стоящей на столе пепельнице свидетельствовало о том, что каратели опоздали.

Неудача в захвате всех участников нелегального собрания была настолько очевидной, что блюстители порядка не стали утруждать себя тщательным обыском. «При аресте товарища Сталина, — вспоминал Илья Михайлович Дарахвелидзе, — полиция не замети­ла чемодана с его рукописями, листовками и книгами, которые ос­тались в квартире». Правда, добычей жандармов стал чемодан, ос­тавленный в квартире наборщиком Георгием Годзиевым, но в нем ничего предосудительного не оказалось.

Задержанных доставили в полицейский участок. На следую­щий день И. Дарахвелидзе и В. Рамишвили отпустили, а Джуга­швили и Канделаки были допрошены помощником начальника Кутаисского жандармского управления по Батумской области рот­мистром Георгием Джакели.

Арестованные полностью отклонили обвинения в участии в за­бастовке на заводе Ротшильда и причастности к событиям 9 марта. Отвечая на вопросы ротмистра, Иосиф Джугашвили показал, что вместе с Геуром Акоповым сразу после празднования столетия присоединения Грузии к России (т. е. после 20 сентября 1901 г.) он уехал из Тифлиса в Баку, а оттуда — в Гори, где находился до сере­дины марта 1902 года.

Но следователь и не ожидал признания. В сущности, оно его ма­ло интересовало; он мог не спешить с выводами. Тяжеловесная ма­шина политического сыска по расследованию обстоятельств забас­товки на заводе Ротшильда была уже запущена, и ротмистр сразу включил подозреваемых в «переписку», в списке которой уже чис­лилось восемь человек.

Исполняя служебный ритуал, 8 апреля Г. Джакели направил в Тифлисское ГЖУ письмо. В нем он известил об аресте И. Джуга­швили и просил сообщить, «не был ли замечен названный Джуга­швили в чем-либо предосудительном в политическом отношении». Одновременно предлагалось «допросить как его мать Екатерину Глаховну, так его дядю Георгия Глаховича Геладзе».

Конечно, Иосиф не рассчитывал на легковерие следователя, но, убедившись в отсутствии у властей серьезных улик, он не мог не попытаться организовать себе алиби. Медлить было нельзя, и он предпринял попытку через Иллариона Дарахвелидзе — хозяина квартиры, на которой был арестован, обеспечить благоприятные для него свидетельские показания.

Для этого следовало повернуть дело так, чтобы Дарахвелидзе известил его мать и школьного товарища о том, чтобы в случае до­проса полицией они показали, будто бы с лета по середину марта он находился в Гори. Это могло бы подтвердить его версию о не­причастности к волнениям в Батуме. Однако на этот раз удача пе­реметнулась на сторону его противников. Передать нужную ин­формацию ему не удалось.

Более того, о его намерении сразу же стало известно тюремщи­кам. Все развивалось в точном соответствии с правилами построе­ния романтического сюжета, когда обстоятельства приобретают интригующий оборот, в котором положение главного героя усу­губляет неблагоприятный случай.

Правда, оплошность была допущена не им самим, но это не ме­няло дела. И начальник Кутаисского ГЖУ поспешил донести в Де­партамент полиции, что «8 сего апреля арестантом Батумской тюрьмы Замбахидзе были выброшены в тюремный двор к посети­телям две записки на грузинском языке, адресованные на имя Ил­лариона».

Первая из них следующего содержания: «Адрес в городе Гори, Окопская церковь, около церкви приходская школа, и увидите учителя той школы Сосо Иремашвили, этому человеку скажите, что Сосо Джугашвили арестован и просит сейчас же известить его мать для того, чтобы, когда жандармы спросят: «Когда твой сын вы­ехал из Гори?», сказала: «Целое лето и зиму до 15 марта был здесь, в Гори». То же покажут сам Сосо Иремашвили и мой дядя с женою».

Вторая записка гласила: «Илларион, если посланный в Тифлис человек возвратился, то скажи, чтобы привез Георгия Елисабедова и вместе с ним повел (направил) бы дело». Записки эти при сличе­нии почерков с почерком Джугашвили писаны им, Джугашвили».

Удачливый ротмистр Джакели уже предвосхищал начальст­вующее одобрение. На следующий день он информировал Тифлис­ское жандармское управление о том, что ему удалось установить руководящую роль Джугашвили в батумских событиях. Однако коллеги не спешили с ответом. В это время в Тифлисском ГЖУ на­стойчиво «раскручивали» дело «О социал-демократическом круж­ке интеллигентов», которым занимался ротмистр В. Рунич. В со­ставленном им списке отмечается: «Джугашвили Иосиф — подле­жит привлечению обвиняемым (по) подозрению по ст. 318 и по всей, вероятно, 252. Находится в сношениях с большинством обви­няемых по дознанию... Установление деятельности не закончено».

Между тем 4 мая истек месячный срок содержания арестован­ных под стражей, и Кутаисское ГЖУ обратилось в Департамент полиции с просьбой о продлении их «ареста до окончания пере­писки». На основании ответа из Петербурга жандармское управ­ление возбудило дознание по обвинению И. Джугашвили и К. Кан­делаки «в преступлении, предусмотренном 2 ч. 251 ст. Уложения о наказаниях», включавшем «призыв к возбуждению и неповинове­нию против верховной власти».

С начала следствия Иосиф Джугашвили находился в одиночной камере. Грубый деревянный топчан перед зарешеченным окном. Толстая тяжелая дверь с задвигавшимся окошком. Через него стражник наблюдал за арестованным, монотонно шагавшим в замкнутом пространстве, ограниченном каменными стенами. За­тянувшийся период безделья подавлял однообразием, и любая воз­можность смены обстановки казалась благодеянием. Следствие приближалось к завершению, когда Иосифа Джугашвили «с помо­щью врача Элиава поместили в тюремную больницу». Правда, та­кая «роскошь» была непродолжительной, и вскоре он снова очу­тился в одиночной камере 5.

Дознание о причастности Иосифа Джугашвили к батумским событиям, начавшееся 11 мая, закончилось 31 июля 1902 года. Со­бранные следствием материалы не содержали убедительных аргу­ментов для суда. И, передавая завершенное дело председателю Тифлисской судебной палаты, Кутаисское жандармское управле­ние указало на отсутствие «оснований к дальнейшему содержанию под стражей обвиняемых Иосифа Джугашвили и Константина Канделаки». Для узников забрезжила надежда, что их арест может завершиться освобождением под надзор полиции.

Однако царская Фемида не намеревалась выпускать Джуга­швили из своих цепких когтей. Прокурор судебной палаты извес­тил управление, что освобождение «с отдачей под надзор полиции» может касаться лишь Канделаки. Он указал, что Джугашвили про­ходит обвиняемым по делу «о тифлисском социал-демократиче­ском кружке рабочей партии». Правда, в его решении существовал и положительный момент.

Одновременно он вынес заключение: «Что же касается прояв­ления преступной деятельности Джугашвили в г. Батуме, то хотя в этом отношении в произведенном помощником начальника Кута­исского ГЖУ по Батумскому округу дознании имеются некоторые указания на то, что Иосиф Джугашвили был причастен к рабочему движению, возбуждал рабочие беспорядки, устраивал сходки и разбрасывал противоправительственные воззвания, — но все эти указания лишь вероятны и допустимы; никаких же точных и опре­деленных фактов по сему предмету дознанием не установлено, и указание на участие Джугашвили на сходках и на распростране­ние им по г. Батуму революционных воззваний основывается единственно на предположениях, слухах или возбуждающих со­мнение в достоверности подслушанных отрывочных разговорах (курсив мой. — К.Р.). При таком положении дела характер деятель­ности Иосифа Джугашвили за время пребывания его в Батуме под­лежит считать невыясненным».

Такой исход дела не был для арестованного случайным подар­ком судьбы и уж тем более не объяснялся недобросовестностью следствия. Свое «везение» Иосиф Джугашвили подготавливал сам. Осуществляя конспиративную деятельность, он всегда проявлял осторожность и предусмотрительность, не теряя головы в самых критических ситуациях. Л.Б. Красин отмечал, что Сталину были присущи «дьявольская смекалка и хитрость, помноженная на ос­торожность». Он никогда не совершал опрометчивых и необду­манных шагов и поступков.

В середине сентября Канделаки вышел из тюрьмы, но для Иоси­фа Джугашвили ничто не изменилось. Тюремное заточение, в кото­ром он находился уже почти три месяца, продолжалось. Когда 20 февраля 1902 года Тифлисское жандармское управление начало расследование («переписку») по делу «О тифлисском кружке РСДРП и образованном им центральном комитете», то список по­дозреваемых включал 79 фамилий.

21 июня ротмистр Засыпкин представил полковнику Е. Дебилю рапорт по итогам расследования со списком обвиняемых. В тот же день было принято постановление о привлечении к делу Иоси­фа Джугашвили. Основанием послужили показания жандармских агентов Сергея Кравченко и некоего Кишешьянца (Кешиньяна).

Уже на следующий день помощнику начальника Кутаисского ГЖУ С. Шабельскому было предложено допросить Джугашвили по новому обвинению. Допрос оказался безрезультатным И 30 июля полковник Дебиль информировал Департамент полиции, что «се­го 8 июля согласно отдельного требования моего в г. Батуме был до­прошен обвиняемый Иосиф Виссарионов Джугашвили, давший полное отрицание своей вины». Допрошенный 4 августа вторично Иосиф Джугашвили «снова не признал себя виновным».

Расследование по делу «О тайном кружке Российской социал-демократической рабочей партии в г. Тифлисе» было завершено 23 августа. К этому времени под арестом оставались лишь 7 чело­век: Калистрат Гогуа, Иосиф Джугашвили, Севериан Джугели, Ге­оргий Караджев, Аркел Окуашвили, Васо Цабадзе, Захарий Чодри-швили. 29 августа начальник жандармского управления Е. Дебиль направил дело (№ 4602) товарищу (заместителю) прокурора Тиф­лисской судебной палаты Е. Хлодовскому.

Еще через полтора месяца, 12 октября, тот подписал заключе­ние по результатам дознания, содержащее рекомендации о мерах наказания обвиняемых. Для Иосифа Джугашвили предлагалась высылка на два года в Сибирь. 15 октября Тифлисская судебная па­лата направила материалы следствия для утверждения главноначальствующему на Кавказе князю Голицыну.

Пересылая 31 октября документы дознания «о тифлисском со­циал-демократическом кружке рабочей партии» министру юсти­ции, в сопроводительном письме князь указывал: «Я не встречаю препятствий к разрешению означенного дознания согласно с за­ключением прокурора палаты». Однако до окончательного вынесе­ния решения в столице прошло еще более полугода.

Царское правосудие осуществлялось медленно. Иосиф Джуга­швили находился в тюрьме уже более семи месяцев, и, конечно, медлительность течения времени угнетала его. Однако узник не бездействовал. Он зорко следил за тем, что происходило в социал-демократической среде за тюремными стенами. Поддерживая связь с товарищами, он получал от них информацию, писал листов­ки и заочно участвовал во фракционных дискуссиях. Его активное и деятельное влияние на события, на состояние умов создало впечат­ление, будто бы он находится на воле, не только в среде социал-де­мократов.

В этот период ситуация приобрела почти комический харак­тер. Его деятельная энергичность была столь впечатляюща, что да­же сам начальник Тифлисского розыскного отделения ротмистр Лавров пребывал в твердой убежденности, что Иосиф Джугашви­ли находится на свободе «под особым надзором полиции».

И в начале 1903 года в своих докладах в Департамент полиции ротмистр регулярно сообщает о нем как главе Батумского социал-демократического комитета, инициативно участвующего в работе и активно борющегося со «старыми социалистами». В машине ре­жима произошел какой-то сбой. Как лицо, находящееся на свобо­де «под особым надзором полиции», он числится даже в самом Де­партаменте полиции.

Это выглядит почти парадоксально. Кульминацией такого за­блуждения стало то, что, когда в апреле 1903 года Тифлисское ро­зыскное отделение переименовали в «охранное отделение» и город Батум был включен в сферу его ведения, ротмистр Лавров напра­вил грозное предписание «обыскать и арестовать И.В. Джугашви­ли». Такое распоряжение развеселило подполковника С. Шабельского, который 28 апреля информировано уведомил коллегу, что «Иосиф Джугашвили уже год как содержится в тюрьме (ныне Ку­таисской)».

Действительно, накануне он покинул Батумский замок. Причи­ной стала организованная им 17 апреля «демонстрация» протеста заключенных «против экзарха Грузии, пожелавшего осмотреть Батумскую гимназию и места заключения». При появлении главы Грузинской церкви Алексия в тюрьме узники царских застенков устроили обструкцию, вызвавшую скандал. Это заставило тюрем­ное начальство поспешно освободиться от строптивого подопечно­го, и 19 апреля его отправили в Кутаисскую тюрьму.

Среди других российских узилищ Кутаисская тюрьма имела репутацию суровой. По прибытии Джугашвили поместили в «пер­вый секрет» Большой тюрьмы. Этот двадцатичетырехлетний моло­дой человек с бородой и длинными, зачесанными назад волосами вызывал чувство уважения у заключенных, но не потому, что он вы­глядел старше своего возраста. Даже отпетые уголовники, руковод­ствующиеся своими неписаными законами, ощущали его волевое и моральное превосходство. Он ни перед кем не заискивает, и его решительная, смелая манера поведения, его выдержанность за­ставляли их признать в нем лидера, опирающегося не на физиче­скую, а на моральную силу, на неукротимость человеческого духа, закономерно возвышающие его над другими людьми.

Один из меньшевиков-эмигрантов позже отмечал: «Мы про­жили вместе в Кутаисской тюрьме более чем полгода, и я ни разу не видел, чтобы он возмущался, выходил из себя, сердился, кричал, ругался, словом, проявлял себя в ином аспекте, чем в совершенном спокойствии».

Но время шло, и Министерство юстиции сделало заключение по делу о Тифлисском социал-демократическом комитете рабочей партии. Направив его 7 марта в Министерство внутренних дел, оно поддержало рекомендацию Тифлисской судебной палаты о его разрешении в административном порядке, то есть без суда. Но предложило ужесточить меру наказания обвиняемых. Срок ссыл­ки Иосифа Джугашвили предлагалось увеличить с двух лет до трех. Департамент полиции тоже счел карательные меры слишком ли­беральными, он настаивал «выслать обвиняемых в Сибирь на срок до 6 лет».

Правда, это уже совсем драконовское предложение не получи­ло поддержки курировавшего Департамент полиции товарища министра внутренних дел. Он согласился с предложением юсти­ции, и 9 июля доклад Министерства юстиции был представлен Ни­колаю II.

Царь утвердил предложенные меры без проявления к «бунтов­щикам» либерализма и милосердного смягчения наказания. Те­перь-то «лед тронулся». Уже на следующий день утвержденное ре­шение было направлено в Канцелярию главноначальствующего гражданской частью на Кавказе. Тифлисский губернатор получил высочайшее повеление 25 июля.

Проявляя отменное верноподданническое рвение, он наложил на поступившем документе не терпящую отлагательства резолюцию:

«Секретный стол. Сейчас же: а) поехать в губернское жандарм­ское управление, узнать адреса и проверить приставам, сегодня же задержать и направить в Метехинский замок; б) заготовить доку­менты сегодня же». В прилагаемом списке, включавшем 28 человек, И.В. Джугашвили значился под номером «одиннадцать».

Однако исполнить распоряжение «сегодня же» подчиненным губернатора не удалось. Неожиданно выяснилось, что в губерн­ском жандармском управлении не знали, где находится Иосиф Джугашвили. Не знал этого и тифлисский полицмейстер: «Место нахождения Иосифа Джугашвили и Аркела Окуашвили еще не об­наружено», — констатировал он в письме, отправленном в тот же день губернатору.

В высоком кабинете прогремел гром. Получив сообщение Тиф­лисского ГЖУ об отсутствии сведений о местопребывании Джуга­швили, губернатор вновь обратился с запросом к тифлисскому по­лицмейстеру. И 8 августа тот переадресовал его заведующему Метехским тюремным замком: «Предлагаю Вам немедленно донести, содержится ли в заведуемом Вами замке политический арестант

Иосиф Джугашвили, и в утвердительном смысле, когда освобож­ден, по чьему распоряжению и в чье ведение передан».

Но усердный скрип чиновничьих перьев результата не принес Ответ из тюремного замка пришел 10 августа. В нем указывалось, что «здесь И.В. Джугашвили не содержался и не содержится». По­иски Иосифа Джугашвили, порученные в Тифлисе участковым приставам, тоже ничего не дали. Полицейская машина самодер­жавия снова сделала сбой. 29 августа полицмейстер уже сам обра­тился к начальнику ГЖУ с просьбой сообщить, «куда выбыли по освобождении из-под стражи политические арестованные (спи­сок) и Иосиф Джугашвили, состоящие под особым надзором поли­ции, и где теперь находятся». На запрос полиции поступила ин­формация: «Джугашвили в городе Батуме».

Возбуждение приблизилось к апогею. Уже почти панически осознав бесплодность поисков исчезнувшего «политического пре­ступника», губернатор доложил об этом князю Голицыну. Теперь князь был вынужден 13 августа обратиться в Министерство юсти­ции с просьбой «сообщить выписку» из дознания по делу социал-демократического кружка «о местонахождении обвиняемых». Но и это обращение не прояснило ситуации и не ускорило выполне­ние «высочайшего повеления».

Что же произошло? Куда девался царский узник? Бежал? Да ни­чего не случилось — причиной паники стала обычная российская безалаберность. Дело заключалось в том, что, хотя Иосиф Джуга­швили уже четыре месяца находился в Кутаисской тюрьме, в Глав­ном тюремном управлении (ГТУ) он числился среди заключенных в Батуме.

Поэтому 17 августа ГТУ отправило военному губернатору Батумской области письмо с просьбой «сделать распоряжение о вы­сылке упомянутого Джугашвили, содержащегося в Батумском тю­ремном замке, в ведение иркутского военного губернатора через Новороссийск, Ростов, Царицын и Самару с очередной арестант­ской партией». Но когда, руководствуясь поступившим письмом, Батумский губернатор 29 августа дал указание полицмейстеру о высылке И. Джугашвили в Иркутск «с очередной арестантской партией», оказалось, что в Батумской тюрьме названного заклю­ченного нет!

Ситуация приобретала абсурдный характер. В поиски аресто­ванного включалось все больше и больше высоких чинов. Заведую­щий Батумским замком 4 сентября уведомил, что Джугашвили был отправлен в Кутаисскую тюрьму еще 19 апреля. Сразу же по получении ответа полицмейстер информировал об этом своего гу­бернатора, и тот 9 сентября обратился к кутаисскому губернатору с просьбой «о высылке Джугашвили в Сибирь».

Эта почти трагикомическая история, по сути напоминающая сюжет, родившийся под блестящим пером Александра Дюма, об узнике, затерявшемся в казематах замка острова Иф, свидетельст­вует не столько о родстве беспредела тюремных порядков, сколько о вопиющей бюрократической расхлябанности чиновников, об­служивающих всесилие царского режима.

И пока, сбившись с ног, главноначальствующий на Кавказе князь Г. Голицын, три губернатора и три полицмейстера — для «ис­полнения высочайшего повеления» — полтора месяца разыскива­ли затерявшегося в царских застенках российского узника, он сам напомнил о себе.

28 июля 1903 года в Кутаисской тюрьме вспыхнул бунт заклю­ченных. Эта акция протеста приобрела громкую известность. При­чиной волнений стало плохое содержание арестованных и гру­бость тюремной охраны. «Сталин, — пишет свидетель этих собы­тий, — предъявил тюремной администрации следующие требова­ния: устроить нары в тюрьме (заключенные спали на цементном полу), предоставлять баню два раза в месяц, не обращаться грубо с заключенными, прекратить издевательства тюремной стражи и т.д. Вслед за предъявлением этих требований заключенные стали наносить гулкие удары в тюремные ворота».

Эти удары, звучавшие как грозный набат, всполошили весь Кутаис. Тюрьму окружил полк солдат, на место событий спешно приехали губернатор, прокурор, полицейские чины... Вызванный «к начальству» организатор выступления стоял на своем, и требо­вания заключенных были удовлетворены. Он снова учил товари­щей силе солидарности. Однако администрация мелочно отомсти­ла организаторам протеста: «После этой забастовки всех политиче­ских согнали вместе сначала в пятую камеру, а затем в третью камеру нижнего этажа. Это была самая скверная камера».

Но хотя местонахождение Иосифа Джугашвили наконец-то было установлено, он продолжал оставаться в Кутаисе еще месяц. Новая задержка была вызвана тем, что карательная машина режи­ма собирала по Грузии очередной «каторжный этап», и только ве­чером 8 октября группу отправили в Батум.

Константин Канделаки, который 23 августа снова был аресто­ван, вспоминал: «Ночью открылась дверь нашей камеры, и в нее во­шли несколько человек со своими вещами. Среди вошедших ока­зался т. Сосо, Илико Копалейшвили, Севериан Хвичия и несколько человек из Гурии и Имеретии». По свидетельству Канделаки, в Ба­туме он «тоже организовал бунт заключенных, после которого тре­бования были удовлетворены, а И.В. Джугашвили отправлен в ссылку».

Этап отправляли товарно-пассажирским пароходом на Ново­российск. Оттуда он должен был направиться к Ростову-на-Дону, а затем — через Самару и Челябинск — на Иркутск. Уже в Ростове ссыльные почувствовали холод русской зимы, затем начался снег. Белое покрывало тянулось от горизонта до горизонта, а ветер бро­сал в зарешеченное окно арестантского вагона колючую снежную крупу. В Сибири уже свирепствовали морозы — температура упала до 30 градусов. «Из Ростова, — вспоминал Л. Джанелидзе, — на имя Коция Канделаки мы получили телеграмму от товарища Сосо. Он просил выслать денег. Мы послали деньги без промедления».

В Иркутске его уже ждали. Еще 28 августа в канцелярии воен­ного генерал-губернатора было открыто дело о ссыльном И.В. Джу­гашвили, all сентября губернатор известил об этом Иркутское охранное отделение и балаганского уездного исправника. Сразу по прибытии ссыльного отправили в город Балаганск. А оттуда — в Новую Уду, находившуюся в семидесяти верстах от Балаганска и в ста двадцати от ближайшей станции Тыреть Сибирской железной дороги. Селение затерялось в глухой тайге на знаменитом Жига-ловском тракте, по которому этапом сквозь таежные сопки, пере­правляясь через реки и болота, проводили ссыльных. Зимой до же­лезной дороги молено было добраться по санному пути.

Новая Уда состояла из двух половин; в верхней части располага­лись огромный острог, огороженный высоким частоколом, две ку­печеские лавки, деревянная церковь и пять кабаков. В лучших до­мах проживала местная «знать» — купцы, торговцы. В нижней час­ти, называемой Заболотье, на вытянутом мысочке, окруженном с трех сторон болотами, стояло с десяток изб, где жили крестьяне-бедняки. Здесь, в беднейшей части села, у крестьянки Марфы Литвинцевой, в убогой покосившейся избе на краю болота и поселился Иосиф Джугашвили. Он занял одну из двух маленьких комнат, с ве­ликолепным видом — на снег.

Это была сибирская глушь. И знакомство с тремя проживав­шими в Новой Уде евреями-ссыльными не обещало для него при­ятного общения и окрашивания однообразности предстоявшей захолустной жизни. Ссыльные, регулярно ходившие отмечаться в волостном правлении, жили мелкими заботами деревенского быта и старыми воспоминаниями о прошлом, как об ином, надолго ут­раченном и далеком мире. В этом уединившемся среди лесов и бо­лот селении ему предстояло провести три долгих года.

Конечно, такое будущее не могло его устраивать. Едва переведя дыхание и еще не успев освоиться с местными условиями, он сразу же предпринял побег. До станции его подрядился довезти крестья­нин-чалдон. То была своеобразная импровизация, действие, вы­званное скорее нетерпением, чем осмыслением, и он чуть не по­платился за свою поспешность. Он осознал это, когда укачиваемый мерной трусцой лошадей почувствовал, что замерзает в санях, скользящих по плохо проторенной дороге, тянущейся среди бело­го безмолвия погруженного в зимнюю спячку леса. Тонкая кавказ­ская бурка не сохраняла тепло, от дыхания на усах и бороде насты­вали сосульки, и от встречного ветра мерзли лицо и пальцы. К вечеру мороз усилился; в Балаганск он приехал обледеневшим и обморо­зившимся. Ехать дальше было безумием.

«Ночью зимой 1903 г., — вспоминал бывший ссыльный Абрам Гусинский, — в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру... стук в дверь. «Кто?» ...К моему удивлению, я услышал в ответ хоро­шо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледеневший Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма лег­комысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский баш­лык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холо­дом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и бело­го башлыка (этот самый башлык, понравившийся моей жене и маленькой дочке, т. Сталин по кавказскому обычаю подарил им). Несколько дней отдыхал и отогревался т. Сталин, пока был подго­товлен надежный ямщик для дальнейшего пути к станции желез­ной дороги не то Черемхово, не то Тыреть — километров 80 от Балаганска».

Видимо, другим человеком, причастным к этому побегу, оказа­лась Мария Беркова, отбывавшая в это время ссылку в селении Малышевка, расположенном рядом с Балаганском, на другой стороне Ангары. Она свидетельствовала, что, проходя однажды по улице, встретила знакомого, попросившего ее укрыть бежавшего ссыль­ного. Незнакомец провел у нее более суток, а на следующий день его перевезли на другой берег Ангары и отправили из Балаганска к железнодорожной станции Зима; Марию поразило, что в разгар сибирских морозов он был «не в валенках, а в ботинках с галошами».

Однако в этих свидетельствах есть несовпадение с воспомина­ниями СЛ. Аллилуева. Он утверждал, что Сталин, сделав «первую попытку бежать в средних числах ноября 1903 г., прибыл из Новой Уды в Балаганск с отмороженными ушами и носом, потому что в это время стояли лютые морозы, одет он был по-кавказски. Поэто­му бежать дальше не смог и вернулся в Новую Уду». То есть первая попытка побега оказалась неудачной.

Конечно, его план был несовершенен, и его непродуманность объяснялась не только горячностью и остротой желания обрести свободу после долгого пребывания в застенках, но и неопытностью. Сибирь была не похожа на землю его детства и юности; и прави­тельство не случайно сделало ее местом «захоронения» своих про­тивников. Непредвиденная задержка означала, что он упустил дра­гоценное время и это грозило арестом в дальнейшем пути. Поэто­му беглец вернулся в Новую Уду. Вернувшись, Иосиф Джугашвили, видимо, поселился в доме Митрофана Кунгурова.

Неудача не разочаровала и не «образумила» его. Иосиф не толь­ко пересматривает план побега, он имеет желание и волю к дейст­вию. Наступило 5 января 1904 года. На следующий день праздно­валось Крещение, и это обещало, что его исчезновение не будет об­наружено сразу. Но жизнь с ходу отмела такую «фору». Отсутствие ссыльного было замечено немедленно, и беглецу предстояла игра на равных условиях с его преследователями.

Уже утром 6 января уездному исправнику в Балаганск было со­общено о его побеге. А днем в 12.10 в жандармское управление Иркутска полетела телеграмма исправника Киренского: «Ново-удинское волостное правление донесло, что административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал. Приметы: 24 лет, 38 вершков, рябой, глаза карие, волосы голове, бороде — черные, движение ле­вой руки ограничено. Розыску приняты меры. Телеграфировано Красноярскому начальнику железнодорожной полиции». На сле­дующий день Иркутское жандармское управление информирова­ло о его побеге Департамент полиции.

У властей не могло быть сомнения, что поимка беглеца не со­ставит труда. Однако предпринятые поиски результатов не дали. Беглеца не удалось обнаружить ни сразу после исчезновения, ни схватить позже. Он затерялся среди кажущихся бесконечными хо­лодных российских верст. Сбившись с ног, агенты полиции напрас­но обшаривали вагоны поездов, уходящих в глубь России. И 5 мар­та 1904 года начальник Иркутского ГЖУ полковник Левицкий подписал розыскную ведомость, а через неполный месяц, 1 мая, его фамилия была включена в розыскной циркуляр полицейского Де­партамента.

Версию Аллилуева о двойном побеге подтверждает еще один документ. В 1947 году М. Кунгуров писал на имя Генералиссимуса Советского Союза: «В 1903 г., когда Вы были в ссылке, село Новая Уда Иркутской губернии Балаганского уезда, то в то время жили у меня на квартире. В 1904 году я увез Вас лично в село Жарково по направлению (к) станции Тырет(ь) Сибирской железной дороги, а когда стали спрашивать пристав и урядник, я им сказал, что увез Вас по направлению в г. Балаганск. За неправильное показание ме­ня посадили в каталажку и дали мне наказание — 10 ударов, лиши­ли меня всякого доверия по селу. Я вынужден был уехать из села Новая Уда на ст. Зима...»

Вероятно, это и способствовало успешности побега. А также то, что, добравшись до железной дороги, Иосиф Джугашвили выехал не на запад, как предполагали его преследователи, а на восток — в Иркутск. В «столице Сибири» он остановился на квартире «Колотова, раздобыл документы и только после этого пустился в обрат­ный путь на Кавказ».

Но пока «по высочайшему повелению» Иосиф Джугашвили со­вершал одиссею в замерзшую зимнюю Сибирь, на Кавказе про­изошли серьезные изменения. Многие из его товарищей оказались в царских застенках или выехали за пределы региона Школьный друг Иосифа Миха Давиташвили перебрался в заграничный Лейп­циг. Большие аресты политических состоялись в Тифлисе с 5 по 20 января. Н.К. Крупская сообщала в письме Л. Книпович: «На Кав­казе взято около 150 человек». Среди немногих знакомых, кото­рых Иосиф застал в Тифлисе, был Миха Бочоридзе. В эти же дни он встретился и с рабочим С.Я. Аллилуевым, значительно позднее, в 1918 году ставшим его тестем.

Дочь Сергея Аллилуева Александра пишет: «В Баку налаживали подпольную типографию. Тифлисские железнодорожники сдела­ли для типографии печатный станок. Шрифты тоже достали тиф­лисцы. Перевезти это имущество в Баку поручили отцу и В.А. Шелгунову... А накануне отец зашел к одному из товарищей. К Михе Бочаридзе, — в его квартире, в домике у Верийского моста, хранился шрифт. Бабе, родственница Бочеридзе, встретила отца. ...Худоща­вый молодой человек показался из соседней комнаты. Бледное ли­цо с резким изломом бровей, карие испытующе-внимательные глаза кажутся отцу знакомыми. «Познакомьтесь, — говорит Ба­бе. — Это Сосо...» Скупо и коротко Сосо рассказал о том, как из тюрьмы, где он просидел много месяцев, его выслали в Иркутскую губернию, в село Уда. Оттуда решил бежать, сначала не удалось...»

Добравшись до Кавказа и мгновенно оценив обстановку, Иосиф Джугашвили ясно осознал, что оставаться в Тифлисе сразу после побега было небезопасно и единственным приемлемым вариан­том в его положении было возвращение в Батум. «Мы получили письмо, — вспоминал рабочий Федор Гогоберидзе, — нам сообща­ли, что Сталину удалось сбежать из ссылки и что ему необходимы деньги на дорогу. Мы, все рабочие, с радостью собрали нужную сумму и отослали их, а через некоторое время Сталин приехал к нам».

Однако в Батум он приехал чужаком; люди, на которых он рас­считывал, оказались слабее, чем он предполагал, а его противники были настроены агрессивно. Верхушка батумских социал-демо­кратов приняла его не просто неприветливо, а враждебно, и сразу же по пятам за ним устремилось ожесточенное и озлобленное ни­чтожество.

После потрясших Батум два года назад волнений, ареста Иоси­фа Джугашвили и других организаторов выступлений рабочих жизнь здесь снова текла неторопливо, однообразно. Она была за­полнена мелкими дрязгами в среде городской интеллигенции, ос­паривающей друг у друга право первенства как в обывательских, так и в социал-демократических кругах. С мелкими кознями, ин­тригами, сплетнями, «передаваемыми вечером на ухо, чтобы утром об этом уже знал весь город».

Город воспринял его отстраненно, и неожиданно для себя он оказался в сложной, почти драматической ситуации. Первоначаль­но он нашел убежище в семье Натальи Киратава-Сихарулидзе, провожавшей его в ссылку. «На второй день, — вспоминала она, — Сосо дал знать комитету о своем приезде и желании продолжить работу». Однако комитет организации, во главе которого в этот пе­риод оказался меньшевик, некий И. Рамишвили, не только отверг его услуги, но и постановил вообще не допускать его к партийной работе.

Чем объяснялось такое решение? Почему верхушка батумских социалистов не приняла испытавшего заключение в тюрьме и бе­жавшего из ссылки товарища?

Холодный прием имел основания. Еще летом 1903 года, когда Иосиф Джугашвили томился в тюрьме, представители различных групп российского социал-демократического движения встрети­лись в Женеве. 30 июля в Брюсселе в отеле «Coq d'ог» открылся съезд, на котором присутствовали 43 делегата, представлявшие 51 голос. Бельгийская полиция вскоре обнаружила место проведения съезда, и его пришлось перенести в Лондон. На этом съезде, в ходе которого состоялись 24 заседания, произошло историческое раз­межевание социал-демократов на два обособленных мировоззрен­ческих течения, получивших названия большевизма и меньшевиз­ма. Лидером первого стал Ленин, второе возглавил Мартов.

Наиболее острая дискуссия развернулась по вопросу о членстве в партии. Суть разногласий заключалась в том, должен ли член пар­тии активно работать в организации, выполнять ее решения и под­чиняться дисциплине, или же можно, не принимая особых обяза­тельств, ограничиться лишь «сочувствием» и материальной под­держкой движения. Этот, казалось бы, формальный вопрос имел принципиальное значение, и хотя на этом съезде Ленин не добился утверждения своего предложения, в состав руководящего партий­ного органа — газеты «Искра» большинством голосов были выбра­ны его сторонники.

Недовольный таким оборотом событий Троцкий обвинил Ле­нина в «якобинстве, деспотизме и терроризме», заявив, что он хо­чет превратить Центральный комитет в «комитет общественной безопасности», где будет играть роль Робеспьера. Ту часть интелли­генции, которая примкнула к меньшевизму, с ее мещанскими и филистерскими настроениями, с почти природным животным эгоизмом и трусостью, пугала решительность коллективного объе­динения в борьбе с самодержавием, требующая индивидуальной самоотреченности. И Грузия, в которой всегда были сильны нацио­налистические тенденции, не случайно превратилась впоследствии в «оплот меньшевизма».

Иосиф Джугашвили был прирожденный большевик. Он не скрывал непримиримого отношения к меньшевизму. Еще нахо­дясь в тюрьме, он вел острую полемику с социалистами-аграрника­ми и противниками «Искры». Эта полемика была столь сильна, что ее отголоски просочились на волю и, как уже указывалось, даже у жандармского управления создали впечатление его пребывания на свободе, «под надзором полиции».

Направляя очередной доклад в Департамент полиции 29 янва­ря 1903 года, ротмистр В. Лавров перечислял ряд местных социал-демократов и сообщал: «Через перечисленных лиц между прочим выяснилось, что в Батуме во главе организации находится состоя­щий под особым надзором полиции Иосиф Джугашвили, деспо­тизм Джугашвили многих, наконец, возмутил, и в организации произошел раскол, ввиду чего в текущем месяце в г. Батум ездил со­стоящий под особым надзором Джибладзе, коему удалось прими­рить враждующих и уладить недоразумения».

Повторим, что информация Лаврова о пребывании Иосифа Джугашвили на свободе не соответствовала действительности. К моменту его доклада, направляемого в Петербург, заканчивался десятый месяц тюремного заключения руководителя батумских рабочих, но противоречия в среде социал-демократов действитель­но имели место. В этом информаторы Лаврова не ошибались, и по­зиция Иосифа Джугашвили была известна его противникам.

И теперь его неожиданное появление в Батуме вызвало в рядах меньшевиков панику. Необыкновенная энергия, сила воли и та­лант организатора Джугашвили неизбежно должны были вызвать раскол и вырвать из-под влияния комитета активную часть рабо­чих, оставив «националов» у разбитого корыта. Первым травлю идейного противника начал лично меньшевик И. Рамишвили, воз­главлявший в этот период Батумский комитет РСДРП.

Впрочем, Рамишвили защищал не только мировоззрение мень­шевизма. Появление в городе Джугашвили потенциально угрожа­ло самому Рамишвили, предопределяя неизбежное низвержение его с роли лидера и руководителя комитета. Поэтому агрессивно, не считаясь со средствами, он начинает избавляться от опасного «конкурента».

Травлю революционера, бежавшего из ссылки, Рамишвили ве­дет примитивно, но с усердием скандальной бабы, — почти не мас­кируя завистливой личной неприязни. «Меня, — вспоминала Н. Киртадзе-Сихарулидзе, — Рамишвили вызвал в комитет и стал кричать: «У тебя остановился Джугашвили?» — «Да», — отвечаю. «Должна прогнать из дома, в противном случае исключим тебя из наших рядов».

Когда Н. Сихарулидзе сообщила о своем разговоре с формаль­ным главой комитета, Иосиф Джугашвили ушел с ее квартиры. Он обратился к Владимиру Джибути, но тот считал, что его жилье на­ходится в поле зрения полиции, и устроил его у Трифона Джибладзе на Тифлисской улице. Здесь он тоже задержался недолго и вско­ре перешел к помощнику врача Дмитрию Джибути, а затем к его брату С. Джибути.

Рамишвили не стесняется в выборе средств; он суетливо снует по городу, устраивая разносы рабочим, укрывавшим скрывающе­гося от охранки бежавшего ссыльного. Позднее С. Джибути вспо­минал: «И. Рамишвили три раза приходил ко мне и требовал, чтобы я не укрывал тов. Сосо». Это была кочевая жизнь. За неполный ме­сяц пребывания в городе он сменил как минимум восемь квартир.

Словно подчеркивая свое ничтожество, Рамишвили начал рас­пускать слухи, порочащие Иосифа. То был подлый прием. «Чтобы оправдать перед рабочими такое отношение к Сталину, — писал позже Ф. Махарадзе, — по наущению Рамишвили пустили самые нелепые и вместе с тем возмутительные слухи про него».

Странно, но, приняв эту информацию на веру, даже трезвомыс­лящие исследователи не озадачились закономерными вопросами. А только ли корыстолюбивыми целями руководствовался меньше­вик Рамишвили? Не скрыта ли за его агрессивностью другая при­чина преследования Иосифа Джугашвили?

Попытаемся осмыслить факты и вернемся назад, к 5 апреля 1902 года. При этом напомним, что, когда после собрания рабочих, на квартире Джариспана Дарахвелидзе были арестованы Джуга­швили и Канделаки, среди задержанных оказался и гимназист Ва­но Рамишвили. Племянник Исидора Рамишвили, освобожденный на следующий день. Возможно, у полиции не было претензий к гимназисту, но в том, что производившие арест полицейские знали о месте, где скрывался Иосиф Джугашвили, не может быть сомне­ний. Как и в том, что он был очень осторожен. И о его роли в батум­ских событиях знали немногие.

Конечно, явившись для ареста Джугашвили, полицейские дей­ствовали не по интуитивному озарению. Тогда кто же навел поли­цию на след революционера? Кто предал его? Закономерно пред­положить, что это сделал именно Исидор Рамишвили, узнавший о месте пребывания Джугашвили от своего племянника. Совершив предательство, теперь после возвращения Джугашвили Рамишви­ли боялся разоблачения. Страх возмездия жег его, и, бросив все де­ла, провокатор, подобно вору, на котором горит шапка, распро­странял инсинуации.

И стремившийся скрыть факт своего предательства, Рамишви­ли добился своей цели. Оказавшись в фактической изоляции, без средств к существованию, под постоянной угрозой быть обнару­женным полицией, Иосиф Джугашвили осознал дальнейшую бес­смысленность и опасность пребывания в Батуме. Несколько дней он скрывается у Косты Осепашвили, а затем тот перевел его в дом Николая Габуния, но и здесь его начинала выслеживать уже поли­ция. Это тоже не могло быть случайностью. Видимо, Рамишвили снова донес о его присутствии в Батуме.

Беглец стал окружаться со всех сторон. Его скитание не могло продолжаться дальше. Круг мог замкнуться, и он был вынужден снова обратиться к Наталье Сихарулидзе. На этот раз речь шла уже не об убежище; его просьба касалась помощи для отъезда в Тифлис. Разрыв с батумскими меньшевиками заставлял его покинуть го­род. Он оказался совершенно без денег. Положение было почти трагическим. Для отъезда ему требовалось всего полтора рубля, но когда Н. Сихарулидзе обратилась с такой просьбой к Владимиру Джибладзе, то получила отказ.

Уехать из неприветливо принявшего его города ему удалось лишь с помощью мрка Веры Ломджария-Джавахидзе. «В 1904 г., — вспоминала она, — он бежал из ссылки. У нас товарищ Сталин по­явился в солдатской одежде... две недели до отъезда в Тбилиси пря­тался на нашей квартире». Ермиле Джавахидзе свел его со своим знакомым, кондуктором И. Михвидабладзе, который свидетельст­вовал: «Я видел тов. Сталина у Григория Джибладзе в Безымянном переулке... После совещания я надел на него железнодорожную форму и привез в Тифлис». Но при его безденежье пребывание в Тифлисе тоже было невозможным, и он направился дальше — в Го­ри, где нашел убежище у своего дяди Глаха Геладзе.

Враждебный, почти истерический прием, который он встретил в Батуме, был для Иосифа Джугашвили совершенной неожиданно­стью. У него появилось время для обдумывания ситуации, в кото­рой он оказался. Она была далеко не простой. Он полтора года про­вел в тюрьме, длительное время находясь в одиночной камере. Вы­сланный в сибирскую глушь, почти «на край света», он практиче­ски без подготовки, лютой зимой предпринимает отчаянный по­бег. Преодолев множество препятствий и опасностей, он возвра­тился на родину, надеясь встретить товарищескую солидарность, но вместо поддержки наталкивается на откровенную неприязнь и интриганство озлобленных провинциалов.

Наступил момент подвести итоги. За спиной пять лет борьбы, потребовавшей почти полной самоотреченности, полной самоот­дачи; пять лет усилий и страданий в атмосфере постоянного риска. Балансирования на острой грани, по одну сторону которой органи­зация забастовок, агитации, дискуссий, а по другую — неустроен­ность быта, постоянная смена квартир и явок, изматывающее на­пряжение от опасения слежки, никогда не исчезающая угроза аре­ста и новых тюремных застенков.

Итогом этих усилий стало своеобразное «отречение» от него бывших мнимых соратников по партии. Амбиции, заблуждения и откровенное предательство батумских интеллигентов — его поли­тических противников, возомнивших себя «революционерами», людей, играющих в революцию и не понимавших законов револю­ции, обернулись местнической травлей, попыткой его отлучения от участия в дальнейшей борьбе.

Что это, если не поражение? Не неудача? Что он может пред­принять в этих условиях? Он не первый, кто получил удар в спину. Кто столкнулся с непониманием и предательством, самодоволь­ным торжеством заурядностей. Великие революции, потрясавшие историю человечества, приняли на свой алтарь множество жертв — людских судеб, жизней, часто оборачиваясь не только разочарова­нием в идеалах, но и немым воплем утерянных голов. В этом были неизбежная закономерность и логика борьбы.

Но он уже приобрел знания и опыт, утвердившиеся убеждения. Его желание быть на стороне революции, на острие борьбы, готов­ность идти на жертвы и самоотречение ради счастья народа не слу­чайное увлечение, не иллюзии романтизма. Он осознанно избрал свой путь и пройдет его до конца — неукротимо.

Он не упал духом. Он вышел из батумского конфликта не слом­ленным, а еще более закаленным Но мышиная возня меньшевика Рамишвили стала своеобразным тупиком, заставившим его искать другие пути работы в подполье. Главным уроком, извлеченным им из происшедшего, стало усиление действенности и непреклонно­сти в своих позициях по достижению намечаемых целей. Вместе с тем провинциальные меньшевики, устроившие Иосифу Джуга­швили своеобразный бойкот, невольно оказали услугу своему по­литическому противнику. Вынужденно отстраненный от активной работы сразу после побега, он избежал опасности новой утраты свободы.

С другой стороны, конфликт с меньшевиками Батума ускорил

восхождение Иосифа на новую ступень его революционной дея­тельности. Он решил обратиться в высшую инстанцию, руководив­шую всем механизмом подпольной работы. Иосиф Джугашвили находился в тюрьме, когда в 1903 году состоялся первый съезд со­циал-демократов Кавказа, принявший решение об организации Кавказского союза РСДРП, руководящим органом которого стал Союзный комитет. Старшим по возрасту и партийному стажу в комитете был М.Г. Цхакая.

Правда, и теперь проблемы молодого революционера реши­лись не сразу. «В 1904 г., во время Русско-японской войны, — писал Миха Цхакая, — один из моих старых знакомых товарищей (по кружку, где я занимался), незабвенный т. Ростом (Арчил Долидзе), написал мне конспиративное письмо в мое тогдашнее глубокое подполье... В письме он мне сообщал, что вот уже чуть не несколько месяцев и в Батуме, и здесь, в Тифлисе, разыскивает меня и хочет во что бы то ни стало лично видеться сбежавший из Сибири т. Сосо, он же Коба (Джугашвили). Я назначил место и время свидания».

Описывая эту встречу, М. Цхакая вспоминал и ее подробности: «Он мне рассказал тогда всю свою эпопею работы и борьбы в Тиф­лисе, Батуме и в тюрьмах, а равно подробно остановился на удач­ной попытке побега с места ссылки, затем рассказал о своем пре­бывании в Батуме, где надеялся найти старых знакомых работни­ков и вместо этого столкнулся с будущими меньшевиками (Рамишвили, Чхиквишвили, Хомерики и К°) <...> И, наконец, за­явил о своем решении начать сверху, с Кавказского союзного ко­митета (тогдашний краевой комитет партии), для будущей более продуктивной конспиративной работы. Вот почему он хотел ви­деть меня. <...>. И не ошибся. Я ему посоветовал немного отдох­нуть в Тифлисе и за это время познакомиться с нелегальной лите­ратурой, новой литературой о 2-м съезде партии и пр. <...> для об­легчения ему занятия я познакомил его с двумя товарищами — Ниной Аладжаловой и Датушем Шавердовым... и попросил их ока­зать ему всяческое содействие».

Вместе с тем находящийся в «глубоком подполье» член Союз­ного комитета не спешит с проявлением доверия молодому нелега­лу, и возможно, что в отношении его проводилась негласная про­верка. Условия подпольной деятельности не располагали к беспеч­ному благодушию. «На одном из следующих свиданий, — продол­жал Цхакая, — познакомил его с характером принятых 2-м съездом программы и устава, а равно с произошедшим расколом

партии на меньшинство и большинство <...> Я его попросил напи­сать свое credo... Он это сделал через несколько дней. Я посоветовал ему <...> написать статью, хотя бы по параграфу 9 программы пар­тии по национальному вопросу... Через месяц он принес довольно объемистую тетрадь <...> через другой месяц я отправил т. Сосо в Кутаисский район в Имеретино-Мингрельский комитет».

Его своеобразный отпуск не прошел бессмысленно. Написан­ная им в это время статья, опубликованная в 1904 году на страни­цах газеты «Борьба пролетариата», сразу же привлекла внимание Ленина. Впоследствии новое обращение к этой теме закрепит за ним характеристику специалиста по национальному вопросу. Это произойдет значительно позже, а лето 1904 года ознаменовало для Иосифа новый период революционной деятельности.

Участник большевистского подполья в Грузии, сын майора ар­мейской пехоты, Сергей Иванович Кавтарадзе вспоминал, что Иосиф Джугашвили появился в Кутаиси в конце июня как представитель Кавказского союзного комитета. С этого времени его постоянной партийной кличкой на долгое время стало имя «Коба», что означа­ло «неукротимый».

Политическая линия Кобы была подчинена главной цели: при­ближению революции. Как профессиональный солдат революции, он уже прочно усвоил ее законы — действенность, неукротимость, активность в мобилизации сил партии. Свою деятельность в Ку­таиси он начал с реорганизации руководства. В новый состав Коми­тета РСДРП вошли Иосиф Джугашвили, Сергей Кавтарадзе, Н. Карцивладзе, Б. Бибинейшвили, С. Киладзе, Александр Цуклидзе и Михаил Окуджава. Практическая деятельность нового актива организации началась с создания типографии, разместившейся в доме Васо Гогиладзе, где она находилась до февраля 1906 г.

Активность нового руководителя быстро дала результаты. Член Имеретино-мингрельского комитета Б. Бибинейшвили свидетель­ствовал, что когда «для руководства работой к нам приехал това­рищ Сталин», то во второй половине 1904 года началась организа­ционная работа по деревням, и вскоре «вся Кутаисская губерния покрылась революционными нелегальными организациями».

Однако нелегальная деятельность для ее участников была по­добна пребыванию на войне и неизбежно была сопряжена с опас­ностью. Летом 1904 года власти активизировали репрессии против подпольщиков, прокатившиеся волной массовых арестов. И уже вскоре Джугашвили поднялся еще на одну ступень в партийной иерархии. Он стал членом высшего партийного органа — Кавказ­ского союзного комитета.

«После одного из моих подпольных объездов России (Баку, Смоленск, Орел — места тогдашних общепартийных центров), — вспоминал Миха Цхакая, — вернувшись в Тифлис, я оказался един­ственным (оставшимся) членом краевого комитета, — все члены комитета оказались за решеткой. Тогда я один кооптировал немед­ленно моих близких соратников, которым доверял <...> В числе них были т. Коба и т. Каменев».

Конечно, новое положение в руководстве партией создавало новые опасности и для Джугашвили. Они были неизбежным след­ствием его образа жизни. Впрочем, с момента вступления его на путь борьбы с самодержавием охота за ним не прекращалась. В на­чале августа 1904 года при посещении Тифлиса он тоже чуть не оказался арестованным. Г. Бередзеношвили, поселившийся в тот период на Михайловском проспекте, вспоминал, что в квартиру напротив, где жил Иосиф Джугашвили, «нагрянули жандармы и, не застав его, оставили в комнате засаду. Казалось, что арест был не­избежен».

Однако заметившие жандармов соседи дали ему «предупреж­дающий знак», и при возвращении домой он вовремя повернул об­ратно, сумев ускользнуть от преследования. После этого случая Н. Аладжанова отвела его на Авчальскую улицу, 29, в дом к учителю Ашоту Туманяну. То, что ему удалось избежать ареста, не было просто везением, случайной удачей. Скорее это было закономерно­стью. Он знал правила борьбы и никогда не пренебрегал преду­смотрительностью и осторожностью.

Наступил новый этап участия в революционном движении Иоси­фа Джугашвили. С этого момента до осени 1905 года он пребывает в постоянных разъездах, отдаваясь делу с энергией, энтузиазмом и деловитостью действующего политика-организатора. Представляя высшее руководство партии, он не тяготится ни рутиной кропот­ливой работы, ни тяжестью нелегальной жизни. Человек сильного характера, он обладал способностью принятия мгновенных реше­ний, от которых часто зависели как успех дела, так и судьбы това­рищей. И политическая борьба была для него не способом самолю­бования, не оторванными от жизни упражнениями праздного ума самоуверенного интеллигента, а самой жизнью. Без таких дейст­вующих в подполье революционеров, деловых политиков не было бы самой партии.

В отличие от него для эмигрантских лидеров революционность являлась созерцательным процессом, наблюдаемыми со стороны явлениями, не пережитыми на собственном опыте. Их личный контакт с пролетарской средой в лучшем случае сводился лишь к связям «с рабочей элитой, приобщавшейся к социализму». Только «по книгам они были знакомы с теми инертными, отсталыми, пол­ными подозрительности народными массами, разбившими наде­жды народников, когда в 1870—1880 гг., переполненные идеала­ми, они отправились в народ». Характерно высокомерное, но по су­ществу недалекое по уму признание, сделанное, по выражению Лиона Фейхтвангера, «сварливым доктринером» Троцким:

«Мне был ненавистен скучный практицизм, само бесстыдное низкопоклонство перед этим явлением. Главное не факты, а суть. Чем бы я ни занимался, я мог продвигаться и действовать только тогда, когда видел, что ухватил основную нить. Решительность в осуществлении социальной революции, что постоянно являлось смыслом всего моего существа, выросла во мне из духовного не­приятия всякого увлечения тривиальностью, вызывающего праг­матизма, всего того, что не оформлено идеологически и не обосно­вано теоретически».

Если «расшифровать» это отдающее демагогией и нарциссиз­мом рассуждение Лейбы Бронштейна, мнившего себя теоретиком марксизма, то он констатирует, что «увлекся» революцией лишь потому, что не хотел утруждать себя практическим делом, казав­шимся ему обыденным и скучным занятием. До тою времени, по­ка к нему не приходило созерцательное «озарение», он просто без­дельничал. Закономерно, что с подобной обломовской философией он оказался впоследствии политическим банкротом, не пригод­ным к реальным действиям.

Деятельный ум Иосифа Джугашвили не боялся никакой рабо­ты, он стал организатором политических и практических процес­сов. Упорная работа стала стилем его существования, образом его жизни. И «нужны были непомерная вера и надежда, страсть, це­лый спектр страстей», чтобы вести такую полную опасности жизнь революционера. Жизнь в условиях глубокого подполья, повышен­ной конспирации, когда твое имя не известно даже близким сорат­никам; постоянно ощущая необходимость контролировать каж­дый свой шаг, регулярно остерегаясь возможной слежки.

Он стал руководителем закавказского комитета большевиков и редактором нелегальной газеты «Борьба пролетариата». Издавав­шаяся в тысячах экземпляров, эта газета наводнила весь Кавказ. Она появлялась на фабриках и заводах и даже в канцеляриях пра­вительственных учреждений. Энергия Кобы казалась беспредель­ной: он разрабатывал планы, «он вербовал кадры бойцов, он начал доставать оружие, он мечтал о всеобщем восстании на Кавказе...». Результатом его усилий стало появление многочисленных неле­гальных организаций, покрывших во второй половине 1904 года всю губернию.

Теперь образ жизни Джугашвили приобрел разъездной харак­тер. 7 сентября он приехал в Баку, где участвовал в заседании Кав­казского союзного комитета, а оттуда направился в Кутаисский район. Он выезжает в Батум, Чиатуры, Кутаис, Тифлис, в деревни Западной Грузии, создавая новые социал-демократические орга­низации и укрепляя старые. Ею поездки сопровождаются остры­ми полемическими дискуссиями с меньшевиками, националиста­ми и анархистами.

Для создания социал-демократических организаций в сентяб­ре он выехал в селение Джихаши, около двух недель провел в Хони. Затем посетил Кобулети. Здесь он снова чуть не оказался в руках жандармов. Накануне его приезда был убит местный житель, и поднятая на ноги местная полиция усиленно разыскивала пре­ступника. О том, что планируемое собрание пришлось отменить, он узнал уже на месте. Был чуть пасмурный, но мягкий и теплый день. Поскольку до отъезда оставалось много времени, он вместе с товарищем отправился к морю. Присутствие на пустынном берегу двух незнакомых людей привлекло внимание пограничников. «Так как мы, — вспоминал Мшвидабладзе, — не были похожи на мест­ных жителей, то один из патрулей арестовал нас и повел в местечко Цихисдзири к своему начальству». Правда, вскоре задержанных отпустили. Им удалось убедить пограничную стражу, что они приехали к морю лишь на рыбалку.

Размежевание в социал-демократическом движении, проис­шедшее на втором съезде, вызвало острую внутрипартийную борь­бу. Объясняя содержание возникших разногласий, в апреле 1904 года Ленин написал книгу «Шаг вперед, два шага назад». Эта рабо­та вызвала живейший отклик у Иосифа Джугашвили; она отвечала его собственным убеждениям и практическим выводам. Ленин­ские мысли подтвердили и ею мнение о необходимости создания боевой массовой организации, на что он сам постоянно направля­ет свои усилия.

Развивая эти выводы в статье «Класс пролетариата и партия пролетариата», опубликованной 1 января 1905 г., он пишет: «Пар­тия, которая поставила своей целью руководить борющимся пролетариатом, должна представлять не случайное скопление одиночек, а сплоченную централизованную организацию... До се­годняшнего дня наша партия была похожа на гостеприимную патриархальную семью, которая готова принять всех сочувст­вующих. Но после того как наша партия превратилась в центра­лизованную организацию, она сбросила с себя патриархальный облик и полностью уподобилась крепости, двери которой от­крываются лишь для достойных».

Конечно, мотивы, которыми руководствовались люди, вступав­шие в ряды социал-демократов, были различными. И после приня­тия программы партии для ликвидации разброда требовалась вы­работка новой тактики революционных действий. Летом 1904 го­да в Швейцарии, под Женевой, состоялась конференция с участием 22 представителей российских организаций, присоеди­нившихся к Ленину и подписавших воззвание о необходимости созыва нового партийного съезда. К этому времени руководство со­циал-демократическим ЦК и газетой «Искра» оказалось в руках меньшевиков, и поэтому другим итогом конференции стало созда­ние большевистской газеты «Вперед». Боясь утраты приобретен­ных позиций, меньшевики заявили о «несвоевременности» созыва съезда, выступив об этом в печати.

Во второй половине 1904 года вокруг этого вопроса завязалась острая фракционная борьба. Она распространилась и на Россию. ЦК РСДРП направил на Кавказ своего представителя И. Дубро-винского, который убедил Совет Кавказского союза, Тифлисский и Имеретино-мингрельский комитеты в необходимости поддер­жать меньшевистский ЦК.

Но приезд на Кавказ Землячки и Зеликсон, информировавших о позиции большевиков, привел к пересмотру этого решения. Под влиянием Джугашвили первым это сделал Имеретино-мингрель­ский комитет, высказавшийся за проведение съезда

Критикуя позицию лидера меньшевиков Плеханова, в конце сентября Иосиф пишет из Кутаиса своему товарищу Михе Давита­швили, находившемуся в Лейпциге: «Здесь был один из ваших кра­ев, взял с собой резолюцию Кавказского комитета в пользу экс­тренного съезда Напрасно ты смотришь на дело безнадежно, коле­бался только Кутаисский комитет, но мне удалось убедить их». Это письмо попало к Ленину, и, по существу, с него состоялось первое заочное знакомство двух вождей российского пролетариата.

В октябре Иосиф Джугашвили вернулся в Тифлис. Он остано­вился на квартире Артема Торзова, где его постоянно навещают товарищи. Среди них Миха Бочаридзе; здесь его нашел и бежав­ший из батумской тюрьмы Тер-Петросян (Камо).

Он ведет затворническую, почти монашескую, но полную опас­ностей жизнь подпольного нелегала, в которой нет места даже ма­леньким безмятежным развлечениям. Он занят лишь делом, и это дело, требующее полной самоотдачи и альтруистического самоот­вержения, составляет главное существо его интересов, заполняет внутренний духовный и психологический мир, его мысли. Это жизнь аскета. Полная внутренних страстей и человеческих эмо­ций, противоречий и идейных столкновений, сегодняшних такти­ческих удач и веры в достижение далеко идущих целей, являлась отражением его убеждений.

Мир таких «людей, так рьяно отвергавших настоящее, так жив­ших будущим, большинству из нас вообразить невозможно. Нуж­ны были непомерная вера и надежда, страсть, целый спектр стра­стей, делавших их революционерами, чтобы вести такую жизнь», — отмечает Чарльз П. Сноу. Его уделом была «подлинная революция, ставшая его профессией, его ремеслом». В своей книге «Вереница лиц», описывая дореволюционный период деятельности Иосифа Джугашвили, Сноу делает тонкое аналитическое замечание: «Ста­лин работал не просто в подполье, но в подполье подполья».

Сравнивая его жизнь с образом бытия революционеров, нахо­дившихся в эмиграции в Западной Европе и вынашивающих «идеи», Ч.П. Сноу калейдоскопически подчеркивает: «Жизнь Ста­лина, как и других оставшихся в России практиков, была куда суро­вее. Глубокое подполье... Стачки. Распространение литературы. На­леты. — Хлеб насущный кануна революции. Агенты-провокаторы. Тюрьмы. Побеги из тюрьмы. Сибирь».

Из заключения и первой ссылки Иосиф Джугашвили вернулся уже сложившимся полемистом Он умеет находить слабые места в аргументации оппонентов и, обнажив их, разрушать шаткие по­строения убийственным огнем логики и залпами иронии. Большая часть таких споров касалась искажений марксизма. Это требовало с его стороны как глубокого изучения самих работ Маркса и Эн­гельса, так и аналитического увязывания теоретических положе­ний с современными событиями.

К этому времени он приобрел прочные навыки ведения поли­тических диспутов. Он мгновенно находит слабые места в логиче­ских построениях оппонентов и наносит разящие удары, разору­жая их. Его устные и публицистические заключения аргументиро­ваны, резки и часто язвительно насмешливы. Отстаивая в спорах с меньшевиками необходимость превращения партии в боевую ор­ганизацию, способную возглавить грядущую революцию, он пи­шет в своей статье: «Плеханов... знает, что даже если из «Отче наш» вырвать одну фразу и толковать ее оторвано, то автор ее, пожалуй, может даже угодить на виселицу за богоотступничество».

Удерживая в полемике большевистские позиции, он резок, яз­вителен и не стесняется уличить оппонента в глупости, трусости или лживости. В одной из статей, перечислив восемь утверждений своего противника и сопроводив их резкой отповедью: «ложь пер­вая», «ложь вторая» и т.д., Иосиф Джугашвили ниспровергающе заключает: «Я не касаюсь мелкой лжи, которой так щедро автор приправил брошюру». Эти страстные споры, которые социал-де­мократы вели в ту пору на страницах нелегальной прессы и пар­тийных встречах, не были праздным времяпрепровождением. Вред и опасность идейного ренегатства в марксистском движении убедительно подтвердились ходом истории, перечеркнувшим за­воевания народа и поставившим его в конце XX века перед необхо­димостью начинать все сначала.

Оставаясь членом Имеретино-Мингрельского комитета, И. Джу­гашвили вошел в состав Кавказского союзного комитета РСДРП; это изменило характер его партийных обязанностей и выполняе­мых задач. До осени 1905 года он регулярно уезжает из Тифлиса, посещая Баку, Владикавказ, Батум, Кутаис, Гори, Диди Джихаиши, Кобулети, Перевеси, Хони, Чиатуры и другие пункты. В его функ­ции входит: координация действий и контроль организаций на местах; осуществление особо конспиративных контактов между их руководителями; мобилизация и распределение денежных средств.

Это дает ему возможность установить не только деловые, но и дружеские связи в среде революционного актива. Одновременно такая деятельность требует от него и приобретения связей в «око­лопартийных» слоях общества, оказывающих подполью финансо­вую и общественную поддержку. Но есть и еще одна, секретная сторона его работы, требующая повышенной конспирации и со­ставляющая особую тайну подполья.

Уже на III съезде Кавказского союза РСДРП весной 1904 года была создана Комиссия для разработки проекта об организации вооружения. Принятое решение обязывало, «чтобы каждая орга­низация отчисляла известный процент на дело вооружения». Пер­воначально это решение предполагало создание боевых отрядов для охраны демонстраций и митингов. Комиссия представила свои предложения ЦК РСДРП, где эта идея получила поддержку и была признана неотложной. Без «вооружения ядра» вообще не реко­мендовалось устраивать демонстрации. Таким образом, именно Кавказский союз РСДРП стал инициатором перехода к вооружен­ной борьбе с самодержавием.

Летом 1904 года на Кавказе стали создаваться первые боевые дружины. Наиболее активной в этом отношении была Имеретино-Мингрельская организация, опиравшаяся на чиатурских рабо­чих. Однако руководивший ею Иосиф Джугашвили направил свои усилия не только на распространение «кутаисского опыта», но и на организацию при Кавказском союзе особого «бюро вооружения».

Он не считал, что оружием пролетариата может быть только «булыжник». «Комитетами — Батумским, Гурийскими и Имеретино-мингрельским, — отмечалось весной 1905 года на III съезде РСДРП, — единогласно (была) принята резолюция, по которой ор­ганизация бюро вооружения поручается Союзному комитету...» К весне 1905 года боевые дружины были созданы и в других губер­ниях Кавказа. Революция вооружалась.

Одной из текущих задач, занимавших его в середине осени 1904 г., была подготовка к партийной конференции Кавказского союза РСДРП. Она прошла в конце ноября в Тифлисе, в столярной мастерской М. Чодрашвили, при присутствии двенадцати предста­вителей низовых организаций. Круг рассматриваемых вопросов был обширен. Но в широком перечне злободневных вопросов осо­бую важность заняло «отношение к созыву III съезда РСДРП и так называемой земской кампании». Одним из итогов конференции стало образование специального органа — Кавказского бюро, пе­ред которым была поставлена задача «принять все необходимые меры... по подготовке партийного съезда». В состав этого бюро во­шел и Джугашвили.

Конференция завершилась 29 ноября. После разъезда ее участ­ников Джугашвили отправился в Чиатуры. Остановившись в доме марганцепромышленника Бартоломе Кеклидзе, он пробыл в горо­де два дня. Затем срочно направился в Баку. Конечно, любая поли­тическая борьба требует не только идей, но и денег. Для издания газет и книг, брошюр и листовок, организации тайных типографий и содержания партийных функционеров.

Необходимые денежные средства революционеры получали как внутри страны, так и за ее пределами, и почти хрестоматийный Савва Морозов был далеко не единственным предпринимателем, тайно помогавшим политической оппозиции. Таких людей были многие сотни, тысячи, включая и промышленников. Братья Кеклидзе — Бартоломе, Георгий и Датико — находились в их числе; но, помогая партии материально, они сами входили в состав больше­вистской организации и принимали непосредственное участие в революционном движении.

Поспешность отъезда Джугашвили в Баку объяснялась сложив­шейся там взрывчатой ситуацией. 5 декабря 1904 года в городе спонтанно началась забастовка некоторых нефтяных предпри­ятий. Инициатором ее стала группа рабочих, возглавляемых брать­ями Шендриковыми. Однако Бакинский комитет РСДРП считал эту стачку преждевременной. Для обсуждения этого вопроса был собран митинг, где в качестве представителя центра присутствовал Иосиф Джугашвили. Появившаяся во время митинга полиция арестовала некоторых его участников. В ответ на репрессии через несколько дней состоялся новый митинг, принявший решение не только о поддержке начавшейся забастовки, но и о превращении ее во всеобщую.

Баку занимал важное место в деятельности Иосифа Джугашви­ли. К началу XX века Баку становится крупнейшим городом Закав­казья и одним из мощнейших промышленных центров России. Иосиф Джугашвили находился в Баку в июне, ноябре, декабре. Его пребывание здесь было связано с активными действиями бакин­ского пролетариата. Баснословная прибыль нефтепромышленни­ков и низкооплачиваемый тяжелый труд рабочих создавали резкие социальные контрасты, и трудящиеся охотно откликались на со­циалистическую агитацию.

Протест пролетариев Баку обретал размах. Ранним утром 13 декабря остановился завод Каспийско-Черноморского общест­ва, затем стачка перекинулась на предприятия Нобеля и Манташе­ва, и к 18 декабря она распространилась на все промыслы. Власти ввели в Баку войска, но митинги и демонстрации не прекращались. Как представитель центра, Иосиф Джугашвили принял деятельное участие в организации массового протеста

Помимо требований введения 8-часового рабочего дня, отмены сверхурочных работ и штрафов, улучшения жилищных условий, бастующие выдвинули требования о предоставлении одного вы­ходного (воскресенье) дня в неделю. Плюс прекращение работ на­кануне праздничных и воскресных дней на два часа раньше; уста­новление гарантируемого минимума заработной платы различ­ным категориям рабочих; выплаты заработанного не реже двух раз в месяц и т.д.

Вмешательство в ход событий полиции, предпринявшей через десять дней после начала забастовки репрессии и аресты, не при­несло властям желаемых результатов. Хозяева предприятий были вынуждены вступить в переговоры со стачечным комитетом. И 30 декабря, впервые в России, был заключен коллективный до­говор между рабочими и предпринимателями.

Договором был установлен 9-часовой рабочий день для днев­ных смен, 8-часовой — для ночных и буровых партий. Ежедневная зарплата увеличена с 80 копеек до одного рубля с лишним; введен 4-дневный ежемесячный оплачиваемый отдых. Стачка закончи­лась только 3 января 1905 года победой бастующих.

Спустя пять лет Иосиф Джугашвили напишет «Это была дей­ствительно победа бедняков пролетариев над богачами капитали­стами, победа, положившая начало «новым порядкам» в нефтяной промышленности... Установился известный порядок, известная «конституция», в силу которой мы получили возможность выра­зить свою волю через своих делегатов, сообща устанавливать с ни­ми взаимоотношения». Это была победа, которая имела огромное значение для всего пролетариата России. Бакинская стачка стала «как бы предгрозовой молнией накануне великой революционной бури».

В период стачки Иосиф Джугашвили находится в центре собы­тий. Он постоянно встречается с членами забастовочного комитета и с пребывавшим здесь представителем ЦК РСДРП Носковым, но периодически он выезжает в Тифлис, где тоже назревали важные события.

В августе 1904 года новым российским министром внутренних дел стал князь Святополк-Мирский. Его кратковременное присут­ствие на верхних этажах власти, получившее название «либераль­ной весны», позволило интеллигенции выступить с предложением о проведении реформ. Начало этому процессу положил банкет, со­стоявшийся 20 ноября в Петербурге в доме Павловой, где была принята либеральная петиция. Последовавшая за этим «банкетная петиционная кампания» охватила более 30 городов России и выли­лась в проведение по стране свыше 120 собраний.

В начале декабря такое собрание состоялось и в Тифлисе. 20-го числа в городе прошел многолюдный митинг, а на 31 декабря в зда­нии Артистического общества был назначен банкет. Вход для уча­стников банкета был разрешен только по пригласительным биле­там, но в последнюю минуту один из организаторов мероприятия распорядился открыть доступ всем желающим. Их оказалось мно­го. Концертный зал общества не мог вместить всех; люди стояли в проходах и примыкавших к залу коридорах.

Сидячие ряды заняли местная либеральная буржуазия и «цвет» тифлисской интеллигенции, демонстрирующие апофеоз своей «политической зрелости». Рабочие-железнодорожники сгруппи­ровались вокруг Петра Монтина и Иосифа Джугашвили. Подго­товленная и заранее розданная «чистой» публике петиция с либе­ральными требованиями не оставляла сомнений в итогах собра­ния. Огласив петицию, председатель собрания сразу объявил, что ораторы не должны выходить за рамки ее содержания. Это вызва­ло протест. Но, прочитав резолюцию, немедленно переданную в президиум от находившихся в зале большевиков, председательст­вовавший категорически отказался ее огласить. Поднялся шум, и раздались крики: «Цензура не нужна!»

Слова попросил Иосиф Джугашвили. Не получив его, чтобы привлечь внимание, он встал на стул и прямо из зала в окружении рабочих произнес краткую речь, завершив ее призывом: «Долой самодержавие!» Социал-демократы огласили свою резолюцию. В ней были требования политических свобод, отмены сословных, национальных и вероисповедных ограничений, введения народно­го представительства на основе всеобщих выборов, объявления по­литической амнистии.

Банкет превратился в митинг. «Чистая» публика покидала зал. Собрание закончилось исполнением революционных песен; Иосиф Джугашвили вместе со всеми пел «Варшавянку», припев которой кончался словами: «На бой кровавый, святой и правый марш, марш вперед, рабочий народ!» Этим символическим призывом Тифлис встречал 1905 год...

Конечно, активная деятельность Джугашвили не могла остать­ся без внимания властей. К осени через секретного сотрудника «Панцулии» тифлисской охранке удалось установить факт его пре­бывания в городе. В специальной карточке Тифлисского охранного отделения «О лице, состоящем членом партии социал-демокра­тов» 8 октября 1904 года появилась новая запись: «Джугашвили бежал из ссылки и в настоящее время является главарем партии грузин, рабочих».

Запросив 6 ноября сведения о Джугашвили у местного ГЖУ, 16 ноября охранное отделение получило ответ начальника Тифлис­ского охранного отделения Ф. Засыпкина. В нем отмечалось: «Джу­гашвили... разыскивается циркуляром Департамента полиции за № 5500 от 1 мая 1904 г. ...По указанию агентуры, проживает в горо­де Тифлисе, где ведет активную преступную деятельность».

ГЛАВА 4. ПОД ЗНАМЕНЕМ ПЕРВОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Неверно, что теорию «перманент­ной революции», о которой Радек стыдливо умалчивает, выдвинули в 1905 году Роза Люксембург и Троц­кий. На самом деле теория эта была выдвинута Парвусом и Троцким.

И.В.Сталин

Минувший 1904 год, в начале которого Иосиф Джугашвили бе­жал из ссылки, был тяжелым для России. В Зимнем дворце его встретили шумным, долго не прекращавшимся весельем В разгар «Сарафанового» бала, проходившего 19 февраля, в залах Эрмитажа появился офицер Генерального штаба, вручивший царю телеграм­му наместника на Дальнем Востоке: японские миноносцы без объ­явления войны атаковали русскую эскадру на рейде Порт-Артура Танцы не прервались. История на своих часах еще продолжала от­считывать время династического правления последнего россий­ского монарха Николая II.

Что оставил после себя потомкам этот канонизированный в конце XX столетия Церковью последний российский царь? Чем прославил он свое имя? Как возвеличил державу?

Его царствование было бесславным. Оно не оставило стране ни­каких заметных деяний, кроме ходынской трагедии, Кровавого воскресенья, Ленских расстрелов; оно оставило в памяти позор по­ражения армии и флота в Русско-японской войне, бесславное кро­вопролитие и военные неудачи в империалистической войне, оно ознаменовалось успешным и жестоким подавлением Первой рус­ской революции.

«Кровавое царствование, — констатирует писатель В. Пи­куль, — и самое бесцветное. Картину своего правления Николай II обильно забрызгал кровью, но безжизненная кисть царя не отрази­ла на полотне ни одного блика самодержавной личности. Здесь не было ни упрямого азарта Петра I, ни бравурной веселости Екате­рины I, ни тонкого кокетничания Екатерины II, ни либеральных потуг Александра II, ни жестокой прямолинейности Николая I, не было даже кулацких замашек его отца. Даже те, кто воспевал мо­нархию, днем с огнем искали монарха в России и не могли найти его, ибо Николай II, словно масло на солнцепеке, расплылся на фо­не общих событий. Реакционеры желали видеть в нем самодерж­ца, а к ним выходил из-за ширмы «какой-то веселый разбитной ма­лый в малиновой рубашке и широких шароварах, подпоясанный шнурочком».

Русско-японская война началась без объявления войны. Для флота и армии она сложилась цепью трагедий. Уже в ночь веро­ломного нападения японцы атаковали на внешнем рейде Порт-Артура русскую эскадру, подорвав броненосцы «Ретвизан» и «Це­саревич», повредив крейсер «Паллада». Затем в неравном бою с эс­кадрой адмирала Уриу геройски погибли «Варяг» и «Кореец». 30 марта во время морского боя флагманский корабль русской эс­кадры броненосец «Петропавловск» наполз на «минную банку» и, разорванный адским взрывом пороховых отсеков, скрылся в пучи­не, унеся на дно вместе с командой адмирала Макарова.

Даже воюющие японцы, узнав о гибели русского флотоводца, «устроили траурную демонстрацию с фонариками», выражая ува­жение памяти великого мореплавателя. Иначе отреагировали на гибель Макарова в Царском Селе. Извещенный о ней телеграфом Николай II пожелал отправиться на охоту. «Давненько не было та­кой погоды! — восхитился император. — Я уже забыл, когда в по­следний раз охотился...»

В дождливый октябрьский день из портов Балтики в помощь армии и флоту, воевавшим на Дальнем Востоке, тронулась 2-я рус­ская эскадра адмирала Рожественского. Она уходила навстречу ги­бели, а вслед за ней готовилась отправиться в путь 3-я эскадра Небогатова. Русские корабли шли вдоль берегов Африки, когда 20 де­кабря комендант Порт-Артура генерал Стессель выслал к японцам парламентариев с заявлением о капитуляции. Отразивший 4 штур­ма город-крепость сдался. Через два дня после получения сообще­ния о капитуляции Николай II отметил в дневнике потрясающую новость: императрица, катаясь на санках, сильно ушиблась!

Русско-японская война, которую правительство обещало за­кончить скорой победой, затянулась. Война усугубила нелегкое по­ложение народа, она обескровила российский рубль, усилив и без того наглую эксплуатацию людей труда. Словно бойцы после тяж­кой битвы, возвращались — от жара горнов и наковален, от грохота машин и станков, от тяжести тачек, «вытянув длинные руки вдоль бедер», уставшие работники. На рабочих окраинах среди тесных бараков их встречали семьи; голодные глаза худых детей и бледные лица жен, ожидавших скудную получку. Мир был несправедлив, но, когда война обострила жестокость этого мира, жизнь станови­лась беспросветной.

Народ жаждал милосердия. И 9 января 1905 года 150-тысяч­ная толпа петербургских рабочих, еще не утратившая наивной ве­ры в самодержавное милосердие, по-праздничному одетая, с хо­ругвями и крестами, с детьми и женами, направилась к Зимнему дворцу, чтобы вручить царю петицию со своими требованиями. Во главе шествия стоял руководитель «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Петербурга» священник Георгий Гапон. Воз­главленные Гапоном рабочие не намеревались свергать царя — они шли смиренно просить самодержца принять их просьбы.

Процессия двигалась под мощное пение «Спаси, Господи, люди твоя», и в этой молитве звучали пожелания благ «императору на­шему Николаю Александровичу». Реакция властей оказалась не­ожиданной — на улицах мирную манифестацию встретили вой­ска. На площадях и улицах столицы пролилась кровь. В это воскре­сенье, ставшее Кровавым, несколько сотен человек были убиты, более тысячи ранены. Отказались стрелять по приказу царя в на­род лишь матросы гвардейского экипажа; потом ряды убийц по­кинули солдаты Преображенского полка, которых увел князь Обо­ленский, потомок декабристов.

«Тяжелый день, — записал в своем дневнике Николай II. — Произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Мама приехала к нам прямо с обедни, завтракали со всеми. Гуляли с мамой...»

Страшный день 9 января стал днем, с которого началась Первая русская революция.

Накануне кровопролития в столице империи, 8 января 1905 года, авлабарская нелегальная типография Кавказского союзного комитета напечатала листовку Джугашвили, озаглавленную «Рабо­чие Кавказа, пора отомстить!». Конечно, совпадение призыва с про­исшедшим на следующий день в Петербурге было случайным. Лис­товка была посвящена другим событиям. Считая, что падение Порт-Артура всколыхнет революционные настроения в стране, Иосиф Джугашвили убежденно пишет: «Русская революция неиз­бежна, как неизбежен восход солнца! Можете ли вы остановить восходящее солнце?.. Пора разрушить царское правительство! И мы разрушим его!»

На Кровавое воскресенье страна ответила забастовками, вол­ной прокатившимися по всей России. Мощно вздыбившийся на­родный вал протеста приближался к Кавказу. И в связи с этим 16 января у тифлисского губернатора состоялось совещание. На нем было решено, не дожидаясь реакции социал-демократов на события 9 января в столице, произвести в городе предупреждаю­щие аресты. В последовавшую ночь были арестованы 13 человек. Иосиф Джугашвили, находившийся в это время в Баку, вернулся в Тифлис уже после полицейской акции.

Напряжение в Закавказье нарастало, 17 января объявили за­бастовку портовики и железнодорожники Батума, спустя сутки началась политическая стачка в Тифлисе, в тот же день — поднялся Кутаис. 20 января забастовка стала всеобщей — рабочие бастовали в Сухуми, Поти, Чиатурах... Несмотря на принятые властями меры, 23 января в Тифлисе состоялась первая массовая демонстрация; с красным знаменем и революционными песнями она прошла по Головинскому проспекту. Как и четыре года назад, против демон­странтов были брошены казаки и городовые; произошло настоя­щее сражение, и, хотя многие участники демонстрации были изби­ты, на этот раз навести порядок власти сумели с большим трудом.

Аресты, произведенные вслед за этим властями, изменили соот­ношение сил в Тифлисском комитете РСДРП, и на состоявшемся 27 января заседании меньшевики оказались в большинстве. На ле­вом политическом фланге социал-демократов произошла своеоб­разная рокировка, и к этому переделу «власти» подоспел вернув­шийся из эмиграции лидер грузинских меньшевиков Ной Жорда­ния. Уже ожидая фракционного раскола и дальнейшего идейного противоборства, в ночь с 17-го на 18 января большевики перепря­тали партийную библиотеку и кассу и отказались сдать подполь­ную типографию.

Их оппоненты были настроены воинственно. Не найдя под­держки у краевого руководства, 26 января Тифлисский комитет, получивший преимущество меньшевиков, заявил о выходе из Кав­казского союза РСДРП. Пытаясь восстановить ситуацию, Союз­ный комитет 30 января потребовал от Тифлисского комитета «не только отозвать свое заявление, но и ввести в свой состав новых членов». Однако меньшевики ответили отказом и 7 февраля объя­вили о своих разногласиях открыто, выступив с заявлением, пре­давшим существо разногласий широкой огласке.

Видимо, не случайно, что это идейное размежевание внутри со­циал-демократической партии шло параллельно с обострением национальных противоречий в Грузии. Они направленно подогре­вались конкурирующими в промышленности и региональной эко­номике национальными кланами. Принадлежавшая к различным этническим и религиозным группам буржуазия в национальных регионах России способствовала формированию национально-се­паратистских настроений и в городской среде.

Уже при подготовке к декабрьской бакинской забастовке в слоях рабочих возникла скрытая агитация, направленная на страв­ливание между собой армян и «татар» (азербайджанцев). Так, в ча­стности, за спиной агитаторов, сталкивающих разнонациональные пролетарские и городские бакинские слои, скрывались интересы местных нефтепромышленников Дадаева и Тагиева. Но импульс всплеску межнациональной ненависти в городе дало убийство ар­мянином состоятельного татарина, в ответ на которое единоверцы погибшего открыто, прямо на улице, убили нескольких случайных прохожих армян.

Варварское выяснение отношений вылилось в трагедию. Вече­ром 6 февраля в Баку прозвучали первые ружейные и револьвер­ные выстрелы, затем начались кровавые погромы, и для ликвида­ции побоища власти применили войска. Солдаты «стреляли по раз­бушевавшейся толпе боевыми снарядами». Число убитых и раненых за ночь составило несколько десятков.

Находившийся во время этих событий в городе Джугашвили активно содействовал прекращению «армяно-татарского» кон­фликта. Мобилизованные им члены рабочей дружины пытались остановить проявление межнациональной розни. Мухтар Гаджиев вспоминал, что «в Балаханах во время армяно-татарской резни мы, пять товарищей, каким-то образом получили винтовки и собра­лись вокруг «армянского района», где по поручению (Иосифа Джугашвили) мы не должны были допустить резни».

Однако в пылу конфронтации этой тревожной ночью, напоми­навшей почти боевое столкновение, Иосиф не забыл и о чисто пар­тийных интересах. Как вспоминал еще один участник событий, другой боевой дружине он дал задание захватить типографский шрифт, мы, 15 человек, сделали это и отвезли шрифт в крепость. Он предусмотрительно и прагматически учитывал, что «оружием про­летариата» должен быть не только булыжник — свинцовый шрифт может послужить революции не хуже, чем свинцовые пули.

В Тифлис Иосиф Джугашвили вернулся лишь через неделю, и здесь он снова оказался в гуще событий. Бессмысленный и злобный всплеск межэтнической вражды вызвал мощный резонанс. Нацио­нальная резня потрясла все слои населения, и на площади возле Ванского собора состоялся многотысячный митинг с участием представителей разных национальностей.

Написанная им и отпечатанная к этому митингу в пятнадцати тысячах экземпляров листовка «Да здравствует международное братство!» — логически убедительна и публицистически страстна. Она призывала рабочих не допускать национальных столкнове­ний, не поддаваться на провокации, противоречившие интересам пролетариата.

Он писал в листовке: «Стоны умирающих рабочих в Баку, ар­мян и татар; слезы жен, матерей, детей; кровь, невинная кровь че­стных, но несознательных граждан; напуганные лица бегущих, спа­сающихся от смерти беззащитных людей; разрушенные дома, раз­грабленные магазины и страшный, несмолкающий свист пуль — вот чем укрепляет свой трон царь-убийца честных граждан». Он призвал: «Долой национальную рознь! Долой царское правительст­во! Да здравствует братство народов! Да здравствует демократиче­ская республика!»

Именно эти его призывы стали лозунгами митинга. С призыва­ми о прекращении кровавой вражды выступили не только социал-демократы, взывая к взаимной поддержке друг друга «в борьбе с дьяволом, сеющим рознь между нами», с проповедями о примире­нии обратилось к единоверцам тюркское и армянское духовенст­во. На следующий день, в понедельник 14 февраля, в городе состоя­лась примиренческая демонстрация. Встретившись вечером того же дня с Камо в квартире Хананяна на Хлебной площади, он напи­сал новую листовку «К гражданам», посвященную прошедшей ма­нифестации. Она была распространена на следующий день.

Еще не успели улечься страсти, взбудораженные армяно-азер­байджанскими столкновениями, как Иосиф Джугашвили вернул­ся к партийным проблемам. Обстоятельства, возникшие в резуль­тате фракционных разногласий в рядах социал-демократов, требо­вали энергичных действий, и он опять возобновляет свои нелегальные поездки по Закавказью. В конце февраля он был в Ба­туме, затем появился в Новороссийске, но между 4-м и 5 марта снова выехал в Баку для участия в заседании обновленного город­ского комитета РСДРП.

Вернувшись в Тифлис и поселившись в квартире Бердзеношвили, он приступил к написанию тематической работы, озаглавив ее: «Коротко о партийных разногласиях». Эта работа, составившая после ее окончания брошюру, была популяризацией написанной в 1903 году ленинской книги «Что делать?». Программа Иосифа Джугашвили предельно обнажена: «Наша обязанность, обязан­ность социал-демократии, совлечь стихийное движение рабочих с тред-юнионистского пути и поставить его на путь социал-демо­кратический. Наша обязанность — внести в это движение социа­листическое сознание и объединить передовые силы рабочего класса в одну централизованную партию».

Он еще не закончил свою работу, когда в Лондоне открылся III съезд РСДРП. За необходимость проведения нового съезда пар­тии большевики боролись давно, но, пожалуй, лучшей «агитацией» для ускорения его созыва стали действия самого царского прави­тельства. Побудительным импульсом для форсирования событий стал арест 9 февраля в Петербурге почти всего состава ЦК РСДРП.

На свободе остались лишь трое — Ленин, Землячка и Красин. 4 марта они обратились с заявлением, в котором указали «на пра­вомерность действий Бюро комитета большинства, направленных к созыву съезда», и призвали местные организации направить сво­их представителей за границу. Этот призыв поддержали обе пар­тийные фракции. Но когда 12 апреля в Лондоне открылся съезд большевиков, меньшевики собрались на свою конференцию в Же­неве. Раскол партии стал фактом. III съезд РСДРП (большевиков) постановил, что «одной из настоятельных задач партии» в текущий момент является подготовка восстания.

Впрочем, в этом давно вызревавшем расколе кавказские мень­шевики даже опередили события. Еще 12 марта меньшевистский Тифлисский комитет поставил вопрос о роспуске Союзного коми­тета и стал готовить общекавказскую конференцию. Прошедшая 14—15 апреля конференция избрала свое Кавказское бюро, про­тивопоставившее себя Союзному комитету РСДРП. Появление двух руководящих центров социал-демократического движения обусловило последовавшую незамедлительно как в самой России, так и в эмигрантской среде борьбу за влияние на пролетарские массы.

Иосиф Джугашвили оказался в эпицентре этого процесса. Сра­зу после меньшевистской конференции он отправляется в Кутаис. По пути он остановился в Гори; здесь 19 апреля в доме Гогнидзе со­стоялось собрание местных социал-демократов. И он снова чуть не оказался в руках полиции. Она нагрянула в момент встречи рево­люционеров, однако хозяину квартиры удалось спрятать Иосифа в подвале, куда полиция не удосужилась заглянуть.

Продолжая свой вояж, в четверг 21 апреля он уже находился в Цхра-Цхаро, где принял участие в дискуссии с меньшевиками, но конечной целью его поездки была Имеретино-Мингрельская орга­низация. Межфракционные противоречия превращали обстанов­ку в регионе в своеобразную идейную войну. Его появление в Кутаисе совпало с обострением ситуации в Чиатури, где назревала ак­тивизация меньшевиков, и прибывшие оттуда рабочие «просили о помощи», чтобы не допустить переход организации под их руково­дство. Для поддержки к чиатурцам выехал Александр Цуклидзе, а затем, в конце апреля, туда выехал и Иосиф Джугашвили.

«Он остановился в доме Джакели, — пишет Георгий Нуцубидзе, — где в верхнем этаже помещался комитет Чиатурской больше­вистской партийной организации, а в подвале — нелегальная типо­графия, и жил там до отъезда из Чиатур. Только в опасные момен­ты, когда нужно было скрываться от полиции, он покидал эту квартиру и переходил к кому-нибудь из товарищей».

Делая краткий обзор сложившейся на Кавказе ситуации, 8 мая, обращаясь в заграничный большевистский центр, Иосиф Джуга­швили пишет: «Пришлось все время разъезжать по Кавказу, высту­пать на дискуссиях, ободрять товарищей и т.д. Людей у нас почти не было (и теперь очень мало, в два-три раза меньше, чем у мень­шевиков)... Положение дел у нас таково. Тифлис почти целиком в руках меньшевиков. Половина Баку и Батума тоже у меньшевиков. Другая половина Баку, часть Тифлиса, весь Елисаветполь, весь Кута­исский район с Чиатурами (марганцепромышленный район, 9— 10 тыс. рабочих) и половина Батума у большевиков. Гурия в руках примиренцев, которые решили перейти к меньшевикам. Курс меньшевиков все еще поднимается».

Его сообщение напоминает сводку с поля боевых действий, но он не просит о помощи, а лишь информирует об обстановке. Это письмо, начатое им 29 апреля и законченное только 8 мая, свиде­тельствует о действительной его повседневной занятости. И занят он в это время не только и не столько «ободрением товарищей», он продолжает практическую работу по усилению всего механизма революционного действия.

Одним из первых шагов, предпринятых им в Чиатурах, была организация новой подпольной типографии. Ее разместили в под­вале дома И. Белиашвили. Другую хорошо законспирированную типографию Имеретино-Мингрельский комитет имел в Кутаисе. Она располагалась на окраине города, в подвале дома землемера Васо Гогиладзе. Руководил ею Бибинейшвили — Барон, а Джуга­швили и Кавтарадзе писали листовки.

В мае 1905 года в Кутаисе, в доме Иосифа Гветадзе, состоялась губернская конференция, сыгравшая важную роль в усилении большевистскою влияния на местную организацию. В начале июня на Кавказ с завершившегося III съезда РСДРП вернулся М. Цхакая. Его возвращение совпало со смертью от туберкулезного менингита одного из активнейших революционеров Закавказья Александра Цуклидзе; он умер 9 июля, а 12-го состоялись ею похороны.

А.Г. Цуклидзе был одним из тех революционеров, с которыми у Иосифа Джугашвили сложились тесные товарищеские и деловые связи, касавшиеся наиболее тайных сторон деятельности револю­ционною подполья — контрразведки. Александр был сыном князя Григория Цуклидзе; его мать — княгиня Олимпиада Цуклидзе. Родственные и дружеские связи семьи Цуклидзе распространя­лись на камердинера императорского двора князя Симона Цере­тели и семью Кайхо Эристави, являвшегося по материнской линии правнуком имеретинского царя Соломона I Великою.

Похороны Александра Цуклидзе вылились в грандиозную мас­совую политическую манифестацию. Гроб с телом соратника по партии товарищи пронесли от Кутаиса до Хони; медленно движу­щаяся траурная процессия сопровождалась пением революцион­ных песен. В прощании с революционером приняло участие около пятидесяти тысяч человек. Подобного Грузия не знала. Нечего по­добного невозможно было представить.

«Они еще идут!» — изумлялись пораженные обыватели, всмат­риваясь в многочисленные ряды траурной процессии. Иосиф Джу­гашвили шел вместе с другими разыскиваемыми полицией нелега­лами, и власти не решились вмешаться в это грандиозное, потря­савшее величием солидарности, почти эпическое действо.

Эти похороны как бы приглушили партийные разногласия. Сразу после них в Хони прошло несколько дискуссий между боль­шевиками и меньшевиками. Они продолжались три дня, и их стержнем стало обсуждение решений лондонского съезда и же­невской конференции социал-демократов. После их завершения, 16 июня, Иосиф Джугашвили вместе с М. Цхакая направились в Кутаис, где состоялось заседание Имеретино-Мингрельского ко­митета большевиков. Сделав доклад о прошедшем съезде, Цхакая подчеркнул его выводы об открывающейся перспективе сверже­ния монархии и в связи с этим — необходимости подготовки все­общей политической стачки и вооруженного восстания.

Иосиф Джугашвили деятельно включился в практическую реа­лизацию этих решений. В. Киасашвили, ставший командиром бое­вой группы, вспоминал: «По инициативе Сосо мы приступили к организации чиатурского большевистского отряда». Создание им в Чиатурах «отрядов красной сотни» сыграло важную роль в после­довавших революционных событиях 1905 года. Он возобновил многочисленные поездки в партийные организации. За его пере­мещениями трудно уследить: в июне он едет в Худистави, затем в мятежную Гурию, в селения Гоми и Цители, а в начале августа вы­ступает на митингах в Парцхава и Чохотури. В середине августа вы­езжает в Батум.

Директивы высшего партийного органа Иосифом Джугашви­ли были развиты и переработаны применительно к практическим условиям в статье «Вооруженное восстание и наша тактика», опуб­ликованной 15 июля в газете «Пролетариатас брдзола». Он дает методические указания по подготовке вооруженного восстания и рассматривает в нем не отдаленную цель, а «практическую задачу, которую партия поставила перед пролетариатом». Он требует «не­медленно приступить к вооружению народа на местах, к созданию специальных групп для налаживания дела, к организации район­ных групп для добывания оружия, к организации мастерских по изготовлению взрывчатых веществ, к выработке плана захвата го­сударственных и частных оружейных складов и арсеналов». По су­ществу, эта статья не агитационно-литературная публикация, а ди­ректива, «техническое руководство» по организации «подготовки всероссийского восстания».

Его директивы взвешенно продуманны, он требует: «обратить самое серьезное внимание на создание боевых дружин для исполь­зования добытого оружия» и предупреждает: «Ни в коем случае нельзя допустить таких действий, как раздача оружия прямо мас­сам».

«Одной из главных задач, — подчеркивает Иосиф Джугашви­ли, — наших боевых дружин и вообще военно-технической орга­низации должна быть разработка плана восстания для своего рай­она и согласование его с планом, разработанным партийным цент­ром для всей России. Найти наиболее слабые места у противника, наметить пункты, откуда можно напасть на него, распределить все силы по району, хорошо изучить топографию города — все это должно быть сделано предварительно, чтобы мы ни при каких об­стоятельствах не оказались застигнутыми врасплох».

Нельзя не обратить внимание на то, что еще за 12 лет до знаме­нитого ленинского «плана вооруженного восстания», указываю­щего в октябре 1917, что «в первую голову нужно брать телеграф, телефон, банки, мосты», — Сталин сформулировал основные чер­ты этого плана. При такой организации, указывает он, восстав­шие «быстро захватят разные склады оружия, правительствен­ные и общественные учреждения, почту, телефон и т.п., что бу­дет необходимо для дальнейшего развития революции».

Успешной деятельности большевиков в Кутаисской губернии способствовало и то, что летом 1905 года, в период подъема рево­люции, губернатором в ней стал В.А. Старосельский. Агроном по образованию, он до своего назначения возглавлял Сакарский пло­допитомник. Там на протяжении многих лет находили свое убе­жище «неблагонадежные лица»; жандармы догадывались об этом, и сам Старосельский четыре раза подвергался обыскам. Однако его связи в аристократических кругах Грузии оказались настолько влиятельны, что он получил предложение занять должность губер­натора.

Прежде чем принять это предложение, Старосельский обра­тился «за советом» в местную организацию РСДРП, в руководстве которой был Иосиф Джугашвили. Он получил одобрение. Таким образом, главой Кутаисской губернии царской России с 6 июля 1905 г. по 6 января 1906 г. стал социал-демократ.

Губернатор Старосельский безоговорочно примкнул к револю­ции, и Кутаис стал ядром революционной борьбы на Кавказе. Од­ним из результатов такого необычного симбиоза власти и оппози­ции стало то, что Имеретино-Мингрельский комитет обретал воз­можность не только регулярно получать информацию из ГЖУ, которую его начальник обязан был докладывать еженедельно гу­бернатору, но и влиять на кадровые назначения в губернии по ли­нии Министерства внутренних дел. Трудно утверждать, насколько глубоко внедрилась партийная контрразведка в пределы жандарм­ского ведомства, но при любой оценке фактов в Кутаисской губер­нии определенное время революционеры имели очевидное покро­вительство в высших коридорах власти.

Кавказ напоминал Вавилон не только разноязычием; кроме со­циальных противоречий он, как пороховая бочка, был начинен взрывоопасными национальными предрассудками. Националь­ные, религиозные и кастовые суеверия тесно соприкасались с про­тиворечиями и конкурентными интересами национальных капи­талов. Это переплетение интересов и мировоззрений сыграло роль бикфордова шнура. Приглушенная, но не прекратившаяся в Баку армяно-азербайджанская вражда продолжала тлеть невидимым внутренним жаром и вскоре взорвалась новым конфликтом; 20 ав­густа межнациональные столкновения возобновились, а 22-го за­пылали нефтяные промыслы.

Газета «Баку» писала: «Сгорели целиком с конторами: Каспий­ское товарищество... (у Манташева целиком завод на Зарбате)... завод «Ватан», Шириван, Кавказское товарищество, Кавказ, Соучастни­ки, Радуга, Петроль, Балаханское общество, князь Гагарин, Гальпе­рин... У «Братьев Нобель» осталось две трети, Каспийско-Черноморское общество потеряло половину... Сгорели Тифлисское това­рищество, товарищество Набат, Шихово, Милов — Таиров, Зубалов, завод Хатисова...» В результате страшных пожаров, охва­тивших почти половину вышек, добыча нефти в регионе сократи­лась настолько, что ее не удалось восстановить и к 1917 году.

В Центральной России организовалось свое «национальное движение» — Союз русского народа, получивший упрощенное на­звание: «черная сотня». «Во главе этого союза встали врачи, литера­торы, генералы, адвокаты, педагоги, промышленники — люди вполне грамотные, при манишках и фраках, знающие, под каким соусом подают осетрину».

Классовые, национальные и экономические противоречия на­каляли атмосферу, как пар перегретого кипящего котла, и война обострила кризис государственной власти. Зловещая весть о раз­громе русского флота на восточных рубежах накатилась на Россию в мае. Эта весть, словно карающий меч, обрушилась на страну. Это была трагедия Цусимы. Японский адмирал Того встретил корабли Рожественского и Небогатова вблизи острова Цусима

Сражение развернулось 14 мая, когда русская эскадра, миновав узость Корейского пролива, выстроилась в две кильватерные ко­лонны, по бокам которых вспарывали воду крейсера и миноносцы. Желтое знамя Того полоскалось над броненосцем «Миказа». Не­достаток в скорости постепенно превратил русские корабли в ми­шени для японских снарядов.

Первым погиб броненосец «Ослябя». Горели «Александр» и «Бородино». На броненосце «Суворов», который нес флаг адмира­ла Рожественского, заклинило рули, затем упали мачты, одна за другой рухнули трубы, но, превратившись в гигантский костер, пы­лающий флагман сражался до конца В половине пятого на «Суво­рове» осталась только одна мелкокалиберная пушчонка, и он про­должал вести из нее огонь. Один — против тринадцати японских кораблей. Пока не погрузился в бездну. Гвардейский броненосец «Александр III» перевернулся, люди облепили его днище, цепляясь за растущие на нем водоросли. Затонув, корабль увлек на дно всех.

В ночь на 15 мая Того атаковал остатки русской эскадры, иду­щей под флагом Небогатова. В десять часов утра остались пять вымпелов. Окруженный превосходящими силами противника, флагманский «Николай I» поставил машины на стоп и поднял сиг­нал: «Сдаюсь». После Порт-Артура, Ляояна и Мукдена японская пресса снова ликовала. Англия ликовала больше Японии — раз­гром русского флота был осуществлен чужими руками.

Война была непопулярна, но гибель флота стала ее позором, к которому никто не остался равнодушен. Известие о Цусиме ото­звалось и в Зимнем дворце, где терли глаза фрейлины, и в петер­бургских подворотнях, где в подолы фартуков сморкались далеко не сентиментальные дворники. Но уже через полчаса после докла­да императору о Цусиме дежурный адъютант Радзиевский встре­тил царя в парке, где тот «с увлечением, почти детским, стрелял из ружья по воронам...».

Зловещее слово «Цусима» больно ударило по национальной гордости. По волнам Тихого океана еще носило раздутые трупы ге­роев Цусимы, когда газеты царской России «начали оскорблять и живых, и мертвых». А по другую сторону разделявшей страну бар­рикады продолжала свой разбег революция. На заводах и фабри­ках замирали станки, вставали паровозы; застывал могучий Молох, перемалывающий в своем чреве не только сырье, но и человече­скую кровь и плоть — неотъемлемую пищу машины эксплуатации.

В июне на броненосце «Потемкин», швартовавшемся в Сева­стополе, вспыхнуло восстание моряков; в ноябре взбунтовался крейсер «Очаков». Монархия лихорадочно искала способ стравить пар всеобщего недовольства. И 6 августа российская печать обна­родовала проект закона об учреждении совещательной Государст­венной думы. Оппозиция восприняла это известие настороженно. 26—27 августа в предместье Кутаиса в усадьбе Чкония под предсе­дательством М. Цхакая прошла экстренная конференция Имеретино-Мингрельской организации РСДРП. Сразу после ее заверше­ния Иосиф Джугашвили выехал в Тифлис. Здесь на 29 августа в зда­нии тифлисской городской управы власти назначили собрание представителей общественности для обсуждения положения о «Булыгинской думе», названной так в честь первого министра царя.

Социал-демократы привели на это собрание рабочих. Но «бра­тание» революционной оппозиции с монархией не состоялось — для удаления рабочих из зала власти вызвали вооруженных городо­вых и казаков. Состоялось кровопролитное сражение, в результате которого погибло около 100 человек. Режим без обиняков растол­ковал пролетарской массе настоящий смысл монархического «указа». С убийством рабочих царская армия и полиция справля­лись успешнее, чем с внешними врагами.

Русско-японская война закончилась 23 августа Портсмутским миром, по которому Россия признала Корею сферой влияния Япо­нии. Российская империя уступила победителю Южный Сахалин и права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром и Дальним. И хотя песня о гордом «Варяге» скрашивала разочарование и го­речь от ущемления национальной гордости, армия утратила в на­роде уважение. Офицеры перестали носить мундиры, стараясь вы­ходить в штатском; многие уходили в отставку.

Осень Иосиф Джугашвили в очередных разъездах, посетив Кацхи, Ргани, Цхра-Цхаро, Чиатури и другие селения губернии. Среди планов, которые пытались реализовать большевики, было решение об организации похищения оружия с кутаисского воен­ного склада. Прибыв в Кутаис вместе с Чодришвили, Лошадзе и Бочаридзе, он снял дом рядом с Цейхгаузом. Организаторы акции рассчитывали сделать подкоп и вынести со склада 2 тысячи винто­вок. И хотя подкоп был начат, из-за «неблагоприятных почвенных условий» довести его до конца не удалось.

Военное поражение России усилило рост в стране революцион­ных настроений. Это способствовало сглаживанию противоречий в социал-демократической среде. В сентябре Джугашвили вернул­ся в Тифлис. Он остановился в доме № 3 на Фрейлинской улице, в квартире, снимаемой семьей Сванидзе. Впоследствии этот почти случайный эпизод привел к переменам в его личной жизни. Дом, в котором он нашел приют, включал швейную мастерскую и со сто­роны двора оказался смежным с двором Закавказского военного штаба.

«Как-то мой шурин, — вспоминал М. Монаселидзе, — отозвал меня в сторону и сообщил, что желает привести к нам на ночевку товарища Сосо Джугашвили, он просил ничего не говорить об этом его сестрам. Я был согласен. С этой поры товарищ Сталин на­чал проживать в нашей квартире... Сюда к нему приходили Камо, Миха Бочаришвили, Миша Давиташвили, Г. Паркадзе и, время от времени, М. Цхакая, Ф. Махарадзе, С. Шаумян и др.».

Михаил Монаселидзе, знавший Иосифа Джугашвили еще по семинарии, был женат на старшей сестре Александра Сванидзе Сашико. Семья Сванидзе состояла из брата Александра и трех сес­тер — Сашико, Като и Машо. Старшие сестры были известными в городе портнихами и имели широкий круг респектабельных кли­ентов. Сопровождаемые во время примерок мужьями, «шить платья» сюда приходили жены генералов и крупных чиновников канцелярии наместника, супруги офицеров и прочих значимых лиц, составлявших элиту тифлисского общества. Поэтому кварти­ра, соседствующая с «модным салоном», была гарантирована от подозрений со стороны полиции.

Революционное волнение, сотрясавшее Россию на протяжении всего 1905 года, к осени стало перерастать в шторм. Политическая стачка на Казанской железной дороге началась 7 октября; потом — встали Ярославская и Николаевская. Замерли на путях паровозы, тревожный вой фабричных гудков сменился зловещей тишиной опустевших цехов, предвещавшей приближение бури.

В этой грозовой обстановке 13 октября в Тифлисе состоялось собрание партийного актива, на котором присутствовали обе фракции социал-демократов — и меньшевики, и большевики. Раз­ворачивающиеся события требовали выработки единой линии борьбы с режимом. Иосиф Джугашвили был участником этого со­вещания партийных штабов. Через день в Тифлисе остановились предприятия, транспорт, прекратили работу электростанции, за­крылись почта и телеграф, магазины и лавки, опустели школы.

В разгар всероссийской стачки, в октябре 1905 года, Иосиф Джугашвили в прокламации пишет: «Граждане! Могучий вели­кан — всероссийский пролетариат вновь зашевелился... мы нахо­димся накануне всероссийского всенародного восстания — и час этого восстания близок».

Погрузилась во мрак и столица империи; телефон не работал, даже в дачные поселки перестали ходить поезда. Николай II укрыл­ся в Петергофе и связь с министерством поддерживал только паро­ходом придворного ведомства. Вздымавшаяся волна революции реально угрожала погребением многовекового режима. Число бас­тующих перевалило за миллион; режим судорожно искал выход из создавшегося положения, и Николая уговорили. Наступил день 17 октября.

Царь, как пустую кость, швырнул недовольному народу Мани­фест о Государственной думе — первом русском «парламенте». Это завораживающее слово «парламент» в конце XX столетия сно­ва начнет щекотать ноздри, уши и воображение новой российской «демократии», которая к этому времени уже запамятует, что все новое — давно забытое старое. Однако в 1905 году неискушенные социал-демократы пытались всерьез воспользоваться «дарованны­ми свободами».

Очевидец писал, что «после подписания Манифеста во дворце произошла бурная сцена — великие князья нападали на Нико­лая II чуть не с кулаками, женская половина дворца истерически рыдала». А на улицах обнимались одураченные люди. Манифест сбил с толку многих, даже умных. Толпы студентов, сняв фуражки, носили по улицам портреты царя, «среди юных бледных курсисток развевалась широкая борода Стасова», а великий Репин спешил за­печатлеть на холсте сцену вихря, «могучей людской лавины, сме­тавшей по пути: городовых и жандармов, дворников и лотошни­ков».

Весть о Манифесте стала распространяться быстро, но до про­винции она доходила с искажениями. Впрочем, напуганные «сво­бодами» власти сами сначала сознательно извращали информа­цию. Манифест царя был уступкой, но самодержец не капитулиро­вал — он отступил. В Манифесте Николай II обещал предоставить Государственной думе законодательные права; провозглашались свобода слова, собраний, союзов, свобода совести и неприкосно­венность личности.

В Тифлис известие о Манифесте пришло ночью, а утром 18-го на Головинском проспекте собрались толпы народа. Возникшим спонтанно митингом верховодили меньшевики Жордания и Ра­мишвили. Последний умиленно возгласил: «Отныне самодержавия нет, самодержавие умерло!» «Мы не хотим оружия, долой ору­жие!» — увещевал другой оратор.

Выступивший на митинге И. Джугашвили остудил эйфорию толпы: «У нас плохая привычка... кто бы ни вышел и что бы ни ска­зал, вы встречаете с радостью и аплодисментами. Вам говорят. «Да здравствует революция!» — вы аплодируете. «Да здравствует свобо­да!» — вы аплодируете, это хорошо. Но когда говорят: «Долой ору­жие!» — вы и этому аплодируете. Какая революция может побе­дить без оружия, и кто тот «революционер», который говорит до­лой оружие?»

Он заключил: «Кто бы он ни был, он враг революции, свободы и народа! ...Чтобы действительно победить, нужны три вещи. Первое, что нам нужно, — вооружение, второе — вооружение, третье — еще раз вооружение!»

Его предупреждение не замедлило сбыться. Выехав в Баку, он стал очевидцем кровавых столкновений на улицах города. Как и в Тифлисе, здесь 19 октября прошли массовые демонстрации; затем состоялись контрдемонстрации. На следующий день была пред­принята попытка освободить арестованных, но власти применили оружие, и снова пролилась кровь. Он не ошибался, утверждая: что­бы победить — революция должна вооружаться.

Но, призывая к активным действиям, он не только учит — он прежде всего действует сам. И если осуществляемая в подполье ор­ганизация боевых дружин до октябрьских событий проводилась тайно, то теперь создание отрядов «красных партизан» стало ло­зунгом революции. Кровавые столкновения форсировали этот про­цесс. Лидеры большевиков, писал очевидец, Джугашвили, Цхакая, Махарадзе, Бочаридзе, Мдивани стали главными вдохновителями организации отрядов самообороны

Однако Иосиф Джугашвили не забывал и о мобилизующей си­ле слова. В возбуждающей атмосфере радикализации обществен­ных настроений произошла легализация партийной печати. При его участии издававшийся в Баку либеральный «Кавказский лис­ток» стал органом социал-демократов и был переименован в «Кав­казский рабочий листок».

Уже в первом номере новою издания 20 ноября была опубли­кована статья Иосифа Джугашвили. Она начиналась словами: «Ве­ликая Русская Революция началась!.. Мы находимся накануне вели­ких событий... Хватит ли сил у пролетариата, чтобы дойти до конца по этому пути, хватит ли сил у него, чтобы выйти с честью из этой гигантской, кровопролитной борьбы, которая предстоит ему на этом пути?» Сам он был уверен: «Да, хватит!»

Многим казалось, что свержение ненавистного самодержавия уже не за горами. Все говорило о назревшем взрыве, гарантирую­щем успех революции. Во время всероссийской октябрьской стач­ки баррикадные бои прошли в Харькове, Екатеринославе, Одессе. На окраинах городов ревели гудки бастующих заводов, рабочие дрались с полицией. В ряде мест Закавказья стачка переросла в вос­стание. Более чем в 50 городах России возникли Советы рабочих депутатов, в Грузии Советы явочным порядком вводили 8-часовой рабочий день, осуществляли контроль над ценами, за работой ком­мунальных и торговых предприятий.

Но это еще не означало победы. И Иосиф Джугашвили в эти дни предупреждает, что недостаточно требовать от власти отдель­ных уступок. «Пролетариат, — писал он, — не распылит свою энер­гию на неразумные требования. К царскому самодержавию у него только одно требование: долой его... Только тогда, когда вооружен­ный народ выступит во главе с пролетариатом, поднимет знамя всеобщего восстания, — только тогда может быть свергнуто опи­рающееся на штыки царское правительство».

Разворачивающиеся в стране события подтверждали оптими­стические надежды. 26 октября восстали солдаты и матросы Крон­штадта, 30—31 октября поднялись моряки во Владивостоке, а в се­редине ноября вспыхнуло восстание матросов в Севастополе. Пло­щади и улицы городов заполнялись возбужденными толпами народа, жаждавшего великих перемен.

На успех надеялось и руководство партии. 8 ноября из эмигра­ции вернулся в Россию В.И. Ленин, и на следующий день в Петер­бурге вышел первый номер еженедельной большевистской газеты «Новая жизнь»; с ее страниц прозвучал призыв к всеобщему вос­станию. Конечно, сторонники Ленина были не единственными, кто добивался перемен в России. В годы Советской власти эта тема упрощалась, и следы ретуширования причин поражения Первой русской революции долго оставались неразличимыми на картине всеобщей истории.

Предметом особого умолчания долгое время оставался почти тривиальный факт: как среди участников оппозиции, так и сторон­ников царского правительства было много евреев. Не считая ос­новной еврейской организации «Бунда», особенно много их было в той части РСДРП, которая составляла меньшевистскую фракцию, но они находились в рядах эсеров, анархистов и либералов.

В середине 1905 года сын крупного одесского еврея зернопромышленника Александр Гельфанд (Парвус) финансировал неле­гальную переправку из-за границы в Россию Лейбы Бронштейна (Троцкого), который сначала скрывался в Киеве, а затем в Финлян­дии. В октябре 1905 года Троцкий всплыл в Петербурге, появив­шись на заседании местного Совета рабочих депутатов. Еще в 1904 году в Мюнхене Парвус совместно с Троцким начал разрабатывать обоснование «перманентной» — непрерывно продолжающейся, постоянной революции с целью ее практического осуществления в России.

Опираясь на деньги Парвуса, Троцкий сумел попасть в состав руководства Петербургского Совета, а вскоре в российской столи­це появился и сам «меценат». Видный коммерческий делец, имев­ший прочные связи с влиятельными кругами Германии и Осман­ской империи, Парвус легко скупил и открыл в столице ряд газет. В их числе была либеральная «Русская газета». Одновременно он субсидировал издание меньшевистского органа печати «Начало», редактирование которого было поручено Мартову.

Одной из причин неудач «пятого года» явилось то, что, возбуж­дая к революционному захвату власти в столице, организаторы со­бытий практически не принимали во внимание то, что Россия яв­лялась крестьянской страной. Позже в предисловии к книге «На путях к Октябрю» Сталин писал, что Троцкий «в 1905 году... «про­сто» забыл о крестьянстве как революционной силе, выдвигая ло­зунг «без царя, а правительство рабочее», т. е. лозунг революции без крестьянства. Даже Радек, этот дипломатический защитник «пер­манентной революции», вынужден теперь признать, что «перма­нентная революция» в 1905 году означала «прыжок в воздух» от действительности».

Между тем нарастание революции требовало от социал-демо­кратов согласования своих действий. На повестку дня встал вопрос о проведении всероссийского съезда РСДРП. Открывшаяся 26 но­ября в Тифлисе конференция Кавказского союза РСДРП закончи­лась принятием решения о необходимости прекращения фракци­онной борьбы. Одновременно Иосифа Джугашвили, Петра Монина и Георгия Телия избрали делегатами на предстоявший IV, объединительный, съезд партии. Съезд был назначен в Петербурге на 10 декабря, но прибытие делегатов планировалось до 8-го числа, с регистрацией в редакции газеты «Новая жизнь». Однако обстоя­тельства сложились иным образом.

Присутствие Троцкого в руководстве Петербургского Совета позволило Парвусу навязать этому органу принятие 2 декабря так называемого Финансового манифеста. Манифест призывал населе­ние: «не платить налогов и податей, забирать вклады из сберега­тельных банков, требовать во всех случаях расплаты золотом, не до­пускать уплаты государственных долгов по займам — разоблачать перед всем миром финансовое банкротство правительства Рос­сии». Газеты, финансируемые Парвусом, широко распространили эту декларацию.

Обыватель был шокирован, и началось паническое массовое изъятие вкладов из сберегательных банков. Почти провокацион­ный маневр Парвуса и Троцкого развязал правительству руки. Осознав катастрофические последствия Финансового манифеста для страны, премьер-министр С.Ю. Витте распорядился не только закрыть и конфисковать издавшие его газеты, но и арестовать чле­нов Петербургского Совета. Одновременно были изданы: указ об уголовном преследовании «наиболее опасных проявлений участия в забастовках» и циркуляр, предписывающий немедленно выяв­лять «всех главарей противоправительственного и аграрного дви­жения и заключать их в местную тюрьму для поступления с ними согласно указанию министра внутренних дел».

Среди закрытых газет оказалась и «Новая жизнь», тоже опуб­ликовавшая 2 декабря Финансовый манифест. Теперь под угрозой репрессий оказались прибывающие на съезд РСДРП делегаты и сам съезд. Спасая ситуацию, организационный комитет перенес место его проведения в финский городок Таммерфорс В связи с за­крытием газеты изменилось и место явки делегатов. Выехавшим на съезд «кавказцам» такое сообщение запоздало.

Петербург встретил Иосифа Джугашвили неприветливо. Пасмурное серое небо низко нависло над столицей империи. Резкий ветер с залива приносил хлопья снега, сразу превращавшегося под ногами прохожих в серую скользкую массу. Двери редакции ока­зались закрытыми. Других адресов у него не было. В недоумении он вышел на Невский, и здесь на многолюдном проспекте — за тыся­чи километров от Кавказа — он совершенно неожиданно встретил земляка. Случай явил себя в лице старого знакомого — Ивлиана Куколава. По-видимому, его величество случай тоже работал на ре­волюцию...

Он прожил у И. Куколава, хранившего на квартире оружие ор­ганизации, два с половиной дня. Пока не возобновил явку и не уехал в Таммерфорс. Хотя прибывшие (41 участник) представляли широкий спектр промышленных центров России, вместо съезда было решено провести общепартийную конференцию — не все организации прислали своих делегатов. Начавшись 12 декабря, она продолжалась 6 дней.

Являвшаяся по своему составу большевистской, конференция прошла с большим подъемом. Прибывший под фамилией Ивано­вич Иосиф Джугашвили обратил на себя внимание уже после того, как сделал сообщение о состоянии дел на Кавказе. Принятая по предложению Ленина резолюция «По поводу событий на Кавка­зе» дала высокую оценку деятельности Кавказского союза РСДРП.

Иванович привлек внимание участников совещания и при об­суждении вопроса об отношении к Государственной думе. Прези­диум предложил план, принадлежавший меньшевикам, и хотя этот план уже был подвергнут критике в большевистской печати, вынесение его на обсуждение являлось своеобразной уступкой ли­беральной фракции. Меньшевики предлагали участие РСДРП в двух этапах выборов и бойкот последнего. Они намеревались ис­пользовать губернские коллегии выборщиков не для избрания де­путатов Госдумы, а для образования Учредительного собрания, ко­торое, собравшись явочным порядком, объявит себя «высшим ор­ганом власти в стране».

Но Иосиф Джугашвили выступил с резкой критикой предло­женного плана избирательной кампании. После его выступления в зале наступила вопрошающая тишина, и взгляды присутствующих устремились на Ленина. Неожиданно для многих он поддержал Ивановича. Резолюция Таммерфорсской конференции обосновала «необходимость бойкота выборов в Государственную думу на всех этапах».

Последующий ход событий показал, что в этот период бойкот выборов был единственно верной тактикой — она избавляла рабо­чих от иллюзий о возможности завоевания власти парламентским путем. Отказ от бойкота, осуществленный позже, реальных резуль­татов партии не дал. В условиях самодержавия такой путь завоева­ния общественного влияния был тупиковым.

В.И. Ленин произвел на Иосифа Джугашвили неизгладимое впечатление. Еще до очной встречи он был покорен публицистиче­ским талантом руководителя партии. Его умением «писать о самых сложных вещах так просто, сжато и смело, когда каждая фраза не говорит, а стреляет». Возможность наблюдать Ильича в непосред­ственном контакте не только не изменила, но еще более укрепила его мнение о заслуженности авторитета большевистского лидера.

Иосифу Джугашвили, имевшему аналитический склад ума, им­понировала «сила логики», которая пронизывала ленинскую аргу­ментацию. Центральными на конференции стали две речи Лени­на — о текущем моменте и об аграрной революции. «Это были, — вспоминал значительно позже Сталин, — вдохновенные речи, при­ведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычайная сила убеждения, простота и ясность аргументации, короткие, всем по­нятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружитель­ных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламент­ских» ораторов».

Признание ленинского авторитета было для Иосифа Джуга­швили логическим актом. Оно складывалось из его внутреннего, осознанного согласия с Лениным и органически вытекало из его собственных убеждений, взглядов и личной философии. Это было искреннее, внутреннее восприятие незаурядности интеллекта ос­нователя партии, не подвергаемое сомнению его восприятие как подлинного пролетарского вождя. Своего уважения в отношении Ленина Сталин не изменил до конца жизни.

Таммерфорсская конференция закончилась под гром баррикад­ных боев, начавшихся в Москве. Здесь стачка перешла в вооружен­ное восстание, и город наполнили боевые дружины, «грозя Дубасову дулами револьверов от баррикад рабочей Пресни». Революция 1905 года развивалась стихийно. В масштабах страны ею никто не руководил. Поэтому, несмотря на героизм и самопожертвование пролетариев, власти успешно и жестоко подавляли спонтанно вспыхивающие по стране волнения. Отданный в разгар октябрь-

с кой стачки приказ петербургского генерал-губернатора Трепова: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть» — стал лозунгом карателей.

Наиболее ожесточенные сражения начались в Москве 9 декаб­ря. Силы были неравными, ряды восставших убывали, но даже под артиллерийским обстрелом рабочие баррикады держались до 19-го числа. Героизму рабочих монархия противопоставила хоро­шо вооруженную и послушную армию. Прибывшие из Петербур­га солдаты патронов не жалели; восстание захлебнулось в крови. Над Москвой клубился дым. Это пожарные сжигали баррикады, оставленные их защитниками.

Словно продолжая эстафету московских рабочих, 18—24 де­кабря бои развернулись на улицах Тифлиса. Разгромом тифлис­ских баррикад руководил генерал-майор Ф. Грязнов, проявивший профессиональную деловитость, отменную жестокость и «полко­водческое» старание в подавлении народного выступления. Иосиф Джугашвили вернулся в город, когда в районе железнодорожного вокзала были слышны уже последние выстрелы. Начавшаяся спон­танно революция кончилась неудачей.

Уже после поражения восставших Тифлисская организация РСДРП вынесла смертный приговор царскому сатрапу. Его испол­нение готовили одновременно как меньшевики, так и большевики. По свидетельству зятя Камо — Коте Циницадзе, участвовавшего в подготовке этого покушения, в числе его организаторов был и Джугашвили. Однако меньшевики оказались более удачливыми — 16 января 1906 года генерал Грязнов был ими убит. Но противо­стояние рабочих и кадровой армии завершилось не в пользу проле­тариев.

Воевать армии с народом оказалось легче, чем с японцами. Зима «прошла в карательных набегах», повсюду работали спешные су­дилища, но вешать, стрелять, казнить не успевали. Тюрьмы пере­полнились. Заключенных стали убивать даже в камерах. В глазок двери всовывался ствол винтовки, человек вжимался в стену — и пули, как гвозди, прибивали его к ней.

Массовые карательные акции, поиски революционеров, аресты подозрительных не прекращались в Тифлисе. В первых числах ян­варя 1906 года полиция явилась с обыском на Михайловский про­спект в квартиру к Михаилу Бочаришвили, однако находившимся там Джугашвили, Бочаридзе и Чодришвили удалось скрыться.

Примерно в это же время произошло событие, причины которого не совсем ясны в биографии Джугашвили. По некоторым дан­ным, спасаясь от преследования, он, пытаясь «вскочить на ходу в конку, упал и до крови разбил лицо», по другим — пострадал, когда «конка столкнулась с повозкой». Возможно, это были версии, вы­сказанные для не причастных, чтобы скрыть подлинную причину травмы и предотвратить — случайное или умышленное — распро­странение информации от ушей полиции.

Ранение оказалось опасным. Его доставили в Михайловскую больницу, и после перевязки М. Цхакая отвел его на квартиру по Гончарной улице к М. Бочаридзе, где в это время под фамилией Костава скрывался Г. Телия. Угроза реального ареста не заставила себя ждать: 28 января в дом, где скрывались революционеры, явил­ся с обыском военный патруль. Иосиф Джугашвили жил в это вре­мя с паспортом Георгия Бердзеношвили, и капитан Квиквидзе — начальник патруля — писал в рапорте:

«В момент обыска Георгий Бердзенов лежал в постели с повяз­кой на голове, под этой повязкой при осмотре видны были ссадины и кровоподтеки, а правый глаз был совершенно закрыт повязкой. Переплетчик Костава препровожден мной в комендантское управление вместе с найденными книгами, а Георгий Бердзенов ввиду его болезненного состояния поручен присутствовавшему околоточному надзирателю 8-го полицейского участка (Войцвеху), которому и передан паспорт Бердзенова».

После ухода солдат, ссылаясь на болезнь, Джугашвили отказал­ся идти в полицейский участок, поэтому околоточный надзиратель ушел за подводой; когда он вернулся, больного уже не было. Иосиф ушел на Тумановскую улицу к учителю Н. Ахметели, а вскоре на­шел новое убежище на Давидовой горе, у коллеги Ахметели по школе Александра Микаберидзе.

Таинственный гость очень поразил маленького сына хозяина квартиры. Однажды мальчик прибежал к отцу и с искренним изумлением сообщил, что чужой «дядяиграет в солдатики». Из лю­бопытства Микаберидзе заглянул в соседнюю комнату; его постоя­лец, расположившись на полу, действительно передвигал на боль­шом листе бумаги оловянные фигурки, словно играя в шахматы. Заметив нескрываемое недоумение учителя, Иосиф Джугашвили, лукаво улыбаясь, прояснил содержание своего занятия. Оказалось, что тифлисская организация готовит вооруженное восстание, «я, признался он хозяину квартиры, назначен начальником штаба».

Бумага была картой Тифлиса, а солдатики обозначали места возведения будущих баррикад на тифлисских улицах. Он, как и его единомышленники, еще не терял уверенности в возможности но­вого подъема революции и, еще до известных ленинских тезисов, прекрасно понимал, что нельзя играть с восстанием, его необходи­мо тщательно спланировать и, начав, довести до конца.

О том, что восстание социал-демократами готовилось, свиде­тельствовал Рубен Даштаян: «В первой половине 1906 г. на меня была возложена обязанность по подготовке рабочих боевых дру­жин... — вспоминал он. — Нас было пять человек: я, Карапетян, бывший сапер, и три юнкера, уволенные из юнкерского училища за революционную работу... Нами руководил тов. Сосо... Собира­лись мы на Фрейлинской улице... Мы обсуждали военные вопросы, намечали пункты на плане города Тифлиса». Символично, что эти собрания революционного штаба вооруженного восстания прохо­дили в непосредственном соседстве с правительственным штабом Закавказского военного округа.

Неудачи пятого года не разочаровали его. Наоборот, его актив­ная деятельность как бы обретает второе дыхание. Спад револю­ции не был следствием его личных ошибок или неверности поли­тической линии. В этот период спонтанное выступление масс не могло закончиться иначе, как поражением. Не отходяот конкрет­ных дел по подготовке к вооруженной борьбе, он обращает свои усилия на партийную пропаганду. В марте 1906 года он продолжал сотрудничать в газетах, издаваемых объединенной организацией РСДРП, под фамилией Бесошвили (сын Бесо).

Человек действия, он не терял времени зря. Он пристально всматривается в политические события и мгновенно реагирует на их трансформацию. 8 марта в № 3 «Гантиади» («Рассвет») была опубликована его статья «Государственная дума и тактика больше­виков». Он посвятил ее вопросу бойкота выборов в Госдуму, обос­новывая необходимость использования непарламентских форм борьбы с властями. 10 марта в той же газете появилась новая пуб­ликация: «Партия независимцев и социал-демократия»; через пять дней в газете «Элва» («Молния») — статья «Политические хамеле­оны», а 17 марта — «Еще раз о хамелеонах».

Обращаясь к теме земельного права в серии публикаций (17, 22 и 23 марта) «Аграрный вопрос», он излагает идею раздела поме­щичьих земель между крестьянами и публикует ее продолжение «К аграрному вопросу». Его точка зрения отлична от теоретиче­ских воззрений других лидеров социал-демократии, она вызывает полемику на партийной конференции, которая была созвана в марте. Конференция началась в Тифлисе, а завершилась в Баку. На ней были избраны делегаты на IV (объединительный) съезд пар­тии; он вошел в их число представителем от большевиков Тифлиса.

Этот факт не остался вне внимания властей. Уже 8 апреля ис­полнявший обязанности заведующего полицией на Кавказе М. Гу-рович докладывал в Департамент полиции: «По агентурным указа­ниям, на общий социал-демократический съезд делегатами от Тифлиса выехали: от группы «меньшинства» — интеллигенты Ной Жордания, Георгий Ерадзе, Калистрат Гогуа, рабочие — Степан Паркосадзе, он же Корпусадзе, Лев Золотарев, Калистрат Долидзе и Чубинашвили; от фракции «большинства» — Михаил Бочаридзе и некий Сосо — интеллигент».

Догадывалось ли охранное отделение, кто скрывается под клич­кой Сосо? По-видимому, да. В информации о побеге Камо отмеча­лось: «Камо-Цинцадзе Ясе Филиппович бежал из Батумской тюрь­мы и 26 декабря 1904 г. прибыл в Тифлис, где работал вместе с Иосифом Джугашвили (он же, должно быть, Сосо)». Служба поли­тического сыска знала и о той роли, которую он играл в организа­ции. В обзоре начальника Тифлисского охранного отделения Ф. Засыпкина, направленном 14 марта 1906 г. заведующему полицией на Кавказе, в перечне «некоторых главарей» Тифлисской РСДРП назывались: Иосиф Джугашвили, Миха Бочаридзе, Миха Цхакая, Степан Шаумян и еще девять фамилий революционеров.

Впрочем, уже то, что он снова стал одним из девяти делегатов на конференцию, свидетельствовало о значимости его роли в партий­ной среде. Это была первая поездка Иосифа Джугашвили за грани­цу. Он снова назывался Ивановичем. Из Тифлиса делегаты выехали 3 апреля, чтобы к 10-му числу, дню открытия съезда, быть в Сток­гольме. В столице Швеции его поселили на втором этаже здания, в котором на первом шумели любители пива.

Делегат Володин — сосед, разделивший с ним небольшую ком­нату, — спустя десятилетия вспоминал: «...вскоре поселили еще од­ного делегата съезда, по фамилии Иванович. Это был коренастый... человек, примерно моих лет, со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки — следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы. У него были удивительно лучистые глаза, и весь он был сгустком энергии, веселым и жизнерадостным. Из разговоров с ним я убедился в его обширных знаниях марксистской литерату­ры и художественных произведений, он мог на память цитировать полюбившиеся ему отрывки политического текста, художествен­ной прозы, знал много стихов и песен, любил шутку. Мы подружи­лись...» Это была первая встреча будущих соратников: героя Граж­данской войны, а затем наркома обороны Климента Ефремовича Ворошилова и вождя Советского государства И.В. Сталина.

Приезжих окружал иной, непривычный мир. Узкие мощенные камнем улицы средневекового города, с тесно жавшимися друг к другу домами и высокими мансардами под красными черепичны­ми крышами; чужое серое небо, по которому гольфстримские вет­ры гнали разбухшие от влаги свинцовые тучи. Чужая речь. Новые знакомые вместе прогуливались по городу, не рискуя, из-за незна­ния языка, слишком удаляться от гостиницы.

IV съезд РСДРП начал свою работу 10-го и завершил 26 апреля. Иосиф Джугашвили вновь увидел Ленина и знакомые по Таммер­форсской конференции лица. Он как близкого приветствовал Коцию Канделаки, уже избранного депутатом Госдумы; здесь через восемь лет он встретил своего руководителя семинарского маркси­стского кружка Сеида Девдориани, ставшего одним из лидеров грузинских меньшевиков. В числе 153 делегатов на съезде присут­ствовали и будущие лидеры Советской республики: Дзержинский, Калинин, Сергеев (Артем), Воровский, Фрунзе.

Съезд был объявлен объединительным, однако уже с первых его шагов возникли новые разногласия. Острая дискуссия развязалась вокруг земельного вопроса. Иосиф Джугашвили выступал трижды и неоднократно делал заявления в поддержку Ленина. При обсуж­дении текущего момента, характеризуя межфракционные разно­гласия, Джугашвили предельно сжато определил их суть: «Или ге­гемония пролетариата, или гегемония демократической буржуа­зии — вот какой вопрос стоит в партии, вот в чем наши разногла­сия».

Однако в вопросе «Что делать с землей, отобранной у помещи­ков?» — он занял позицию, отличную от ленинской. Большевики предлагали национализацию помещичьих земель с передачей цен­тральной власти; меньшевики выступали за их муниципализацию местными органами. Предлагаемые решения аргументировались их сторонниками ссылками на постулаты марксистской теории. Джугашвили отверг оба эти предложения как нереалистичные: «Крестьяне спят и видят получить землю в свою собственность». Это возможно лишь путем раздела земли между крестьянами, ре­зюмировал он.

Он не хуже своих оппонентов владел знанием теории, но в от­личие от них не понаслышке и не умозрительно, а по практическо­му жизненному опыту знал психологию крестьянина. Он ясно по­нимал, что главное не в том, насколько решение этого вопроса впи­сывается в теоретическую схему революции, а в необходимости удовлетворить чаяния крестьян. И хотя на съезде Ленин подверг критике позицию Джугашвили, в 1917 году ему самому пришлось принять этот реалистический путь как единственный способ при­влечь крестьян на сторону большевиков, взявших государственную власть. Правда, в начале 30-х годов Сталин инициировал и осущест­вил иное решение земельного вопроса, но это произошло при воз­никновении необходимых условий и объективной государствен­ной потребности — как содействие индустриализации страны в преддверии надвигавшейся войны.

Здесь, на съезде, И. Джугашвили впервые услышал и других «маститых лидеров» социал-демократии — Плеханова, Аксельрода. Сравнение их с Лениным было не в их пользу. Уже после смерти В.И. Ленина, выступая перед курсантами Кремлевского военного училища, вспоминая свои впечатления, Сталин сказал:

«Когда я сравнивал его с остальными вождями нашей партии, мне все время казалось, что соратники Ленина — Плеханов, Мар­тов, Аксельрод и другие — стоят ниже Ленина на целую голову, что Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а ру­ководитель высшего типа, горный орел, не знающий страха в борь­бе и смело ведущий вперед партию по неизведанным путям рус­ского революционного движения».

Завершение работы съезда социал-демократов предшествовало знаменательному событию в столице России. Следующий день, 27 апреля 1906 года, был в Петербурге на удивление жарким, поч­ти удушливым. Зимний дворец еще никогда не видел столько про­стонародной, не светской одежды: крестьянские свитки, малорос­сийские жупаны, купеческие поддевки, а в концертном зале, кра­суясь пышными бакенбардами, высилась голова нового министра Горемыкина. Государственный совет, щетинясь позументами по­злащенных мундиров, противостоял серой стене интеллигентских пиджаков, смазанных ваксой мужицких сапог, черкесских газы­рей и разноцветью мусульманских халатов.

Взойдя по ступенькам на трон, царь лишь на мгновение присел на подушку престола, не касаясь складок горностаевой мантии. Фредерикс, не таясь, протянул шпаргалку, по которой Николай II зачитал обращение: «Всевышним помыслом врученное мне попе­чение о благе Отечества побудило меня призвать к содействию в за­конодательной работе выборных от народа...»

Это стало первой фразой, а последней: «... приступите к работе, на которую я вас призвал, и оправдайте доверие царя и народа». В середине царской речи была пустота: слово «амнистия», которое с нетерпением ожидали и предвосхищали депутаты, — не прозву­чало.

Дальнейшие заседания перенесли в Таврический дворец. Дума приняла закон об отмене в России смертной казни, но Госсовет вернул это решение обратно как неуместное; зато правительство поручило Думе решить вопрос о прачечной при Юрьевском уни­верситете. Сотни и тысячи ходоков шли к Таврическому дворцу; темные и забитые, из глубины России: «Хлиба, нам бы хлиба, — просили они Думу. — Нам бы землицы». Когда Дума забушевала и стала кричать, Столыпин поднял кулак и произнес со спокойстви­ем: «Да ведь не запугаете!» — и депутаты притихли...

Впрочем, дума в России всегда была такой, какой она могла быть. Одним из насущных вопросов начала XX столетия был аграр­ный, и, определяя позицию правительства, премьер Горемыкин 13 мая 1906 года выступил с декларацией: «Мы не допустим в жизнь закона об ущемлении прав помещика-землевладельца». Ду­му лихорадило с самого начала — и когда в кулуарах грызлись меж­ду собой кадеты, делившие министерские портфели, и когда деба­ты по аграрному вопросу зашли в тупик. В этот момент над думой замаячил призрак разгона. У царя осталось два выхода: разогнать думу — или...?

Постепенно слухи о тайном сговоре Столыпина и Трепова с ка­детами проникли в печать; когда авторитет опозоренной в глазах народа думы пошатнулся, ее разогнали. Расчет был верный — рабо­чие бойкотировали выборы в думу и «плюнут на ее разгон». Желав­шие парламента либералы получили его «в лице единого и недели­мого Петра Аркадьевича». Столыпин стал первым министром Рос­сии — председателем Комитета министров. Вот и все!

И когда, укатив в Выборг, в ответ на угрозы Столыпина члены распущенной думы «слабо тявкнули «Выборгским воззванием», «неприкосновенных» депутатов развезли по тюрьмам в каретах. А брат нового премьера, Александр Столыпин, получил задание «подготовить русскую общественность к введению военно-поле­вых судов».

В Тифлисе Иосиф Джугашвили появился в начале июня 1906 года, через два месяца после отъезда. «Когда он вернулся, — вспо­минала Александра Моланселидзе, — его нельзя было узнать. В Стокгольме товарищи заставили его купить костюм, фетровую шляпу и трубку, он был похож на настоящего европейца. Мы впер­вые увидели Сосо хорошо одетым». Появление внешней респекта­бельности, видимо, повлияло и на сестру жены хозяина квартиры, взглянувшую на квартиранта иными глазами. Но после съезда и посещения Европы он изменился не только внешне, у него появи­лись новые планы и новые идеи.

Начало заседаний Государственной думы создало в России впе­чатление некоторой либерализации общественной жизни. В этих условиях Иосиф Джугашвили уже профессионально берется за публицистическую деятельность. Большевики задумали издание в Тифлисе легальной газеты, и он нашел средства для ее финансиро­вания. Сначала была арендована типография Таварткиладзе, а за­тем типография Григория Чарквиани. Официальным издателем, заведующим и редактором социал-демократической типографии стал Н. Ахметели.

Первый номер газеты, названной «Ахале цховреба» («Новая жизнь»), вышел 20 июня со статьей Иосифа Джугашвили «Что де­лать?». Затем в течение трех недель появляется почти поток его публикаций: «Пресса», «Реорганизация в Тифлисе», «Социалисти­ческий пролетариат и революционное правительство», «Улица за­говорила», «В чем ошибка т. Бродяги», «Гегемония пролетариата в нынешней революции», «Профессиональные союзы в Тифлисе», «Наши разногласия», «Реакция свирепствует — теснее сомкнем наши ряды», «Распущенная Дума и объединенная улица», «Маркс и Энгельс о восстании», «Международная контрреволюция». Боль­шую часть статей он подписывает псевдонимом Коба.

Но одновременно с этими публикациями им была написана брошюра «Текущий момент и объединительный съезд партии», и вышла в свет серия статей «Анархизм и марксизм». Они представ­ляли собой главы из начатой им книги. Подвергнув резкой критике позиции анархизма, ставшего популярным в деклассированной среде Грузии, он разъясняет читателям характер партии, стоявшей на платформе материализма и диалектики.

Но завершить эту работу в 1906 году ему не удалось — сразу по­сле разгона 14 июля Госдумы газета была закрыта. А через день по­сле закрытия газеты в его личной жизни произошло важное собы­тие. Он женился. Его женой стала Екатерина (Като) Сванидзе, дочь железнодорожника. Видимо, необходимость официального офор­мления отношений возникла в связи с ожиданием появления ре­бенка. Като не интересовалась политикой, она была типичной гру­зинской женщиной, мечтавшей о своем маленьком счастье, и, ве­роятно, была полна надежд, что он «остепенится» и оставит свое опасное увлечение революцией, занявшись более прибыльным де­лом.

Конечно, он любил Като. В угоду ей и будущей теще он даже со­гласился на венчание в церкви. Однако узаконить этот брак оказа­лось непросто. Иосиф Джугашвили не имел собственных докумен­тов, проживал нелегально по паспорту некоего Галиашвили и нахо­дился в розыске полиции. При таком положении, несмотря на все старания М. Монаселидзе, ни один из священников не соглашался на совершение церковного обряда. Помочь молодоженам согла­сился однокурсник Иосифа по семинарии — священник церкви Святого Давида — Кита Тхинвалели, которого Монаселидзе встре­тил на улице. Свое согласие Тхинвалели дал с условием, «что об этом ничего не должен был знать первый священник церкви, ввиду чего в церковь надо было подняться в один или два часа пополуно­чи и в небольшом количестве» участников богоугодного обряда.

В этих «конспиративных» условиях, напоминавших приключе­ние и словно перенесенных со страниц романа, в ночь с 15-го на 16 июля состоялось венчание. Редкая семейная пара могла похва­стать подобной интригующей экзотикой при вступлении в брак. Той же глубокой ночью на улице Крузенштерна состоялась свадь­ба, собравшая чуть больше десяти человек. На ней, кроме молодо­женов и свидетелей, присутствовали Васо и Георгий Бердзеношви-ли, Арчил Долидзе, Александра и Михаил Монаселидзе и С.А. Тер-Петросян (товарищ Камо).

Но заключение брака не изменило характера его неафишируе­мой деятельности. Во второй половине августа охранное отделение поставило в известность генерал-губернатора о планирующейся в Тифлисе на 25 или 26-е конференции социал-демократов. Однако затем сроки и место ее проведения были перенесены. Она началась 9 сентября в Тифлисе, а завершилась 14 сентября в Баку, на Крас-новодской улице в гостинице «Дворцовые номера».

Из 42 присутствующих большевиков на конференции пред­ставляло только шесть делегатов, в числе которых был Иосиф Джу­гашвили. Уже после конференции он организовал издание новой газеты «Ахале дроеба» («Новое время») и для первого номера на­писал к 14 ноября статью «Классовая борьба».

В этот период большевики занимались не только политической пропагандой; в конце сентября Камо вместе с Б. Мдивани, К. Сулаквелидзе и К. Чхенкели выехал за границу для закупки и доставки на Кавказ партии оружия. Перед отъездом Камо обратился к Мо­населидзе с просьбой приютить приехавшего в Грузию для лечения товарища из «Московского ЦК»; гость прожил на Фрейлинской около двух недель и вернулся в Россию. Но проявленное гостепри­имство неожиданно обернулось для семьи Монаселидзе серьез­ными последствиями, проистекавшими из цепи взаимосвязанных обстоятельств.

Начало им положило то, что 20 октября московская полиция произвела арест участников конференции Областного бюро Цен­трального района РСДРП, проходившей на квартире врача Васи­лия Зверева на Долгоруковской улице. Хозяин квартиры В.В. Зверев был руководителем военно-технического бюро Московского ко­митета партии. У задержанной жандармами Мечниковой была об­наружена записка: «Фрейлинская, 3, швейка Сванидзе, спросить Сосо».

Начальник Московского охранного отделения вел дело без про­волочек и 23 октября обратился в Тифлис с просьбой произвести обыск на квартире Сванидзе. Явившиеся с обыском жандармы «спросили Екатерину Сванидзе и ее мужа Сосо». Хозяева отрицали присутствие в их доме разыскиваемого революционера, заявив, что «такой здесь не проживает», и показали домовую книгу, а Като, ко­торую жандармы уличили «в том, что она жена Сосо», опровергая этот факт, предъявила свой девичий паспорт.

Но жандармы не удовлетворились объяснениями и после обы­ска арестовали Като. Они увели ее, прихватив с собой «два пятипудовых мешка книг» и весь архив газеты «Ахале цховреба». Арест Като стал не единственным несчастьем, неожиданно обрушив­шимся на семью Монаселидзе: накануне за хранение оружия был арестован двоюродный брат Александры Монаселидзе Спиридон Далви; и ему угрожала смертная казнь.

Александра бросилась выручать родственников. Она отправи­лась к жене жандармского полковника Речицкого, шившей у нее платья, с просьбой, чтобы «казнь через повешение, присужденная Далви, была заменена каторгой, а Като освободили как невинно арестованную». Однако супруга полковника знала пределы своего влияния — она была сильна, но не всесильна. Пообещав помочь Ка­то, в отношении Двали она пояснила, что «это очень тяжелое дело, нужно обратиться к главному начальнику, а мы по возможности поможем».

Тифлисскую модистку не остановила кажущаяся бесперспек­тивность ее намерений. Александра вовлекла в «акцию спасения» других жен влиятельных чинов полиции и администрации города. Ее хлопоты завершились почти блестяще: впоследствии Спиридона Двали «вместо повешения присудили к четырем годам катор­ги», а Като, «по причине беременности», взамен тюрьмы «присуди­ли к 2-месячному аресту в полицейской части».

Правда, непонятно: за что? Но женская «солидарность» влия­тельных дам с молодой швеей этим не ограничилась. Хорошо знав­шая портних, жена начальника полицейской части сама навестила Като и «не разрешила своему мужу держать ее в отведенной ей ком­нате полицейской части, а перевезла сейчас же на свою квартиру».

Когда вернувшийся из Баку и удрученный случившимся Иосиф Джугашвили стал настаивать на свидании с женой, Александра Монаселидзе вновь отправилась к супруге пристава. Сославшись на приезд из деревни «двоюродного брата», выразившего желание повидать арестованную, она договорилась о свидании. Свидание состоялось ночью. Поскольку ни пристав, ни его супруга не знали Иосифа Джугашвили в лицо, оно закончилось благополучно. Более того, после настойчивых просьб А. Монаселидзе, жена пристава до­билась для Като разрешения «ежедневного отпуска на два часа» для посещения вечером квартиры родственников.

Вряд ли можно сомневаться, что за «благотворительностью» супруги начальника полицейского участка стояло не только челове­ческое сострадание. Расчетливая приставша по достоинству оцени­ла и использовала искусство швеи. Впрочем, у Като оказались и дру­гие доброжелатели. И своеобразным признанием профессиональ­ного мастерства «арестантки» стало то, что «под надзором» жены пристава вместо двух месяцев Като пробыла только полтора.

В канун Нового года сам начальник Тифлисского ГЖУ полков­ник Михаил Тимофеевич Заушкевич обратился к приставу пятого полицейского участка с письмом: «Прошу с получением сего со­держащуюся под стражей во вверенном вам участке Екатерину Семеновну Сванидзе из-под стражи освободить и о последующем меня уведомить».

Последнее указание свидетельствует, что жена полковника бы­ла не очень высокого мнения об исполнительских качествах поли­цейских чиновников, а возможно, и своего мужа. И она была права. Письмо полковник направил в 5-й полицейский участок, а Като числилась под арестом в 4-м. Поэтому распоряжение о ее освобо­ждении поступило туда только 31 декабря и «по исполнении» вто­рого января было возвращено в Тифлисское ГЖУ. Сумела ли Като встретить Новый год в кругу родных? Возможно, и нет, во всяком случае не с мужем — Иосифа Джугашвили 1 января 1907 года в Тифлисе не было.

Чем занимался Иосиф Джугашвили, пока его жена пребывала в «царских застенках» квартиры пристава? Отвлекли ли его от пар­тийных дел семейные проблемы?

Нет, он продолжал активную политическую деятельность. Но теперь она приобрела несколько иную практическую направлен­ность. После выборов во II Госдуму бакинские большевики заня­лись трудовыми конфликтами, убеждая рабочих-нефтяников объ­единиться в свой союз, а предпринимателей признать его посред­ником, представляющим 50-тысячную армию профессиональных рабочих. Хотя меньшевики и эсеры призывали к бойкоту этих пе­реговоров, большевики продолжали эту работу, отстаивая каждый пункт трудового договора, и добились его заключения. Одновре­менно большевики агитировали рабочих за необходимость забас­товок как средства борьбы за свои права, используя митинги для пропаганды этих идей. Нигде больше в России ничего подобного в этот период не происходило, и Ленин с одобрением называл ба­кинцев: «Последние могикане массовой политической стачки».

Сталин пишет в партийной прессе в июле 1908 года: «Начиная с 1906 года, уже после отступления революции, Баку все еще не «унимается», до настоящего времени пользуется на деле некото­рыми свободами и ежегодно лучше, чем где бы то ни было в России, празднует пролетарскую маевку, которая вызывает в других горо­дах чувство благодарной зависти».

Нельзя не подчеркнуть, что этот период являлся для него про­должением как политического, так и жизненного самообразова­ния, школой оттачивания организаторского мастерства. Вникая в проблемы рабочих нефтепромыслов, он учился понимать их на­сущные чаяния, а вступая в переговоры с предпринимателями, по­стигал уровень восприятия этих вопросов с другой стороны — за баррикадой труда и капитала. Он не только учился вести массы в уличный бой, но выслушивал разные мнения, сводя воедино в виде взвешенной и реальной программы. Он познавал жизнь во всем многообразии ее проявлений.

Несмотря на волнение за жену, Иосиф Джугашвили не прекра­щает интенсивную публицистическую работу. Вслед за первой статьей в «Ахале дроеба» в ноябре появляются публикации «Мест­ный центр рабочих профессиональных союзов» и «Фабричное за­конодательство и массовая борьба». А с пятого номера газета начи­нает печатание его книги «Анархизм и социализм». Ее публикация началась с уже изданных, но подвергшихся значительной перера­ботке глав. Когда «Ахале дроеба» прекратила существование, пуб­ликация была продолжена на страницах газеты «Чвени цховреба» («Наша жизнь»), выходившей с 18 февраля по 6 марта. Но послед­ние главы увидели свет уже в газете «Дро» («Время»), издававшей­ся с 11 марта по 15 апреля.

Преодолевая барьеры цензурных запретов, меняя названия за­крываемых властями газет, он продолжает политическую агита­цию. Подобно легендарной птице, партийная печать возрождалась из цензурного пепла; она множилась, тиражируя бросаемые в мас­сы мысли и призывы. С 21 февраля вместе с П.А. Джапаридзе, С.Г. Шаумяном и С.С. Спандаряном он занялся организацией но­вой нелегальной газеты «Бакинский пролетарий». Теперь он пи­шет и говорит по-русски; он регулярно посылает Ленину копии своих статей; Ленина восхищало в его работах сочетание четкости изложения с последовательностью отстаивания большевистских взглядов.

Разогнав Первую думу, царь не уничтожил самого закона о ее учреждении. Выборы Второй думы состоялись 20 февраля 1907 г. После открытия заседаний Столыпин доверительно доносил царю, что «члены Думы правой партии после молебна пропели гимн и ог­ласили залы Таврического дворца возгласами «ура»... при этом ле­вые не вставали». Царь отреагировал без оптимизма и предупредил премьера: «Поведение левых характерно, чтобы не сказать непри­лично... Будьте бодры, стойки и осторожны».

Для работы Второй Государственной думы Таврический дворец отремонтировали, но неудачно. В перерыве заседаний на скамьи левых рухнула крыша зала заседаний, зато кресла правых на удив­ление не пострадали. Хрипя от ярости, Столыпин доказывал жур­налистам, что это случайность. Не случайностью стало то, что 2 ию­ня 1907 г. новую Думу тоже разогнали, как и Первую. На следую­щий день Столыпин изменил избирательные законы; произошел так называемый третьеиюньский государственный переворот, и левых депутатов отправили в ссылку

Конечно, жизнь скрывавшегося от властей профессионального революционера была наполнена не только атмосферой политиче­ской деятельности. 18 марта в семье Джугашвили родился сын, ко­торого назвали Яковом. Молодой отец встретил его рождение с восторгом. Правда, при работе он иногда «нервничал и жаловался», когда сын начинал кричать, но накормленного и успокоившегося ребенка он целовал и играл с ним.

В марте в социал-демократических организациях прошли вы­боры делегатов на V съезд РСДРП, который должен был состояться в Копенгагене. Меньшевики, преобладавшие в Тифлисской орга­низации, избрали делегатами только своих сторонников. Поэтому большевики 28 марта со страниц газеты «Дро» призвали рабочих «объединиться и послать на съезд своего представителя»; к 8 апре­ля было собрано 572 голоса. Делегатом избрали Иосифа Джуга­швили.

До Петербурга он добирался вместе с Асатуром Кахояном. Они выехали из Тифлиса в середине апреля; дорога заняла четыре дня, и 20 апреля «кавказцы» прибыли в столицу. В тот же день на Фин­ляндском вокзале они пересели на следующий поезд. Вспоминая свое путешествие на этот съезд, К. Ворошилов писал: «Первона­чально все мы, делегаты V съезда РСДРП, различными путями «на­капливались» в Финляндии и оттуда на пароходе переправлялись в Швецию. Из Стокгольма поехали в Мальме, где нас прямо в ваго­нах поместили на паром и таким образом доставили в Копенга­ген — столицу Дании, где должна была начаться работа нашего партийного съезда».

В Копенгагене делегаты собрались около 23 апреля, но под дав­лением русского правительства Дания отказала в разрешении про­ведения съезда, делегаты на пароходе вернулись в Мальме, но здесь их тоже постигла неудача. Шведское правительство не дало разре­шения на проведение съезда социал-демократов, не проявила гос­теприимства и Норвегия. Продолжая вынужденную одиссею, де­легаты в третий раз пересекли горловину Балтийского моря. На па­роме в железнодорожных вагонах они пересекли пролив Эресуни (Зунд), чтобы проследовать транзитом через территорию Дании до Эсьберга. Оттуда пароходом выехали в Лондон.

Имеется мнение, что, совершая «путешествие в Европу», Иосиф Джугашвили посетил и Берлин, где между 24—28 апреля он встре­тился с Лениным. Видимо, эту встречу имел в виду Анри Барбюс, когда, упомянув предыдущий, IV съезд партии, пишет: «На следую­щий год Сталин ненадолго едет в Берлин поговорить с Лениным». Причем предполагается, что на этой встрече он согласовывал во­прос об экспроприации, «подготавливаемой именно в это время грузинскими большевиками», и в случае ее удачного завершения — о способах переправки денег за границу.

28 апреля лондонская «Morning Post» опубликовала сообще­ние, что в Лондон прибыли делегаты V съезда РСДРП. Прибыв в Лондон, Иосиф Джугашвили поселился на квартире Артура Р.Д. Бекона. Съезд начался 30 апреля 1907 года и продолжался до 19 мая. Большевики имели на съезде преимущество. «Я впервые, — писал И.В. Сталин, — видел тогда Ленина в роли победителя. Обыч­но победа кружит голову иным вождям, делает их заносчивыми и кичливыми. Чаще всего в таких случаях начинают торжествовать победу, почивать на лаврах, но Ленин ни на йоту не походил на та­ких вождей. Наоборот, именно после победы становился он осо­бенно бдительным и настороженным».

В широком спектре рассматриваемых вопросов был вопрос о «партизанских действиях». Отмечался спад революционного дви­жения; из 303 делегатов с решающим голосом и 39 с совещатель­ным 170 участников проголосовали за роспуск боевых рабочих дружин; против было 35, и 52 человека воздержалось от голосова­ния. Иосиф Джугашвили вместе с Лениным был в числе противни­ков этого решения. А на заседании большевистской фракции, со­стоявшемся сразу после съезда, среди прочих было «принято реше­ние о необходимости укрепления Бакинской организации».

Можно было возвращаться, но неожиданно заболел Миха Цха­кая. Джугашвили и Шаумян задержались с отъездом для ухода за больным, но болезнь затянулась, и вскоре они тоже уехали. Цхакая собирался последовать за ними сразу после выздоровления; однако на родину он вернулся лишь через десять лет в знаменитом «плом­бированном вагоне».

Иосиф Джугашвили выехал из Лондона 22 мая / 4 июня. Одна­ко он направился не в Россию. Его путь привел в Париж. «В начале июня 1907 г., — вспоминал бывший студент Русской высшей шко­лы общественных наук Григорий Чочия, — ко мне на квартиру на улицу Rue Michelet, 7, через три дома от Ecole de Chime appliquce, зашла моя знакомая Евгения Согорова... Вместе с нею пришел това­рищ, которого она отрекомендовала Кобой Джугашвили» и по­просила «приютить товарища, возвращавшегося со съезда партии».

Согорова была давней знакомой Иосифа. Участница батумской демонстрации 1902 года, она жила в Париже в качестве политиче­ской эмигрантки. Гость пробыл в столице Франции «около неде­ли». Поскольку незадолго до его появления умер друг хозяина квартиры Симон Дзвелая, то, узнав об этом, Джугашвили попро­сил передать ему паспорт умершего. С этим паспортом в конце мая он и отбыл на родину.

Его возвращение не осталось незамеченным. 12 июля заведую­щий полицией на Кавказе В. Бабушкин доносил в Департамент по­лиции, что «в Баку из Тифлиса прибыли два видных социал-демо­крата, грузины: один по кличке Миха, о другом известно, что он участвовал в Лондонском съезде РСДРП». Впрочем, о своих впечат­лениях от съезда Иосиф Джугашвили поспешил сообщить и сам. В июне — июле 1907 года газета «Бакинский пролетарий» опубли­ковала статью Лондонский съезд РСДРП (Записки делегата). В них будущий вождь пишет: «Фактическое объединение передовых ра­бочих всей России в единую всероссийскую партию под знаменем революционной социал-демократии — таков смысл Лондонского съезда, таков общий его характер».

Делая статистический анализ состава делегатов, он указывает, что большевики представляли крупнейшие промышленные рай­оны, в то время как меньшевистские делегаты были от «ремеслен­ных и крестьянских». Он делает вывод: «Очевидно, тактика боль­шевиков является тактикой тех районов, где классовые противоре­чия особенно ясны и классовая борьба особенно резка. Больше­визм — это тактика настоящих пролетариев».

На прошедшем съезде он впервые увидел и Лейбу Бронштейна (Троцкого), который, по его словам, оказался «красивой ненужно­стью». Эта «ненужность Троцкого» впоследствии еще доставит Сталину немало забот. Правда, до серьезного столкновения пред­ставителей разных идеологических и мировоззренческих позиций пройдет еще много времени.

А пока руководителя кавказских большевиков занимали иные проблемы. Днем 13 июля в центре Тифлиса на Эриванской площа­ди было совершено вооруженное нападение на почтовую карету. Оно произошло в центре города, вблизи от дворца наместника. Свидетели случившегося показывали, что когда передние казаки конвоя свернули с Эриванской площади на Сололакскую улицу, то с крыши дома князя Сумбарова был брошен снаряд, а с тротуаров в конвой полетело несколько бомб, и «какие-то прохожие открыли по нему пальбу из револьверов». Напуганные взрывами лошади по­несли фаэтон, но на другом конце площади высокий «прохожий» швырнул им под ноги бомбу. Утверждали, что человек в офицер­ском мундире, проезжавший на рысаке, выскочил из пролетки и, выхватив что-то из разрушенного фаэтона, «умчался, паля наудачу из револьвера по сторонам».

Полиция города была поднята на ноги — нападавшие унесли 250 тысяч рублей. Дерзкое похищение взволновало не только по­лицию, но и меньшевиков. Последних особенно возмутило то, что «им не перепало ни копейки». Меньшевики были не просто раз­дражены фактом удачной экспроприации — их обуревала черная зависть.

Ной Жордания лично провел допрос «горийца» Григория Кас-радзе, служащего почтово-телеграфного ведомства. Тот признался, что был соучастником этой экспроприации, и рассказал, что имен­но с его помощью большевики получили точные сведения о транс­порте, а непосредственным руководителем и участником этой опе­рации был Камо. На Камо его вывел Коба.

Конечно, революционная деятельность требовала не только идей, но и материальных средств. Спустя некоторое время деньги от тифлисского экса оказались за границей. Но еще до этого, ссыла­ясь на резолюцию V съезда о «прекращении партизанских дейст­вий», бюро Закавказской организации с почти полицейской скру­пулезностью провело расследование дела об экспроприации в Тиф­лисе.

Эта волнующая и захватывающая воображение история оста­вила яркое впечатление как в умах современников, так и в воспри­ятии ее комментаторов. И нет смысла оспаривать причастность Кобы к участию в ней уже хотя бы потому, что оно устраивает всех: и поклонников Сталина, потому что удачная экспроприация укра­шает революционера; и его противников, рассматривающих эту акцию как «грабеж». Правда, сам Сталин никогда не упоминал о своей роли в этой операции, но очевидно, что, даже если Иосиф Джугашвили и не принимал участия в «эксе» непосредственно, он, безусловно, имел к нему отношение. В любом случае, находясь 13 июня в Тифлисе, он был в курсе происходящего. Примечатель­но, что, несмотря на громкий резонанс и длительное следствие, уча­стники «экса» властями так и не были установлены.

Не дожидаясь результатов расследования со стороны полиции и самодеятельно устроенной разборки меньшевиков, после собы­тии на Эриванской площади Иосиф Джугашвили, забрав жену и сына, выехал в Баку. Уже 17 июля он выступает на митинге у «Вол­чьих ворот». Семья Джугашвили остановилась на 1-й Баиловскои улице в доме Максимова, на квартире рабочего каспийского неф­тепромышленного товарищества Алексеенко.

После революции пятого года нефтяной Баку стал прибежи­щем многих кавказских большевиков из Батума, Кутаиса, Тифлиса и Чиатур. И сюда перебрались не только участники тифлисской экспроприации, но и М.Н. Даташвили, С.С. Спандарян, С.Г. Шау­мян. Здесь появились также ставшие известными впоследствии К.Е. Ворошилов, Р.З. Землячка, М.С. Ольминский, ЕД. Стасова.

Обосновавшись в приморском городе, Иосиф Джугашвили со­средоточил свою деятельность на крупнейших предприятиях фир­мы Биби-Эйбатское. В рабочем районе Балаханы работала самая большая группа революционеров-профессионалов, в числе кото­рых были Алеша Джапаридзе, Серго Орджоникидзе, Ваня Фиолетов, Вепринцев (Петербуржец), рабочие — Вацек, Тронов, Боков. Секретарем созданного здесь Союза промышленных рабочих яв­лялся А. Джапаридзе, а вторым секретарем — М. Фрумкин, входив­ший в 1905—1906 гг. вместе с В. Менжинским в Военную органи­зацию ПК (Петроградского комитета) РСДРП.

На страницах первого номера «Бакинского пролетария» 20 июня Иосиф Джугашвили опубликовал сразу два материала: «Разгон Думы и задачи пролетариата» и начало статьи «Лондон­ский съезд РСДРП (Записки делегата)», подписанные псевдони­мом Коба Иванович. Во втором номере было продолжение мате­риала о лондонском съезде, но завершить публикацию ему не уда­лось — в ночь с 24 на 25 июля полиция захватила типографию «Арамадз», конфисковав уже готовый набор.

Однако он не прекращает пропагандистской деятельности и с 12 августа 1907 года инициирует издание новой газеты — «Гудок». Правда, его первая статья «Надо бойкотировать совещание» по­явилась в ней лишь 29 сентября, а следующая — «Перед выбора­ми» только 13 января 1908 г. Зато затем последовала целая серия публикаций: 3 февраля — «Еще о совещании с гарантиями», в мар­те — «Что говорят наши забастовки последнего времени?», «Пово­рот в тактике нефтепромышленников», «Надо готовиться», «Эко­номический террор и рабочее движение». С последнего мартов­ского номера в пяти номерах апреля и мая печатается большая статья Иосифа «Нефтепромышленники об экономическом терроре».

Его статьи посвящены злободневным насущным вопросам. В своих публикациях он пишет о необходимости тщательно гото­виться к очередным выступлениям в защиту прав рабочих. При этом мгновенно реагирует на особенности менявшейся ситуации. В статье «Надо бойкотировать совещание» он исходит из того, что без наличия необходимых условий переговоры между рабочими и предпринимателями могут лишь отвлечь рабочих от борьбы за свои права. Эта позиция получила поддержку, и предложение меньшевиков, выступивших за продолжение переговоров, потер­пело поражение. Но, когда вынужденные считаться с организован­ным противостоянием рабочего движения и усилением роли профсоюзов «нефтепромышленники отступили», Иосиф Джуга­швили в статье «Перед выборами» призывает резко изменить так­тику, отказавшись от бойкота, на котором продолжали настаивать социалисты-революционеры (эсеры) и дашнаки.

В датировке издания его статей есть паузы, и, обратив внима­ние на два довольно продолжительных «перерыва» в публицисти­ческой деятельности Сталина, историк Александр Островский пи­шет: «Существуют свидетельства, что в этот период он ездил за гра­ницу на встречу с Лениным. Действительно, такие свидетельства есть. Впрочем, в беседе в 1931 году с немецким писателем Эмилем Людвигом Сталин сам сказал: «В 1907 г. ...мне пришлось прожить в Берлине 2—3 месяца».

Трудно с достоверным основанием утверждать, о чем шли бесе­ды в Берлине двух руководителей партии. По-видимому, среди об­суждаемых тем были вопросы дальнейшей тактики действий в ус­ловиях начавшейся реакции и спада революционного подъема об­щественных настроений. В этом отношении наступательность действий закавказских большевиков решительно отличалась от по­зиции социал-демократов других российских регионов. Возможно также, что речь шла и о продолжении линии по развитию боевых организаций партии.

Но при любых предположениях переезд Иосифа Джугашвили в Баку не был случаен, скорее это очередное звено общепартийной политики, начало той работы, о которой шла речь на совещании большевиков по завершении Лондонского съезда. Он начал дея­тельность по «завоеванию» находившегося под влиянием меньше­виков Бакинского комитета РСДРП. 24 августа состоялось собра­ние пяти районных социал-демократических организаций и му­сульманской группы «Гуммет»; оно приняло решение об обра­зовании Организационной комиссии по созыву городской конфе­ренции.

Иосиф стал ее членом, и этот факт не прошел мимо внимания органов политического сыска. «В межрайонную организационную комиссию, — докладывает 15 сентября 1907 года в Департамент полиции полковник В. Бабушкин, — избрано 9 представителей, по одному от района, в том числе от Биби-Эйбатского района избран «профессионал» Коба, который участвовал в «Бакинском пролета­рии», подписывая свои статьи «Коба Иванович».

Нет, он не замыкается на публицистической и организацион­ной работе. В его действиях прослеживаются: широкие планы, но­вые замыслы, воля к действию, требующие для осуществления бы­строты, смелости и решительности. Не делая пауз и запинок, он своевременно определяет цели. Вопреки решениям V съезда РСДРП об отказе от «партизанских действий», он занимается восстановле­нием «боевой дружины, но теперь уже под руководством больше­виков». Его тактика увязывает не только пропагандистские, но и военные вопросы. Это та тактика, которая была им согласована с Лениным, поэтому он не оглядывается на меньшевистских лидеров.

На одном из совещаний, вспоминал рабочий И. Боков, «това­рищ Коба внес предложение организовать большевистскую бое­вую дружину. Это было сделано в 1907 г.». На этом совещании при­сутствовал и меньшевик АЛ. Вышинский — будущий прокурор и нарком иностранных дел СССР, выступавший государственным обвинителем на крупнейших политических процессах 30-х годов. Пожалуй, примечательно, что именно Вышинский не только под­держал идею организации боевой дружины, но и предложил «дос­тать» оружие у полиции и жандармерии». Вместе с Д. Зейлидзоном Андрей Януарьевич играл в это время «важную роль в снабжении оружием». По сведениям охранки, к 15 сентября 1907 года боль­шевики израсходовали на вооружение около 80 тысяч рублей.

Революционеры были не единственными, кто в отстаивании своих прав рассчитывал на силу оружия. И прежде всего, именно на солдатские штыки опирался сам царский режим, содержанием своих «телохранителей» оплачивали безопасность и воротилы «ка­питала». В Закавказье это проявлялось особенно ярко. Очевидец писал:

«С непривычки странно было видеть на главных улицах эки­паж, в котором рядом с каким-нибудь нефтепромышленником или инженером торжественно восседал, а то и стоял на подножке сбоку рослый, смуглый, страшного вида человек, вооруженный до зубов, — то были телохранители, так называемые «кочи», без кото­рых не обходился ни один видный бакинский воротила. Ориги­нальное зрелище представляла городская Дума в дни заседаний. Один за другим подъезжали экипажи, из которых вылезали мест­ные тузы, а сопровождавшие их живописные телохранители оста­вались в ожидании внизу, в вестибюле, чтобы сопровождать их по окончании заседания домой. Та же картина — у подъездов театров и других публичных мест».

Какая знакомая картина для России конца XX столетия! Но обязанностью наемников в начале века была не только охрана «хо­зяев», «кочи» расправлялись на промыслах с непокорными. 19 сен­тября 1907 года в Биби-Эйбатском районе Баку был убит рабочий Ханлар Сафаралиев. Эта провокация вызвала забастовки на пред­приятиях, а состоявшиеся 29-го числа похороны превратились в мощную демонстрацию.

Во время похорон полиция запретила музыку и пение. Но Иосиф Джугашвили поручил И. Вацеку разослать людей по заводам, и во время прохождения участников похорон по улицам над городом раздался рев фабричных гудков и сирен. Он не прекращался, пока траурная процессия не дошла до кладбища. У могилы товарища Иосиф Джугашвили выступил с речью и, успокаивая отца Ханлара, подбадривающе сказал: «Не плачь, старик, ты отец благородного сына...»

Пожалуй, именно в Баку он до конца убедился, что для успеш­ной борьбы с режимом недостаточно только реагировать на от­дельные, даже «шокирующие события»: массовые увольнения, рас­стрелы, коррупцию в чиновничьей среде и другие злободневные явления, — необходимо учитывать десятки факторов и различных обстоятельств. От выступлений за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня до коренного требования революции — свержения самодержавия.

Но для будущей деятельности Джугашвили существенным ста­ло и то, что в Баку он осознал психологическую важность и приоб­рел опыт решения национальных вопросов. Никто в партии не по­нимал так глубоко всю палитру и оттенки специфики националь­ных отношений, как он. Впоследствии этот опыт вылился в блестя­щее практическое решение национальных проблем государства.

«Я вспоминаю, — говорил Сталин восемнадцать лет спустя, — 1907—1909 годы... Три года революционной работы среди рабочих нефтяной промышленности закалили меня как практического борца... В общении с такими передовыми рабочими Баку, как Ва­нек, Саратовец, Фиолетов и др., с одной стороны, и в буре глубочай­ших конфликтов между рабочими и нефтепромышленниками — с другой стороны, я впервые узнал, что значит руководить большими массами рабочих. Там, в Баку, я получил, таким образом, второе боевое революционное крещение. Там я стал подмастерьем от ре­волюции».

Очевидно, что Сталин по-своему скромничает. В пролетарском Баку он стал уже признанным лидером. Получившая преимущест­во большевиков городская конференция РСДРП 25 октября 1907 года избрала его в состав Бакинского комитета РСДРП. У едино­мышленников не было сомнений в его авторитете. Он стал одним из ведущих руководителей организации и осенью, в сентябре — октябре, занялся проведением предвыборной кампании в III Госу­дарственную думу.

Одним из результатов его организационной деятельности стало то, что в качестве своеобразной программы действий собрание уполномоченных рабочих курии Баку приняло «Наказ», написан­ный им для депутатов. Однако утвержденные правительством но­вые избирательные законы по четырем неравноправным куриям практически не давали пролетариям возможности прохождения на вершину государственной пирамиды.

Преимущество имели землевладельцы и собственники круп­ных недвижимых имуществ, домовладельцы, предприниматели, фабриканты, а также лица, платившие в год не менее тысячи трех­сот двадцати рублей. Правда, право голоса получали и крестьяне, владевшие земельным наделом, но не сами, а от имени волостных сходов. Женщины, студенты и военнослужащие вообще не имели избирательных прав. Поэтому в составе думы, начавшей работу 1 ноября, из рабочих оказался только один Полетаев, через руки ко­торого проходила переписка Ленина с питерскими большевиками.

Неожиданно Иосифа Джугашвили постигло и личное горе. В октябре тяжело заболела его жена, и он увез ее в Тифлис к родст­венникам, но болезнь прогрессировала и через три недели, 22 но­ября, Екатерина умерла. Като скончалась на руках мужа. Екатери­ну Сванидзе похоронили на Кукийском кладбище Святой Нины.

Смерть жены как бы снова отрешает его от естественной чело­веческой потребности семейного очага. Жестокие испытания судь­бы лишили его семейных обязанностей, у него остается единствен­ный долг — служение революции. Уже в который раз судьба слов­но диктовала ему особое предназначение, особый путь, не оставляя возможности выбора. В этом было что-то фатальное. Он опять не обрел своего дома, а положение профессионального революционе­ра не позволяет ему осуществлять заботу о сыне. Он увозит малень­кого Якова к теще; это тоже своеобразная жертва, принесенная им на алтарь революции.

После похорон жены следы Иосифа Джугашвили на Кавказе теряются до конца 1907 года; Анри Барбюс в своей биографии «Сталин» пишет, что после V съезда РСДРП он «еще раз едет за границу повидаться с Лениным». Можно предположить, что эта встреча была связана с судьбой С.А. Тер-Петросяна — Камо.

Осуществив нашумевшую экспроприацию на Эриванской пло­щади, 13 июня участники акции собрались на Второй Гончарной улице у родственницы Михи Бочаришвили. Позже Камо перевез захваченные деньги в Финляндию, а оттуда, при участии М. Литви­нова, — за границу. 4 октября он приехал в Берлин, где 27 нояб­ря — уже после передачи им денег в партийную кассу — немецкая полиция арестовала его с паспортом на имя австрийского поддан­ного Дмитрия Мирского. Планировалось устроить ему побег. Од­нако вытащить Камо из немецкой тюрьмы не удалось.

Видимо, к этому периоду пребывания Иосифа Джугашвили в Берлине относится его шутливый рассказ о немецком подчинении порядку, прозвучавший в беседе с писателем Эмилем Людвигом в 1931 году. «В 1907 г., — рассказывал Сталин, — когда мне приш­лось проживать в Берлине, мы, русские большевики, нередко смея­лись над некоторыми немецкими друзьями по поводу этого уваже­ния к законам. Ходил, например, анекдот о том, что когда берлин­ский социал-демократический форштанд назначил на определен­ный день и час какую-то манифестацию, на которую должны были прибыть члены организации со всех пригородов, то группа в 200 человек из одного пригорода, хотя и прибыла своевременно в на­значенный час в город, но на демонстрацию не попала, так как в те­чение двух часов стояла на перроне вокзала и не решалась его по­кинуть: отсутствовал контролер, отбирающий билеты при выходе, и некому было сдать билеты. Рассказывали, шутя, что понадобился Русский товарищ, который указал немцам простой выход из поло­жения: выйти с перрона, не сдав билетов...»

В конце декабря 1907 года Иосиф Джугашвили был в Баку. 31 декабря он присутствовал на спектакле в Народном доме. После его окончания вместе с С. Спандаряном, А. Геворкянцем и В. Ко­лесниковым он отправился в город. По дороге, вспоминал Гевор­кянц, Колесников «пригласил всю компанию к себе домой, но И.В. Джугашвили отказался, и компания отправились встречать Новый год в ресторан».

Обнаружив очередной хронологический пробел в биографии И. Джугашвили, с 13 января по 3 февраля 1908 года, историк А. Островский делает предположение, что в середине января он снова отправляется в зарубежье. Историк обращает внимание, что, комментируя свои встречи с Лениным, в 1932 году Сталин расска­зывал писателю Эмилю Людвигу: «Всегда, когда я к нему приезжал за границу, — в 1907,1908,1912 гг., я видел у него груды писем от практиков из России».

Возможно, что на этот раз его поездка была связана с тем, что спад революционных настроений привел к сокращению поступле­ния денег в партийные кассы. В связи с этим возникла идея новой экспроприации, но, когда еще не улеглись страсти вокруг тифлис­ской акции, чтобы получить разрешение на такие действия, бакин­ским большевикам необходимо было согласие центра. Ленин на­ходился в этот период в Швейцарии, и, посетив его, видимо, такое разрешение И. Джугашвили получил.

Во всяком случае, такая акция готовилась. «Мы, — вспоминал участник боевой группы СИ. Кавтарадзе, — узнали, что из центра в Баку по Каспийскому морю повезут четыре миллиона рублей для Туркестанского края. Поэтому мы стали собираться в Баку, прие­хали Тома Чубинадзе, Степко (Вано) Инцкирвели (на него было возложено заведование складом Военно-боевой организации РСДРП, он приехал в начале 1908 г.), Чумбуридзе и другие».

Деньги революционерам нужны были на закупку оружия. Од­новременно с подготовкой экспроприации продолжалось укреп­ление боевой дружины Бакинского комитета. Рабочий Боков рас­сказывал, что, помимо покупки оружия, Иосиф Джугашвили «внес предложение: у нас есть флотский арсенал, у нас есть связи с моря­ками», он «взял инициативу... нас связал с моряками», и с группой товарищей мы «сделали налет на арсенал».

Впрочем, социал-демократы не делали тайны из своих намере­ний; когда в феврале 1908 года для руководства боевой дружиной Бакинской организации РСДРП был создан штаб самообороны, об этом в марте было открыто заявлено в печати. Опыт пятого года убедил Иосифа Джугашвили, что революция лишь тогда будет иметь успех, если она будет достаточно вооружена. Он верил в гря­дущее и готовился к будущим битвам, но, как и в любом матери­ально овеществленном деле, приобретение оружия требовало де­нег, и революционеры продолжали готовить экспроприацию.

Однако осуществить ее не удалось. Пока шла ее подготовка, дом, в котором жили боевики и хранилось оружие, привлек внима­ние охранки, и события приобрели трагический характер. 15 мая жандармы решили произвести арест революционеров. Нападение кончилось схваткой, в которой казаки зарубили Тома Чубинадзе, а Степко Инцкирвели был застрелен; Сергей Кавтарадзе, которому удалось ускользнуть от карателей, срочно выехал из Баку. Бакин­ская охранка, которая заподозрила в причастности Иосифа Джуга­швили к нападению на арсенал, распорядилась о его аресте. Узнав об этом, он тоже покинул город.

Правда, уже вскоре он вернулся. Дальнейшие действия подпо­лья требовали согласования планов, и на 15 марта Бакинский ко­митет назначил проведение межрайонной конференции. Она про­ходила в Народном доме, и в числе ее участников, составлявших свыше 60 человек, находились Джугашвили, Шаумян, Спандарян, Джапаридзе, Азибеков.

Жандармы узнали о собрании еще накануне от провокатора. Окружив дом, полиция рассчитывала одним ударом разгромить большевистскую организацию, но этот план провалился. Охраняв­шие партийную встречу рабочие патрули своевременно сообщили о скоплении полиции. Извещенные об этом делегаты конферен­ции взломали дверь и, пройдя в зрительный зал, где шел спектакль, смешались с находившимися там людьми. Возникшая суматоха позволила революционерам скрыться.

ГЛАВА 5. В БАКИНСКОМ ПОДПОЛЬЕ

Блаженны изгнанные за правду...

Евангелие от Матфея (5.10.) 

Баку, где проходила деятельность Иосифа Джугашвили после 1905 года, оставался последним бастионом революции. История выявила почти объективную закономерность, что за всякой рево­люцией, особенно при ее неудаче, неизбежно следует как в полити­ческом устройстве общества, так и в общественном сознании пе­риод контрреволюции. Так было после 10 термидора 1794 года в восставшей Франции, так произошло в России после спада револю­ции в 1905 году.

С подавлением революции начинается угасание взлета народ­ной энергии, убивающее душу не только вождей, но в первую оче­редь людей, примкнувших к этой энергии движения. Наступает не просто разочарование, а ожесточенное брожение «пены», взнесен­ной на гребень мощного вала общественного взрыва. И когда этот вал опадает, на поверхности остаются пузыри и мусор термидори­анства. Это термидорианство выражается в перерождении поли­тических лидеров и их единомышленников, сбрасывающих тоги и маски радетелей народного благополучия.

Общественное признание предоставляется рвачам, часто ока­завшимся у руля власти неожиданно даже для себя. В соответствии с их низкопробными вкусами: власть, деньги, вино, женщины, бо­гатство, выставленные напоказ, — неизбежность, закономерность поражения революции. Прятавшиеся в дни общественных катак­лизмов прожигатели жизни, спекулянты, казнокрады превраща­ются в вершителей сознания, становятся действительными хозяе­вами общества. На глазах умолкшего народа общественные нравы преображаются. Никто больше не интересуется политикой. Прин­ципиальность и философские добродетели предаются забвению и осмеянию, идейным ценностям противопоставляются земные, ма­териальные. Утверждается мнение, что смысл жизни не в служе­нии истине, народу, а в наслаждениях. Проблемы народа теперь уже никого не интересуют...

Нравственность меняется: «женщины высшего общества, по­хожие на проституток, проститутки, играющие в порядочных дам». Шарлатанство, шаманство, мистическая вера в потусторон­ние силы: гадалки, колдуны, предсказатели, целители — все это не­избежно следует в период реакции. Реакция всегда сопряжена с падением нравов.

Так случилось после 1905 года. Среди студенчества раздался ко­варный призыв: «Долой революционный аскетизм, да здравствует радость жизни! Потратим время с пользой и удовольствиями». Арцыбашев сочинил своего Санина; женщины в его романе волнова­лись, как «молодые красивые кобылы», а мужчины резвились пе­ред ними, как «горячие веселые жеребцы». Газеты запестрели объ­явлениями: «Одинокая барышня ищет добропорядоч. г-на с капит. согл. позир. в парижск. стиле»; «Чуждая предрассудков интер. женщ. принимает на даче, согл. в отъезд»... Юбилеи Льва Толстого прошел под знаком «полового вопроса» — первую часть выступле­ний посвятили восхвалению гения, затем рассуждали о половом подборе.

«Реакция — это не только политический пресс; это опустоше­ние души, надлом психики, неумение найти место в жизни, это разброд сознания, это алкоголь, наркотики, это ночи в скользких объятьях проститутки. Жизнь в такие моменты взвинченно обост­рена, она характерна не взлетами духа, а лишь страстями, ползу­щими по низу жизни, которая перестала людей удовлетворять. От­сюда — подлости, измены, растление».

Общие тенденции не обошли и власть имущих. В обществен­ном закулисье страны появился Распутин. Еще 1 ноября 1905 года Николай II записал в дневнике, что «познакомился с божьим чело­веком Григорием из Тобольской губернии». Распутин как чирей обосновался на больном организме российского общества. «Царь для него стал «папа», царица — «мама», а наследник — «малень­кий». Сама императрица писала бывшему тамбовскому конокра­ду: «Возлюбленный мой... Как томительно без тебя... я целую руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи... я желаю заснуть навеки на твоих руках в твоих жарких объятьях».

Шла весна 1908 года. После побега из Сибири Иосифу Джуга­швили удавалось более четырех лет благополучно избегать нового столкновения с репрессивной государственной машиной. Для про­фессионального революционера, находящегося в гуще событий, это было большим достижением. Казалось, сама судьба оберегает его от опасностей. Но, как обычно бывает, неудача подстерегает с неожиданной стороны.

Его взяли под стражу под чужой фамилией и почти случайно. «В ночь на 25 марта, — доносил бакинскому градоначальнику гене­рал-майору М. Фолькбауму Азбукин, исполнявший обязанности начальника сыскной полиции, — лично мною и чинами сыскной полиции совершен обход разных притонов, посещаемых всякого рода преступными лицами, в числе задержанных лиц оказался жи­тель селения Маквини Кутаисской губернии и уезда Коган Бесович Нижерадзе, при котором была найдена нелегальная переписка, и поэтому Нижерадзе передан мною в распоряжение господина на­чальника Бакинского жандармского управления».

Среди задержанных полицией при облаве оказался и П.А. Джа­паридзе. Однако если Джапаридзе был «водворен по месту звания и жительства», то — по распоряжению начальника бакинского жандармского управления полковника Козинцева — дворянин Г.Б. Нижерадзе в тот же день был заключен в тюрьму.

Основанием для настороженности полиции послужило то, что при аресте у него были обнаружены: «Резолюция представителей Центрального комитета по делу о расколе Бакинской организации РСДРП... Шесть клочков бумаги с заметками, касающимися пар­тийной работы»; «журнал «Гудок», «конверт с прошениями» и не­сколько газет. В протоколе задержания, подписанном началь­ником сыскной полиции Азбукиным, зафиксировано, что при обыске задержанного была обнаружена также паспортная книж­ка, выданная 7 апреля 1906-го. Арестованный сказал, что в Баку он прибыл с родины восемь месяцев назад и вначале жил на Биби Эйбате, а затем в «Московско-Кавказском товариществе»; был кон­торщиком в Союзе нефтепромышленных рабочих и являлся со­трудником журнала «Гудок».

Как бы ни были незначительны изъятые при аресте «бумаги», но они привлекли внимание, и на следующий день адъютант ГЖУ поручик Алексей Боровков получил распоряжение начать «пере­писку» по выяснению политической благонадежности арестован­ного. То, что под фамилией «Нижерадзе» скрывается И.В. Джуга­швили, выяснилось сразу. Конечно, занимаясь конспиративной партийной деятельностью, Иосиф Джугашвили не мог исключить возможность своего ареста и отдавал себе отчет, что рано или позд­но следователи охранки установят его настоящую фамилию. Похо­же, его это даже устраивало, так как уводило следствие в сторону от его более поздней деятельности.

Это было рациональной формой самозащиты; и в своих показа­ниях он сообщил на первом же допросе 1 апреля: «В настоящее время я не принадлежу ни к какой политической противозакон­ной партии или сообществу. В 1902 г. я привлекался по делам Кута­исского ГЖУ за пропаганду по делу о забастовке. Одновременно с этим привлекался к делам Тифлисского ГЖУ по делу о Тифлис­ском комитете социал-демократов. В 1904 г., зимой, я скрылся из места ссылки, откуда я поехал в г. Лейпциг, где пробыл около (11 месяцев). Около восьми месяцев тому назад я приобрел паспорт на имя дворянина Кайоса Нижерадзе, по которому и проживал. Об­наруженный у меня № журнала «Гудок» принадлежит мне. В жур­нале я состою сотрудником. Рукопись, обнаруженная у меня при обыске и озаглавленная «Резолюция представителей ЦК по делу о расколе в БК РСДРП», мне не принадлежит. Рукопись была при­слана в Союз нефтепромышленных рабочих на имя редакции жур­нала «Гудок». Больше я ничего не могу показать».

Уже по ходу допроса он добавил, что в Лейпциге жил более го­да, и свою поездку объяснил желанием «скрыться от преследова­ния». «Из Лейпцига, — дописал он, — я вернулся после Высочайше­го манифеста 17 октября 1905 г. В Лейпциге я жил более года».

Несомненно, что, признаваясь в побеге и заявляя об отстранен­ности в течение 11 месяцев от событий в России, он пускал следст­вие по менее значащему следу. Как опытный шахматист, принося­щий умышленную жертву, он предлагал свое начало опасной игры в «сыщики-разбойники»; он наводил следователя на мысль о пол­ной своей непричастности к более поздним революционным собы­тиям. Отвлекал внимание от скрытых сторон своей жизни. Сразу признаваясь в побеге из ссылки, он умышленно упрощал ситуа­цию, а указание на возвращение из-за границы лишь после Мани­феста 17 октября было несомненным намеком на последовавший

21 октября указ о политической амнистии.

Его расчет оказался верным. Во всяком случае, в течение более полутора месяцев жандармский поручик не предпринял никаких существенных шагов по выяснению фактов его антиправительст­венной деятельности. Дело приняло более опасный оборот, когда

22 мая А. Боровиков был отстранен от «переписки» и она была пе­редана помощнику начальника Бакинского ГЖУ ротмистру Федо­ру Виссарионовичу Зайцеву.

После этого в документах жандармского управления появилась запись, что «25 мая в квартире Джугашвили» был произведен обыск, и основанием для ареста послужили «агентурные сведения о (его) политической неблагонадежности, а также обнаруженная при обыске переписка, указывающая на принадлежность Джуга­швили в качестве члена к Бакинскому комитету РСДРП».

Однако и ротмистр не отступил от принятых правил следствия. 31 мая Зайцев сделал запросы в Кутаисское и Тифлисское ГЖУ; из Кутаиса ответ пришел 13 июня. В нем подтверждались сведения о привлечении Иосифа Джугашвили по делу о батумской стачке и указывалось, что «преступная деятельность его заключалась в том, что он был главным руководителем и учителем батумских рабо­чих в их революционном движении, сопровождавшемся разбрасы­ванием прокламаций с призывом к бунту и к ниспровержению правительства».

Одновременно начальник Кутаисского ГЖУ сетовал: «Опо­знать же Джугашвили по представляемой при сем фотографиче­ской карточке ввиду давности времени никто из чинов вверенного мне пункта и полиции не мог».

Не пренебрегли положениями служебного делопроизводства и в Тифлисе. Прежде чем ответить на запрос Зайцева, губернское жандармское управление связалось с местным охранным отделе­нием и также получило подтверждение сведениям о причастности Иосифа Джугашвили к следствию по делу «О тайном кружке РСДРП в городе Тифлисе», высылке, побеге и розыске. Но в этом не было ничего нового.

Правда, в сообщении, подписанном секретарем Тифлисского охранного отделения Нарышкиным, указывалось: «По негласным сведениям в 1903 г., Джугашвили состоял во главе Батумского ко­митета с(оциал)-д(емократической) р(абочей) партии и в органи­зации был известен под кличкой «Чопур». По тем же сведениям, в 1904—1906 годах проживал в Тифлисе и занимался нелегальной деятельностью. Приложение: фотографическая карточка».

Только после ознакомления с этой информацией начальник Кавказского районного охранного отделения подполковник А. Ере­мин 24 июня направил в Баку ответ: «Возвращая фотографическую карточку Иосифа Джугашвили, сообщаю, что по имеющимся в сем управлении сведениям он в 1902 г. был привлечен при Кутаисском ГЖУ обвиняемым...».

Далее приводились сведения о делах, по которым он привлекал­ся к следствию, и сообщалось о высылке. В заключение указыва­лось: «5 января 1904 г. Джугашвили из места ссылки скрылся и ра­зыскивается циркуляром департамента полиции... Установить лич­ность Джугашвили по карточке не представляется возможным, так как (его) фотографической карточки в управлении не имеется, а лицо его никто не помнит».

Полученные ответы удовлетворили ротмистра Зайцева. Осно­ваний для привлечения подследственного к ответственности было достаточно; и 1 августа ротмистр переписку прекратил, передав материалы своему шефу. Подписанный через два дня в Губернском жандармском управлении документ гласил:

«Постановление №4287. 1908 г. августа 4-го дня в гор. Баку. Я, начальник Бакинского ГЖУ генерал-майор Е.М. Козинцев, рас-

смотрев оконченную производством переписку по собиранию све­дений о выяснении степени политической благонадежности на­звавшегося Кайосом Нижерадзе и в действительности оказавшего­ся Иосифом Виссарионовым Джугашвили, нашел следующее: 25 марта сего года чинами бакинской сыскной полиции был задер­жан неизвестный, назвавшийся жителем села Маклаки Кутаис­ской губернии и уезда Кайосом Нижерадзе, при обыске которого найдена была переписка партийного содержания.

Произведенной по сему делу перепиской в порядке охраны вы­яснено, что Нижерадзе — крестьянин Дидиловского сельского об­щества Иосиф Виссарионов Джугашвили, привлекавшийся в 1902 г. при Кутаисском губернском жандармском управлении по 251 ст. и при Тифлисском по 1 ч. 251. ст. Уложения о наказаниях. Послед­нее дознание было разрешено административным порядком, и Джугашвили по высочайшему повелению от 9-го июля 1903 г. был выслан в Восточную Сибирь (под надзор полиции на 3 года), откуда скрылся и разыскивался циркуляром Департамента полиции от 1-го мая 1904 г. за № 5500. Иосиф Джугашвили с 25 марта сего года со­держится под стражей в бакинской тюрьме. Полагал бы Иосифа Виссарионова Джугашвили водворить под надзор полиции в Вос­точную же Сибирь сроком на три года. Постановил: настоящую переписку передать на распоряжение бакинского градоначальника».

Дальше механизм бюрократической карательной машины продолжал крутиться почти по инерции. По коридорам россий­ской власти дело Джугашвили двигалось как по накатанному пути. Бакинский градоначальник генерал-майор М.А. Фолькбаум под­держал предложение Козинцева о высылке Иосифа Джугашвили «на три года» в Сибирь и вместе с документами еще семи аресто­ванных направил материалы в Департамент полиции. 26 сентября Департамент сделал доклад Особому совещанию при МВД, пред­ложив: «Выслать в Тобольскую губернию на три года под гласный надзор полиции». В тот же день Особое совещание приняло поста­новление об утверждении этого предложения.

Итак, в конце сентября все определилось. Его судьба на даль­нейший период была уложена в рамки монархического юридиче­ского права. И в некоторой степени Иосиф Джугашвили даже мог чувствовать себя удовлетворенным. Царские церберы не раскрыли опасных деталей его подпольной деятельности после побега. Более того, решением Особого совещания предлагаемый Департамен­том срок его ссылки был сокращен до двух лет и вместо затерянной

на краю земли Сибири отбывание ссылки и «гласного надзора» ему определили в Вологодской губернии. Правда, не менее забытой Богом.

Есть основание предположить, что сокращение срока с трех лет до двух все же стало следствием учета возможности применения к его первоначальной ссылке указа об амнистии. В Манифесте от 11 августа 1904 года говорилось: «Лицам, подвергнутым... ограни­чению в праве избрания места жительства свыше одного года... со­кратить срок взыскания на одну треть по удостоверении в добром поведении отбывающего взыскание».

Конечно, побег из ссылки не свидетельствовал о «добром пове­дении», но и сведений о других отягощавших наказание обстоя­тельствах в руках чиновников, решавших его судьбу, не было. Так или иначе, но 29 сентября постановление было утверждено мини­стром внутренних дел Столыпиным. Об этом решении Департа­мент полиции известил Баку 8 октября. Письмо поступило в кан­целярию бакинского градоначальника через 12 дней после отправ­ки, но только 4 ноября Фолькбаум дал распоряжение полицмей­стеру «поставить в известность о решении» и выслать И. Джуга­швили в Вологодскую губернию с «первым же отходящим эта­пом». С момента его ареста прошло более семи месяцев.

Баиловская тюрьма, в которой «проводил» все это время Иосиф Джугашвили, была переполнена. Рассчитанная на 400 заключен­ных, она вместила в свои казематы полторы тысячи человек. Даже после введения для борьбы с революционерами военно-полевых судов — этой столыпинской «скорострельной юстиции» — недос­татка в заключенных у тюремщиков не было. Поэтому режим со­держания арестантов был в некотором смысле «демократически-либеральным». Двери камер не закрывались, заключенные ходили друг к другу «в гости», многие спали в коридорах. Даже осужден­ные смертники содержались вместе с другими заключенными. Их вырывали по ночам из рядов спящих людей и «тащили на виселицу в тюремном дворе».

Сразу по прибытии в Баиловскую тюрьму Иосиф Джугашвили оказался в камере № 3. К моменту его появления среди обитателей камеры, считавшейся «большевистской», здесь находились буду­щий член ЦК партии и нарком тяжелого машиностроения Серго Орджоникидзе, Владимир Готфридович Юстус, Павел и Григорий Сакварелидзе.

Политические жили коммуной — «пища, чай, продукты, пере-

даваемые с воли, были общими»; с воли получали политическую ли­тературу, доходили даже письма из-за границы. Здесь в замкнутой атмосфере, отгороженной от внешнего мира каменными стенами, существовало некое внутреннее самоуправление. Илья Надирадзе, знавший Иосифа еще по Гори и живший в детские годы в соседнем с ним доме, был одним из старост, избранных самими заключен­ными политического корпуса. Двумя другими являлись Андрей Вышинский и Владимир Юстус. «Т. Андрей, — вспоминал Нади­радзе, — был прикреплен к кухне, Юстус — к пересыльной части, я — к административной части».

Разные пути приводили людей в стены Банковского замка. По-разному сложились в дальнейшем их судьбы. Будущего наркома советской юстиции АЛ. Вышинского Особое совещание пригово­рило к одному году крепости только за то, что на одном из собра­ний в железнодорожном театре он призвал служащих примкнуть ко всеобщей политической забастовке. И.П. Надиридзе был поме­щен в замок за политическое убийство и спустя много лет, в 1937 го­ду, он обратится к Андрею Януарьевичу с письмом, прося подтвер­дить факты его дореволюционного прошлого для получения персо­нальной пенсии.

Конечно, казематы Банковского замка не были институтом, в котором содержали благородных девиц. Жизнь представала здесь во всех неприкрашенных ликах, и пребывание Иосифа в тюрем­ных стенах снова напоминало остросюжетный роман с волнующи­ми воображение переплетениями сюжета; в то же время действи­тельность была суровее выдуманных историй.

Но, пожалуй, ничего, кроме усмешки, не может вызвать тот примитивный прием, с которым недоброжелатели Сталина усерд­но пытаются бросить ком грязи в его адрес Бежавший в 1938 году в США бывший резидент НКВД А. Орлов (Лейба Фельдбин) пи­шет, что в Баиловской тюрьме «Кобу постоянно видели в компа­нии убийц, вымогателей и грабителей... Соседями Сталина по ка­мере были два фальшивомонетчика, изготавливавшие 500-рубле­вые банкноты: Сакварелидзе и его брат Нико».

Кто видел Кобу «постоянно» в столь нереспектабельных компа­ниях? — об этом предатель и перебежчик Фельдбин не пишет, как не упоминает и о том, что, отправляясь в США, прихватил с собой несколько десятков тысяч долларов, принадлежавших государству. Но даже если бы утверждения казнокрада и предателя не были го­лословны, а братья Сакварелидзе и были действительно теми, кем

их пытается представить перебежчик, то, во-первых, в тюрьме со­седей по камере не выбирают. А во-вторых, нет ничего удивитель­ного, что общения с Иосифом Джугашвили искали люди разного социального плана, инстинктивно тянувшиеся к необычному и сильному человеку.

Бросая людей в тюрьмы и ссылки, царское правительство рас­считывало задушить «гидру революции», но воспитание неволей давало совершенно противоположный результат, обратный тому, на что рассчитывала власть. Всколыхнувшая страну революция «проветрила» и тюремную атмосферу. Царские застенки станови­лись школой профессиональных революционеров. Многие моло­дые рабочие, не искушенные в политике, поварившись в этом кот­ле политической пропаганды, выходили на свободу закалившими­ся борцами.

Появление Иосифа Джугашвили в Баиловском замке не про­шло незамеченным. «Однажды, — писал спустя двадцать лет в Пра­ге эмигрант-эсер С. Верещак, — в камере большевиков появился новичок... И когда я спросил, кто этот товарищ, мне таинственно сообщили: «Это Коба»... (Коба) среди руководителей собраний и кружков выделялся как марксист. В синей сатиновой косоворотке, с открытым воротом, без пояса и головного убора, с перекинутым через плечо башлыком, всегда с книжкой...»

Второе продолжительное тюремное заключение Коба воспри­нимал почти с философским терпением и не терял времени на­прасно. Отрешенный от практической нелегальной деятельности, он увлеченно предавался любимому занятию — чтению. Внешне он казался невозмутимым, постоянно занятым размышлениями над книгой. Троцкий в своей работе о Сталине приводит свиде­тельство Каландадзе: «В тюремной жизни он установил распоря­док: вставал рано утром, занимался гимнастикой, затем приступал к изучению немецкого языка и экономической литературы... Лю­бил делиться с товарищами своими впечатлениями от прочитан­ных книг».

Очевидно, что источающий яд по отношению к своему непобе­жденному оппоненту Троцкий приводит эти факты не из любви к объективности. Лейба Бронштейн не может упустить случай, что­бы не подчеркнуть свою информированность о знании списка книг, популярных и доступных для российских нелегалов того вре­мени. Перечисляя круг чтения, он называет Дарвина, Липперта,

Бокля, Дрепера, Зильбера, Бельтова, Плеханова, Ленина, не преми­нув тут же подчеркнуть, что «всего этого было и много, и мало».

Конечно, баиловские казематы не располагали тем обилием ли­тературы, которую в распоряжение Л. Бронштейна предоставляли полки теплых библиотечных залов Берлина и Женевы, но и сталин­ский профессионально-практический метод подготовки револю­ции был иным в сравнении с любительскими упражнениями стол­пов эмиграции.

Кто был прав? Чья теория и практика окажется более жизне­способной? Что дало человечеству якобы неплохое знание Троц­ким марксистской теории?

Это определится значительно позже. Но для людей, боровших­ся с царизмом в реальных условиях, собрания и дискуссии, полити­ческая и общеобразовательная «учеба» были не только революци­онной школой — они скрашивали однообразие тюремной жизни, делая ее осмысленной. В этих занятиях революционных универси­тетов Джугашвили, как правило, был либо докладчиком, либо оп­понентом. В разборе постулатов марксистской науки никто не мог оспорить его разящей и взвешенной логики.

И все-таки повторим: в отличие от фигур, рабски привержен­ных догмам так называемой теории, Сталин никогда не был док­тринером. Теория для него была лишь методом, служившим дости­жению реальных, поставленных на повестку дня истории общест­венных задач и целей. Главным для него были не умозрительные упражнения «писателя», а дело, которое занимало его как органи­затора и политика.

Тяга к нему окружающих была естественна. И могло ли быть иначе? Коба был сильной и достойной восхищения личностью. Тот же Верещак пишет: «Вел он себя в тюрьме независимо, перед на­чальством не пресмыкался. Часто подвергался наказаниям, но при этом казался в самом деле несгибаемым. Однажды я был свидете­лем, как его подвергали жесточайшему наказанию — прохожде­нию сквозь строй».

Это была страшная экзекуция, после которой выживали не­многие. Никто не доходил до конца зверского строя. Некоторые при этом сходили с ума. Он стиснул зубы и дошел. Когда там он упал, его спина превратилась в кровавый пузырь. Он выжил... Кста­ти, для вдумчивого читателя уже одного этого свидетельства долж­но быть достаточно для ответа на идиотски-интеллигентский во­прос: «Был ли Сталин агентом охранки?»

Он был человеком сильной воли. Поэтому даже отпетые уголов­ники относились к нему со своеобразным почтением и вниматель­но слушали, когда он вступал в спор с меньшевиками и эсерами, до­водя своих оппонентов «до исступления». «Марксизм, — вынуж­ден признать эсер Верещак, не питавший любви к большевикам, — был его стихией, в нем он был непобедим. Не было такой силы, ко­торая бы выбила его из раз занятого положения. Под всякое явле­ние он умел подвести соответствующую формулу по Марксу. ... Во­обще же в Закавказье Коба слыл как второй Ленин. Он считался «лучшим знатоком марксизма».

Подчеркнем, что впервые характеристика Кобы как «кавказ­ского Ленина» появилась под пером ставшего марганцепромыш-ленником Раджена Каладзе. Принадлежавший ранее к первым месамедистам, Каладзе охарактеризовал его так в письме от 8 июля 1906 года, то есть в период, когда Иосиф Джугашвили выходил на общепартийный уровень руководства и приобщался к сверхкон­спиративной деятельности. Эти сравнения отражали восприятие окружающими системы взглядов; мировоззренческие и организа­ционные качества кавказского большевика, последовательность и твердость его позиции.

Однако в тюремных застенках политические не только диску­тировали. В исторической литературе широко известно, что узни­ки третьей камеры готовили побег. Планировался побег всех за­ключенных камеры. «Одна из таких попыток была близка к успе­ху», — вспоминал Б. Бибинейшвили. Иосиф Джугашвили, большей частью сам, перепилил железные оконные решетки; веревку для спуска с верхнего этажа здания заключенные изготовили из про­стыни. За стенами тюрьмы беглецов должны были ожидать това­рищи, обеспечивающие их дальнейшее укрытие. «Еще 5—10 ми­нут — и они очутились бы на воле. Но вовремя не был подан сигнал извне, и побег не состоялся».

О том, что оказавшийся в тюремных застенках Иосиф Джуга­швили пользовался большим авторитетом в революционной среде, говорят и другие сохранившиеся свидетельства. После неудачи с дерзким планом коллективного побега участников готовившейся акции постигло разочарование, и у его соратников появилась мысль «провести замену И. Джугашвили на кого-либо из товари­щей, находившихся на свободе».

Несмотря на угрозу тюремного заключения, в такой операции согласился участвовать рабочий И. Боков. По замыслу организато­ров, он должен был явиться в день свидания в тюрьму и, смешав­шись с другими заключенными, вернуться в камеру, в то время как И. Джугашвили выйдет за стены вместе с навещавшими родствен­ников посетителями. «Однако в самую последнюю минуту, — вспоминал И. Боков, — партийная организация отказалась от его услуг». Впрочем, прежде всего отказался от этого плана сам Иосиф. Он не хотел покупать свободу такой ценой. Это противоречило его нравственным принципам. Он не мог позволить себе права вос­пользовался альтруизмом молодого товарища по партии.

Но время шло, и в первой неделе ноября тюремное начальство информировало узника о его отправке с очередным этапом в ссыл­ку. И этот, казалось бы, совершенно отвлеченный факт позволяет составить суждение о некоторых моральных и нравственных принципах Иосифа Джугашвили: в отличие от других партийных функционеров он никогда не стремился «пожить» за счет органи­зации. С.Г. Шаумян в 1908 году писал: «На днях нам сообщили, что К(обу) высылают на Север, и у него нет ни копейки денег, нет паль­то и даже платья на нем. Мы не смогли найти ему <...> денег, не смогли достать хотя бы старого платья».

Ведя опасный и нелегкий образ жизни нелегала, он никогда не тратил без оглядки деньги на личные нужды. Он до минимума ог­раничивал свои личные потребности, и даже политические про­тивники Джугашвили отмечали скромность его жизни. Меньше­вик Ной Жордания признавал: «Сам Сталин одет бедно, вечно ну­ждался и этим отличался от других большевиков-интеллигентов, любивших хорошо пожить (Шаумян, Махарадзе, Мдивани, Кавта­радзе и другие)».

До сих пор не все в биографии Иосифа Джугашвили дореволю­ционного периода выяснено. Но основные факты известны. Офи­циально считается, что он был отправлен по этапу 9 ноября 1908 г. и прибыл на место ссылки в город Сольвычегодск 27 февраля 1909 года. По железной дороге из Баку до Сольвычегодска можно было добраться за несколько дней, но для него этот путь по этапу занял 110 суток. Это стало самым долгим и невыносимо утомительным «путешествием» на Север. Сто десять дней и ночей, почти четыре месяца, мыслимо ли это?

Чем объясняется столь продолжительное время дороги в ссыл­ку? Подробных сведений по этому поводу нет. Сохранились лишь отдельные воспоминания других политических ссыльных, позво­ляющие только обозначить контуры его долгого «путешествия» на Север. Этап двигался черепашьими темпами, задерживаясь на промежуточных остановках в тюрьмах. Джугашвили следовал в арестантском вагоне по маршруту Ростов-на-Дону, Курск, Москва. Длинная, холодная зимняя дорога, казавшаяся нескончаемой. От острога к острогу, от тюрьмы к тюрьме, под штыками озябших, оз­лобленных солдат.

Аким Семенов, арестованный в 1908 году в Дагестане, встре­тился с И. Джугашвили в вагоне, прибывшем из Баку в Ростов-на-Дону. Дальше они вместе следовали через Курск на Москву, где их пути разошлись. Другой ссыльный — Василий Скоморохов, вы­сланный из Харькова в Вологодскую губернию, — вспоминал, что он познакомился с ним в Тульском централе. «Здесь, — рассказы­вал В.Т. Скоморохов, — мы встретились с четырьмя грузинами. В их числе был И.В. Джугашвили. Одет он был в толстовку, полуботинки, брюки навыпуск, в кепке. Из Тульского централа нас вместе с че­тырьмя грузинами направили в Москву (в Бутырскую тюрьму)».

В Москву этапируемые прибыли 21 ноября. В Бутырской тюрь­ме Иосиф Джугашвили встретил своего земляка Лаврентия Самчкуашвили, бывшего тифлисского рабочего — участника железно­дорожной стачки 1900 г. Но более важным для дальнейшей одис­сеи Иосифа стало знакомство с членом Луганской организации РСДРП, рабочим Петром Чижиковым. Забегая вперед, заметим, что их пути пересекутся позже снова. Правда, уже при иных об­стоятельствах.

Все трое следовали в Вологду, и, описывая дальнейшие события, Василий Скоморохов рассказывал, что в Москве «нас продержали четыре дня». Отсюда ссыльных отправили в Коровицкую каторж­ную тюрьму Ярославля, а через три дня в Вологодскую пересыль­ную тюрьму. После очередной трехдневной остановки «меня, в ча­стности, — указывает Скоморохов, — выслали в Тотьму», а «тов. Сталин со своей группой грузин остался в Вологодской пересыль­ной тюрьме».

Среди тех, с кем Иосиф Джугашвили оказался в Вологде, был рабочий Уроч-Ярославских паровозоремонтных мастерских Ф.В. Блинов. Шел декабрь. «Наш этап, — вспоминал он, — прибыл в Вологодскую пересыльную тюрьму. Меня поместили в камеру № 3, где находилось около 20 политических заключенных. В камере бы­ло холодно, сыро, и многие заболевали. Ежедневно в тюрьме уми­рало от тифа несколько человек... Мое внимание привлек молодой человек, лет 28... В камере его звали тов. Коба. Он недавно прибыл по этапу, издалека, из Бакинской тюрьмы».

По-видимому, Иосиф Джугашвили покинул Вологду 1 февраля 1909 года, поскольку этой датой отмечено письмо, отправленное им из Вологодской пересыльной тюрьмы на имя Льва Кизирия и подписанное «Коба П». Болезнь настигла Иосифа в Вятке, куда он прибыл 4 февраля. Заметив его состояние, старший конвоя не при­нял его в новый этап, и 8 февраля прямо из тюрьмы Иосиф попал в земскую губернскую больницу с диагнозом «nyphus rесuгхеns».

Болезнь затянулась. Он долго метался в горячечном тифозном бреду, и только через восемнадцать дней, 20 февраля, его снова вер­нули в тюремную камеру. Он еще не успел окрепнуть после тяже­лой болезни, когда забравший его этап двинулся по железной доро­ге на Котлас. От Котласа санный путь шел по адски промерзшему за зиму, толстому льду реки Вычегды. На место ссылки он прибыл в ночь на 27 февраля 1909 года.

Затерявшийся в глуши лесов уездный Сольвычегодск был затра­пезным захолустьем России. Он находился в 27 километрах от Кот­ласа на высоком берегу реки Вычегды, впадающей в Северную Двину. Дальше на север река несла свои воды до Двинской губы хо­лодного Белого моря. Отдаленный от железной дороги городок на­считывал сотни три домишек и дюжину церквей, но на тысячу семьсот жителей здесь порой скапливалось до пятисот ссыльных.

Местную достопримечательность составляло двухэтажное, с колоннадой здание постройки XVIII века, в котором разместились присутственные места, казначейство, почта и канцелярия уездного исправника Цивилева. Еще одной достопримечательностью явля­лась тюрьма. Конечно, Иосиф Джугашвили не намеревался задер­живаться в этих местах надолго. Его первая сольвычегодская ссылка продолжалась 116 дней и обычно не привлекает внимания истори­ков. Они не проявили особого интереса к этому периоду биогра­фии вождя.

И напрасно. Эта ссылка для Иосифа Сталина стала знамена­тельной. Одним из первых, кто узнал о его появлении в Сольвычегодске, был ссыльный Сергей Шкарпеткин. Узнав, что ночью при­был очередной этап ссыльных, уже утром он сообщил Т.П. Сухо­вой, что «среди них приехал товарищ из Баку — Осип Коба — профессионал, большой работник». Вскоре Татьяна Петровна, ко­торая была выслана сюда из Москвы, увидела и самого Кобу. «Он был, — вспоминала она, — в высоких сапогах, в черном драповом до колен пальто, в черной сатиновой рубашке и высокой мерлуш­ковой шапке. Белый башлык, по-кавказски прикрепленный на плечах, концами опускался на спину».

Прибыв в этот заброшенный и суровый край, овеваемый студе­ными ветрами Северного Ледовитого океана, он сразу стал гото­виться к побегу и написал несколько писем. Весной 1909 года про­живавший к этому времени в Петербурге С.Л. Аллилуев получил письмо, в котором Иосиф Джугашвили просил сообщить точный адрес квартиры и место его работы.

Еще одно письмо, связанное с его планами, 1 мая пришло из Тифлиса в Киев, на имя студента университета Степана Такуева. Его автор, подписавшийся коротко «Владик», — видимо, под этим именем скрывался Владимир Тер-Меркулов, — сообщал: «Сосо (Коба) пишет из ссылки и просит денег на обратное путешествие». Однако ответа на это обращение не последовало. Студент Киевско­го университета Степан Такуев, член партии «Дашнакцутюн», ко­торому была переадресована просьба Иосифа, в начале мая был арестован за хранение нелегальной литературы, а позже пригово­рен к полутора годам заключения. А письмо попало в руки поли­ции.

Тем временем лето пришло и в северное захолустье, где ликует и висит тучами кровососущий гнус; где на многие версты леса и топкие болота, клюква и морошка, где оторванные от больших го­родов ссыльные, изнывая от вынужденного безделья, с нетерпени­ем ловили не частые, медленно доходившие сюда новости.

Одной из особенностей политических ссылок являлось то, что сразу по прибытии на место поселения ссыльные давали расписку о том, что они ознакомлены с «Правилами отбывания гласного надзора полиции». В соответствии с этим сводом полицейских норм ссыльным Сольвычегодска воспрещалось: появляться после десяти часов на улице, выходить в городской сад, появляться на пристани, заводить знакомства с населением, появляться на люби­тельских спектаклях. Им даже «воспрещалось собираться вме­сте — больше, чем пятерым».

Таковы были полицейские правила, но, конечно, они наруша­лись. Несмотря на категорические запреты, ссыльные встречались и иногда даже устраивали своеобразные собрания, напоминавшие маевки или пикники. И необходимость в них определялась не столько потребностью агитации, сколько желанием разнообразия.

Стремлением к человеческому и духовному общению, скраши­вающему монотонность и серость отуплявшего быта.

Одно из таких собраний, на котором присутствовал Иосиф Джугашвили, и об этом сразу стало известно властям, прошло 25 мая; второе состоялось летом Полицейский надзиратель Колотов доносил своему начальству, что в ночь на 12 июля им была застиг­нута за городом, у разложенного на берегу Вычегды костра боль­шая группа ссыльных, более 15 человек. В числе лиц, попавших в полицейский протокол, были названы «Антон Богатырев, Петр Де­ментьев, Иосиф Джугашвили, Сергей Курочкин, Варвара Полуботок, Исаак Свердлов, Минард Соликвенко, Сергей Шкарпеткин, а также освобожденные от надзора полиции Попов и Петровская».

Этот фискальный документ представляет ценность в том плане, что позволяет судить о круге лиц, с которыми общался Иосиф Джугашвили в Сольвычегодске. Наиболее теплые, дружеские от­ношения у него сложились с уже упомянутым Сергеем Шкарпеткиным и Антоном Богатыревым. Но в этом казенном перечне «по­литических» особого внимания заслуживает имя 24-летней С.Л. Петровской.

Стефания Леандровна Петровская родилась в Одессе. Она про­исходила из семьи потомственного дворянина Леандра Леандровича Петровского, католика, служившего в земской управе. Семья Петровских жила в Одессе в собственном доме на Степовой улице. Стефания рано потеряла мать и воспитывалась мачехой Натальей Васильевной. Окончив в 1902 году Первую Мариинскую гимна­зию, она поступила на Высшие женские курсы. В сентябре 1906 г. с берегов Черного моря она переехала в Москву, где через некоторое время была арестована Правда, за отсутствием улик 16 декабря ее освободили, но уже в начале 1907 года снова привлекли к перепис­ке (следствию) о политической благонадежности при Московском губернском жандармском управлении.

На этот раз уличавшие ее факты обнаружились, и летом Стефа­нию выслали на два года в Вологодскую губернию. Ссылка молодой одесситки началась в Тотьме, а 4 января 1908 года вологодский гу­бернатор перевел ее в Сольвычегодск. Здесь позже она вступила в гражданский брак с Павлом Трибулевым, но это была скорее дань моде эмансипации, чем истинное увлечение. Спонтанный «союз» так же естественно распался, как и возник.

Внезапный «порыв души» увлек Стефанию к другому чувству. Историки не придали особого значения этому факту, а он был мно­гозначащим. Более того, знакомство молодой дворянки из католи­ческой семьи с появившимся в Сольвычегодске революционером с Кавказа практически стало символичным штрихом мировой исто­рии. И, забегая вперед, подчеркнем, что, отбыв свой срок ссылки, С.Л. Петровская поехала не в Москву, с которой ее связывало нача­ло политической деятельности, и не к Черному морю, где прошли ее детство и юность, а «в совершенно не знакомый ей Баку».

Живой интерес к сдержанно ироничному, приятному в обще­нии и остроумному революционеру-кавказцу проявили и другие его новые знакомые. Новые товарищи приняли самое непосредст­венное участие в осуществлении его планов, и поскольку все они были молоды, то подготовка побега приобрела окраску некой теат­рализованности и эффектной эксцентричности. Деньги были соб­раны среди ссыльных; их сбором занялись Антон Богатырев и Сер­гей Шкарпеткин, но в секрет были посвящены многие.

Чтобы у полиции не было оснований для привлечения жертво­вателей к соучастию в организации побега, собранная сумма была передана Иосифу под видом карточного выигрыша. Накануне по­бега он сел в клубе играть в карты и «покрыл кон 70 рублей». Ранним утром следующего дня в деревне за городом, на квартире учительни­цы Мокрецовой, его переодели в крестьянское платье, и хозяйка сама проводила его до берега. Там его уже ждали Шкарпеткин и Богатырев. Пожалуй, сообщники могли шутить, что Кобе не хвата­ет усов и шпаги, чтобы походить на Д'Артаньяна, бежавшего от ко­варной миледи Винтер.

Побег был запланирован «средь бела дня» не случайно; поли­цейские стражники проверяли наличие ссыльных по утрам, по­этому отсутствие беглеца могло быть обнаружено только на сле­дующий день. Татьяна Сухова не устояла перед соблазном принять участие в увлекательном приключении. «Сергей и Антон, — вспо­минала она, — сообщили мне, что будут провожать его до станции на лодке. Я попросила их взять меня с собой»

В путь отправились вчетвером Дорога была не близкой. Пред­стояло проплыть 27 верст: сначала по Вычегде, затем по Северной Двине, но лодка легко шла вниз по течению, и к вечеру 24 июня пу­тешественники прибыли в Котлас. Они успели вовремя. Поезд еще стоял на железнодорожных путях.

В 17.44 состав отошел от станции, и каждый новый стук вагон­ных колес на стыках рельсов все более отдалял Иосифа Джугашви­ли от места ссылки. Все складывалось удачно и для людей, помогав­ших ему. Их причастность к побегу ссыльного властями не была обнаружена и, когда проводившие его товарищи к утру благопо­лучно вернулись домой, в 7.52 беглец уже прибыл в Вятку. Здесь он пересел на другой поезд, отправлявшийся в 11 часов 25 минут на Петербург. Дальнейшая дорога заняла около полутора суток. Вече­ром 26 июля беглец прибыл в столицу России.

Ночь Иосиф провел на вокзале, а утром отправился на квартиру Сергея Аллилуева. Хозяина он дома не застал, не оказалось его и по месту работы. Стараясь не привлекать к себе внимание, уставший и настороженный, он долго бродил по городу. На проспектах и улицах царила деловая сутолока: громыхали трамваи, проносились лихачи, спешили куда-то прохожие. От пахнущих затхлостью ка­налов тянуло сыростью. Переходя мостки, он смотрел на медленно текущую темную воду, где почти в неподвижности плавали бурые сучья и мусор. Летний серенький питерский день тянулся медленно.

К вечеру, когда город стал тонуть в багровом закате, он снова вышел на Литейный проспект. В салонах столицы уже собирались компании аристократов, работный люд заканчивал свои труды, и никто не обратил внимания на не спеша идущего куда-то человека среднего роста. Возвращавшегося домой Аллилуева он и встретил на одной из улиц Литейной части. Тот не сразу узнал пересекшего ему дорогу прохожего. Лишь вглядевшись, он сообразил, что перед ним, насмешливо улыбаясь, стоял Коба. «Он был бледный, утом­ленный, — вспоминал С. Аллилуев. — Я понимал: ему надо дать воз­можность отдохнуть...»

Знакомый, к которому Аллилуев обратился с просьбой укрыть беглеца, дворник Конон Савченко, помогавший при случае боль­шевикам, предложил устроить Иосифа на квартире брата, рабо­тавшего завхозом в Кавалергардском полку. Брат Савченко жил во флигеле, заселенном вольнонаемными служащими, и занимал две обособленные комнатки. Дом 22 стоял на углу Захарьевской и По­темкинской улиц, где находились казармы кавалергардов. Место было надежным, к тому же сам хозяин квартиры в это время ока­зался в больнице, его семейство было в деревне, и в комнатах оста­вался только молодой паренек, родственник.

Здесь, рядом с Таврическим садом и кавалергардскими казарма­ми, куда то и дело подкатывали пролетки с придворными офицера­ми, Иосиф Джугашвили прожил около двух недель. Он часто бывал в городе, где встречался с товарищами. Проходя под взглядами ка­зарменных часовых, он деловито придерживал локтем домовую книгу кавалергардских казарм. Основной целью его приезда в Пе­тербург было не только восстановление утраченных связей; он рас­считывал заинтересовать питерцев своим уже продуманным пла­ном организации издания легальной партийной газеты. Для этого ему было необходимо вступить в контакт с партийными работни­ками, имевшими связи с центром.

Одним из первых, кого он отыскал в Петербурге, стал больше­вик С. Тодрия. Перебравшийся к этому времени вместе с женой с Кавказа в столицу, земляк Иосифа занимался в организации связя­ми по конспиративным квартирам и нелегальными типография­ми. Позже В.Л. Швейцер вспоминала: «Рано утром ко мне на явку (на Высшие женские курсы профессора Раева, Гороховая, 20) забе­жал Сильвестр Тодрия, он сообщил мне о приезде товарища Ста­лина-Кобы и передал задание устроить (его) встречу с Полетае­вым».

Вера Лазаревна Швейцер, которой Тодрия «передал» Иосифа Джугашвили, осуществляла контакт представителей большевист­ского ЦК — И.Ф. Дубровинского и В.П. Ногина — с организациями в России и фракцией РСДРП в 3-й Госдуме. В тот же день на квар­тире члена III Государственной думы Полетаева состоялось сове­щание. Вопрос был согласован, и Полетаев взялся довести предло­жения Джугашвили до Ленина. Казалось бы, Иосиф Джугашвили мог быть удовлетворен, но посещение Петербурга оставило у него разочарование.

Оно проистекало от того, что, пока он находился в тюрьме и ссылке, спад революционных настроений в общественной среде перешел в кризис; и в столице он застал полную растерянность со­циал-демократов. Многие члены руководства находились в цар­ских застенках, районные партийные комитеты бездействовали, некоторые вообще прекратили работу.

Кстати, власти имели полное представление о критическом по­ложении дел в среде революционной оппозиции. Еще в конце 1908 года в аналитической записке Департамента полиции по поводу состояния организаций РСДРП в Петербурге отмечалось: «После общего упадка работы с весны текущего года, когда были арестова­ны многие члены Центрального и партийных комитетов и многие районные работники, работа в районах почти прекратилась, все лето прошло при крайне пониженном настроении».

Получив заверения в поддержке, Иосиф Джугашвили 7 июля выехал на Кавказ. Он уезжал неудовлетворенным, но если бы ему удалось взглянуть на картину, которую рисовали аналитические полицейские перья, то его впечатление от упадка деятельности партии было бы еще более удручающим. Делая подробный разбор состояния антиправительственной партии, специалисты Департа­мента полиции отмечали:

«Невский район. Существует районный комитет и исполни­тельная комиссия, которая собирается очень редко... Петербург­ский район. С марта месяца, после провала, работы нет совершен­но... Городской район. Работы большевиков совершенно нет. Мень­шевики, руководящие районом, ведут работу просветительную и занялись проповедью легальной рабочей партии, ведя открытую агитацию против партии и, в частности, против Центрального и партийного комитетов... Московский район. Работа с зимы не нала­живается. Связи с ЦК нет. Настроение угнетенное...» Подобным образом характеризовались и другие районы.

Общее заключение полицейского документа: «Работа местной социал-демократической организации крайне ослаблена — нет профессионалов, равно средств, хотя бы немного приличной тех­ники...» Впрочем, спад деятельности РСДРП наблюдался не только в столице. В таком же положении пребывали и другие организа­ции. Более того, кризис, охвативший духовную и политическую ат­мосферу России, шумно отозвался и в руководящих партийных центрах за границей.

Там в рядах оппозиции откровенно царили разброд и шатание. Еще в январе 1908 года меньшевики Мартов, Дан и Аксельрод, проведя в Женеве конференцию, создали новый заграничный ор­ган, газету «Голос социал-демократа». На его страницах появились призывы к демонтажу партийных органов, включая ЦК, и перехо­ду только к чисто легальной деятельности. Приверженцы этой идеи получили название ликвидаторов.

В среде большевиков появилась обратная точка зрения. Ее сто­ронники, именовавшиеся отзовистами, требовали сделать все на­оборот: отказаться от всех форм легальной работы, отозвать депу­татов от РСДРП из Государственной думы и, уйдя в подполье, на­чать подготовку к новому революционному выступлению. Подобную позицию заняла группа большевиков: Шканцер, По­кровский, Алексинский, Луначарский, Лядов, именовавшиеся уль­тиматистами. Но отзыв депутатов из думы они предусматривали в том случае, если те не заявят о беспрекословном подчинении рас­поряжениям ЦК.

Под ударами усиливающейся реакции переосмыслению под­верглась и сама философия социализма. Один из лидеров ультима­тистов Луначарский, написавший работу «Религия и социализм», призвал «сбросить плащ серого материализма» и создать новую ре­лигию — «религию труда». К нему присоединились меньшевики, в их числе был автор книги «Богоискательство и богостроительство» Базаров. Эта фракция, получившая кличку богоискателей, опубли­ковала сборник «Очерки по философии марксизма», выступив за соединение марксизма с эмпириокритицизмом, проповедуемым австрийским физиком Эрнстом Махом и швейцарским филосо­фом Рихардом Авенариусом.

Возникшие разногласия не были случайны. Социал-демократи­ческая партия никогда не представляла собой чего-либо единого. Неоднородными были и мотивы, которыми руководствовались люди, вступавшие в ряды социал-демократов. Впрочем, общеизве­стно: то, что для одних считается хорошими идеями, — для других представляется безобразными ошибками.

Историк образно пишет, что эти люди — разного жизненного опыта, происхождения, психологии — напоминали пассажиров поезда, идущего в одну сторону, но севших в разные вагоны и имев­ших «разные представления — на какой станции следует сходить и куда надо идти дальше после выхода на платформу».

В этой атмосфере всеобщего партийного разброда резко акти­визировал свою деятельность Троцкий. Появившись на авансцене идеологической смуты, как чертик из табакерки, он спешил при­своить себе роль беспристрастного арбитра — центриста, стояще­го над фракциями. Начав издавать за границей газету «Правда», он уже видел себя в мундире главного лидера социал-демократии Рос­сии.

Ленин пытался остановить этот парад оппортунистического разброда в РСДРП; он написал свою знаменитую книгу «Материа­лизм и эмпириокритицизм», в которой резко атаковал Богданова, а заодно и учения австрийца Маха и швейцарца Авенариуса. В ию­не 1909 года на расширенном совещании редколлегии большеви­стской газеты «Пролетарий», состоявшемся в Париже, Богданов по инициативе Ленина был исключен из редколлегии.

Конечно, Иосиф Джугашвили не мог пройти мимо разгорев­шихся страстей. Обращаясь с письмом к М. Торошелидзе, он одоб­рил книгу Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», отметив, что «материализм Ильича во многом отличается от материализма

Плеханова, и это Ильич, вопреки требованиям логики (возможно, по соображениям дипломатии), пытается скрыть».

В то же время в отличие от Ленина он указал на положительные стороны философии Маха и Авенариуса, оценив этих философов равными Гегелю и Гольбаху, и пишет, что следует более глубоко изучать суть диалектического материализма. Но в целом Джуга­швили откровенно скептически отнесся к спорам, возникшим в среде эмигрантов. В письмах Владимиру Бобринскому и Михе Цхакая он назвал дискуссии, возникшие между Лениным и Богда­новым с Луначарским, «бурей в стакане воды».

Нет, он не пренебрегал философией. Спустя много лет, уже став руководителем государства, для «Краткого курса истории ВКП(б)» Сталин напишет отдельную главу. Написанная твердой рукой, она в сжатой и доступной для широких масс форме рассматривает суть диалектических понятий и законов. Он умел сложное объяснять простым языком, доступным для людей разного уровня — от рабо­чих до профессоров; и его изложение законов диалектики станет классическим пособием, по которому много лет преподаватели философии будут учить студентов.

Но тогда, в годы кризиса революции, Иосиф Джугашвили видел для партии выход из критического положения в иных мерах, чем оторванные от реальных проблем публицистические баталии. Са­ма жизнь выдвигала для действующего партийного деятеля реаль­ные, отнюдь не умозрительные вопросы, и у него не было времени для занятий праздными упражнениями ума.

Бежав из ссылки, он снова шел по лезвию ножа. О появлении Иосифа Джугашвили на Кавказе сразу стало известно Бакинскому охранному отделению. Уже 12 июля 1909 года секретный сотруд­ник Фикус1 сообщил в своем донесении: «Приехавший, скрывший­ся из Сибири, сосланный туда из Гори, социал-демократ, извест­ный в организации под кличкой Коба или Сосо, работает в настоя­щее время в Тифлисе (приметы). Завтра из Балаханов приедет вместе с Роруа, Мачарадзе и Джапаридзе, около 9 часов утра мож­но будет видеть (их) на Балаханском вокзале».

1Под кличкой Фикус скрывался секретный сотрудник (сексот) ох­ранного отделения, бывший тифлисский рабочий Николай Степанович Ериков, проживавший в Баку по паспорту Давида Виссарионовича Ба-крадзе, знавший И.В. Джугашвили еще по Тифлису. Цит. по: Остров­ский А. Кто стоял за спиной Сталина? Источник: ГАРФ. Ф. 4888. Оп. 5. Д. 599. Л. 13-14.

Это сохранившееся в архивах сообщение имеет пометки: «Бу­дет установлено наружное наблюдение»; «22 июля за № 9804 за­прошен горийский уездный начальник, по сообщению коего Сосо и Коба неизвестны...»; «В район. Запросить о результатах установки и приметах»; «Роруа — Чодришвили».

И все-таки, идентифицировав по партийной кличке Чодри­швили, охранка не выяснила настоящей фамилии Сосо-Кобы. С 15 июля жандармы организовали слежку за «членом Бакинского комитета» и в служебных сводках он фигурировал под кличкой Молочный. Информация о его появлении поступила и от другого агента. 17 июля осведомитель охранки по кличке Михаил1 доносил: «В Баку приехал Коба, известный на Кавказе деятель социал-де­мократической партии. Приехал из Сибири, откуда, вероятно, бе­жал, так как он был выселен в 1909 г. Он был в областном комитете представителем Бакинской организации и несколько раз ездил на съезды. Здесь он займет центральное положение и сейчас присту­пит к работе».

На это сообщение шеф жандармского управления наложил ре­золюцию: «Принять меры к установке (настоящей фамилии. — К Р.), после чего Коба будет взят в постоянное наблюдение». «За­прос в район: установлен ли и какие приняты меры». Правда, начав визуальное наблюдение за появившимся в Баку нелегалом, в авгу­сте специалисты сыска пришли к ошибочному выводу: они реши­ли, что под партийной кличкой Коба скрывается Оганез Вартанович Тотомянц.

То, что революционер проживает по фальшивому паспорту, жандармам, видимо, не пришло в голову. Впрочем, получив из Баку сводку агентурных сведений за июль, где отмечалось появление Ко­бы, Департамент полиции тоже не сверил ее со своей картотекой, где эта партийная кличка была зафиксирована еще в 1904 году. И на запрос в отношении Тотомянца в Баку поступил ответ, что никто под такими именем и фамилией не высылался и, следова­тельно, не мог бежать из ссылки.

Но дело не в очевидном непрофессионализме. Бакинский политический сыск имел свои проблемы. Исследуя предоктябрьский период биографии вождя, нельзя хотя бы бегло не коснуться темы платных провокаторов, засылаемых охранными службами режи­ма в революционное подполье.

1Михаил — сексот охранного отделения Михаил Коберидзе, ранее учившийся в Тифлисской семинарии в одном классе с С. Девдориани (цит. по: Островский А. Кто стоял за спиной Сталина. Источник: ГИ АГ. Ф. 153.On.1. Д. 3453. Л. 28.); был в вологодской ссылке (там же. Источ­ник: ГААО. Ф. 1323.On.1. Л. 5—6.); по возвращении заведовал в Баку На­родным домом (Там же. Источн.: РГАСПИ.Ф. 71. Оп. 15. Д. 1012. Л. 5—6.).

Политическая борьба всегда неизбежно сопряжена с агентур­ной работой как по ту, так и по другую стороны баррикады. Чтобы не было недоговоренности, подчеркнем, что речь идет не о штат­ных филерах службы наружного наблюдения, которых в обиходе звали просто «шпиками», а о секретных сотрудниках, внедряемых властями в революционную среду.

Проблемы бакинской охранки состояли в нехватке таких сек­ретных сотрудников. Ротмистр Мартынов, назначенный на долж­ность заведующего охранным пунктом в Баку еще 6 сентября 1908 года, удрученно писал на имя начальника Кавказского районного охранного отделения, что его предшественник, генерал-майор Ко­зинцев, очно передал ему в качестве сотрудников лишь двоих.

Один из них, предоставлявший информацию по анархистам, числился в переписке охранки под псевдонимом Конверт, вто­рой — Георгий давал информацию по эсерам. Причем, отмечал ротмистр, ни тот, ни другой сами «ни в какой революционной ор­ганизации не состоят и добываемые ими сведения являются совер­шенно случайными. ...Агентурные сведения были мне переданы лишь по организации анархистов в одной тетради».

Правда, с осени того же года положение стало меняться. Мар­тынову удалось завербовать Михаила Коберидзе — заведующего Народным домом в Баку, получившего кличку Михаил, который стал давать информацию по РСДРП. В апреле 1909 года сведения охранному отделению по этой организации стал поставлять Быст­рый1 — Александр Москаленко, а в мае — Фикус — Николай Ери­ков.

Поэтому бежавший из ссылки и вновь приступивший к неле­гальной деятельности Иосиф Джугашвили сразу столкнулся с угро­жавшей не только партии, но и непосредственно ему самому про­блемой провокаторов. Для него ситуация осложнялась еще и тем, что и Фикус — Ериков, и Михаил — Коберидзе, учившийся ранее в семинарии в одном классе с С. Девдориани, знали его в лицо.

1Быстрый — крестьянин села Михайловское Михайловской волос­ти области Войска Донского — Александр Константинович Москаленко.

К тому же именно в этот период усилилась агентурная работа и в Бакинском губернском жандармском управлении. Если до 1909 года ГЖУ вообще не имело внутренней агентуры, то в августе был завербован сексот по кличке Лом, входивший в меньшевистскую фракцию, а в сентябре появился еще один осведомитель, работав­ший по партии большевиков, — Эстонец. Под этой кличкой скры­вался секретарь Союза нефтепромышленных рабочих Николай Леонтьев.

Но вернемся к линии повествования. Для Иосифа Джугашви­ли, вернувшегося к активной деятельности после полутора лет пре­бывания в тюрьме и ссылке, не составляло труда быстро разобрать­ся в политической обстановке России. Спад сил революционного подполья стал реальностью. Революция отступила, народ был раз­очарован и подавлен, деморализованной оказалась и партия. Соци­ал-демократы в эмиграции спорили даже не о путях продолжения борьбы, а о реальной ее возможности.

Ту же картину застоя он застал и на Кавказе. Уже год не выхо­дила газета, опустела партийная касса, исчез боевой настрой не только рядовых членов организации, но и ее лидеров. Однако чело­век действия, даже испытав разочарование от обманутых надежд, не падает духом. 5 августа он возобновил выпуск на русском языке газеты «Бакинский пролетарий». Оборвавшаяся накануне его аре­ста изданием 20 июля 1908-го пятого номера газета вышла сразу с шестого.

Опубликованная в нем его статья «Партийный кризис и наши задачи» стала прямым вызовом руководству РСДРП. Она начина­лась с заявления: «Ни для кого не тайна, что партия наша пережи­вает тяжелый кризис. Уход членов из партии, сокращение и сла­бость организаций, оторванность последних друг от друга, отсутст­вие объединенной партийной работы — все это говорит о том, что партия больна».

По существу содержания и по направленности изложенных в ней мыслей эта статья была программным документом для пар­тии. В период «разброда и шатаний», всеобщего разочарования в достижимости целей движения он поставил вопрос ребром:

«Вследствие кризиса революции наступил кризис и в партии — организации потеряли прочные связи с массами, партия раздроби­лась на отдельные организации... Вместо тысяч в организациях ос­тались десятки, в лучшем случае — сотни. Что же касается руково­дства сотнями тысяч, то об этом не стоит и говорить».

Он отчетливо видел те трудности, с которыми столкнулись со­циал-демократы в период реакции, и то, что партийные эмигрант­ские центры, как большевистские, так и меньшевистские, оказа­лись беспомощны в изменившейся ситуации. Он без обиняков от­мечает, что, когда партия потеряла связь с массами, в первую оче­редь из ее рядов побежали «неустойчивые». «Революция отступи­ла... — пишет он, — и партия стала хиреть, открылось бегство интел­лигентов из партии, а потом и наиболее колеблющихся рабочих».

В его публикации — аналитически зрелое и ясное понимание насущных проблем. Начавшееся бегство интеллигентов из партии он объясняет не только их разочарованием из-за поражения рево­люции или страхом перед репрессиями. Он указывает на потерю ими преимуществ перед передовыми рабочими, политически и интеллектуально переросшими «своими сложными знаниями скудный умственный багаж интеллигентов пятого года».

Но в своей критике он идет дальше и вину за возникший пар­тийный кризис возлагает на руководство партии. На ее загранич­ный Центральный комитет, оторванный от российской действи­тельности. Называя его «фиктивным центром», он пишет: «Задача руководства партийной работой... составляет обязанность Цен­трального комитета. Но она плохо исполняется в настоящее время, результатом чего является почти полная разобщенность местных организаций».

По его мнению, то, что «Петербург не знает, что делается на Кавказе, Кавказ не знает, что делается на Урале», свидетельствует не только об отсутствии объединяющей силы, но и о слабости пар­тии, неспособности ее центральных органов управлять ситуацией. Причину этого он видит в оторванности руководящего центра от России и делает вывод: «Странно было бы думать, что загранич­ные органы, стоящие вдали от русской действительности, смо­гут связать воедино работу партии, давно перешедшую стадию кружковщины».

Иосиф Джугашвили вполне решителен и резок в оценке обста­новки. Его критика негативного состояния партии аналитически выверена, последовательна и аргументирована. Но она и конст­руктивна. Заглядывая в будущее, он предлагает изменить всю так­тику борьбы. Обосновывая необходимость перехода на новую сту­пень борьбы, он подчеркивает, что ныне «партия страдает преж­де всего оторванностью от масс, ее надо во что бы то ни стало связать с этой массой».

Чтобы «расшевелить массы», «сдвинуть их с проклятой мерт­вой точки», Иосиф Джугашвили предлагает опереться на «фабрич­ные и заводские партийные комитеты». «Передовые рабочие, — указывает он, — входящие в фабрично-заводские комитеты, — вот те живые люди, которые могли бы сплотить вокруг партии окру­жающие массы. Необходимо только, чтобы фабрично-заводские комитеты неустанно вмешивались во все дела борьбы рабочих, от­стаивали их повседневные интересы и связывали последние с ко­ренными интересами класса пролетариев. Фабрично-заводские ко­митеты как основные бастионы партии — такова задача».

Обладая тонкой политической интуицией, он понимал, что без опоры на массы, без связи с ними — партия бесплодна. По его мне­нию, эта связь должна происходить на почве тех вопросов, которые особенно волнуют трудящихся; с учетом чувств, мыслей и чаяний, тревожащих людей в реальных социальных конфликтах. Предла­гая «опереться на фабрично-заводские комитеты» и активнее вы­двигать на важнейшие посты в партии передовых рабочих, он пи­шет:

«Пусть наши организации наряду с общеполитической рабо­той неустанно вмешиваются во все эти мелкие столкновения, пусть связывают их с великой борьбой классов и, поддерживая массы в их повседневных протестах и запросах, демонстрируют на живых примерах принципы нашей партии».

Его программа предусматривает и перестройку высших орга­низаций «партии применительно к защите не только политиче­ских, но и экономических интересов» трудящихся, объединив их в отраслевые организации. При этом он предлагает активнее выдви­гать в партийное руководство рабочих.

Свою точку зрения Иосиф Джугашвили выразил вполне отчет­ливо: старый способ партийной работы при «руководстве» из-за границы не сможет связать партию с массой и спаять ее в единое целое». И он делает завершающий его мысли вывод: чтобы «связать между собой оторванные друг от друга местные организации, ...со­брать их в одну связную, живущую единой жизнью партию», нуж­на «общерусская газета», которая могла бы стать «центром, руково­дящим партийной работой, объединяющим и направляющим ее».

То есть для возрождения партии Иосиф Джугашвили предлага­ет Центральному комитету — по примеру «Искры» — приступить к изданию общерусской партийной газеты, но не за границей, а внутри страны — открыто, легально. Его позиция предельно обна­жена.

Но его критика и предложения подводят вплотную и к другому, главному логическому выводу, проистекающему из всех его рассу­ждений. И хотя автор не произнес определенно последних слов вслух, они ясны из сказанного им. По существу, он поднял вопрос о переносе руководящего партийного центра из заграницы в Россию. Борьба должна переместиться в саму страну.

Одновременно со своей статьей он публикует корреспонден­цию «Из партии», содержащую резолюцию Бакинского комитета от 2 августа 1909 года о разногласиях в расширенной Центральной редакции издававшейся за границей газеты «Пролетарий».

Текст этой резолюции был подготовлен Иосифом Джугашвили, и его позиция была сформулирована отчетливо. Бакинский коми­тет в борьбе с отзовистами, ультиматистами и богоискателями ре­шительно высказался «за позицию большинства редакции, пред­ставителем которого является товарищ Ленин». В этом документе комитета отмечалось, что «беспощадная идейная борьба с указан­ными течениями, группирующимися вокруг меньшинства редак­ции, является одной из настоятельных очередных задач партийной работы».

Однако Иосиф Джугашвили не был сторонником радикально­го отсечения инакомыслящих. Он проявлял толерантность, и резо­люция указывала, что, несмотря на разногласия, «совместная рабо­та обеих частей редакции является возможной и необходимой». Бакинцы заявляли, что комитет протестует против всяких «изверганий из нашей среды сторонников меньшинства редакции». По существу, это было осуждением радикализма Ленина, по инициа­тиве которого было принято решение об исключении из редакции несогласных.

Преодоление розни, отказ от нетерпимости Бакинский коми­тет рассматривал в комплексе общей стратегии и тактики социал-демократического движения и предлагал: «Для ликвидации сло­жившегося ненормального положения созвать конференцию большевиков, параллельную конференции общепартийной». Это был призыв к консолидации партийных сил, к сплочению социал-демократов под единым знаменем.

Это был трезвый взгляд политика, находившегося в потоке жизни. Конечно, положение нелегалов отличалось от условий, в ко­торых находились люди, работавшие легально или просиживав­шие годами в эмигрантских кафе. Действующие борцы постоянно ходили по краю пропасти. И в дореволюционном периоде биогра­фии вождя было немало моментов, когда он попадал в прямое поле зрения служб политического сыска.

Иначе быть не могло. Такова была жестокая реальность из­бранного им пути профессионального революционера. Образ его жизни. Он всегда помнил об этом и в негласной схватке проявил высочайшую осторожность, жестко следуя строгим правилам кон­спирации. Он был предусмотрителен и практически всегда переиг­рывал преследовавших его профессионалов охранки. Даже его аре­сты не были следствием его личных просчетов. Как правило, они становились результатом прямых предательств.

Но, пожалуй, никогда его положение не оказывалось столь сложным, как после побега из первой Сольвычегодской ссылки. И в этом не было его вины. Он ни в чем не мог себя упрекнуть. Он мог проявлять чудеса изобретательности и осторожности, уходя от слежки, но знавшие его в лицо и находившиеся в непосредствен­ной близости от революционного подполья осведомители охранки имели возможность снова и снова наводить жандармов на его след.

Это обозначилось сразу после его прибытия в Баку. Шестой но­мер «Бакинского пролетария» вышел 5 августа. Уже через три дня о возобновлении издания газеты Фикус информировал охранное отделение. «Статьи писали Джапаридзе, Коба и Бочка(Б. Мдива­ни1. — К. Р.). «Тимофей» (Сурен Спандарян. — К.Р.) работает в типо­графии, — доносил он. — Типография помещается в городе. «Ба­кинский пролетарий» вышел в количестве около 600 экземпляров, из которых 500 разошлись в Балаханах».

Правда, установив местонахождение подпольной типографии, жандармы не стали спешить с ее разгромом. В докладе Бакинского охранного отделения Департаменту полиции пояснялось: «Типо­графия помещается в одном из домов, посещаемых Джапаридзе, Кобой, Бочкой и Тимофеем, наружное наблюдение за которыми продолжается. При получении известий о приступлении к печата­нию следующего № «Пролетария» означенные лица и дома, отме­ченные посещениями, будут ликвидированы».

1Поликарп (Буду) Гургенович Мдивани — сын дворянина Кутаис­ской губернии. ИДжугашвили был знаком с ним еще с периода руковод­ства Имеретино-Мингрельским комитетом РСДРП в 1904—1905 гг.

Но осуществить свой план полностью службе политического сыска не удалось. Карты спутало намерение руководителей орга­низации перенести типографию. Информируя об этом ГЖУ, 16 августа Фикус поспешил донести: «Коба говорил, что квартира с техникой должна ремонтироваться и хозяин требует ее очищения к 1 сентября. Бакинский комитет озабочен приисканием новой квартиры и выпуском следующего номера «Пролетария» еще на старой квартире. Хотя не все статьи еще готовы, но к набору уже преступлено. Коба посещает типографию почти ежедневно».

И все-таки осуществлению жандармского плана помешало не только решение о переносе типографии. Фикус (рабочий Ериков) был не единственным, кто держал охранку в курсе дел подпольщи­ков. Другой осведомитель, Михаил (Коберидзе), 27 августа донес об изменении общей обстановки. «Джапаридзе, — пишет секрет­ный сотрудник охранки, — вернулся в Баку и сообщил, что вскоре по отъезде он обнаружил у себя пропажу чемодана, в котором бы­ли изобличающие его документы. Приехал лишь для устройства дел по секретарству и должен скоро уехать, так как опасается аре­ста».

Поспешный отъезд ПЛ. Джапаридзе, исполнявшего в органи­зации обязанности секретаря, означал не только передачу «техни­ческих» полномочий своему преемнику. Практически произошла смена руководства. Теперь секретарские обязанности, подпольные связи, все руководство Бакинской большевистской организацией полностью переходили к Иосифу Джугашвили. Учитывая возмож­ность изменения ситуации, охранка решила выждать и не спешить с захватом типографии.

Поэтому 7-й номер «Бакинского пролетария» с окончанием статьи Джугашвили вышел 27 августа благополучно. Конечно, Иосиф Джугашвили мечтал о новом подъеме революции, но после неуда­чи 1905 года у него не было юношеских иллюзий в отношении ско­рой победы пролетариата в достижении социальных завоеваний. И под влиянием обстоятельств в процессе жизни ему приходилось пересматривать свои взгляды на тактику борьбы.

В статье «К предстоящей общей забастовке», опубликованной в этом же номере «Бакинского пролетария» под псевдонимом «К К°...», он пишет: «Мы не знаем, когда именно начнется забастовка... Зна­ем одно, что надо теперь же открыть упорную подготовительную работу к общей забастовке, вкладывая в нее всю силу своего ума, энергии, храбрости».

Храбрость революционерам была необходима. Уже на следую­щий день после выхода газеты неожиданно был арестован Сурен Спандарян. Этот арест вызвал тревогу. Над подпольем замаячила зловещая тень провала. Опасность грозила всем, и в революцион­ных кругах возникли слухи, что многие подпольщики и местонахо­ждение типографии известны властям.

Сообщая об этих слухах Бакинскому охранному отделению, за­ведующий Народным домом Коберидзе, числившийся в списке его сексотов под кличкой Михаил, доносил 8 сентября: «Шаумян, опа­саясь новых арестов и разгрома социал-демократов, бежал... Новую квартиру для типографии подыскивает сейчас Коба... Вероятно, найдут в крепости и переедут в нее те же два работника, что рабо­тают сейчас, — один русский и одна девица. Переезд состоится че­рез неделю». В последней части сообщения агента речь шла о на­борщиках Прусакове и его жене, работавших в типографии по найму.

Ситуация действительно выглядела тревожной. Проявляя пре­досторожность, Иосиф Джугашвили тоже выехал из города. Впро­чем, его поездка имела и чисто деловые цели. Он отправился в Тиф­лис, где провел несколько совещаний комитета РСДРП, занимался финансовыми вопросами и «создал комиссию Красного Креста».

Приняв обязанности секретаря Бакинского комитета РСДРП, он подключился ко всем «нервным ветвям» как легальной, так и нелегальной деятельности организации; через него шла прямая и обратная связь от комитета к заграничному центру, партийным ячейкам и профсоюзным комитетам на предприятиях. Теперь он находился в прямом контакте с членами городского комитета, со­бирая их на совещания для решения насущных вопросов, и руко­водил политическими акциями, вовлекавшими в деятельность «ря­довых» членов партии. Под его контролем осуществлялась работа нелегальных типографий, хранение и распространение литерату­ры и вообще вся политическая агитация. Он представлял Бакин­ский комитет на всех внепартийных совещаниях и заседаниях, осуществлял связи и контакты с руководством организаций в дру­гих городах.

Но по другую сторону «баррикады» тоже стояли профессиона­лы, и о его появлении в Тифлисе почти сразу стало известно мест­ному охранному отделению. Секретный сотрудник охранки Улич­ный уже 12 сентября сообщал: «Известный с-д работник — боль­шевик Коба (Сосо) приехал в Тифлис и возобновил работу в партии». На этом сообщении появилась резолюция: «Выяснить личность Кобы».

Однако в Тифлисе Иосиф Джугашвили задержался ненадолго. Он вернулся в Баку, где его ожидали неприятные известия. Еще в период его отсутствия неожиданно исчез заподозренный в темных махинациях за спиной организации наборщик типографии Алек­сандр Прусаков. А вскоре на имя его жены Козловской поступила телеграмма: «Я в Одессе... Собери побольше денег и приезжай по известному тебе адресу. Ваня».

По стечению обстоятельств эта телеграмма с интригующим по­сторонний взгляд текстом случайно попала в руки А. Хумаряна, и о ее содержании он рассказал Вано Стуруа. Когда же тот поинтере­совался у Козловской, от кого телеграмма, то получил явно не от­кровенный ответ, что, мол, от матери, но уже на следующий день после этого разговора жена Прусакова тоже скрылась.

Эти события усилили циркуляцию слухов о грозящем провале типографии. Но о том, что возникшие опасения не были игрой во­ображения подпольщиков, Иосифу Джугашвили стало известно из более серьезного источника. О намерениях жандармов захватить типографию его предупредил сочувствующий революционерам работник ГЖУ. После этого типографский станок разобрали; дета­ли и шрифт вывезли, укрыв в надежных местах.

Революционеры не подозревали, что об их действиях уже вско­ре стало известно властям. 20 сентября Михаил донес в Бакинское охранное отделение, что «из дома № 66 по Бондарной улице типо­графия (была) вывезена ночью 16 сентября и помещена в доме ря­дом; машина разобрана; часть ее и часть шрифта остались в доме № 64 по Бондарной улице, часть увезена в Армянскую слободку. Шрифт был там же, но вчера большая его часть в мешках, в кото­рых он связан по отдельным литерам, помещена в квартире Петер­буржца в д. 495 в Крепости, небольшая часть в Баилове».

Этот донос вскоре был продублирован другим агентом. Секрет­ный сотрудник Фикус сообщал 27 сентября Губернскому жан­дармскому управлению: «... «Бочка» (Б. Мдивани) рассказал Роруа (3. Чодришвили), что к нему и «Кобе» явился неизвестный человек и передал, что жандармскому управлению типография известна и что управление собирается арестовать весь Бакинский комитет вместе с типографией, как только в ней будет преступлено к печа­танию следующего номера «Пролетария». После этих слухов типо­графию постановили переместить и тогда же ее разобрали ночью и перенесли через крышу в соседний дом. Затем шрифт частями пе­ренесли в разные места третьего дня. В пятницу. Разобранный ста­нок на арбе из старой квартиры перевезли в Балаханы, где он те­перь находится около промысла Шибаева. По окончании установ­ки техники квартира ее станет известной».

Однако перемещение нелегальной типографии потребовало непредвиденных расходов. И, как вспоминал бывший подполь­щик-рабочий И. Ванек, Иосиф Джугашвили вместе с Поликарпом (Буду) Мдивани пришли к нему на завод, поручив «срочно достать деньги, каковые в сумме 600 руб. мною были получены от либе­рального управляющего».

Обратим внимание, что кредитовавшим социал-демократов «либералом» был управляющий Биби-Эйбатского нефтяного об­щества Александр Манчо. Молдаванин, переселившийся после по­лучения образования, в Баку, он в эти годы являлся также и заве­дующим нефтяной фирмой «Шибаев и К°», контрольный пакет ак­ций которой принадлежал Сибирскому торговому банку и фирме «Братьев Нобель».

Уроженец Вены рабочий Иван Прокофьевич Ванек, длитель­ное время являвшийся кассиром Бакинской организации РСДРП, позднее писал: «Мы часто брали у Манчо деньги для организации. В таких случаях ко мне приходил тов. Сталин», который «его хоро­шо знал».

Кто предупредил подпольщиков о грозившей опасности, дос­конально не установлено. Но существует предположение, что ин­формацию Иосиф Джугашвили получил от работника, внедренно­го социал-демократами в охранное отделение. И возможно, что «неизвестным» был помощник начальника Бакинского губернско­го жандармского управления ротмистр Федор Зайцев, который уже с 1907 года — правда, не безвозмездно — стал «оказывать ба­кинским большевикам услуги, связанные с освобождением аресто­ванных или смягчением им меры наказания». В любом случае оче­видно, что сообщивший о намерении жандармского управления ликвидировать типографию «при приступлении к печатанию сле­дующего № «Пролетария» имел доступ к секретам службы сыска.

Возглавив Бакинскую организацию, Иосиф Джугашвили не мог не сосредоточить свое внимание на мерах по разоблачению дея­тельности провокаторов, вербуемых властями в социал-демокра­тической среде. В его непосредственное ведение вошли партийная «разведка и контрразведка».

И, человек аналитического мышления, прекрасно разбирав­шийся в тонкостях и особенностях политической борьбы, он ясно осознавал, что действительно эффективной практика противодей­ствия охранным службам станет лишь в том случае, если револю­ционеры создадут собственную систему контрразведки и будут иметь своих людей в кабинетах карательных ведомств.

В его планах несложно разобраться, обратив внимание на аген­турное донесение, полученное Тифлисским охранным отделением в ноябре 1909 года. «На Тифлисской общегородской конферен­ции, — сообщал секретный сотрудник охранки, — присутствовал приехавший в Тифлис из Баку Коба (Сосо) — Иосиф Джугашвили, благодаря стараниям которого конференция решила принять ме­ры к тому, чтобы партийные члены находились на службе в разных правительственных учреждениях и собирали бы нужные для пар­тии сведения».

И осенью в сообщении агентуры указывалось, что «один пар­тийный служащий» работает даже в канцелярии генерал-губерна­тора Тифлиса. Впрочем, то, что в охранке и полиции служили со­трудники, не только симпатизировавшие революционерам, но и помогавшие им, не является секретом для историков.

Действия, предпринимаемые революционерами для того, что­бы защитить свои ряды, вытекали из самой сути жизни. Провокаторство являлось ахиллесовой пятой подполья. От выявления внедрен­ных в его среду агентов охранки зависела не только судьба отдель­ных участников, но и само существование организации. Поэтому, когда Джапаридзе получил сведения о связях с охранкой секрета­ря Союза нефтепромышленных рабочих Николая Леонтьева, во­прос был вынесен на заседание Бакинского комитета РСДРП. Об­винения в провокационной деятельности бывшему секретарю Союза предъявили Джапаридзе, Джугашвили и Якубов.

Конечно, для руководителей организации не все было ясно в хитросплетениях ходов служб полицейского сыска. Но далеко не безобидные события, взволновавшие бакинское подполье, требо­вали определенной оценки. И 28 сентября Михаил сообщил в ох­ранное отделение: «В силу множества распространившихся слухов о провале техники Бакинский комитет решил выпустить прокла­мацию, отпечатав ее в частной типографии. Прокламация написа­на Кобой и содержит в себе изложение мер, принятых Бакин­ским) к(омитетом) для спасения техники и объявление о ряде про­вокаторов, обнаруженных в организации. Таковыми являются: бывшие наборщики в типографии Александр Прусаков, жена его Дуня Козловская, Фирсов Балаханский, Сашка Романинский и Ни­колай Аеонтьев — бывший секретарь Союза нефтепромышлен­ных рабочих».

Прокламация, в которой лица, перечисленные в доносе секрет­ного сотрудника охранки, объявлялись провокаторами, появилась на следующий день. Она была отпечатана в типографии «Арамазд». В ней сообщалось, что «охранке удалось установить местонахожде­ние подпольной типографии («техники») и она планировала захва­тить ее во время печатания «Бакинского пролетария». В проклама­ции указывалось: «Объявляется также провокатором бывший сек­ретарь Союза нефтепромышленных рабочих Аеонтьев, недавно арестованный вместе с мирзоевцами и потом освобожденный. В Москве и за границей известен под кличкой Демьян».

Бывший секретарь Союза нефтепромышленных рабочих дей­ствительно был секретным сотрудником службы сыска, но не ох­ранки, а ГЖУ. К агентурной работе Леонтьева привлек полковник Дынга, заступивший на должность начальника Тифлисского ГЖУ летом 1909 года. Историк Александр Островский установил, что, получив в управлении кличку Эстонец, первую информацию про­вокатор дал 27 сентября, а последнюю — 26 октября. Возобновив с 5 ноября передачу информации под кличкой Донской, Леонтьев продолжал передавать ее до 25 ноября 1910 г., пока не был убит.

Предпринятые комитетом превентивные меры разрядили си­туацию, но не ликвидировали угрозу предательства в целом. Охран­ка продолжала получать информацию от своих остававшихся еще не разоблаченными сотрудников. Об очередном появлении в Баку Джапаридзе ей стало известно 14 октября из сообщения Фикуса: «Приехал Алеша Джапаридзе, ночует у своей жены, днем его нигде нельзя видеть, его очень скрывают. Сегодня или завтра Коба едет в Тифлис для переговоров о технике».

Власти отреагировали на это сообщение незамедлительно. В тот же день на квартиру Джапаридзе явился помощник пристава с двумя городовыми, но, кроме Джапаридзе и его жены, полицей­ский наряд неожиданно обнаружил в ней еще двух неизвестных. Гостями хозяина «крамольной» квартиры были Джугашвили и Орджоникидзе.

Казалось, что удача сама шла в руки полицейского чина: одно­временный арест трех видных большевиков мог стать ступенью в его карьере, но помощник пристава упустил свой шанс. Его подвелочувство бюрократического формализма. Санкции на арест иных лиц не было, и, не решившись проявлять инициативу, правда, оста­вив одного городового у парадного подъезда, а другого — у черного входа, он отправился звонить начальству.

Ситуация была критической. «Мы стали раздумывать, — вспо­минала жена Джапаридзе, — каким образом дать возможность уй­ти Сталину и Серго. Ясно было, что надо спровадить одного из го­родовых». Положение спасли 10 рублей «на расходы», которые по­лучил служивый, посланный в лавку за папиросами. Пристав был взбешен, когда, вернувшись с распоряжением: «Взять всех», — в квартире он застал только Джапаридзе.

На этот раз Иосиф Джугашвили снова избежал опасности, и со­общение Фикуса, поступившее в Бакинское охранное отделение, вскоре подтвердилось. Он действительно выехал в Тифлис, но его поездка носила не только рабочий характер. Она была связана с судьбой С.А. Тер-Петросяна (Камо). Арестованный два года назад в Берлине, 21 сентября он был выдан Германией России, и револю­ционеры получили информацию, что 12 октября Камо привезли в Тифлис. Там он был передан в руки Губернского жандармского управления. Но, когда после медицинского освидетельствования Камо поместили в тюремную больницу, он вскоре бежал и был пе­реправлен за границу.

Отправляясь в поездку, уже по выработавшейся годами при­вычке Иосиф Джугашвили принял необходимые меры конспира­ции, и, как отмечено в документе охранки, «назначенный на вок­зале на пост наружного наблюдения не видел его выезда». Правда, из сообщения своего агента Бакинское охранное отделение узнало о его отъезде в тот же день.

18 октября Михаил спешно доносил: «Скорым поездом № 11 в 6 час. вечера Коба выехал в Тифлис на конференцию. Там будет ре­шаться вопрос об издании общего для Кавказа органа «Кавказский пролетарий» и другие связанные с этим вопросы. На этой неделе Коба вернется и сейчас же приступит к постановке техники. Кому перейдет это дело в случае его ареста — неизвестно, поэтому это крайне нежелательно, так как во всех отношениях повредит делу».

С последним соображением своего секретного сотрудника рот­мистр Мартынов не мог не согласиться. Должность заведующего Народным домом давала Коберидзе возможность быть в курсе дел социал-демократов, и начальник охранного отделения не хотел те­рять ценного агента.

Иосиф Джугашвили был еще в пути, когда, опережая его, по проводам прошла телеграмма, уведомлявшая начальника район­ного охранного отделения о необходимости встречи Кобы «в Тиф­лисе, с указанием цели его поездки». Но уже на следующий день Мартынов телеграфировал, что «арест Кобы безусловно нежелате­лен ввиду грозящего провала агентуры и потери освещения пред­стоящей ликвидации местной организации и ее техники».

Впрочем, такое предупреждение уже не имело смысла. Даже при нетерпеливом желании арестовать Кобу тифлисская охранка не могла. Она вообще не обнаружила его прибытия и, пытаясь ор­ганизовать поиск революционера в городе, взяла неверный след.

Дело заключалось в том, что еще в конце августа российский Департамент полиции получил агентурную отчетность по городу Баку за июнь 1909 года, в которой упоминался Коба. Рассмотрев информацию, запросом от 20 сентября за подписью М. Борецкого Департамент предложил Кавказскому районному охранному от­делению: «сообщить о результатах установки (личности. — К.Р.) бе­жавшего из Сибири Сосо (кличка Коба) <...>, а равным образом уведомить, какие приняты <...> меры».

Через месяц, 24 августа, начальник Тифлисского ГЖУ А. Ере­мин дал ответ: «Кавказское районное охранное отделение доносит, что, по сообщению начальника Бакинского охранного отделения, бежавший из Сибири Сосо, кличка в организации Коба, является по установке жителем гор. Тифлиса Оганесом Вартановым Тотомянцем, на каковое имя он имеет паспорт, выданный тифлисским полицмейстером с 12 мая сего года за № 982 на один год».

Таким образом, и в Баку, и в Тифлисе, и даже в Петербурге были уверены, что революционер Коба — это Оганес Тотомянц. И, исхо­дя из этого убеждения, начиная поиск Тотомянца, охранка сделала предположение, что «Коба (Сосо) может проживать у своего шу­рина, бывшего воспитанника Тифлисской дворянской гимназии Василия Ратиева». Однако усиленное наблюдение за домом 17 Хухуни по Пасанаурскому переулку, в котором проживал дворянин Василий Фаддеевич Ратиев, результатов не принесло. Ничего не да­ли поиски Тотомянца и в других известных жандармам местах.

Но пока тифлисские филеры разыскивали в многолюдном го­роде Кобу, а аналитики сыска копались в путанице и неразберихе, выясняя семейные связи Тотомянца и Ратиева, Иосиф Джугашви­ли завершил участие в общегородской конференции. Напомним, что, как сообщал доносчик ГЖУ, именно на ней он настоял на решении о внедрении членов организации на службу в правительст­венные учереждения для сбора нужных «для партии» сведений.

Закончив дела, уже перед отъездом из Тифлиса, 12 ноября Иосиф Джугашвили послал письмо за границу, в редакцию «Пролетария». Сообщая о получении писем с конспиративными адресами, он указал, что причиной задержки ответа стали текущие дела и обстоятельства провокации. Не вдаваясь в детали, он отметил, что «теперь все улеглось».

Но принципиальным моментом в содержании его письма ста­ло то, что он снова заявил о несогласии Бакинского комитета с ре­шением об исключении сторонников «отзовизма» из состава чле­нов редколлегии. Он не пытается смягчить свою позицию: «Ваша приписка к нашей резолюции о разногласиях в расширенной ре­дакции «Пролетария»., а также «беседа с петербургскими больше­виками еще более убедили нас в неправильной организационной политике редакции». Человек дела, он не считал разногласия прин­ципиальными и не скрывал своей позиции.

Однако он ошибался, полагая, что вопрос с провокаторами вро­де бы утратил свою остроту. Во всяком случае, это не относилось непосредственно к нему, и, потеряв след в Тифлисе, охранка почти с нетерпением ждала его возвращения в Баку. 5 ноября Михаил со­общал своим хозяевам: «Коба все еще в Тифлисе... приедет он, веро­ятно, на следующей неделе», а 12 ноября сексот поспешил донести: «Коба на днях приехал из Тифлиса».

Пожалуй, без этих разбросанных по архивам донесений сек­ретных сотрудников политического сыска царской России и ред­ким их публикациям вообще невозможно, даже хотя бы эскизно, проследить детали дореволюционной работы Сталина. Конечно, сообщения о его «передвижениях» не могут отразить полноту его фактической деятельности. Но даже чернильные следы доносов сексотов позволяют более объективно взглянуть на события, чем многочисленные публикации окололитературных сочинителей, представляющих читателю плоды измышлений, извращенных ску­достью собственного воображения.

Осенью 1909 года Бакинское охранное отделение получило со­общение, что «при Бакинском комитете существует финансовая комиссия». Перечислив членов комиссии, сексот сообщал: «Дея­тельность означенных лиц в активных действиях не проявляется, а всецело только направляется на сбор денег под руководством Се­менова (районного фабричного инспектора. — К. Р.). Последний

брал деньги у Ландау, управляющего Балахинскими промыслами Ротшильда, Браиловского, управляющего Московско-Кавказским нефтепромышленным товариществом, Багдатьяна, управляющего техническим надзором в Совете съездов нефтепромышленников, Манчо, директора Нефтяного товарищества».

Конечно, политическая пропаганда требовала средств, и Джуга­швили находил способы их изыскания. Впрочем, в том, что деньги на пропаганду и революционную деятельность бакинские больше­вики получали у «капиталистов», не было ничего парадоксального.

Между тем аналитики сыска уже стали подходить к идентифи­кации личности руководителя бакинских революционеров. 1 де­кабря 1909 года Тифлисское охранное отделение сообщило в Тиф­лисское ГЖУ: «Сосо (Коба), упомянутый в записке вверенного Вам районного охранного отделения от 9 ноября за № 14536, известен как видный социал-демократ, по установке в Баку он значится как житель г. Тифлиса О.В. Тотомянц. В охранном отделении имеются агентурные сведения, что Коба (Сосо) есть И.В. Джугашвили (вы­писка агентурных сведений от 25 ноября № 10790). Точно выяс­нить личность Кобы (Сосо) не представилось возможным»

Подпольщики тоже принимали меры по нейтрализации про­вокаторов в своих рядах. Участница событий того времени Г. Варшамян приводит в воспоминаниях эпизод, когда, встретив Джуга­швили на улице, работник охранного отделения сказал: «Я знаю, что вы революционер или социал-демократ (я не знаю, как он ска­зал), вот возьмите список, сюда включены товарищи, которые в ближайшее время должны быть арестованы». В списке было 35 че­ловек. В связи с этим на экстренном совещании Бакинского коми­тета была проведена ротация тех членов, которые оказались в списке.

Безусловно, в действительности передача информации про­изошла не столь «примитивно». И, конечно, секретарь Бакинского комитета, получив информацию от работника охранки, сочувст­вующего революционерам, не мог сказать об этом открыто. Но та­кая информация ему поступала. По словам рабочего И.П. Вацека, кассира Бакинского комитета РСДРП, когда появились сведения о связях с охранкой заведующего Народным домом Михаила Кобе­ридзе, Иосиф Джугашвили «явился к нему и потребовал назвать тех лиц, которые были им провалены».

То, что подполье имело свою контрразведку для борьбы с провокаторством и противостояния карательным службам, являлось закономерным элементом революционной деятельности. И имен-

но успешное разоблачение провокаторов станет причиной ареста самого Иосифа, о чем речь пойдет ниже. Большевики Баку приме­няли в своей деятельности как нелегальные приемы борьбы, так и легальные возможности. Использование для пропаганды легаль­ных учереждений, клубов, потребительских кооперативов и осо­бенно промыслово-заводских комиссий, Иосиф Джугашвили от­мечал в «Письмах с Кавказа», опубликованных за подписями «К.С.» и «К.Стефин» 13 февраля 1910 года в центральной больше­вистской газете «Социал-демократ».

Он писал, что положение в Баку выгодно отличается от таково­го в других частях России: «Ввиду некоторых специфически бакин­ских условий на промыслах (некоторая возможность собираться, не вполне уничтоженная администрацией; существование промы­слово-заводских комиссий). Через них наша организация получает возможность... влиять на всю массу нефтяных рабочих».

«Правда, — признает он, — значение комиссий теперь не так велико, ибо с ними не считаются больше нефтепромышленники, но с комиссиями считаются рабочие, а это для нас важнее всего». Объединие рабочих, занятых по специфике труда в бурении, добы­че, нефтеперегонке, механических работах и т.д., отмечал Джуга­швили, «диктуется условиями борьбы». Это позволяло проводить локальные забастовки на отдельных производствах без полной ос­тановки предприятий.

В отличие от остальной части России, где в результате спада ре­волюционной волны рабочее движение перешло в пассивную фазу, в Баку продолжали действовать профсоюзы, советы уполномочен­ных, в которых активную роль играли большевики. Г.К. Орджони­кидзе позже вспоминал: «В то время как по всей России господ­ствовала черная реакция, в Баку заседал настоящий парламент. В этом парламенте открыто разрабатывались все требования ба­кинских рабочих, развертывалась нашими ораторами вся наша программа-минимум».

Пока специалисты карательных ведомств предпринимали ша­ги для установления настоящего имени Кобы, его идеи по восста­новлению партии стали приобретать реальные формы и на уровне ее руководства. 2—23 января 1910 года в Париже состоялось засе­дание Пленума ЦК РСДРП, на котором было принято решение о пополнении состава Центрального комитета и создании Русского бюро.

Таким образом, предложения и мысли Иосифа Джугашвили по

организации социал-демократического центра в России, высказан­ные в его статье о кризисе в партии, и резолюция Бакинского ко­митета от 2 августа 1909 года становились ближайшими задачами лидеров большевизма. Его позиция, сформулированная им еще пять месяцев назад, была подтверждена Бакинским комитетом и в новом решении.

В резолюции БК от 22 января «О политической агитации и фак­тическом сплочении партии» отмечалось: неспособность противо­поставить что-либо серьезное систематической травле со стороны «либералов» роняет партию в глазах рабочих, нанося этим «ущерб интересам социал-демократии». Речь идет о «жизни и смерти пар­тии», подчеркивали бакинцы.

Теперь их требования звучали почти ультимативно: «1) переме­щение (руководящего) практического центра в Россию; 2) органи­зация связанной с местами общерусской газеты, издающейся в России и редактируемой практическим центром; 3) организация в важнейших центрах рабочего движения местных органов печати (Урал, Донецкий бассейн, Петербург, Москва, Баку и т.д.)».

По существу, резолюция бакинцев уже в практической плоско­сти сжато повторяла основные тезисы, высказанные Иосифом Джугашвили в статье «Партийный кризис и наши задачи». На этот раз Бакинский комитет требовал для обсуждения «вышеупомяну­тых вопросов» не созыва конференции большевиков, а проведения «общепартийной конференции».

Но, поддержав план проведения конференции, предложенный ленинской газетой «Пролетарий», резолюция Бакинского комите­та настаивала, что к участию в ней «должны быть привлечены... представители от действующих и действительно существую­щих нелегальных организаций, причем главное внимание должно быть обращено на крупные центры, где сосредоточены громадные массы пролетариата».

Это были все те же звенья политики, направленной на преодо­ление кризиса и возрождение партии как действительно боевой организации. Призывая к консолидации, к отказу от политики крайностей, Иосиф Джугашвили и его сторонники решительно отвергали претензии эмигрантских кругов представлять пролета­риат России и возражали против «особого представительства от групп, работающих в легальных организациях», где преобладали меньшевики-ликвидаторы.

Постановка таких вопросов была законна. И не только потому, что у людей, действующих в реальном подполье и рисковавших в политических перипетиях своей головой, не могли не появиться возражения. Действительно опиравшиеся на пролетарские массы бакинцы возражали против того, чтобы «особое представительст­во» интересов пролетариата России получали интеллигенты.

Безусловно, не случайно, что именно в марте 1910 года Иосиф Джугашвили написал прокламацию «Август Бебель, вождь герман­ских рабочих». Иронизируя над типично снисходительным отно­шением интеллигентов к рабочим, автор прокламации подчеркнул пролетарское происхождение вождя немецкого пролетариата, ко­торый был «простым токарем».

Прокламация указывала: «Его громовые речи в германском парламенте, бичующие затхлых либералов, пригвождающие к по­зорному столбу «имперское правительство», его многолетняя дея­тельность в профессиональных союзах — все это говорит за то, что Бебель как верный страж пролетариата появлялся везде, где только кипела борьба, где только нужна была его пролетарская энергия». Прокламация завершалась пожеланием появления русских Бебе­лей.

Несомненно, что люди, работавшие в подполье, лучше, чем рос­сийские эмигранты, знали нужды и чаяния рабочих империи. Тре­буя поворота от абстрактных дискуссий к действительной рабо­те — разрыва с «гостями партии» из интеллигентов и настаивая на перенесении центра движения из-за границы в Россию, Иосиф Джугашвили призывал к созданию действительно рабочей партии. Массовой партии нового типа.

В конечном итоге требования «бакинской фронды» получили свое осуществление, но для завершения этого процесса потребова­лось время. Впрочем, очевидный отрыв эмигрантских лидеров от подполья и фракционный разброд уже не оставляли Ленину ниче­го иного, как встать на позиции бакинцев. Вскоре после Пленума для практического решения этого вопроса из-за границы в Москву был направлен В.П. Ногин (Макар). Ему поручалось «организовать часть ЦК», которая будет работать в России.

Правда, первоначально предполагалось, что в «русскую часть» должны войти также три представителя меньшевиков, но, как вспоминал М.И .Фрумкин, «эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками». Встретив ка­тегорический отказ, Ногин и Фрумкин решили утвердить состав русской части ЦК из пяти человек в составе: В.П. Ногин, И.Д. Дубровинский, И.В. Джугашвили, Р.В. Малиновский и В.П. Милютин.

«Сталин, — писал позже Фрумкин, — был нам обоим известен как один из лучших бакинских работников. В.П. Ногин поехал в Ба­ку договариваться с ним». Может возникнуть впечатление, что вве­дение Джугашвили являлось лишь инициативой Ногина и Фрумкина. Конечно, это не так. Такой важный вопрос, как членство в ру­ководстве ЦК, не мог решаться без прямого согласования с Лениным.

Визит Ногина был зафиксирован Бакинским ГЖУ, которому агент «Дубровин» сообщил: «14—15 марта в Балаханах и Баку на­ходился член ЦК РСДРП, интеллигент, работал летом 1906 года в Бакинской организации под кличкой «Макар»... Цель приезда его заключается главным образом в том, чтобы объединить работав­шие самостоятельно фракции социал-демократов, большевиков и меньшевиков».

Считается, что поездка Ногина закончилась безрезультатно, но то, что позже Иосиф Джугашвили был введен в состав ЦК без фор­мальных процедур — практически заочно — свидетельствует, что предварительное согласование этого вопроса все-таки состоялось. Правда, из-за последовавшего вскоре ареста официальное закреп­ление решение получило лишь после его освобождения из ссылки.

ГЛАВА 6. СЕКРЕТ ВЕЛИКОГО ПСЕВДОНИМА

Мне крайне трудно «объективно» писать о большевиках. Скажу, однако, тут же: (Сталин) это человек выдаю­щийся, бесспорно самый выдающий­ся из всей ленинской гвардии.

М.Алданов 

Конечно, жизнь Иосифа Джугашвили не замыкалась лишь в жестких рамках напряженной революционной работы. Именно в это время в его судьбе появился личный момент, мимо которого историки торопливо проскочили, а он символически многозначи­телен. И на определенные логические выводы исследователей мог­ло натолкнуть краткое сообщение, написанное на стандартном картоне почтового ведомства. Еще 30 ноября 1909 года «бакин­ская почта проштамповала открытку», посланную им в Сольвычегодск Татьяне Суховой:

«Вопреки обещаниям, — пишет И. Джугашвили, — помнится, неоднократным, до сих пор не посылал Вам ни одной открыточки. Это, конечно, свинство, но это факт. И я, если хотите, при-но-шу из-ви-не-ния. От Ст.(ефании) (Петровской) получите письмо. А пока примите привет. Мне живется в общем хорошо, если хо­тите, даже очень хорошо. Мой адрес: Баку. (Каменистая). Бюро увеченных, Дондарову. Для Осипа. Где Антон и Сергей? Пишите. Осип». Историки не сразу установили, что под сокращением «Ст.» скрыто имя Ст(ефания).

Напомним, что по окончании своего срока ссылки Стефания Петровская выехала из Сольвычегодска не в Одессу, не в Москву, а на Кавказ. В Баку. Приезд Стефании изменил его жизнь. Более того, в человеческом аспекте, период с лета 1909 по март 1910 года, на­верное, стал одним из лучших в его жизни. Он был полон сил и энергии. Он стоял во главе одной из самых крупных революцион­ных организаций в России, заняв положение признанного лидера. Он занимался делом, которому посвятил свою жизнь, — борьбой за освобождение трудящихся.

Но следует с полной определенностью сказать, что в этот пери­од особую окрыленность ему придавало присутствие рядом с ним женщины, к которой он испытывал значительно более сильные чувства, чем просто естественные симпатии. Конечно, Иосифу Джугашвили не было чуждо ничто человеческое. Но, может быть, впервые его захватило чувство, которое бывает в жизни каждого нормального человека. Освященное мудростью самой природы и вдохновляющее личность законченной полнотой человеческих эмоций.

Пожалуй, это был самый счастливый период его жизни. Может быть, впервые он не ощущал себя одиноким. Он любил и был лю­бим прекрасной Стефанией. Более того, дочь одесского дворянина стала его женой. Конечно, при его положении нелегала, укрывав­шегося под чужими документами, они не имели возможности официально зарегистрировать этот брак.

Но могло ли это менять существо их отношений? Ибо давно об­разно сказано, что все истинные браки заключаются на небесах. И он, не скрывая, признается, что ему «живется... даже очень хоро­шо». Это было действительно так. Свидетельством этого является своеобразная «тайна вождя», избежавшая до сих пор любопытства истории. Но об этом речь пойдет несколько позже.

Все оборвалось, когда в конце первого месяца весны он снова оказался в руках охранки. И, как ни парадоксально это звучит, но Иосиф Джугашвили сам ускорил свой арест. Как бы доказывая это, начальник Бакинского охранного отделения ротмистр П. Марты­нов 24 марта 1910 года пишет:

«Упоминаемый в месячных отчетах под кличкой Молочный, известный в организации под кличкой Коба член Бакинского ко­митета РСДРП, являвшийся самым деятельным партийным ра­ботником, занявшим руководящую роль, принадлежавшую ранее Прокофию Джапаридзе... задержан по моему распоряжению чи­нами наружного наблюдения 23 сего марта.

К необходимости задержания Молочного побуждала совер­шенная невозможность дальнейшего за ним наблюдения, так как все филеры стали ему известны, и даже назначаемые вновь, при­езжающие из Тифлиса, немедленно проваливаются, причем Мо­лочный, успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него и встречавшимся товарищам, чем, конечно, вредил делу».

В рапорте о задержании Иосифа Джугашвили от 23 марта 1910 года отмечалось: «Ко мне, околоточному надзирателю 7-го участка г. Баку Шамриевскому, агентом охранного отделения был достав­лен в управление участка неизвестного звания молодой человек, который при допросе показал, что происходит из жителей селения Диди Лило Тифлисской губернии и уезда Иосиф Виссарионов Джугашвили, определенного места жительства не имеет.

При личном его обыске при нем оказалась: бессрочная пас­портная книжка за №4682, выданная управлением бакинского полицмейстера 16 июля 1907 г. на имя жителя селения (Богаи) Елисаветпольской губернии и уезда Закара Крикоряна Меликянца, одно письмо на русском языке на имя Стефании, два письмен­ных отрывка с разными заметками».

Иосиф Джугашвили сразу признался в побеге из Вологодской ссылки, но отрицал наличие у него паспорта на имя Оганеса Тото­мянца. Обнаружение у него письма на имя Стефании Петровской оказалось достаточным для того, чтобы в этот же день ее тоже аре­стовали в 8-м участке Баку. В сообщении Департаменту полиции ротмистр Мартынов доложил: «Названные лица заключены под стражу и со сведениями и протоколами обысков переданы мною начальнику Бакинского ГЖУ от 23 сего марта за № 1272... У задер­жанного Джугашвили при личном обыске, кроме подложного до­кумента, ничего не обнаружено».

Начатое Бакинским ГЖУ 24 марта 1910 г. дело № 42 — 28 «По исследованию политической благонадежности крестьянина Тиф­лисской губернии Иосифа Виссарионова Джугашвили и дворянки Херсонской губернии Стефании Леандровны Петровской» вел по­ручик Подольский. На допросе 26 марта Иосиф Джугашвили под­твердил признание, что бежал из Вологодской ссылки, но заявил:

«Принадлежавшим себя к каким-либо политическим партиям не считаю. В Баку проживаю около 6 месяцев. Жил я здесь без про­писки. Ночевал где придется. Положение мое было довольно неус­тойчивое. Искал себе какое-либо место, но нигде не находил... В Ба­ку я купил у одного неизвестного мне лица бессрочную паспорт­ную книжку, выданную Управлением бакинского полицмейстера на имя Захария Крикорова Меликянца, но по ней я не жил, ибо жил без прописки».

Отвечая на вопросы следователя по поводу изъятых у него при аресте бумаг, Иосиф Джугашвили стремился придать характер случайности в отношении их происхождения. Он пояснял: «Ото­бранное у меня при обыске письмо на русском языке адресовано Петровской, которое по просьбе одной женщины я не успел пере­дать Петровской. Со Стефанией Леандровной Петровской я по­знакомился, находясь в ссылке в г. Сольвычегодске в Вологодской губернии. Отобранный у меня по обыску печатный лист — копия Комиссии промышленной гигиены при Обществе врачей г. Баку получен мною от неизвестного мне лица в клубе под названием «Знание — сила» в Черном городе. Клочок бумаги от бланка для со­общения бюджетных сведений при Комиссии промышленной ги­гиены при Обществе врачей г. Баку. В крепости в д. № 465 я не про­живал и паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца никогда не имел С Петровской я вообще никогда не жил и в сожительстве не состоял».

Однако его попытка исключить факт причастности к его жизни Стефании Петровской оказалась безуспешной. Его версию разру­шила сама Стефания. Допрошенная в тот же день и также отри­цавшая свою причастность к политическим организациям, она сразу признала свои близкие отношения с И.В. Джугашвили.

Следователи политического сыска уже не в первый раз изучали факты его биографии. 26 марта была возбуждена «переписка» по проверке политической благонадежности И. Джугашвили и

С. Петровской, а через неделю, 1 апреля 1910 года, ее зарегистри­ровали в столице России. Здесь в 7-м делопроизводстве Департа­мента полиции появилась папка с делом № 737. Он снова попал в круг рутинного расследования.

На следующий день после допроса, 27 марта, поручик Подоль­ский послал письмо вологодскому губернатору, сообщая об аресте Иосифа Джугашвили, и запросил, «как следует поступить с задер­жанным». Ответ в Бакинское ГЖУ губернатор подписал 5 апреля. Он указал, что Джугашвили «надлежит выслать в Вологодскую гу­бернию для отбывания определенного ему г. министром внутрен­них дел двухгодичного срока».

Одновременно 27 марта Бакинское ГЖУ сделало запросы сво­им коллегам в Тифлис и Кутаис с просьбой о представлении «из дел вверенного Вам управления справки о политической благонадеж­ности крестьянина Тифлисской губернии и того же уезда селения Диди Лило Иосифа Виссарионов Джугашвили, 30 лет отроду, и не привлекался ли к делам политического характера».

Однако его политическая и нелегальная деятельность после 1904 года тщательному анализу не подвергалась. Она определялась лишь с помощью чернил, и переписка не содержала прямых свиде­тельств его антиправительственной деятельности. Последовавший из Тифлисского ГЖУ ответ был откровенно формальным. Он лишь кратко повторил информацию о розыске И. Джугашвили «цирку­ляром Департамента полиции» и то, что «по его обнаружении под­лежит обыску и аресту и препровождению в распоряжение воло­годского губернатора».

Пока специалисты сыска изучали в служебных кабинетах ар­хивные папки и обменивались имевшейся в их распоряжении ин­формацией, товарищи старались облегчить пребывание Иосифа Джугашвили в тюрьме. «Мы старались сделать все, — свидетельст­вует Елизавета Есаян, — чтобы т. Сталина перевели в тюремную больницу, где он был бы в сравнительно лучших условиях, чем в об­щей камере тюрьмы». С этой целью был сфабриковаван подлож­ный анализ о болезни узника туберкулезом. И в мае 1910 года «бла­годаря этому диагнозу», пишет ЕА. Есаян, его «удалось перевести в тюремную больницу».

Через три месяца после начала следствия, 25 июля, ротмистр Гелимбатовский, сменивший на посту начальника бакинского Гу­бернского жандармского управления Ф.В. Зайцева, подписал по­становление о завершении расследования. Он предложил перепис­ку в отношении С.Л. Петровской: ввиду отсутствия данных, указы­вающих на ее причастность к какому-либо из «противоправи­тельственных сообществ, прекратить без всяких для нее последст­вий».

Иной под пером начальника ГЖУ была представлена оценка деятельности Иосифа Джугашвили. Ротмистр писал, что «ввиду упорного его участия, несмотря на все административного харак­тера взыскания, в деятельности революционных партий, в коих он занимал всегда весьма видное положение, и ввиду двукратного его побега из мест административной высылки... я полагал бы принять высшую меру взыскания — высылку в самые отдаленные места Сибири на пять лет».

О завершении переписки Иосиф Джугашвили узнал в тюрем­ной больнице. 29 июня он обратился с прошением на имя градона­чальника. Ссылаясь в нем на диагноз, «констатированный врачом Нестеровым и врачом Совета съезда одновременно», установив­ший туберкулез легких, узник просил о назначении врачебной ко­миссии. Конечно, он не был наивным идеалистом. Он имел доста­точный жизненный опыт и не мог пренебречь возможностью до­биться смягчения наказания. Указав, что при аресте у него «ничего предосудительного не найдено», он ходатайствовал о применении возможно меньшей меры пресечения, «по возможности ускорив ход дела».

Нет, он не рассчитывал на снисхождение властей. И, по-види­мому, его обращение к градоначальнику имело более житейскую цель. «Одновременно с этим, — писал он, — прошу Ваше превосхо­дительство разрешить мне вступить в законный брак с проживав­шей в Баку Стефанией Леандровной Петровской».

Со Стефанией он встретился на следующий день и после разго­вора с ней 30 июня направил бакинскому градоначальнику новое прошение. «От моей жены (речь идет о СА Петровской), — писал И. Джугашвили, — бывшей на днях в жандармском управлении, я узнал, что г. начальник жандармского управления, препровождая мое дело в канцелярию Вашего превосходительства, вместе с тем считает от себя необходимым высылку меня в Якутскую область. Не понимая такой суровой меры по отношению ко мне и полагая, что недостаточная осведомленность в истории моего дела могла поро­дить нежелательные недоразумения, считаю нелишним заявить Ва­шему превосходительству следующее».

Излагая далее известные факты, узник действительно пытался как-то повлиять на изменение меры наказания, предлагаемой по отношению к нему начальником ГЖу. Перечислив даты своих ссылок и сославшись на амнистию 1905 года, он указывал на то, что не скрывал от жандармских следователей фактов своих побегов, но снова подчеркивал, что при арестах никогда «ничего предосуди­тельного у меня не было найдено, а других улик, кроме прожива­ния по чужому виду, не имелось».

В его прошениях нет заискивания и перечисления излишних подробностей, и некоторые исследователи усмотрели в них чуть ли не «беспомощность». Больше того: автору прошений даже предъ­являют «обвинения» в нарушении «революционной этики». По-видимому, предполагается, что «настоящий» революционер либо должен идти на заклание подобно жертвенному агнцу, либо ме­тать, как молнии, в своих врагов обличительные слова.

Такие морализаторские оценки поспешны и поверхностны. То, что красиво для воспитательных романов, непригодно для реаль­ной жизни. Умелый конспиратор, он не совершал легкомысленных ошибок. И, действительно, следователям охранки, кроме донесе­ний своих сексотов и собственных умозаключений, для подтвер­ждения обвинений, обличающих его в противоправной деятельно­сти, нечего было ему предъявить.

Реальными уликами, кроме двух побегов из ссылки по делу восьмилетней давности, для передачи его дела в суд следствие не располагало. Именно поэтому в очередной раз его судьба решалась заочно. Особым совещанием. Без суда и права на защиту. И его «прошение» было естественной формой самозащиты. Пожалуй, единственной, которую он мог себе позволить в сложившихся об­стоятельствах.

«Делая настоящее заявление... — заключал И. Джугашвили, — прошу принять его при обсуждении моего дела». Возможно, градо­начальник принял бы к сведению его логику. Но автор обращения не мог знать, что в этот период градоначальник Баку был в отпуске и его обязанности исполнял начальник охранки Мартынов. И ко­му-кому, а Мартынову было достаточно известно, какой деятель­ностью занимался в Баку руководитель социал-демократов.

Конечно, по существу, признавший свое профессиональное банкротство и вынужденный санкционировать арест Иосифа Джугашвили из-за невозможности продолжения слежки, рот­мистр не отреагировал на прошение о смягчении меры наказания. Он игнорировал даже достойную гуманной реакции просьбу о на­значении комиссии для медицинского освидетельствования за­ключенного.

Отсылая 29 июля материалы переписки исполняющему обя­занности наместника на Кавказе, Мартынов полностью поддержал предложение начальника ГЖУ — «высылка в самые отдаленные места Сибири. На пять лет». Проигравший в своеобразной дуэли подполья и сыска начальник охранки стремился взять реванш, но и он не мог предложить более жесткую меру наказания. Этого не предусматривал закон! Время скороспешных расстрелов 1905 года прошло...

Для наказания бежавшего из ссылки революционера даже не требовалось решения петербургских властей. Все решилось на Кав­казе. Дело «По ходатайству бакинского градоначальника о высыл­ке под надзор полиции Ивана Сверчкова и Иосифа Джугашвили» было заведено в Особом отделе канцелярии наместника, управляе­мой Г. Львовичем, 3 августа. Затем материалы перешли в Судебный отдел той же канцелярии к Николаю Веберу.

Заседание Особого совещания, рассмотревшее «Представление и.д. (исполняющего дела. — К.Р.) бакинского градоначальника от 29 июля 1910 г. за № 3890 об административной высылке в отда­ленные места Сибири сроком на пять лет содержащегося в Бакин­ской тюрьме крестьянина селения Диди Лило Тифлисской губер­нии и уезда Иосифа Виссарионова Джугашвили как лица, вредного для общественного спокойствия», состоялось 12 августа.

Председательствовал помощник наместника по гражданской части Его Императорского Высочества. В заседании участвовали: член Совета наместника Гаккель, тифлисский губернатор Ярмолович-Лозин-Лозинский, представитель прокурорского надзора Тифлисской судебной палаты Скульский, заведующий Особым от­делом по полицейской части Львович и старший помощник дело­производителя Леонович.

Резолюция Особого совещания при наместнике предложила «сообщить бакинскому градоначальнику о необходимости отправ­ления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия ос­тающегося срока гласного надзора и вместе с тем ввиду проявлен­ной Джугашвили за время нелегального проживания в г. Баку вред­ной деятельности воспретить ему жительство в пределах Кавказ­ского края сроком на 5 лет».

Пожалуй, это решение было почти соломоновым. Участники заседания не поддержали экстремистское предложение об увели­чении срока ссылки И. Джугашвили, но ему запрещалось возвра­щение на Кавказ. На пять лет он отлучался от родины. «Все смеша­лось» в Российской империи — Кавказ перестал быть краем ссыл­ки, куда цари отправляли опальных поэтов...

Его дальнейшая судьба была определена. И вскоре Особый от­дел канцелярии наместника направил на имя исполнявшего обя­занности бакинского градоначальника сообщение, в котором ука­зывалось «на необходимость отправления Джугашвили в место его прежней высылки для отбытия остающегося срока гласного надзо­ра полиции. Помимо того, ввиду проявленной Джугашвили за вре­мя нелегального проживания в г. Баку вредной деятельности, гене­рал от инфантерии Шатилов признал соответственным воспре­тить (ему) жительство в пределах Кавказского края сроком на пять лет».

После того, как за ним с грохотом закрылись двери тюрьмы, он был бессилен что-либо изменить в своей судьбе. Теперь ему остава­лось только ожидать решения своего «семейного вопроса». На­прасно. Никто не спешил с удовлетворением этой элементарной человеческой просьбы. Лишь спустя два месяца после подачи им прошения, 31 августа, вернувшийся из отпуска бакинский градо­начальник направил запрос на имя начальника Бакинского ГЖУ.

В нем говорилось: «Содержащийся в бакинской тюрьме адми­нистративный арестант Иосиф Виссарионов Джугашвили возбу­дил ходатайство о разрешении ему вступить в законный брак с проживающей в г. Баку Стефанией Леандровной Петровской». 10 сентября Губернское жандармское управление ответило, что не возражает против этой просьбы, однако градоначальник уведомил об этом заведующего Бакинской тюрьмой только 23 сентября.

Но когда царские бюрократы наконец разрешили заключение брака «потомственному крестьянину» Иосифу Джугашвили с «по­томственной дворянкой» Стефанией Петровской, возможность воспользоваться этой милостью стала нереальной. К этому време­ни Иосифа в Баку уже не было.

Своеобразная ирония истории! Трудно с определенностью ска­зать, как сложилась бы жизнь Сталина в случае его брака со Стефа­нией, но, не будь бюрократических проволочек в исполнении просьбы бакинского узника, возможно, история XX столетия могла пойти совсем по иному пути, разыграв на своих подмостках иные сцены.

Конечно, история жизни Сталина полна множества тайн и за­гадок, которые уже никогда не будут раскрыты исследователями. В 1990 году совершенно неожиданно обнаружилась почти пара­доксальная вещь. Оказалось, что официально отмечаемая дата ро­ждения вождя не соответствует фактической. В биографической хронике первого тома собрания сочинений И.В. Сталина сказано: «1879. 9 (21) декабря, в г. Гори (Грузия) родился Иосиф Виссарио­нович Джугашвили (Сталин)».

Впервые эта дата была отмечена 21 декабря 1929 года. Однако запись в метрической книге горийского Успенского собора свиде­тельствует, что Иосиф Джугашвили родился 6 (18) декабря 1878 г. Первым на это несоответствие обратил внимание историк Л.М. Спирин. «Выходит, — пишут И. Китаев, Л. Мошков и А. Чер­нев, — что И.В. Сталин появился на свет на год и три дня раньше, чем всегда считалось».

Обнаружение этого факта породило волну предположений и догадок, вызвав особый ажиотаж в рядах антисталинистов. Почти захлебываясь в собственном воображении, один из них «глубоко­мысленно» намекает: «Сталин не хотел вспоминать жизнь револю­ционера Кобы. И сделавшись Генсеком, он не только изменил дату своего рождения...»

Врет стервец! Конечно, это не так. Наоборот, он умел благодар­но не забывать особенные моменты минувшего революционного и вообще жизненного прошлого. И хотя вождь сам никогда не афи­шировал личные стороны своей жизни, позволив себе некоторую вольность, заглянем за покров его «тайны». И сделаем некоторые «открытия»...

Неистребимый интерес, и не только у его современников, вы­зывало уже само появление политического имени этого великого человека — Сталин. То, что в переписке и при публикациях в неле­гальной печати революционеры были вынуждены скрывать под­линные имена и фамилии, естественно. Впрочем, употребление псевдонимов не всегда преследовало конспиративные цели. Оче­видно, что принятие Лейбой Бронштейном псевдонима Лев Троц­кий не столько служило стремлению завуалировать антиправи­тельственную деятельность, сколько позволяло скрыть собствен­ную национальную принадлежность. Поэтому, избрав для себя раз и навсегда устоявшийся псевдоним, сидевший безвылазно за гра­ницей Троцкий мог не менять его в дальнейшем.

В иных условиях находились революционеры, действующие в реальном подполье. Рано или поздно их нелегальные клички стано­вились известны полиции, и это вынуждало к их замене. За свою продолжительную революционную жизнь Иосиф Джугашвили неоднократно менял свои партийные имена, прежде чем появи­лось знаменитое — Сталин.

Историки и современники долго и безуспешно пытались найти истоки происхождения этого псевдонима. С одной стороны, все казалось совершенно ясным. В этой фамилии очевидна ассоциация со словом «сталь», символизирующая твердость и одновременно гибкость — качества, присущие одному из прочнейших сплавов индустриального века. Уже Троцкий в книге о Сталине рассужда­ет: «кавказец усваивает русский псевдоним Сталин, произведя его от стали. ...Это означало не столько личную характеристику, сколь­ко характеристику направления».

И все-таки, почему именно Сталин? Что послужило первоосно­вой появления этого имени?

Многие задавались подобными вопросами. Считают, что в рево­люционной среде бытовала традиция связывать образование псев­донимов с именами представительниц прекрасной половины че­ловечества. И, вспоминая крылатое французское выражение: «ищите женщину», исследователи долго и безуспешно разыскива­ли таковую: с фамилией «Сталь». Но тайна осталась тайной.

Биографы Сталина, пытающиеся расшифровать происхожде­ние его псевдонимов, без труда установили возникновение боль­шинства из них. «Сосо» — уменьшительное детское имя от Иосиф; Коба (Неукротимый) — имя героя книги детства.

Для псевдонимов Иванович, Иванов, Бесо (Виссарион) — он ис­пользовал имена деда и отца. Вроде бы нет загадок и в происхожде­нии подписи «Солин», употребляемой Сталиным после Сольвыче-годских ссылок?

Подписями телеграмм «Дружков», отправляемых Молотову в Лондон и Вашингтон в 1942 году, он демонстрировал свою друже­скую расположенность к партийному соратнику. Псевдоним того же периода Васильев можно связать с именем сына Василия. Но в имеющихся публикациях отсутствует объяснение причины появ­ления двух последних его псевдонимов, в том числе — Стефин.

Почему появилась эта подпись? Как уже понятно из изложен­ного выше, ответ на этот вопрос дает открытка, посланная И. Джу­гашвили 30 ноября из Баку в Сольвычегодск на имя Татьяны Пет­ровны Суховой. В которой он признавался, что ему «живется в об­щем хорошо, если хотите, даже очень хорошо», и сообщал: «От

Ст. получите письмо. А пока примите привет». Повторим истори­ки не сразу установили, что под сокращением «Ст.» скрыто имя Ст(ефания). Но, определив это, уже не составляет труда сложить два и два.

Подпись «К. Стефин» (по существу означавшее «Коба Стефин») появилась 20 декабря 1909 года под его работой «Литературные возможности». Эта работа представляет собой раздел «Писем с Кавказа», которые были опубликованы в газете «Социал-демо­крат» 13/26 февраля 1910 года.

Очевидно, что псевдоним «Стефин» имеет корневую основу от имени Стефании Леандровны Петровской. Но это еще не все. В по­следующий период Иосиф Джугашвили продолжает использовать имя Стефании для подписи своих печатных работ. С начала 1910 до апреля 1912 года он подписывает их: «К.Ст.» и «КС», что тоже следует понимать как «Коба»-«Стефин».

Иосиф Джугашвили, несомненно, задумывался над происхож­дением псевдонима «Ленин» и, очевидно, обратил внимание на то, что отчество Стефании содержит все буквы этого псевдонима, если его читать, как ЛЕ-дров-ИН.

Иосиф Джугашвили тоже использует ее отчество для подписи своих печатных работ и, по аналогии с «К-оба Стеф-ин», в апреле 1912 года он конструирует фамилию «Солин». Но она возникла не из слова «Сольвычегодск» (названия места его ссылки, как считают ис­следователи), а составлена из сочетания: «Со-сО»-«Л-еандров-ИН».

По этому же принципу он позже образовал подпись «Салин» — из сочетания: «С-теф-А»-«Л-еандров-ИН».

И, наконец, в начале 1913 года Иосиф Джугашвили «изобрета­ет» ставший знаменитым псевдоним СТАЛИН. Впервые этот псевдоним появился подписью под его работой «Марксизм и на­циональный вопрос». Он происходит из конструкции, своего рода аббревиатуры: «СТ-еф-А»-«Л-еандров-ИН».

Но дело не только в том, что ему понравилось редкое для России отчество. Клички и псевдонимы необходимы были нелегалам для того, чтобы скрыть от царской охранки настоящую фамилию. Но частая смена кличек вела к обезличке человека и для своих сорат­ников, поэтому даже после провала и установления подпольных кличек полицией революционеры продолжали их использовать.

Литературные псевдонимы преследовали ту же цель; и посто­янное возвращение Иосифа Джугашвили к одной и той же комби­нации «Стефа»-«Леандровин» не случайно. Это своеобразный код. Простой шифр. И ключом к нему служит имя «Стефа».

Бежав из первой Вологодской ссылки, Иосиф Джугашвили встретился в Петербурге с Полетаевым, ведущим ленинскую пере­писку с Россией. Разговор шел об организации нелегальной газеты на Кавказе. И. Джугашвили был заинтересован, чтобы авторство его статей становилось известно Ленину сразу после их публика­ций. И уместно допустить, что пара «Стефа»-«Леандровин» была использована в качестве ключевой. Конечно, это лишь предполо­жение, но совершенно очевидно, что в спектре отражения имени Сталин существует и романтический штрих.

Связав сталинскую биографию со Стефанией Леандровной Петровской, можно логически объяснить и несоответствие факти­ческой даты рождения Сталина и официально отмечаемой. Вроде бы корректно предположить, как это делает историк Ю.В. Емелья­нов, что подлинный день рождения 6/18 декабря 1878 года Иоси­фа Джугашвили, совпавший с царским праздником — именинами царя Николая, не праздновался им «из принципиальных сообра­жений».

Но есть еще больше оснований утверждать, что живущий под чужой фамилией нелегал Иосиф Джугашвили вообще не праздно­вал в то время свои дни рождения! Более того, впервые день его ро­ждения был отмечен именно 9/21 декабря 1909 года по инициа­тиве Стефании.

Состоявшийся как семейный праздник, он символизировал двойное событие. Во-первых, на этот день пришлось завершение его публицистической работы «Литературные возможности», под­писанной впервые новым псевдонимом «К. Стефин». Во-вторых, хотя формально Иосифу Джугашвили в это время исполнился 31 год, фактически эта дата означала 30 лет реально прожитой жизни.

Обозначив полное 30-летие как своеобразный юбилей, он умышленно, символически «округлил» эту дату, сдвинув ее на один год и три дня от своего рождения. Этот день в его жизни стал для него настолько памятным, что спустя еще ровно 20 лет, в 1929 году, он был официально отмечен как его официальный 50-летний юби­лей прожитого им периода жизни.

Хотя псевдоним Сталин впервые появился подписью под его работой «Марксизм и национальный вопрос» только в 1913 году, он, очевидно, связан с именем Стефании Леандровны Петровской. Это как день 9/21 декабря 1909 года, ставший позже официаль­ной датой его рождения, было связано для него не только с глубо­кими личными воспоминаниями, но практически и с истоками происхождения его политического имени.

В том, что Стефания Петровская заняла особое место в жизни Иосифа Джугашвили, не может быть сомнений. Но если имя жен­щины становится символом, то что это, если не настоящее чувство? Которое, говоря словами Маяковского, «пограндиознее онегин­ской любви». Что это, если не признание? О котором другой рус­ский поэт писал: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты...» Таким образом, само слово «Сталин» — это тоже сплав. Со­звучие любви и идеи. Сплав имен двух людей, которые стали ему са­мыми близкими в жизни.

Впоследствии удачная ассоциативная связь со словом «сталь» как выражение крепости и несгибаемости и символическая общ­ность с псевдонимом Ленин не вызывали у него больше желания менять сложившееся политическое имя. Впрочем, к этому време­ни уже подоспела и революция, но, конечно, Иосиф Джугашвили не мог подозревать, что один из зашифрованных его кодом псевдо­нимов станет всемирно известным политическим именем.

Разрешение на официальное оформление брака Иосифа Джу­гашвили со Стефанией Петровской запоздало. 23 сентября, в день, когда бакинский градоначальник дал на него согласие, узника взя­ли на этап. Зато накануне без особых проволочек власти выполни­ли другие формальности. 7 сентября Иосифа Джугашвили ознако­мили с извещением о запрещении ему проживания на Кавказе в течение 5 лет. И уже 9 сентября градоначальник направил полиц­мейстеру спешное «арестантское предписание». Оно требовало: «С первым отходящим этапом отправить названного Джугашвили в распоряжение вологодского губернатора».

Однако его судьба едва не подверглась и другому неожиданно­му повороту. В ночь на 15 сентября, нагрянув на квартиру дома, на­ходившегося в крепости, жандармы охранного отделения захвати­ли ручную типографию и архив Бакинской организации РСДРП.

Среди изъятых при обыске бумаг была обнаружена написан­ная от руки записка: «17 октября 1909 г. согласно решению Бакин­ского комитета Российской социал-демократической рабочей партии получил от Биби-Эйбатского отделения «Гуммета» 30 руб. на нужды техники (типографии. — К. Р.). Секретарь Бакинского ко­митета Коба». Кроме того, в попавшей в руки жандармов рукопи­си, написанной на 11 листах, под заглавием «Собрание конферен­ции БО РСДРП 25 октября» указывалось: «Ораторами выступают «Апостол», Коба, «Саратовец», «Петербуржец»...» Далее перечис­лялись еще 12 партийных кличек.

Ротмистр П. Мартынов мог торжествовать. Не скрывая этого, он докладывал в Департамент полиции: «Означенные рукописи по­служат к изобличению арестованных мною ранее Спандаряна, Иосифа Джугашвили (нелегальный Тотомянц)... и других, так как содержат в себе указания на их партийную принадлежность».

Действительно, так как охранке уже было известно, что под не­легальной кличкой Коба скрывался Иосиф Джугашвили, то иден­тификация его почерка могла служить вещественным доказатель­ством его принадлежности к запрещенной партии. Теперь в руках начальника охранки появились улики, которые могли иметь для Иосифа Джугашвили самые тягостные последствия. Привлечение к суду угрожало ему тюрьмой, каторгой или по меньшей мере веч­ным поселением в Сибири.

Но пока Мартынов строил свои планы в отношении судьбы ру­ководителя бакинских революционеров, дорога снова уводила Иоси­фа Джугашвили на Север. На этот раз ею путь к месту ссылки ока­зался короче — 18 дней. Он вновь оказался в Вологодской тюрьме 6 октября и пробыл здесь неделю, пока не поступило распоряже­ния губернатора: «Отправить в Сольвычегодск». Ему предстояло вернуться туда, откуда он бежал.

18 октября, когда северная зима уже свирепствовала не мень­ше, чем царский режим в России, политических отправили по эта­пу дальше. Путь из Вологды в Сольвычегодск под конвоем занял 10 дней, и 29-го числа Иосиф Джугашвили прибыл к месту отбывания наказания.

Знакомые места встретили его звенящей тишиной, видом на уже покрывшееся льдом озеро и унылые избы с почерневшими от дождей бревенчатыми стенами. Он поселился на Миллионной ули­це, упиравшейся одним концом в центр городка, а другим — выхо­дившей на окраину. Сколоченные из досок тротуары, обрамляв­шие разбитую осенней грязью дорогу, уже скрывал снег. Неболь­шая комната, освещавшаяся долгими вечерами тусклым светом керосиновой лампы. В ней стояли кровать и диван, изготовленные руками местных умельцев, круглые столики и стулья в простенках. Убранство дополняли голландская печь и кадки с растениями в уг­лах.

Старый «знакомец» — уездный исправник Цивилев уже заго­товил для строптивого беглеца постановление: «О привлечении к ответственности за самовольную отлучку по ст. 63 Устава о наказа­ниях сбежавшего и возвращенного поднадзорного Джугашвили». Каким было наказание, не установлено, но это и неважно. В годы усиленной «демократизации» России у многих людей, восприни­мающих любые глупости на веру, сложилось мнение, что пребыва­ние в царских ссылках было чем-то вроде поездки по бесплатной профсоюзной путевке в дом отдыха или санаторий. Сами ссыльные почему-то не разделяли такого мнения.

Арестованная в Саратове и с 19 сентября 1909 года высланная на два года в Вологодскую губернию С. Хорошенина 2 сентября 1910 года в частном письме пишет: «Плохо живут в нашем Сольвычегодске. Даже внешние природные условия отвратительны. Та­кая скудная и бедная природа. Только и жить тут мещанам. И вер­но, городок совсем мещанский... полицейские условия довольно сносные, но ссыльные не живут, они умерли. Живет каждый по се­бе, до другого мало дела. Сойдясь, не находят разговоров. ...Осталась библиотечка «так себе». В существующую же земскую библиотеку ссыльные должны вносить 3 руб. залога, это, конечно, непосильно ссыльным. Даже совместных развлечений нет, и ссыльные топят тоску в вине. Я тоже иногда выпиваю».

Не стоит придираться к 23-летней, к тому же «политически не­благонадежной», молодой возмутительнице российских порядков. Серафима Васильевна Хорошенина, родившаяся в 1887 году в селе Баженово Ирбитского уезда Пермской губернии в семье учителя, окончила Ирбитскую женскую гимназию1. Она училась в лучшей школе купеческого Ирбита, где на первом пролете парадной лест­ницы с блестевшими бронзой перилами гимназисток встречал ог­ромный портрет императора в натуральный рост, что, по мнению содержателей гимназии, должно было воспитать у них благочестие и законопослушание. Однако, уехав после окончания гимназии в Саратов, за связь с социал-демократами Серафима оказалась в ссылке.

1Автор не может удержаться от соблазна и не упомянуть, что значи­тельно позже тоже учился в этом здании, называвшемся школой № 1 им. А.М. Горького.

Впрочем, какая еще могла быть жизнь в северном захолустье, где из «градообразующих» объектов — кабаки, церковь и тюрьма? Жизнь в ссылках не текла, а теплилась. Проехав по Сибири, Антон Павлович Чехов пишет о жизни ссыльных: «Живется им скуч­но. Сибирская природа в сравнении с русскою кажется им однооб­разной, бедной, беззвучной; на Воскресенье стоит мороз, на Троицу идет мокрый снег. Квартиры в городах скверные, улицы грязные, в лавках все дорого, к чему привык европеец, не найдешь ни за какие деньги... Тоска и тоска! Чем развлечь свою душу? Прочтет ссыльный какую-нибудь завалящую книжку... вот и все... По прибытии на место ссылки интеллигентные люди в первое время имеют расте­рянный, ошеломленный вид; они робки и словно забиты... Одни из них начинают с того, что по частям распродают свои сорочки, про­стыни, платки и кончают тем, что через 2—3 года умирают в страшной нищете... Другие же мало-помалу пристраиваются к ка­кому-нибудь делу... Заработок их редко превышает 30—35 рублей в месяц».

В этот затхлый, холодный, томительно скучный и унижающий своим человеческим бесправием, полный эгоистического равноду­шия и отупляющего безразличия мир снова должен был погру­зиться Иосиф Джугашвили. В Сольвычегодске стало даже еще ху­же, чем во время его первого пребывания. Он поселился в доме Григорьева и большую часть времени проводил в своей комнате. Он читает, пишет, часто до поздней ночи, и хозяин слышит, как скрипят половицы, когда постоялец ходит из угла в угол. Кстати, привычка Сталина ходить во время совещаний, видимо, осталась от жизни в ссылке, и там же сложилась ею традиция работать по ночам.

Ссылка ломала людей, и не случайно многие из ссыльных впо­следствии становились провокаторами. Провокатором позже стал и один из новых знакомых Иосифа Джугашвили эсер Семен Сурин, от которого он впервые услышал о Вячеславе Михайловиче Скрябине, недавно покинувшем Сольвычегодск и получившем впоследствии мировую известность под фамилией Молотов. Он от­бывал ссылку с ноября 1909 по март 1910 г. и уехал в Вологду. Сурин переписывался со Скрябиным и сообщил ему о приезде ново­го ссыльного. В это время здесь находился и земляк Иосифа писа­тель Ирадион Хаситашвили (Евдошвили).

Позиция Иосифа Джугашвили о путях выхода партии из кри­зиса, изложенная в публикациях «Бакинского пролетария», нашла своих сторонников не только на Кавказе. Она способствовала раз­витию большевистского направления в социал-демократии, и, хо­тя сам Иосиф непосредственного участия в этом процессе принять уже не мог, его предложения имели далекие последствия. Правда, основные события стали развиваться уже после того, как он вновь попал на «профилактический» Север.

Ленин учел предложения бакинской «пролетарской фронды». Поскольку все попытки восстановления единого ЦК оказались безуспешными, 22 ноября 1910 года большевистский центр по­требовал немедленного созыва нового пленума ЦК в составе чле­нов, находящихся на свободе, и поставил вопрос о возвращении де­нег, переданных в общую партийную кассу. Согласно существовав­шей ранее договоренности созыв такого Пленума после выставле­ния требований должен был быть осуществлен не позднее трех ме­сяцев. То есть до 22 февраля 1911 года. Меньшевики не скрывали недовольства, и с этого момента межфракционная борьба внутри РСДРП приобретала открыто непримиримый характер.

Конечно, в 1910 году Иосиф Джугашвили был уже иным, чем восемь лет назад, в период первой своей ссылки. Горячность, тороп­ливость и поспешность в стремлении обрести желанную свободу уже улетучились. Теперь он более прагматично воспринимал не­удобство нелегальной жизни, обязывающей с постоянной насторо­женностью смотреть на каждый «котелок» — шляпу на голове слу­чайного прохожего, заставляя подозревать под ней личину поли­цейского филера.

Он понимал, что самым разумным в ею положении было от­быть срок ссылки, чтобы, очистившись от «пятна» беглеца и не об­ременяя себя лишней конспирацией, уверенно заниматься рево­люционной работой. Нет, он не исключал и возможность побега. Но такую необходимость он хотел подтвердить гарантией его вос­требования на воле. Кроме того, для побега были нужны деньги, а их у ссыльного не было.

Прибыв на место, он сразу дал знать о себе за границу и 30 де­кабря получил письмо, содержащее вопросы о ею позиции и наме­рениях. На следующий день он написал ответ. Свою точку зрения и предложения он предельно ясно изложил еще в августе 1909 года в статье «Партийный кризис и наши задачи». И теперь он вынужден повторять очевидные для него вещи.

Поэтому в ею ответе проявлялось даже некоторое раздраже­ние: «По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей отлага­тельства, является организация центральной (русской) группы, объединяющей нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в главных центрах (Питер, Москва, Урал, Юг). Назо­бите ее как хотите, — «русской частью ЦК» или вспомогательной группой при Цека — это безразлично. Но такая группа нужна, как воздух. Как хлеб <...> С этого, по-моему, пойдет дело возрождения партийности. Не мешало бы организовать предварительное сове­щание работников, признающих решение Пленума, конечно, под руководством Цека...»

Его раздражение объясняется волокитой в решении насущных вопросов. Он прекрасно понимает, что организация партийного центра в России — лишь полумера, необходимая для вывода соци­ал-демократов из кризиса. Но собственная бездеятельность ею то­мит, и «окопавшемуся» за рубежом, утонувшему в распрях руково­дству партии он откровенно предлагает свои услуги. И, меняя тему, он пишет. «Теперь о себе. Мне остается 6 месяцев. По окончании срока я весь к услугам. Если нужда в работниках в самом деле ост­рая, то могу сняться немедленно...»

Впрочем, отправляя это письмо, Иосиф Джугашвили не наме­ревался ограничиться бездеятельным ожиданием ответа. Он начи­нает готовиться к побегу. 24 января 1911 года в письме в Москву на имя B.C. Бобровского он пояснял свое положение: «Я недавно вер­нулся в ссылку («обратник»), кончаю в июле этого года. Ильич и К° зазывают в один из двух центров, не дожидаясь окончания срока. Мне же хотелось бы отбыть срок (легальному больше размаха), но если нужда острая (жду от них ответа), то, конечно, снимусь. А у нас здесь душно без дела, буквально задыхаюсь».

Человек действия, он смотрел скептически на бесплодную по­лемику в среде социал-демократов. Он не скрывает своего не­одобрения общей возни вокруг думского вопроса, отразившейся в позициях «отзовистов», «ультиматистов» и «богостроителей». Вме­сте с тем он поддерживает Ленина в борьбе с меньшевиками и «троцкистским блоком», который в предыдущем письме (за гра­ницу от 31 декабря) называл «тухлой беспринципностью» и «ма­ниловской амальгамой». Но он не видит практического смысла в этом параде интеллигентскою словоблудия.

И продолжает: «О заграничной «буре в стакане воды», конечно, слышали: блоки Ленина — Плеханова, с одной стороны, и Троцко­го — Мартова — Богданова, с другой. Отношение рабочих к перво­му блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграни­цу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: «Пусть, мол, лезут на стенку, сколько душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится».

Хотя он и делает дипломатическую ссылку на мнение рабочих, очевидно, что недовольство в отношении суеты бессмысленной межфракционной полемики было прежде всего его собственным убеждением. В своем существе его суждения были правильны.

Важны дело, связь с массами, а не пустопорожняя болтовня — вот фундаментальный принцип, каким он прежде всего руково­дствовался. Человек дела, он не стал откладывать в долгий ящик свои планы. Вскоре после отправки этого письма, в период между 24 января и 20 февраля 1911 года, он предпринял попытку побега. Вера Швейцер вспоминала: «Товарищ Сталин под предлогом лече­ния выехал из Сольвычегодска в Вологду. По его просьбе ссыльный большевик Саммер, жена которого работала в больнице, получил фиктивную справку о нахождении товарища Сталина в больнице на излечении. А сам товарищ Сталин приехал в Питер».

Но, несмотря на утверждение Швейцер, добраться до столицы Иосиф Джугашвили все же не сумел. Задуманному им воспрепят­ствовали обстоятельства. В Вологде он провел две ночи у бывшего студента Томского технологического института Абрама Исаакови­ча Иваняна, жившего в одной квартире с супругами Татариновы-ми, а затем перебрался на квартиру А.И. Доррера.

Родившийся в Харькове и обучавшийся там в университете граф Алексей Иосифович Доррер был арестован, лишен графского достоинства и по обвинению в принадлежности к партии эсеров два с половиной года находился в тюремном заключении. После тюрьмы его выслали в Вологду, где он женился на Виктории Дилевской — тоже эсерке, отбывавшей здесь ссылку.

Для содействия побегу Иосифа Джугашвили Центральный ко­митет направил 70 рублей на адрес явки в Вологде. В ожидании по­ступления этой суммы он жил более двух недель на квартире «раз­жалованного» графа. Однако отправиться дальше беглец не смог.

Большевик С.В. Малышев пишет в своих воспоминаниях: «Това­рищу Сталину были посланы деньги на дорогу; чтобы не вызывать подозрения у полиции, эти деньги были высланы на имя одного ссыльного студента, который должен был передать их Сталину. Студент этот, ничего общего с большевиками не имевший, получив деньги, забрал их себе, и товарищ Сталин выехать в это время из ссылки не мог». Иосиф Джугашвили был вынужден вернуться в Сольвычегодск, где прописался на квартире М. Кузаковой.

Все произошло банально просто. Абрам Иванян присвоил день­ги, высланные Иосифу Джугашвили... Получив на почте перевод, «студент» вытравил слова в тексте телеграммы и заявил, что деньги «пропали». Спустя мною лет, 7 июня 1926 года, отвечая на запрос Закавказской контрольной комиссии ВКП(б), рассматривающей персональное дело работника Народного комиссариата внешней торговли СССР А.И. Иванянца, — в записке на имя члена комис­сии Мирзабекянца — И.В. Сталин пояснил:

«5) Денег этих мне не передал т. Иванян(ц), а показал лишь те­леграмму о присылке для меня указанной в телеграмме суммы (в телеграмме было вытравлено несколько слов), причем т. Иванян(ц) не мог объяснить ни «пропажу» денег, ни факт вытравле­ния из телеграммы нескольких слов,

6) Впоследствии, приехав за границу, в ЦК, я получил все доку­менты, говорившие о том, что действительно было послано для ме­ня в Вологду по адресу, данному Иванян(це)м, 70 рублей, что день­ги эти не пропали, а были получены адресатом в Вологде».

Однако Абрам Иванянц не ограничился кражей денег. Опаса­ясь разоблачения, он донес властям о намерении Иосифа Джуга­швили совершить побег. Реакция на эту информацию последовала без промедления. 16 февраля 1911 года начальник Вологодского гу­бернского жандармского управления направил уездному началь­нику Сольвычегодска предписание усилить наблюдение за И. Джу­гашвили с целью недопущения побега. Это распоряжение было по­лучено В.Н. Цивилевым 20 февраля, и на следующий день он отрапортовал, что надзор за Джугашвили усилен и проверка его на­личия будет производиться не один, а два раза в день.

В марте ссыльный находился под усиленным наблюдением стражника А. Бачурихина, а в апреле — июне за ним надзирал Н. Клишев. Однако Вологодское ГЖУ не ограничилось принятыми мерами; 14 марта оно направило распоряжение о производстве обысков среди ссыльных. Первый обыск у Иосифа Джугашвили был произведен 18 марта. Эта акция ничего не дала властям. Прав­да, при новом обыске 29 апреля у него «в кармане пиджака» обна­ружили четыре письма от «от ссыльной Хорошениной из г. Никольска и два адреса: московский и ростовский». Но уже вскоре стало очевидно, что письма Серафимы Хорошениной, находив­шейся ранее под гласным надзором полиции в Сольвычегодске и отправленной этапом 23 февраля в Никольск для отбывания даль­нейшего срока ссылки, носили частный характер и не имели поли­тического компромата.

Отсутствие денег и усиление гласного надзора заставляют его отказаться от мысли о побеге. Это тяготит его. В Сольвычегодске он встретил бакинца Ивана Фиолетова, отбывавшего здесь ссыл