Book: Садовые чары



Садовые чары
Садовые чары

Сара Эдисон Аллен

Садовые чары

Маме с любовью


Спасибо папе за полученную по наследству упорную страсть к писательству и за истории о его дедушке, благодаря которым на свет появился Лестер. Безграничная благодарность чудесной Андреа Кирилло и поразительной Келли Хармс. Большое спасибо Шоне Саммерс, Ните Тоблиб, Каролин Мэйс и Пегги Горджин. Огромное спасибо хитрым Дуэттерам и Дафне Эткисон, которые подвигли меня сначала написать, а потом и довести до ума эту книгу. Благодарю также Мишель Питтман (целых два раза!) и Хайди Хенсли, которым нужно поставить памятник за их долготерпение и верную дружбу. Отдельное спасибо мисс Снарк. И низкий поклон Дону Хьюзу, парикмахеру от бога, который помог мне достоверно описать будни салона красоты.

Часть первая

Взгляд в прошлое

Глава 1

Всякий раз, когда после новолуния впервые выходил молодой месяц, Клер неизменно снилось детство. Она старалась не спать в эти ночи, когда на небе мерцали звезды, а тонкий серпик луны улыбался в вышине той дразнящей улыбкой, какой лучились красотки со старых рекламных плакатов, призывающих покупать сигареты и лимонад. Летом в такие ночи Клер отправлялась в сад пропалывать и подстригать клумбы с ночными цветами: луноцветом, дурманом, ночным жасмином и душистым табаком. Они не были частью наследия Уэверли, состоявшего из съедобных растений, но Клер разводила их, чтобы было чем заняться бессонными ночами, когда она бывала так взвинчена, что от досады у нее начинал тлеть подол ночной сорочки, а с кончиков пальцев срывались язычки пламени.

Снилось ей всегда одно и то же. Бесконечные змеящиеся дороги. Ночевки в машинах, когда мать отправлялась на очередное свидание в какой-нибудь бар или сомнительную забегаловку. Стояние на стреме, пока мать украдкой запихивала в сумочку шампунь, дезодорант или помаду, а иногда и шоколадный батончик для маленькой Клер в одной из бесчисленных придорожных лавчонок Среднего Запада. Потом, уже перед самым пробуждением, непременно появлялась ее сестра Сидни, окруженная сияющим ореолом. Лорелея подхватывала Сидни на руки и скрывалась за дверью фамильного дома Уэверли в Бэскоме, а Клер не оставалась в одиночестве лишь потому, что мертвой хваткой вцеплялась в материнскую ногу и не выпускала ее.

В то утро, проснувшись в саду за домом, Клер ощутила во рту привкус раскаяния. Нахмурившись, она сплюнула. Ей было стыдно за то, как она в детстве обращалась с сестрой. Просто все шесть лет ее жизни до появления Сидни были наполнены постоянным страхом, что они попадутся, что их обидят, что у них не будет еды, бензина или теплых вещей на зиму. Мать всегда ухитрялась как-то выкрутиться, но это каждый раз происходило в самую последнюю минуту. В конечном итоге они ни разу не попались, Клер никто и пальцем не тронул, а когда листва на деревьях вспыхивала яркими красками, предвещая скорые холода, мать словно по волшебству добывала где-то голубые варежки с белыми снежинками, розовые теплые штанишки, которые полагалось поддевать под джинсы, и шапку с большим мохнатым помпоном. Для Клер эта кочевая жизнь была достаточно хороша, но Лорелея, очевидно, сочла, что Сидни заслуживает большей стабильности. Этого Клер, в душе маленькая испуганная девочка, простить сестре так и не смогла.

Она подобрала секатор и лопатку, неловко поднялась и в предрассветной мгле двинулась к сараю, потом вдруг остановилась и обвела взглядом сад. Вокруг было тихо и сыро; своенравная яблоня за домом еле заметно подрагивала, как будто ей что-то снилось. Этот сад возделывали многие поколения Уэверли. Эта земля олицетворяла собой их прошлое, но также и их будущее. Что-то назревало — что-то такое, о чем сад пока еще не готов был поведать Клер. Следовало держать ухо востро.

Она дошла до сарая, тщательно обтерла старые инструменты от росы и развесила их на стене. Потом закрыла и заперла на замок массивную садовую калитку и через дорожку двинулась к величественному дому в стиле королевы Анны, который она унаследовала от бабки.

Клер вошла в дом через черный ход, по пути заглянув на веранду, где она сушила и сортировала цветы и травы. На нее немедленно пахнуло лавандой и мятой, словно она очутилась в чьем-то чужом воспоминании о Рождестве. Клер через голову стянула перепачканную землей белую ночную сорочку, скомкала ее и, обнаженная, вошла в дом. День обещал выдаться напряженным. Вечером ей предстояло обслуживать банкет, а поскольку был последний вторник мая, нужно еще отвезти партию мятного желе с лепестками роз и сирени и настоянного на жерухе и шнитт-луке уксуса на рынок и в деликатесную бакалейную лавку на площади, где после уроков вечно толклись ученики из Орионовского колледжа.

Клер закалывала волосы гребнями, когда в дверь постучали. Она как была, в белом сарафане в горошек и босиком, спустилась вниз и улыбнулась при виде стоявшей на пороге пожилой дамы.

Эванель Франклин было семьдесят девять лет, а выглядела она на все сто двадцать, однако это не мешало ей пять дней в неделю совершать прогулку в милю длиной по стадиону Орионовского колледжа. Эванель приходилась Клер дальней родственницей, не то двоюродной, не то троюродной теткой; кроме них с Клер, в Бэскоме Уэверли больше не осталось. Клер была очень к ней привязана. Старая дама осталась единственным близким ей человеком с тех пор, как Сидни, едва той исполнилось восемнадцать, уехала из города, и в том же году умерла их бабка.

Когда Клер была девочкой, Эванель частенько заглядывала к ним, чтобы дать ей то лейкопластырь за несколько часов до того, как Клер разбивала коленку, то немного четвертаков, когда ничто еще не предвещало появления на их улице фургона с мороженым. А однажды она принесла Клер карманный фонарик за две недели до того, как в дерево на их улице ударила молния и вся округа целую ночь просидела без электричества. Когда Эванель приносила какую-то вещь, она рано или поздно оказывалась совершенно необходимой, хотя кошачьей подстилке, которую пожилая дама вручила Клер пять лет назад, пока что еще только предстояло найти применение. Местные жители в большинстве своем беззлобно посмеивались над чудаковатой старушенцией, да и сама Эванель не воспринимала себя слишком серьезно, но Клер знала, что за странными подарками пожилой дамы всегда что-то кроется.

— Нет, с твоими темными волосами и в этом сарафане а-ля Софи Лорен ты ну просто вылитая итальянка, хоть сейчас на бутылку с оливковым маслом, — сказала Эванель вместо приветствия.

На ней был спортивный костюм из зеленого велюра, а на плече висела объемистая сумка, битком набитая четвертаками, марками, таймерами и кусками мыла — всем тем, чем ей могло прийти в голову кого-то снабдить.

— Я как раз собиралась варить кофе, — сказала Клер, отступая от двери. — Проходи.

— Не откажусь. — Эванель следом за Клер двинулась на кухню и уселась за кухонный стол, а Клер поставила варить кофе. — Знаешь, что я ненавижу?

Клер обернулась к ней; по кухне пополз аромат свежезаваренного кофе.

— И что же?

— Я ненавижу лето.

Клер рассмеялась. Ей было хорошо в обществе Эванель, и она уже который год пыталась уговорить пожилую даму переселиться в дом Уэверли, чтобы заботиться о ней и чтобы дом не казался таким пустынным и огромным.

— С чего это вдруг? Лето — это же так здорово. Свежий воздух, открытые окна, можно рвать помидоры прямо с грядки и есть их, пока они еще теплые от солнца.

— Я ненавижу лето, потому что на каникулы большинство студентов разъезжаются по домам, бегунов почти не остается и я не могу любоваться крепкими мужскими задницами, когда выхожу пройтись по стадиону.

— Фу, какая ты испорченная, Эванель.

— А что я такого сказала?

— Держи.

Клер поставила на стол перед пожилой дамой чашку кофе. Эванель подозрительно понюхала напиток.

— Ты ничего в него не клала?

— Ты же знаешь, что нет.

— Все Уэверли с твоей стороны вечно так и норовят напихать чего-нибудь куда ни попадя. То лаврового листа в хлеб, то корицы в кофе. А я люблю, чтобы просто и без затей. Да, кстати, я кое-что тебе принесла.

Старая дама порылась у себя в сумке и вытащила желтую пластмассовую зажигалку.

— Спасибо, Эванель. — Клер взяла подарок и сунула его в карман. — Уверена, она мне пригодится.

— А может, и нет. Я просто поняла, что должна отдать ее тебе.

Эванель, которая была редкостной сластеной, сделала глоток кофе и покосилась на покрытое крышкой блюдо для торта, стоявшее на разделочном столе из нержавеющей стали.

— Что там у тебя такое вкусненькое?

— Белый торт. Я добавила в тесто лепестки фиалок, а несколько цветков засахарила и пустила на украшение. Это для банкета, который я обслуживаю сегодня вечером. — Клер протянула Эванель пластиковый контейнер. — А этот торт я сделала специально для тебя. Там нет ничего необычного, честное слово.

Она поставила контейнер на столе перед пожилой дамой.

— Какая же ты милая! Когда ты наконец выйдешь замуж? Кто позаботится о тебе, когда я умру?

— Я тебе умру! И потом, этот дом как нельзя лучше подходит для старой девы. Я состарюсь в этом доме, и соседские ребятишки будут дразнить меня, пытаясь добраться до яблони за домом, а я буду грозить им метлой. И еще я заведу себе уйму кошек. Наверное, ты для этого и дала мне ту подстилку.

Эванель покачала головой.

— Твоя беда — это пристрастие к заведенному порядку. Ты слишком его любишь. Вся в бабку. Ты чересчур привязана к этому месту, прямо как она.

Клер улыбнулась: она любила, когда ее сравнивали с бабушкой. Она не знала, что такое иметь имя, пока мать не привезла ее сюда, в этот дом, где жила ее бабка. Они жили в Бэскоме уже третью неделю, только что родилась Сидни, и Клер сидела во дворе под тюльпанным деревом и разглядывала местных, которые приходили взглянуть на Лорелею и ее младенца. Сама Клер из младенческого возраста уже вышла и полагала, что на нее смотреть никому не интересно. Из дома вышла семейная пара и остановилась неподалеку от Клер, которая тихонько мастерила из прутиков кукольные домики.

— Настоящая Уэверли, — припечатала женщина. — Тоже не от мира сего.

Клер не подняла глаз, не промолвила ни слова, лишь ухватилась за траву, чтобы не воспарить. Она — Уэверли. Она не рассказала об этом никому, ни единой живой душе, опасаясь, как бы ее не лишили этой маленькой радости, но с того дня повсюду ходила за бабкой, во всем подражая ей, желая быть как она, делать все то, что полагалось делать настоящей Уэверли, чтобы доказать: хотя и появилась на свет в другом месте, она тоже Уэверли.

— Мне нужно упаковать в коробки желе и уксус на продажу, — сказала она Эванель. — Если ты немного подождешь, я подброшу тебя до дома.

— Ты повезешь их Фреду? — спросила Эванель.

— Да.

— Тогда я поеду с тобой. Мне нужно купить кока-колы. И шоколадных батончиков с карамельной начинкой. И пожалуй, еще помидоров. После разговора с тобой мне ужасно захотелось помидоров.

Пока Эванель рассуждала о преимуществах желтых помидоров в сравнении с красными, Клер вытащила из кладовки четыре коробки из гофрированного картона и принялась упаковывать желе и уксус. Когда с этим было покончено, они с Эванель вышли из дома и двинулись к белому фургончику Клер с надписью «Уэверли. Организация банкетов».

Пока Клер составляла коробки, Эванель забралась на пассажирское сиденье, и Клер отдала ей пластиковый контейнер с тортом и коричневый бумажный пакет, а сама уселась за руль.

— Что там? — полюбопытствовала пожилая дама.

— Особый заказ.

— А, это для Фреда, — многозначительно произнесла Эванель.

— Думаешь, он станет продолжать со мной дела, если я стану обсуждать это с тобой?

— Это для Фреда.

— Я этого не говорила.

— Это для Фреда.

— Что-то я не расслышала. Для кого, ты говоришь?

Эванель засопела.

— Не умничай.

Клер рассмеялась и тронулась с места.

Ее бизнес процветал, потому что все местные жители знали: блюда, приготовленные из цветов, которые росли поблизости от старой яблони в саду Уэверли, оказывают на того, кто их ест, крайне любопытное действие. Рулеты с желе из лепестков сирени, печенья с лавандовым чаем и кексы на майонезе из настурций, которые Дамский комитет заказывал для своих ежемесячных заседаний, наделяли их способностью хранить секреты. Жареные бутоны одуванчика с гарниром из риса с лепестками ноготков, фаршированные цветки тыквы и суп из шиповника гарантировали, что гости заметят лишь достоинства вашего дома, но никак не изъяны. Тост со смесью масла и анисово-мятного меда, леденцы из дягиля и кексы с засахаренными анютиными глазками заставляли детей взяться за ум. Вино из жимолости, подававшееся в День независимости, наделяло способностью видеть в темноте. Ореховый вкус подливки, приготовлявшейся из луковиц гиацинта, приводил в мрачное расположение духа и наводил на размышления о прошлом, а салат из мяты с цикорием заставлял верить, что вот-вот случится что-то очень хорошее, независимо от того, так это было или нет.

Ужин, который Клер предстояло обслуживать этим вечером, давала Анна Чайпел, декан факультета искусств в Орионовском колледже. Каждый год она устраивала для преподавателей своего факультета банкет по случаю окончания весеннего семестра. Последние пять лет эти банкеты организовывала и обслуживала Клер. Это принесло ей известность в преподавательской среде, что было очень приятно, поскольку они ожидали от нее лишь вкусной еды с легким налетом экзотики, тогда как те, кто жил в городе всю жизнь, обращались к ней, когда требовалось организовать обед с определенной целью: спровоцировать разговор на неприятную тему и быть уверенным, что собеседник никогда больше не поднимет ее, добиться повышения по работе или наладить испортившиеся отношения.

Первым делом Клер завезла желе и уксус на фермерский рынок у шоссе, где она арендовала полку в одной из палаток, затем поехала в город и остановилась у бакалейной лавки «Деликатесные товары», которая именовалась просто «Продовольственные товары» до тех пор, пока в ней не начали закупаться студенты из колледжа и туристы.

Они с Эванель вошли в магазин, ступая по скрипучим деревянным половицам. Пожилая дама направилась прямиком к помидорам, а Клер двинулась в глубь магазина, где располагался кабинет хозяина.

Она постучалась и открыла дверь.

— Привет, Фред.

Фред сидел за старым письменным столом, который служил еще его отцу. Перед ним лежала пачка накладных, но, судя по тому, как он вздрогнул, когда Клер открыла дверь, мысли его витали где-то далеко. Он немедленно поднялся ей навстречу.

— Клер! Рад тебя видеть.

— Я привезла две коробки с вашим заказом.

— Да-да.

Он снял висевшую на спинке кресла белую форменную куртку и натянул ее поверх черной рубашки с короткими рукавами. Они вместе отправились к ее фургону, и он помог ей принести коробки.

— А... а ты не привезла то, о чем мы договаривались? — спросил он по пути на склад.

Клер слабо улыбнулась и вышла на улицу. Минуту спустя она вернулась с бутылкой вина из розовой герани в бумажном пакете.

Фред со смущенным видом взял пакет и передал ей конверт с чеком. Само по себе это действие было совершенно невинным, поскольку он всегда расплачивался с ней чеком, когда она привозила желе и уксус, однако сумма, проставленная в этом чеке, была раз в десять больше обычной. И конверт был ярче, как будто наполнен светлячками, озарен его надеждой.

— Спасибо, Фред. Увидимся через месяц.

— Да. Счастливо, Клер.


Фред Уокер смотрел на Клер, пока она ждала у выхода расплачивающуюся Эванель. Клер с ее темными глазами и волосами и оливковой кожей была очень хорошенькой. Она ничуть не походила на свою мать, которую Фред знал со школы, — как, впрочем, и на Сидни. По всей видимости, обе сестры пошли в своих отцов, бог уж их знает, кто они были. В городе с Клер обращались вежливо, но считали нелюдимой и никогда не останавливались, чтобы перекинуться словечком о погоде, о новом шоссе между штатами или о том, что клубника в этом году уродилась на редкость сладкая. Она ведь Уэверли, а у них в роду все со странностями, каждый на свой лад. От матери Клер всегда были одни только неприятности; она бросила своих детей на бабку, а сама несколько лет спустя погибла в автомобильной аварии в Чаттануге. Бабка Клер почти не выходила из дома, дальняя родственница Эванель вечно раздавала людям нелепые подарки. Впрочем, таковы уж были Уэверли. Точно так же, как все Рунионы были говорливы, Племмоны себе на уме, а все Хопкинсы мужского пола женились только на женщинах старше себя. Зато Клер содержала дом Уэверли в порядке, а он был одним из самых старых в округе и туристы любили проезжать мимо, что шло на пользу городу. Но самое главное, к Клер всегда можно было обратиться, когда кому-то из горожан требовалось справиться с задачей, решить которую можно было лишь при помощи цветов, росших вокруг старой яблони на заднем дворе Уэверли. За три поколения она стала первой, кто открыто делился этим особым даром. Это примиряло горожан с ней.



Эванель наконец расплатилась, и обе женщины вышли.

Фред сжал в руке пакет с бутылкой и вернулся к себе в кабинет.

Он снял белую куртку, уселся в свое кресло и устремил взгляд на небольшую фотографию красивого мужчины в смокинге, стоявшую в рамке у него на столе. Этот снимок был сделан пару лет назад на праздновании пятидесятилетнего юбилея.

Фред и его друг Джеймс были вместе вот уже тридцать с лишним лет; если люди и догадывались об истинном характере их отношений, они продолжались уже так долго, что никого это не заботило. Однако в последнее время они с Джеймсом отдалились друг от друга, и Фреда начинал подтачивать неприятный червячок беспокойства. В последние несколько месяцев Джеймс то и дело оставался ночевать в Хикори, где он работал, под тем предлогом, что засиделся на работе допоздна и возвращаться обратно в Бэском не имеет смысла Поэтому Фред слишком часто оказывался дома в одиночестве и не знал, чем себя занять. Это Джеймс всегда говорил: «У тебя получаются изумительные китайские пельмени, давай приготовим их сегодня на ужин». Или: «Сегодня по телевизору будет такой-то фильм, давай посмотрим». Джеймс всегда был прав, и без него любая мелочь приводила Фреда в замешательство. Что сделать на ужин? Собрать вещи в химчистку вечером или отложить до утра?

Всю свою жизнь Фред слышал рассказы о вине из розовой герани, которое готовили Уэверли. Тот, кто его выпивал, возвращался в счастливые времена и вспоминал все хорошее, а Фреду хотелось вернуть все то, что было у них с Джеймсом. В год Клер делала всего одну бутылку, и стоила она бешеных денег, но средство было верное, потому что Уэверли, несмотря на слепоту в отношении самих себя, умели исключительно хорошо помочь прозреть другим.

Он снял телефонную трубку и набрал рабочий номер Джеймса. Нужно было узнать, что готовить на ужин.

Кстати, какое мясо полагается подавать к магическому вину?


К дому Анны Чайпел Клер подъехала под вечер. Анна жила в огороженном комплексе, вплотную примыкавшем к Орионовскому колледжу, попасть куда можно было только через кампус. Жилье там предназначалось для преподавателей колледжа, и дома были построены одновременно с кампусом, сто лет назад. Замысел заключался в том, чтобы сделать академическое сообщество как можно более обособленным, — решение, учитывая, какое неприятие вызывали в то время колледжи для женщин, весьма мудрое. Ректор и сейчас еще жил здесь, равно как и несколько преподавателей, к числу которых принадлежала и Анна, однако теперь среди жителей преобладали молодые семьи, не имевшие к колледжу никакого отношения. Им просто нравилось жить в этом уединенном и надежно охраняемом месте.

— Добро пожаловать, — приветствовала Анна.

Клер поднялась на крыльцо с переносным холодильником, где лежало все то, что требовалось немедленно переложить в морозилку. Женщина отступила в сторону, впуская Клер.

— Дорогу вы знаете. Вам нужна помощь?

— Нет, спасибо. Я справлюсь, — ответила Клер, хотя конец весны и лето были для нее самой горячей порой, когда к тому же у нее было меньше всего помощников.

Во время учебного года она обычно нанимала для подсобных работ первокурсниц с кулинарного факультета. В конце концов, они были родом не из Бэскома, и если задавали какие-нибудь вопросы, то исключительно из области кулинарии. Местных, наученная горьким опытом, она старалась не брать. Большинство из них рассчитывали выведать секреты ее магии или хотя бы добраться до старой яблони на заднем дворе, чтобы проверить, правду ли говорит местная легенда и действительно ли тот, кто съест ее яблоко, увидит самое главное событие в своей жизни.

Клер направилась на кухню, перегрузила в морозилку содержимое переносного холодильника, после чего открыла дверь в кухню и перенесла из машины все остальное. Вскоре обставленная в сельском стиле кухня наполнилась теплом и умопомрачительными ароматами, которые постепенно расползлись по всему дому. Они приветствовали гостей Анны, точно материнский поцелуй в щеку или гостеприимно распахнутая дверь родного дома.

Анна всегда настаивала, чтобы на банкетах использовалась ее посуда — массивная керамика, которую она делала собственноручно, так что Клер разложила по тарелкам салат и готова была обслуживать гостей, когда Анна сообщила ей, что все уже расселись по местам.

В меню был салат, суп из юкки, свиные медальоны, начиненные козьим сыром с жерухой и шнитт-луком, шербет из лимонной вербены и белый торт на десерт. Клер не сидела ни минуты: она приглядывала за едой на плите, раскладывала кушанья по тарелкам, бесшумно и ловко подавала гостям тарелки и так же незаметно уносила их, когда с очередным блюдом было покончено. Этот банкет был столь же официальным, как и все мероприятия подобного рода, которые она обслуживала, но здесь собрались преподаватели гуманитарных дисциплин и их супруги, люди интеллигентные и творческие, они сами наливали себе вино и воду и благосклонно воспринимали кулинарные изыски Клер. Когда ей приходилось работать в одиночку, она не обращала внимания на гостей, а полностью сосредотачивалась на том, что нужно было сделать. В тот вечер все давалось ей с мучительным трудом, учитывая проведенную на голой земле в саду ночь. Впрочем, в этом был и свой плюс. С людьми она никогда не чувствовала себя уверенно.

Однако не обращать внимания на этого мужчину она не могла. Он сидел через два человека от Анны, которая занимала место во главе стола. Все остальные, получив свою тарелку, смотрели исключительно на еду. А он смотрел на нее. У него были темные, почти доходившие до плеч волосы, длинные руки и пальцы и такие полные губы, каких она не видела ни у одного мужчины. Он вызывал у нее... тревогу.

Когда Клер начала подавать десерт, она ощутила какое-то нетерпение, становившееся тем сильней, чем ближе она подходила к нему. И она не была уверена, что это ее нетерпение.

— Мы с вами нигде не встречались? — спросил он, когда она наконец добралась до него.

Вопрос этот был задан с такой располагающей, такой открытой улыбкой, что Клер чуть было не улыбнулась в ответ.

Она поставила перед ним тарелку с куском торта, сочным и аппетитным, украшенным похожими на заиндевевшие драгоценные камни засахаренными фиалками. Этот торт так и взывал: «Взгляни на меня!» Но его взгляд был прикован к ней.

— Не думаю, — отрезала она.

— Клер Уэверли, организатор банкетов, — представила ее Анна, раскрасневшаяся и захмелевшая. — Я поручаю ей организацию всех факультетских мероприятий. Клер, это Тайлер Хьюз. Он у нас первый год.

Клер кивнула. Теперь, когда все глаза были устремлены на нее, она чувствовала себя крайне неуютно.

— Уэверли, — задумчиво протянул Тайлер.

Клер двинулась было дальше, но его длинные пальцы мягко обвили ее запястье, не отпуская.

— Ну конечно! — рассмеялся он. — Вы же моя соседка! Я живу рядом с вами. Пендленд-стрит, верно? Вы живете в том большом доме в стиле королевы Анны?

Его прикосновение стало для нее такой неожиданностью, что она смогла лишь отрывисто кивнуть.

Он точно почувствовал то ли ее напряжение, то ли мурашки, пробежавшие по коже, и мгновенно отпустил руку.

— Я совсем недавно купил голубой дом по соседству с вами, — сказал он. — Переехал всего несколько недель назад.

Клер молча смотрела на него.

— Что ж, рад был наконец-то с вами познакомиться, — подытожил он.

Клер снова кивнула и вышла из комнаты. Она вымыла и сложила свою утварь, убрала остатки салата и торта в холодильник. Настроение у нее почему-то испортилось. Однако, работая, она то и дело безотчетно проводила пальцами по запястью, где его касался Тайлер, как будто пыталась стряхнуть что-то со своей кожи.

Когда оставалось отнести в фургон последнюю коробку, в кухню вошла Анна и принялась бурно восторгаться едой и хвалить мастерство Клер; она была не то слишком пьяна, не то слишком хорошо воспитана, чтобы упомянуть о странном поведении Клер с одним из ее гостей.

Клер улыбнулась, взяла у Анны чек, распрощалась, подхватила свою коробку и вышла через заднюю дверь. По короткому проезду она неторопливо зашагала к своему фургону. Усталость каменной плитой придавливала к земле, поэтому движения ее были замедленными. Впрочем, ночь выдалась чудесная. Было тепло и сухо, и она решила, что на ночь оставит окна своей спальни открытыми.

Когда Клер была уже почти у обочины, на нее налетел странный порыв ветра. Она обернулась и увидела под дубом во дворе у Анны мужской силуэт. В темноте лицо его было почти не различимо, но его самого окружало какое-то пурпурное мерцание, точно крошечные электрические разряды.

Он отделился от дерева, и Клер почувствовала на себе его взгляд. Она отвернулась и двинулась к фургону.

— Погодите, — окликнул ее Тайлер.

Ей следовало бы сделать вид, что она ничего не слышала; вместо этого она снова обернулась к нему.

— У вас прикурить не найдется? — спросил он.

Клер закрыла глаза. Куда проще обвинять во всем Эванель, если бы пожилая дама понимала, что делает.

Она поставила свою коробку на землю, сунула руку в карман платья и вытащила желтую пластмассовую зажигалку, которую утром дала ей Эванель. Вот, значит, для чего она должна была пригодиться!

С ощущением, что ее затягивает в омут, она подошла к Тайлеру и протянула ему зажигалку. Остановилась она в нескольких шагах, стараясь держаться как можно дальше от него, вопреки неведомой силе, которая толкала ее к нему.

Он улыбнулся, непринужденно и заинтересованно. Изо рта у него торчала незажженная сигарета, и ему пришлось ее вытащить.

— Вы курите?

— Нет.

Зажигалка так и осталась лежать в ее протянутой руке. Он не взял ее.

— Мне тоже не стоит, знаю. Я дал себе слово курить не больше двух в день. Теперь это немодно.

Клер ничего не ответила, и он переступил с ноги на ногу.

— Я видел вас у дома. У вас чудесный двор. Пару дней назад я в первый раз косил траву у себя во дворе. Вы не слишком-то разговорчивы, да? Или я уже успел чем-то насолить всей округе? Может, разгуливал по двору в чем мать родила?

Клер вздрогнула. В своем доме она чувствовала себя настолько защищенной, что нередко забывала о наличии соседей — соседей, которым с их вторых этажей была как на ладони видна ее веранда, где сегодня утром она стянула с себя ночную рубашку.

— Угощение было замечательное, — сделал последнюю попытку Тайлер.

— Спасибо.

— Мы с вами увидимся еще?

Сердце у нее учащенно забилось. У нее уже есть все, что нужно, и ничего больше она не хочет. Стоит только впустить кого-то в свою жизнь, как этот кто-то причинит тебе боль. Это уж как пить дать. У нее есть Эванель, ее дом и ее работа. Больше ей ничего не нужно.

— Возьмите, можете оставить ее себе.

С этими словами Клер отдала ему зажигалку и зашагала прочь.


Свернув к дому, Клер остановила машину перед домом, а не позади него, как обычно. На верхней ступеньке крыльца кто-то сидел.

Не выключая фар, она вышла из машины и, оставив дверцу открытой, со всех ног бросилась к дому. Всю ее усталость точно рукой сняло.

— Что стряслось, Эванель?

Пожилая дама неловко поднялась на ноги; в свете уличных фонарей она казалась совсем хрупкой и призрачной. В руках у нее были два новых комплекта постельного белья в упаковке и пачка клубничных тартинок.

— Я ворочалась с боку на бок, пока не принесла их тебе. На, держи, и дай мне поспать.

Клер взбежала по ступенькам и забрала у Эванель вещи, потом обняла ее за плечи.

— Давно ты здесь сидишь?

— Примерно с час. Я уже легла, когда меня вдруг стукнуло, что тебе нужно постельное белье и тартинки.

— Так что же ты не позвонила мне на сотовый? Я могла бы заехать к тебе за ними по дороге.

— Так нельзя. Я не знаю почему.

— Оставайся у меня. Я сделаю тебе теплого молока с сахаром.

— Нет, — отрезала Эванель. — Я хочу домой.

После тех переживаний, которые всколыхнул в ней Тайлер, Клер еще больше хотелось бороться за то, что она имела, за то единственное, что ей хотелось иметь.

— Может быть, ты принесла мне это белье, чтобы я могла застелить для тебя постель, — с надеждой в голосе сказала она, пытаясь завлечь пожилую даму в дом. — Оставайся у меня. Пожалуйста.

— Нет! Они не для меня! Я не знаю, зачем они! — Эванель повысила голос, глубоко вздохнула, потом произнесла шепотом: — Я хочу домой.

Презирая себя за слабость, Клер похлопала старую даму по плечу — легонько, успокаивающе.

— Ладно, ладно. Я отвезу тебя. — Она положила белье и тартинки на плетеную кресло-качалку у двери. — Идем, моя хорошая.

Она помогла сонной старушке спуститься по ступенькам и повела ее к машине.


Когда Тайлер Хьюз подъехал к дому, в окнах у Клер свет не горел. Он оставил свой джип у обочины дороги и пошел к двери, но потом остановился. Ему пока не хотелось идти в дом.

Он услышал топоток собачьих лап по мостовой и обернулся. Через миг мимо него опрометью промчался маленький черный терьер, преследовавший мотылька, который перепархивал от одного фонаря к другому.

Тайлер стал ждать, что будет дальше.

Как он и предполагал, на улице появилась миссис Крановски, высокая сухопарая старуха с прической, напоминавшей мягкое мороженое. Она пыталась догнать песика, выкрикивая:

— Эдуард! Эдуард! А ну вернись к мамочке! Эдуард! Вернись сейчас же!

— Вам помочь, миссис Крановски? — спросил ее Тайлер, когда она проходила мимо.

— Спасибо, Тайлер, не нужно, — отозвалась та, не останавливаясь.

Это небольшое представление, как он недавно выяснил, разыгрывалось здесь по меньшей мере раза по четыре на дню.

Черт, до чего же здорово было иметь какой-то распорядок.

Тайлеру не хватало этого сильнее, чем большинству людей. Летом ему предстояло вести занятия, но между весенним и летним семестрами оставалась пара недель перерыва, а лишившись привычного распорядка, он не находил себе места. Он никогда не отличался организованностью, однако упорядоченная жизнь всегда влекла его. Иногда он задавался вопросом, врожденное это или благоприобретенное. Родители его были люди богемные и всячески поощряли в нем творческую жилку. Он только в начальных классах узнал, что рисовать на стенах нельзя. Это стало для него огромным облегчением. Школа привнесла в его жизнь упорядоченность, правила, рамки. Во время летних каникул он забывал есть, потому что часами рисовал и предавался мечтам, а родители и не думали его ограничивать. Им это нравилось в нем. У него было счастливое детство, однако в его окружении честолюбие относилось к числу запретных тем — наряду с Рональдом Рейганом. Он-то всегда считал, что пойдет по родительским стопам и будет кое-как зарабатывать себе на жизнь своим искусством. Однако в школе ему было хорошо, а в колледже еще лучше, да так, что ему не хотелось оттуда уходить.

И он решил стать преподавателем.

Родители его не поняли. Хорошо зарабатывать в их глазах было почти так же постыдно, как податься в республиканцы.

Он все еще стоял на тротуаре, когда мимо него в обратную сторону прошествовала миссис Крановски с извивающимся Эдуардом под мышкой.

— Вот умница, Эдуард, — приговаривала она. — Вот хороший мальчик.

— Спокойной ночи, миссис Крановски, — сказал он, когда женщина проходила мимо него.

— Спокойной ночи, Тайлер.

Ему нравился этот безумный городишко.

Получив диплом, он устроился на работу в одну из школ во Флориде, где так отчаянно не хватало учителей, что им платили надбавки, компенсировали расходы на проживание, а также оплатили ему переезд во Флориду из его дома в Коннектикуте. Через год он вдобавок к этому начал вести вечерние художественные курсы в местном университете.

В Бэском его привела счастливая случайность. Как-то на конференции в Орландо он познакомился с одной женщиной, которая преподавала искусство в Орионовском колледже в Бэскоме. Они выпили, принялись флиртовать друг с другом, и закончилось все бурной ночью в ее гостиничном номере. Несколько лет спустя, томясь на летних каникулах, он услышал, что на факультете искусств Орионовского колледжа есть вакантная должность, и та безумная ночь воскресла у него в памяти во всех ее ярких и головокружительных подробностях. Тайлер прошел собеседование и получил эту должность. Он не помнил даже, как звали ту женщину; то был просто романтический порыв. К тому времени, как он приступил к работе, она уже перебралась куда-то в другое место, и больше он ее не видел.

Чем старше он становился, тем больше задумывался, как же так вышло, что он до сих пор не женился, что в этот город его привели очередные летние каникулы и мечта о жизни с женщиной, с которой его и связывала-то только мимолетная интрижка.

Положа руку на сердце, это было романтично или достойно жалости?

На заднем дворе послышался какой-то стук, и Тайлер вытащил руки из карманов и пошел на шум.

Когда пару дней назад он подстригал траву во дворе, она была очень высокой, так что теперь повсюду высились влажные зеленые кучки.



Наверное, нужно переворошить ее. Но что он будет делать с такой уймой сена? Нельзя же просто сгрести его в стог посреди двора да так и оставить. А вдруг оно засохнет и погубит живую траву?

Всего один день без занятий, и он уже маниакально одержим своей лужайкой. А то ли еще будет!

Какие бы еще придумать для себя дела, пока не начнутся занятия?

Надо бы не забыть развесить себе напоминалки о том, что нужно есть. Да, сегодня же, а не то он забудет. Он прилепит их на холодильник, на диван, на кровать, на комод.

Фонарь над задним крыльцом освещал дворик — совсем маленький, никакого сравнения с соседским. Два двора разделял железный забор, увитый жимолостью. С тех пор как Тайлер вселился в этот дом, он уже дважды стаскивал с этого забора местных ребятишек. Они сказали, что лезли за яблоками со старой яблони; Тайлеру это показалось глупостью, ведь в кампусе Орионовского колледжа росло не меньше полудюжины отличных яблонь. Зачем перебираться через трехметровую изгородь, если можно прогуляться до кампуса? Так он и сказал ребятишкам, но они посмотрели на него с таким видом, как будто он сморозил несусветную чушь. Это особая яблоня, сказали они.

Он прошелся вдоль изгороди, полной грудью вдыхая терпкий аромат жимолости. Подошва его задела что-то твердое, он опустил глаза и обнаружил, что наступил на яблоко. Затем его внимание привлекла дорожка из яблок, тянувшаяся к небольшой кучке у самой изгороди. На землю шлепнулось еще одно яблоко. До этого яблоки никогда не падали на его участок. Черт, со своего двора он даже не видел саму яблоню.

Тайлер подобрал маленькое румяное яблоко, обтер его о рубаху и откусил кусок.

Он медленно двинулся обратно к дому. Завтра он соберет яблоки в какую-нибудь коробку и отнесет их Клер, вот что он сделает. Будет предлог увидеть ее еще раз.

Вполне возможно, он снова гоняется за призраками.

Ну и черт с ним.

Если берешься за что-то, доводи до конца. Последнее, что он помнил, это как он поднялся на верхнюю ступень заднего крыльца.

А потом ему приснился поразительный сон.

Глава 2

За десять дней до этого

Сиэтл, штат Вашингтон

Сидни подошла к кроватке дочери.

— Просыпайся, солнышко.

Когда Бэй открыла глаза, Сидни приложила к губам девочки палец.

— Мы уезжаем, только так, чтобы Сьюзен не услышала, поэтому шуметь нельзя. Как мы договаривались, помнишь?

Бэй без единого слова встала и отправилась в ванную; она даже не стала спускать за собой воду, потому что от соседской квартиры их отделяла тонкая стенка и Сьюзен могла услышать. Потом девочка сунула ноги в туфли на мягкой бесшумной подошве и надела несколько слоев одежды, которую Сидни приготовила для нее с вечера. Днем обещали потепление, но у них не будет времени остановиться и переодеться.

Пока Бэй одевалась, Сидни расхаживала по комнате. Уезжая по делам в Лос-Анджелес, Дэвид, как обычно, попросил пожилую соседку приглядывать за Сидни и Бэй. Всю прошлую неделю Сидни в своей объемистой сумке потихоньку выносила из дома одежду, еду и прочие необходимые вещи, чтобы не вызвать у Сьюзен подозрений несанкционированной отлучкой. Ей было позволено водить Бэй в парк по понедельникам, вторникам и четвергам и ходить за покупками по пятницам. Два месяца назад она разговорилась в парке с одной мамочкой, у которой хватило бестактности задать ей вопрос, на который все остальные не решались. Откуда столько синяков? Почему она такая дерганая? Эта женщина помогла Сидни купить за триста долларов подержанный «субару», неплохую машинку для тех денег, которые Сидни удалось скопить за последние два года, подбирая завалившуюся между подушками дивана мелочь и втихомолку возвращая в магазины за наличные вещи, за которые расплачивалась чеками. Расходы ее Дэвид строго контролировал. Еду и одежду она передавала той женщине из парка, а та относила их в машину. Сидни очень надеялась, что Грета — так звали женщину — не забыла оставить «субару» в условленном месте. В последний раз они разговаривали в четверг, а сегодня было воскресенье. Вечером должен был вернуться Дэвид.

Раз в два-три месяца он летал в Лос-Анджелес, чтобы лично удостовериться, как идут дела в купленных им ресторанах, и каждый раз устраивал попойку со своими компаньонами, однокашниками по университету. Домой он возвращался довольный, все еще немного навеселе, но это продолжалось ровно до тех пор, пока ему не приходила охота заняться сексом и он не принимался сравнивать ее с девицами, с которыми развлекался в Лос-Анджелесе. Когда-то она была точно такой же. И опасные мужчины были ее коньком — и, как она всегда полагала, коньком ее матери. Эта причина была одной из множества тех, что побудили ее уехать из Бэскома с рюкзаком за плечами и несколькими материнскими фотографиями на память.

— Я готова, — прошептала Бэй, выходя в коридор, по которому расхаживала Сидни.

Та присела на корточки и обняла дочь. Девочке исполнилось пять — возраст вполне достаточный, чтобы понимать, что происходит дома. Сидни пыталась оградить ее от влияния Дэвида, и по их молчаливому соглашению он не трогал Бэй, если Сидни делала то, что он требовал. Однако она подавала малышке чудовищный пример. В Бэскоме, при всех его недостатках, было безопасно, и ради того, чтобы Бэй наконец узнала, что такое спокойная жизнь, стоило вернуться в этот ненавистный ей городишко.

Она поспешно отстранилась, чтобы снова не расплакаться.

— Идем, солнышко.

Уходить она умела виртуозно. И проделывала это не раз и не два — до тех пор, пока не встретила Дэвида. Теперь же от страха ей было трудно дышать.

Тогда, много лет назад, покинув Южную Каролину, Сидни отправилась прямиком в Нью-Йорк, где можно было раствориться среди людей и никто не считал ее странной, где имя Уэверли никому ничего не говорило. Там она сошлась с какими-то актерами, которые с ее помощью отшлифовывали свой южный акцент, в то время как она усердно старалась избавиться от него. Год спустя она перебралась в Чикаго вместе с мужчиной, который зарабатывал себе на жизнь — и весьма неплохо — угоном машин. Когда он попался, она прикарманила его деньги и переехала в Сан-Франциско, где жила на них целый год. Именно тогда она и сменила имя, чтобы он не смог ее отыскать, и стала Синди Уоткинс — так звали одну ее подружку в Нью-Йорке. Когда деньги закончились, она уехала в Вегас и устроилась на работу официанткой. У девушки, вместе с которой она приехала из Вегаса в Сиэтл, был друг, работавший в ресторане «Дэвидс-бэй»; туда он и пристроил их обеих.

Сидни безумно запала на Дэвида, владельца ресторана. Он не был красавцем, но в нем чувствовалась сила, а ей это нравилось. Сильные мужчины возбуждали ее — до тех пор, пока не начинали пугать, и тогда она немедленно уходила от них. Она научилась виртуозно играть с огнем. Ситуация с Дэвидом стала пугающей через шесть месяцев после того, как они начали встречаться. Время от времени он избивал ее до синяков, привязывал к кровати и принимался рассказывать, как сильно он ее любит. Потом он начал следить за ней, когда она выходила в магазин или в гости к друзьям. Она решила бросить его, собиралась запустить руку в кассу его ресторана и уехать в Мексику вместе с одной девушкой, с которой она познакомилась в прачечной, как вдруг узнала, что беременна.

Семь месяцев спустя на свет появилась Бэй; Дэвид назвал ее в честь своего ресторана Весь первый год ее жизни Сидни винила тихую малышку в своей загубленной жизни. Теперь Дэвид не вызывал у нее ничего, кроме отвращения и страха — страха, подобного которому она не испытывала никогда. А он чувствовал это и бил ее еще сильнее. Это в планы Сидни не входило. Она не собиралась обзаводиться семьей. Не собиралась связывать свою жизнь ни с одним из тех мужчин, с которыми встречалась. А теперь ее по рукам и ногам связывала Бэй.

Но однажды все перевернулось. Тогда они еще жили в той квартире, которую делили с Дэвидом до того, как перебраться сюда. Бэй едва исполнился годик, и она тихонько возилась на полу с только что выстиранным бельем, наматывая мочалки на голову, а полотенца на ноги. Внезапно Сидни увидела себя саму в детстве. Она играла в одиночестве, а ее мать ломала руки и металась по их дому в Бэскоме, а потом, никому ничего не сказав, снова уехала. Ее вдруг точно током ударило, по коже пробежал озноб, а с губ сорвался вздох, который заморозил все вокруг. С тех пор она больше не пыталась походить на мать. Ее мать старалась быть хорошим человеком, но хорошей матерью стать так и не смогла. Она бросила дочерей без всяких объяснений и больше к ним не вернулась. Сидни собиралась стать хорошей матерью, а хорошие матери защищают своих детей. Ей понадобился год, но в конце концов до нее все же дошло, что оставаться с Дэвидом из-за Бэй вовсе не обязательно. Можно взять дочку с собой.

Прошлые ее побеги проходили так гладко, что она дала себя усыпить ложному чувству безопасности. Ведь раньше ее никто никогда не преследовал. Ей даже удалось закончить школу парикмахеров, до того злосчастного дня, когда она вышла из салона красоты в Бойсе, куда устроилась работать, и увидела на парковочной площадке Дэвида. Потом она вспоминала, что за миг до того, как она заметила его у машины, на нее вдруг повеяло ароматом лаванды, и она подумала, что не чувствовала этого запаха со времен Бэскома. Аромат шел откуда-то из салона, как будто пытался заставить ее вернуться обратно внутрь.

А потом она увидела Дэвида, и он затащил ее в машину. Она была удивлена, но сопротивляться не стала. Ей было неудобно перед новыми подругами из салона. Дэвид завез ее на площадку за какой-то забегаловкой и так избил, что она потеряла сознание, а когда очнулась, он насиловал ее на заднем сиденье. Он снял номер в мотеле, чтобы она привела себя в порядок, и заявил, что женщина сама виновата, когда она выплюнула в раковину выбитый зуб. Потом они вместе отправились за Бэй в ясли; как выяснилось, Дэвид навел справки и узнал, куда устроили его дочь, и таким образом разыскал их обеих. Он был само очарование, и воспитатели не усомнились в его словах, когда он сказал, что Сидни попала в аварию.

Они вернулись в Сиэтл, и она вновь осталась один на один с внезапными вспышками его гнева. Бэй играла в соседней комнате, а Сидни делала ей бутерброд с арахисовым маслом или принимала душ, как вдруг Дэвид налетал на нее и с размаху давал ей под дых или прижимал к столу, а потом срывал с нее шорты и насиловал, приговаривая, что она никуда больше от него не денется.

Последние два года, с тех самых пор, как он приволок ее обратно из Бойсе, Сидни могла войти в комнату и вдруг почувствовать аромат роз или проснуться и ощутить в воздухе запах жимолости. Эти запахи, казалось, всегда долетали из-за окна или из-за двери, откуда-то издалека.

И лишь однажды ночью, когда она смотрела на спящую Бэй и беззвучно плакала, не понимая, как ей уберечь свое дитя, если им нельзя остаться и нельзя уехать, все вдруг встало на свои места.

Это был запах дома.

Они должны вернуться домой.

В предутренней мгле они с Бэй бесшумно спустились по лестнице. Из соседней квартиры хорошо просматривалась как парадная, так и задняя дверь, поэтому они подошли к окну гостиной, выходившему на небольшой участок двора сбоку от дома, который Сьюзен видеть не могла. Сидни заранее сняла сетку от насекомых, так что ей оставалось лишь бесшумно открыть окно и спустить Бэй на землю. Следом за девочкой из окна полетела большая сумка, чемодан и маленький рюкзачок Бэй, в который она позволила дочке упаковать все те мелочи, которые приносили ей радость. Затем Сидни выбралась наружу сама и через заросли гортензии повела Бэй на парковочную площадку за домом. Грета сказала, что подгонит «субару» к дому номер 100 на соседней улице. Ключи она обещала оставить за солнцезащитным козырьком. Никакой страховки, разумеется, не было, и номер был липовый, но все это совершенно не имело значения. Главное, чтобы эта машина увезла их прочь.

Накрапывал дождик, и они с Бэй трусцой пустились бежать по тротуару, огибая островки света под фонарями.

Когда они наконец добрались до условленного места, мокрая челка совершенно залепила Сидни глаза. Она огляделась по сторонам. Где же машина? Она оставила Бэй стоять и заметалась по площадке. «Субару» был только один, но выглядел он слишком хорошо, чтобы стоить всего триста долларов. К тому же он был заперт, а внутри лежали какие-то бумаги и кофейная кружка от Эдди Бауэра. Это была чужая машина.

Сидни еще раз обежала площадку, потом на всякий случай сбегала на соседнюю улицу.

Машины не было.

Она побежала обратно к Бэй, тяжело дыша, злясь на себя за то, что поддалась панике и бросила дочь, пусть даже всего на минуту. Это было неосторожно, а позволить себе неосторожность она не могла. Слишком ответственный был момент. Она плюхнулась на обочину тротуара между «хондой» и грузовым «фордом» и закрыла лицо руками. Все было напрасно. И как они с Бэй вернутся обратно? Обратно туда, к прежнему порядку? Сидни не могла, просто не могла продолжать быть Синди Уоткинс.

Бэй подошла и села рядышком, Сидни обняла ее.

— Все будет хорошо, мамочка.

— Я уверена, что так и будет. Давай минутку посидим здесь, ладно? Мамочка придумает, что делать.

В четыре утра на площадке царила мертвая тишина, поэтому шум приближающейся машины заставил Сидни рывком вскинуть голову. Они с Бэй юркнули за грузовичок, чтобы их не заметили с улицы. А вдруг это Сьюзен? А вдруг она уже позвонила Дэвиду?

Свет фар медленно приближался, как будто водитель что-то искал. Сидни заслонила собой Бэй и закрыла глаза, как будто это могло спасти их.

Машина остановилась. Хлопнула дверца.

— Сидни?

Перед ней стояла Грета, невысокая блондинка в неизменных ковбойских сапогах и массивных бирюзовых серьгах.

— Господи боже мой, — прошептала Сидни.

— Прости. — Грета опустилась перед ней на корточки. — Прости, пожалуйста. Я пыталась оставить машину на стоянке, но попалась на глаза какому-то мужику из этого дома, и он пригрозил, что вызовет эвакуатор. Я проезжала мимо раз в полчаса, ждала, когда ты появишься.

— О господи.

— Все в порядке.

Грета заставила Сидни подняться на ноги и подвела их с Бэй к «субару». Стекло со стороны пассажира было выбито и заклеено полиэтиленовой пленкой, а капот от крыла до крыла усеивали коричневые оспины ржавчины.

— Поезжайте. Постарайтесь уехать как можно дальше.

— Спасибо тебе.

Грета кивнула и забралась на пассажирское сиденье джипа, который въехал на стоянку следом за «субару».

— Вот видишь, мамочка? — сказала Бэй.—Я знала, что все будет хорошо.

— Я тоже, — солгала Сидни.


Наутро после банкета у Анны Чайпел Клер взяла корзинку и отправилась в сад за мятой. Пора было начинать приготовления к ежегодному обеду Ассоциации любителей ботаники, который должен был состояться в Хикори в пятницу. Как любителей ботаники их приводила в восторг мысль о съедобных цветах, а как богатые эксцентричные дамы они хорошо платили и могли рекомендовать Клер множеству своих знакомых. Заполучить этот заказ было большой удачей, но и работы предстояло немало, так что она намеревалась ускорить дело и нанять в помощь кого-нибудь из местных.

Сад был обнесен крепкой металлической оградой, точно готическое кладбище, а жимолость, оплетавшая ее, местами пышно разрослась, полностью скрывая участок от посторонних глаз. Даже калитка была полностью увита ее побегами, и лишь немногие знали, где скрывается замочная скважина.

Едва она вошла в сад, как сразу же их заметила.

Там, среди зонтиков дикой моркови, зеленели крохотные листики плюща.

Плющ в саду.

За одну ночь.

Сад предупреждал ее: в ее жизнь готовится вторгнуться нечто такое, что с виду приятно и безобидно, но способно при первой же возможности завладеть всем вокруг.

Она поспешно выдернула побеги и принялась копаться в земле в поисках корней. Потом заметила мохнатый стебелек, прицепившийся к кусту сирени, и попыталась подобраться к нему.

В спешке она позабыла закрыть за собой калитку и полчаса спустя вскинула голову от неожиданности, когда на дорожке, огибавшей клумбы, под чьими-то ногами захрустел гравий.

Это был Тайлер; в руках он нес картонную коробку из-под молока и озирался по сторонам с таким видом, словно попал в какое-то зачарованное место. Здесь цвело все и сразу, даже то, чему в эту пору цвести не полагалось. При виде Клер, которая на четвереньках пыталась выполоть корни плюща из-под куста сирени, он остановился как вкопанный. Вид у него был такой, будто он пытался различить ее в темноте.

— Это Тайлер Хьюз, — сказал он, как будто ожидал, что она его не узнает, — ваш сосед.

Она кивнула.

— Я помню.

Тайлер подошел и присел на корточки рядом с ней.

— Вот. — Он поставил коробку с яблоками на землю. — Я нашел их у себя под забором. Их тут целая дюжина. Я подумал, вдруг вы куда-нибудь их используете, и решил их вам принести. Я стучался в дверь, но никто не открыл.

Клер как можно незаметнее отодвинула от него коробку.

— Я никуда их не использую, но все равно спасибо. Вы любите яблоки?

Он покачал головой.

— Разве что под настроение. Но вот чего я никак не могу понять, так это как они оказались в моем дворе. Яблоня слишком далеко.

Он ни словом не обмолвился ни о каких необычных видениях, и Клер вздохнула с облегчением. Должно быть, он и вправду не попробовал ни одного яблока.

— Ветер, наверное, — сказала она.

— А знаете, на яблонях в кампусе яблоки еще не поспели.

— Эта яблоня цветет зимой и плодоносит всю весну и лето.

Тайлер поднялся и взглянул на дерево.

— Ничего себе!

Клер оглянулась на дерево. Яблоня росла в дальнем углу участка. Она была не очень высокая, но раскидистая, с длинными ветвями. Они походили на распростертые в пляске руки танцора, а яблоки росли на самых кончиках, как будто она держала их на ладонях. Это было прекрасное старое дерево; серая кора на стволе сморщилась и местами отходила. Единственный островок травы в этом саду находился вокруг яблони; он простирался примерно в десяти футах дальше ее ветвей, давая старому дереву расти на просторе.

Клер не знала почему, но время от времени яблоня действительно начинала бросаться яблоками, словно от скуки. В юности окна ее спальни выходили в сад. Летом она спала с открытыми окнами и по утрам нередко находила на полу спальни яблоко-другое.

Клер строго поглядела на дерево. Иногда это действовало на строптивую яблоню, и ее удавалось призвать к порядку.

— Это всего лишь дерево, — сказала она и, отвернувшись к кусту сирени, вновь принялась выдергивать корни плюща.

Тайлер сунул руки в карманы и принялся наблюдать за ней. Она столько лет работала в саду в полном одиночестве, что успела осознать, как ей не хватает компании. Ей вспомнилось, как они садовничали вместе с бабушкой. Это была не та работа, которой лучше заниматься в одиночку.

— И давно вы живете в Бэскоме? — спросил наконец Тайлер.

— Почти всю жизнь.

— Почти?

— Моя семья из здешних мест. Моя мать родилась тут. Она уехала отсюда, но вернулась, когда мне было шесть. С тех пор я живу здесь.

— Значит, вы здешняя.

Клер замерла. Как ему это удалось? Как он умудрился добиться этого при помощи всего трех коротких слов? Он сказал ей именно то, что ей всегда хотелось услышать. Он проник сквозь ее заслоны, даже не подозревая об этом. Вот он, плющ? Она очень медленно повернула голову и снизу вверх поглядела на него, на его долговязое тело, неправильные черты лица, красивые карие глаза.

— Да, — выдохнула она.

— А кто у вас в гостях? — поинтересовался он.

Она не сразу поняла его.

— Никого.

— Когда я обходил дом, у обочины затормозила машина, набитая сумками и коробками. Я решил, что к вам приехали гости.

— Странно.

Клер поднялась, стащила с рук перчатки и двинулась к выходу из сада, убедившись, что Тайлер идет за ней. Оставить его наедине с яблоней она не решалась, несмотря на то что он не любил яблоки.

Она прошла по проезду, огибающему дом, и остановилась как вкопанная у тюльпанного дерева во дворе. Тайлер подошел к ней вплотную и сжал ее локти, как будто почувствовал, что колени у нее подкосились.

Опять плющ.

По двору носилась девочка лет пяти, раскинув руки в стороны, точно крылья самолета. У обочины, прислонившись к старенькому «субару», стояла женщина и смотрела на нее, скрестив на груди руки. Она была маленькая и хрупкая, с давно не мытыми русыми волосами и темными кругами под глазами. Казалось, она с трудом сдерживает дрожь.

Вот, наверное, что испытала бабушка, рассеянно подумала Клер, когда ее блудная дочь появилась на пороге после десятилетнего отсутствия, беременная и с шестилетней дочуркой в придачу. То же облегчение, тот же гнев, ту же печаль, тот же панический страх.

Она заставила себя сдвинуться с места и зашагала через двор. Тайлер остался на месте.

— Сидни?

Та, вздрогнув, поспешно отодвинулась от машины. Она с ног до головы окинула Клер взглядом и только потом улыбнулась. И перепуганная женщина, обхватившая себя руками, исчезла, уступив место былой Сидни, той, которая всегда относилась к членам своей семьи свысока и даже не подозревала, как ей повезло родиться здесь.

— Привет, Клер.

Клер остановилась в нескольких шагах от сестры. Перед ней была не то бледная тень Сидни, не то другая женщина, невероятно похожая на нее. Та Сидни, которую знала Клер, никогда не позволила бы себе показаться на людях с такой головой. Она скорее умерла бы, чем надела на себя заляпанную едой футболку. Она всегда была такой аккуратной, такой собранной. Она так старалась не походить на остальных Уэверли.

— Где ты была?

— Ох, где я только не была!

Сидни улыбнулась своей обаятельной улыбкой, и внезапно стало не важно, как выглядит ее голова и ее одежда. Да, это была Сидни.

Девочка, носившаяся по двору, подбежала к Сидни и прижалась к ней. Та обняла ее за плечики.

— Это моя дочь Бэй.

Клер посмотрела на малышку и натянуто улыбнулась. У нее были темные волосы, точь-в-точь как у Клер, и голубые глаза Сидни.

— Привет, Бэй.

— А это...

Она вопросительно покосилась на Тайлера.

— Тайлер Хьюз, — представился тот, протянув руку из-за спины Клер.

Она не заметила, как он подошел, и вздрогнула.

— Я живу вон там, в соседнем доме.

Сидни пожала протянутую руку и кивнула.

— В бывшем доме Сандерсонов. А он неплохо выглядит. Когда я в последний раз его видела, он был не голубой, а такого кошмарного цвета белой плесени.

— Я тут ни при чем. Он уже был такой, когда я его купил.

— Я Сидни Уэверли, сестра Клер.

— Очень приятно. Я, пожалуй, пойду. Клер, если я смогу чем-то быть вам полезен...

Он стиснул плечо Клер и ушел. Она была озадачена. Ей не хотелось, чтобы он уходил. Но и оставаться здесь ему было нельзя. Однако теперь она оказалась один на один с Сидни и ее тихой дочуркой и представления не имела, что делать дальше.

Сидни вскинула брови.

— А он ничего.

— Уэверли, — сказала Клер.

— Что?

— Ты сказала, что твоя фамилия Уэверли.

— С утра так оно и было.

— Я думала, ты ненавидишь нашу фамилию.

Сидни неопределенно пожала плечами.

— А Бэй?

— Ее фамилия тоже Уэверли. Беги еще поиграй, солнышко, — бросила она дочке, и Бэй бросилась обратно во двор. — С ума сойти, как здорово выглядит дом. Новая краска, новые окна, новая крыша. Я и не представляла, что он может так здорово выглядеть.

— Я отремонтировала его на деньги, которые получила по страховке после смерти бабушки.

Сидни отвернулась, как будто для того, чтобы посмотреть на Тайлера, который поднялся на крыльцо и исчез за дверью своего дома. Она вся напряглась, и Клер вдруг поняла, что эта новость оказалась для сестры совершенно неожиданной. Неужели она в самом деле надеялась найти бабушку живой и здоровой? На что она вообще надеялась?

— Когда? — спросила Сидни.

— Что «когда»?

— Когда она умерла?

— Десять лет назад. Под Рождество, в тот год, когда ты уехала. Я не могла тебе сообщить. Мы не знали, где ты.

— Бабушка знала. Я ей сказала. Послушай, ты не будешь против, если я поставлю эту колымагу за домом? — Сидни хлопнула ладонью по капоту. — Она не очень-то презентабельно выглядит.

— А что случилось со старой бабушкиной машиной, которую она тебе дала?

— Я продала ее в Нью-Йорке. Бабушка разрешила мне продать ее, если я захочу.

— Значит, вот где ты была? В Нью-Йорке?

— Нет, там я прожила всего год. Я переезжала с места на место. Как мама.

Они впились друг в друга взглядами, и внезапно все вокруг утихло.

— Зачем ты приехала, Сидни?

— Мне нужно где-то отсидеться.

— И долго?

Сидни тяжело вздохнула.

— Не знаю.

— Не вздумай бросить здесь Бэй.

— Что?!

— Как мама бросила нас. Не вздумай ее здесь бросить.

— Я никогда не брошу мою дочь! — воскликнула Сидни; в ее голосе послышались истерические нотки.

И Клер вдруг поняла все то, что осталось недосказанным, все то, о чем ее сестра умолчала. Должно быть, случилось что-то по-настоящему серьезное, если Сидни решила вернуться сюда.

— Клер, ты что, хочешь, чтобы я тебя умоляла?

— Нет, я этого не хочу.

— Мне просто некуда больше было идти, — сказала Сидни, с усилием выдавливая из себя каждое слово, точно выплевывала шелуху от семечек на асфальт, к которому они прилипали и засыхали на солнце, с каждой минутой становясь все тверже.

И что теперь делать? Сидни ей все-таки не чужая. Уж кто-кто, а Клер знала, что родственниками не стоит разбрасываться. Знала и то, что они могут причинять такую боль, как никто другой.

— Вы уже завтракали?

— Нет.

— Тогда жду вас на кухне.

— Бэй, идем, мне нужно загнать машину во двор, — крикнула Сидни, и девочка подбежала к матери.

— Бэй, ты любишь клубничные тартинки? — спросила Клер.

Девочка улыбнулась совсем как Сидни, и у Клер защемило сердце. Если бы только можно было повернуть время вспять! Теперь она не стала бы выгонять Сидни из сада, чтобы она не подсмотрела, чем заняты Клер с бабушкой, и прятать рецепты на верхнюю полку, чтобы Сидни никогда не узнала их секреты. Ее всегда мучил вопрос, не из-за нее ли Сидни так ненавидела свою принадлежность к семейству Уэверли. Неужели и эта малышка тоже возненавидит все, что связано с Уэверли? Бэй не подозревает об этом, но у нее тоже есть свой особый дар. Возможно, Клер удастся научить племянницу пользоваться им. Клер не знала, помирятся ли они с Сидни и надолго ли ее сестра собирается задержаться в Бэскоме, но, быть может, при помощи Бэй ей удастся загладить свою вину?

В считанные минуты вся жизнь Клер перевернулась. Бабушка приняла их с Сидни под свой кров. Клер сделает то же для Сидни и Бэй. Без всяких вопросов. Именно так и поступают настоящие Уэверли.

— Клубничные тартинки! Мои любимые! — обрадовалась Бэй.

— Откуда ты узнала? — изумилась Сидни.

— Это не я, — сказала Клер и двинулась к дому. — Это Эванель.


Сидни поставила старый «субару» рядом с белым фургончиком за домом, перед въездом в гараж. Бэй выскочила из машины, но Сидни выходить не спешила. Она взяла свою сумку и дочкин рюкзачок, потом подошла к багажнику машины и отвинтила номера с эмблемой штата Вашингтон. Она спрятала их в сумку. Ну вот. Теперь ничто не указывало на то, откуда они приехали.

Бэй ждала на дорожке, которая отделяла дом от сада.

— Мы правда будем тут жить? — спросила она раз в шестнадцатый с тех пор, как они остановились перед этим домом.

Сидни глубоко вздохнула. Господи, просто не верится.

— Да.

— В таких домах живут принцессы. — Девочка обернулась и указала на открытую калитку. — Можно мне посмотреть на цветы?

— Нет. Это цветы Клер.

Она услышала глухой стук, и под ноги ей из сада выкатилось яблоко. Она какое-то время разглядывала его. В их семье никто не находил ничего необычного в дереве, которое предсказывало будущее и забрасывало людей яблоками. Впрочем, этот прием был теплее того, что оказала ей Клер. Сидни ногой отшвырнула яблоко обратно в сад.

— И держись подальше от яблони.

— Я не люблю яблоки.

Сидни присела перед дочкой на корточки, убрала ей волосы за уши и поправила юбочку.

— Так как тебя зовут?

— Бэй Уэверли.

— А где ты родилась?

— В междугородном автобусе.

— Кто твой отец?

— Я его не знаю.

— Где ты жила раньше?

— Много где.

Она взяла ладошку дочери в свои руки.

— Ты ведь понимаешь, почему надо так говорить, правда?

— Потому что здесь все по-другому. Мы не те, кто мы были раньше.

— Ты меня поражаешь.

— Спасибо. Как ты думаешь, Клер будет меня любить?

Сидни поднялась; перед глазами у нее замелькали черные точки, мир качнулся в сторону и не сразу вернулся на место. По коже у нее бегали мурашки, глаза слезились. Она так устала, что едва держалась на ногах, но ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы это заметила Бэй — не говоря уж о Клер. Она заставила себя улыбнуться.

— Чтобы тебя не любить, нужно быть сумасшедшим.

— Она мне нравится. Она похожа на Белоснежку.

Они прошли через веранду на кухню, и Сидни принялась изумленно озираться по сторонам. Кухню полностью отремонтировали, теперь к ней была присоединена большая часть бывшей столовой, и вся она была нержавеющая сталь и воплощенная эффективность. Кроме того, в ней стояли два промышленных холодильника и две плиты.

Они молча вошли в кухню и уселись за стол, глядя, как Клер ставит варить кофе и заправляет две клубничные тартинки в тостер. Клер переменилась — не в серьезных вещах, в мелочах, как иногда в течение дня меняется солнечный свет. Другой угол наклона, другой оттенок. Она стала по-иному держаться; в ней не было больше прежней жадности, себялюбия. Она была исполнена спокойной уверенности — той уверенности, какой отличалась их бабушка. Уверенности, которая говорила: не трогайте меня, и все будет отлично.

Сидни смотрела на нее и вдруг подумала, что Клер красавица. Она никогда не осознавала, какая у нее красивая сестра. Тот мужчина, который был у них во дворе, их сосед, определенно придерживался того же мнения. Его явно тянуло к Клер. Вот и Бэй она тоже очаровала: девочка не сводила с тетки глаз, даже когда Клер поставила перед ней подогретые тартинки и стакан молока.

— Значит, ты занимаешься организацией банкетов? — спросила наконец Сидни, когда сестра передала ей чашку кофе. — Я видела фургон.

— Да. — Клер отвернулась, и на Сидни повеяло ароматом сирени и мяты.

Волосы у нее были длиннее, чем Сидни помнила, и окутывали плечи точно шаль. Она защищалась ими от мира. Уж в чем, в чем, а в волосах Сидни разбиралась. Ей нравилось учиться в парикмахерской школе и нравилось работать в салоне в Бойсе. Волосы говорили о людях куда больше, чем те подозревали, и Сидни без труда понимала этот язык. Для нее стало откровением, что у некоторых девушек из школы это вызывало сложности. Для Сидни это было нечто само собой разумеющееся. Всю жизнь.

У нее не было сил вести разговор с сестрой, который та явно не стремилась поддерживать, поэтому она отхлебнула кофе и обнаружила, что Клер добавила в него корицу, в точности как это делала бабушка Уэверли. Она хотела сделать еще глоток, но рука у нее вдруг задрожала и она вынуждена была поставить чашку на стол.

Когда же она спала в последний раз? Она следила, чтобы Бэй высыпалась, но сама была так напугана, что позволяла себе лишь немного вздремнуть на стоянке у обочины или на парковке у «Уолмарта». Бесконечные мили шоссе слились в ее памяти в один нескончаемый круг, а дорожный шум, казалось, до сих пор отдавался в костях. Они ехали десять дней, питаясь тем, что ей удалось запасти: белым хлебом, имбирным печеньем и самыми дешевыми крекерами с арахисовой пастой, из тех, которые крошатся при первом же прикосновении, а паста обладает противным маслянистым привкусом. Пожалуй, еще немного — и она не выдержала бы, сорвалась.

— Вставай, Бэй, — сказала Сидни дочке, едва та покончила с завтраком. — Идем наверх.

— Я положила новое белье, которое принесла Эванель, на кровати, — сказала Клер.

— В какой комнате?

— Твою комнату у тебя никто не отнимал. А Бэй может ночевать в моей бывшей комнате. Я теперь сплю в бабушкиной.

Она отвернулась от них и принялась выгружать из шкафчика банки с мукой и сахаром.

Сидни повела Бэй прямиком к лестнице, не оглядываясь: она и без того была сбита с толку и не хотела видеть, что еще изменилось в доме. Бэй взбежала по ступенькам первой и с улыбкой остановилась, поджидая ее.

Ради этого стоило вернуться. Стоило пройти через это все, чтобы увидеть эту улыбку на лице дочери.

Первым делом Сидни отвела ее в бывшую комнату Клер. Теперь она была заставлена разномастной мебелью. Швейный столик переехал сюда с первого этажа, из гостиной, а кровать — из бабушкиной спальни. Бэй подбежала к окну.

— Мне здесь нравится.

— Тетя Клер могла часами сидеть у этого окна и смотреть в сад. Можешь спать со мной, если хочешь. Из моей комнаты виден тот голубой дом по соседству.

— Может быть.

— Я начну переносить наши вещи. Пойдем со мной.

Бэй с надеждой вскинула на нее глаза.

— А можно, я останусь здесь?

Сидни слишком устала, чтобы возражать.

— Только никуда не уходи. Если захочешь посмотреть дом, потом сходим вместе.

Она оставила Бэй в комнате, но вместо того, чтобы спуститься к машине за сумками и коробками, отправилась в свою старую спальню. В детстве она немало времени провела здесь в одиночестве, а иногда воображала, будто ее заточила сюда злая сестра, как в сказке. Целых два года после отъезда матери она даже спала со связанной из простыней веревкой под кроватью, чтобы спуститься по ней из окна, когда мама вернется спасти ее. Потом она выросла, поумнела и поняла, что мама не вернется. И еще она поняла, что мама была права, когда уехала. Сидни тоже не могла дождаться, когда наконец уедет отсюда, поступит в один колледж со своим приятелем Хантером-Джоном Мэттисоном, потому что они будут вместе всегда, но даже если они вернутся обратно в Бэском, в этом не будет ничего страшного, потому что он никогда не обращался с ней как с одной из Уэверли. По крайней мере, пока все не было кончено.

Она затаила дыхание и благоговейно вошла в комнату, в этот храм воспоминаний о былом. Ее старая кровать и комод с зеркалом стояли на своих местах. На зеркале до сих пор остались наклейки. Сидни открыла шкаф и обнаружила в нем груду коробок со старым бельем, в котором давным-давно завелись мыши. Однако в комнате не чувствовалось запустения. Нигде не было ни пылинки, и пахло уютно и знакомо, гвоздикой и кедром. Клер поддерживала здесь порядок; она не превратила эту комнату в гостиную, не сделала из нее склад ненужных вещей, не отправила старую мебель сестры на помойку.

Это было уже слишком.

Сидни подошла к кровати и присела на край. Она зажала рот ладонью, чтобы Бэй, что-то негромко напевавшая за стеной, не услышала, как она плачет.

Десять дней в пути. Нужно принять ванну. Клер выглядит лучше и опрятней, чем она.

Бабушки Уэверли больше нет.

Бэй понравилось в этом доме, но она еще не знает, что значит быть Уэверли.

Чем занят Дэвид? Не оставила ли она каких-нибудь зацепок?

Столько всего произошло, но ее комната осталась в точности такой, какой она ее помнила.

Сидни доползла до подушки и свернулась в клубочек. Несколько секунд спустя она уже крепко спала.

Глава 3

Эванель разглядывала мужские задницы из любви к прекрасному. И только. Ну почти.

Молодые люди, наматывавшие круги по университетскому стадиону, были такие энергичные и подтянутые, и даже если бы Эванель понадобилось дать им что-нибудь, она все равно нипочем бы их не догнала. Очевидно, ее дар это чувствовал, потому что во время учебного года это желание ни разу не настигало ее на стадионе. Однако летом место студентов занимали люди постарше и менее проворные, и Эванель время от времени испытывала потребность вручить кому-нибудь из них небольшой пакетик кетчупа и щипцы для барбекю. Однажды ей даже пришлось дать одной пожилой женщине банку оксидендрумового меда. Летом на стадионе на нее смотрели как на ненормальную.

В то утро, вместо того чтобы отправиться на стадион, Эванель решила прогуляться по центру города, пока не открылись магазины. На площади можно было всегда встретить бегунов. Она пристроилась за ними и дошла до «Деликатесных товаров Фреда», где случайно заглянула в окно. Обычно Фред появлялся на работе намного позже, однако сегодня он был уже у себя в лавке, в одних носках, доставал из холодильника для молочных продуктов банку с йогуртом. Его измятая одежда недвусмысленно свидетельствовала о том, что ночевал он на работе. Судя по всему, вино из розовой герани не подействовало на Джеймса или Фред в конце концов решил не использовать его. Иногда люди, прожившие друг с другом много времени, считают, что раньше все было лучше, хотя на самом деле это не так. Воспоминания, даже мрачные, со временем начинают казаться светлее.

Фред с Джеймсом были идеальной парой, все это знали. Их однополый союз перестал вызывать осуждение давным-давно, когда стало ясно, что они настоящие неразлучники, как обычно говорили лишь об очень пожилых супругах. Эванель знала Фреда. Она знала, как важно для него, что скажут люди. В этом отношении он был совершенно как его отец, хотя сам он ни за что не согласился бы с этим. Стоило кому-то выразить ему неодобрение, как он из кожи вон лез, наизнанку готов был вывернуться, лишь бы снова не подвергнуться критике. Он костьми бы лег, чтобы только никто не узнал, что у него нелады с Джеймсом. Он ведь был настоящий неразлучник. Ему нужно было оправдывать ожидания.

Эванель понимала, что лучше уйти, но потом решила немного подождать, не даст ли знать о себе ее внутренний голос. Она смотрела на Фреда, но ничего такого не чувствовала. Если ей и хотелось что-то дать ему, то это совет, а их люди в массе своей не склонны воспринимать слишком серьезно. Эванель не была ни такой загадочной, ни такой умной, как ее родственницы Уэверли, жившие в большом доме на Пендленд-стрит. Зато у нее был дар предугадывать события. С самого раннего детства она приносила матери тряпку задолго до того, как та проливала молоко, закрывала окна, когда ничто еще даже не предвещало грозу, и предлагала проповеднику пастилку от кашля перед тем, как его настигал приступ кашля во время проповеди.

Когда-то давно Эванель была замужем. Со своим будущим мужем она познакомилась, когда им обоим было по шесть лет. В тот день она дала ему маленький черный камешек, который нашла на дороге незадолго до того. В ту же ночь он запустил этим камешком в окно ее спальни, чтобы привлечь ее внимание, и с тех пор они были неразлучны. Спустя тридцать восемь лет брака, на протяжении которых ее ни разу не посещало желание дать ему еще что-то, она вдруг почувствовала настоятельную необходимость купить мужу новый костюм. Не сделай она этого, его не в чем было бы хоронить, когда неделю спустя он вдруг скоропостижно скончался. Она старалась не слишком задумываться о своем даре, иначе ее начинала разбирать злость, что она не знает, зачем окружающим все эти вещи. Порой по ночам, когда дом казался особенно пустым, она спрашивала себя, что было бы, не купи она тогда своему мужу тот злополучный костюм.

За окном магазина Фред подошел к стойке с принадлежностями для пикника, открыл коробку с одноразовой посудой, достал оттуда пластиковую ложку и распечатал свой йогурт. Ей и в самом деле следовало бы уйти, но тут она подумала, как здорово было бы жить в продовольственном магазине, а лучше в «Уолмарте», а еще лучше — в крупном торговом центре, потому что там можно спать на кровати в отделе постельного белья, а питаться в каком-нибудь из многочисленных кафе. Внезапно она поняла, что Фред застыл на месте с пластиковой ложкой во рту и смотрит на нее из окна.

Она улыбнулась и помахала ему рукой.

Фред подошел к двери и отпер ее.

— Вам что-то нужно, Эванель? — спросил он, выйдя на порог.

— Нет-нет. Я просто проходила мимо и увидела тебя.

— Вы что-то хотите мне дать? — спросил он.

— Нет-нет.

— А-а, — протянул он таким тоном, как будто на самом деле хотел, чтобы она дала ему что-то, нечто такое, что мигом все бы исправило.

Но Эванель придерживалась мнения, что отношения — дело сложное и волшебного средства для их улучшения не существует. Фред огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что никто их не заметил, потом наклонился вперед и прошептал:

— Вчера и позавчера я просил его вернуться пораньше, но он вообще не пришел домой ночевать. Я не знаю, куда себя девать, когда его нет дома, Эванель. Он так хорошо умеет принимать решения. Вчера вечером я даже не смог сообразить, когда мне ужинать. Если бы я поужинал слишком рано, а он пришел домой, то я не смог бы поужинать вместе с ним. Но если бы я прождал слишком долго, то есть было бы уже поздно. А сегодня в два часа ночи мне пришло в голову, что нужно все подготовить, чтобы можно было сделать завтрак, если он вдруг придет. Это был бы красивый жест, верно? Ну вот, я пришел сюда за продуктами, но Джеймс обычно оставляет мне список покупок, так что я не знал, что взять. Я подумал, вдруг он не захочет грейпфрут? Вдруг я выберу сорт кофейных зерен, который он не любит? В конце концов я уснул на диванчике у себя в кабинете. Я просто не понимаю, что я делаю.

Эванель покачала головой.

— Ты тянешь кота за хвост, вот что ты делаешь. Надо — значит надо. Если будешь оттягивать, станет только хуже. Уж поверь мне.

— Я пытаюсь, — сказал Фред. — Я купил у Клер вино из розовой герани.

— Я имею в виду, что ты должен поговорить с ним. Не жди, пока он придет домой. Позвони ему и спроси о том, что тебя волнует. Прекрати откладывать этот разговор. — На лице у Фреда появилось упрямое выражение, и Эванель рассмеялась. — Понятно. Ты еще не готов. Может быть, вино подействует, если ты сможешь сделать так, чтобы он его выпил. Но, что бы ты ни решил предпринять, пожалуй, стоит для начала надеть ботинки.

Фред опустил глаза на свои босые ноги, помертвел и бросился обратно в магазин.

Эванель со вздохом пошла дальше, заглядывая в окна. Большинство бегунов уже разошлись, так что, пожалуй, можно было вернуться домой и привести себя в порядок, перед тем как отправиться повидать Сидни. Когда вчера вечером Клер позвонила рассказать о приезде сестры, в голосе у нее звучали панические нотки, хотя она очень старалась скрыть их. Эванель успокоила ее и пообещала, что все будет хорошо. Возвращение домой — это благо, сказала она. Дом есть дом.

Эванель миновала салон красоты «Уайт дор», куда женщины, у которых было слишком много свободного времени и денег, ходили делать по бешеным ценам стрижки и массаж горячими камнями, и остановилась перед входом в «Максин», дорогущий магазин одежды, куда посетительницы «Уайт дор» имели обыкновение заглядывать после того, как со стрижкой и массажем было покончено. Там в витрине висела строгая шелковая блузка.

Эванель вошла в магазин, хотя таблички «Открыто» на двери еще не было. Ее дар был как зуд, как пчелиное жало, засевшее где-то глубоко внутри, и зуд этот не утихал, пока она не делала то, чего требовал от нее внутренний голос.

А он вдруг ни с того ни с сего настойчиво потребовал, чтобы Эванель купила Сидни эту блузку.


Сидни проснулась, как от толчка, и взглянула на часы. Она же не собиралась спать. Она поплелась в ванную и попила воды из-под крана, потом умылась.

Из ванной она отправилась в комнату Бэй, но девочки там не оказалось. Однако постель была заправлена, а на подушках сидели ее любимые мягкие игрушки. Сидни пошла по коридору, заглядывая во все комнаты подряд, потом сбежала по лестнице, пытаясь обуздать нарастающую панику. Куда подевалась Бэй?

Она вошла в кухню и остановилась как вкопанная.

Она очутилась на небесах. И бабушка была где-то рядом, в каждом запахе.

Пахло душистой сдобой.

Пряными травами.

Свежими дрожжами.

Так пахло при бабушке Уэверли. В детстве Клер всегда находила предлог, чтобы выдворить маленькую Сидни из кухни, и та сидела под дверями и слушала, как булькают в кастрюльках соусы, что-то шипит в сотейниках, звякают сковороды и о чем-то негромко переговариваются между собой бабушка Уэверли с Клер.

На большом разделочном столе из нержавеющей стали посреди кухни стояли две большие миски, одна доверху наполненная лавандой, другая — листьями одуванчика. На столах поменьше остывал свежеиспеченный хлеб. Бэй стояла на стульчике у стола в дальнем углу и под руководством тетки кисточкой осторожно покрывала лепестки анютиных глазок яичными белками. Затем Клер брала цветки и один за другим аккуратно обмакивала в сахарную пудру, после чего укладывала на противень.

— Как вы умудрились за пару часов наготовить такую уйму всего? — изумилась Сидни, и Клер с Бэй обернулись на ее голос.

— Привет, — сказала Клер, настороженно поглядывая на сестру. — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Мне просто нужно было немного вздремнуть.

Бэй соскочила со стульчика и, подбежав к матери, обняла ее. На ней был голубой фартук с белой эмблемой «Уэверли. Организация банкетов», волочившийся по полу.

— Я помогаю Клер засахаривать анютины глазки. Она потом будет украшать ими корзиночки с кремом. Иди посмотри.

Она побежала обратно к своему стульчику.

— Немного попозже, солнышко. Пойдем выгрузим из машины наши вещи и не будем мешать тете Клер работать.

— Мы с Бэй перенесли все еще вчера, — сказала Клер.

Сидни снова взглянула на часы.

— Как это? Я проспала всего два часа.

— Вы приехали вчера утром. Ты проспала двадцать шесть часов.

Сидни поперхнулась и присела на край кухонного стола, чтобы не упасть. Она что, оставила дочь без присмотра на двадцать шесть часов? Что Бэй рассказала Клер о Дэвиде? Позаботилась ли ее сестра о Бэй? Уложила ли она ее спать, или малышка всю ночь лежала без сна, сжавшись в комочек, перепуганная и одинокая, в своей комнате в незнакомом доме?

— Бэй...

— ...помогала мне,—сказала Клер.—Она не слишком разговорчива, но схватывает все на лету. Вчера мы весь день стряпали, потом вечером я выкупала ее в ванне и уложила спать. А утром мы снова принялись за стряпню.

Неужели Клер решила, что ее сестра плохая мать? Это было единственное, чем она могла гордиться, и вот пожалуйста, она сама все испортила. А все этот город. Здесь она никогда не знала точно, кто она такая.

— Выпей кофе, — предложила Клер. — Эванель сказала, что сегодня зайдет повидать тебя.

— Оставайся, мамочка. Посмотри, как я умею.

«Возьми себя в руки», — приказала она себе.

— Ладно, солнышко. Я никуда не иду. — Она подошла к кофейнику и налила себе кофе. — Как поживает Эванель?

— У нее все в порядке. Ей не терпится тебя увидеть. Попробуй хлеб с лавандой. Мы с Бэй уже начали вон тот, крайний. А тут масло с травами.

Клер беспокоилась о ней? За прошедшие годы она много думала о старшей сестре. В основном это были мысли о том, какой авантюрный характер у нее самой и как жалка бедняжка Клер, у которой не хватает духу ни на что большее, чем сидеть дома, в унылом Бэскоме. Это было жестоко, но от этих мыслей ей становилось легче, потому что она всегда завидовала умению Клер довольствоваться тем, кто она есть. Клер так радовалась, когда Сидни уехала. Теперь же она тревожилась за сестру. Кормила ее. Сидни попыталась резать хлеб не торопясь, но так проголодалась, что в конце концов просто оторвала кусок руками. Она намазала ломоть хлеба маслом с травами и закрыла глаза. После третьего куска она принялась расхаживать по просторной кухне.

— Ничего себе. Я и не подозревала, что ты такое умеешь. Это все по бабушкиным рецептам?

— Кое-что. Киш[1] с одуванчиком и лавандовый хлеб.

— В детстве ты не позволяла мне даже глазком на них глянуть.

Клер отвернулась от стола и обтерла руки о фартук.

— Послушай, завтра в Хикори большой банкет. Я уже позвонила двум девушкам, которые иногда помогают мне летом, но если тебе нужны деньги, я могу взять в помощницы тебя.

Сидни как-то странно посмотрела на сестру.

— Ты хочешь, чтобы я помогала тебе?

— Обычно я управляюсь одна, но на крупные мероприятия приходится нанимать кого-нибудь в помощь. Ты ведь не уедешь до завтра?

— Разумеется, нет, — ответила Сидни. — А что? Ты мне не веришь?

— Пока ты здесь, ты могла бы работать у меня на подхвате.

— По-моему, совершенно очевидно, что мне нужны деньги.

Клер еле заметно улыбнулась, и это обрадовало Сидни: между ними протянулась тонкая ниточка.

Воодушевленная, она дружески поинтересовалась:

— Расскажи мне об этом... о Тайлере.

Клер опустила глаза и отвернулась.

— О чем именно?

— Он сегодня заходил?

— Он не заходит сюда каждый день. Вчера заглянул впервые. Принес яблоки, которые упали на его участок.

— Ты их закопала?

— Мы всегда закапываем яблоки, которые падают с яблони, — ответила Клер, и Бэй с любопытством поглядела на тетку.

Сидни охватил страх, ей захотелось оградить дочь от этого знания. Она никогда больше не будет как все; Сидни променяла эту возможность на безопасность. И как прикажете рассказывать ребенку, пусть даже такому, как Бэй, о подобных вещах?

— Вернемся к Тайлеру, — произнесла Сидни, пока Бэй не начала задавать вопросы. — Он женат?

— Понятия не имею.

Клер взяла противень с анютиными глазками и поставила его в чуть теплую духовку.

— Он тебе нравится?

— Нет! — отрезала Клер с горячностью школьницы.

— Его место здесь, — заявила Бэй.

Клер взглянула на девочку.

— Такая уж у меня дочь,—сказала Сидни.—Она всегда имеет твердое мнение относительно того, где чье место.

— Вот оно что... Я попросила ее дать мне вилку, и она направилась прямиком к нужному ящику. Когда я спросила, как она узнала, где лежат вилки, она сказала, что там их место.

Клер задумчиво поглядела на Бэй.

— Нет, — произнесла Сидни. — Это не оно. Не навязывай ей это.

— Я и не навязывала. — Клер, похоже, была задета. — И тебе тоже никто ничего не навязывал. Наоборот, ты сбежала от всего этого так далеко, как только смогла, и никто тебе слова поперек не сказал.

— Весь город навязывал мне эту роль! Я пыталась быть как все, но мне не давали!

Кастрюли, висевшие на перекладине над разделочным столом в центре кухни, начали тревожно раскачиваться, точно старуха, ломающая руки. Сидни посмотрела на них и тяжело вздохнула. Она и забыла, каким чутким мог быть этот дом, как дрожали под ногами половицы, когда кто-то выходил из себя, как распахивались окна, когда все дружно начинали смеяться.

— Прости. Я не хочу ругаться. Чем я могу тебе помочь?

— Пока что ничем. Бэй, ты тоже можешь идти. — Клер развязала фартук и сняла его с девочки. — У тебя есть черная юбка и белая блузка для завтрашнего банкета? — спросила она сестру.

— Блузка найдется, — ответила Сидни.

— Какую-нибудь юбку я тебе одолжу. Тебе когда-нибудь приходилось обслуживать банкеты?

— Да.

— Значит, вот чем ты зарабатывала на жизнь после отъезда? Работала официанткой?

Сидни увела Бэй из кухни. Жизнь в бегах, воровство, мужчины. В этих областях Клер никогда не была сильна. Сидни не собиралась рассказывать сестре о своем прошлом. Во всяком случае, пока. О таких вещах не откровенничают с кем попало, даже с родной сестрой, если нет уверенности, что она поймет.

— И официанткой тоже.


В тот же день Сидни сидела на крыльце, а Бэй колесом ходила по двору. На дорожке показалась Эванель, и Сидни улыбнулась. Пожилая дама была в голубом спортивном костюме со своей неизменной объемистой сумкой через плечо. В детстве Сидни любила отгадывать, что в ней, и надеялась, что Бэй тоже это полюбит. В принадлежности к семейству Уэверли было не так много плюсов, но Эванель определенно была одним из них.

Пожилая дама остановилась поболтать с Тайлером — он был у себя во дворе, задумчиво разглядывал большую кучу скошенной травы. Он откровенно скучал, Сидни видела это. Волосы у него были довольно длинные; такая длина, очевидно, была призвана обуздать их природную кучерявость. Это означало, что он натура творческая, но стремится держать свой характер под контролем, а делал он это, весь день перемещая кучу скошенной травы из одного угла двора в другой.

После Дэвида ей даже думать не хотелось о том, чтобы завести отношения с кем-то еще, но, глядя на Тайлера, она испытывала странные чувства. Он был ей не нужен, к тому же его явно тянуло к ее сестре, но сама мысль о достойном мужчине почему-то наполняла ее надеждой. Может быть, не для нее самой, для других. Для больших, чем она, счастливиц.

Как только Эванель распрощалась с Тайлером, Сидни бросилась с крыльца ей навстречу.

— Эванель! — воскликнула она, обнимая пожилую даму. — Клер сказала, что ты собиралась зайти. Ох, до чего же я рада тебя видеть! Ты ни капельки не изменилась.

— Такая же старая.

— Такая же красивая. О чем вы болтали с Тайлером?

— Его зовут Тайлер? Мне показалось, что ему нужны мешки для травы. К счастью, у меня с собой оказалось несколько штук. Он так мило меня поблагодарил. Вот его телефон.

Она сунула Сидни клочок бумаги. Сидни стало неловко.

— Эванель, я не... мне не хочется...

Пожилая дама похлопала ее по руке.

— О, милочка, я не знаю, что ты должна с ним сделать. Знаю только, что нужно было отдать его тебе. Я вовсе не пытаюсь заниматься сводничеством.

Сидни рассмеялась. Какое облегчение.

— У меня для тебя есть еще кое-что.

Эванель порылась в сумке и протянула Сидни пакет с эмблемой шикарного магазина на площади. Сидни отлично его помнила. Ее одноклассницы, у которых были богатые родители, одевались в «Максин». Сидни вкалывала все летние каникулы, чтобы тоже иметь возможность купить себе что-нибудь в этом магазине, чтобы выглядеть как одна из их круга. Она открыла пакет и вытащила нарядную блузку из голубого шелка. Блузка была размера на три ей велика, но у нее уже давным-давно не было такой роскошной вещи — с тех самых пор, как она прикарманила деньги того приятеля, который промышлял угоном машин, и целый год на них жила. У Дэвида деньги были, но он не относился к числу тех, кто любит дарить подарки, и никогда не был щедр на похвалы, угрызения совести и извинения.

Сидни села на крыльцо, поднесла блузку к носу и вдохнула ее восхитительный запах, запах дорогого магазина. Пахло папиросной бумагой и английскими духами.

— Она очень красивая.

Эванель опустилась на ступеньку рядышком с Сидни и снова принялась рыться в сумке.

— Она слишком большая, я знаю. Вот чек. Утром я прогуливалась по центру в поисках симпатичных мужских задниц. По пути мне попался «Максин», я подумала о тебе и поняла, что должна купить ее тебе. Эту блузку. Такого размера.

К ним подошла Бэй и робко погладила нежный шелк.

— Эванель, это моя дочь Бэй.

Пожилая дама потрепала девочку по подбородку, и та прыснула.

— Ну вылитая ваша бабушка в детстве. Та тоже была темноволосая и голубоглазая. Уэверли, что ни говори.

Сидни прижала Бэй к себе. Никакая она не Уэверли.

— Клубничные тартинки — ее любимое лакомство. Спасибо тебе.

— Приятно, когда вещи оказываются кстати. — Она похлопала Сидни по коленке. — А где Клер?

— На кухне, готовится к банкету.

— Ты будешь ей помогать?

— Да.

Сидни почувствовала на себе проницательный взгляд Эванель. Она всегда любила пожилую даму. Какой ребенок не любит бабушку, которая дарит подарки? Но ей всегда казалось, что Клер лучше понимает Эванель.

— Запомни то, что я тебе скажу. Клер ненавидит просить.

Бэй убежала обратно во двор и принялась снова делать колесо, красуясь перед ними. Они похвалили девочку. Эванель немного помолчала, потом добавила:

— Это нелегко — просить о помощи. У тебя хватило храбрости приехать сюда. Я горжусь тобой.

Сидни встретилась с пожилой дамой взглядом и увидела, что та все понимает.


Было пять часов вечера пятницы, когда Клер с Сидни и Бэй вернулись домой из Хикори, где проходил банкет. Бэй уснула по дороге. Сидни боялась, что Клер будет недовольна присутствием племянницы, но та не сказала ни слова поперек, когда Сидни заикнулась, что пока не хочет оставлять дочку с Эванель. Они прожили в городе всего три дня, и она не могла оставить девочку одну в незнакомом месте. «Разумеется, — ответила Клер. — Она поедет с нами». И все.

Бэй была на седьмом небе от счастья. Пожилые дамы из Ассоциации любителей ботаники млели от нее, и каждый раз, когда Клер с Сидни возвращались на кухню, закончив собирать грязные тарелки или наполнять опустевшие бокалы, они обнаруживали, что девочка привела помещение в порядок или разобрала содержимое переносных холодильников с присущим ей инстинктивным умением угадывать место каждой вещи.

Сидни отнесла дочку наверх и уложила в кровать, потом включила напольный вентилятор, который Клер принесла с чердака, потому что в доме стремительно утверждалось лето, наполняя комнаты жарой. Потом она переоделась в шорты с футболкой, полагая, что Клер сделает то же самое перед тем, как разгружать вещи из фургона.

Но когда Сидни спустилась обратно на первый этаж, оказалось, что Клер уже успела перенести все на кухню и загрузить посудомоечную машину, а теперь засыпала графины содой и заливала горячей водой, чтобы отмокли. Она была в той же блузке и юбке, поверх которых был повязан тот же самый синий фартук.

— Я хотела тебе помочь, — сказала Сидни.

Клер, похоже, удивилась ее появлению.

— Я сама справлюсь. Когда я нанимаю подручных, они помогают только обслуживать гостей. Можешь отдыхать. Я не знала, что тебе удобнее, чек или наличные, поэтому остановилась на наличных. Конверт вон там.

Она указала на кухонный стол.

Сидни опешила. Она ничего не понимала. Разве день не прошел замечательно? Разве они не отлично работали бок о бок? Угощение пришлось любительницам ботаники по вкусу, и Сидни тоже хвалили за то, как расторопно она справлялась со своей работой. Поначалу она немного нервничала. Раньше, в бытность свою официанткой, она обсчитывала клиентов, недодавала им сдачу. Если ее уличали в нечестности, она улыбалась, строила глазки и всячески старалась замять неприятное происшествие. На руку ей было и то, что она обыкновенно спала с управляющим заведения, так что он всегда вставал на ее сторону, если жалобщики все же пытались искать справедливости. Она могла обвести вокруг пальца кого угодно. Сидни боялась, что, вернувшись к той же работе, она может вновь вспомнить те дни и опять возьмется за старое. Но ничего такого не произошло. Работать честно и усердно оказалось на удивление приятно. И вспоминалось ей, пожалуй, лучшее время в ее жизни, когда она работала в салоне красоты в Бойсе. Ей вспоминалось, как гудели у нее ноги, как сводило руки и как срезанные волосы забивались под одежду и кололись, вызывая зуд. Все это ей нравилось.

А теперь Клер заявляет, что больше не нуждается в ее помощи. Сидни осталась стоять на месте, а Клер продолжала работу. И что ей делать? Она сойдет с ума, если будет сидеть без дела и лишь время от времени помогать Клер на выезде. Та не позволяла ей даже хлопотать по хозяйству.

— Может, тебе чем-нибудь помочь?

— Да я уже почти все сделала. Я привыкла.

Ни слова не говоря, Сидни взяла конверт с деньгами и через черный ход вышла во двор к своему «субару». Она прислонилась к машине и пересчитала деньги. Клер не поскупилась. Можно было куда-нибудь съездить и на что-нибудь потратить эти деньги. Наверное, Клер этого от нее и ожидала. Заправить машину. Повидаться к кем-нибудь.

Но у нее не было номеров, и ее могли остановить. И потом, ей решительно никого не хотелось видеть.

Сидни сложила конверт пополам и сунула в задний карман шортов. Возвращаться в дом и смотреть, как Клер работает, ей не хотелось, и она медленно пошла по дорожке, поддавая ногами гравий, который, наверное, Клер потом будет тщательно разравнивать граблями, чтобы привести все в первоначальный вид.

Она обошла дом и взглянула на участок Тайлера. Его джип стоял у обочины. Повинуясь какому-то порыву, Сидни пересекла двор и поднялась на его крыльцо. Она постучала в дверь и стала ждать. Никто не открывал, и она глубже засунула руки в карманы. Может, он уснул? Тогда придется возвращаться обратно домой.

Но тут она услышала шаги и улыбнулась, вытащила руки из карманов. Тайлер открыл дверь. Он был в заляпанных краской джинсах и футболке, и вид у него был слегка взъерошенный и какой-то растерянный, как будто он постоянно недоумевал, куда подевалось время.

— Привет, — произнесла она после того, как он несколько секунд в замешательстве смотрел на нее. — Я Сидни Уэверли, ваша соседка.

Он наконец улыбнулся.

— Ах да. Я вспомнил.

— Я решила зайти поздороваться.

Он заглянул сначала куда-то ей за спину, потом покосился в сторону, а под конец высунулся за дверь и посмотрел на дом Уэверли. Сидни поняла, кого он ищет, и удивилась, каким образом ее сестрице удалось так охмурить этого бедолагу. Может, у него слабость к маньячкам, помешанным на порядке?

— Я без Клер.

На его лице отразилось разочарование.

— Прошу прощения, — сказал он, отступая в сторону. — Проходите, пожалуйста.

В детстве ей несколько раз доводилось бывать в этом доме, когда еще жива была старая миссис Сандерсон. С тех пор тут многое переменилось. Стало светлее, да и пахло теперь куда как лучше: старая миссис Сандерсон была страстной кошатницей. В гостиной появился симпатичный красный диван и несколько уютных кресел, однако все они были расположены в странных местах, как будто их бросили стоять там, куда при переезде поставили грузчики. К стенам были прислонены картины, которые требовалось обрамить, повсюду громоздились картонные коробки.

— Я не знала, что вы только что переехали.

Он взъерошил волосы.

— Я переехал с месяц назад. Все никак не могу разобрать вещи. Сколько сейчас времени? Пошел на кухню, взялся за кисти и позабыл обо всем на свете.

— Самое начало шестого. И в какой цвет вы красите кухню?

Он со смехом покачал головой.

— Нет-нет. Это не те кисти. Я рисовал. На кухне у меня мольберт.

— А-а, так вы художник.

— Я преподаю изобразительное искусство в Орионовском колледже. — Тайлер переложил стопку газет со стула на пол. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Давно вы в Бэскоме? — спросила она, устраиваясь на стуле.

— Около года.

Он огляделся в поисках еще одного места, куда можно было бы присесть, снова провел рукой по волосам, убирая их со лба.

— Знаете что? Я могла бы вас подстричь, если хотите.

Он снова взглянул на нее с досадой.

— Я все время забываю подстричься. А что, вы правда могли бы?

— Перед вами дипломированный парикмахер.

— Понятно. Было бы здорово. Спасибо. — Он переставил коробку с дивана на пол и сел. — Я рад, что вы зашли. Я ведь пока толком никого здесь не знаю. Ну, разве что миссис Крановски, которая по полдня гоняется по округе за своим псом.

— Миссис Крановски я помню. Ей же небось уже лет сто?

— Для своего возраста она на удивление проворна.

Сидни засмеялась и мысленно похвалила себя за хорошую идею.

— Завтра же приду к вам с ножницами и всем, что нужно для стрижки. Не возражаете, если я прихвачу с собой дочку?

— Ну что вы.

Сидни изучающе поглядела на него.

— Значит, вам нравится моя сестра.

Это замечание застало Тайлера врасплох, но, похоже, ему и в голову не пришло уклониться от ответа.

— Вы из тех, кто говорит без обиняков, да? Я почти не знаю вашу сестру. Но я... да, она мне нравится. Она меня... завораживает.

Он наклонился вперед, упершись локтями в колени, и улыбнулся, открыто и восхищенно. Улыбка была настолько заразительной, что Сидни улыбнулась в ответ.

— Я даже видел ее во сне. Со мной никогда раньше не случалось ничего подобного. У нее были короткие волосы и такой ободок на голове... — Он запнулся и откинулся назад. — Пожалуй, лучше мне умолкнуть, пока вы не сочли меня совсем ненормальным.

Он вовсе не казался ей ненормальным. Он казался славным, таким славным, что Сидни даже чуть-чуть позавидовала сестре.

— Вот и моей дочери она тоже нравится.

— Судя по всему, вы от этого не в восторге.

— Нет, я не совсем так выразилась, — вздохнула Сидни. — Просто я этого не ожидала. В детстве мы с Клер вечно ссорились. Думаю, мы обе вздохнули с облегчением, когда я уехала из города. Она не очень меня любила. Я не думала, что она полюбит Бэй.

— И долго вы были в отъезде?

— Десять лет. Не думала, что я когда-нибудь вернусь. — Она тряхнула головой, как будто отгоняла какие-то мысли. — Ничего, если я буду заходить время от времени? Вам нравится моя сестра, а не я, так что я не настаиваю. Просто мне необходимо иногда вырываться из этого дома. Может, закажем пиццу? Я угощаю.

— Неплохая мысль. По-моему, сегодня я еще ничего не ел. — Тайлер задумчиво поглядел на нее. — Можете заходить в любое время, но только десять лет — немалый срок. Неужели вам не хочется повидать никого из старых друзей?

Старые друзья. Она чуть не рассмеялась. Двуличные бесхребетные предатели. Нет уж, спасибо.

— Нет. Я же говорила, что не собиралась возвращаться.

— Сожженные мосты? — проницательно спросил Тайлер.

А он, оказывается, был не настолько рассеян, как могло показаться по его образу жизни.

— Что-то в этом роде.

Глава 4

А в это время на другом конце города Эмма Кларк, собиравшаяся на благотворительный бал, даже не подозревала, что ее мир готов полететь в тартарары. Напротив, она с нетерпением ждала этого вечера, в очередной раз предвкушая всеобщее восхищение.

В семействе Кларк все женщины обожали быть в центре внимания. В особенности мужского. И без труда его получали, учитывая, что об их искушенности в любви ходили легенды. И замуж они всегда выходили удачно.

Муж Эммы Кларк, Хантер-Джон Мэттисон, был самой завидной партией в городе, и все это знали. Он был общителен, красив, атлетически сложен и к тому же являлся наследником семейной империи по производству сборных домов. Мать Эммы, будучи женщиной прозорливой, решила, что ее дочь станет женой Хантера-Джона, едва они оба вышли из младенческого возраста. Их семьи вращались в одних и тех же кругах, так что внедрить эту мысль в сознание окружающих и свести детей было несложно. Однажды летом, когда Эмме и Хантеру-Джону было по десять лет, их семьи даже провели вместе месяц на Кейп-Мее, и мать Эммы не упускала возможности при каждом удобном случае обратить внимание присутствующих на то, как мило они смотрятся вдвоем.

Единственная загвоздка заключалась в том, что, вопреки всем ухищрениям ее матери, несмотря на ее красоту и положение в обществе, несмотря на то, что она с пятнадцати лет ублажала парней под трибунами стадиона и что ни один мужчина в здравом уме не отказался бы от нее, все старшие классы Хантер-Джон был безнадежно влюблен в Сидни Уэверли.

О, он понимал, что не должен с ней связываться. Люди их круга не общались с Уэверли. Но все его друзья были в курсе, что он без ума от Сидни, такими глазами он смотрел на нее и такой подростковый трагизм порой сквозил в его действиях, так ясно давал он понять всем окружающим, что жизнь его без любви не имеет смысла.

Когда ему исполнилось шестнадцать, он один-единственный раз взбрыкнул и в конце концов пригласил Сидни на свидание. Ко всеобщему изумлению, его родители не стали возражать. «Пускай парень перебесится, — сказал тогда его отец. — Она хорошенькая и не такая чудная, как все прочие Уэверли, так что никакого вреда не будет. Мой сын знает, чего от него ждут, когда он закончит школу. Я тоже немало покуролесил, пока не понял, что пора остепениться».

Хуже этого дня в жизни Эммы был только один.

В последующие два года приятелям Хантера-Джона ничего не оставалось, кроме как терпеть общество Сидни Уэверли, поскольку они с Хантером-Джоном были неразлучны. Мать учила Эмму держать рот на замке, а врагов на коротком поводке, поэтому Эмма скрепя сердце подружилась с Сидни и нередко приглашала ее в гости с ночевкой. В доме у Кларков было множество свободных комнат, однако Эмма неизменно укладывала Сидни спать на полу в своей спальне. Та не протестовала, потому что терпеть не могла дом Уэверли и рада была сбежать куда угодно, но в большинстве случаев Эмма в конце концов сама перебиралась на пол к Сидни; там они готовили уроки или просто болтали. Сидни, конечно, была Уэверли, но она была неглупа и с ней было весело, а уж прически она умела делать как никто другой. Эмма до сих пор помнила, как однажды позволила Сидни уложить ей волосы и потом в тот день все у нее складывалось как нельзя более удачно, словно по волшебству. Хантер-Джон даже сделал ей комплимент. Самой Эмме потом так и не удалось воспроизвести ту укладку. Это было время, когда Сидни даже нравилась Эмме.

А потом, лежа на матрасе на полу однажды ночью, Сидни призналась, что они с Хантером-Джоном собираются заняться ЭТИМ в первый раз. Эмма тогда едва не разрыдалась. Это было уже слишком. Она несколько лет мирилась с тем, что парень, который должен был принадлежать ей, любит другую. Потом она была вынуждена подружиться с девицей, которая отбила его у нее. А теперь Сидни будет с ним спать? Уж в чем, в чем, а в этом деле Эмма могла дать фору кому угодно, но Сидни все равно ее опередила. Она держалась изо всех сил, пока Сидни не заснула, и только тогда бросилась к матери.

Ей вспомнилось, как мать обняла ее и погладила по голове. Ариэль возлежала в постели на белых шелковых простынях. Ее спальню всегда наполнял аромат свечей, а хрустальная люстра заливала все вокруг искристым светом. Ее мать олицетворяла собой все то, чем мечтала стать сама Эмма: ожившую, ставшую явью фантазию.

— Ну-ну, Эмма, — снисходительно обронила Ариэль, — ты занимаешься этим, и занимаешься уже больше года. У нас в семье все женщины хороши в постели. Как ты думаешь, почему мы так удачно выходим замуж? Не расстраивайся. Да, сейчас он с ней. Зато всю оставшуюся жизнь он будет с тобой. Это всего лишь дело времени. Ты всегда будешь лучшей, и даже неплохо, когда мужчине есть с чем сравнивать. Но это не значит, что ты не можешь пустить небольшую дезинформацию. Как ни трудно в это поверить, многие женщины страшатся первого раза.

Это рассмешило Эмму. В семействе Кларк ни одна женщина не боялась секса.

Мать коснулась ее лба прохладными мягкими губами и снова растянулась на постели со словами:

— А теперь иди. Скоро вернется отец.

На следующий же день Эмма рассказала Сидни массу страшилок о том, как это больно, и надавала ей уйму вредных советов. Она не стала выпытывать у Сидни подробности после того, как все произошло, но блаженное выражение на лице Хантера-Джона в их с Эммой первый раз лучше всяких слов поведало ей все, что она хотела знать.

Сидни уехала из города после того, как Хантер-Джон порвал с ней на выпускном. Ее буквально уничтожило открытие, что их школьный роман был просто развлечением, что им с Хантером-Джоном никогда не быть вместе, что их общие друзья не смогут дружить с ней после школы. Им предстояло влиться в высшее общество Бэскома и делать то, чего хотели от них родители, поддерживать фамильную честь. А Сидни была всего лишь Уэверли. Ее переполняли боль и гнев. Никто не понимал, что она не знала правил игры. Она любила Хантера-Джона и воображала, что у них это навсегда.

Эмма пожалела бы ее, если бы не было очевидно, что Хантер-Джон страдает ничуть не меньше. Тем летом ей пришлось приложить массу усилий, чтобы затащить его в постель. Даже после того, как они переспали и Хантер-Джон был вне себя от восторга, он не перестал твердить об отъезде в колледж, а иной раз даже заявлял, что Сидни была права, когда решила уехать. Его ничто не держало в этом городе.

И Эмма поступила единственно возможным, как ей тогда казалось, образом.

Она без ведома Хантера-Джона прекратила принимать таблетки и забеременела.

Хантер-Джон остался дома и женился на ней. Он никогда не сожалел об этом вслух, и несколько лет спустя они даже решили — на этот раз совместно — обзавестись еще одним ребенком. Хантер-Джон работал на своего отца, а потом, когда тот отошел от дел, взял бразды правления семейным бизнесом в свои руки. Когда его родители перебрались во Флориду, Эмма с Хантером-Джоном переехали в фамильный особняк Мэттисонов. С виду жизнь их казалась безоблачной, но Эмма до сих пор не могла понять, кому принадлежит сердце Хантера-Джона, и это терзало ее.

Что, собственно, и возвращает нас к самому худшему дню в жизни Эммы Кларк.

В тот пятничный вечер Эмма все еще не подозревала, что стоит на пороге грандиозных перемен, хотя все признаки были налицо. Ее волосы не желали завиваться. Потом на подбородке у нее выскочил прыщ. Потом на белом платье, которое она планировала надеть на «черно-белый» благотворительный бал, обнаружилось непонятно откуда взявшееся пятно и Эмме пришлось удовольствоваться черным платьем. Оно было умопомрачительно роскошное, как и все ее туалеты, но хотела-то она появиться на балу не в нем и потому чувствовала себя не в своей тарелке.

Когда они с Хантером-Джоном подъехали, с виду все было прекрасно. Просто идеально. Благотворительные балы традиционно давали в Харольд-мэноре, особняке эпохи Гражданской войны, который входил в список национальных исторических достопримечательностей и в котором всегда проводились светские рауты. Эмма и сосчитать не могла, сколько раз она там бывала. Это было изумительное, совершенно сказочное место, точно затерявшееся вне времени. Сорочки мужчин были так накрахмалены, что стояли колом, а дамы обменивались нежнейшими, точно пирожные, рукопожатиями. На подобных мероприятиях женщины семьи Кларк чувствовали себя в своей стихии, и Эмма мгновенно очутилась в центре внимания — как, впрочем, и всегда. Но сегодня что-то было не так, как будто люди говорили о ней, старались оказаться к ней поближе, но не ради ее прекрасных глаз.

Хантер-Джон ничего не замечал, но вообще-то он никогда ничего не замечал, и Эмма принялась искать глазами мать. Мама скажет ей, что она красавица и что все в порядке. Хантер-Джон поцеловал жену в щеку и направился прямиком к бару, где уже теснились его приятели. На подобных мероприятиях мужчины, словно клубки пыли, сбивались в уголках, подальше от шелеста юбок и оживленного щебета дам.

В поисках матери Эмма неожиданно наткнулась на Элизу Бофорт. В школе они были лучшими подругами. «Дружи с Бофортами, — поучала Эмму мать, — и всегда будешь знать, что говорят о тебе люди».

— О боже, я просто не могла дождаться, когда же ты приедешь, — приветствовала ее Элиза. Помада с одного края губ у нее стерлась, поскольку она слишком часто прикрывала рот ладонью. — Я хочу знать все подробности о том, как ты об этом услышала.

Эмма озадаченно улыбнулась.

— О чем услышала? — спросила она, глядя поверх плеча Элизы.

— Как, ты ничего не знаешь?

— А что я должна знать?

— Сидни Уэверли вернулась в город.

Элиза почти прошипела эти слова, точно они были бранными.

Глаза Эммы впились в Элизу, но на лице ее не дрогнул ни один мускул. Так вот почему все вели себя так странно? Потому что Сидни вернулась и им не терпелось увидеть, как отреагировала на это Эмма? Это обеспокоило ее — по многим причинам, главной из которых было то, что люди полагали, будто она должна как-то отреагировать, будто это вызовет у нее тревогу.

— Она приехала в среду и живет у сестры, — продолжала между тем Элиза. — Сегодня она даже помогала Клер на банкете в Хикори. Ты что, в самом деле ничего не знала?

— Нет. Ну, вернулась и вернулась. И что?

Элиза вскинула брови.

— Не думала, что ты так спокойно это воспримешь.

— Она никогда ничего для нас не значила. И мы с Хантером-Джоном очень счастливы. У меня нет причин беспокоиться. Мне нужно найти мать. Пообедаем на следующей неделе? Ну, целую.

Она наконец обнаружила мать — та сидела за столиком, потягивая шампанское, и оживленно разговаривала со знакомыми, которые подходили поприветствовать ее. Царственная и элегантная, Ариэль выглядела лет на десять младше своего истинного возраста. Как и у Эммы, у нее были светлые волосы и роскошная грудь. Она ездила на машине с откидным верхом, носила бриллианты с джинсами и не пропускала ни одной встречи с одноклассниками. Южанка до мозга костей, она, казалось, плакала не слезами, а водой прямо из Миссисипи, и ее всегда окружал еле уловимый аромат тополя и персиков.

Ариэль вскинула глаза, и Эмма мгновенно поняла, что мать все знает. И не просто знает, а очень этому не рада. Нет, нет, нет, взмолилась про себя Эмма. Ничего страшного не произошло. Не раздувай из мухи слона, мама. Ариэль поднялась и, оставив отца Эммы одного, улыбнулась дразнящей улыбкой, призванной заставить его с нетерпением дожидаться ее возвращения.

— Выйдем на террасу, — сказала она, крепко взяв дочь под локоть и решительно увлекая ее на улицу.

Проходя мимо небольших групп людей, вышедших покурить, они улыбались; улыбки сигнализировали, что все в порядке.

— Ты, без сомнения, уже слышала о Сидни Уэверли, — произнесла Ариэль, едва они уединились в уголке. — Не волнуйся. Все будет хорошо.

— Я не волнуюсь, мама.

Ариэль и бровью не повела.

— Вот чего я от тебя хочу. Во-первых, ублажай Хантера-Джона изо всех сил. Во-вторых, привлекай к себе больше внимания. В следующие выходные я дам в вашем доме прием в твою честь. Пригласи всех своих близких друзей. Пусть все видят, какая ты красавица. Пускай Хантер-Джон увидит, как тебе все завидуют. В понедельник мы с тобой отправимся по магазинам, и я куплю тебе новое платье. Ты бесподобна в красном, и Хантер-Джон любит, когда ты надеваешь красное. Кстати, почему ты в черном? Белое тебе куда больше идет.

— Мама, возвращение Сидни меня не беспокоит.

Ариэль обеими руками взяла дочь за подбородок.

— И совершенно напрасно, золотко. Первая любовь не забывается. Но если ты будешь постоянно напоминать мужу, почему он выбрал тебя, то никаких трудностей не возникнет.


Потом, поздно вечером, Эмма изнемогала от желания поскорее очутиться в постели с Хантером-Джоном. Она пыталась убедить себя, что эта горячность не имеет никакого отношения к возвращению Сидни. Когда они вернулись домой, она заглянула к мальчикам, которые мирно спали в своих комнатах, и рассеянно пожелала спокойной ночи няне. Раздеваться она начала, едва переступив порог спальни, и вскоре уже стояла посреди комнаты в одних туфлях на каблуках и жемчужном ожерелье, которое Хантер-Джон подарил ей в прошлом году на ее двадцать седьмой день рождения.

Хантер-Джон появился несколько минут спустя с сэндвичем и бутылкой пива. От бальной еды, как он ее называл, у него всегда только разыгрывался аппетит. Эта история повторялась всякий раз, когда они возвращались домой с приема, и, хотя Эмма не слишком одобряла эту его привычку, ссориться из-за такого пустяка не стоило. В конце концов, он приходил с едой к ней в постель, а не поглощал ее в одиночку на кухне.

Обнаружив жену обнаженной, он, похоже, не удивился. Когда же это успело стать предсказуемым, а не желанным? Впрочем, Хантер-Джон улыбнулся, когда она неторопливо приблизилась и забрала у него пиво и тарелку с сэндвичем. Эмма поставила их на столике у двери и за лацканы смокинга повлекла мужа к постели.

Хантер-Джон засмеялся и позволил ей толкнуть его на кровать.

— И чему я этим обязан? — поинтересовался он, когда она потянула вниз язычок его молнии.

Она оседлала его, молча глядя ему в глаза, и немного замешкалась, не нарочно, вовсе не намереваясь распалить его. Однако он знал, на какие ухищрения она способна, и решил, что она медлит намеренно, чтобы доставить ему удовольствие, и эта мысль возбудила его. Его руки попытались совладать с ее бедрами, и он задвигался под ней, однако она оставалась неподвижной.

Эмма обожала секс и знала, что у нее талант, что в постели ей нет равных. Но вдруг ее мать права? Вдруг это все, что у нее есть? Не будь у нее этого дара, был бы Хантер-Джон сейчас здесь? Нужно ли ей волноваться, что Сидни вернулась?

— Хантер-Джон! — прошептала она, склоняясь, чтобы поцеловать его. — Ты меня любишь?

Его смех перешел в стон, так сильно его возбудило то, что он считал предварительной игрой.

— Ладно, признавайся: что натворила?

— Что?

— Купила что-нибудь? — спросил он снисходительно. — Что-нибудь дорогое? Вот из-за чего весь этот спектакль?

Он решил, что ей что-то от него нужно. Впрочем, откровенно говоря, так оно и было. Всегда. Она всегда добивалась от него того, что ей было нужно, таким способом. Всего, кроме одной вещи. От нее не ускользнуло, что Хантер-Джон оставил ее вопрос без ответа. Он не сказал, что любит ее.

Однако в прошлом он любил Сидни, а это значило, что следовало сделать так, как велела ей мать. Бороться за то, что у нее есть.

— Я хочу купить себе красное платье, — призналась она, чувствуя себя птицей, угодившей в терновый куст, колючую боль, страх, гнев. — Красивое красное платье.

— Мне не терпится увидеть тебя в нем.

— Увидишь. А потом увидишь меня без него.

— Вот это мне нравится.


В понедельник днем Клер у себя за столом в кладовой положила трубку телефона, но из руки ее так и не выпустила.

Когда чувствуешь, что что-то не так, но не можешь понять, что именно, самый воздух вокруг тебя изменяется. Клер ощущала это. Пластик телефона был слишком теплым на ощупь. Стены слегка запотели. А если бы она вышла в сад, то увидела бы, что утреннее сияние расцветает в самый разгар дня.

— Клер?

На пороге стояла Сидни.

— А, привет, — сказала Клер. — Когда ты вернулась?

Сидни с Бэй опять ходили в гости к Тайлеру, уже четвертый день кряду.

— Несколько минут назад. Что случилось?

— Не знаю. — Клер сняла ладонь с трубки. — Я только что получила заказ на организацию приема в доме мистера и миссис Мэттисон в эти выходные.

Сидни скрестила руки на груди, потом опустила их. Она немного поколебалась, но все же спросила:

— Это те Мэттисоны, которые живут в большом доме тюдоровского стиля на Уиллоу-Спрингс-роуд?

— Они самые.

— Времени на подготовку почти не осталось, — осторожно заметила Сидни.

— Да. И она пообещала двойную цену за срочность, но только если у меня будет достаточно подручных.

— Мне всегда нравилась миссис Мэттисон, — сказала Сидни, и в ее словах вдруг проскочило что-то необычное, какая-то искорка; похоже, в ее душе наклевывалось нечто похожее на надежду. — Ты взяла этот заказ? Я бы тебе помогла.

— Ты уверена? — спросила Клер; ей все еще было как-то не по себе.

У Сидни был роман с Хантером-Джоном, и с Эммой они тоже когда-то дружили. Если бы она хотела увидеться с ними, то уже давным-давно сделала бы это, вместо того чтобы безвылазно сидеть дома или торчать у Тайлера.

— Ну конечно.

Клер пожала плечами. Наверное, она слишком все усложняет.

— Тогда ладно. Спасибо.

Сидни улыбнулась и круто развернулась.

— Не за что.

Клер двинулась следом за ней на кухню. В облике Сидни кое-что до сих пор осталось неизменным, например ее светло-каштановые волосы, которые вились легкой волной, напоминавшей завитки карамельной глазури на торте. И ее изумительная смугловатая кожа. И веснушки на носу. Она похудела, но фигура у нее все равно осталась великолепная. Рядом с миниатюрной сестрой Клер, которая была на полголовы выше, всегда чувствовала себя тяжеловесной и нескладной.

Это были знакомые черты.

Все остальное в Сидни было загадкой. Она жила в Бэскоме уже почти неделю, и Клер до сих пор пыталась ее раскусить. Матерью она была отличной, этого у нее не отнимешь. Ни Лорелея, которая вообще была дочерям неважным примером, ни бабушка, пытавшаяся заменить внучкам мать, и в подметки ей не годились. Любящая и заботливая, она в любую минуту знала, где находится Бэй, но в то же время не вторгалась в личное пространство девочки, не мешала ей мечтать и играть. Видеть, какая замечательная мать получилась из ее младшей сестренки, было очень трогательно. И где только она этому научилась?

И где побывала? Нервы у Сидни явно были натянуты до предела, а ведь она никогда не была дерганой. Не далее как прошлой ночью Клер не спалось и она вышла в сад, а потом очутилась перед запертой дверью, потому что Сидни по нескольку раз за ночь вставала, чтобы убедиться, все ли входные двери надежно заперты. От кого она убегала? Спрашивать об этом у нее самой толку не было, Сидни лишь меняла тему, если речь заходила о том, как прошли эти десять лет. Она уехала из Бэскома и отправилась в Нью-Йорк, вот и все, что знала Клер. О том, что произошло после этого, оставалось только догадываться. И Бэй тоже хранила их с матерью тайны. По ее словам, она появилась на свет в междугородном автобусе и они с Сидни никогда нигде не жили. Нет, не так. Они жили много где.

Сидни подошла к кастрюле, булькавшей на плите.

— Ой, совсем забыла. Я хотела предупредить тебя, что пригласила к обеду Тайлера, — сказала она, принюхиваясь к запаху куриного супа с ромашкой.

— Что?! — ахнула Клер.

— Я пригласила к обеду Тайлера. Ты не против?

Клер ничего не ответила и, не глядя сестре в глаза, двинулась к хлебнице. Она вытащила оттуда буханку белого хлеба и начала нарезать его ломтями для сэндвичей.

— Да брось, Клер, — со смехом принялась уговаривать сестру Сидни. — Пожалей бедолагу. Он так отощал, что весь светится. У него по всему дому развешаны записки с напоминаниями о том, что нужно поесть. Он говорит, что все равно забывает. Вчера он показал мне кое-какие свои работы. Они гениальны! Но, честное слово, если он задаст мне еще один вопрос о тебе, я не выдержу. Тайлер очень славный. Если он тебе не нужен, так ему и скажи, чтобы он понял, что ему ничего не светит, и я тоже смогла попытать удачу.

Клер мгновенно вскинула глаза.

— Так вот почему ты так туда зачастила? Тебе нравится Тайлер?

— Нет. Но почему он не нравится тебе?

От необходимости отвечать Клер избавил стук в дверь.

— Это к тебе, — сказала Сидни.

— Это ты его пригласила.

Сидни улыбнулась и пошла открывать. Клер отложила хлебный нож и прислушалась, силясь разобрать слова Тайлера.

— Спасибо за приглашение, — донеслось до нее. — Чудесный дом.

— Хочешь маленькую экскурсию? — спросила Сидни, и Клер забеспокоилась.

Ей не хотелось, чтобы Сидни показывала Тайлеру ее дом. Не хватало только, чтобы он выведал ее секреты.

— Конечно.

Клер прикрыла глаза. Думай, думай, думай. Что заставит Тайлера забыть о ней, погасит его интерес? Какое блюдо отвлечет его внимание на что-нибудь другое? Времени приготовить что-то специально для него уже не оставалось.

Только его ей не хватало. Она и к появлению Сидни с Бэй привыкала с трудом, пытаясь найти для них место в ее упорядоченной жизни. И это зная, что они все равно когда-нибудь уедут. Сидни ненавидела и этот дом, и этот город. Даже сейчас она старалась оградить Бэй от ненужных странностей, ничего не объясняла девочке ни про сад, ни про яблоню, не говорила, что значит быть Уэверли в Бэскоме. Всего одно замечание, одно пренебрежительное слово — и Сидни снова исчезнет словно дым.

А вот не пускать в свою жизнь Тайлера она вполне может. Придется отваживать его любыми способами. Резко, даже грубо, если понадобится. В жизни Клер для него просто нет места. Там и так уже слишком много народу.

Бэй вбежала в кухню перед Сидни и Тайлером. Она обняла тетку, как будто обнять человека без особых на то причин было самым естественным делом в мире, и Клер на миг крепко прижала ее к себе. Девочка вывернулась и побежала за стол.

В кухню вошла Сидни, следом за ней появился Тайлер. Клер сразу заметила, что он подстригся. Короткие волосы шли ему, придавали более сосредоточенный вид. А это, решила она, когда его взгляд остановился на ней, было крайне скверно. Нельзя потерять то, чего не имеешь, подумала она и отвернулась.

— Здорово, наверное, было расти в таком доме, — заметил Тайлер.

— Да, это было занятно, — отозвалась Сидни. — На лестнице есть одна скрипучая ступенька, четвертая снизу. Когда мы были маленькими, каждый раз, как на нее кто-нибудь наступал, из щелки в верхней ступеньке выглядывала мышка, чтобы посмотреть, что это за шум.

Клер с изумлением взглянула на сестру.

— Ты об этом знала?

— Во мне, конечно, не много от Уэверли, но я тоже выросла в этом доме. — Сидни стащила кусок хлеба из-под руки Клер, которая делала сэндвичи и складывала их на тарелку. — Клер научилась готовить все эти безумные блюда у нашей бабки.

— Никакое это не безумное блюдо. Это суп и сэндвичи с джемом и арахисовым маслом.

Сидни подмигнула Тайлеру.

— Сэндвичи с имбирным джемом и миндальным маслом.

По коже Клер неожиданно пробежал мороз. У Сидни все это выходило так легко, что Клер раньше даже ненавидела ее за это. Посмотрите только, как непринужденно она болтала с Тайлером, как будто завязать отношения, несмотря на то что они так легко рушатся, было для нее плевым делом.

— Вы в детстве дружили? — спросил Тайлер.

— Нет, — ответила Сидни, опередив Клер.

Клер разлила суп в три глубокие тарелки и поставила их на столе рядом с блюдом с сэндвичами.

— Угощайтесь, — сказала она и вышла в сад.

Тайлер, Сидни и Бэй проводили ее глазами. Сорок пять минут спустя Клер закончила копать яму у забора и принялась собирать яблоки, которые нападали с яблони. Было душно, воздух казался густым, как сироп из сорго, и в нем уже чувствовалось липкое дыхание надвигающегося лета.

— Хватит, — повторяла она как заведенная, а яблоня осыпала ее яблоками, пытаясь вывести из себя. — Чем больше ты набросаешь, тем больше я закопаю. А ты ведь знаешь, что у тебя уйдет неделя, чтобы вырастить новые.

На голову ей приземлилось небольшое яблоко. Она вскинула глаза на ветви; они слегка подрагивали, хотя ветра не было.

— Так вот в чем ваш секрет?

Она обернулась и увидела под деревом Тайлера. И давно он тут стоит? Она даже не слышала, как он подошел. Яблоня ее отвлекала. Чертова коряга.

— Мой секрет? — настороженно переспросила она.

— Ваш секрет в этом саду. Вы разговариваете с растениями.

— А-а. Да, так и есть.

Она отвернулась и подобрала с земли еще несколько яблок.

— Обед был роскошный.

— Рада, что вам понравилось.

Он не двигался с места.

— Я немного занята, — заметила она.

— Сидни предупреждала, что вы так скажете. И велела мне все равно выйти.

— Я понимаю, ее самоуверенность привлекает, но мне кажется, что сейчас ей просто нужны друзья, — к собственному изумлению, произнесла Клер.

Она вовсе не собиралась этого говорить. Создавалось впечатление, что ей не все равно. Конечно, ей хотелось, чтобы Тайлер переключился на что-то иное. Но не на Сидни. Клер закрыла глаза. А она-то думала, что времена детской ревности безвозвратно миновали.

— А вы? Вам нужен друг?

Она подняла на него глаза. Казалось, он чувствовал себя совершенно непринужденно, стоя под яблоней в своих свободных джинсах и рубахе навыпуск. На миг ее охватило желание подойти к нему, очутиться в его объятиях, окунуться в ощущение спокойствия. Что это на нее нашло?

— Мне не нужны друзья.

— Вам нужно нечто большее?

Клер не слишком разбиралась в мужчинах, но поняла, что он имел в виду. Она знала, что значат те крошечные фиолетовые вспышки, которые можно различить только ночью, вокруг него.

— Я вполне довольна тем, что имею.

— И я тоже, Клер. Вы очень красивая, — бухнул он. — Ну вот, я сказал это. У меня больше не было сил сдерживаться.

Он не боялся, что ему сделают больно. Наоборот, он напрашивался на это. Кто-то из них должен был проявить благоразумие.

— Когда я сказала, что занята, я говорила серьезно.

— Когда я сказал, что вы очень красивая, я тоже говорил серьезно.

Она подошла к яме у забора и высыпала в нее яблоки.

— Я буду занята еще очень долго.

Когда она снова обернулась, Тайлер улыбался во весь рот.

— Ну а я нет.

Он двинулся прочь, и она с беспокойством проводила его взглядом. Что он пытался ей сказать? Это что, предупреждение?

«Я не пожалею времени, чтобы проникнуть в твою жизнь».

Глава 5

Особняк Мэттисонов остался в точности таким же, каким Сидни его помнила. Наверное, она даже сейчас могла бы найти дорогу в спальню Хантера-Джона хоть с закрытыми глазами. Когда они оставались в доме одни, она воображала, будто это их дом. Они лежали в постели, и она вслух мечтала об их будущем. Но когда на выпускном Хантер-Джон порвал с ней, он сказал: «Я думал, ты все понимаешь».

Тогда она ничего не понимала, зато поняла потом. Она поняла, что любила его и что он был единственным мужчиной, которого она любила так сильно, с такой надеждой. Она поняла, что все равно уехала бы из Бэскома, с ним или без него. Она поняла, что он не мог принять ее такой, какой она была. Это она понимала лучше всего, потому что сама не могла принять себя.

Когда Клер подъехала к входу для прислуги и они вошли в кухню, Сидни охватил полузабытый легкий трепет от того, что она очутилась там, где на самом деле ей быть не полагалось. Не нужно ей было сюда приезжать, но она не сдержалась. Пожалуй, это было чем-то сродни проверке на прочность, так она обшаривала дома своих хахалей, пока те были на работе, и опустошала их тайники, прежде чем скрыться из города. Здесь она тоже намеревалась кое-что украсть. Она собиралась насладиться воспоминаниями, которые больше ей не принадлежали. Но почему она все это затеяла? Да потому, что самая прекрасная пора ее юности, самые лучшие воспоминания о жизни в Бэскоме были связаны с тем временем, когда она встречалась с самым завидным женихом во всем городе. Ею все восхищались. Все ее принимали. Она нуждалась в этих воспоминаниях, нуждалась куда больше, чем Мэттисоны. Они-то небось и думать о ней давно забыли.

Навстречу им вышла экономка, представившаяся Джоанной. Ей было за сорок, а ее блестящие черные волосы были такими прямыми, что почти не колыхались, а это значило, что она не терпит оплошностей.

— Цветы уже доставили. Я получила распоряжение не расставлять их до вашего приезда, — сообщила Джоанна. — Вы пока разгружайтесь, а я буду на патио. Знаете, где это?

— Да, — с важным видом протянула Сидни, когда экономка исчезла за дверьми кладовой. — Миртл мне нравилась больше.

— Кто такая Миртл? — поинтересовалась Клер.

— Прежняя экономка.

— А-а, — только и произнесла Клер.

Когда все было перенесено из фургона в кухню, а то, что нужно, сложено в холодильник, Сидни повела сестру на патио. Миссис Мэттисон всегда гордилась своими классическими интерьерами, и Сидни очень удивилась, обнаружив в доме засилье розового цвета. Стены столовой были оклеены обоями оттенка дамасской розы, и обивка стульев вокруг длинного обеденного стола тоже была бледно-розового цвета. В гостиной, объединенной со столовой, мягкая мебель и ковры пестрели розовыми цветами.

Просторный дворик-патио располагался справа, за распахнутыми французскими дверями. С улицы веял теплый летний ветерок, доносивший запах роз и хлорки. Сестры вышли на патио, и Сидни увидела, что вокруг пруда расставлены круглые кованые столики и кресла, а в углу установлена замысловатая барная стойка. Вдоль стен тянулись длинные столы для угощения; именно там и стояла Джоанна, окруженная пустыми вазами и букетами цветов.

Клер направилась к Джоанне, но Сидни точно приросла к земле. Голова у нее шла кругом. Все было как во сне — эти белые скатерти на столах, края которых трепал ветер, эти фонари в пруду, от которых повсюду вокруг разбегались дрожащие тени, цветки герани среди кустов. В юности ей так хотелось всего этого — этого благополучия, этой райской жизни. Она вдруг отчетливо вспомнила ощущение, каково это — быть частью этой жизни, частью чего-то, знать, что ты принадлежишь к определенному кругу.

Пусть даже все это была лишь иллюзия.

Сидни скрестила руки на груди и принялась наблюдать за прислугой, которая расставляла на столах высокие стеклянные фонари со свечами внутри. Словно откуда-то издалека до нее донесся голос Клер: она давала Джоанне указания, как расставить на столах розы, фуксии и гладиолусы.

— Гладиолусы вот сюда, — говорила она, — к блюдам с тыквенными цветками, начиненными мускатным орехом, и курицей с фенхелем. Розы сюда, рядом с лепешками с розовыми лепестками.

Все это было так сложно, так замысловато, весь этот изощренный план, призванный внушить гостям чувства, которых они могли бы не испытать. Подобные затеи были совершенно не в духе миссис Мэттисон. Однако Клер провела большую часть вечера понедельника, по телефону обсуждая с ней меню. Сидни нашла предлог появиться на кухне и слышала, как Клер у себя в кладовой говорила что-то вроде: «Если вы хотите продемонстрировать любовь, тогда розы» и «Корица и мускатный орех символизируют благополучие».

Закончив давать Джоанне указания относительно расстановки несъедобных цветов, Клер двинулась обратно в дом, но остановилась, когда поняла, что Сидни осталась стоять на месте.

— Тебе нехорошо? — спросила она сестру.

Сидни обернулась на голос.

— Красиво тут, правда? — спросила она таким тоном, как будто это была ее заслуга, как будто вся эта красота принадлежала ей. Впрочем, так оно и было, пусть и недолго.

— Тут очень... — Клер на миг заколебалась, — продуманно. Идем, у нас еще много дел.

Несколько часов спустя, когда они были на кухне, Сидни сказала:

— Я поняла, что ты имела в виду, когда сказала, что здесь все очень продуманно. Зачем нужно раскладывать все на подносах по часовой стрелке? На обеде у любителей ботаники мы ничего такого не делали.

— Тамошних дам заботила только еда, а не то, что она значит.

— И что же все это значит? — полюбопытствовала Сидни.

— Что они хотят, чтобы все увидели, как они безумно влюблены друг в друга и баснословно богаты.

— Дурь какая, все и так давным-давно это знают. У мистера и миссис Мэттисон что, какие-то проблемы? Я помню их такими счастливыми.

— Я не интересуюсь мотивами. Я просто даю людям то, чего они хотят. Ты готова? — спросила Клер и с двумя подносами двинулась к выходу из кухни.

Сестры расставили закуски еще до прибытия гостей, но Джоанна только что сообщила, что нужно заменить опустевшие подносы полными.

Сидни было интересно, узнает ли она кого-нибудь из гостей. Она силилась разобрать голоса, а время от времени замирала и вытягивала шею, когда до нее доносился чей-то смех, пытаясь вспомнить, не слышала ли она его раньше. Интересно, Хантер-Джон тоже в числе приглашенных? И не все ли ей равно?

— Готова, готова, — заверила она сестру и взяла поднос.


Светские рауты всегда завораживали Эмму, как будто она была маленькой девочкой, игравшей в бал в своем придуманном мире. Ее мать всегда была такой же. «Что нам Уэверли с их магией, — говорила Ариэль маленькой Эмме, когда та восхищенными глазами смотрела, как мать перед очередным приемом примеряет одно платье за другим. — У нас есть кое-что получше. У нас есть фантазия».

Эмма стояла у стойки бара, потому что там сидел Хантер-Джон, оттуда как на ладони было видно всех собравшихся. Она любила приемы, но никогда еще не чувствовала себя так, как сегодня, когда все собравшиеся наперебой говорили ей комплименты или отпускали завистливые замечания. Это было восхитительно.

Ариэль подошла к дочери и поцеловала ее в щеку.

— Дорогая, ты выглядишь бесподобно. Этот оттенок красного изумительно тебе идет. Просто изумительно.

— Это была замечательная идея, мама. Спасибо тебе. Кто готовил угощение? Все в восторге от еды. Конечно, не в таком, как от моего платья, но все-таки.

Ариэль подмигнула и развернула Эмму лицом к двери, ведущей из патио в дом.

— А это, золотко, мой главный тебе подарок сегодня.

— Что ты имеешь в виду?

— Подожди немного. Увидишь.

Эмма ничего не поняла, но в предвкушении рассмеялась.

— Мама, что ты затеяла? Ты что-то мне купила?

— В каком-то смысле, — загадочно ответила Ариэль.

— Что это, мама? Расскажи мне, расскажи!

Пронзительные нотки в голосе жены заставили Хантера-Джона оторваться от разговора с одним из друзей.

— В чем дело, Эмма?

Та схватила мужа за руку и потянула его к себе.

— Мама купила мне какой-то подарок и не признается, что это.

— А вот и он.

Ариэль указала куда-то бокалом с шампанским, который держала в руке.

— Что там? — возбужденно спросила Эмма. — Где?

Ее взгляд упал на двух женщин с подносами, выходивших из дома. Это, очевидно, были официантки. Она уже готова была отвести глаза в сторону в поисках настоящего подарка, как вдруг поняла, что одна из женщин ей знакома.

— Это что, Клер Уэверли? Ты наняла ее обслуживать мой прием? — Тут до нее вдруг дошло, что задумала ее мать, и ее взгляд переметнулся на вторую женщину, рядом с Клер. — О господи.

— Это что, Сидни Уэверли? — спросил Хантер-Джон.

Он сбросил руку Эммы со своей руки и ушел, оставив ее стоять столбом. Взял и ушел, зашагал к Сидни, как будто бычок на веревочке.

— Что ты наделала, мама? — набросилась Эмма на мать.

Ариэль склонилась к ней и прошипела:

— Не стой как дура, а подойди к ней. Чтобы все на нее смотрели. Пусть все ее старые друзья смотрят на нее.

— У меня в голове не укладывается, что ты это устроила.

— Она вернулась, и ты должна взять ситуацию в свои руки. Покажи ей, что ей здесь не место, что у нее нет никаких шансов вернуть себе то, что у нее было. И продемонстрируй своему мужу, что ты лучше ее. Что ты всегда была лучше. Ты — королева бала, а она всего лишь обслуга. А теперь иди.

Эти несколько шагов показались Эмме самыми длинными в ее жизни. Хантер-Джон уже приблизился к Сидни и во все глаза смотрел, как она расставляет на столе полные подносы. Она не поднимала глаз. Притворялась, будто не знает, что он здесь? Робела? Она похудела и повзрослела, но лицо у нее все так же светилось изнутри, а волосы были искусно подстрижены. У нее всегда были самые роскошные волосы. Ей никогда не приходилось красить и завивать их, как это делала сама Эмма с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.

Эмма почти подошла к мужу, когда он наконец спросил севшим голосом:

— Это ты, Сидни?

И тут произошло несколько событий разом. Сидни молниеносно вскинула голову и впилась глазами в лицо Хантера-Джона. Элиза Бофорт, стоявшая у соседнего столика, круто обернулась. А Клер оторвалась от своего занятия и устремила на них пронзительный учительский взгляд своих темных глаз.

— Я всегда это говорила, Эмма, — произнесла Элиза, неторопливо приближаясь к ней. — Ты даешь самые лучшие приемы. Керри, поди сюда, — повысила она голос. — Ты должна это видеть.

Керри Хартман, одна из их компании в старших классах, вышла вперед.

— Сидни Уэверли, — нараспев произнесла она.

Керри была единственной девчонкой в школе, которая могла сравниться красотой с Сидни.

В глазах Сидни мелькнуло затравленное выражение. Эмму окатила горячая волна неловкости.

— Мы слышали, что ты вернулась в город, — сказала Элиза. — Ты довольно долго отсутствовала. Где ты была?

Сидни обтерла руки о фартук, заправила волосы за уши.

— Много где, — произнесла она; голос у нее чуть заметно дрожал.

— Ты была в Нью-Йорке? — спросил Хантер-Джон. — Ты всегда хотела уехать в Нью-Йорк.

— Я прожила там год. — Глаза у Сидни забегали. — А... а где твои родители?

— Они два года как переехали во Флориду. Теперь я веду дела.

— Значит, тут живешь ты?

— Тут живем мы.

Эмма взяла Хантера-Джона под руку и прильнула к нему грудью.

— Эмма? Вы с Хантером-Джоном... женаты? — произнесла Сидни, и ее потрясенный тон задел Эмму.

Как смеет эта девица быть удивлена тем, что Хантер-Джон выбрал ее, Эмму?

— Мы поженились в тот же год, как закончили школу. Сразу же после того, как ты уехала. Сидни, — нахмурилась она, — я вижу два пустых подноса.

Эмма пыталась убедить себя, что Сидни сама напросилась на это, что ее унижение — ее же собственных рук дело. Но от этого почему-то было не легче. Она не хотела причинять Сидни боль. Ведь Эмма победила. Разве не так? Но именно так поступила бы ее мать, именно так сказала бы. И сколько лет ей удавалось удерживать рядом с собой отца Эммы?

Хантер-Джон перевел взгляд с жены на Сидни и обратно.

— Я должен поговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал он и повел Эмму сквозь толпу гостей в дом.

Сидни проводила их глазами.

— В чем дело, милый? — спросила Эмма, когда Хантер-Джон привел ее в свой рабочий кабинет и закрыл дверь.

Все убранство этой комнаты было придумано Эммой: стены в кремово-шоколадных тонах, фотографии Хантера-Джона в моменты его спортивных побед в старших классах, цветы в кадках и огромный стол из орехового дерева, обитый кожей. Она подошла к столу и приняла соблазнительную позу. Этот стол она выбрала по причине того, что на нем было не жестко, если ей вдруг приходила в голову идея удивить его спонтанным сексом, когда он работал дома. Она решила, что за этим он позван ее и сейчас. Мама опять оказалась права. Хантер-Джон увидел Сидни и Эмму рядом и понял, что сделал правильный выбор.

Хантер-Джон остановился у двери, мрачнее тучи.

— Ты сделала это нарочно. Ты нарочно унизила Сидни.

Она почувствовала себя маленькой девочкой, которая получила на день рождения вожделенный подарок, но, развернув его, обнаружила в коробке простой камень.

— С каких это пор тебе не все равно?

— Мне не все равно, как это выглядит. Какого черта тебе вообще понадобилось притащить ее сюда, в наш дом?

— Тише, милый. Тише. Успокойся. Все в порядке. Я не имею к этому никакого отношения, клянусь тебе.

Она подошла к нему вплотную, потом подняла руки и погладила его по отворотам пиджака. Ее руки скользнули вниз, погладили его ширинку.

Он стиснул ее запястья.

— Эмма, в доме полно гостей.

— А я быстро.

— Нет, — впервые за десять лет сказал он и отстранился. — Не сейчас.


Клер было не по себе, а она терпеть не могла это чувство. Она не знала, как быть, и это ее нервировало. Старые друзья Сидни сгрудились вокруг нее, а Клер стояла столбом. Она не смогла решить, хочет ли сестра, чтобы она вмешалась, и побоялась, что Сидни разозлится, если Клер оторвет ее от друзей, с которыми она увиделась впервые за десять лет. Теперь, когда Клер шла следом за ней в кухню, лицо у Сидни было напряженным.

Как только за Клер закрылась входная дверь, Сидни бросила пустые подносы на стол и накинулась на сестру:

— Почему ты не сказала, что мистер и миссис Мэттисон — это Хантер-Джон и Эмма Кларк?

Клер собрала брошенные Сидни подносы и составила их стопкой поверх своих, потом отодвинула их в сторону.

— Мне и в голову не пришло, что ты думала по-другому. Кого ты ожидала увидеть?

— Я думала, что это родители Хантера-Джона! Откуда, скажи на милость, мне было знать, что Хантер-Джон с Эммой поженились?

— Но они же начали встречаться, когда ты его бросила, — сказала Клер, пытаясь говорить рассудительным тоном.

Сердце у нее ушло куда-то в пятки, в голове безостановочно крутилось: «Дело плохо. Что-то случилось. Дело плохо».

— Откуда мне было это знать? Меня здесь не было! — ответила Сидни. — И я его не бросала. Это он меня бросил. Почему, ты думаешь, я уехала?

Клер поколебалась.

— Я думала, ты уехала из-за меня. Потому, что я не подпускала тебя к бабушкиным рецептам. Потому, что из-за меня тебе не хотелось быть Уэверли.

— Мне не хотелось быть Уэверли не из-за тебя, а из-за всего города. — Сидни нетерпеливо тряхнула головой, как будто Клер ее обидела. — Но если тебе так будет легче, теперь я уезжаю из-за тебя.

— Подожди, Сидни, прошу тебя.

— Это все было специально подстроено! Неужели ты не понимаешь? Эмма Кларк подстроила все так, чтобы я выглядела как... как прислуга в глазах Хантера-Джона и моих бывших школьных подруг с их шикарными платьями и силиконовыми бюстами. Откуда она вообще узнала, что я вернулась? Зачем ты ей рассказала?

— Я ни о чем ей не рассказывала.

— Нет, рассказывала. Откуда еще она могла об этом узнать?

— Возможно, от Элизы Бофорт, — предположила Клер. — Ее бабушка была на обеде в Хикори.

Сидни какое-то время смотрела на Клер; в глазах у нее стояли слезы. На памяти Клер ее младшая сестра не плакала ни разу. Они обе были мужественными девочками. Когда мать бросила их, они, казалось, не слишком переживали; ни одна из них не пролила ни слезинки. Но только сейчас Клер задумалась, что же все это время творилось у Сидни в душе.

— Почему ты это допустила? Зачем позволила мне приехать сюда? Хочешь сказать, что ты ни о чем не догадалась, когда Эмма позвонила тебе и попросила организовать прием, призванный выставить напоказ то, о чем все и так знают? Безумную страсть и богатство! Она затеяла все это ради того, чтобы продемонстрировать их мне.

— Этот прием устроила не она, а ее мать. Я ни разу даже не разговаривала с Эммой. Может быть, это просто случайное совпадение, Сидни, и ничего такого не значит.

— Уж кто бы говорил! Для Уэверли каждая мелочь имеет значение! И вообще, как ты можешь их защищать! Неужели тебе приятно общаться с людьми, которые такого мнения о нас? Я же помню, когда мы были детьми, никто не хотел дружить с тобой, ни один мальчишка не хотел на тебя смотреть. Я думала, ты именно поэтому и ударилась во все это, — Сидни обвела рукой еду и цветы на столах, — потому что считала, что, кроме дома и бабушки, тебе ничего не нужно. А мне хотелось чего-то большего! Мне хотелось, чтобы у меня были друзья. Мне хотелось нормальной жизни! Когда Хантер-Джон меня бросил, я была просто раздавлена, а ты вообще ничего не заметила. Сегодня мне было очень больно, Клер. Для тебя что, это совсем ничего не значит?

Клер не знала, что ответить, и это, похоже, стало для Сидни последней каплей. Что-то прошипев сквозь зубы, она подошла к сумочке, которую оставила у двери, вытащила оттуда небольшой лист бумаги и двинулась к телефону на стене рядом с кладовой.

— Что ты делаешь? — спросила Клер.

Сидни демонстративно отвернулась от нее и набрала телефонный номер, который был записан на листке.

— Пожалуйста, Сидни. Не уезжай.

— Тайлер? — произнесла Сидни в трубку. — Это Сидни Уэверли. Я застряла в одном месте и не могу уехать. — Она немного помолчала. — Уиллоу-Спрингс-роуд, это на востоке. Дом тридцать два, большой особняк в тюдоровском стиле. Подъезжай к черному входу. Большое спасибо.

Сидни сдернула с себя фартук и швырнула его на пол, потом схватила сумочку и выскочила из кухни.

Клер беспомощно смотрела ей вслед. Желудок у нее сводило так сильно, что она испугалась, как бы ее не вырвало, так что ей даже пришлось согнуться и упереться ладонями в колени. Она не может потерять то, что осталось от ее семьи, после того как только-только обрела ее. Она не допустит, чтобы Сидни снова уехала из-за нее.

Последние десять лет были не единственным темным пятном в биографии Сидни. Клер поняла, что и в детские годы совершенно не знала свою сестру. Она и не догадывалась, что Сидни считала Хантера-Джона своей единственной любовью. Она понятия не имела, что эта история так больно ее ранила. Зато люди, собравшиеся на патио, были прекрасно об этом осведомлены. И они сделали все это нарочно. Клер с самого начала чуяла неладное. Сидни была права. Каждая вещь что-то значит, а Клер не обратила внимания на все предостерегающие знаки.

Она сделала глубокий вдох и распрямилась. Она все исправит.

Она подошла к телефону и нажала кнопку набора последнего номера.

Довольно долго никто не отвечал, потом в трубке послышатся слегка запыхавшийся голос Тайлера.

— Слушаю?

— Тайлер?

— Да, это я.

— Это Клер Уэверли.

В трубке повисло отчетливо изумленное молчание.

— Клер! Как странно. Мне только что звонила ваша сестра. Судя по голосу, она была чем-то расстроена.

— Я знаю. Она со мной на заказе. Я вынуждена... просить вас об одной услуге.

— Все, что угодно, — отозвался он.

— Мне нужно, чтобы вы зашли ко мне домой перед тем, как поедете сюда за Сидни. Привезете мне кое-что из дома и из сада? Я скажу вам, где спрятаны ключи.

Минут через сорок в заднюю дверь постучали.

Клер открыла дверь и увидела на пороге Тайлера с двумя картонными коробками, в которых были цветы и другие необходимые Клер ингредиенты.

— Куда это поставить?

— На стол рядом с раковиной.

Он вошел в кухню, и она выглянула во двор, где Тайлер оставил свой джип с включенными фарами. Сидни сидела на пассажирском сиденье и смотрела прямо перед собой.

— Я видел вас за работой у Анны, но, должен признаться, за кулисами это выглядит еще более впечатляюще, — сказал Тайлер, обведя взглядом кухню.

Клер обернулась. Дожидаясь, пока Тайлер привезет ей все необходимое, она расставила цветы и блюда на столах во дворе в определенном порядке, потом записала названия ингредиентов и список цветов на специальных карточках, чтобы ничего не перепутать и не подать гостям противоречивый сигнал. Это было слишком важно. Они хотели роз, которые символизировали бы их любовь, но в сочетании с грустью любовь превращалась в раскаяние. Они хотели мускатного ореха, потому что он говорил об их богатстве, но с добавлением вины богатство обращалось в смущение.

— Спасибо, что помогли, — сказала она, надеясь, что он не станет спрашивать, зачем ей все это. Впрочем, с чего бы ему интересоваться? Он ведь был не из местных и не подозревал, на что она способна.

— Не за что.

Она опустила глаза и заметила, что на коленях его джинсов остались пятна земли из сада.

— Прошу прощения за пятна. Я оплачу вам новые джинсы.

— Дорогая моя, я ведь художник. У меня вся одежда в таком виде, — улыбнулся он так тепло, так спокойно, что она едва не задохнулась. — Я могу еще чем-то помочь?

— Нет, — машинально ответила она, потом спохватилась. — Хотя да. Можете уговорить Сидни не уезжать прямо сегодня? Пусть подождет до утра. Мне нужно кое-что исправить.

— Вы что, поссорились?

— Вроде того.

Он снова улыбнулся.

— Сделаю все, что будет в моих силах.


Когда Клер вернулась домой, Сидни с Бэй уже улеглись. Должно быть, Сидни попросила Тайлера по дороге заехать за Бэй к Эванель.

По крайней мере, они решили остаться до утра, а за это время кое-что должно было исправиться.

Клер допоздна хлопотала на кухне, чтобы, как обычно, испечь шесть дюжин булочек с корицей, которые она привозила рано утром по воскресеньям в кафе на площади. Уже за полночь она, зевая, поднялась к себе в комнату, чтобы завести будильник. По дороге она заглянула к Бэй, хотя знала, что Сидни проделывала это по нескольку раз за ночь, потом двинулась по коридору.

Она проходила мимо комнаты сестры, когда из-за двери послышался ее голос:

— Мне сегодня вечером позвонила уйма народу.

Клер попятилась и вгляделась в темноту за дверью. Сидни не спала, лежала в постели, запрокинув руки за голову.

— Элиза Бофорт, Керри, другие гости, которых я даже не знаю. Все говорили одно и то же. Извинялись. Элиза и Керри сказали даже, что, когда мы учились в школе, я им вообще-то нравилась, и что им жаль, что все так вышло. Что ты им наговорила?

— Я не сказала ни слова.

Сидни немного помолчала, но по следующему же ее вопросу Клер поняла, что сестра начинает догадываться.

— Что ты им дала?

— Я дала им шербет из мелиссы в цветках тюльпана. И добавила во фруктовый салат лепестки одуванчика, а в шоколадный мусс — листики мяты.

— Их не должно было быть на десерт, — сказала Сидни.

— Я знаю.

— Ни Эмма Кларк, ни ее мамаша не позвонили.

Клер прислонилась к дверному косяку.

— Они сообразили, что я затеяла, и не стали есть десерт. А потом велели мне уйти.

— Они заплатили тебе остаток денег?

— Нет. И сегодня двое их знакомых отменили свои заказы.

Зашелестели простыни. Сидни повернулась лицом к Клер.

— Прости.

— Они официально отказались, но позвонят снова, когда им опять что-нибудь понадобится. Просто попросят меня никому об этом не говорить.

— Я все тебе испортила. Прости.

— Ничего ты никому не портила, — сказала Клер. — Пожалуйста, Сидни, не уезжай. Я хочу, чтобы ты была здесь. Может быть, иногда по мне этого не скажешь, но это так.

— Я не собираюсь уезжать. Мне некуда. — Сидни вздохнула. — Этот безумный городишко с его однообразием и образом мышления его жителей — самое безопасное для нас место. Это нужно Бэй. А я ее мать и должна обеспечить ей это.

Эти слова повисли в воздухе, и Клер немедленно почувствовала, что Сидни хотела бы взять их обратно.

— Вы уехали откуда-то, где было небезопасно? — вынуждена была спросить она.

Впрочем, следовало бы догадаться, что Сидни ничего не ответит. Она снова отвернулась к стенке.

— Сделала бы ты с ним что-нибудь, — сказала она, указывая в сторону открытого окна. — Спать ведь невозможно.

В окно просачивалось слабое фиолетовое сияние. Заинтригованная, Клер вошла в спальню Сидни и выглянула в окно, обращенное в сторону дома Тайлера. Тот расхаживал туда-сюда у себя во дворе в одних пижамных штанах и с сигаретой в руке. Его снова окружало облако крошечных фиолетовых вспышек. Время от времени он останавливался и смотрел на дом Уэверли, потом снова принимался мерить шагами двор.

— Ты их видишь? — спросила Клер, глядя из окна на Тайлера.

— Разумеется.

— Значит, в тебе куда больше от Уэверли, чем ты сама полагаешь.

Сидни фыркнула.

— Вот радость-то. Так ты собираешься что-нибудь с ним сделать?

В груди у Клер что-то задрожало, точно затрепетали крылышками сотни крохотных птиц разом. Она отошла от окна.

— Я разберусь с ним.

— Если никто не ожидает от тебя каких-то поступков, это еще не значит, что ты не можешь их совершить. Неужели тебе никогда не хочется доказать людям, что они не правы?

— Я — Уэверли. — Клер двинулась к двери. — В этом нет ничего плохого.

— Ты человек. Нет ничего предосудительного в том, чтобы встречаться с мужчинами. Чтобы испытывать какие-то чувства. Сходи куда-нибудь с Тайлером. Пусть люди ахают: «С ума сойти, неужели она это сделала?»

— Ты прямо как мама.

— Это комплимент?

Клер остановилась у двери и тихонько засмеялась.

— Не уверена.

Сидни уселась на кровати и кулаками взбила подушку.

— Разбуди меня утром, я помогу тебе отвезти булочки с корицей, — сказала она и снова плюхнулась в постель.

— Не нужно, я сама справ... — Клер осеклась. — Спасибо.

Глава 6

Во вторник днем Клер объявила, что собирается в магазин за продуктами, и Сидни спросила, нельзя ли им с Бэй присоединиться. Сидни хотела купить газету, чтобы просмотреть объявления о приеме на работу и, как это ни печально, вернуть в магазин блузку, которую дала ей Эванель. Деньги, полученные от Клер, она отложила на случай непредвиденных расходов, так что ей нужны были наличные, чтобы купить кое-какие предметы гигиены и еду для Бэй. Клер отменно готовила, но когда Бэй спросила тетку, есть ли у нее рулетики со вкусом пиццы, та только глазами захлопала.

Они оставили машину у лавки Фреда, Клер с Бэй отправились за покупками, а Сидни пошла дальше. Площадь почти не изменилась, хотя у фонтана на газоне появилась скульптура студента, похожая на дубовый лист.

Сидни вернула блузку в «Максин» и обнаружила, что за минувшие десять лет магазин успел дважды сменить владельца и теперь всем здесь заправляла элегантная женщина за пятьдесят. Работники ей были не нужны, но она записала номер телефона Сидни и пообещала позвонить, если появится вакансия. Имя Уэверли оказалось ей знакомо, и она спросила, не родственницы ли Сидни и Клер. Когда Сидни ответила утвердительно, женщина просияла и рассказала, что в прошлом году Клер испекла торт к свадьбе ее дочери и все гости из Атланты только о нем и говорили. После этого она заверила Сидни, что непременно позвонит, как только в магазине появится свободное место.

На обратном пути Сидни попался салон красоты «Уайт дор». Десять лет назад на его месте был модный салон «Тэнглз», но теперь заведение имело куда более шикарный вид. Из его дверей выплыла клиентка, окутанная облаком химических запахов, смягченных сладким ароматом шампуня. Сидни показалось, что она вот-вот оторвется от земли и воспарит. Ох, до чего же ей этого не хватало! Она давным-давно не работала парикмахером, но стоило ей только пройти мимо какого-нибудь салона, как ее так и подмывало войти внутрь, схватить ножницы и приняться за работу.

Ее вновь охватило то колючее ощущение, которое она испытывала всякий раз, стоило ей подумать, что она может снова быть счастлива. Что-то вроде того, что не стоит даже пытаться. Но она училась в парикмахерской школе под своим настоящим именем, под именем, которого Дэвид не знал. Ей пришлось напомнить себе, что он не найдет их здесь. Он не появится только потому, что она решила снова вернуться к работе. В Бойсе Дэвид нашел их исключительно благодаря тому, что она записала Бэй в ясли под ее настоящим именем. Едва ли у нее был выбор, когда там потребовали предъявить свидетельство о рождении девочки. Она думала, что Дэвид будет искать только Синди Уоткинс, а не Бэй. Больше она эту ошибку не повторит. Здесь Бэй будет Уэверли.

Сидни пригладила волосы, похвалив себя за то, что с утра предусмотрительно скрутила их в замысловатый жгут, а затем подстригла и уложила челку.

Она расправила плечи и вошла в салон.


Когда она вернулась к Клер с Бэй, ее просто распирало от радости. Пока она помогала грузить в фургон сумки с покупками, губы у нее так и норовили расплыться в улыбке. Клер то и дело поглядывала на нее, но в конце концов все же не выдержала и спросила:

— Ну-ка, признавайся, что случилось?

— Угадай!

Клер улыбнулась, явно радуясь ликованию сестры.

— Ну, не томи!

— Я получила работу! Я же сказала, что остаюсь. Вот тебе и доказательство.

Клер застыла, не донеся сумку до фургона. Вид у нее был откровенно озадаченный.

— Но у тебя ведь уже есть работа.

— Клер, ты работаешь за троих. И помощь тебе нужна только время от времени. Я не отказываюсь помогать тебе, когда понадобится. — Сидни рассмеялась, испортить ей настроение сегодня не могло ничто. — Может быть, не в доме у Эммы... ну, сама понимаешь.

Клер выпрямилась.

— И где же ты будешь работать?

— В «Уайт дор».

Чтобы снять кабинку и купить все необходимое, ей предстояло выложить все имеющиеся у нее деньги, включая те, что она получила за блузку, но сердце у нее пело. У нее еще сохранились кое-какие инструменты, да и на подтверждение выданной в другом штате лицензии не должно было уйти слишком много времени. Не зря она регулярно продлевала свою лицензию. Теперь это ей пригодилось. Скоро она начнет зарабатывать и сможет восполнить свою заначку на черный день, и все в Бэскоме увидят, что и она тоже кое на что способна. Они будут приходить к ней, как приходят к Клер, за тем, что она умеет делать.

— Ты парикмахер? — удивилась Клер.

— Ага.

— Я не знала.

Клер была в одном шаге от того, чтобы снова задать вопрос, где они с Бэй были все эти годы, а Сидни пока не была готова отвечать на него.

— Послушай, с осени Бэй пойдет в детский сад, но пока что у меня нет денег отдать ее куда-то. Ты сможешь за ней присматривать? Я еще Эванель попрошу.

Клер, конечно же, поняла, что она пытается избежать очевидного вопроса, но не стала давить на нее. Быть может, в один прекрасный день Сидни поведает сестре о прошедших десяти годах — когда между ними возникнет достаточно доверия для такой откровенности, когда она будет уверена, что об этом не узнает весь город. Однако в глубине души Сидни надеялась, что эти годы канут в небытие, как будто их никогда и не было, подобно фотографии, выцветшей почти добела.

— Ну конечно, я присмотрю, — произнесла наконец Клер.

Они снова принялись укладывать покупки. Сидни заглянула в одну из сумок и спросила:

— Что это у тебя там?

— Я хочу приготовить рулетики со вкусом пиццы, — сказала Клер.

— Вообще-то их можно купить замороженными.

— Я знаю, — сказала Клер, потом шепотом поинтересовалась у Бэй: — Что, правда?

Бэй рассмеялась.

Сидни сунула нос еще в несколько сумок.

— А тут у тебя что? Черника? Водяной каштан?

Клер отогнала ее прочь и захлопнула фургон.

— Я собираюсь кое-что приготовить для Тайлера, — пояснила она.

— Что, правда? Я думала, ты не хочешь иметь с ним ничего общего.

— Я и не хочу. Это особые блюда.

— Приворотное зелье?

— Нет никакого приворотного зелья.

— Надеюсь, ты не собираешься его отравить?

— Нет, конечно. Но цветы в нашем саду... — Клер замялась. — Может быть, мне удастся немного умерить его интерес.

Это рассмешило Сидни, однако она ничего не сказала. Она неплохо разбиралась в мужчинах, но умерять их интерес к себе никогда не пыталась. Что ж, пусть этим занимается Клер.


Бэй растянулась на траве и подставила лицо солнышку. События даже недельной давности уже начали потихоньку блекнуть в ее памяти, как блекнет розовый цвет, пока не становится почти белым, так что даже невозможно поверить, что когда-то он был розовым. Какого цвета были глаза у ее отца? Сколько ступенек было на крыльце их бывшего дома? Она не помнила.

Все это время Бэй знала, что они уедут из Сиэтла. Она никогда не говорила об этом маме, потому что это было слишком сложно объяснить, да она и сама толком это не понимала. Просто их место было здесь, а Бэй всегда знала, где место какой вещи. Иногда, когда мама наводила порядок в их старом доме, Бэй потом потихоньку перекладывала вещи в те места, где захочет их видеть отец. Мама клала его носки в специальный носочный ящик в комоде, но Бэй-то знала, что, когда он вернется домой, то станет искать их в шкафу для обуви. А когда мама складывала носки к обуви, Бэй знала, что это взбесит его, и перекладывала их в комод. Но порой его желания изменялись так стремительно, что Бэй не поспевала за ними, и тогда он кричал и плохо обращался с мамой. От этого всего она очень уставала и рада была наконец-то очутиться где-то, где у каждой вещи было свое постоянное место. Посуда всегда хранилась в ящике слева от раковины. Постельное белье и полотенца всегда складывались в шкафчик над лестницей. Клер никогда не меняла своего мнения относительно того, где что лежит.

Этот дом приснился Бэй уже давно. Она всегда знала, что они приедут сюда. Но сегодня Бэй лежала в саду и пыталась понять, чего не хватает. Во сне она лежала на травке в этом саду, под этой яблоней. Трава была такой же мягкой, как в ее сне. И запах трав и цветов в точности совпадал с тем, как пахло во сне. Вот только во сне на лице у нее играли крошечные радуги и солнечные блики, как будто над ней что-то сверкало. И еще должен был слышаться какой-то звук, похожий на шелест бумаги на ветру, а сейчас если что-то и шелестело, то это листья яблони, которая закидывала ее яблоками.

Одно ударило ее по ноге, и Бэй приоткрыла глаз, чтобы взглянуть на дерево. Оно настойчиво продолжало кидаться яблоками, как будто хотело поиграть с ней.

Она услышала голос Клер, зовущей ее, и вскочила. Сегодня Сидни впервые вышла на работу, а Клер впервые осталась присматривать за Бэй. Мама не разрешила ей ходить в сад, но Клер сказала, что можно, если только она не будет рвать цветы. Бэй так обрадовалась, что наконец-то увидит сад. Она очень надеялась, что ничего не натворила.

— Я тут! — крикнула она в ответ, поднимаясь, и увидела у ворот в дальнем конце сада Клер. — Я не рвала никаких цветов.

В руках у Клер была кастрюля, накрытая алюминиевой фольгой.

— Я иду отнести это Тайлеру. Идем со мной.

Бэй бросилась по усыпанной гравием дорожке к тетке, радуясь возможности снова увидеть Тайлера. Когда они с мамой в прошлый раз были у него в гостях, он разрешил ей порисовать на его мольберте, а когда она показала ему свой рисунок, он повесил его на холодильник.

Клер заперла калитку, и они двинулись за дом, во двор Тайлера. Бэй держалась поближе к Клер. Ей нравилось, как пахло от ее тетки: очень уютно, кухонным мылом и травами.

— Тетя Клер, почему яблоня все время бросается в меня яблоками?

— Она хочет, чтобы ты съела яблоко.

— Но я не люблю яблоки.

— Она это знает.

— Зачем ты их закапываешь?

— Чтобы их не съел кто-нибудь еще.

— Почему ты не хочешь, чтобы люди их ели?

Клер немного поколебалась.

— Потому что, если съесть яблоко с этой яблони, то увидишь самое важное событие в твоей жизни. Если это окажется что-то хорошее, ты будешь знать, что ничто другое не доставит тебе такой радости, как ты ни старайся. А если это окажется что-то плохое, тебе придется всю жизнь жить со знанием, что с тобой должно случиться что-то плохое. Такие вещи не нужно знать.

— Но некоторые люди хотят их знать?

— Да. Но поскольку яблоня растет в нашем дворе, последнее слово за нами.

Они подошли к крыльцу Тайлера.

— Ты хочешь сказать, это и мой двор тоже?

— Это совершенно определенно и твой двор тоже, — улыбнулась Клер.

На миг она сама вдруг превратилась в маленькую девочку, которую переполняло счастье от того, что она теперь не сама по себе, а часть чего-то большего.


— Какая приятная неожиданность, — сказал Тайлер, открыв дверь.

Перед тем как постучать, Клер набрала полные легкие воздуха, но при виде его позабыла выдохнуть. На нем были заляпанные краской джинсы и футболка. Порой вся ее кожа становилась такой чувствительной, что ей хотелось выползти из собственного тела. Интересно, что было бы, если бы он ее поцеловал? Помогло бы это? Или сделало только хуже? Он улыбнулся, не выказывая никакого недовольства тем, что она явилась без предупреждения. Она бы на его месте не обрадовалась. Впрочем, он совершенно определенно не походил на нее.

— Проходите.

— Я приготовила для вас запеканку, — с замирающим сердцем сказала она.

— М-м, как вкусно пахнет. Проходите, пожалуйста.

Он отступил назад, чтобы они могли войти в дом, а это было последнее, чего хотелось Клер.

Бэй с любопытством взглянула на тетку. Она чувствовала: что-то не так. Клер улыбнулась девочке и вошла в дом, чтобы не пугать ее.

Тайлер провел их через гостиную, где почти не было мебели, зато было множество коробок, в белую кухню с застекленными шкафчиками. К кухне примыкала столовая с огромными, от пола до потолка, окнами. На полу был разостлан брезент и стояли два мольберта. Длинная стойка была завалена рисовальными принадлежностями.

— Вот почему я купил этот дом. Из-за обилия света, — сказал Тайлер, ставя кастрюлю на кухонный стол.

— Можно мне порисовать, Тайлер? — спросила Бэй.

— Конечно, детка. Твой мольберт вон там. Погоди, я прикреплю к нему бумагу.

Пока Тайлер регулировал мольберт под ее рост, Бэй подошла к холодильнику и ткнула в разноцветную яблоню.

— Смотри, Клер, это я нарисовала.

Клер подкупило не то, что Тайлер повесил рисунок Бэй на холодильник, а то, что он его там оставил.

— Очень красиво.

Бэй принялась рисовать, а Тайлер с улыбкой вернулся к Клер.

Она с тревогой поглядывала на кастрюльку. В ней была запеканка из водяного каштана с цыпленком на масле из семян львиного зева. Львиный зев обладал способностью устранять нежелательное влияние других людей, а Тайлеру необходимо было освободиться из-под ее влияния.

— Вы будете есть? — напомнила она ему.

— Прямо сейчас?

— Да.

Он пожал плечами.

— Ну хорошо. Почему бы и нет? Вы ко мне не присоединитесь?

— Нет, спасибо. Я сыта.

— Тогда посидите, а я пока поем.

Он вытащил из шкафчика чистую тарелку и положил себе кусок запеканки, потом подвел Клер к одному из двух табуретов.

— Ну и как вы с Бэй справляетесь, когда Сидни на работе? — спросил он, когда оба уселись. — Она заходила вчера, рассказала, что устроилась на работу. Она настоящая кудесница по части волос. У нее талант.

— Мы прекрасно справляемся, — сказала Клер, глядя, как Тайлер подносит ко рту вилку с куском запеканки.

Он начал жевать, потом проглотил, и она спохватилась, что, может быть, не стоит на него смотреть. Зрелище было почти чувственное — его полные губы, движущийся кадык. Не стоило испытывать такие чувства к человеку, которому через несколько секунд предстояло освободиться из-под ее власти.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы обзавестись детьми? — поинтересовался он.

— Нет, — ответила она, не переставая смотреть.

— Никогда?

Она заставила себя прекратить думать о его губах и поразмыслила над этим вопросом.

— Ни разу, пока вы не спросили.

Он отправил в рот еще один кусок, потом указал вилкой на тарелку.

— Это изумительно. Пожалуй, я никогда так вкусно не ел, пока не познакомился с вами.

Наверное, чтобы средство подействовало, должно было пройти какое-то время.

— Следующим номером вы признаетесь, что я напоминаю вам вашу мать. Я ожидала от вас чего-нибудь менее избитого. Ешьте.

— Нет, вы ничуть не похожи на мою мать. Ее свободолюбивый нрав не позволяет ей размениваться на такие приземленные материи, как стряпня. — Клер вскинула брови, Тайлер улыбнулся и продолжал есть. — Валяйте, я вижу, что вы хотите что-то спросить.

Она немного поколебалась, потом сдалась и спросила:

— Каким образом так вышло?

— Они гончары, мои родители. Я вырос в колонии художников в Коннектикуте. Не хочешь носить одежду? Пожалуйста. Не хочешь мыть посуду? Бьешь старую и делаешь новую. Забил косячок и спи с мужем лучшей подруги. Всех все устраивает. А вот меня не устраивало. Я ничего не могу поделать с моей артистической натурой, но стабильность и порядок значат для меня больше, чем для моих родителей. Жаль только, у меня не слишком с этим получается.

«Зато у меня с этим все обстоит отлично», — подумала она, но вслух ничего не сказала. Еще обрадуется, чего доброго.

Последние два куска — и на его тарелке ничего не осталось.

Она выжидательно поглядела на него.

— Ну как, вам понравилось? Что скажете?

Он посмотрел ей в глаза, и от силы его желания она едва не упала с табуретки. Это было нечто сродни порыву осеннего ветра, который подхватывает и несет осенние листья с такой силой, что они могут ранить. Для таких тонкокожих людей желание опасно.

— Скажу, что я хочу пригласить вас на свидание.

Клер вздохнула и понурилась.

— Черт.

— Летом субботними вечерами во дворе Орионовского колледжа играют музыку. Пойдемте со мной в эту субботу?

— Нет, я буду занята.

— Чем?

— Буду готовить вам новую запеканку.


Сидни работала вот уже третий день, и вот уже третий день ни один человек не желал сделать у нее стрижку и ни один из постоянных клиентов «Уайт дор» не соглашался даже вымыть у нее голову, даже если их собственный мастер задерживался с предыдущим клиентом.

И это выводило ее из себя.

В обед, поскольку делать ей все равно было нечего, а свой сэндвич с телятиной и чипсы из сладкого картофеля, приготовленные для нее Клер, она уже съела, Сидни предложила принести чего-нибудь перекусить другим мастерам. Они были ребята неплохие, подбадривали Сидни и уверяли, что все наладится. Клиентами, впрочем, делиться не торопились. Нужно было придумать какой-то способ продемонстрировать, на что она способна, обзавестись собственной клиентурой.

В «Кофе-хаузе» и «Браун бэг кафе» Сидни поболтала с работниками и предложила им скидки, если они зайдут в «Уайт дор» и подстригутся у нее. Особого воодушевления ее предложение ни у кого не вызвало, но это все-таки было хоть какое-то начало. Она вернулась в салон и поставила пакеты со снедью в комнате отдыха, потом отнесла стаканчики с кофе латте и холодным кофе на рабочие места тем из мастеров, кто еще работал.

Последней она подошла к Терри. Сидни улыбнулась и поставила стаканчик с соевым латте на столик.

— Спасибо, Сидни, — поблагодарила Терри; она сосредоточенно прокрашивала более темной краской отдельные пряди белокурых волос своей клиентки.

Та подняла голову, и Сидни узнала Ариэль Кларк.

Первым ее побуждением было потребовать извинений за то унижение, которому Ариэль подвергла их с Клер в субботу вечером, но Сидни прикусила язык и удалилась, не произнеся ни слова.

Ей не хотелось окончательно испортить себе настроение.

Однако Ариэль Кларк была другого мнения.

Чуть позже, когда Сидни подметала чье-то рабочее место на другом конце салона, Ариэль подошла к ней. Эмма очень походила на свою мать: те же пепельные волосы, те же голубые глаза, та же надменная самоуверенность. Даже в те времена, когда Сидни с Эммой были подругами, Ариэль всегда относилась к Сидни свысока. Если девушка оставалась в доме Кларков на ночь, Ариэль была с ней неизменно вежлива, но Сидни всегда чувствовала, что к ней снисходят, а не обращаются как с равной.

Ариэль и не думала сходить с последнего оставшегося не подметенным пятачка, и Сидни наконец остановилась.

Она выдавила из себя вежливую улыбку, хотя до боли стискивала ручку швабры. Если она хотела удержаться в «Уайт дор», не стоило ломать швабры о головы клиентов, даже когда они того заслуживали.

— Здравствуйте, миссис Кларк. Как поживаете? Я видела вас на приеме. Жаль, что не получилось с вами поздороваться.

— Ничего страшного, милочка. Ты ведь работала. Это было бы неуместно. — Ее взгляд скользнул по швабре вниз, к жалкой кучке обстриженных волос, которую сметала Сидни. — Я так понимаю, ты здесь работаешь.

— Да.

— Только не говори, что ты парикмахер, — произнесла она таким тоном, как будто одна мысль об этом повергала ее в ужас.

Хорошенькое начало, подумала Сидни. Теперь все ее знакомые будут реагировать на эту новость таким же образом?

— Да, я именно парикмахер.

— А разве для этого не нужно какое-то... образование, милочка?

Кончики пальцев у Сидни побелели и онемели, с такой силой она вцепилась в ручку швабры.

— Нужно.

— Хмм, — протянула Ариэль. — Я слышала, у тебя есть дочь. И кто же ее отец?

У Сидни хватило ума не демонстрировать Ариэль свои больные места. Некоторые люди, поняв, каким образом можно причинить другим боль, делали это снова и снова.

— Вы его не знаете.

— О, не сомневаюсь.

— Что-то еще, миссис Кларк?

— Моя дочь очень счастлива. И ее муж тоже очень счастлив с ней.

— Еще бы, она ведь Кларк, — заметила Сидни.

— Вот именно. Не знаю, на что ты надеялась, когда вернулась сюда. Но его ты не получишь.

Так вот из-за чего весь сыр-бор?

— Я знаю, это вас удивит, но я вернулась сюда не ради него.

— Это только слова. Вы, Уэверли, все себе на уме. Не думай, что я не знаю.

Она величественно двинулась прочь, на ходу достала из сумочки мобильный телефон и начала набирать номер.

— Эмма, дорогая, у меня исключительно приятная новость, — промурлыкала она в трубку.

В пять часов вечера, когда Сидни уже собиралась плюнуть на все и отправиться домой, она увидела у стойки администратора мужчину в добротном сером костюме, и сердце у нее ушло в пятки.

Этот день грозил не закончиться никогда.

Хантер-Джон о чем-то спросил у администратора, и та обернулась и указала на Сидни.

Он двинулся через весь салон к ней. Надо было уйти в комнату отдыха, не встречаться с ним, но воспоминания приковали ее к месту. В двадцать восемь лет его рыжеватая шевелюра уже начала редеть. Более искусная стрижка скрыла бы это. Волосы у него до сих пор были красивые и блестящие, и это значило, что он пока еще не утратил до конца то, чем обладал в юности, но изменения уже начались. Он становился другим человеком.

— Я слышал, ты устроилась сюда на работу, — сказал Хантер-Джон, когда подошел к ней.

— Надо полагать, что слышал. — Она скрестила руки на груди. — У тебя на шее помада.

Он застенчиво потер шею.

— Эмма приходила ко мне на работу рассказать об этом.

— Значит, ты теперь ведешь семейный бизнес.

— Да.

«Мэттисон энтерпрайзис» представлял собой группу фабрик, производящих передвижные дома и расположенных минутах в двадцати езды от Бэскома. В то лето, когда Хантер-Джон проходил стажировку в дирекции, Сидни работала там секретарем. Они забирались в кабинет его отца, когда тот уходил на обед, и занимались сексом. Порой, когда в делах наступало затишье, к ним заезжала Эмма и они втроем сидели на штабелях досок и курили.

Интересно, как сложилась его жизнь? Неужели он действительно любит Эмму, или она просто завлекла его в свои сети при помощи секса, как это было в традиции всех женщин в семействе Кларк? Ведь это Эмма рассказала Сидни, как правильно делать минет. Лишь много лет спустя Сидни узнала от одного из своих мужчин, что его делают совсем не так. Внезапно Сидни пришло в голову, что Эмма обманула ее нарочно. Сидни и не подозревала, что Эмме нравится Хантер-Джон. А он сам всегда утверждал, что Эмма слишком взрывная для него. Сидни никогда не представляла их себе как пару. Впрочем, тогда она не замечала многих вещей.

— Можно мне присесть? — спросил Хантер-Джон.

— Хочешь, я тебя подстригу? У меня это здорово получается.

— Нет, я просто не хочу, чтобы со стороны это выглядело так, как будто я зашел только поговорить, — сказал он, усаживаясь в кресло.

Она закатила глаза.

— Боже упаси.

— Я хотел кое-что тебе сказать, чтобы внести ясность. Так будет правильно.

Хантер-Джон всегда поступал так, как было правильно. Этим он и славился. Золотой мальчик. Примерный сын.

— Тогда, на приеме, я не знал, что ты там будешь. И Эмма тоже не знала. Для нас это стало такой же неожиданностью, как и для тебя. Ариэль наняла Клер. Никто не знал, что ты работаешь у нее.

— Не будь наивным, Хантер-Джон. Что знает Элиза Бофорт, то знают все.

Хантер-Джон был явно расстроен.

— Мне жаль, что все произошло таким образом, но это и к лучшему. Как ты сама видела, я счастлив в браке.

— Боже правый, — фыркнула Сидни, — неужели все воображают, что я вернулась сюда исключительно ради тебя?

— А ради чего тогда ты вернулась?

— Разве здесь не мой дом, Хантер-Джон? Разве не здесь я выросла?

— Да, но ты никогда не была довольна тем, кто ты здесь.

— И ты тоже.

Хантер-Джон вздохнул. Кто была эта женщина? Она совершенно перестала его понимать.

— Я люблю свою жену и детей. У меня все замечательно, я не променял бы свою жизнь ни на что в мире. Я действительно любил тебя когда-то, Сидни. Решение бросить тебя было одним из самых тяжелых в моей жизни.

— Таких тяжелых, что в поисках утешения ты немедленно женился на Эмме?

— Мы так быстро поженились, потому что она забеременела. Мы с Эммой сблизились уже после твоего отъезда. Это была чистая случайность.

Сидни не удержалась от смеха.

— Какой же ты все-таки наивный, Хантер-Джон.

Эти слова явно задели его.

— Она — самое лучшее, что было в моей жизни.

Он сказал это, потому что только что расписывал Сидни, как замечательно живет. Эти слова ей неприятно было слышать.

— Ты видел собор Парижской Богоматери? Объехал Европу, как мечтал?

— Нет. Эти мечты давно остались в прошлом.

— Мне кажется, это не единственные мечты, от которых ты отказался.

— Я Мэттисон. Я должен поступать так, как лучше для моей семьи.

— А я — Уэверли, так что возьму и прокляну тебя за это.

Он еле заметно вздрогнул, как будто был уверен в серьезности ее угрозы, и у Сидни возникло странное ощущение собственной власти. Но тут Хантер-Джон улыбнулся.

— Брось, ты никогда не хотела быть Уэверли.

— Тебе пора, — сказала Сидни. Хантер-Джон поднялся и потянулся за бумажником. — И не вздумай оставлять деньги за мнимую стрижку.

— Прости, Сидни. Я ничего не могу сделать с тем, кто я такой. И ты, очевидно, тоже.

Он ушел, а она подумала, как печально говорить о себе, что она за всю жизнь любила только одного мужчину. И не какого-нибудь другого, а именно этого, который с самого начала отводил их роману незавидную роль ошибки юности, в то время как она воображала, что у них любовь до гроба.

Жаль, что она в самом деле не знала никакого проклятия.


— Я уже начала волноваться, — сказала Клер, когда вечером Сидни вошла в кухню. — Бэй наверху.

Сидни открыла холодильник и вытащила бутылку с водой.

— Я задержалась.

— Как прошел день?

— Нормально. — Она подошла к раковине, где Клер промывала под краном чернику. — Что готовишь? Очередное угощение для Тайлера?

— Да.

Сидни взяла букет голубых цветов, лежащий на столе у раковины, и понюхала их.

— А это что?

— Васильки. Я хочу посыпать корзиночки с черникой их лепестками.

— И что они значат?

— Васильки обостряют проницательность, помогают увидеть неочевидные нюансы и скрытые мотивы, — без запинки ответила Клер, для нее это было естественно, как дышать.

— А, пытаешься заставить Тайлера понять, что ты не та, кто ему нужен?

Клер слабо улыбнулась.

— Без комментариев.

Сидни какое-то время наблюдала за тем, как работает сестра.

— Интересно, почему мне этого не досталось? — рассеянно произнесла она.

— Чего не досталось?

— Той загадочной уэверлиевской восприимчивости, которой отличаетесь вы с Эванель. И у бабушки тоже она была. А у мамы?

Клер закрыла кран и потянулась за полотенцем.

— Сложно сказать. Насколько я помню, она ненавидела сад. Даже близко к нему не подходила.

— Я ничего против сада не имею, но, думаю, из всей родни я больше других похожа на маму. — Сидни набрала горсть черники и высыпала в рот. — У меня нет никаких особых талантов, как и у мамы, и мама вернулась сюда с тобой, чтобы ты могла спокойно жить и ходить в школу, как я поступила с Бэй.

— Мама вернулась сюда не из-за меня, — сказала Клер таким тоном, как будто слова Сидни крайне ее удивили. — Она вернулась, чтобы родить тебя.

— Она уехала, когда мне было шесть. — Сидни подошла к открытой двери на веранду и выглянула наружу. — Если бы не фотографии, которые дала мне бабушка, я даже не помнила бы, как она выглядела. Если бы я что-то для нее значила, она не уехала бы.

— Кстати, а что ты сделала с этими снимками? — спросила Клер. — Я о них и забыла.

Только что Сидни стояла на пороге, склонив голову, и наслаждалась ароматом сохнущих на веранде трав, а через мгновение перенеслась обратно в Сиэтл. Она очутилась в гостиной своего старого дома, перед диваном. Она подошла к нему и приподняла с одной стороны. Под ним был конверт с надписью «Мама». Он лежал там так давно с тех пор, как ей в последний раз приходило желание взглянуть на снимки, что она совсем забыла о нем. Это были свидетельства кочевой жизни Лорелеи, жизни, которой так долго пыталась подражать Сидни. Она подняла конверт и принялась перебирать фотографии, пока не наткнулась на снимок, при виде которого у нее упало сердце. На нем ее мать в возрасте лет восемнадцати была запечатлена на фоне крепости Аламо. Она улыбалась, держа в руках самодельный плакат, на котором было написано: «К черту Бэском! Северная Каролина — дерьмо!» Подростком Сидни считала, что это ужасно смешно. А что, если Дэвид найдет конверт и вычислит, где ее искать? На крыльце послышались его шаги, и она поспешно сунула конверт обратно под диван. Скрипнула дверь. Сейчас он войдет и увидит ее...

— Сидни?

Сидни резко открыла глаза. Она снова была в Бэскоме. Рядом стояла Клер и трясла ее за локоть.

— Сидни?

— Я забыла взять их с собой, — сказала Сидни. — Мамины фотографии. Я их оставила.

— Тебе нехорошо?

Сидни покачала головой, пытаясь взять себя в руки. Но ее не оставляло пугающее чувство, что Дэвид поймет, что она там побывала. Он поймет, что она думала о чем-то, что забыла взять с собой. Сидни открыла дверь. Даже сейчас ее преследовал запах его одеколона, как будто она принесла его с собой.

— Все в порядке. Я просто думала о маме.

Сидни повела плечами, пытаясь расслабить напряженные мышцы. Дэвид не знает, где фотографии.

Он их не найдет.


В тот вечер Эванель накинула поверх ночной рубашки халатик с короткими рукавами и отправилась на кухню. Ей пришлось пробираться между коробками с лейкопластырем и спичками, резинками и крючками для рождественских украшений. Очутившись на кухне, она принялась искать попкорн, который можно было готовить в микроволновке. Нераспакованные тостеры и аспирин, который она закупала в больших количествах, мешали ей, и она отодвинула их в сторону.

Ничто из этих вещей было ей не нужно, более того, они даже ее раздражали. Она пыталась хранить все это добро в углах и пустых комнатах, но оно почему-то расползалось по всему дому. Все эти предметы в один прекрасный день должны были кому-то понадобиться, так что лучше было иметь их под рукой, чем в три часа ночи мчаться за ними в круглосуточный «Уолмарт».

Послышался стук, и она обернулась.

Кто-то стоял за дверью.

Ее это удивило. Гости в этом доме бывали нечасто. Она жила в старом районе, застроенном домами в стиле раннего модерна, который в последнее время стал чуть престижнее, чем когда они с мужем, служившим в телефонной компании, тут поселились. Соседи ее были в основном бездетные пары лет тридцати — сорока, не обремененные необходимостью долго добираться до работы и потому возвращавшиеся домой еще до темноты. Со своими ближайшими соседями Хансонами, которые поселились здесь три года назад, она ни разу даже не разговаривала. Впрочем, то обстоятельство, что они распорядились, чтобы их садовник заодно подстригал лужайку и перед домом их соседки, чтобы не портила вид, говорило само за себя.

Зато лужайка у нее всегда была подстрижена, и бесплатно, так что ей ли было жаловаться?

Эванель включила свет над крыльцом и открыла дверь. На пороге стоял приземистый, плотно сбитый мужчина средних лет с коротко подстриженными темно-русыми волосами. Брюки и рубашка у него были безупречно отутюжены, туфли начищены до блеска. У ног стоял аккуратный чемоданчик.

— Фред!

— Привет, Эванель.

— Что тебя сюда привело?

На нем лица не было, но он попытался улыбнуться.

— Я... мне нужно где-то пожить. Вот я и подумал о вас.

— Что ж, вполне резонно. Я старуха, а ты гей.

— По-моему, мы отличная пара.

Он пытался бодриться, но в свете фонаря походил на стеклянного человечка, чуть толкни — разлетится на тысячу осколков.

— Проходи.

Фред подхватил свой чемоданчик, вошел и остановился посреди гостиной. Он был похож на маленького мальчика, который сбежал из дома. Эванель знала Фреда всю его жизнь. Он два года подряд выигрывал межшкольное состязание по правописанию, а потом, в четвертом классе, уступил Лорелее Уэверли. Эванель, которая пришла поболеть за Лорелею, застала Фреда плачущим в спортивном зале. Она обняла его, а он взял с нее слово не говорить его отцу, что он так раскис. Отец учил его ни в коем случае не плакать на глазах у посторонних. Что они о нем подумают?

— Сегодня Шелли пришла на работу пораньше и застала меня в кабинете в пижаме. Мне проще было остаться в магазине. Там я всегда знаю, что делать, — признался Фред. — Но толки, наверное, уже пошли, так что я не могу снять номер в мотеле. Не хочу доставлять Джеймсу это удовольствие. Черт, я даже не знаю, заметил ли он вообще, что я не ночевал дома. Он даже не позвонил спросить, где я был. Никакой реакции. Я не знаю, что делать.

— Ты вообще с ним разговаривал?

— Я пытался. Как вы советовали. После того как я в первый раз остался ночевать в магазине, я позвонил ему на работу. Он сказал, что не хочет это обсуждать и что если я наконец-то заметил, что что-то не в порядке, это еще не значит, что все исправится само собой. Я рассказал ему про вино, которое купил у Клер. Он сказал, что я спятил, если хочу, чтобы все опять стало так, как было, когда мы только познакомились. Я не понимаю, что произошло. Все было прекрасно, а потом шесть месяцев спустя я вдруг понял, что не могу вспомнить, когда мы в последний раз говорили по-человечески. Такое впечатление, что он все это время постепенно отдалялся от меня, а я ничего даже не замечал. Как можно не заметить таких вещей?

— Что ж, можешь жить у меня, сколько захочешь. Но если кто-нибудь спросит, мне придется сказать, что мои неотразимые женские чары заставили тебя изменить своим пристрастиям.

— Я готовлю замечательные бельгийские вафли с изумительным персиковым компотом. Просто говорите, чего вам хочется, и я все сделаю.

Она потрепала его по щеке.

— Впрочем, мне все равно никто не поверит.

Эванель отвела Фреда в комнату для гостей в конце коридора. Там громоздилось несколько коробок с «аптечками» и три керосиновых обогревателя, но она поддерживала эту комнату в относительном порядке и вот уже тридцать лет каждую неделю застилала кровать свежим бельем. После того, как умер муж Эванель, в доме образовалась пустота, которая до сих пор никуда не делась, просто была лучше скрыта. В те горестные дни, когда он только скончался, к Эванель приходила ночевать Лорелея, но потом она стала старше и пустилась во все тяжкие, и эти ночевки сошли на нет. Потом время от времени ночевала Клер, когда была маленькой, но она больше любила спать дома. Эванель и в голову не приходило, что однажды в ее доме будет ночевать Фред, однако ей было не привыкать к сюрпризам. Это было все равно что открыть банку с грибным супом и обнаружить вместо него томатный: скажи спасибо и съешь что дают.

Фред положил чемоданчик на кровать и огляделся по сторонам.

— Я как раз собиралась сделать себе попкорна и посмотреть новости. Хочешь со мной?

— Конечно, — сказал Фред и двинулся за ней. Он как будто обрадовался, что ему сказали, что делать. — Спасибо.

Ну разве это не мило, подумала Эванель, когда они уселись на диван с миской попкорна. Они досмотрели одиннадцатичасовые новости, а потом Фред вымыл миску.

— Увидимся утром, — сказала Эванель, вынимая из холодильника банку кока-колы. Она любила оставить ее открытой на ночь на прикроватной тумбочке, а проснувшись, первым делом к ней приложиться. — Уборная дальше по коридору.

— Погодите.

Эванель обернулась.

— А правда, что в детстве вы как-то раз дали моему отцу ложку? А он потом увидел в земле что-то блестящее и выкопал этой ложкой ямку, а там оказался четвертак? И на эти деньги он купил билет в кино и там познакомился с моей матерью?

— Я действительно дала ему ложку. Но не в моей власти исправлять положение вещей, Фред.

— О, я понимаю, — быстро сказал он и спрятал глаза, комкая в руках полотенце. — Я просто спросил.

Вот зачем он пришел, внезапно поняла Эванель.

Большинство людей старались избегать ее, потому что боялись, как бы она что-нибудь им не дала.

Фред перебрался к ней, чтобы быть ближе, в безумной надежде получить от нее что-нибудь такое, что объяснило бы ему, почему Джеймс так себя ведет, — получить ту самую ложку, которая помогла бы ему выкопать себя из этого положения.


В воскресенье Сидни, Бэй и Клер сидели на крыльце и ели булочки с корицей, которые остались после того, как Клер отвезла свой всегдашний воскресный заказ в «Кофе-хаузе». Стояла жара, и все валилось из рук. Дверные ручки, которые, по всеобщему убеждению, находились с правой стороны дверей, оказывались слева. Масло плавилось даже в холодильнике. Слова оставались недосказанными и душной пеленой повисали в воздухе.

— О, Эванель, — сказала Сидни, и Клер, повернув голову, увидела на дорожке пожилую даму.

Эванель с улыбкой поднялась по ступеням.

— Обе дочери удались вашей матери на славу, этого у нее не отнимешь. Но вид у вас обеих что-то не слишком бодрый.

— Это все жара. Она действует всем на нервы. — Клер налила Эванель стакан чая со льдом из кувшина, который она захватила с собой из дома. — Как твои дела? Что-то мы давненько тебя не видели.

Эванель взяла стакан и уселась в плетеное кресло-качалку рядом с Клер.

— У меня были гости.

— Какие?

— Фред Уокер. Он попросил разрешения пожить у меня.

— Вот как? — изумилась Клер. — И ты не против?

— Я только за.

— Значит, вино из розовой герани не помогло.

Эванель пожала плечами и сделала глоток чая.

— Он его не использовал.

Клер покосилась на соседский дом.

— Как думаешь, Фред согласится продать его мне обратно?

— Почему бы и нет? У тебя что, есть на примете другой покупатель?

— Нет.

Сидни выпустила изо рта трубочку, через которую пила чай, и предположила:

— Наверное, она хочет испробовать его на Тайлере.

Клер сверкнула глазами, но ничего не сказала. В конце концов, Сидни была права.

Эванель отставила стакан и порылась в своей неизменной сумке.

— Я пришла дать тебе вот это. — Она вытащила белый ободок для волос и передала его Клер. — Фред пытался отговорить меня. Все твердил, что ты носишь гребни, а не ободки и что ободки носят люди с короткими волосами. Он не понимает. Я должна была дать тебе именно этот ободок. Давненько я не жила под одной крышей с мужчиной. Я уже и забыла, какими упрямыми они могут быть. Хотя пахнет от них очень даже приятно.

Сидни и Клер переглянулись.

— Эванель, ты ведь знаешь, что Фред гей, да? — осторожно спросила Клер.

— Ну разумеется, — засмеялась пожилая дама, и вид у нее при этом был такой радостный и легкомысленный, какой Клер уже очень давно ее не помнила. — Но мне приятно знать, что вы двое — не единственные, кому нравится моя компания. Ну, Сидни, рассказывай, как у тебя дела на работе?

Сидни и Бэй сидели на качелях, и Сидни босой ногой лениво покачивала их туда-сюда.

— Я должна благодарить за нее тебя. Если бы ты не дала мне блузку, которую я вернула, я никогда не зашла бы в «Уайт дор» и не спросила, есть ли у них места.

— Фред сказал, что на прошлой неделе пару раз видел, как ты бегала за обедом для девочек. И еще раз как ты подметала.

— Пока что ни на что большее я не гожусь.

— Это еще почему? — спросила Клер; она заметила, что Сидни в последнее время какая-то подавленная.

Поначалу она так радовалась, что нашла эту работу, но со временем начала приходить домой все раньше и раньше, а улыбалась все реже и реже. Ее работа вызывала у Клер смешанные чувства. Ей нравилось работать с сестрой, нравилось находиться в ее обществе. Но Сидни вся прямо светилась, когда говорила о волосах. Она каждое утро уходила на работу с такой надеждой.

— Все тамошние клиенты, похоже, знакомы с Кларками и с Мэттисонами. На третий день ко мне в салон явился Хантер-Джон. По всей видимости, кое-кому — не буду называть имен — это не очень понравилось, и этот кое-кто решил мне подгадить. Не то чтобы до того у меня не было отбоя от клиентов, но теперь тому хотя бы есть причины.

— Ты его подстригла?

— Нет, он мне не дал. А жаль. Я отлично делаю мужские стрижки, — сказала Сидни. — Это я подстригла Тайлера.

— Ты?!

— Ага. И Бэй тоже стригу я, и себя саму.

— Выходит... выходит, тебе устроили бойкот? — спросила Клер. — Никто не дал тебе ни единого шанса?

— Если так будет продолжаться дальше, я не смогу платить за кабинку. Но может, это и к лучшему. — Сидни обняла Бэй. — Буду проводить больше времени с Бэй. И смогу помогать тебе в любое время, когда понадобится.


За всю свою взрослую жизнь Клер бывала у парикмахера всего трижды, когда волосы у нее отрастали слишком сильно и переставали слушаться, так что приходилось укорачивать их на пару дюймов. Она ходила в салон Мэвиса Адлера у шоссе. Мэвис приходил на дом еще к ее бабке, а если он был достаточно хорош для бабушки, то годился и для Клер.

Клер никогда не считала себя неотесанной и миллион раз проходила мимо дверей «Уайт дор», но когда она зашла внутрь и увидела кожаные кресла, развешанные по стенам картины и толпу самых состоятельных женщин города, кое-кому из которых ей доводилось организовывать завтраки, обеды и чаепития, то внезапно почувствовала себя Золушкой на балу.

В глубине салона она заметила Сидни: та выметала волосы из-под кресла другого мастера, такая красивая и независимая. Вид у нее был очень одинокий; Клер на ее месте чувствовала бы себя прекрасно, но Сидни была не Клер.

Сидни заметила сестру и немедленно вышла к ней.

— Что такое, Клер? Где Бэй? С ней что-то случилось?

— С ней все в полном порядке. Я попросила Эванель присмотреть за ней час-другой.

— Зачем?

— Потому что я хочу, чтобы ты меня подстригла


Сидни и Клер окружила толпа мастеров и клиентов. Ребекка, хозяйка «Уайт дор», застыла наготове, точно инструктор, дожидаясь, когда Сидни начнет стрижку. В воздухе, словно пылинки на солнечном свету, колыхались перешептывания про прекрасные длинные волосы Клер и сомнительное мастерство Сидни.

— Ты мне доверяешь? — спросила Сидни, поднимая кресло на нужную высоту после того, как волосы Клер были вымыты.

Клер встретилась взглядом с отраженными в зеркале глазами Сидни.

— Да, — сказала она.

Сидни развернула ее спиной к зеркалу.

Влажные пряди темных волос, похожие на леденцы из патоки, одна за другой начали опадать на пелерину, которую надели на Клер, и с каждым щелчком ножниц голова ее становилась все легче и легче. Время от времени Ребекка задавала Сидни какой-нибудь вопрос, и Сидни уверенным тоном отвечала, используя термины вроде «многослойная стрижка» и «филировка челки». Клер понятия не имела, что они значат. Эти слова наводили ее на мысли о слоеном тесте и филе.

Когда Сидни наконец развернула ее лицом к зеркалу, собравшиеся зааплодировали.

Клер не поверила своим глазам. Сидни сняла по меньшей мере тридцать сантиметров длины. Стрижка была сделана так, что волосы были длиннее спереди, но выше и пышнее сзади. Прореженная челка заставляла глаза казаться прекрасными и лучистыми, а не тусклыми и укоризненными. В зеркале отражалась женщина, которой Клер всегда мечтала быть.

Сидни не стала спрашивать сестру, нравится ли ей стрижка. Все было ясно без слов. Это было преображение, исполненное мастером. Все взирали на Сидни с подлинным благоговением, а она сияла, точно начищенный пятак.

Клер почувствовала, как к глазам у нее подступили слезы, радостные слезы нового рождения, освобождения от оков. Где-то в глубине души Клер всегда знала это. Вот где крылись истоки ее детской ревности. Сидни появилась на свет в Бэскоме. У нее был особый дар, и этот дар всю жизнь дремал у нее внутри, дожидаясь своего часа.

— Ты больше не можешь этого отрицать, — сказала Клер вслух.

— Что отрицать?

— Вот он, твой магический дар Уэверли.

Часть вторая

Взгляд в себя

Глава 7

Лестер Хопкинс сидел в складном садовом кресле под каштаном у себя во дворе. Вдалеке длинная полоса пыли тянулась за машиной, которая ехала по дорожке, ведущей к дому по соседству с молочной фермой.

Инсульт, разбивший Лестера в прошлом году, оставил после себя хромоту и скошенный вниз уголок рта, поэтому у него постоянно был при себе носовой платок, чтобы утирать скапливающуюся там слюну. Ему не хотелось оскорблять эстетические чувства дам. В последнее время он все больше посиживал в кресле, что, впрочем, вполне его устраивало. Теперь времени на раздумья у него было хоть отбавляй. По правде говоря, он всегда ждал, когда наконец наступит эта пора. Когда он был мальчишкой, его дед вел райскую жизнь: сытно завтракал, ходил на охоту, когда душе было угодно, после обеда укладывался вздремнуть, а вечерами играл на банджо. Маленький Лестер отчаянно ему завидовал. Еще бы: деду даже деньги присылали по почте каждый месяц, как часы. И Лестер с детства хотел поскорее вырасти и тоже выйти на пенсию.

Однако на пути к пенсии возникли некоторые препоны. После того как в семнадцатилетнем возрасте Лестер потерял отца, ему пришлось работать не покладая рук, в одиночку управляться с фермой. Господь наградил их с женой всего одним сыном. Зато их сын женился на работящей женщине, и они зажили под одной крышей все вместе, и у него тоже родился сын, и все было замечательно. Но потом жена Лестера заболела раком, а два года спустя погиб в автомобильной аварии сын. Растерянная и убитая горем невестка решила переехать в Таскалусу, к сестре. Но Генри, внук Лестера, которому тогда исполнилось одиннадцать лет, захотел остаться с дедом.

Так что в жизни Лестера были всего две неизменные вещи: его ферма и Генри.

Машина подъехала ближе, и за спиной у Лестера хлопнула сетчатая входная дверь. Он обернулся и увидел Генри: тот вышел из дома поглядеть, кого это к ним занесло. Для дел было слишком поздно: солнце уже почти село.

— Дед, ты чего-то ждешь? — окликнул его Генри.

— Когда придет мой корабль. Но это не он.

Генри подошел к каштану и остановился рядом с дедом. Лестер окинул внука взглядом. Он был симпатичный парнишка, но, подобно всем мужчинам в роду Хопкинсов, появился на свет стариком и теперь дожидался, когда его тело нагонит душу. Вот почему у них в роду все мужчины женились на женщинах постарше. Генри, впрочем, жениться не спешил, и Лестер решил немного подсобить внуку. Он отправлял Генри вести экскурсии по ферме у школьников начальных классов, если учительницы у них оказывались незамужние и подходящего возраста. Да и церковный декораторский комитет состоял главным образом из разведенных женщин, и Лестер позволял им приходить на ферму за сеном осенью и за остролистом зимой, а Генри отряжал им в помощь. Но все тщетно. Крепкий и уверенный в себе, работящий и добродушный, Генри был завидным женихом. Вот только ему самому вполне неплохо жилось и в одиночестве.

Впрочем, так оно и бывает, когда появляешься на свет стариком.

Машина затормозила. Лестер не узнал водителя, зато женщина, которая вышла из машины со стороны пассажирского сиденья, была отлично ему знакома.

Он залился квохчущим смехом. Ему всегда хотелось, чтобы к ним заехала Эванель Франклин. Это было все равно что посреди зимы увидеть дрозда.

— Похоже, Эванель хочет что-то нам дать.

Мужчина, который был за рулем, остался в машине, а Эванель двинулась через двор к ним.

— Лестер, — она остановилась перед ним и подбоченилась, — да ты хорошеешь с каждым разом, как я тебя вижу.

— У меня для тебя хорошая новость. Врачи теперь научились лечить катаракту, — поддразнил он ее.

Эванель улыбнулась.

— Ты просто дьявол.

— Что привело тебя к нам?

— Мне нужно было отдать тебе вот это.

Она пошарила в своей объемистой сумке и вытащила оттуда банку вишни в ликере.

Лестер покосился на Генри; тот силился скрыть улыбку.

— Что ж, давненько я их не едал. Спасибо, Эванель.

— На здоровье.

— Скажи, кто это тебя привез?

— Это Фред, из лавки. Он теперь живет у меня. Такой милый.

— Не хотите остаться на обед? — спросил Генри. — Ивонна нажарила картофельных котлет.

Ивонна вела их хозяйство. Генри нанял ее в прошлом году, после того как Лестера разбил инсульт. Она, разумеется, была замужем. Лестер нанял бы незамужнюю.

— Нет, спасибо. Мне нужно ехать, — отказалась Эванель. — Вы будете на празднике по случаю Четвертого июля?

— Мы придем, — сказал Лестер, и они с Генри проводили пожилую даму взглядом.

— Как-то раз она дала мне моток шерсти, — сказал Генри. — Мне тогда было лет четырнадцать. Мы с классом вышли на экскурсию по городу. Я готов был сквозь землю от стыда провалиться. Пряжу я выбросил, но на следующей же неделе она понадобилась мне, когда я работал над школьным проектом.

— В этом городе мужчины еще в молодости усваивают урок относительно женщин Уэверли. — Лестер потянулся за палкой, которую прислонил к дереву, и медленно поднялся. — Увидишь какую-нибудь из них — сиди и слушай.


На следующее утро Клер услышала, как Сидни крикнула сверху:

— Где все?

— Я здесь, внизу, — крикнула ей в ответ Клер.

Вскоре под ногами Сидни заскрипели пыльные ступеньки, ведущие в подвал. Там было сухо и прохладно, время от времени взрослые мужчины, на которых наваливалось слишком много хлопот, стучались в дверь и просились посидеть в подвале у Уэверли, потому что это прочищало мысли и возвращало им душевное равновесие.

Шаги приблизились; Сидни, держась за полки, двигалась в глубь подвала, на свет фонаря Клер. Лампочки в подвале перегорели еще в 1939-м, начало традиции положила чья-то лень, но со временем это переросло в семейную привычку жить без света в подвале. Теперь уже никто не помнил, почему так сложилось, все просто знали, что так было всегда.

— Где Бэй? — спросила Сидни. — Она здесь, с тобой?

— Нет, она почти все время сидит в саду. С ней все в порядке. Яблоня прекратила забрасывать ее яблоками, когда она начала бросать их обратно. — Клер передала Сидни фонарь. — Поможешь мне, хорошо? Свети вот сюда.

— Вино из жимолости?

— Четвертое июля уже на следующей неделе. Я пересчитываю бутылки, чтобы понять, сколько нужно принести.

— Я видела одну бутылку на кухне, — заметила Сидни, пока Клер считала.

— Это вино из розовой герани, Фред вернул его мне обратно. И даже деньги назад не взял. Наверное, это что-то вроде взятки, чтобы я держала язык за зубами. — Клер отряхнула ладони от пыли. — Тридцать четыре бутылки. Мне казалось, в прошлом году я сделала сорок. А, ладно. Этого должно хватить.

— Ты собираешься напоить им Тайлера?

Клер забрала у нее фонарь.

— Чем «им»?

— Вином из розовой герани.

— А-а. — Клер двинулась к выходу из подвала, Сидни последовала за ней. — Вообще-то я надеялась, что ты отнесешь его Тайлеру вместо меня.

— Он сейчас ведет летний курс, — сказала Сидни. — У него не будет времени часто появляться дома.

— Понятно.

Клер порадовалась, что сестра не видит ее, не видит ее смущения. Порой ей казалось, что она сходит с ума. По утрам она неизменно просыпалась с мыслью, что нужно выбросить Тайлера из головы. Однако это не мешало ей исподтишка наблюдать за соседним домом, надеясь увидеть Тайлера, и при этом изобретать все новые и новые способы сделать так, чтобы никогда больше его не видеть. Все это не имело никакого смысла.

Они вышли на кухню, и Клер заперла дверь в подвал.

— Он хороший человек, Клер, — сказала Сидни.

— Я знаю. Я и сама страшно удивилась. Представь себе, мужчины тоже могут быть хорошими. Кто бы мог подумать?

Клер убрала фонарь в кладовку, на полку, где она хранила свечи и карманные фонари. Она была так раздосадована, что воздух вокруг нее наэлектризовался и портативный радиоприемник на полке включился и затрещал, когда она проходила мимо него, так что Клер вздрогнула от неожиданности. Она немедленно выключила его и прислонилась к стене. Нет, больше так продолжаться не могло!

— Он — величина не постоянная, — произнесла она, не выходя из кладовки. — Яблоня — величина постоянная. Вино из жимолости — величина постоянная. Этот дом — величина постоянная. Тайлер Хьюз — величина не постоянная.

— И я тоже величина не постоянная, так? — спросила Сидни, но Клер ничего не ответила.

И в самом деле, была ли Сидни величиной постоянной? Действительно ли она нашла свое место в Бэскоме или вновь уедет, куда глаза глядят, когда подрастет Бэй или если она сама в кого-нибудь влюбится? Об этом Клер думать не хотелось. Единственное, что было ей подвластно, это постараться не стать причиной отъезда Сидни, сделать так, чтобы сестре захотелось остаться. Этим она и ограничится.

Клер набрала полную грудь воздуха и вышла на кухню.

— Ну, как у тебя дела в салоне? — спросила она преувеличенно оживленно.

— О, работы просто невпроворот. И все благодаря тебе.

— Я ничего не делала. Это все ты.

Сидни покачала головой.

— Теперь люди смотрят на меня как на гуру. Я этого не понимаю.

— Ты только что открыла секрет моего успеха, — сказала Клер. — Когда люди считают, что ты можешь дать им что-то такое, чего нет больше ни у кого, они готовы идти на большие жертвы и платить огромные деньги.

Сидни рассмеялась.

— Ты хочешь сказать, раз уж мы все равно не можем не быть странными, почему бы на этом не зарабатывать?

— Мы не странные. — Клер помолчала. — Тем не менее ты права.

— У тебя вся голова в паутине, — сказала Сидни и, подойдя к сестре, кончиками пальцев аккуратно принялась снимать с ее волос клейкие нити. Теперь, когда прическа Клер была ее вотчиной, Сидни могла запросто подойти к сестре и заправить несколько прядей ей за ухо, пальцами уложить на лбу челку или взбить волосы на затылке. Это было приятно, как будто Сидни играла, как играла бы в детстве, будь они с сестрой близки.

— В каком салоне ты работала раньше? — спросила Клер, глядя на лицо Сидни с близкого расстояния, пока та приводила в порядок ее голову. За время своего отсутствия ее младшая сестра так сильно повзрослела.

Сидни отступила на шаг и попыталась стряхнуть паутину с кончиков пальцев, но клейкие нити липли к ним, точно скотч.

— Это было уже давно. В одном салоне, в Бойсе.

Она бросила отдирать паутину и отвернулась, потом схватила со стола бутылку с вином из розовой герани и поспешно направилась к черному ходу. За ней тянулся странный шлейф запаха мужского одеколона.

— Пойду скажу «доброе утро» Бэй, а потом отнесу это Тайлеру.


С того самого дня, когда Сидни вспомнила про забытые под диваном фотографии матери и мысленно перенеслась обратно в свою бывшую квартиру в Сиэтле, запах одеколона Дэвида стал настигать ее без предупреждения буквально повсюду. Когда он был особенно силен, вентиляторы на потолке включались сами собой, как будто хотели прогнать его. Порой по ночам этот запах окутывал коридор на втором этаже, где с ним не могли справиться ни вентиляторы, ни ночной ветерок, и повисал там, жаркий от гнева. В такие ночи Бэй забиралась в постель к матери, и они шептались о том, что оставили в прошлом. Они говорили на своем особом, условном языке, повторяли, как они рады, что уехали оттуда, как замечательно быть свободными. Наговорившись, они принимались играть в театр теней, и в фиолетовых отблесках света, просачивавшихся из-за окна со двора Тайлера, на стене начинали порхать призрачные бабочки.

Клер не оставляла попыток узнать, где ее сестра была все это время и чем занималась. Сидни понимала, что рано или поздно рассказать об этом придется, ведь теперь даже Клер время от времени чувствовала в доме запах одеколона и вслух удивлялась, откуда пахнет. Но этот запах заставил Сидни осознать, какой опасности она подвергла сестру, приехав сюда, и признавать свои ошибки ей было вдвойне стыдно. Клер так много делала для нее.

Сидни вышла из дома; в саду запах ослаб, заглушаемый ароматом яблок, полыни и земли. Она уселась рядышком с Бэй под яблоней, и они принялись болтать о том, как прошел день, о предстоящем праздновании Четвертого июля и о том, что нужно как-нибудь прогуляться до начальной школы, чтобы Бэй посмотрела, где это. После того как Клер сказала, что Бэй может гулять в саду сколько угодно, девочка пропадала там часами, лежа на травке под яблоней. Когда Сидни спросила дочку, зачем она это делает, та ответила, что пытается понять одну вещь. Сидни не стала допытываться: за последнее время произошло много всего, и она сочла совершенно естественным, что Бэй потребовалось какое-то время, чтобы во всем разобраться.

Поговорив с дочкой, Сидни отправилась к Тайлеру. Он оказался на заднем дворе — вывозил из небольшого сарайчика газонокосилку.

— Даже и не знаю, Тайлер, готов ли ты морально к новым кучам скошенной травы, — окликнула она его.

Он обернулся и рассмеялся.

— Если я не скошу ее в самое ближайшее время, окрестные собачки начнут здесь теряться. Уже сейчас, когда миссис Крановски не может отыскать Эдуарда, она заявляется ко мне и принимается колотить по траве палкой в поисках своего любимца.

— Я принесла тебе подарок от Клер.

Она протянула ему бутылку вина.

Тайлер замялся, как будто пытался молча проглотить первое, что ему хотелось сказать.

— Знаешь, я так и не смог понять твою сестру. Она дарит мне подарки, но при этом явно относится ко мне с неприязнью. Это что, южный обычай?

— О, ты ей нравишься. Поэтому она и посылаете тебе все эти штуки. Не возражаешь, если я тоже немного выпью? Меня что-то немного трясет.

— Конечно, идем.

Они вошли в кухню через заднюю дверь, и Тайлер вытащил из шкафчика два бокала.

Едва он успел налить Сидни вина, как она опустошила уже свой бокал.

— Что случилось? — спросил он.

— Я тут вспомнила об одном месте, о котором не стоило вспоминать. И теперь не могу выбросить его из головы.

— Хочешь об этом поговорить?

— Нет.

Он кивнул.

— Нет так нет. Ну и что это?

Тайлер налил себе вина и поднес бокал к носу.

— Вино из розовой герани. Говорят, оно пробуждает приятные воспоминания.

Он чокнулся с ней.

— За приятные воспоминания.

Прежде чем он успел отпить из своего бокала, Сидни выпалила:

— Она надеется, что это вино заставит тебя вспомнить кого-нибудь другого и забыть о ней. Как и запеканка с маслом из семян львиного зева и корзиночки с лепестками васильков.

Он опустил свой бокал.

— Ничего не понимаю.

— Цветы, которые растут у нас во дворе, не простые. Или, может быть, то, как их готовят, придает им особые свойства. Они могут оказывать влияние на того, кто их ест. Но ты явно невосприимчив к ним. Или, может быть, она слишком старается и это каким-то образом изменяет их действие. Я не знаю.

Тайлер недоверчиво посмотрел на Сидни.

— Клер пытается сделать так, чтобы она мне разонравилась?

— Ага, значит, ты уже попался. Позволь, я кое-что расскажу тебе о Клер. Она любит то, что никуда не девается. Так что не отступайся.

Тайлер облокотился на стол, словно пытаясь удержать равновесие, как будто кто-то толкнул его в спину. Сидни на миг засомневалась, не зря ли она раскрыла Тайлеру тайну сестры. Клер совершенно точно не хотела бы, чтобы он узнал об этом. Но тут Тайлер улыбнулся, и она поняла, что поступила правильно. Просто она так давно не доставляла никому подлинной радости, что совершенно забыла, как это. Клер так много для нее делала. Теперь и она могла что-то дать Клер. Она могла подсказать сестре, что та может быть счастлива и вне рамок привычного ей порядка. Счастлива с Тайлером.

— Я не отступлюсь, — пообещал он.

— Ну и прекрасно.

Сидни отвела глаза. От его слов ей захотелось плакать. Она завидовала Клер, потому что у нее был Тайлер. С тех пор как она уехала из Бэскома, ей доводилось иметь дело с множеством мужчин, и ни один из них не был хорошим человеком. Пожалуй, она бы теперь и не знала, что делать с хорошим человеком.

— Допивай, — сказала она, отвернулась и принялась бродить по кухне.

Тайлер поднес бокал к губам и сделал глоток.

— М-м, неплохо. Непривычно, но неплохо.

— Добро пожаловать в мир Клер.

— Ну как, вспомнилось что-нибудь хорошее? — спросил он.

Она прошла в гостиную, обошла мольберты и выглянула в окно.

— Так странно. Мне вспомнились события этой недели. За все годы моей жизни эта неделя оказалась самой лучшей. А что у тебя?

— Вино хорошее, но мне ничего не вспоминается. Я просто думаю о Клер.

Она улыбнулась и сделала еще глоток.

— Ты безнадежен.

Глава 8

Ежегодные празднества по случаю Четвертого июля в Бэскоме проходили на площади в центре города. Семьи и церковные группы устанавливали столы и навесы и вскладчину устраивали угощение, чтобы все могли хорошенько подкрепиться перед началом фейерверка. Уэверли всегда приносили вино из жимолости, чтобы люди могли видеть в темноте, однако знали об этом в городе или нет, но каждое Четвертое июля сопровождалось некоторым количеством разоблачений.

Столик Уэверли находился слегка на отшибе — он пользовался самой большой популярностью, но стоял отдельно от всех остальных. Бэй вместе с остальными ребятишками на детской площадке делала бумажные шляпы и ждала своей очереди расписывать лицо специальными красками, так что Сидни с Клер остались наедине с вином из жимолости, разлитым в маленькие бумажные стаканчики. Люди молча подходили к столу и брали вино, как будто это была святыня, а прохаживающийся мимо шериф время от времени уточнял:

— Оно же безалкогольное, да?

И Клер, как и все Уэверли до нее, с непроницаемым видом отвечала:

— Разумеется.

Подростком Сидни неизменно проводила весь день Четвертого июля возле бассейна в гостях у какой-нибудь из подруг, а на лужайке появлялась только перед самым салютом. Теперь же она чувствовала себя старше своих ровесников, людей вроде ее бывших школьных друзей, большинство из которых явно пришли сюда со своих задних дворов, где жарили сосиски и загорали. Эмма стояла у столика пресвитерианской церкви, разговаривала с Элизой Бофорт. Теперь, умудренная опытом, Сидни не завидовала их сладкой жизни. Тем забавнее было то, что ее печалила утрата того, чем она никогда не обладала. Возможно, это была тоска по дружбе как таковой, по товарищеским отношениям с ровесниками.

Сидни отвела глаза.

— Я и не помню, когда в последний раз сидела тут, за столиком Уэверли, — сказала она Клер.

— Да, давно это было.

Сидни набрала полную грудь воздуха.

— Оказывается, это не страшно.

— Почему ты сидишь как на иголках? Никто не собирается закидывать нас гнилыми помидорами.

— Ну да, — согласилась Сидни.

Она могла уподобиться Клер и не думать о мнении окружающих. Она даже одеваться начала как Клер — в отутюженные блузки без рукавов, защитного цвета штаны, полотняные шорты, разлетающиеся сарафаны. То, что Клер сказала ей тогда в салоне — что она тоже обладает магическими способностями Уэверли, — совершенно перевернуло весь ее мир. Она почувствовала себя одной из Уэверли. Но сейчас она ощущала себя иностранкой в чужой стране, языком которой пока что не овладела. Она могла одеваться как местные, и это было забавно, но не избавляло от одиночества.

— Странной быть не страшно. Я привыкну.

— Мы не странные. Мы такие, какие есть. Привет, Эванель!

Пожилая дама прошествовала к ним и взяла стаканчик с вином.

— Ф-фух, вот что мне надо! — Она залпом проглотила вино. — Столько всего нужно сделать. Я принесла кое-что для Бэй.

Она поставила пустой стаканчик и вытащила из сумки на редкость аляповатую брошь, какие носили в пятидесятые годы. Украшение было сделано из когда-то прозрачного, но пожелтевшего от времени хрусталя в виде звезды с множеством лучей.

— Она ушла на площадку разрисовывать лицо, — сказала Сидни.

— Ладно, я зайду туда. Фред помогает мне привести в порядок дом. Что бы я без него делала? Я нашла это в старой шкатулке, на которую мы наткнулись, и сразу поняла, что должна отдать ее Бэй.

Клер откинулась на спинку своего кресла.

— Фред помогает тебе?

— Он придумал систему, как организовать все мое добро. Это такая специальная таблица.

— Я ведь уже несколько лет предлагаю тебе помочь сделать это, Эванель, — сказала Клер.

Сидни с любопытством оглянулась на сестру. Клер, похоже, была задета.

— Я знаю. Мне не хотелось обременять тебя. Но раз уж Фред обосновался в моем доме...

— Обосновался в твоем доме?! — воскликнула Клер. — Я думала, он просто поживет у тебя несколько дней.

— Так вот, мы решили, что раз уж он все равно живет у меня, почему бы ему не обосноваться с удобством? Он переоборудует чердак себе под квартирку и попутно обустраивает дом. Он оказался просто настоящим кладом.

— Ты знаешь, если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, я всегда рядом, — сказала Клер.

— Я знаю. Ты славная девочка. — Эванель спрятала брошь обратно в сумку. — После Бэй мне нужно будет отнести гвозди преподобному Макквейлу и зеркало Мэри-Бет Клэнси, и на этом все. Потом мы с Фредом встречаемся у фонтана. Терпеть не могу такое столпотворение, всегда столько дел. Ну, увидимся.

— Пока, Эванель. Позвони мне, если что-нибудь понадобится!

Сидни фыркнула.

— Не странные, говоришь?

— Нет, не странные, — упавшим голосом сказала Клер. — Что ты думаешь о том, что Фред живет с Эванель?

— Я думаю, это очень грустно, что у них нелады с Джеймсом. — Сидни пожала плечами. — Но Эванель, похоже, нравится его общество.

— Гм.

Спустя несколько минут (и еще одно появление шерифа) Сидни подтолкнула сестру.

— На тот случай, если ты вдруг не заметила, Тайлер поедает тебя глазами.

Клер исподтишка покосилась на него и простонала:

— Черт. Ну зачем ты на него посмотрела? Теперь он идет к нам.

— Ах, какой ужас.

— Да, кстати, я не единственная, на кого глазеют. У тебя тоже объявился поклонник.

Клер кивнула в направлении расположенной на той стороне площади палатки с надписью «Молочные продукты Хопкинсов». Под ним симпатичный блондин, подтянутый и загорелый, раскладывал в бумажные конусы мороженое из электрической мороженицы. У него было крепкое сложение, как будто предназначенное для того, чтобы противостоять ветру. Он то и дело поглядывал в сторону столика Уэверли.

— Может, он думает, что нам не помешало бы съесть мороженого? Наверное, у нас такой вид, как будто нам жарко.

— Это Генри Хопкинс, — сказала Клер.

— Генри! — С такого расстояния Сидни не могла различить черты его лица, но теперь, когда Клер сказала, кто это, она вспомнила эти светлые волосы и неторопливые движения. — Я совершенно его не узнала.

— Я не знала, что вы были знакомы. — Клер приподнялась, но Сидни ухватила ее за руку. — Пусти. Я кое-что забыла в машине.

— Ничего ты не забыла. Ты просто ищешь предлог не встречаться с Тайлером. И да, я знаю Генри. Мы... мы дружили, наверное, это так можно назвать. В начальной школе. А потом разошлись.

— Почему? — спросила Клер, пытаясь высвободить руку из пальцев сестры.

Тайлер неумолимо приближался.

— Потому что в старших классах я была круглой дурой, — сказала Сидни.

— Нет, не была.

— Была.

— Не была.

— Добрый вечер, дамы. Вас еще не пора разнимать?

Сидни отпустила локоть сестры: она свое дело сделала.

— Привет, Тайлер.

— Клер, ваша прическа, — произнес Тайлер, и Клер безотчетно прикрыла волосы рукой.

На голове у нее был белый ободок, который принесла ей Эванель, и это, вопреки всем ее усилиям, придавало ей юный и невинный вид.

— Она очень красивая. Я видел сон... Во сне у вас была такая прическа. Простите, я понимаю, что все это звучит очень глупо, но иначе сказать никак не могу. — Он рассмеялся, потом потер ладони друг о друга. — Все в один голос твердят мне, что я должен попробовать знаменитое вино из жимолости, которое делают Уэверли. То ли это городская традиция, то ли все сговорились помочь Клер сделать так, чтобы я выбросил ее из головы.

— Что?!

— Сидни рассказала мне, зачем вы потчуете меня всей этой вкуснятиной.

Клер обернулась к Сидни, которая притворилась смущенной, но на деле ничуть не раскаивалась.

— Вино из жимолости помогает видеть в темноте, — сухо сказала Клер. — Хотите — пейте, хотите нет. Можете расшибить лоб о дерево, когда стемнеет. Или споткнуться о какой-нибудь камень. Мне все равно.

Тайлер взял бумажный стаканчик и улыбнулся ей.

— Значит, я смогу видеть в темноте вас.

— Я пока что не делаю разных видов вина для разных препятствий.

Тайлер выпил вино, не сводя с нее глаз. Сидни молча улыбалась. Все происходящее напоминало ей танец, в котором лишь один из танцоров знал движения.

Когда Тайлер отошел, Клер накинулась на сестру.

— Ты ему рассказала?!

— Почему это так тебя удивляет? Могла бы и догадаться. Я — личность предсказуемая.

— А вот и нет.

— А вот и да.

— Ой, шла бы ты лучше с кем-нибудь пообщалась, вместо того чтобы строить из себя всемогущую Уэверли, — буркнула Клер, тряхнув головой.

Но губы ее против воли дрогнули в предчувствии улыбки; между сестрами зарождалось что-то новое, какая-то неизведанная близость.

И это было здорово.


Генри Хопкинс до сих пор помнил тот день, когда завязалась их дружба с Сидни Уэверли. Сидни одиноко сидела под «паутинкой» для лазания на переменке. Он никогда не понимал, отчего другие ребята не хотят с ней играть, но сам следовал их примеру, ведь так делали все. Но в тот день у нее был такой печальный вид, что он подошел к ней и начал забираться по перекладинам у нее над головой. Вообще-то он не собирался с ней заговаривать, просто подумал, может, ей будет не так грустно, если кто-нибудь будет рядом. Она какое-то время смотрела на него, а потом вдруг спросила:

— Генри, ты помнишь свою маму?

Он тогда рассмеялся.

— Конечно помню. Я видел ее только сегодня утром. А ты свою разве не помнишь?

— Она уехала в прошлом году. Я начинаю забывать ее. Когда я вырасту, то никогда не брошу своих детей. Я буду видеть их каждый день и не позволю, чтобы они забыли меня.

Генри стало ужасно стыдно, так стыдно, что он даже упал с перекладины. И с того дня начал ходить за Сидни хвостом. Четыре года они вместе играли и вместе ели свои завтраки, сверяли ответы в домашних заданиях и вдвоем делали школьные проекты.

У него не было никаких причин ожидать, что, когда они перейдут из начальной школы в среднюю, что-то изменится. А потом в первый день после каникул он вошел в класс и увидел ее. Она расцвела и стала выглядеть так, что его бедная, обуреваемая гормональными бурями голова пошла кругом. Сидни стала как осень, когда листва меняет цвет, а плоды наливаются соком. Она улыбнулась ему, и он немедленно развернулся и выбежал из класса. Остаток дня он провел в туалете. Каждый раз, когда она пыталась заговорить с ним, ему начинало казаться, что он упадет в обморок, и он убегал. Очень скоро она бросила эти попытки.

Оно оказалось таким неожиданным, это влечение, и он чувствовал себя глубоко несчастным. Ему хотелось, чтобы все стало как раньше. С Сидни ему было интересно и весело; она могла рассказать о человеке все только по тому, какую прическу он носил, и это изумляло его. Он рассказал обо всем деду — о том, что была девчонка, которую он считал просто другом, но внезапно все изменилось, и он не знал, что с этим делать. Дед сказал, что все произошло в точности так, как должно было произойти, и без толку пытаться предсказать, что будет дальше. Людям нравится думать по-другому, сказал он, но то, что ты думаешь, никак не влияет на то, что происходит на самом деле. Сколько ни думай, как раньше уже не будет. Нельзя заставить себя разлюбить кого-то.

Он был уверен: Сидни решила, что он тоже бросил ее, как ее мать, или что он не хочет дружить с ней, как другие ребята. Он чувствовал себя последней свиньей. В конце концов в нее втюрился Хантер-Джон Мэттисон и сделал то, чего не смог сделать Генри, — сказал ей об этом. Генри оставалось только смотреть, как друзья Хантера-Джона становятся ее друзьями и она начинает вести себя в точности как они — насмехаться над людьми в коридорах, и над Генри тоже.

Это было так давно. Он слышал, что она вернулась в город, но как-то не задумывался об этом. Как и в прошлый раз, у него не было никаких причин ожидать, что ее возвращение что-то изменит.

А потом он увидел ее, и все началось заново — это непонятное томление, это желание снова увидеть ее, как в первый раз. У Хопкинсов в роду все мужчины женились на женщинах постарше, и ему не давал покоя вопрос: если он увидит ее изменившейся, повзрослевшей, испытает ли он опять это чувство? Как тогда, когда она изменилась за то лето перед шестым классом. Теперь, десять лет спустя, она казалась более умудренной, более опытной.

— Ты так таращишься на нее, что, того и гляди, проделаешь в ней дырку.

Генри обернулся на деда, который сидел за столиком в неизменном алюминиевом шезлонге. В руках он держал свою палку и время от времени окликал проходящих, точно зазывала на ярмарке.

— Я что, таращился?

— Уже тридцать минут как, — кивнул Лестер. — Ты не слышал ни слова из того, что я говорил.

— Прости.

— Тише! Она куда-то пошла.

Генри обернулся и увидел, что Сидни отошла от столика Уэверли и направляется к детской площадке. Волосы у нее блестели на солнце, яркие, как будто медовые. Она подошла к дочери и засмеялась, когда девочка нахлобучила ей на голову картонную шляпу. Сидни что-то сказала ей, девочка кивнула, и они, взявшись за руки, двинулись в его сторону.

Они направлялись прямо к нему.

Ему захотелось броситься в туалет, как тогда, в шестом классе.

Они приблизились к столику, и Сидни улыбнулась.

— Привет, Генри.

Генри боялся шелохнуться, опасаясь, что клокочущие внутри чувства разорвут его.

— Ты меня помнишь? — спросила Сидни.

Он кивнул.

— Это моя дочь Бэй.

Он снова кивнул.

Сидни, похоже, была слегка обескуражена, но ничего не сказала и принялась обсуждать с дочкой, какое мороженое выбрать. Шоколадно-мятное, клубнику с ревенем, персик с карамелью или кофе с ванилью. Это была идея деда. Предложи людям то, чего они пока не пробовали, и они никогда тебя не забудут. В честь праздника на подхвате у него были жены кое-кого из работников. Генри иногда тоже отпускал мороженое, но было совершенно ясно, что отвечают за продажу женщины.

— Можно нам два шоколадно-мятных, пожалуйста? — наконец попросила Сидни.

Генри немедленно взял два бумажных конуса и принялся наполнять их шариками мороженого.

Сидни наблюдала за ним; взгляд ее медленно переместился с его пальцев по рукам вверх, к лицу.

Она продолжала смотреть на него. Он, все так же ни слова не говоря, передал им мороженое. Он даже улыбку из себя выдавить был не в состоянии.

— Рада была увидеть тебя снова, Генри. Хорошо выглядишь.

Сидни взяла дочку за руку и повела прочь. Когда они были посередине лужайки, она обернулась и посмотрела на него.

— В жизни своей не видывал более жалкого зрелища, — покашливая, произнес наконец Лестер. — Однажды в детстве меня оглушил доильный аппарат. Сбил с ног. Так вот, выглядел ты сейчас так, как я тогда.

— Поверить не могу, что я не сказал ни слова, — покачал головой Генри.

— Р-раз — и доилка сбила меня с ног! Я тоже ни слова не мог произнести. Только рот разевал, как рыба, — посмеиваясь, сказал Лестер. Он поднял свою палку и ткнул внука в ногу. — Ррррраззз — и все!

Генри подскочил от неожиданности.

— Очень смешно! — буркнул он и сам начал смеяться.


Эванель с Фредом сидели на каменной скамье, опоясывающей фонтан. Они помахали Сидни и Бэй, когда те прошли мимо, уплетая мороженое.

К розовой футболке Бэй была приколота аляповатая брошь, которую принесла ей Эванель, и пожилая дама почувствовала укол совести. Бэй была такой честной и так пеклась о чувствах других людей, что сочла себя обязанной надеть брошь, потому что ее подарила Эванель. Но эта брошь совершенно не подходила для маленькой девочки. Зачем Эванель вообще понадобилось давать ей такую уродливую вещь? Пожилая дама вздохнула. Она могла так никогда этого и не узнать.

— Мне как-то не по себе, — признался наконец Фред, вытирая ладони о свои отглаженные шорты.

Эванель окинула его взглядом.

— Оно и видно.

Фред поднялся и принялся расхаживать туда-сюда. Эванель осталась сидеть на своем месте, в тени скульптуры в виде дубового листа. Фред изнывал за них обоих от жары и беспокойства.

— Он сказал, что согласен поговорить со мной здесь. На людях. Он что, думает, я пристрелю его, если мы останемся наедине?

— Ох уж эти мужчины. Жить с ними нельзя, пристрелить тоже.

— Как вы можете быть такой спокойной? Как бы вы чувствовали себя, если бы ваш муж пообещал прийти и не пришел?

— Учитывая, что он мертв, я бы не сильно удивилась.

Фред уселся обратно на скамью.

— Простите.

Эванель похлопала его по колену. Фред вот уже почти месяц жил у нее в доме, и его присутствие стало неожиданно ярким пятном в ее существовании. Изначально предполагалось, что она предоставит ему временное убежище, однако Фред медленно, но верно приживался в ее доме. Они с Эванель целыми днями копались в залежах ее старья, и Фред, похоже, с удовольствием слушал истории, которые она рассказывала. Он взял на себя оплату счетов за ремонт на чердаке, и в доме появились рабочие с аппетитными задницами, от чего Эванель пришла в такой восторг, что установила внизу у лестницы кресло, чтобы наблюдать оттуда, как они работают.

Все это было так мило, по-семейному, и Фред повторял, что он заслуживает лучшего обращения, чем то, как обходился с ним Джеймс. Но порой, когда Эванель за завтраком передавала ему масло или просила подержать молоток, пока сама вешала на стену картину, он смотрел на то, что она протягивала ему, а потом на нее с такой надеждой во взгляде, что у нее щемило сердце. Вопреки всем его уверениям, он все еще втайне надеялся, что в один прекрасный день Эванель даст ему что-то такое, благодаря чему у них с Джеймсом все станет по-прежнему.

— Уже поздно, — сказал Фред. — Люди уже складывают одеяла. Может быть, я его не заметил.

Эванель увидела приближающегося Джеймса раньше, чем его заметил Фред. Джеймс был высокий и красивый. Он всегда был очень худым, прямо как в старину мрачные вдохновенные поэты с длинными пальцами и одухотворенными лицами. Эванель никогда не могла сказать о Джеймсе ничего худого. Как, впрочем, и все остальные в городе. Он работал в одной инвестиционной компании в Хикори и всегда держался отчужденно. Более тридцати лет Фред был его единственным близким другом, но внезапно все переменилось, и ни Фред, ни кто-либо другой в городе не знал почему.

Впрочем, у Эванель имелись свои подозрения. Дожив до ее возраста, можно было начать разбираться в жизни.

Долгая спокойная жизнь провоцировала людей на безумства. К примеру, все женщины из семейства Берджесс, сроду не имевшие меньше чем по шестеро детей, были образцом благопристойного поведения до тех пор, пока их выросшие дети не покидали дом. Однако стоило самому младшему из их отпрысков вылететь из родного гнезда, как они незамедлительно выкидывали какой-нибудь фортель, например, устраивали торжественное сожжение всех своих глухих платьев с высокими воротниками и принимались неумеренно душиться. А любому, кто состоял в браке более года, хотя бы раз доводилось испытать изумление, в один прекрасный день вернувшись откуда-нибудь домой и обнаружив, что муж снес стену, чтобы расширить комнату, или что жена перекрасила волосы — просто для того, чтобы муж взглянул на нее в другом свете. Существовал еще кризис среднего возраста и климакс. Существовали скоропалительные решения. Существовали романы. Случалось и такое, что в определенный момент кто-то просто заявлял: «С меня хватит!»

Фред наконец заметил приближающегося Джеймса и замер.

— Прости, я опоздал. Еле успел. — Джеймс слегка запыхался, лоб у него блестел от испарины. — Я только что из дома. Я кое-что забрал, но все остальное твое. Я хотел сказать тебе, что теперь у меня есть квартира в Хикори.

Ага, подумала Эванель. Так вот почему Джеймс хотел встретиться с Фредом здесь, на площади: так он мог быть уверен, что дома никого не будет и он сможет собрать вещи, не вступая в обсуждения с Фредом. Одного взгляда на Фреда Эванель хватило, чтобы увидеть: он тоже все понял.

— В следующем году я досрочно выхожу на пенсию и уезжаю. Во Флориду. Или в Аризону. Я еще не решил.

— Значит, все? — спросил Фред. На языке у него явно крутилось еще множество вопросов, однако в конце концов он спросил лишь: — Это конец?

— Я очень долго злился. А теперь я просто устал. — Джеймс наклонился вперед и уткнулся локтями в колени. — Мне надоело указывать тебе, как жить. Я бросил учебу за компанию с тобой, приехал сюда, чтобы жить с тобой, потому что ты не знал, что делать. Я успокаивал тебя: небо не рухнет на землю, если люди узнают, что ты гей. Мне приходилось вытаскивать тебя из дома, чтобы ты увидел это своими глазами. Я планировал наше меню и наш досуг. Я думал, что поступаю правильно. В колледже ты поразил меня своей уязвимостью, и, когда твой отец умер и тебе пришлось бросить учебу, я был в ужасе, что ты не справишься со всем этим в одиночку. Мне понадобилась уйма времени, чтобы осознать, что я оказал тебе медвежью услугу, Фред. И себе самому тоже. Пытаясь сделать тебя счастливым, я помешал тебе научиться делать это самостоятельно. Пытаясь подарить тебе счастье, я упустил свое собственное.

— Я исправлюсь. Только скажи мне... — Фред осекся на полуслове, раздавленный открытием, что все сказанное Джеймсом чистая правда.

Джеймс на миг зажмурил глаза, потом поднялся.

— Мне пора.

— Не уходи, прошу тебя, — прошептал Фред и схватил Джеймса за руку.

— Я больше не могу. Я не могу больше решать за тебя, как тебе жить. Я сам почти разучился это делать. — Джеймс поколебался. — Послушай, в Орионовском колледже есть один преподаватель кулинарии, Стив... он еще заходит к тебе в магазин обсудить рецепты... советую тебе познакомиться с ним поближе. Ты ему нравишься.

Фред уронил руки, и лицо у него стало такое, как будто его только что ударили под дых.

Не говоря больше ни слова, Джеймс медленно зашагал прочь, такой высокий, худой и долговязый, похожий на клоуна на ходулях.

Фреду оставалось лишь смотреть ему вслед.

— Раньше я любил слушать, о чем разговаривают в обеденный перерыв девочки-кассирши, — наконец произнес он негромко, ни к кому не обращаясь. Интересно, подумала Эванель, он вообще помнит о ее присутствии? — Я думал, они просто глупые девчонки, которые считают, что нет в мире большей беды, чем когда ты не можешь выкинуть из головы человека, который разлюбил тебя. Они вечно хотели понять: почему? Почему их разлюбили? Они говорили, что это так мучительно.

Ни слова не говоря, Фред развернулся и зашагал прочь.


Сидни в одиночестве сидела на траве на старом лоскутном одеяле бабушки Уэверли. Бэй обзавелась подружками на детской площадке, и Сидни расстелила одеяло неподалеку от их родных, чтобы Бэй могла поиграть с ребятишками в фиолетово-синих сумерках.

Эмма сидела в шезлонге в обществе каких-то незнакомых Сидни людей. Хантера-Джона нигде поблизости видно не было. Время от времени Эмма исподтишка поглядывала на Сидни, но больше никаких попыток пообщаться не делала. Странно было оказаться в такой близости от бывших друзей и обнаружить, что все они превратились в чужаков. В салоне у Сидни уже завязались приятельские отношения, но для того, чтобы они переросли в дружбу, требовалось время. История так быстро не делалась.

Сидни наблюдала, как Бэй носится по лужайке с бенгальским огнем в руках, но обернулась, когда заметила, что справа к ней кто-то приближается.

Рядом с ее одеялом остановился Генри Хопкинс. С возрастом он превратился в красивого мужчину с густыми светлыми волосами, подстриженными коротко и без затей, и крепкими мускулистыми руками. Последнее ее четкое воспоминание, связанное с Генри, было о том, как она с друзьями потешалась над ним, когда он в старших классах споткнулся и упал в коридоре. В юности он был долговязым и неуклюжим, однако в нем было то спокойное достоинство, которое она так ценила, когда они были ребятишками. С возрастом их пути разошлись — она так и не поняла почему. Зато в старших классах, когда ей казалось, что она получила все, чего желала, она обращалась с ним просто отвратительно. Неудивительно, что он не стал с ней разговаривать, когда они с Бэй днем подошли к столику Хопкинсов.

— Привет, — сказал Генри.

Сидни против воли улыбнулась.

— Смотрите-ка, он умеет разговаривать.

— Не возражаешь, если я присяду рядышком?

— Как будто можно отказать мужчине, который угощает тебя бесплатным мороженым, — сказала Сидни, и Генри опустился на землю рядом с ней.

— Прости, что днем так вышло, — сказал Генри. — Я просто не ожидал тебя увидеть.

— Я думала, ты на меня злишься.

На лице Генри отразилось искреннее замешательство.

— С чего бы мне на тебя злиться?

— Ну, я не слишком-то красиво вела себя в старших классах. Прости. В детстве мы с тобой так дружили.

— Я никогда на тебя не злился. Даже сейчас я не могу пройти мимо детских тренажеров для лазания без того, чтобы не вспомнить о тебе.

— О да, — кивнула Сидни. — Многие мужчины говорили мне это.

Он рассмеялся. Она тоже. Все вдруг встало на свои места. Когда они наконец успокоились, он посмотрел ей в глаза и сказал:

— Значит, ты вернулась.

— Вернулась.

— Я рад.

Сидни покачала головой. Такого поворота событий она не ожидала.

— Ты, пожалуй, первый, кто сказал мне об этом.

— Ну, по-настоящему хороших вещей стоит подождать.


— Вы не будете дожидаться фейерверка? — спросил Тайлер, глядя, как Клер складывает в коробки пустые бутылки из-под вина.

Он подошел к ней сзади, но она не обернулась. Для этого она была слишком смущена. Обернувшись, она превратилась бы в совершенно растерянную женщину, которая не в состоянии обуздать мужской интерес к ней. Стоя же к нему спиной, она оставалась прежней Клер, сдержанной и самодостаточной, какой считала себя до тех пор, пока в ее жизни не появился Тайлер и не вернулась Сидни.

Сидни с Бэй уже расстелили одеяло и дожидались, когда наконец достаточно стемнеет и начнется фейерверк. Клер заметила, что к ним успел присоединиться Генри Хопкинс, и пыталась уложить в голове этот факт. Генри Хопкинсу нравилась ее сестра.

Почему это ее волновало? Почему ее волновало, что Фред помогает Эванель?

Ее кокон рассыпался, точно обветшалая городская стена, и она чувствовала себя страшно беззащитной. Только Тайлера ей сейчас и не хватало.

— Я уже видела это шоу, — проговорила она, все так же стоя к нему спиной. — Под конец будет много грохота.

— Ну вот, теперь мне будет неинтересно. Можно, я вам помогу?

Она сложила коробки в штабель и подхватила две верхние, рассчитывая отнести две оставшиеся за второй заход.

— Нет.

— Понятно, — сказал Тайлер, поднимая коробки. — Значит, я просто возьму их.

Он двинулся следом за Клер по лужайке к ее фургону, который она оставила на улице. Его взгляд жег ей затылок. Она и не подозревала, каким уязвимым может сделать человека короткая стрижка. Она открывала постороннему взгляду все то, что всегда было спрятанным: ее шею, линию плеч, очертания груди.

— Чего вы боитесь, Клер? — негромко спросил он.

— Не понимаю, о чем вы.

Они подошли к фургону; Клер открыла багажник и сложила в него свои две коробки. Тайлер остановился сбоку от нее и поставил свои две коробки рядом.

— Вы боитесь меня?

— Вот еще! — скривилась она.

— Вы боитесь любви?

— Какая самонадеянность. — Она принялась пристегивать коробки, чтобы бутылки не разбились при движении. — Если я не поддерживаю ваши поползновения, это еще не значит, что я боюсь любви.

— Вы боитесь поцелуя?

— Ни один человек в здравом уме не боится поцелуя. — Она закрыла багажник и, обернувшись, обнаружила Тайлера куда ближе, чем ожидала, слишком близко. — Не вздумайте, — ахнула она и оказалась прижатой спиной к стенке фургона: он подступил к ней еще ближе.

— Это всего лишь поцелуй, — продолжал он, надвигаясь; она не могла понять, каким образом он может стоять так близко и при этом не касаться ее. — Что в нем такого страшного, верно?

Он уперся ладонью в стенку фургона рядом с ее плечом и наклонился вперед. Разумеется, можно было уйти. Отстраниться и вновь повернуться к нему спиной. Но тут он склонил голову, и она увидела тонкие паутинки морщин у него вокруг глаз и крохотный шрамик на мочке уха там, где оно когда-то было проколото. Все это лучше всяких слов рассказывало о нем, о его прошлом, складывалось в занимательную картинку, которую хотелось рассмотреть. Она вовсе не собиралась узнавать о нем такие подробности, но стоило всего лишь на миг поддаться любопытству, и она пропала.

Его губы медленно коснулись ее губ, и по коже ее разбежались теплые мурашки, как от коричного масла. Значит, вот как это бывает? Гм. Не так уж и противно. Он чуть наклонил голову, и ее охватило какое-то странное щекотное чувство. Оно появилось из ниоткуда и распространилось по всему телу. Клер изумленно ахнула, губы ее приоткрылись, и тут-то она утратила власть над происходящим. Его поцелуй стал более требовательным, его язык проник к ней в рот, и в ее мозгу разом пронеслись миллионы горячечных образов. Эти образы родились не в ее, а в его воображении — слившиеся в единое целое обнаженные тела, сплетенные руки, совместные завтраки, долгие годы друг рядом с другом. Откуда взялся этот упоительный морок? Господи, но до чего же это было приятно! Ее руки внезапно очутились в тысяче мест сразу: они прикасались к нему, цеплялись за него, притягивали ближе. Он прижал ее к фургону с такой силой, что едва не оторвал от земли. Это было невыносимо, ей казалось, она умирает, но от одной мысли о том, что это безумие может прекратиться, что этот мужчина, этот невероятный мужчина отпустит ее, у нее разрывалось сердце.

Прежде она задавалась вопросом, что будет, если он ее поцелует: уменьшится ли от этого ее нервозность, ее томление, или станет только еще хуже? Оказалось, что он впитал все это, словно энергию, а потом отдал назад, обогревая ее. Вот это открытие!

В ее сознание медленно проникли свистки и улюлюканье; она отстранилась и увидела группку подростков, щелкающих языками и ухмыляющихся.

Клер проводила их взглядом через плечо Тайлера. Он не сдвинулся с места. Он тяжело дышал, с каждым вздохом его грудь касалась ее груди, которая вдруг стала такой чувствительной, что это почти причиняло ей боль.

— Отпусти меня, — сказала она.

— Вряд ли получится.

Клер отпихнула его и выскользнула из его объятий. Его шатнуло вперед, как будто он не держался на ногах. Она поняла почему, когда попыталась забраться на водительское сиденье и с трудом добралась до него. Ее охватила такая слабость, словно она много дней ничего не ела и много лет не двигалась.

— И все это из-за одного поцелуя. Если мы когда-нибудь займемся любовью, мне придется приходить в себя целую неделю.

Он с такой легкостью рассуждал о будущем! Те образы, которые она уловила, были такими яркими. Но она не могла ввязаться во все это, потому что потом оно неминуемо должно было закончиться. Такие вещи всегда заканчиваются. Нельзя принять это удовольствие, потому что потом она всю оставшуюся жизнь будет тосковать по нему, расплачиваться за него.

— Оставь меня в покое, Тайлер, — сказала она; он с трудом отодвинулся от фургона, грудь у него все так же часто вздымалась и опадала. — Не нужно было этого делать. И больше такое не повторится.

Клер уселась в свой фургон и сорвалась с места, помчалась, то и дело наталкиваясь на поребрики и проезжая на красный свет.

Глава 9

В позапрошлом столетии Уэверли были семейством богатым и уважаемым. Когда благодаря череде неудачных вложений денег они лишились своих капиталов, Кларки втайне торжествовали. Кларки были богатыми землевладельцами; на их обширных землях произрастал лучший хлопок и самые сладкие персики. Уэверли не могли тягаться с ними в богатстве, но зато они были выходцами из загадочного старинного рода из Чарльстона, которые построили себе дом в Бэскоме и всегда держались лучше, чем этого ожидали Кларки.

Когда известие о бедности Уэверли достигло женщин Кларк, те на радостях устроили небольшую вечеринку с танцами в бледном свете месяца. А потом, мня себя благодетельницами, принялись носить Уэверли побитые молью шарфы и безвкусные пироги, в которые недоложили сахара. На самом деле они втайне надеялись увидеть, как без слуг некому больше натирать в доме полы и как голо стали выглядеть комнаты после того, как из них вынесли почти всю мебель.

Это прапрапрабабка Эммы Кларк, Риси, соблазнилась яблоками с заднего двора Уэверли, что и положило начало затаенной вражде двух семейств. Женщины Уэверли в штопаных-перештопаных платьях и с растрепанными волосами, которые выдавали бесплодные попытки убрать их в прическу без помощи камеристок, пожелали показать гостьям цветы, потому что садоводство было единственным, в чем им удалось преуспеть без помощи слуг. Риси Кларк обуяла зависть, потому что их собственный сад не шел ни в какое сравнение. По всему саду валялись яблоки, сочные и аппетитные, и она втихомолку набила ими карманы и ридикюль и даже затолкала несколько штук себе за пазуху. Уэверли ничем не заслужили такого обилия изумительных яблок — яблок, которых они и в рот не брали. К тому же яблоня словно хотела, чтобы Риси отведала яблок: они подкатывались ей прямо под ноги.

Вернувшись домой, она отдала яблоки поварихе и приказала сделать из них яблочный джем. Вскоре после этого всем до одной женщинам Кларк стали сниться такие захватывающие эротические сны, что они начали с каждым утром просыпаться все раньше и раньше исключительно ради того, чтобы съесть на завтрак тост с яблочным джемом. Как оказалось, самые главные события в жизни всех женщин Кларк были так или иначе связаны с сексом, что едва ли стало бы неожиданностью для их мужей, благодаря этому слишком многое прощавших и слишком многое позволявших своим женам.

Однако яблочный джем совершенно неожиданно подошел к концу — а с ним и эротические завтраки. Повариха сделала новый, но это было уже не то. Риси поняла, что все дело в тех яблоках, яблоках Уэверли, и ее обуяла нечеловеческая зависть. Она решила, что яблоки дарят эротические сновидения каждому, кто их ест. Ничего удивительного, что у этих Уэверли всегда был такой самодовольный вид. Несправедливо, просто несправедливо, что у них было такое дерево, а у Кларков нет.

Признаться родителям в том, что сделала, она не могла. Узнай кто-нибудь, что она совершила кражу, тем более у совсем недавно обедневшей семьи, это покрыло бы ее несмываемым позором. Поэтому, дождавшись глубокой ночи, Риси выбралась из постели и прокралась к дому Уэверли. Ей удалось взобраться на ограду, но она зацепилась подолом за острые верхушки и полетела вниз. Остаток ночи она провисела вверх тормашками на прутьях ограды, где наутро ее и обнаружили Уэверли. Были вызваны ее родители, после чего при помощи Финеаса Янга, самого сильного мужчины в Бэскоме, ее сняли с ограды и незамедлительно отправили подальше от города, к известной своей строгостью тетке Эдне в Эшвилл.

Там два месяца спустя она и провела самую незабываемую в жизни бурную ночь с одним из конюхов. Именно ее Риси видела во сне, после того как отведала яблочного джема. Она решила, что это судьба. Ради такого головокружительного романа можно было потерпеть даже ненавистную тетку Эдну. Однако через несколько недель ее застукали с ним в конюшне и в спешном порядке выдали замуж за угрюмого старика. С тех пор она никогда больше не знала ни счастья, ни сексуального удовлетворения.

Вину за все произошедшее она возложила на Уэверли и, уже будучи дряхлой старухой, взяла в привычку каждое лето приезжать в Бэском, чтобы поведать всем детям Кларк, как дурно и эгоистично со стороны Уэверли единолично пользоваться плодами волшебного дерева.

И эта обида осталась жить в семействе Кларк на многие-многие годы, даже когда причины ее давным-давно позабылись.


На следующий день после празднования Четвертого июля Эмма Кларк попыталась прибегнуть к испытанному кларковскому способу получить желаемое. В то утро они с Хантером-Джоном занимались любовью с таким пылом, что подушки слетели с кровати, а простыни выбились из-под матрасов. Если бы не включенное радио, их наверняка услышали бы дети. Хантер-Джон, обессиленный и разомлевший, нежился в постели, и Эмма, естественно, попыталась завести разговор о Сидни. Ей хотелось, чтобы он увидел, насколько сексуально выглядит она, Эмма, в особенности по сравнению с постаревшей Сидни в ее клетчатых шортах, на что она не преминула обратить внимание Хантера-Джона. Однако тот наотрез отказался обсуждать Сидни и сказал, что она больше не имеет к ним никакого отношения.

С этими словами он встал с постели и отправился в душ, и Эмма закусила губу, чтобы не расплакаться. Она была в смятении, поэтому сделала единственное, что пришло ей в голову.

Она позвонила матери и разрыдалась в трубку.

— Ты сделала, как я велела, и не пустила Хантера-Джона на праздник. Это было правильно, — сказала Ариэль дочери. — Но затевать разговор о Сидни сегодня утром было большой ошибкой с твоей стороны.

— Но ты же сама сказала, нужно сделать так, чтобы он сравнил нас, — всхлипнула Эмма, лежа в постели в обнимку с подушкой, когда Хантер-Джон уже ушел на работу. — Как мне этого добиться, не упоминая о Сидни?

— Ты не слушаешь, что я говорю, золотко. Я устроила эту вечеринку, чтобы он мог сравнить Сидни с тобой, когда Сидни подносила тарелки, а ты была хозяйкой бала. Этого было достаточно. Ради бога, не вздумай повторить это снова.

У Эммы голова шла кругом. Ее мать превосходно разбиралась во всех тонкостях мужской психологии, Эмма никогда не ставила это под сомнение, но все это было слишком уж сложно. Как ей справиться со всем этим? В какой-то момент Хантер-Джон неминуемо что-нибудь заподозрит.

— Ты ведь не позволила Хантеру-Джону приблизиться к Сидни после того, как он приходил поговорить с ней в «Уайт дор»? Это была еще одна большая ошибка.

— Нет, мама. Но не могу же я все время следить за ним! Как я могу ему верить? Откуда мне знать, что он не обманывает?

— Ни одному мужчине на земле верить нельзя, — заявила Ариэль. — Теперь все в твоих руках. Придется тебе потрудиться, чтобы удержать его. Купи себе что-нибудь новое и сексуальное, исключительно для него. Устрой ему сюрприз.

— Да, мама.

— Никому еще не удавалось отбить мужчину у женщин Кларк. Мы умеем сделать мужчину счастливым.

— Да, мама.


— Где Бэй? — спросила Сидни, входя в кухню. — Я думала, она помогает тебе.

Был первый понедельник после празднования Четвертого июля. По понедельникам она не работала.

— Она помогала, но потом услышала самолет и выскочила в сад. Она каждый раз так.

Сидни рассмеялась.

— Не понимаю. Раньше я не замечала за ней такой страсти к самолетам.

Клер пекла шоколадные кексы для Хейвершемов, которые жили через четыре дома от них. Их внуку исполнялось десять, и они устраивали в честь дня его рождения пиратскую вечеринку. Вместо именинного торта они заказали шесть дюжин кексов с запеченным в каждый из них сюрпризом: колечком, монеткой или амулетом. Клер сделала из тонких побегов дягиля засахаренные полоски и собиралась выложить из них на каждом кексе поверх глазури по крестику вроде тех, какими на пиратских картах отмечают место, где зарыт клад, а потом при помощи зубочистки приколоть к каждому маленький листик с загадкой про то, что спрятано внутри.

Сидни немного понаблюдала, как Клер готовит глазурь.

— Ну и когда она будет?

— Вечеринка у Хейвершемов? Завтра.

— Я с радостью возьму выходной и помогу тебе.

Клер улыбнулась, тронутая предложением сестры.

— У меня уже есть помощницы на завтра. Спасибо.

В кухню вбежала Бэй, и Сидни улыбнулась.

— Послушай, солнышко, совершенно не обязательно носить брошку, которую дала тебе Эванель, каждый день. Она не обидится.

Бэй опустила глаза на брошку, приколотую к футболке.

— А вдруг она мне понадобится?

— Пойдем посмотрим на школу, где ты будешь учиться?

— Ты справишься без меня, тетя Клер? — спросила Бэй.

— Ты сегодня очень мне помогла. Спасибо тебе. Думаю, я смогу доделать все сама, — сказала Клер.

Мысль о том, что осенью Бэй пойдет в школу, печалила ее. Впрочем, тогда можно будет предвкушать вечера, когда Бэй будет возвращаться из школы, а Сидни с работы и они будут собираться вместе. Она была рада тому, что сестра и племянница здесь, с ней, и пыталась думать только об этом, а не о том, сколько это продлится.

Клер не готова была признать, что до сих пор думает о том, как все это закончится. Не проходило ни дня, чтобы она об этом не думала.

— Мы ненадолго, — сказала Сидни.

— Хорошо.

По коже Клер вдруг побежали мурашки и волоски на руках встали дыбом. Вот черт.

— Сейчас появится Тайлер. Пожалуйста, скажи ему, что я не хочу его видеть.

В дверь постучали, и Сидни расхохоталась.

— Как ты узнала?

— Узнала, и все.

— Знаешь, Клер, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить...

«Все еще слишком много тайн. Я раскрою мои, если ты раскроешь свои».

— Взаимно.


Бэй с Тайлером сидели на крыльце на качелях. Тайлер своими длинными ногами раскачивал их во всю мочь, а Бэй смеялась, потому что в этом был весь Тайлер. Он с легкостью отвлекался и всегда готов был ввязаться в какую-нибудь забаву. Правда, мама строго-настрого велела Бэй не мешать ему, когда он был на чем-то сосредоточен, потому что это все равно что за обедом задавать человеку вопрос, когда он еще не закончил жевать.

Пока они качались, Бэй думала про свой сон, тот, где она была в саду. Ничего здесь не будет как следует, пока она в точности не повторит его. А она никак не могла сообразить, каким образом сделать так, чтобы на лице у нее играли солнечные блики, и еще, сколько бы она ни выносила в сад тетрадей и ни поднимала их в воздух, листки никак не желали шелестеть на ветру как нужно.

— Тайлер, — позвала Бэй.

— Что?

— Отчего на лице получаются блики? Ну, когда лежишь на солнце? Иногда я вижу, как мимо пролетают самолеты, они блестящие, и от солнца на них играют блики, но когда я лежу во дворе и в небе пролетает самолет, на мне никаких бликов не появляется.

— Ты про те отблески, которые получаются, когда от чего-то отражается свет?

— Да.

Он на миг задумался.

— Ну, если поймать зеркальцем луч света, получатся солнечные зайчики. Хрустальные или металлические подвески, если их вынести на улицу, когда дует ветер, тоже могут отражать солнечный свет. И на воде тоже от солнца появляются блики.

Бэй кивнула, ей захотелось немедленно испробовать эти идеи.

— Здорово! Спасибо.

Он улыбнулся.

— На здоровье.

На крыльце показалась Сидни, и Тайлер прекратил раскачиваться так внезапно, что Бэй пришлось ухватиться за цепь, чтобы не свалиться. Да, мама и тетя Клер умели произвести на людей впечатление.

— Привет, Тайлер. — Сидни остановилась перед сетчатой дверью, потом нерешительно оглянулась на дом. — Э-э... Клер сказала, что не хочет тебя видеть.

Тайлер поднялся, и качели снова пришли в движение.

— Так я и знал. Я напугал ее.

— Что ты сделал?! — осведомилась Сидни точно таким же тоном, как когда Бэй однажды попыталась сама подстричь себе волосы.

Тайлер уставился себе под ноги.

— Я ее поцеловал.

Сидни расхохоталась, но тут же прикрыла рот рукой, когда Тайлер вскинул голову.

— Прости. Это точно все? — Она подошла к Тайлеру и похлопала его по руке. — Я сама поговорю с ней, ладно? Если ты сейчас постучишься, она не откроет. Пусть пока разыгрывает из себя королеву Елизавету, если ей от этого легче.

Сидни сделала Бэй знак слезать с качелей, и они вместе спустились по лестнице.

— Значит, всего один поцелуй?

— Да, но какой!

Сидни обняла дочь.

— Не знала, что в ней это есть.

Они с Тайлером дошли до его дома, и он распрощался с ними.

— Зато я знал.

— Тетя Клер чем-то расстроена? — спросила Бэй, когда они завернули за угол. — Сегодня утром она забыла, куда кладут столовое серебро. Пришлось мне ей показывать.

Такая метаморфоза в тете Клер немного тревожила. Вот если бы ей удалось сделать все так, как было во сне! Тогда все стало бы как надо.

— Она не расстроена, солнышко. Просто она не любит, когда у нее не получается что-то контролировать. Бывают люди, которые не умеют влюбляться, как некоторые не умеют плавать, например. Когда они оказываются в воде, то первым делом впадают в панику. А потом научаются.

— А ты?

Бэй сорвала травинку, проросшую в трещине на тротуаре, и, зажав ее между пальцами, попыталась подуть в нее, чтобы получился пронзительный свист, как научил ее на праздновании Четвертого июля ее новый друг, Дакота.

— Умею ли я влюбляться? — уточнила Сидни, и Бэй кивнула. — Да, пожалуй, умею.

— А я уже влюбилась.

— Что, правда?

— Да, в наш дом.

— Ты с каждым днем становишься все больше похожей на Клер, — сказала Сидни, когда они наконец остановились перед длинным зданием из красного кирпича. — Ну вот мы и пришли. Мы с тетей Клер здесь учились. Бабушка никогда особенно не любила выходить из дома, но каждый день провожала меня в школу. Я хорошо это помню. Это славное место.

Бэй взглянула на здание школы. Она знала, где будет ее класс: третья слева дверь по коридору, который начинался сразу от входа. Она даже знала, как там будет пахнуть: оргалитом и чистящим средством для ковров. Она кивнула.

— Да, это правильное место.

— Да, — согласилась Сидни. — Это так. Ну что, ты рада, что пойдешь в школу?

— Это будет здорово. Я буду в одном классе с Дакотой.

— С какой Дакотой?

— Это мальчик. Я познакомилась с ним на празднике Четвертого июля.

— А-а. Что ж, я рада, что ты обзаводишься друзьями. Хотелось бы мне, чтобы и у Клер они появились, — произнесла Сидни.

В последнее время она только и делала, что говорила о сестре, а когда они с Клер были вместе, Бэй видела, что они снова превращаются в девчонок. Как будто проживают свою жизнь заново.

— Тебе тоже не мешало бы с кем-нибудь подружиться, мамочка.

— Не беспокойся обо мне, солнышко.

Порыв ветра вдруг донес откуда-то запах одеколона Дэвида, и Сидни обняла дочку за плечи и привлекла к себе. Бэй на миг стало страшно, не за себя, за маму. До нее отцу вообще никогда не было дела.

— Мы сейчас недалеко от центра. Давай заглянем в магазин к Фреду, купим клубничных тартинок! — весело сказала Сидни тем особенным голосом, каким взрослые всегда пытаются отвлечь детей от того, что происходит на самом деле. — А еще знаешь, чего мне хочется? «Читос». Сто лет не ела «Читос». Только Клер не говори, ладно? А не то она попытается сама их приготовить.

Бэй не стала спорить. Она обожала клубничные тартинки. Они были куда лучше, чем ее отец.

Добравшись до магазина Фреда, они вошли внутрь, и Сидни взяла корзинку. Когда они миновали овощной отдел, раздался грохот, и во все стороны покатились апельсины. Они были повсюду: в хлебном отделе, под тележками покупателей, и Бэй казалось, что она слышит, как они смеются, точно охваченные ликованием от внезапной свободы. Продавец овощного отдела и пара корзинщиков тут же бросились собирать их, как специальные мальчики, которые подбирают мячи на теннисном корте; можно было подумать, что они все это время прятались где-то поблизости, дожидаясь чего-то подобного.

Виновник происшествия стоял перед опустевшим прилавком, на котором еще несколько секунд назад громоздилась пирамида апельсинов, но смотрел он не на разгром, который сам же и учинил, а на Сидни.

Это был Генри Хопкинс, тот самый мужчина, который угостил их мороженым, а потом сидел на их одеяле в день Четвертого июля. Бэй он нравился. Он был такой спокойный, совсем как Клер. И надежный. Не сводя глаз с Сидни, он приблизился к ним.

— Привет, Сидни. Привет, Бэй, — поздоровался он.

Сидни кивнула на апельсины.

— Знаешь, на нас несложно произвести впечатление. Не стоило устраивать такой разгром, чтобы привлечь наше внимание.

— Открою тебе один мужской секрет. Мы делаем глупости не нарочно, но обычно из самых благих побуждений. — Он покачал головой. — Я прямо как мой дедушка. Он вечно меня наставляет, чтобы я не ловил ворон.

Сидни рассмеялась.

— Мы с Бэй пришли за клубничными тартинками.

— Похоже, сегодня такой день, что всех тянет на сладкое. Пару недель назад Эванель принесла деду банку консервированных вишен. Вчера он наткнулся на нее и сказал: «Почему бы не сделать побольше мороженого и не приготовить вишнево-банановый десерт?» Для десерта нам не хватало только сливочной помадки, так что сегодня я с утра пораньше отправился за ней.

— Да, ради вишнево-бананового десерта определенно стоит лишний раз проехаться до магазина.

— Слушайте, а не хотите побывать у нас на ферме? Вы ничем не заняты? Десерта хватит на всех. А потом я мог бы показать Бэй ферму. Посмотрела бы на коров.

На душе у Бэй просветлело, точно сквозь облака проглянуло солнце.

— Поедем смотреть на коров! — с воодушевлением воскликнула она, пытаясь заставить мать принять это предложение. — Коровы — это так здорово!

Сидни озадаченно взглянула на дочь.

— Сначала самолеты, теперь коровы. С каких это пор ты так полюбила коров?

— А ты разве не любишь коров? — спросила Бэй.

— Я к ним равнодушна, — ответила Сидни, затем обернулась к Генри. — Мы пришли сюда пешком. Нам не на чем будет добраться домой.

— Я мог бы вас отвезти, — предложил Генри.

Бэй потянула мать за рукав. Ну неужели она не видит, неужели не замечает, как спокойно ей рядом с ним, как их сердца бьются в унисон? Даже жилки у них на шеях пульсировали синхронно.

— Ну пожалуйста, мамочка!

Сидни перевела взгляд с Бэй на Генри.

— Похоже, я в меньшинстве.

— Вот и отлично! Встретимся за кассами.

С этими словами Генри ушел.

— Ну, любительница коров, в чем дело? — осведомилась Сидни.

— Неужели ты не видишь?

— Что я должна видеть?

— Ты ему нравишься. Как Клер — Тайлеру.

— Не совсем так, солнышко. Он мой друг.

Бэй нахмурилась. Задача оказалась труднее, чем она предполагала. Обычно все становилось на свои места куда быстрее, когда Бэй указывала, где эти самые места. Нет, совершенно необходимо было придумать, как повторить ее сон в реальной жизни, иначе ничто не будет как надо. Вот пожалуйста, ее мать даже теперь не понимала, что лучше для нее.

На выходе они встретились с Генри, и он подвел их к своему хорошенькому серебристому грузовику. Кабина была огромная, и Бэй забралась назад; это ей нравилось: здорово было сидеть на заднем сиденье грузовика и при этом не спать.

День оказался совершенно чудесным. Генри с дедом были похожи скорее на двух братьев, и Бэй нравилось их спокойное достоинство. Сидни оно тоже нравилось, Бэй видела это. При виде Сидни старый мистер Хопкинс первым делом поинтересовался, когда у нее день рождения, а узнав, что она ровно на пять месяцев и пятнадцать дней старше Генри, рассмеялся и хлопнул внука по спине со словами:

— А-а, ну тогда все в порядке.

Чем больше Бэй видела и чем лучше узнавала Генри и его деда, тем сильнее крепла ее уверенность. Оно было здесь. Место ее мамы.

Вот только Сидни не подозревала об этом.

Мама, осенило вдруг Бэй, никогда не понимала, куда подталкивает ее жизнь.

К счастью для нее, Бэй была в этом большим специалистом.


Поднимаясь вместе с дочерью на крыльцо поздно вечером, Сидни пребывала в полном ладу с собой.

Пока Лестер с Бэй управлялись с электрической мороженицей, установленной под орехом во дворе, Сидни с Генри гуляли по полю и разговаривали, в основном о былом, о начальной школе и их бывших учителях.

Генри повез их домой, когда уже стемнело, и по дороге Бэй сморило. Когда они подъехали к дому, Генри заглушил двигатель, и они поговорили еще немного — на этот раз о грядущем — о том, чего они хотят в жизни, каким видят свое будущее. Сидни не стала ничего рассказывать Генри ни о том, как зарабатывала на жизнь воровством, ни о Дэвиде. Всего этого словно бы не существовало. Ей нравилось это чувство. Делать вид, что ничего этого не происходило в ее жизни, было непозволительной роскошью, в особенности когда Дэвид то и дело напоминал ей о своем существовании назойливым запахом своего одеколона, не давал ей забыть о себе. Но рядом с Генри она забыла о нем.

Она наговорилась до хрипоты, сидя с ним в кабине его грузовика.

Не успела Сидни опомниться, как наступила полночь.

Едва она переступила порог с Бэй на руках, как перед ней в ночной рубашке появилась Клер.

— Где вы были?

— Мы встретили в магазине Генри Хопкинса, и он пригласил нас к себе на ферму на бананово-вишневый десерт, — сказала Сидни.

Потом присмотрелась к Клер, и сердце у нее ушло в пятки. Лицо у сестры было напряженное, она стискивала руки, как будто только что получила страшное известие. О боже. Дэвид! Дэвид нашел их! Сидни сделала глубокий вдох, пытаясь уловить его запах.

— Что такое? Что случилось? Что-то не так?

— Ничего не случилось. — Клер стиснула руки еще сильнее, потом развернулась и двинулась в кухню. — Могла бы позвонить мне и предупредить, чтобы я не волновалась.

Сидни двинулась за ней, прижимая к себе Бэй. Когда она нагнала сестру, та миновала кухню и, выйдя на веранду, принялась натягивать одежду для работы в саду.

— Это все? — с замиранием сердца спросила Сидни. — Больше ничего не случилось?

— Я с ума сходила. Я подумала...

— Что? Что ты подумала? — спросила Сидни.

Ей было страшно; она никогда не видела сестру такой. Должно быть, она вообразила себе нечто ужасное.

— Я подумала, что вы уехали, — тихо сказала Клер.

Сидни решила, что ослышалась.

— Ты расстроилась, потому что решила, будто мы уехали? В смысле, навсегда?

— Если я тебе понадоблюсь, я в саду.

— Я... прости, что заставила тебя поволноваться. Надо было позвонить. Я была не права. — Сидни едва не задыхалась; в закрытом помещении досада Клер выжигала почти весь кислород. — Клер, я же сказала тебе. Мы не собираемся никуда уезжать. Прости.

— Ничего страшного.

Клер толкнула дверь веранды; на обшивке остался дымящийся коричневый след.

Сидни смотрела, как сестра идет по дорожке к калитке. Когда Клер исчезла в саду, она развернулась и двинулась обратно в кухню. Все столы были заставлены кексами, каждый из которых был украшен крестиком и маленьким листком с загадкой, укрепленным на зубочистке. Сидни подошла поближе, чтобы прочитать их.

«Ты думаешь, там ничегошеньки нет? Не бойся, ищи — и найдешь амулет».

«Фортуна тебе улыбается редко? Кекс надкуси и отыщешь монетку!»

«Что завтрашний день принесет нам с тобою? Разбитое сердце? Кольцо золотое?»

А на тех из них, внутри которых не скрывалось никакого сюрприза, она написала весьма красноречивые строки:

«Не жди, что удача тебе улыбнется. Ищи не ищи, ничего не найдется».

Сидни на миг задумалась, потом направилась в кладовку и уселась за стол Клер, пристроив спящую Бэй на коленях.

Она протянула руку к телефону и начала набирать номер.

Глава 10

Как и всякого, кому хотя бы раз доводилось влюбляться, Тайлера Хьюза мучил вопрос, что с ним не так.

Клер переполняла энергия, неудовлетворенность, и они излились из нее и захлестнули его, когда они целовались. Даже сейчас, вспомнив об этом, он снова вынужден был сесть и низко опустить голову, а когда он наконец смог отдышаться, ему пришлось залпом осушить два полных стакана воды, чтобы унять возбуждение.

Но то, что вызывало у него головокружение и окрашивало все комнаты, порог которых он переступал, в фантастически яркий красный цвет, до слез перепугало Клер. Что же он за человек такой, если то, что причиняет ей такую боль, доставляет ему такое удовольствие?

Он вел себя так, как вел всегда, гнул свою линию, прикрываясь романтической мишурой, упорно шел к своей цели, не замечая истинного положения вещей. А оно заключалось в том, что Клер была перепугана. Да и вообще, что известно ему о ней на самом деле? Что вообще кому-то известно на самом деле о Клер Уэверли?

Он сидел за столом у себя в кабинете в Кингсли-холле, дожидаясь начала вечерних занятий, и раздумывал об этом, когда мимо прошла декан факультета Анна Чайпел.

Он окликнул ее из-за приоткрытой двери, и она заглянула в кабинет.

— Вы хорошо знаете Клер Уэверли? — спросил он.

— Клер? — Анна пожала плечами и прислонилась к косяку двери. — Сейчас скажу. Я знакома с ней вот уже пять лет. Она организует все факультетские банкеты.

— Нет, я о том, хорошо ли вы знаете ее как человека.

Анна понимающе улыбнулась.

— А-а. Нет, как человека я знаю ее не слишком хорошо. Вы живете в нашем городе почти год и, уверена, уже успели заметить некоторые здешние... особенности.

Тайлер подался вперед; ему не терпелось узнать, к чему она клонит.

— Да, заметил.

— Как и в большинстве маленьких городков, у нас огромное значение придают местным преданиям. Урсула Харрис с факультета английского языка читает о них целый курс — Анна прошла в кабинет и опустилась на стул напротив него. — К примеру, когда я как-то раз в прошлом году сидела в кино, позади меня уселись две пожилые дамы. Они говорили о неком Финеасе Янге, самом сильном мужчине в городе, который должен был снести скалистый уступ на участке одной из них. Я как раз подыскивала человека, который мог бы выкорчевать несколько пней у меня на заднем дворе, поэтому обернулась и попросила их дать мне его телефон. Они ответили, что желающие становятся к нему в очередь и что он может и не дожить до того момента, когда черед дойдет до меня. Оказывается, самому сильному мужчине в городе сейчас девяносто один год. Но местная легенда гласит, что в каждом поколении семьи Янгов непременно есть мужчина по имени Финеас, который от рождения обладает исключительной физической силой и к которому все обращаются за помощью в подобных делах.

— Но при чем здесь Клер?

— Местные жители верят, будто все, что растет в саду Уэверли, обладает особыми свойствами. А еще у них в саду растет яблоня, о которой в округе слагают чуть ли не мифы. Но в действительности это самый обычный сад и самая обычная яблоня. Клер окружает ореол таинственности, потому что он окружал всех ее предков. На самом деле она ничем не отличается от меня или вас. Здравого смысла у нее, пожалуй, будет даже побольше, чем у среднего человека. В конце концов, хватило же у нее ума обратить местную легенду в процветающий бизнес.

Возможно, в словах Анны была своя правда, но Тайлер вдруг вспомнил, что в детстве в их колонии в Коннектикуте каждый год семнадцатого января шел снег. Никакого рационального объяснения этому не было, зато существовала легенда, согласно которой в этот день умерла прекрасная индейская девушка, дочь зимы, и с тех пор небеса каждый год оплакивали ее кончину холодными снежными слезами. Кроме того, мальчишкой он был точно уверен, что, если поймать в банку ровно двадцать светлячков, а потом разом выпустить их на свободу перед тем, как ложиться спать, то всю ночь проспишь без единого дурного сна. Одни вещи не поддавались объяснению. Другие поддавались. Иногда объяснение вас устраивало. А иногда — нет. Тогда на свет появлялся миф.

— У меня такое чувство, что вы хотели спросить не об этом, — сказала Анна.

Тайлер улыбнулся.

— Не совсем.

— Ну, мне известно, что она не замужем. И еще что у нее есть единоутробная сестра.

— Единоутробная? — заинтересовался Тайлер.

— Насколько мне известно, у них разные отцы. Их мать была настоящая смутьянка. Уехала из города, родила дочерей, привезла их сюда, а потом снова уехала. Я так поняла, вы увлечены Клер?

— Да, — сказал Тайлер.

— Что ж, желаю удачи. — Анна поднялась. — Только смотрите не наломайте дров. Мне не улыбается искать нового организатора для факультетских банкетов, если вы разобьете сердце Клер.

В тот вечер, вернувшись с занятий, Тайлер сидел на диване в шортах и рубашке с короткими рукавами и пытался проверять студенческие задания по рисунку, но мысли его вертелись вокруг Клер. Анна не знала Клер. Никто толком ее не знал. В сущности, Сидни, пожалуй, была единственной, кто мог хотя бы как-то помочь ему проникнуть в душу женщины, которая не выходила у него из головы с тех самых пор, когда он впервые заговорил с ней.

Сидни пообещала ему поговорить с сестрой, так что ему оставалось лишь ждать от нее вестей.

Или лучше самому позвонить Сидни утром и спросить ее о Клер?

Или зайти к ней в салон?

Зазвонил телефон, и Тайлер приподнялся, чтобы взять с кофейного столика переносную трубку.

— Слушаю?

— Тайлер, это Сидни.

— Ух ты, — сказал он, опускаясь обратно на диван. — Я как раз надеялся, что ты позвонишь.

— Я по поводу Клер, — негромко сказала Сидни. — Она сейчас в саду. Калитка не заперта. Я подумала, может быть, ты захочешь прийти.

— Она не хочет меня видеть. — Он поколебался. — Или хочет?

— Но я думаю, что ты ей нужен. Никогда еще не видела ее в таком состоянии.

— В «таком» — это в каком?

— Она как живой провод. От нее без преувеличения летят искры.

Он помнил это чувство.

— Сейчас приду.

Он пересек двор и, обогнув дом Уэверли, очутился на лужайке. Как Сидни и сказала, калитка в сад была не заперта, и он толкнул ее.

На него немедленно пахнуло теплым запахом мяты и розмарина, как будто он вошел в кухню, где на плите кипели ароматные травы.

Вкопанные в землю фонари, похожие на сигнальные маячки, озаряли сад желтоватым сиянием. Вдали темнел смутный силуэт яблони; ее листва еле заметно трепетала, точно шерсть спящей кошки. Клер он нашел у грядки с травами, и от ее вида у него захватило дух. Ее короткие волосы придерживал уже знакомый белый ободок. Она стояла на коленях в длинной белой сорочке на бретелях и с кружевной оборкой. Он видел, как вздымается ее грудь в такт движениям: она рыхлила землю маленькими граблями. Совершенно внезапно он вынужден был согнуться пополам и упереться ладонями в колени, чтобы перевести дух.

Сидни была права. Он безнадежен.

Когда Тайлер наконец решил, что может выпрямиться без риска потерять сознание, он медленно приблизился к Клер, не желая напугать ее. Он подошел почти вплотную, когда она наконец перестала копаться в земле. Листья некоторых растений потемнели, как будто были опалены. Другие сморщились и пожухли, точно иссушенные зноем. Клер повернула голову и вскинула на него глаза. Белки были покрасневшие.

Боже правый, неужели она плакала?

Он не выносил женских слез, все его студенты знали об этом. Одной слезинки первокурсницы, растерявшейся от обилия домашних заданий и не успевшей выполнить работу по его предмету, было достаточно, чтобы он дал ей отсрочку и вызвался замолвить за нее словечко перед другими преподавателями.

При виде его она вздрогнула и отвела взгляд.

— Уходи, Тайлер.

— Что с тобой?

— Со мной все в порядке, — отрывисто ответила она, вновь принимаясь с остервенением терзать землю граблями.

— Пожалуйста, не плачь.

— А тебе-то какое до этого дело? Ты тут ни при чем.

— А хочу быть при чем.

— Я ушибла палец. Мне больно. Очень.

— Сидни не стала бы звонить мне, если бы все это было из-за ушибленного пальца.

Наконец-то ему это удалось. Наконец-то ему удалось пробить ее броню. Клер резко обернулась.

— Она тебе позвонила?!

Поначалу, похоже, слова давались ей с трудом, но она быстро преодолела замешательство.

— У меня просто в голове не укладывается, что она тебе позвонила! Ее будет не так мучить совесть, если она будет знать, что ты останешься со мной, когда она уедет? Ты тоже меня бросишь! Разве она этого не знает? Нет, откуда ей знать, ведь это она всегда всех бросает. Ее-то никогда не бросают.

— Сидни тебя бросает? — спросил Тайлер озадаченно. — Я тебя бросаю?

У Клер дрожали губы.

— Все рано или поздно меня бросают. Моя мать, моя бабушка, Сидни. Даже Эванель теперь нашла себе другую компанию.

— Во-первых, я никуда не уезжаю. Во-вторых, куда уезжает Сидни?

Клер снова отвернулась.

— Не знаю. Я просто боюсь, что она куда-то уедет.

«Она любит то, что никуда не девается». Так, кажется, сказала Сидни. Эта женщина слишком много раз оказывалась покинутой, чтобы снова впустить кого-то в свою жизнь. Это откровение вышибло почву у него из-под ног. Колени у него в самом буквальном смысле подкосились. Теперь многие ее черты были ему понятны. Он прожил по соседству с домом Уэверли достаточно долго, чтобы понять, что местная легенда, возможно, возникла не на пустом месте, однако в одном Анна все же была права. Клер ничем не отличалась от обычных людей.

Во всяком случае, боль она испытывала точно так же.

— Ох, Клер.

Теперь он был рядом с ней; оба стояли на коленях.

— Не смотри на меня так.

— Не могу.

Тайлер протянул руку и коснулся ее волос. Он был уверен, что она отшатнется, но, к его удивлению, она еле заметно потянулась за его рукой. Глаза у нее были закрыты, и выглядела она такой беззащитной.

Он чуть подался вперед, поднял вторую руку и обхватил ее лицо ладонями. Их колени соприкоснулись, и она уткнулась лбом ему в плечо. До чего же мягкие у нее были волосы! Он погрузил в них пальцы, потом коснулся ее плеч. Она была мягкой везде. Он погладил ее по спине, пытаясь как-то утешить, но не зная, чего именно она хочет.

Клер отстранилась и поглядела на него. На глазах у нее все еще блестели слезы, и он большими пальцами утер их. Она вскинула руки и обхватила его лицо ладонями, копируя его жест. Кончики ее пальцев повторили очертания его губ, и он точно откуда-то со стороны увидел, как она наклонилась, чтобы поцеловать его. Очень глупо в такой момент потерять сознание, сказал он себе. Она оторвалась от его губ, он вернулся в собственное тело и подумал: «Нет!» Удержал ее, нашел губами ее губы. Минуты текли одна за другой, их сердца бились все сильнее и сильнее, руки касались друг друга повсюду. В какой-то момент ему пришлось напомнить себе, что это все ради нее, а не ради него, ради ее боли, а не ради его удовольствия. Впрочем, она, похоже, не собирается жаловаться, подумал он и слегка поморщился, когда она прикусила его нижнюю губу.

— Вели мне остановиться, — сказал он.

— Не останавливайся, — прошептала она в ответ, скользнув губами по его шее. — Иди дальше.

Дрожащими руками она принялась расстегивать пуговицы его рубашки; пальцы не слушались. Наконец она справилась с рубашкой, и ее ладони легли ему на грудь, скользнули к спине. Она обняла его, прижалась щекой к сердцу. От этого прикосновения он напрягся и шумно втянул воздух. Ощущение было почти болезненным, но он упивался этой энергией, этой жгучей неудовлетворенностью, просачивающейся сквозь кожу. Только ее было слишком много, так много, что он не мог поглотить ее всю.

Так, чего доброго, и умереть недолго, мелькнула у него хмельная мысль. Зато какая это будет смерть!

Он попытался выпутаться из рубашки, но Клер не отпускала его. Тогда он притянул ее к себе, чтобы поцеловать еще раз. Она толкнула его, и он навзничь упал на землю, но так и не оторвался от ее губ. Он лежал на грядке с какой-то травой, похоже с тимьяном, приминая его, и их окутывал его одуряющий пряный запах. Все это казалось ему неуловимо знакомым, но он не мог сообразить откуда.

Клер наконец оторвалась от него, чтобы перевести дух. Она сидела на нем сверху, касаясь ладонями его груди, и от ее прикосновения по коже у него разбегались колючие мурашки. По щекам у нее струились слезы.

— Господи, пожалуйста, только не плачь. Прошу тебя. Я сделаю все, что ты захочешь.

— Все-все? — спросила она.

— Да.

— Ты не будешь завтра ни о чем помнить? Ты забудешь обо всем, что было?

Он поколебался.

— Ты так хочешь?

— Да.

— Тогда обещаю тебе это.

Она через голову стянула с себя ночную сорочку, и внезапно ему снова стало нечем дышать. Его руки скользнули к ее груди, и от его прикосновения она дернулась, как от удара.

Он немедленно убрал руки. У него было такое ощущение, что он снова стал подростком.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он.

Она прижалась к нему, распласталась на его груди.

— Просто не отпускай меня.

Он обхватил ее и перекатился на живот, так что она оказалась под ним, прижатая спиной к какой-то траве. И снова возникло это ощущение чего-то знакомого. Он впился губами в ее губы, а она ухватила его за волосы и обвила ногами. Он не мог заняться с ней любовью, во всяком случае не теперь. Она сейчас была во власти какого-то затмения и не хотела назавтра столкнуться с последствиями. Вот почему она просила его забыть обо всем.

— Нет, не останавливайся, — сказала она, когда он оторвался от ее губ.

— Я не останавливаюсь, — сказал он, целуя ее в шею и подцепляя большими пальцами бретельки ее простого белого лифчика. Мышцы у нее на животе напряглись. Он принялся целовать ее грудь, коснулся губами соска. Его не оставляло ощущение, что все это уже было когда-то, и это вызывало у него недоумение. Он никогда раньше не был с Клер.

А потом он вспомнил.

Это было во сне.

Все это уже снилось ему раньше.

Он точно знал, что должно произойти дальше, он помнил этот запах, помнил, какая она окажется на вкус.

Это была она, его судьба. И все, что привело его сюда, в Бэском, в погоне за снами, которым никогда не суждено сбыться, все это было ради одного.

Ради одного сна, который стал явью.


Что-то просвистело мимо Клер и с глухим стуком шлепнулось на землю у ее уха.

Она открыла глаза и дюймах в шести перед собой увидела небольшое яблоко. Еще один глухой удар — и рядом приземлилось второе.

Опять она уснула под открытым небом. Это случалось уже столько раз, что она давно потеряла им счет. Клер уселась, стряхнула с волос грязь и машинально потянулась за своими инструментами.

Что-то было не так. Во-первых, земля, на которую она опиралась рукой, была теплой и мягкой. И воздух как-то странно холодил кожу. У нее возникло ощущение, что...

Клер опустила глаза и ахнула.

Она была обнажена!

А теплое и мягкое, в которое она упиралась, оказалось Тайлером!

Глаза у него были открыты, и он улыбался.

— Доброе утро.

На нее мгновенно обрушились воспоминания обо всех унизительных, безумных, немыслимых вещах, которые он проделывал с ней этой ночью. А еще секунду спустя Клер осознала, что сидит голышом и таращится на него как идиотка. Она поспешно прикрыла обнаженную грудь рукой и принялась озираться вокруг в поисках ночной сорочки. На ней лежал Тайлер. Клер дернула за край, и он сел.

Она через голову натянула сорочку, жалея, что нельзя продлить тот краткий миг, когда лицо ее было скрыто за тканью. О господи. Где ее лифчик? Она увидела его под ногами и поскорее схватила.

— Только ничего не говори, — выпалила она, поднимаясь. — Ты пообещал мне, что все забудешь. Не говори ни слова.

Тайлер сонно потер глаза, все еще улыбаясь.

— Хорошо.

Клер снова взглянула на него. В волосах у него запутался какой-то мусор и стебельки тимьяна. Он был в шортах, но с голым торсом. На коже у него повсюду темнели красные отметины, ожоги, которые оставила она, и все-таки, похоже, он ничего не имел против. Ни тогда, ни теперь. Как мог он делать это, всю ночь, не получая никакого удовольствия, только ради нее?

Она развернулась и двинулась по дорожке, но потом остановилась, услышав за спиной:

— Не за что.

От этих слов ей почему-то стало легче. Вот ведь самодовольная скотина! Он еще и ожидает, что она станет благодарить его! Она обернулась.

— Прошу прощения?

Он указал на землю у него под ногами.

— Ты сама написала это здесь.

Заинтригованная, Клер вернулась к нему и взглянула, куда он показывал. Там, выдаваясь над поверхностью, точно написанное из-под земли, явственно читалось слово «Спасибо».

Она зарычала от злости и, схватив с земли одно из яблок, что было силы запустила им в яблоню.

— Я этого не писала, — процедила она и обратилась в бегство.

Не успела она выбежать за калитку, как на землю начали падать крупные капли дождя. К тому моменту, когда Клер добралась до дома, небеса разверзлись и дождь полил как из ведра.


В тот вечер Фред ехал домой под дождем и думал о Джеймсе. Он позволял себе эти мысли, только когда находился в одиночестве, опасаясь, что кто-то может увидеть его и догадаться, о чем он думает.

Фред всегда знал, что он гей, но когда на первом курсе Университета Северной Каролины познакомился с Джеймсом, то решил, что наконец-то понял почему. Потому, что ему на роду было написано быть с Джеймсом. Мать Фреда умерла в своей постели, когда ему было пятнадцать; отец — за кухонным столом, когда Фред был в колледже. После этого ему пришлось бросить учебу и расстаться с Джеймсом, чтобы вернуться домой и занять отцовское место в лавке. Он тогда решил, что это был последний удар отца, что ему удалось-таки лишить сына того, благодаря чему он наконец-то почувствовал себя счастливым, несмотря на то что думали о нем люди.

Однако три недели спустя после душераздирающего прощания в университете Джеймс, к изумлению Фреда, неожиданно появился в Бэскоме.

В конце концов Джеймс все-таки от нечего делать закончил образование в Орионовском колледже, пока Фред вел дела в лавке. Он получил диплом специалиста по финансам и работу в Хикори. С годами он уговорил Фреда избавиться от всего, что напоминало тому об отце и его неодобрительном отношении к сыну. Это Джеймс всегда говорил Фреду: «Пойдем сходим куда-нибудь поедим. Пойдем сходим в кино. И пусть только кто-нибудь попробует что-нибудь про нас сказать».

И то, что начиналось когда-то как юношеское безрассудство, когда два двадцатилетних юнца бросили учебу и стали жить вместе, наконец-то ни перед кем не отчитываясь, в конечном счете вылилось более чем в тридцатилетний союз. В глазах Фреда эти тридцать с лишним лет промелькнули, как будто он бегло пролистал книгу и обнаружил, что она заканчивается совершенно не так, как он ожидал. Теперь он жалел, что не уделял больше внимания сюжету.

И тому, кто его создавал.

Он подъехал к дому Эванель. Зонта у него при себе не оказалось, поэтому до крыльца пришлось бежать под дождем. Перед дверью он остановился и стащил с себя промокший пиджак и ботинки. Ему не хотелось закапать водой ее чистенькие полы.

Эванель нигде поблизости видно не было, и Фред позвал ее по имени.

— Я тут, наверху, — отозвалась она с чердака, и он двинулся на голос.

Эванель пыталась вымести опилки, которые оставили после себя рабочие, но это было все равно что пытаться вымести стайку крохотных пташек, которые с шумом вспархивали с места, стоило их коснуться. На ней был белый респиратор, потому что с каждым взмахом метлы опилочные пташки взлетали в воздух и повисали удушливым бежевым облаком.

— Пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы вы переутомились.

Фред подошел к ней и забрал у нее метлу. Когда тебя бросают, поневоле начинаешь сомневаться в собственной способности удерживать рядом с собой людей, даже друзей. Он хотел, чтобы Эванель было приятно, что он рядом, хотел делать для нее все, что было в его силах. Он не мог потерять еще и ее.

— Рабочие сами приберутся за собой, когда закончат, — заверил он.

Эванель все еще была в респираторе, но вокруг ее глаз разбежались лукавые морщинки.

— А здесь получается очень даже миленько, не находишь?

— Все выглядит замечательно, — согласился он. — Здесь будет очень уютно.

Конечно, как только он перевезет сюда свои вещи. Но для этого нужно было вернуться за ними домой, а он старательно избегал этого.

— В чем дело? — спросила Эванель.

Она подняла респиратор и оставила его на макушке, точно тюбетейку.

— Сегодня мне домой должны были привезти коробки. Нужно все-таки съездить туда и собрать кое-какие вещи. Я тут подумал, не сдать ли мне этот дом. Что скажете? — спросил он, с нетерпением ожидая ее ответа.

Она кивнула.

— Скажу, что это отличная идея. Знаешь, ты можешь жить у меня, сколько захочешь. Мне нравится твое общество.

У Фреда вырвался смешок, хриплый от слез, которые вдруг подступили к горлу.

— Вам нравится общество глупца с разбитым сердцем?

— Среди самых лучших людей, которых я знаю, полно глупцов, — пожала плечами Эванель. — Среди самых сильных людей.

— Не знаю, можно ли меня назвать сильным.

— Поверь мне, ты заткнул бы за пояс даже Финеаса Янга. Хочешь, я съезжу с тобой за вещами?

Он кивнул. Он хотел этого так сильно, что не выразить и словами.


Фред не появлялся у себя дома с тех пор, как Джеймс забрал свои вещи. Он оглядел гостиную. Теперь ему почему-то было здесь не по себе, и он не испытывал желания задерживаться надолго. Без Джеймса дом был не дом, а просто скопище болезненных воспоминаний об отце.

Эванель вошла в гостиную следом за ним; деревянные половицы поскрипывали под ее ногами.

— Ух ты, — восхитилась она. — Тут сейчас куда лучше, чем когда я в последний раз была здесь. Это было сразу после того, как умерла твоя мать. Очень уж она любила лики Иисуса, упокой господь ее душу.

Пожилая дама протянула руку и погладила спинку мягкого кожаного кресла.

— У тебя тут есть очень милые вещички.

— Прости, что никогда не приглашал тебя зайти, Эванель. У нас подобные вещи решал Джеймс.

— Ничего страшного. Меня не зовут в гости. Так уж сложилось.

— А зря, — сказал Фред, с любопытством глядя на пожилую даму. — Вы очень славная.

— Теперь уж ничего не поделаешь. Все началось в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году. Я пыталась бороться, но ты должен понимать: если мне нужно кому-то что-то дать, я должна это сделать. Иначе я просто сойду с ума.

— И что же произошло?

— Мне нужно было дать Луанне Кларк презервативы. А в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году в Бэскоме презервативов было не купить. Пришлось ехать за ними в Роли. Муж отвез меня туда на машине и всю дорогу твердил, что это плохая идея. Но я ничего не могла поделать.

Фред не удержался от смеха.

— Но даже в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году дать кому-то презервативы не было таким уж страшным преступлением, правда?

— Дело не в том, что я дала, дело в том — кому. На следующий день в церкви я сказала Луанне, что должна дать ей одну вещь. Я пыталась сделать это с глазу на глаз. Но она была с подругами и сказала мне, да еще так, знаешь, свысока: «Ну так давай ее сюда, Эванель». Как будто я что-то ей задолжала. Ты же знаешь, Кларки и Уэверли никогда друг с другом не ладили. В общем, я отдала их ей прямо на глазах у ее подруг. Да, я упустила самое важное. Муж Луанны лишился своего мужского достоинства на войне. Со мной перестали здороваться, но когда на следующий год Луанна забеременела, все стало еще хуже. Зря она не воспользовалась этими презервативами. После этого, стоило мне появиться на улице, как все смотрели на меня с таким видом, как будто я собираюсь раструбить на весь свет об их секретах. Кто же захочет пригласить такого человека на обед? Меня это особенно не трогало, пока не умер мой муж.

Эта старая женщина была настоящей героиней, он не сомневался в этом. Ты — тот, кто ты есть, нравится тебе это или нет, так почему бы не принимать себя таким? Фред подошел к ней и выставил локоть.

— Я сочту за честь, Эванель, устроить для тебя сегодня ужин. Вход только по приглашениям.

Пожилая дама со смешком взяла его под руку.

— Ну разве ты не прелесть?

Глава 11

— Если что, мы с Бэй и Генри на Лансфордовом водохранилище. Их экономка сидит с его дедом только до пяти вечера, так что к этому времени он забросит нас домой. К пяти самое позднее, — повторила Сидни, как будто пыталась успокоить Клер, — мы вернемся.

Клер закрыла крышкой корзинку для пикника, подняла ручки и передала ее Сидни. Должно быть, в тот вечер неделю назад она напугала младшую сестру не на шутку. Но пока Клер удавалось делать вид, что все в порядке, возможно, так оно и было на самом деле. Всю эту неделю Сидни и Генри часто встречались, в основном ужинали где-то вместе с Бэй. В воскресенье они решили пойти в кино. Клер твердила себе, что это хороший знак. Сама она в это время делала заготовки на зиму, занималась прополкой и бумажной работой — словом, безопасными рутинными делами. Она нуждалась в этом. Все это были константы ее жизни.

— У вас там все будет хорошо? — спросила Клер, следом за Сидни выходя из кухни.

— Ну конечно. С чего вдруг чему-то быть плохо?

— Это довольно далеко, а вы будете там одни.

Сидни рассмеялась и поставила корзину на пол у двери.

— Нам повезет, если мы найдем свободное местечко, чтобы перекусить. Летом на водохранилище яблоку негде упасть.

— Даже по понедельникам?

— Даже по понедельникам.

— Вот как, — смутилась Клер. — Я и не знала. Никогда там не была.

— Так поехали с нами! — предложила Сидни, как предлагала каждый раз всю прошлую неделю.

— Что? Нет.

— Да! — Сидни схватила сестру за руки. — Ну пожалуйста! Хватит отказываться! Будет здорово. Ты прожила здесь почти всю жизнь и ни разу не была на водохранилище. Каждый человек рано или поздно должен побывать на водохранилище. Поехали. Пожалуйста!

— Мне что-то не хочется.

— Я очень хочу, чтобы ты поехала.

Сидни с надеждой сжала руки сестры.

Клер ощутила привычное беспокойство — или оно было приобретенным? Примерно так же начинала вести себя ее бабка, как только речь заходила о том, чтобы выйти в общество, — как будто ей хотелось свернуться в комочек, точно гусеница, и переждать, пока угроза не минует. Когда она работала, все было прекрасно. На работе Клер не общалась — она вела дела. Говорила то, что необходимо было сказать, или вообще ничего не говорила. К несчастью, применить тот же принцип в неформальном общении было невозможно. Там, где она всего лишь искренне пыталась не сказать или не сделать какую-нибудь глупость, люди видели грубость и высокомерие.

— Я уверена, вам с Генри хочется побыть наедине.

— Нет, не хочется. — Сидни внезапно посерьезнела. — Мы просто друзья. И всегда были друзьями. Это мне в нем и нравится. Давай, ради Бэй. Ты приготовила все для пикника, так хотя бы попробуй собственную стряпню. Быстрее, иди переодевайся.

Клер просто не верилось, что она всерьез обдумывает это предложение. Она оглядела свои белые капри и блузку без рукавов.

— Во что?

— В шорты. Или в купальник, если будешь купаться.

— Я не умею плавать.

Сидни улыбнулась, как будто ожидала услышать это.

— Хочешь, научу?

— Нет! — немедленно ответила Клер. — То есть спасибо, не надо. Я не слишком люблю большие водные пространства. А что, разве Бэй умеет плавать?

Сидни вернулась в гостиную, где оставила два покрывала и пляжную сумку с полотенцами. Она вынесла их в переднюю и положила рядом с корзиной для пикника.

— Да, она ходила в бассейн в Сиэтле.

Клер мгновенно встрепенулась.

— В Сиэтле?

Сидни набрала полную грудь воздуха и кивнула. Это была не случайная оговорка. Она произнесла это намеренно. Это был первый шаг.

— В Сиэтле. Бэй там родилась.

До сих пор она упоминала Нью-Йорк, Бойсе и Сиэтл. Эти города были расположены много северней тех мест, до которых добралась их мать. Покинув Бэском, Лорелея направилась прямиком на запад. Сама Клер появилась на свет в Шауни, в Оклахоме. Возможно, Сидни и Бэй пришлось пережить нечто неприятное, нечто такое, о чем Сидни до сих пор не хотелось рассказывать Клер, но благополучие Бэй все это время было и до сих пор оставалось для Сидни на первом месте. Она ведь записала Бэй в бассейн. Одно это делало Сидни лучшей матерью, чем когда-либо удавалось быть Лорелее.

С улицы донесся автомобильный гудок, и Сидни крикнула:

— Спускайся, Бэй!

Девочка вприпрыжку сбежала по ступеням. Она была в желтом сарафанчике, из-под которого торчали завязки купального костюма.

— Ну наконец-то! — воскликнула она и выскочила во двор.

— Ладно, можешь не переодеваться. — Сидни вытащила из сумки розовую плетеную шляпу и нахлобучила ее Клер на голову. — Превосходно. Идем.

Она вытолкала сестру из дома. Генри перенес присоединение Клер к их маленькой компании стоически. Сидни утверждала, что они просто друзья, но Клер не была уверена, что Генри придерживается того же мнения. Порой, когда он взглядывал на ее сестру, все его тело, казалось, становилось прозрачным, как будто он целиком растворялся в ней.

Он был влюблен в нее по уши.

Клер с Бэй забрались на заднее сиденье его грузовика, а Сидни совсем уже собиралась усесться на переднее, но тут Клер вдруг услышала, как ее сестра крикнула:

— Привет, Тайлер!

Клер мгновенно повернулась на своем месте и увидела Тайлера, вылезавшего из своего джипа перед домом. На нем были шорты с карманами и пестрая гавайская рубашка. После той ночи в саду она видела его впервые, и у нее перехватило дыхание. Как люди ведут себя после подобных вещей? Как они вообще могут продолжать жить и функционировать после такой близости? Это все равно что доверить кому-то тайну и немедленно пожалеть об этом. От одной мысли о том, что сейчас придется говорить с ним, ее бросило в жар.

— Мы собираемся на пикник к водохранилищу, хочешь с нами? — спросила Сидни.

— Сидни, что ты творишь? — зашипела Клер, и Генри с любопытством покосился на нее в зеркало заднего вида.

Ей стало немного стыдно, что у него хватает великодушия принимать в компанию еще кого-то, а у нее нет.

— Учу тебя плавать, — загадочно ответила Сидни.

— У меня сегодня вечерние занятия, — крикнул Тайлер в ответ.

— Мы успеем.

— Тогда я еду, — сказал он и двинулся к ним.

Когда Клер увидела, что Сидни собралась открыть заднюю дверцу, она с такой скоростью бросилась перебираться через Бэй, чтобы та оказалась посередине между ней и Тайлером, нечто вроде буфера, что чуть не расшиблась. Однако когда Тайлер начал садиться в кабину и увидел ее, она почувствовала себя полной дурой.

— Клер! — произнес он, остановившись как вкопанный. — Я не знал, что ты тоже едешь.

Когда у нее наконец хватило духу встретиться с ним взглядом, она не обнаружила в его глазах ничего такого, никакого намека на то, что он думает о ее тайне. Он был все тем же Тайлером. Можно ли ей теперь было вздохнуть с облегчением или же это был повод встревожиться еще больше?

Они тронулись, и Тайлер спросил Клер:

— И что это за водохранилище?

Клер судорожно пыталась придумать какой-нибудь человеческий ответ. Она не могла непринужденно упомянуть, что никогда прежде там не бывала. Она не могла даже сказать, что никогда в жизни не была на пикнике, организованном кем-то другим, а не ею самой. Но уж кому-кому из присутствующих, а ему не привыкать было видеть Клер в состоянии полнейшего смятения. С тех самых пор, как они с ним познакомились, она была одно сплошное противоречие: «уйди прочь» — «подойди ближе»; «я знаю все, что нужно» — «я знаю так мало»; «я могу справиться с чем угодно» — «посмотри, как легко меня сломить».

— Я никогда там не была, — призналась она в конце концов. — Спроси Сидни, она у нас где только не бывала.

Сидни обернулась к ним.

— Это популярное место для отдыха. Летом туда устремляются уймы подростков и семей с детьми. А по ночам это идеальное место для парочек.

— А ты-то откуда об этом знаешь? — поинтересовался Тайлер.

Сидни ухмыльнулась и многозначительно повела бровями.

— Ты бывала там ночью? — изумилась Клер. — А бабушка знала, чем ты занимаешься?

— Ты шутишь, да? Она рассказывала, что в юности все время торчала там по ночам.

— Мне она этого никогда не говорила.

— Наверное, боялась, что ты так широко разинешь рот, что туда залетит ворона.

Клер сжала губы.

— Не думала, что она занималась такими вещами.

— Каждый человек хотя бы раз в жизни делает что-то подобное. — Сидни пожала плечами. — Она тоже когда-то была молодой.

Клер украдкой покосилась на Тайлера. Он улыбался. Он тоже когда-то был молодым.

Клер всегда задавалась вопросом, каково это.


Лансфордово водохранилище располагалось в густом лесу, который переходил по наследству от предка к потомкам в длинной череде ленивых Лансфордов. Не пускать посторонних на берега было для них чересчур хлопотно, а для превращения этого места в парк пришлось бы проделать слишком много телодвижений. А поскольку происходило все это на патриархальном Юге, они скорее умерли бы, нежели согласились продать свои фамильные владения или, того хуже, отдать их государству. Так что они ограничились тем, что повесили знак «Посторонним вход воспрещен», на который никто не обращал никакого внимания, и на этом успокоились.

От усыпанной гравием стоянки для машин к водохранилищу вела тропка в полмили длиной. Тайлер всю дорогу шагал следом за Клер, и она постоянно помнила о своем теле, о том, что он знал о ней, о самых сокровенных вещах, которых не знал о ней больше никто. Ей казалось, она спиной чувствует его взгляд, но, когда бы она ни оглядывалась, его глаза были устремлены в другую сторону. Возможно, она чувствовала на себе его взгляд, потому что ей этого хотелось. Может быть, именно так люди справляются с тем, что наступает после близости. Когда делишься с кем-то секретом, не важно, постыдным или нет, он связывает вас. Этот кто-то становится важным для тебя просто потому, что знает то же, что и ты.

Наконец деревья расступились, и шум усилился. Само водохранилище представляло собой лесное озерцо с отлогим песчаным берегом с одной стороны и высоким мысом, поросшим желтыми южными соснами, куда ребятишки забирались, чтобы нырнуть оттуда в воду, — с другой. На пляже и в самом деле оказалось людно, как и предсказывала Сидни, но им все же удалось отыскать свободное местечко на краю пляжа и расстелить покрывала.

Клер приготовила рулеты с авокадо и цыпленком и жареные пирожки с персиковой начинкой, а Сидни прихватила «Читос» и кока-колу. Они сидели на покрывалах, ели и болтали; на удивление много народу останавливалось поприветствовать их. В большинстве своем это были клиенты и клиентки Сидни, которые подходили сказать ей, что благодаря новой стрижке они стали более уверенными в себе, мужья начали больше их замечать, а автомеханики прекратили дурить их при ремонте машин. Клер была невыразимо горда сестрой.

Едва Бэй покончила с едой, как немедленно пожелала пойти поплавать, и Сидни с Генри отправились вместе с ней к воде.

— Ну, готовься. Я сейчас расскажу тебе одну историю, — сказал Тайлер, растянувшись на покрывале и закинув руки за голову.

Клер сидела на другом покрывале, но со своего места хорошо видела его лицо. Она вдруг поняла, что тоже знает один его секрет. Она знает, как он выглядит под ней.

— С чего ты взял, что я хочу слушать твою историю?

— Иначе тебе придется со мной разговаривать. Полагаю, ты предпочтешь слушать.

— Тайлер, я просто...

— Ну, слушай. Когда я был мальчишкой, поход к местному пруду всегда становился настоящим событием, особенно для ребятишек из колонии художников, поскольку располагалась она в добром десятке миль от города, а жили мы весьма обособленно. В школе у нас была одна девчонка, Джина Перетти. Когда у нее появились формы, все мальчишки потеряли покой и сон. Стоило ей пройти мимо нас по коридору, как мы буквально дара речи лишались. Приступ немоты продолжался несколько дней. Летом Джина каждый день ходила на пруд, так что, когда мне было шестнадцать, я сбегал туда при малейшей возможности, только ради того, чтобы поглазеть на нее в бикини. В конце концов я решил действовать. Я не мог ни есть, ни спать. Мне во что бы то ни стало нужно было поговорить с ней. Я прыгнул в воду и принялся наматывать перед ней круги, чтобы продемонстрировать свою крутость, и только потом вылез и направился к ней. Ну и вот, стою я над ней, нарочно загораживая солнце и капая водой прямо на нее — я тогда был еще достаточно молод, чтобы считать, что действовать девушке на нервы — верный способ дать ей понять, что она мне нравится. Наконец она открывает глаза, смотрит на меня... и вдруг ка-а-ак завизжит! Оказалось, когда я вылезал из воды, с меня сползли плавки и я стоял перед ней, сверкая своим хозяйством. Меня тогда чуть не арестовали.

Клер не ожидала ничего подобного и невольно расхохоталась. Ощущение было приятное — странное, но приятное.

— Наверное, это было ужасно.

— Да нет, не слишком. Три дня спустя она назначила мне свидание. Да и вообще, после этого я стал пользоваться бешеным успехом у девчонок, которые в тот день были на пруду, — сообщил он с гордым видом.

— Это правда?

Он подмигнул ей.

— Какая разница?

Клер снова рассмеялась.

— Спасибо за рассказ.

— У меня в запасе куча историй о том, как я прилюдно сел в лужу. Обращайся.

— В лужу или не в лужу, но это было что-то из нормальной жизни. Ты был обычным подростком. Ты ходил на пруд. Может быть, ты даже бывал там с кем-то ночью. Вы с Сидни нашли бы общий язык.

— А ты разве не была обычным подростком?

— Нет, — ответила она просто, и это не стало для него неожиданностью. — И Генри тоже. Мы оба получили наследие наших предков еще в детстве.

Тайлер оперся на локти; взгляд его устремился к берегу, откуда Сидни и Генри наблюдали за Бэй. Кто-то окликнул Сидни, она что-то сказала Генри, тот кивнул, и она отошла поговорить к стайке женщин неподалеку.

— Тебя не беспокоит, что твоя сестра встречается с ним?

— Они не встречаются. И вообще, с чего мне беспокоиться?

Эти слова были произнесены почти с вызовом; ей не хотелось, чтобы он узнал, каких усилий ей стоило свыкнуться с тем, что ее сестра проводит столько времени с Генри. В ту ночь в саду она проявила слабость. Больше она ничего такого не допустит.

— Наверное, я просто пытаюсь уберечь тебя от крушения надежд. Тяжело испытывать какие-то чувства к человеку, который не испытывает никаких чувств к тебе.

— Вот как, — проговорила Клер, внезапно поняв, что неверно истолковала его слова. — Я не питаю никаких чувств к Генри.

— Ну и славно. — Он поднялся и сбросил с себя ботинки. — Пойду-ка я поплаваю.

— Но ты же не снял одежду.

— Я очень многое люблю в тебе, Клер, — сказал он, стягивая рубашку через голову, — но ты слишком много думаешь.

Он разбежался и нырнул в воду. Стоп. Он что, серьезно? О том, что он ее любит? Или это просто одна из тех вещей, которые люди говорят друг другу? Как бы ей хотелось разбираться в этих играх. Возможно, тогда она тоже могла бы играть в них. Возможно, тогда она могла бы сделать что-то со своими чувствами к Тайлеру, которые причиняли ей то боль, то блаженство, одновременно и мучили ее, и делали ее счастливой.

Генри все еще присматривал за Бэй на берегу, и Сидни вернулась к покрывалам и опустилась на землю рядом с Клер.

— Это Тайлер?

— Да, — ответила Клер, глядя, как его макушка показалась из-под воды.

Он помотал головой, и его темные волосы взметнулись из стороны в сторону и мокрыми сосульками прилипли к лицу. Бэй засмеялась над ним, он подплыл к ней и обрызгал. Она принялась брызгаться в ответ. Генри что-то крикнул им с берега, они на миг остановились, переглянулись и начали дружно брызгаться в Генри. Поколебавшись всего мгновение, тот сбросил ботинки, через голову стянул рубаху и плюхнулся в воду.

— Ого, — восхитилась Сидни. — А молоко-то идет телу на пользу.

— Вот почему я такая, какая есть, — вырвалось вдруг у Клер; она должна была объяснить это кому-то. — Первые шесть лет моей жизни у нас с мамой не было дома. Мы спали в машинах и в ночлежках для бездомных. Она промышляла воровством и спала с кем попало. Ты ведь не знала об этом, верно? — спросила Клер сестру, которая застыла, не донеся до рта открытую банку кока-колы. — Иногда у меня складывается такое впечатление, что ты романтизируешь жизнь, которую она вела до того, как вернулась в Бэском. Не знаю, собиралась ли она остаться, но когда мы приехали сюда, я сразу поняла, что никогда больше никуда не уеду. Наш дом и бабушка Уэверли были чем-то незыблемым, а в детстве я ни о чем больше не мечтала. А потом родилась ты, и мне стало завидно. Ты получила эту стабильность с того самого мгновения, как только появилась на свет. Наши детские распри — это моя вина. Я ссорилась с тобой, потому что ты была отсюда, а я нет. Прости меня. Мне жаль, что я не такая хорошая сестра. Мне жаль, что я так веду себя с Тайлером. Я знаю, ты хотела бы, чтобы все было по-другому. Но я ничего не могу с этим поделать. Я все время думаю, что все это временно, и это меня пугает. Я боюсь привязываться к людям, которые могут меня покинуть.

— Жизнь — это переживания, Клер, — произнесла наконец Сидни. — Нельзя цепляться за все подряд.

Клер покачала головой.

— Боюсь, для меня уже слишком поздно.

— Нет, не поздно. — Сидни вдруг негодующе хлопнула ладонью по покрывалу. — Как мама могла считать, что такая жизнь подходит для ребенка? Это непростительно. Мне стыдно, что я завидовала ей, и, хотя порой мне кажется, что я недалеко от нее ушла, я не покину тебя. Никогда. Посмотри на меня, Клер. Я тебя не брошу.

— Иногда я спрашиваю себя, что ею двигало. Она ведь была неглупая женщина. Эванель сказала, она отлично училась, пока не вылетела из школы. Должно быть, что-то произошло.

— Каковы бы ни были ее мотивы, ей нет никакого прощения за то, во что она превратила нашу жизнь. Мы справимся с этим, Клер. Мы не позволим ей взять верх. Хорошо?

Говорить было проще, чем делать, и Клер сказала:

— Хорошо.

И немедленно задалась вопросом, каким образом она собирается справляться с тем, что оттачивала десятилетиями.

Они посмотрели на воду. Бэй надоело брызгаться, она выбралась на берег и подошла к Сидни с Клер. Генри с Тайлером продолжали с упоением плескать друг в друга водой, пытаясь поднять как можно больше брызг.

— Взгляни только на эту парочку, — покачала головой Сидни. — Мальчишки, что один, что второй.

— Это славно, — сказала Клер.

Сидни обняла сестру за плечи.

— Ну да.


Пока Сидни с Клер отдыхали на берегу водохранилища, Эмма Кларк-Мэттисон готовилась с пользой провести время в обществе мужа.

Письменный стол в кабинете Хантера-Джона на работе был далеко не таким удобным, как тот, что стоял у него дома. Темные панели на стенах и уродливый металлический стол сохранились еще с тех времен, когда делами здесь заправлял отец Хантера-Джона. При мысли о том, как мать Хантера-Джона, Лилиан, заявляется на фабрику, чтобы устроить Джону-старшему подобный сюрприз, Эмма не смогла удержаться от смеха.

Если бы Лилиан хотя бы раз так сделала, она непременно заменила бы этот стол на другой. Лежать голышом на холодном металле — удовольствие сомнительное.

Секретарша Хантера-Джона сообщила, что он отправился с инспекцией на одну из фабрик и должен вот-вот вернуться. Превосходно. У Эммы оставалось достаточно времени, чтобы раздеться и раскинуться на столе в одних чулках, поясе с подвязками и розовой ленточке вокруг шеи.

Она никогда еще не устраивала мужу подобных сюрпризов. Да, порой она заезжала к нему на работу, привозила обед, и иногда они позволяли себе небольшие шалости, но до полноценного секса дело не доходило ни разу. Мест, где они еще не занимались этим, оставалось совсем немного. Нелегко было все время поддерживать в нем интерес, делать так, чтобы все внимание Хантера-Джона было сосредоточено исключительно на ней, чтобы у него не было времени думать о Сидни и о том, что его жизнь сложилась совсем не так, как ему когда-то хотелось. Эмме никогда не надоедало изобретать способы ублажить мужа. Ведь она любила секс. Нет, она его обожала. Просто порой нелегко было продолжать эти усилия, не имея уверенности, что ему действительно это нужно. Она хотела, чтобы Хантер-Джон любил ее. Но по большому счету, если он не испытывал любви к ней, она предпочитала не знать об этом. Это было лучше, чем жить без него. Интересно, ее мать тоже вставала перед таким выбором? Порой она сомневалась, что любовь вообще имеет для Ариэль какое-то значение.

Из-за двери донесся голос Хантера-Джона, и она раздвинула ноги чуть пошире.

И тут в кабинет вошел ее свекор.

— Хорошенькое дельце, — только и сказал Джон-старший.

Эмма взвизгнула и кубарем скатилась со стола.

— Что такое? — послышался голос Хантера-Джона.

Эмма забилась под стол и прижала колени к груди.

— Пожалуй, оставлю-ка я вас с женой наедине, — сказал Джон-старший.

— С какой женой? Где она?

— Под столом. А ее одежда — в кресле. Да, сын, хорошо же ты управляешь моим предприятием.

Эмма услышала, как захлопнулась дверь. Шаги Хантера-Джона приблизились, и он присел на корточки перед столом.

— Черт побери, Эмма, что ты здесь делаешь?

— Я хотела устроить тебе сюрприз.

— Ты никогда прежде не приходила сюда за этим. С чего вдруг тебя принесло именно сегодня, когда отец решил без предупреждения устроить инспекцию, чтобы проверить, хорошо ли я веду дела? Мой отец видел тебя голой! У меня это в голове не укладывается.

Она вылезла из-под стола. Мнение отца значило для Хантера-Джона очень многое. А она только что поставила их обоих в неловкое положение. Ну почему так случилось?

Все было прекрасно — по крайней мере, о проблемах никто не вспоминал — до тех пор, пока не вернулась Сидни. И чего ей не сиделось там, где она была до этого?

— Прости, — пробормотала она и, подойдя к креслу, начала одеваться.

— Что на тебя нашло в последнее время? Ты просто как с цепи сорвалась. Выходить со мной никуда не хочешь, названиваешь мне по пятнадцать раз на дню, а теперь вот сюда в таком виде заявилась.

Эмма через голову натянула платье и сунула ноги в туфли на каблуках.

— Мне нужна уверенность в том... — замялась она. — В том, что ты меня любишь.

— В чем, в чем?

— В том, что ты останешься со мной.

Хантер-Джон покачал головой.

— О чем ты вообще?

— Я места себе не нахожу. С тех самых пор, как Сидни вернулась...

— Ты шутишь, — перебил ее Хантер-Джон. — Не может быть, чтобы ты это серьезно. Все это из-за Сидни? Поезжай домой, Эмма. — Он двинулся к выходу из кабинета, даже не взглянув на жену. — Мне нужно догнать отца и попытаться объяснить ему все это.


— Знаешь, что мне сегодня рассказала Элиза Бофорт? — оживленно воскликнула Эмма вечером за ужином. — Сидни и Клер Уэверли устроили двойное свидание на Лансфордовом водохранилище. О чем только Сидни думает? В нашем возрасте уже никто туда не ходит. А Клер! Можешь себе представить Клер на водохранилище?

Хантер-Джон уткнулся в свой десерт. Это был его любимый шоколадный торт с кремовой глазурью. Эмма заказала его специально для мужа.

Вместо того чтобы ответить, Хантер-Джон утер губы и положил салфетку.

— Эй, мальчишки, — сказал он сыновьям, отодвигая стул. — Пойдемте погоняем мячик.

Джош и Пайтон с готовностью вскочили со своих мест. Они обожали играть с отцом, и Хантер-Джон всегда старался выкроить время, чтобы побыть с сыновьями.

— Я с вами, — вскинулась Эмма. — Подождите меня, ладно?

Она бросилась по лестнице на второй этаж и переоделась в красный купальник, тот самый, который нравился Хантеру-Джону, но, когда она спустилась, в столовой уже никого не было. К бассейну вела дверь из гостиной, и Эмма вышла на террасу, откуда открывался вид на лужайку. Хантер-Джон с мальчиками играли во дворе; волосы у них уже взмокли от пота. Было половина восьмого, но на улице было еще светло и жара даже не думала спадать. Дневной зной не спешил уступать место вечерней прохладе. Эмма любила лето. Мальчикам не нужно было ходить в школу, а темнело так поздно, что после того, как Хантер-Джон возвращался с работы, еще оставалось время заняться чем-нибудь.

Раз уж Хантер-Джон не собирался смотреть, как она плавает, мочить волосы не имело смысла, так что Эмма облачилась в саронг и принялась подбадривать сыновей возгласами с внутреннего дворика. Она с нетерпением ждала открытия футбольного сезона. Предвкушала походы на школьные матчи и посиделки перед телевизором днем по воскресеньям и вечером по понедельникам. Это было их семейное времяпрепровождение, нечто такое, чего Сидни никогда не делала вместе с Хантером-Джоном. Она приходила на стадион, когда играл Хантер-Джон, но никогда не была горячей поклонницей футбола. А Эмма любила его. Любила потому, что его любил Хантер-Джон. Но Хантер-Джон бросил играть, когда не поступил в Университет Нотр-Дам. Он бросил играть из-за нее.

Когда начало смеркаться, Эмма вынесла из дома кувшин с лимонадом. Вскоре мальчики с Хантером-Джоном появились у бассейна.

— Лимона... — начала было Эмма, но прежде чем она успела договорить, мальчишки уже плескались в бассейне.

Эмма снисходительно покачала головой. Хантер-Джон направлялся прямо к ней. Она с улыбкой протянула ему стакан.

— Лимо...

Он прошел мимо нее и скрылся в доме. С того злополучного происшествия у него в кабинете он не сказал ей ни слова.

Эмме не хотелось, чтобы мальчики поняли, что между их родителями пробежала черная кошка, поэтому дождалась, пока они наиграются в воде, потом принесла полотенца и велела им вылезать. Когда они выбрались из бассейна, она разогнала их по комнатам переодеваться и смотреть телевизор, а сама отправилась на поиски мужа.

Он принимал душ, и Эмма уселась на туалетный столик лицом к душевой кабинке, дожидаясь, когда он вылезет.

Когда дверца открылась и появился он, у нее перехватило дыхание. Он до сих пор вызывал в ней сильные чувства. До чего же он красивый! Он только что вымыл голову, и Эмма отметила, как сильно поредели у него волосы, но для нее это не имело никакого значения. Как же она его любит!

— Нам нужно поговорить, — произнесла она. — Я хочу знать, почему ты все время отказываешься обсуждать Сидни.

Он вскинул голову от удивления, не ожидая увидеть ее здесь, потом взял полотенце и принялся энергично вытирать волосы.

— По-моему, куда важнее то, почему ты никак не можешь оставить ее в покое. Неужели ты не заметила, что Сидни не имеет никакого отношения к нашей жизни? Тебе не кажется, что она не сделала нам ничего плохого?

— Она сделала достаточно уже тем, что вернулась, — сказала Эмма.

Он прекратил вытираться. Лица его было не видно из-за полотенца.

— Ты не желаешь о ней разговаривать, — продолжала она. — Откуда мне знать, может, это потому, что ты до сих пор испытываешь к ней какие-то чувства? Откуда мне знать, что ее появление не напомнило тебе обо всех тех возможностях, которые были у тебя, пока я не забеременела? Откуда мне знать, поступил бы ты точно так же, если бы мог прожить жизнь заново? Стал бы ты спать со мной? Женился бы на мне?

Он медленно опустил руку с полотенцем. На лице у него, когда он двинулся к ней, застыло напряженное выражение, и сердце у нее учащенно забилось от страха, потому что он был такой сердитый, но и от предвкушения, ведь он выглядел так сексуально.

— Откуда тебе знать? — повторил он изумленно; голос его звучал тихо и хрипловато. — Откуда тебе знать?

— Она много где побывала. А ты всегда мечтал о путешествиях.

— Вот, значит, о чем ты думала все эти десять лет, Эмма? Секс, силиконовая грудь и откровенные наряды. Изысканные обеды и совместный просмотр футбола. Неужели все это делалось потому, что ты полагала, будто я хочу оказаться где-то в другом месте? Было ли хоть что-то из этого продиктовано любовью ко мне? Или ты все это время пыталась заткнуть за пояс Сидни?

— Не знаю, Хантер-Джон. Ты правда так думаешь?

— Это был неправильный ответ, Эмма, — сказал Хантер-Джон и вышел из ванной.


— Ты спишь? — спросила Сидни у Клер, появившись на пороге ее спальни.

И ничуть не удивилась, когда сестра ответила отрицательно.

Клер очень мало спала еще тогда, когда они были девчонками. По вечерам она работала в саду до тех пор, пока бабушка не звала ее в дом. Сидни помнила, как сестра наводила порядок или пекла хлеб, когда все остальные спали. Дом был единственным местом, где она чувствовала себя по-настоящему в безопасности, и теперь, став взрослой, Сидни понимала, что Клер пыталась или стать здесь своей, или как-то отработать свое пропитание, заслужить право жить здесь. Сидни больно было вспоминать о том, как она считала старшую сестру суетливой и странной, как не понимала, что Клер пришлось перенести.

Она вошла в спальню Клер — теперь та занимала комнату в башенке, которая прежде принадлежала их бабке. При бабушке Уэверли стены здесь были завешены лоскутными покрывалами, но Клер заменила их черно-белыми фотографиями в рамках и несколькими старыми семейными снимками. Стены были выкрашены в нежно-желтый цвет, на полу лежал пестрый ковер. Внимание Сидни привлекло место, где ее сестра, по-видимому, проводила большую часть времени — удобное сиденье у окна. Рядом на полу громоздились стопки книг.

Сидни подошла к кровати и взялась за одну из резных стоек.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Клер уселась в постели.

— О том, где я была эти десять лет.

— Хорошо, — тихо произнесла Клер.

Днем, на пляже, у нее была возможность завести этот разговор, когда они сидели на покрывале, но у Сидни не хватило духу. Тогда она еще этого не понимала, но дожидалась ночи, потому что вещи, о которых она собиралась рассказать сестре, были из тех, о каких нужно говорить в темноте. А она должна была сказать о них Клер. Дэвид никуда не делся.

— Ты ведь знаешь, что сначала я поехала в Нью-Йорк. Но оттуда я перебралась в Чикаго. Потом был Сан-Франциско, Вегас... потом Сиэтл. У меня было множество мужчин. И я промышляла воровством. Я взяла чужое имя и стала зваться Синди Уоткинс.

— Мама тоже этим занималась, — сказала Клер.

— Думаешь, она делала это ради острых ощущений? Потому что такая жизнь приносит массу острых ощущений, но и выматывает тоже. А потом родилась Бэй.

Сидни присела на постель в ногах Клер, чтобы ощущать ее присутствие и иметь возможность прикоснуться к ней, если станет слишком страшно.

— Отец Бэй живет в Сиэтле. Там я с ним и познакомилась. Его зовут Дэвид Леони. — Она сглотнула; произносить это имя вслух было страшно. — Настоящая фамилия Бэй — Леони. У нас с ней разные фамилии. Я так и не вышла замуж за Дэвида. Он страшный человек, я поняла это, как только познакомилась с ним, но я имела дело с подобными типами и до него и думала, что справлюсь. Я собиралась бросить его — я всегда так делала, когда обстановка начинала накаляться, — как вдруг обнаружила, что беременна. Я никогда не подозревала, какой уязвимой становишься, когда у тебя появляется ребенок. Дэвид начал меня бить и распоясывался все больше и больше. Когда Бэй исполнился годик, я ушла. Мы с ней уехали в Бойсе, я закончила парикмахерскую школу, нашла работу. Казалось, все идет хорошо. Потом Дэвид отыскал нас. Он так избил меня, что я лишилась зуба и еще несколько недель плохо видела левым глазом. Если бы он убил меня, Бэй осталась бы сиротой, поэтому я вернулась с ним в Сиэтл. Он ограничивал мой мир все сильнее и сильнее, делал его похожим на ад, до тех пор, пока в нем не осталось всего три вещи: Бэй, Дэвид и его гнев. В какой-то момент я начала думать, что это наказание за ту жизнь, которую я вела до того, как встретила его. Но потом в парке, куда Дэвид позволял мне водить Бэй три раза в неделю, я познакомилась с женщиной. Она догадалась, что происходит, по моему виду. Эта женщина раздобыла мне машину и помогла бежать. Дэвид не знал моей настоящей фамилии и думал, что я из Нью-Йорка, так что Бэском был единственным местом, в котором мне пришло в голову укрыться, единственным местом, где он не сможет найти меня.

Чем дальше Сидни рассказывала, тем больше распрямлялась Клер. Было темно, но Сидни чувствовала на себе испытующий взгляд сестры.

— Наверное, я просто хотела сказать тебе, мне понятно, что ты чувствовала, когда приехала сюда, когда тебе было шесть. Я принимала все, что имела здесь, как само собой разумеющееся. Но теперь я поняла, что это единственное надежное убежище, которое было у меня в жизни. Я хочу, чтобы у Бэй тоже было такое убежище. Я хочу, чтобы из ее памяти стерлось все то, что ей пришлось повидать, все, что пришлось пережить по моей вине. Как ты думаешь, это возможно?

Клер заколебалась, и Сидни получила ответ на свой вопрос. Это невозможно. Клер ничего не забыла.

— Вот и все мои секреты. — Сидни вздохнула. — Оказывается, не такие уж они и важные, как думала.

— С секретами всегда так. Чувствуешь этот запах? — неожиданно спросила Клер. — Он появляется уже не первый раз. Какой-то одеколон, что ли.

— Это Дэвид, — прошептала Сидни, как будто он мог услышать ее. — Я принесла с собой память о нем.

— Забирайся в кровать, быстро.

Клер отбросила одеяло, Сидни юркнула в постель, и Клер заботливо укрыла ее. Ночь была душной, и все окна второго этажа были распахнуты настежь, но Сидни внезапно пробрал озноб и она прижалась к сестре. Клер обняла ее и притянула к себе.

— Ничего, ничего, — прошептала она, щекой прижимаясь к макушке Сидни. — Все будет хорошо.

— Мамочка?

Сидни быстро повернула голову и увидела на пороге Бэй.

— Скорее, малышка, залезай к нам с тетей Клер в постель, — сказала Сидни и откинула одеяло, как за несколько минут до этого сделала ее сестра.

Они сидели, обнявшись, до тех пор, пока воспоминания о Дэвиде не развеял ночной ветерок.


Следующее утро выдалось ясное и погожее. Клер открыла глаза и уперлась взглядом в потолок своей спальни. Тот самый потолок, который каждый день видела ее бабушка, просыпаясь.

Она повернула голову и посмотрела на Сидни и Бэй — они крепко спали, сплетясь в единое целое. Сидни пришлось пережить такое, что ей, Клер, и не снилось. Такие переживания, такие крутые виражи уничтожили бы ее.

А впрочем, это жизнь, пусть даже совершенно необыкновенная. У каждого человека есть свой багаж прошлого.

Она снова посмотрела на потолок. Даже у ее бабушки.

Сидни сказала, что бабушка Уэверли бывала на Лансфордовом водохранилище. Поначалу, потрясенная этим открытием, Клер решила, что та бывала там со своим будущим мужем. Однако потом ей вспомнились старые фотографии той поры, когда она не была еще замужем: с фотографий смотрела хорошенькая девушка с веселой улыбкой и волосами, которые, казалось, находятся в постоянном движении, как будто ее повсюду преследовал влюбленный в нее ветерок. На этих фотографиях она была запечатлена с разными юношами, взиравшими на нее с одинаковым восхищением в глазах. С обратной стороны бабушкиной рукой было подписано: «В саду с Томом» и «Перед домом с Джозией». На обороте еще одного снимка значилось просто «Карл».

У бабушки была жизнь — жизнь, о которой Клер ничего не знала и даже не подозревала о ее существовании. Она так старалась узнать о бабушке Уэверли все, что можно, стать точным ее подобием. А бабушка, должно быть, почувствовала родственную душу в живой и общительной Сидни. Клер она отдала мудрость своей старости, но Сидни достались секреты ее юности.

У нее, Клер, не было ни одной фотографии, глядя на которую кто-нибудь через много лет подумал бы: «Этот юноша любил ее».

Она выбралась из постели и приготовила завтрак для Сидни и Бэй. Утро прошло прекрасно, под смех и болтовню, его не омрачили никакие пугающие запахи. Сидни отправилась на работу через черный ход и крикнула с порога:

— Тут целая куча яблок!

Клер взяла в кладовой коробку, и они с Бэй пошли собирать яблоки, которые за ночь набросала им под дверь яблоня.

— Зачем она это делает? — спросила Бэй, пока они с теткой шли к садовой калитке.

— Она не может не совать нос не в свое дело, — сказала Клер, отпирая калитку. — Вчера ночью мы были вместе, и она тоже хотела в этом поучаствовать.

Они вошли в сад, и яблоня встрепенулась.

— Наверное, ей очень одиноко.

Клер покачала головой и пошла в сарай за лопатой.

— Она вздорная и себялюбивая, Бэй. Не забывай об этом. Она хочет поведать людям о вещах, которых они знать не хотят.

Пока она копала у забора яму, Бэй стояла под яблоней и со смехом ловила зеленые листочки, которыми осыпало ее дерево.

— Смотри, Клер. Как будто дождь!

Клер никогда не испытывала теплых чувств к яблоне. Бэй по простоте душевной не замечала окружавшую дерево мрачную атмосферу.

— Хорошо, что ты не любишь яблоки.

— Я терпеть их не могу, — сказала девочка. — Но мне нравится яблоня.

Как только Клер закончила, они с Бэй пошли обратно в дом.

— Кстати, — произнесла Клер как можно небрежней, пока они шли, — у Тайлера сегодня опять вечерние занятия, как и вчера?

— Нет. Вечерние занятия у него в понедельник и в среду. А что?

— Так, просто интересуюсь. Знаешь, чем мы с тобой сегодня займемся? Будем разбирать старые фотографии! — с воодушевлением сказала Клер. — Хочу показать тебе, как выглядела твоя прабабка. Она была замечательная женщина.

— А фотографии вашей с мамой мамы у тебя есть?

— Нет, боюсь, что нет.

Клер вспомнились слова Сидни о том, что она забыла фотографии матери, когда уезжала. Может быть, она оставила их в Сиэтле? У нее тогда был такой перепуганный вид, когда она вспомнила об этом.

Клер мысленно сделала себе зарубку не забыть спросить об этом Сидни.


Не слишком ли она разоделась? Клер еще раз оглядела себя в зеркале в своей спальне. Не выглядит ли это так, как будто она слишком старается его соблазнить? Прежде она никогда не пыталась никого соблазнить, поэтому понятия не имела, как это бывает. Это было то самое белое платье, которое было на ней в вечер знакомства с Тайлером. Эванель еще сказала, что в нем она вылитая Софи Лорен. Клер потерла голую шею. Тогда волосы у нее были длиннее.

Наверное, все это выглядит глупо. Ей тридцать четыре года. На шестнадцать она определенно не тянет, но чувствует себя именно так. Пожалуй, чуть ли не впервые за всю свою жизнь.

Она спустилась по ступенькам, отметив, как неестественно громко цокают по дереву каблуки ее туфель. Она была уже почти внизу, как вдруг остановилась. Из гостиной донеслись голоса. Там были Сидни и Бэй. Ей придется пройти мимо них. Ну и что? В этом нет ничего необычного.

Она расправила плечи и преодолела оставшиеся несколько ступенек. Сидни с Бэй красили ногти на ногах. Клер так нервничала, что даже не сказала им, чтобы были аккуратны и не запачкали лаком мебель или пол.

Они были увлечены своим делом и не замечали ее, и Клер кашлянула.

— Я иду к Тайлеру, — объявила она из передней. — Когда вернусь, не знаю.

— Хорошо, — отозвалась Сидни, не отрываясь от ногтей Бэй.

— Я нормально выгляжу?

— Да, ты всегда хорошо вы...

Сидни наконец подняла глаза и увидела платье сестры, ее уложенные волосы и подкрашенное лицо, а также руки, в которых в кои-то веки не было блюда с угощением.

— Ого, — произнесла она с улыбкой. — Не убирай ноги, Бэй. Я сейчас.

Осторожно ступая на пятки, чтобы не смазать еще не высохший лак, Сидни вперевалку добралась до передней.

— Вот это неожиданность.

— Что мне делать? — спросила Клер.

Сидни пальцами взбила волосы сестры и заправила несколько прядок за ухо.

— По правде говоря, я уже давным-давно никого не соблазняла. Если задуматься, я вообще никогда никого не соблазняла. Гм. Но мы с тобой сейчас говорим о Тайлере, по милости которого стены в моей спальне стали малиновыми из-за его полуночных хождений по двору в мечтах о тебе. Это будет несложно. Он уже созрел, осталось только сорвать.

— Я боюсь, что все это будет временно.

— А ты не бойся. Поверь, что это навсегда. А там как получится.

Клер собралась с духом, точно в кабинете у врача перед тем, как сделать укол.

— Это причинит мне боль.

— Любви без боли не бывает. Я уверена, это тебе известно, — сказала Сидни. — Но дело того стоит. Этого ты не знаешь. Пока.

— Ну ладно, — сказала Клер. — Я пошла.

Сидни распахнула перед ней входную дверь, но Клер застыла на пороге, глядя в сгущающиеся сумерки.

— Понятно, — сказала Сидни, когда ее сестра так и не сдвинулась с места. — Предлагаю попробовать пойти к нему, если перелет не получился.

Медленно, шаг за шагом, Клер вышла на крыльцо и спустилась по ступенькам. Она нечасто носила обувь на высоком каблуке, но сегодня надела босоножки на длинной шпильке, поэтому ей пришлось идти по тротуару, вместо того чтобы пройти через двор.

Когда она поднялась на его крыльцо, ее приветствовал теплый свет и негромкая музыка, льющаяся из открытых окон. Он слушал что-то лирическое, какую-то классику. Клер представилось, как он отдыхает, возможно, с бокалом вина. А вдруг у него нет вина? Надо было ей захватить вино с собой.

Она взглянула на дом. Если она сейчас уйдет, у нее никогда не хватит смелости вернуться. Она оправила платье и постучалась.

Никто не открыл.

Она нахмурилась и обернулась, чтобы взглянуть, стоит ли перед домом его джип. И тут дверь открылась. Движение воздуха взметнуло подол ее платья, и она повернулась обратно к двери.

— Привет, Тайлер.

Он стоял на пороге, как будто остолбенел от изумления. Если он собирается уступить всю инициативу ей, подумала Клер, они оба пропали. «Разбей все на несколько этапов, — сказала она себе. — Как в рецепте. Взять одного мужчину и одну женщину, положить их в миску».

В подобных делах она была полным профаном.

— Можно войти? — спросила она наконец.

Он замялся, потом оглянулся через плечо.

— Э-э... конечно. Разумеется.

Он отступил назад, давая ей пройти. Она переступила через порог, едва не коснувшись его, так, чтобы он почувствовал владевшее ею напряжение. Очевидно, он не ожидал ничего подобного, потому что немедленно спросил:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответила Клер, и тут она увиделаее.

На полу, скрестив ноги по-турецки, сидела миниатюрная рыжеволосая женщина. На кофейном столике рядом с ней стояли две бутылки из-под пива. Она либо что-то значила для Тайлера, либо очень недвусмысленно к этому стремилась. Она была босиком, хотя ее туфель нигде поблизости видно не было, и наклонялась вперед так, что треугольный вырез блузки открывал взгляду персиковый бюстгальтер. Судя по всему, сегодня вечером соблазнить Тайлера решили сразу две женщины.

Как она могла быть такой дурой? Как ей только в голову пришло, что он будет сидеть дома, дожидаясь ее?

— О, у тебя гости. — Она попятилась назад и немедленно врезалась в него. — Я не знала. Прости.

— Не извиняйся. Рейчел — моя старая знакомая. Она здесь проездом из Флориды в Бостон. Остановилась у меня на несколько дней. Рейчел, это Клер, моя соседка. Она организует банкеты, специализируется на съедобных цветах. Она потрясающая.

Тайлер взял Клер за локоть и попытался подтолкнуть в направлении гостиной, но не прошло и двух секунд, как он отдернул руку и потряс кистью, как будто обжегся. Он встретился с ней взглядом, и в его глазах забрезжило понимание.

— Прости. Мне нужно идти. Я не хотела вам помешать.

— Ты не... — начал Тайлер, но Клер уже сбежала с крыльца.


— Клер? — окликнула сестру Сидни. Та почти успела взбежать по лестнице, прежде чем Сидни показалась из гостиной. — Клер?

Она остановилась и обернулась назад.

— Рейчел.

Сидни в замешательстве посмотрела на сестру.

— Кто?!

— У него там Рейчел, — выдавила Клер. — Они давно знакомы. У них связь. Она остановилась у него. Смотрела на меня как на соперницу. Я уже такое видела. Женщины вечно так.

Вид у Сидни был изумленный и негодующий, и Клер, когда достаточно остыла и смогла все обдумать, нашла это очень милым с ее стороны. Ее сестра разозлилась из-за нее.

— У него там другая женщина?!

Клер подумала про бабкины снимки в обществе влюбленных юнцов.

— Обойдусь я и без фотографии мужчины, который смотрит на меня с таким видом, как будто любит меня. У меня и так все прекрасно. Разве не так?

— Ты действительно хочешь, чтобы я ответила на этот вопрос прямо сейчас?

Клер приложила ладонь ко лбу. Он все еще пылал. Это было невыносимо.

— Я не знаю, как делаются такие дела. Может быть, я буду продолжать выходить в сад, а он время от времени будет заглядывать туда, а потом мы оба будем делать вид, будто ничего не случилось, зато яблоня будет благодарить его, как в прошлый раз.

— Ты плохо меня слушала.

Клер уронила руки.

— Я чувствую себя круглой дурой.

— Это, дорогая сестра, первый шаг.

— Может, ты запишешь все на бумаге? У меня явно неправильный рецепт, — сказала Клер и двинулась по ступеням дальше. — Я иду в душ.

— Ты же только сегодня его принимала.

— От меня пахнет отчаянием.

Сидни прыснула.

— Ничего, от этого не умирают.


Клер сбросила платье и накинула старый легкий халатик. Она шарила по полу в поисках шлепанцев, когда дверь в комнату отворилась.

Она могла лишь ошеломленно смотреть, как Тайлер входит в ее спальню и зловеще закрывает за собой дверь. Клер поспешила запахнуть полы халатика, хотя это было смешно, учитывая, с какими намерениями она только что явилась к нему в дом.

— Зачем ты сняла то платье? Я люблю его. Впрочем, этот халатик мне тоже нравится. — Его взгляд скользнул по ее телу. — Зачем ты приходила ко мне сегодня, Клер?

— Пожалуйста, забудь об этом.

Он покачал головой.

— Не выйдет. Я помню все, что связано с тобой. Ничего не могу с собой поделать.

Они стояли, глядя друг на друга. Возьмите одного мужчину и одну глупую женщину и положите их в миску. Ничего у них не получится.

— Ты опять слишком много думаешь, — сказал Тайлер. — Значит, это твоя спальня. Я все пытался угадать, какая из них твоя. Мог бы и сообразить, что она в башенке.

Он прошелся по комнате, и Клер с трудом удержалась, чтобы не броситься за ним и не отобрать у него фотографию, которую он взял с бюро, не потребовать оставить в покое книги, сложенные стопками у окна, потому что они лежат в определенном порядке. Она чуть было не разделила с этим мужчиной свое тело, но не может разделить с ним комнату? Возможно, если бы ей дали время на подготовку, время на то, чтобы спрятать шлепанцы под кровать, чтобы убрать со столика чашку с засохшими кофейными разводами...

— Разве тебя не ждет Рейчел? — с беспокойством спросила она, когда он заглянул в открытый шкаф.

Он обернулся к ней. Она стояла в противоположном конце комнаты, в углу, где перед уходом бросила свои шлепанцы.

— Мы с Рейчел просто друзья.

— Вас связывает общее прошлое.

— Мыс ней встречались, когда я только приехал преподавать во Флориду. Это продолжалось около года. Любовников из нас не получилось, но мы остались друзьями.

— Но как такое возможно? После того, что у вас было?

— Я не знаю как. Но вот ведь возможно.

Он двинулся к ней. Она готова была поклясться, что стулья и ковры расступаются перед ним, чтобы дать ему дорогу.

— Ты хотела поговорить? Пригласить меня на ужин или в кино?

Она была в буквальном смысле загнана в угол. Он приблизился к ней и остановился, почти касаясь ее и все же не касаясь, как у него это получалось, словно она могла ощущать его прикосновения, на самом деле не ощущая их, словно чувствовала его на расстоянии.

— Если ты вынудишь меня произнести это вслух, я умру, — прошептала она. — Прямо тут. Упаду замертво от смущения.

— То, что было в саду?

Она кивнула.

Его руки коснулись ее плеч, пальцы скользнули под воротник халатика.

— Что, не так-то просто это забыть, да?

— Да.

Халатик соскользнул с ее плеч и неминуемо упал бы, если бы она не вцепилась в лацканы.

— У тебя такая горячая кожа, — прошептал он. — Если бы тогда, дома, я почувствовал, какая ты горячая, я был бы твой в два счета.

Он поцеловал ее и вытащил из угла, а потом начал теснить к постели, буквально пожирая ее. Возьмите одного мужчину, одну глупую женщину, положите их в миску и хорошенько встряхните. Голова у нее шла кругом, мысли путались. Ей казалось, что она падает, потом она упала на самом деле, под колени ей ткнулся край кровати, и она полетела на спину. Халатик распахнулся, и она ощутила рядом с собой Тайлера; он оторвался от ее губ ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы избавиться от собственной рубашки, а потом его обнаженная грудь прижалась к ее груди.

Он все понимал. Он помнил, как она жаждала этой близости, этого прикосновения кожи к коже, как нужен был ей кто-то, на кого можно было излить все, что было у нее в таком избытке.

— Здесь нельзя, — прошептала она. — Там, внизу, Сидни и Бэй.

Он впился в ее губы.

— Дай мне десять минут, я куда-нибудь сплавлю Рейчел.

— Ты не можешь ее никуда сплавить.

— Но она пробудет здесь еще три дня.

Они долго смотрели друг на друга, потом он наконец с глубоким вздохом перевернулся и лег рядом с ней. Клер сделала попытку застегнуться; не могла же она вот так лежать в распахнутом халате? Но Тайлер не позволил; он протянул руку и накрыл ладонью ее грудь. Так уверенно, так по-хозяйски. «Мое».

— Пожалуй, ожидание тоже может быть приятным, — произнес он задумчиво. — Целых три дня ожидания.

— Целых три дня, — эхом отозвалась она.

— Что заставило тебя передумать? — спросил он и, перевернувшись на бок, скользнул губами туда, где только что была его рука.

Она запустила пальцы в его волосы и крепко зажмурилась. Как можно так сильно чего-то жаждать, чего-то, что она даже не понимает?

— Я должна научиться подпускать людей ближе. Если они уйдут, значит, они уйдут. Если я не переживу этого, значит, я этого не переживу. Такое может случиться с каждым. Правильно?

Он приподнял голову и заглянул ей в глаза.

— Ты боишься, что я уйду?

— Не может же это быть на всю жизнь.

— С чего ты взяла?

— Я не знаю ни одного человека, у кого так было бы всю жизнь.

— Я все время думаю о будущем. Всю жизнь я гонялся за мечтами о том, как могло бы быть. И впервые на самом деле поймал такую мечту.

Он снова поцеловал ее, потом нащупал свою рубашку и поднялся.

— Я буду выдавать тебе по одному дню за один раз, Клер. Но помни, я уже на много тысяч дней впереди тебя.


Фред впервые собирался ночевать на чердаке, и Эванель слышала, как он ходит туда-сюда у себя наверху. Знать, что в доме есть еще одна живая душа, которая издает негромкие уютные звуки, похожие на мышиную возню, было приятно. Беда призраков в том, что они не издают никаких звуков. Уж кто-кто, а она достаточно долго прожила под одной крышей с безмолвным призраком своего мужа, чтобы знать об этом.

Она задалась вопросом, не поступила ли по-ханжески, когда уговорила Фреда переехать к ней. Это было совсем не то же самое, как если бы она сама переехала к кому-нибудь. Наверное, когда твой любимый человек умирает, это не так, как когда он просто уходит от тебя. А может быть, это одно и то же. Во всяком случае, больно, наверное, одинаково.

Внезапно Эванель уселась в кровати.

Черт.

Ей необходимо было дать кое-что одному человеку. Она на миг задумалась. Это был Фред. Она должна была кое-что дать Фреду.

Она включила прикроватный светильник и, надев халат, вышла в коридор. Там она остановилась, соображая, куда идти. Две другие комнаты первого этажа были теперь оборудованы картотечными шкафами и миленькими деревянными стеллажами, куда переместились все ее залежи.

Налево.

Во вторую комнату.

Она щелкнула выключателем, подошла к картотечному шкафу и открыла ящичек, помеченный буквой «П». В этом ящичке обнаружились перчатки, пакетики для бутербродов и потенциометр, аккуратно разложенные рядом с карточками с названиями в алфавитном порядке. Карточка под заголовком «Приспособление» была снабжена примечанием «См. также «Инструменты». Этого Фред вполне мог бы и не писать. Если ей нужен был какой-то инструмент, она шла прямиком к этому инструменту. Но Фред пока что не уяснил толком, каким образом действует ее дар. Как, впрочем, и она сама.

Под названием «Приспособление» она нашла то, что искала. Это была такая штуковина в магазинной упаковке, кухонный инструмент, называемый мангорезкой, предположительно предназначенный для того, чтобы облегчить вырезание косточки из манго.

Интересно, как он это воспримет? Изначально он поселился у нее в надежде получить от нее что-то такое, что поможет ему наладить отношения с Джеймсом. Наверное, не дождавшись вожделенного подарка, он разочаровался в ней? И вот теперь, столько времени спустя, ее наконец посетило побуждение кое-что ему дать, и это кое-что не имеет никакого отношения к Джеймсу. Возможно, это и к лучшему. Возможно, он увидит в этом знак, что, переехав к ней, он поступил правильно.

А возможно, решит, что ему просто нужно есть больше манго.

До нее донеслась негромкая трель звонка сотового телефона Фреда. Он сказал, что не хочет пользоваться ее телефоном, чтобы не занимать его на тот случай, если ей понадобится позвонить кому-нибудь и предупредить, что она собирается занести какую-нибудь вещь. Ей это льстило — он считал ее кем-то вроде супергероя.

Эванель постучала в дверь, ведущую на чердак, и начала подниматься по лестнице. С верхней ступеньки она увидела Фреда — он сидел в кожаном кресле напротив углового столика, на котором примостился его телевизор. Перед ним на кожаной оттоманке лежал каталог антиквариата. Отсюда еще не успел выветриться запах краски.

— Да-да, — произнес Фред в трубку. — Постарайтесь сделать все, что сможете. Спасибо, что позвонили.

Он нажал кнопку отбоя.

— Я помешала тебе?

— Нет. Это просто деловой звонок. Один заказ задерживается. — Он положил телефон и поднялся. — Что-то случилось? Вам нездоровится? Или просто не спится? Хотите, я что-нибудь вам приготовлю?

— Нет, я в добром здравии. — Она протянула ему сверток. — Я хотела отдать тебе вот это.

Глава 12

Порой Генри жалел, что не умеет летать, потому что бежать так быстро, как ему хотелось, он не мог. Пару раз в неделю по ночам он тихо, чтобы не разбудить деда, выбирался из постели и просто бежал куда глаза глядят. В ту ночь, когда ему стукнуло двадцать один, он добежал до подножия Аппалачей, направляясь в Эшвилл. Наступление этого возраста вызвало у него неожиданный всплеск энергии, и он понял, что должен куда-то расходовать ее, а не то его разорвет на части. На обратную дорогу у него ушло шесть часов. Утром дед встретил его на крыльце, и Генри сказал ему, что у него случился приступ лунатизма. Он сомневался, что дед поймет его. Временами Генри очень хотелось поскорее стать старым, как дедушка, но бывали и другие времена, когда его тело переполняла молодая кипучая энергия и он не знал, что с ней делать.

В тот день, когда они впятером отправились на водохранилище, он не сказал Клер, что и он тоже никогда раньше там не был. Он вообще никогда не занимался тем, чем занимались другие дети его возраста. Слишком занят был делами на ферме и встречами с более старшими женщинами, которые хорошо знали, чего хотят. В обществе Сидни он чувствовал себя молодым, но одновременно с этим его начинало подташнивать, как будто он переел, и, сколько бы он ни бежал, избавиться от этого ощущения было невозможно.

Этой ночью он остановился на краю поля; он промочил ноги и ободрал лодыжки о шипы диких роз, которые цвели в зарослях ежевики у обочины шоссе. Когда он бежал, впереди на дороге показались фары машины, и он нырнул в придорожные кусты, не желая, чтобы кто-нибудь увидел его посреди чистого поля в одних трусах во втором часу ночи.

Но даже когда шум двигателя затих вдали, он не стал спешить выбираться. Он смотрел на луну, похожую на гигантскую дыру в небе, сквозь которую с той стороны лился свет, и полной грудью вдыхал запах влажной травы, теплых роз и нагретого жарким летним солнцем асфальта, который еще не успел остыть и потому был чуть вязким по краям и пах гарью.

Он воображал, как целует Сидни, как погружает свои руки в ее волосы. От нее всегда пахло чем-то загадочно-женским, как в салоне, где она работала. Ему нравился этот запах. Всю жизнь. Он восхищался женщинами. Амбер, администраторша из салона Сидни, была хорошенькая и тоже так пахла. К тому же она явно симпатизировала ему, но Сидни каждый раз с трудом удерживалась от того, чтобы не посоветовать ему пригласить ее куда-нибудь, когда он заходил к ней в «Уайт дор». Сидни не питала к нему страстных чувств, но, пожалуй, относилась к нему слегка по-собственнически. Глупо, наверное, надеяться на то, что со временем она полюбит его? Его собственного желания хватило бы на двоих.

Он поднялся и побежал обратно к дому, и позади него, точно хвост кометы, замелькал бледно-лиловый огонек.

Лестер из окна спальни наблюдал, как бежит его внук. В семье Хопкинсов все мужчины были такие. И сам Лестер тоже был когда-то. Повсеместно распространено заблуждение, что, если ты стар, ты не можешь испытывать страсть. Они все испытывали страсть. Они все бегали по одному и тому же полю. Давным-давно, когда Лестер только познакомился со своей будущей женой, деревья сами загорались, стоило ему остановиться под ними ночью. Ему очень хотелось, чтобы и на долю его внука выпало то, что довелось испытать им с его дорогой Альмой. И эти ночные пробежки, когда ты несешься вперед, как будто охваченный огнем, были первым шагом к этому. В конце концов, если Сидни его половинка, Генри прекратит бессмысленную беготню и побежит к ней.


Клер обнаружила, что есть вещи, ждать которых приятно, — например, Рождества, или когда поднимется тесто, или окончания далекого путешествия в какое-то особенное место. Однако были и другие вещи, к которым это не относилось. Дожидаться, когда одна особа наконец уедет, например.

Каждое утро, перед самым рассветом, Тайлер встречался с Клер в саду. Они прикасались друг к другу и целовались, и он говорил ей такие слова, от которых ее бросало в краску, стоило вспомнить их днем. Но потом, за миг до того, как горизонт начинал розоветь, он уходил с обещанием: «Еще три дня», «Уже два дня», «Всего день».

Накануне отъезда Рейчел Клер пригласила их с Тайлером на обед якобы из вежливости, поскольку было доброй южной традицией делать самые разнообразные вещи якобы из вежливости, но на самом деле ей просто хотелось побыть с Тайлером, а единственным способом добиться этого было смириться с присутствием Рейчел.

Она накрыла стол на террасе и подала цветки цуккини, начиненные салатом из индейки. Она знала, что Тайлер невосприимчив к ее блюдам, но Рейчел-то не такая, а цветки цуккини способствовали пониманию. Рейчел должна была понять: Тайлер принадлежит ей, Клер. И точка.

Только Бэй заняла свое место за столом, а Клер расставила угощение, как на крыльце показались Тайлер с Рейчел.

— Мм, выглядит аппетитно, — произнесла Рейчел и, усевшись за стол, с ног до головы смерила Клер взглядом.

Наверное, она была неплохим человеком. В конце концов, Тайлеру же она нравилась, а это что-то да значило. Но вместе с тем было совершенно понятно, что она до сих пор испытывает к Тайлеру какие-то чувства, и ее внезапное появление в его жизни было подозрительно. Она явно была женщина с прошлым.

Углубляться в которое у Клер не было ни малейшего желания.

— Я рад, что вы сможете познакомиться поближе перед тем, как ты уедешь, — обратился Тайлер к Рейчел.

— Ты же знаешь, у меня свободный график, я могу задержаться, — заявила Рейчел, и Клер чуть не выронила кувшин с водой, который держала.

— Попробуйте цуккини, — только и сказала она.

Этот обед обернулся настоящим кошмаром; нетерпение, возмущение и страсть схлестнулись за столом, точно три противоборствующих ветра разных направлений. Плавилось масло. Поджаривался хлеб. Сами собой переворачивались стаканы с водой.

— Странно тут у вас как-то, — сказала со своего места Бэй, пытавшаяся есть.

Она прихватила горсть жареного сладкого картофеля и отправилась в сад, где ее ничто не смущало и не казалось странным, даже яблоня. В конце концов, у каждого свое понятие о странном.

— Пожалуй, мы пойдем, — проговорил наконец Тайлер, и Рейчел с готовностью поднялась.

— Спасибо за обед, — сказала она.

«Он уходит со мной, а не остается с тобой» — это не было произнесено вслух, но Клер все равно услышала.

Когда Сидни вернулась вечером с работы, Клер принимала душ. Струи воды, попадавшие на ее разгоряченную кожу, превращались в такой пар, что все кругом заполнял влажный туман. Клер услышала, как открылась дверь ванной, и вздрогнула от неожиданности, когда появилась рука Сидни и выключила воду.

Клер выглянула из-за занавески.

— Зачем ты это сделала?

— Затем, что на улице из-за тумана дальше собственного носа ничего не видно. Я чуть было не заявилась в дом Харриет Джексон, приняв его за наш.

— Неправда.

— Но могло бы быть правдой.

Клер поморгала мокрыми ресницами.

— Я пригласила Рейчел с Тайлером на обед, — призналась она.

— С ума сошла? — спросила Сидни. — Ты хочешь, чтобы она вообще никогда отсюда не уехала?

— Конечно не хочу.

— Тогда перестань напоминать ей, что Тайлеру нужна ты, а не она.

— Она уезжает завтра утром.

— Ну-ну.

Сидни вышла из ванной, вытянув вперед руки, как будто не могла разглядеть ничего перед собой.

— Не вздумай еще раз принять душ, а не то Рейчел не найдет обратной дороги.

Заснуть в ту ночь Клер так и не смогла. Под утро она пробралась в комнату Сидни и присела на корточки перед окном, из которого был виден дом Тайлера. Она просидела там до самого рассвета, пока не увидела, как Тайлер вышел из дома вместе с Рейчел и помог ей погрузить ее чемоданы в машину. Потом поцеловал ее в щеку, и Рейчел уехала.

Тайлер остановился на тротуаре, глядя на дом Уэверли. Он делал это все лето — смотрел на дом Клер, желая войти в ее жизнь. Настала пора впустить его. Она или переживет это, или умрет. Тайлер или останется с ней, или уйдет. Тридцать четыре года она прожила, держа все в себе, и вот теперь отпустила на волю эмоции, как бабочек выпускают из коробки. Они не упорхнули в разные стороны, ошалев от свободы, а просто полетели прочь, медленно, постепенно, чтобы она могла проститься с каждой из них. Приятные воспоминания о матери и бабушке остались с ней — это были бабочки, которые никуда не улетели, потому что были слишком старыми, чтобы сниматься с места. Это было нормально. Они ей не мешали.

Клер поднялась и двинулась к двери, но вздрогнула, когда за спиной у нее послышался голос Сидни:

— Ну что, она уехала наконец?

— Я думала, ты спишь, — сказала Клер. — Кто «она»?

— Рейчел, балда.

— Да, уехала.

— И ты идешь к нему?

— Да.

— Ну слава богу. Из-за тебя я всю ночь не могла заснуть.

Клер улыбнулась.

— Прости, я не хотела.

— Хотела-хотела. — Сидни накрыла голову подушкой. — Иди уже поскорей к своему Тайлеру и дай мне поспать.

— Спасибо, Сидни, — прошептала Клер в полной уверенности, что сестра не слышит ее слов.

Чего она не заметила, так это того, что Сидни выглядывает из-под подушки с улыбкой на лице.

Как была, в ночной рубашке, Клер спустилась по лестнице и вышла на крыльцо. Взгляд Тайлера, когда она шла по двору, был прикован к ней. На полпути они встретились, и пальцы их переплелись.

Они впились друг в друга взглядом, ведя молчаливый диалог.

«Ты уверена?»

«Да. Ты этого хочешь?»

«Больше всего на свете».

Взявшись за руки, они вошли в его дом и положили начало новым воспоминаниям; одно из них получило имя Мария Уэверли Хьюз и появилось на свет через девять месяцев.


Несколько дней спустя Сидни с Генри прогуливались по парку в центре города. Генри встретил ее после работы, и они, как это у них уже повелось, отправились пить кофе. Их прогулки продолжались минут по двадцать, потому что она спешила домой к Бэй, а он к деду, но каждый день примерно с пяти часов она начинала ждать встречи с ним, безотчетно посматривая на часы и бросая взгляды в сторону двери салона. Как только он появлялся на пороге с двумя стаканами ледяного кофе из «Кофе-хауза», она встречала его возгласом:

— Генри, ты мой спаситель!

Всем известно, что стоит одинокому мужчине появиться в салоне красоты, как все немедленно набрасываются на него, словно стервятники. Девушкам, с которыми работала Сидни, Генри нравился, и они строили ему глазки и поддразнивали его, пока он дожидался ее. Однако когда Сидни сказала коллегам, что они просто друзья, вид у них стал разочарованный, как будто они знали о ней что-то такое, о чем она сама не догадывалась.

— Ну как, вы с дедом сможете прийти к нам с Клер на ужин? — спросила Сидни, когда они вышли из салона.

Клер ни разу прежде не приглашала никого к себе в дом. Как и их бабка в последние годы жизни, она никогда не любила гостей. Но теперь у Клер был Тайлер, и любовь изменила ее, сделала меньше похожей на бабку и больше похожей на нее саму.

— Я помню об этом. Мы придем, — пообещал Генри. — По-моему, вы с Клер вполне неплохо уживаетесь друг с другом. Вы обе очень переменились. Помнишь дискотеку по случаю Хэллоуина в девятом классе?

Она на миг задумалась, потом простонала:

— О господи! — и уселась на каменную скамью у фонтана. — Я совсем забыла об этом.

В тот год Сидни на Хэллоуин нарядилась Клер. Тогда это казалось ей ужасно остроумным. Она купила дешевый черный парик и заколола его гребнями, облачилась в перепачканные землей джинсы и старые садовые шлепанцы сестры. Клер тогда могла запросто выйти на улицу, не догадываясь, что все лицо у нее в муке, и девицы в магазине нередко потешались над ней, так что Сидни вымазала щеки мукой. Гвоздем номера был фартук с надписью «Поцелуй повариху». Все просто покатывались со смеху, поскольку весь город знал, что никто не станет целовать чудаковатую Клер, которой в то время было чуть за двадцать, но которая уже до смешного закоснела в своих привычках.

— Мне кажется, тогда ты сделала это, чтобы выставить ее на посмешище, — сказал Генри, присаживаясь рядом с ней. — Теперь я замечаю, что ты одеваешься как она, но думаю, что на этот раз ты искренне хочешь быть похожей на нее.

Сидни оглядела свою блузку без рукавов, которую позаимствовала у сестры.

— Верно. Впрочем, этому поспособствовало еще и то, что я не захватила с собой почти никакой одежды, когда приехала сюда.

— Вы уезжали в спешке?

— Да, — ответила Сидни, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Ей нравилось теперешнее положение дел, те отношения, которые между ними установились, так похожие на те, что были у них в детстве. Дэвиду в этой картине мира места не было. Когда они были вместе, он даже не существовал. К тому же Генри не принуждал ее ни к чему большему, нежели простая дружба, и это было огромным облегчением.

— Значит, ты был на той дискотеке?

Он кивнул и сделал глоток из своего стакана.

— Я пришел с Шейлой Баумгартен. Она училась на класс старше.

— Ты часто ходил на свидания? Я что-то не помню, чтобы видела тебя в традиционных местах встреч парочек.

Он пожал плечами.

— Ходил иногда. В выпускном классе и еще год после я встречался с девушкой из Университета Западной Каролины.

— Западной Каролины, говоришь? — Она шутливо подтолкнула его локтем. — Значит, тебе нравятся женщины постарше.

— Мой дед твердо верит в то, что у нас в семье все мужчины непременно женятся на женщинах старше себя. Я делаю это, чтобы сделать ему приятное, но, возможно, какая-то доля правды в его словах все же есть.

Сидни рассмеялась.

— Так вот почему твой дед спросил меня, сколько мне лет, когда мы приходили к тебе на мороженое!

— Именно поэтому, — кивнул Генри. — Он вечно пытается свести меня с какой-нибудь женщиной. Но всегда настаивает на том, чтобы она была старше.

Сидни не хотелось этого говорить, поскольку эти их встречи с Генри очень ей нравились, однако в конце концов она все же решила сделать ему приятное и сказала:

— А знаешь, нашей администраторше Амбер почти сорок. И ты ей нравишься. Давай я сведу тебя с ней.

Генри уткнулся в свой стакан и ничего не ответил. Она очень надеялась, что не смутила его. Приятель никогда не казался ей застенчивым.

Он вскинул голову, и в солнечном свете Сидни увидела, как кожа под его коротко обстриженными волосами стремительно порозовела. Наверное, от солнца. Она протянула руку и ласково, как мальчика, потрепала его по голове. Он до сих пор и оставался для нее тем дружелюбным, полным достоинства маленьким мальчиком, которого она когда-то знала. Ее самым первым другом.

— Носил бы ты бейсболку. Обгоришь ведь.

Он повернулся к ней и очень странно, почти печально посмотрел на нее.

— Ты помнишь свою первую любовь?

— Ну конечно. Это Хантер-Джон Мэттисон. Он был первым мальчиком, который пригласил меня на свидание, — с грустью сказала Сидни. — А кто был твоей первой любовью?

— Ты.

Сидни рассмеялась, решив, что он пошутил.

— Я?

— В первый же день шестого класса меня точно обухом по голове стукнуло. После этого я не мог разговаривать с тобой. И всегда жалел об этом. Когда я увидел тебя на праздновании Четвертого июля и это состояние повторилось со мной снова, я сказал, что на этот раз не допущу, чтобы это помешало нам быть друзьями.

Эта мысль никак не желала укладываться у Сидни в голове.

— Что ты такое говоришь, Генри?

— Я говорю, что не хочу, чтобы ты сводила меня со своей Амбер.

В мгновение ока ее картина мира изменилась. Она больше не сидела рядом с маленьким Генри.

Она сидела рядом с мужчиной, который любил ее.


В тот же день Эмма вошла в гостиную после безуспешной попытки поднять себе настроение при помощи похода по магазинам. В городе она наткнулась на Эванель Франклин, и та сообщила, что весь день ее ищет, потому что должна дать ей два четвертака.

День у нее и вправду выдался хуже некуда, поэтому полученные от чокнутой старухи деньги показались единственным светлым пятном.

Она сделала огромную ошибку, когда встретилась за обедом с матерью, чтобы продемонстрировать покупки. Ариэль выругала дочь за то, что та купила недостаточно нижнего белья, и немедленно отправила ее подыскать что-нибудь сексуальное для Хантера-Джона. Впрочем, даже белье не исправило бы положения. Они с Хантером-Джоном не занимались сексом уже больше недели.

Внезапно она бросила пакеты, увидев Хантера-Джона на диване с большим альбомом в руках. Он снял пиджак с галстуком, в которых уходил с утра на работу, а рукава его рубашки были закатаны.

— Ой, Хантер-Джон! — воскликнула Эмма, широко улыбаясь, несмотря на сосущее чувство тревоги под ложечкой. — Что ты делаешь дома посреди дня?

— Я взял отгул. Я ждал тебя.

— Где мальчики? — спросила она в надежде завлечь его в спальню.

Ее взгляд метнулся к розовому пакету, тому самому, в котором лежал прозрачный черный лифчик и не скрывающие практически ничего трусики с крошечными красными бантиками.

— Няня повела их в кино, а потом куда-нибудь поесть. Я подумал, что нам надо поговорить.

Она судорожно стиснула кулаки. Поговорить. Обсудить. Расстаться. Нет уж. Она кивнула на альбом, который он держал в руках.

— Что ты смотришь?

— Наш выпускной альбом, — сказал он, и у нее оборвалось сердце.

Как все могло бы быть! Она украсила его рабочий кабинет дома старыми футбольными фотографиями и призами. Она даже вставила в рамку его старую спортивную футболку. То было время, которым он мог гордиться, время, когда все было возможно.

Время, которое она у него отняла.

Забыв о разбросанных по полу свертках и пакетах, она подошла к дивану и присела рядом с ним, осторожно, несмело, опасаясь, что он отшатнется от нее, если она будет двигаться слишком быстро. Альбом был раскрыт на развороте с любительскими фотографиями, снятыми их одноклассниками.

Почти на всех были Сидни, Эмма и Хантер-Джон. На некоторых их троица была запечатлена в крытом помещении для пикников при кафетерии, где они иногда покуривали украдкой. На других — на скамье выпускников в главном зале, привилегированном месте, право сидеть на котором оспаривали самые популярные личности в школе. Рядом со своими шкафчиками, дурачатся перед камерой. На вечеринке после футбольного матча в честь дня рождения школы в тот год, когда Хантер-Джон передал победный пас.

— Я был влюблен в Сидни, — произнес Хантер-Джон, и Эмма испытала странное удовлетворение.

Или, пожалуй, чувство собственной правоты. Он все-таки признался. Он признался, что все дело в ней. Но потом он продолжил:

— Насколько может быть влюблен подросток. Тогда мне казалось, что это серьезно. Я гляжу на эти фотографии, и на всех до единой я смотрю на нее. И ты тоже на всех до единой смотришь на нее. Я давным-давно и думать о ней забыл, Эмма. А ты — нет, так ведь? Выходит, все эти десять лет Сидни стояла между нами, а я даже об этом не подозревал?

Эмма уставилась на фотографии, стараясь не заплакать. Слезы делали ее уродливой. У нее распухал нос, а тушь с ресниц рекой текла по щекам.

— Я не знаю. Я знаю только, что мне все это время не давал покоя вопрос: если бы можно было повторить все сначала, ты поступил бы так же? Ты выбрал бы меня?

— Так вот в чем дело? И все это время ты из кожи вон лезла — секс, образцовый дом, — потому что считала, что я не хочу быть с тобой?

— Я лезла из кожи вон, потому что люблю тебя! — в порыве отчаяния выпалила она. — Но я лишила тебя выбора! Из-за меня ты остался дома, вместо того чтобы поступить в колледж. Ты стал воспитывать детей, вместо того чтобы уехать на год в Европу. В глубине души я всегда считала, что испортила тебе жизнь, потому что так сильно ненавидела Сидни, потому что мне невыносимо было знать, что ты любишь ее, а не меня. Так невыносимо, что я соблазнила тебя. И разрушила все твои планы. С тех самых пор я каждый день пытаюсь загладить свою вину перед тобой.

— Боже правый, Эмма. Ты не лишала меня выбора. Я выбрал тебя.

— Но когда ты снова увидел Сидни, неужели тебе не пришла в голову мысль о том, как все могло бы повернуться? Неужели ты не сравнивал ее и меня? Неужели ты хотя бы на миг не задумался о том, какой могла бы стать твоя жизнь без меня?

— Нет, — ответил он с искренним недоумением в голосе. — За все эти десять лет я почти не думал о ней. И после ее возвращения тоже. Но ты упорно продолжаешь напоминать мне о ней. Ты считаешь, что ее возвращение все изменило. Но для меня оно не изменило ровным счетом ничего.

— О, — произнесла она, отворачиваясь в сторону, чтобы вытереть глаза, в которых стояли слезы, готовые вот-вот хлынуть ручьем.

Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

— Я не хотел бы ничего изменить, Эмма. Ты прекрасная жена. Ты моя радость и счастье. Ты заставляешь меня смеяться, ты заставляешь меня думать, ты возбуждаешь меня. Порой ты ставишь меня в чертовски неловкое положение, но это счастье — просыпаться рядом с тобой по утрам, возвращаться домой к тебе и мальчикам по вечерам. Я самый счастливый мужчина на свете. Я очень тебя люблю, так люблю, как никогда и не думал, что можно кого-то любить.

— Сидни...

— Хватит! — грубо оборвал он ее, рубанув в воздухе рукой. — Хватит! Не начинай! С чего ты взяла, что я пожалел о своем выборе? Много дней я ломал голову, пытаясь понять, что я мог сделать, чтобы не допустить этого, и знаешь, к какому выводу я пришел? Наши отношения тут ни при чем. Дело в отношениях между тобой и Сидни. Еще, подозреваю, может быть, между тобой и твоей матерью. Я люблю тебя, а не Сидни. Я хочу жить с тобой, а не с Сидни. Мы уже не те, какими были тогда.

Он захлопнул альбом, оставив на его страницах детские мечты о спортивной карьере и о путешествии по Франции.

— Во всяком случае, я не тот.

Она положила ладони ему на бедро, довольно высоко, потому что она была такой, как была, и не могла бороться с собой.

— Я не хочу быть такой, Хантер-Джон. Правда, не хочу.

Он испытующе посмотрел ей в лицо.

— Я думаю, она останется здесь, Эмма.

— Я тоже так думаю.

— Я имею в виду — в городе, — сказал он. — Не в нашей жизни.

— А-а.

Он покачал головой.

— Попытайся, Эмма. Ни о чем больше я тебя не прошу.

Глава 13

Фред сидел за столом у себя в кабинете и вертел в руках мангорезку. Что она означает?

Джеймс любит манго. Возможно, это значит, что Фред должен позвонить ему и пригласить... полакомиться фруктами?

Ну почему все это не могло быть чуть яснее? Почему не произошло чуть раньше?

И что ему теперь делать с этой мангорезкой? Каким образом она поможет ему вернуть Джеймса? Он мучился этим вопросом уже несколько дней, дожидаясь какого-то знака, какого-то указания.

В дверь кабинета постучали, и показалась голова Шелли, его заместительницы.

— Фред, тут один человек хочет с тобой поговорить.

— Сейчас выйду.

Фред снял со спинки кресла пиджак и накинул его.

Когда он вышел из кабинета, то увидел, что Шелли разговаривает с каким-то мужчиной, стоявшим у полок с вином. Она указала на Фреда и двинулась прочь. Фред узнал Стива Маркуса, преподавателя кулинарии из Орионовского колледжа. За эти годы им несколько раз доводилось вести интересные беседы о еде и рецептах. Фред не сразу смог заставить себя сдвинуться с места. Перед уходом Джеймс сказал, что ему стоит начать встречаться со Стивом. Это тут ни при чем, твердил себе Фред, однако каждый шаг вперед давался ему с огромным отвращением. Не хочет он встречаться со Стивом!

Тот протянул руку.

— Рад вас видеть, Фред.

Он покачал головой.

— Могу чем-то помочь?

«Если только речь не идет о предложении руки и сердца».

— Я хотел пригласить вас на бесплатные курсы по кулинарии, которые я веду в университете, — приветливо сказал Стив.

Это был полный добродушный мужчина. На пальце правой руки он носил массивное университетское кольцо, и Фреду всегда нравилось, что ногти у него неизменно ухоженные и блестящие.

— Они будут посвящены, — продолжал Стив, — разнообразным хитростям и приспособлениям, которые облегчают готовку. Я подумал, что вы с вашими познаниями о еде и местных особенностях будете для нас неоценимым приобретением.

Это было уже чересчур. Слишком скоро. Фред чувствовал себя как человек, которого утром пытаются разбудить ни свет ни заря.

— Даже и не знаю... у меня столько дел...

— Первое занятие завтра вечером. Вы не заняты?

— Завтра? Ну...

— Я прошу всех припомнить свои маленькие хитрости и захватить с собой приспособления, о которых большинство ничего не знает. Я не настаиваю. Завтра вечером в шесть, если сможете. — Он сунул руку в задний карман брюк и вытащил бумажник. — Вот вам моя визитка, звоните, если возникнут вопросы.

Фред взял визитную карточку. Она еще хранила тепло его тела.

— Я подумаю.

— Вот и славно. До встречи.

Фред вернулся к себе в кабинет и грузно опустился в кресло. «Я прошу всех припомнить свои маленькие хитрости и захватить приспособления, о которых большинство ничего не знает».

Вроде мангорезки.

Он так долго ждал, когда Эванель захочется что-нибудь ему дать. Это должно было все исправить. Фред упрямо снял телефонную трубку. Он позвонит Джеймсу. Он сделает так, чтобы эта мангорезка стала тем предметом, который наладит их с Джеймсом отношения, чего бы это ему ни стоило.

Он набрал номер сотового телефона Джеймса. После десятого гудка он забеспокоился. Потом сказал себе, что, если Джеймс не возьмет трубку после двадцатого гудка, значит, мангорезка предназначалась не для него.

Потом после тридцатого.

Потом после сорокового.

Потом после пятидесятого.


Бэй из-под яблони наблюдала за приготовлениями к обеду. С виду все было в полном порядке, и она никак не могла понять, почему ей так не по себе. Возможно, все дело было в крохотных колючих побегах, которые начали пробиваться по краям сада, таких маленьких и так надежно затаившихся, что даже Клер, от которой не укрывалось ничто из того, что происходило в саду, пока еще их не заметила. Впрочем, возможно, она видела их, но решила не придавать им значения. Ведь Клер сейчас счастлива, а когда человек счастлив, он забывает о том, что в мире бывают плохие вещи. Сама Бэй была не настолько счастлива, чтобы не помнить об этом. Пока что до совершенства вокруг было далеко. И все же Тайлер прекратил по ночам бродить у себя во дворе в окружении тех пурпурных огоньков. И уже целую неделю ни мама, ни сама Бэй не чувствовали запах одеколона ее отца, так что Сидни стала чаще улыбаться. Она даже стала чаще говорить о Генри. Его имя всплывало едва ли не в каждом их разговоре. Всем этим Бэй вполне могла бы быть довольна.

Ее записали в школу, а через две недели начинались занятия в детском саду. Может быть, именно это не давало ей покоя. Она ведь знала, что мама назвала не ее настоящую фамилию, когда записывала в сад. Начинать с неправды было нехорошо.

Или, может быть, все дело было в том, что Бэй до сих пор не удалось сообразить, каким образом здесь все сделать так, как она видела во сне. У нее ничего не выходило. Она не могла найти ничего такого, от чего получались бы блики на лице, а мама запретила ей таскать хрусталь из дома для экспериментов. И шелест бумаги на ветру воспроизвести ей тоже не удавалось. Уже много дней подряд вообще не было ни ветерка, до самого сегодняшнего дня, когда, едва Сидни с Клер попытались застелить стол скатертью цвета слоновой кости, вдруг откуда ни возьмись налетел ветер. Скатерть вырвалась из рук сестер и полетела по саду, как будто какой-то маленький озорник накинул ее на голову и бросился бежать. А они со смехом бросились ловить ее.

Сидни с Клер были счастливы. По утрам они добавляли в овсянку розовые лепестки, а по вечерам, когда приходило время мыть посуду, бок о бок стояли у раковины, хихикая и перешептываясь, словно девчонки. Возможно, только это и имело значение, а Бэй беспокоилась попусту.

Ветер гнал по небу большие облака, серо-белые, похожие на слонов из цирка. Бэй, прижавшись спиной к стволу яблони, смотрела, как они плывут в вышине.

— Яблоня-яблоня, — прошептала она. — Что должно случиться?

Листики задрожали, и Бэй под ноги упало яблоко. Она не обратила на него внимания.

Наверное, придется ей подождать и увидеть все своими глазами.


— Прошу прощения, — окликнул даму незнакомый мужчина из-за бензозаправочной колонки.

Он появился перед Эммой совершенно неожиданно, и, глядя в его темные глаза, она заметила, что в небе над ним собираются грозовые облака, похожие на слонов.

Эмма заправляла автомобиль с откидным верхом, принадлежавший ее матери, в то время как сама Ариэль на водительском сиденье подправляла макияж, глядя в зеркало заднего вида. Звук его голоса заставил ее обернуться. Она немедленно заулыбалась и вышла из машины.

— Добрый день, — сказала она, подойдя к дочери и остановившись рядом с ней. Перед этим они вдвоем снова ходили по магазинам. Эмма с Хантером-Джоном собирались на выходные на остров Хилтон-Хед, вдвоем, а потом планировали отвезти мальчиков в Диснейленд, пока не начались занятия в школе. Ариэль настояла на том, что дочери необходимо купить новый купальник, такой, который понравился бы Хантеру-Джону, и Эмма уступила, потому что так было проще. Но что бы ни говорила Ариэль, теперь Эмма была спокойна за свои отношения с мужем. Она не винила мать за плохой совет. В конце концов, для Ариэль обольщение всегда было беспроигрышным способом добиться своего. Но она считала, что женщинам Кларк необходимо постоянно испытывать силу своих чар, даже на посторонних. Вот и сейчас, увидев, что ее дочь разговаривает с незнакомым мужчиной, она поспешила выйти из машины и принять соблазнительную позу, демонстрируя свое декольте, это призвано было доказать, что она все еще не утратила хватку.

Незнакомец был очень хорош собой, хотя в его внешности сквозило нечто недоброе. Его улыбка ослепляла. Можно было не сомневаться: ему удается все, за что бы он ни взялся. Исходившее от него ощущение уверенности в себе подавляло.

— Добрый день, дамы. Надеюсь, я вам не помешал. Я ищу одного человека. Может быть, вы сможете мне помочь?

— Попробовать определенно сможем, — промурлыкала Ариэль.

— Вам, случайно, не знакомо имя Синди Уоткинс?

— Уоткинс, — произнесла вслед за ним Ариэль, потом покачала головой. — Нет, к сожалению, не знакомо.

— Это ведь Бэском, штат Северная Каролина?

— Вы немного не доехали, но вообще да. Это чуть дальше по шоссе. В ту сторону.

Он сунул руку в карман своего безупречно скроенного пиджака, вытащил небольшую пачку фотографий и протянул Ариэль верхнюю.

— Вот эта женщина вам знакома?

Эмма щелкнула кнопкой на рукоятке шланга, чтобы бензин продолжал литься, и наклонилась взглянуть на фотографию вместе с матерью. На черно-белом снимке была запечатлена какая-то женщина на фоне чего-то похожего на крепость Аламо. В руках она держала плакат, на котором в весьма недвусмысленной форме было написано, что она совершенно не в восторге от Северной Каролины. Судя по фасону ее одежды, сделан снимок был лет тридцать с лишним тому назад.

— К сожалению, нет, — покачала головой Ариэль и протянула было снимок обратно, но потом вдруг посмотрела на него еще раз. — Погодите. Знаете, возможно, это Лорелея Уэверли.

Эмма взглянула на фотографию более пристально. Да, пожалуй, женщина была и впрямь похожа на Лорелею.

— Только это очень старый снимок, — заметила Ариэль. — Она давным-давно умерла.

— У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, почему вот эта женщина, — он передал ей другой, более свежий снимок, — могла хранить у себя фотографии этой вашей Лорелеи Уэверли?

Эмма не верила своим глазам. На фотографии рядом с этим самым мужчиной была запечатлена Сидни. На ней было очень узкое и короткое вечернее платье, а он по-хозяйски обнимал ее за талию. Это была фотография из ее жизни не в Бэскоме. Вид у Сидни был не слишком-то счастливый. Она не походила на человека, который ведет бурную и полную захватывающих приключений жизнь. Больше всего она походила на человека, которому до смерти хочется очутиться где-нибудь в другом месте.

Ариэль нахмурилась.

— Это Сидни Уэверли, — сказала она равнодушно и вернула ему фотографии, как будто теперь считала ниже своего достоинства до них дотрагиваться.

— Сидни? — переспросил незнакомец.

— Лорелея была ее матерью. Совершенно непутевая была девица. Между нами говоря, Сидни пошла в нее.

— Сидни, — повторил он, точно примериваясь к этому имени. — Значит, она родом из здешних мест?

— Она выросла здесь, а недавно удивила нас всех, вернувшись сюда после долгого отсутствия. У нее даже хватило наглости попытаться увести мужа у моей дочери.

Эмма посмотрела на мать.

— Мама, ничего она не пыталась.

— Эта женщина — Сидни Уэверли? — Он протянул им фотографию. — Вы совершенно уверены? У нее есть ребенок? Маленькая девочка?

— Да. Ее зовут Бэй, — подтвердила Ариэль.

— Мама, — предостерегающе одернула ее Эмма: такие вещи посторонним людям не говорят.

Незнакомец немедленно ослабил напор, почувствовав, что Эмма заподозрила неладное. Да, он был хорош.

— Спасибо за помощь. Доброго вам дня, дамы.

Он подошел к дорогому внедорожнику и уселся в него. После его отъезда небо потемнело еще сильнее, как будто он имел к этому какое-то отношение.

Эмма нахмурилась; ее не оставляло какое-то странное чувство. Она вытащила рукоять шланга из бака и повесила его на место. Она никогда особенно не жаловала Сидни, это верно. Но здесь определенно что-то было не так.

— Я заплачу за бензин, мама, — сказала Эмма в надежде добраться до сумочки, где лежал ее сотовый телефон.

Но Ариэль уже вытащила кредитку.

— Не говори глупостей. Я расплачусь сама.

— Не нужно. Я схожу.

— Вот, держи. — Ариэль вложила кредитку в руку дочери и уселась обратно в машину. — Прекрати спорить и иди заплати.

Эмма вошла в здание заправки и протянула кассиру кредитку. Незнакомец никак не шел у нее из головы. Дожидаясь, пока банк подтвердит платеж, она сунула руки в карманы ветровки и нащупала что-то твердое. На ладони у нее лежали два четвертака. Она была в этой куртке в тот день, когда Эванель дала ей деньги.

— Простите, — сказала она кассиру. — У вас здесь есть таксофон?


Ветер не утихал весь день. Сидни и Клер пришлось привязать углы скатерти к ножкам стола, а свечи решено было не ставить вовсе, потому что ветер задувал огонь. Вместо свечей Клер принесла прозрачные пакеты янтарного, малинового и бледно-зеленого цветов и вставила в них фонари на аккумуляторах из своих запасов, отчего они стали похожи на светящиеся свертки с подарками, расставленные на столе и вокруг яблони. Яблоне они пришлись явно не по вкусу, и она упрямо сшибала их, когда никто не видел, так что пришлось поручить Бэй держать строптивое дерево в узде.

В этом саду никогда не водилось ни птиц, ни мошкары — с ними расправлялась жимолость, — так что идея устроить обед на свежем воздухе была поистине замечательной. Сидни недоумевала, почему никому в их семье это не приходило в голову раньше, потом вспомнила про яблоню и поняла, почему. Она так старалась стать частью семьи, но, кроме нее, больше никто не хотел этого.

Сидни вспомнилась прошлая ночь. Ей не спалось, и она пошла взглянуть на спящую Бэй. Клер была у Тайлера, и эта ночь, пожалуй, стала первой, которую она, Сидни, провела дома одна, когда на ней лежала ответственность за все.

Бэй мирно спала, и Сидни нагнулась поцеловать ее, а когда распрямилась, то увидела два маленьких розовых яблока, притаившихся в складках одеяла, которое сбилось в ногах кровати. Сидни подобрала их и подошла к открытому окну. По полу тянулась дорожка из трех яблок. Сидни подобрала и их тоже.

Она выглянула в окно и заметила в саду какое-то шевеление. Яблоня изо всех сил тянула свои сучья к столу, который Тайлер помог им вынести в сад. Ей даже удалось обвить ветвями одну ножку, и за нее она пыталась подтянуть стол поближе.

— Эй ты, — шикнула Сидни в ночь. — А ну прекрати!

Стол остановился, и яблоня отдернула ветви. Она немедленно затихла, как будто хотела сказать: «Я ничего такого не делала».


Эванель первой прибыла на праздник, который Сидни шутливо именовала Торжественным Ужином в Честь Лишения Клер Девственности.

Клер взяла с нее слово ни в коем случае не называть его так при других.

— Привет, Эванель. А где Фред? — спросила Сидни, когда пожилая дама вошла на кухню.

— Не смог прийти. У него свидание. — Эванель водрузила на стол свою объемистую сумку. — Он совершенно потерял голову.

Клер оторвалась от плиты, где кипели в кастрюле початки кукурузы.

— Фред с кем-то встречается?

— Можно и так сказать. Один преподаватель кулинарии из Орионовского колледжа пригласил его поприсутствовать на курсах, которые он ведет. Фред считает, что сегодняшнее занятие — это свидание.

— А почему он потерял голову?

— Потому что я дала ему одну вещь, которая привела его к этому преподавателю, а не к Джеймсу, как он надеялся. А Фред, разумеется, вообразил, что теперь у него с этим преподавателем будет любовь до гроба. Порой он доводит меня до белого каления. Ничего, скоро поймет, что все решения принимает он сам. Я только даю людям вещи. То, что они с ними делают, от меня не зависит. Представляете, он даже просил меня незаметно раздобыть для него сегодня яблоко с вашей яблони, как будто оно скажет ему, что делать.

Клер слегка поежилась, хотя от плиты исходил жар.

— Никогда нельзя предугадать заранее, что скажет тебе яблоня.

— Это верно. Мы не знали, что она поведала вашей маме, пока она не погибла.

В кухне воцарилась тишина. Вода перестала кипеть. Часы прекратили тикать. Сидни с Клер безотчетно придвинулись поближе друг к другу.

— То есть как это? — спросила Клер.

— Боже правый! — Эванель схватилась за голову. — Боже правый, я дала вашей бабушке слово, что никогда не расскажу вам об этом.

— Мама съела яблоко? — спросила Сидни недоверчиво. — Яблоко с нашей яблони?

Эванель возвела глаза к потолку.

— Прости, Мэри. Но разве теперь это может кому-то повредить? Погляди только на них. Они отлично справляются, — сказала она, как привыкла разговаривать с призраками, которые ничего не могли ей ответить.

Потом выдвинула из-за стола стул и со вздохом уселась.

— После того как вашей бабушке позвонили и сообщили, что Лорелея погибла в той жуткой аварии, она все поняла. Она рассказала мне об этом, когда слегла, примерно за два месяца до того, как ее не стало. Насколько мы с ней поняли, Лорелея съела яблоко, когда ей было около десяти лет. Очевидно, в тот день она увидела, какой конец ее ждет, и все те дикие выходки, которые она устраивала с тех пор, были вызваны надеждой сделать так, чтобы это оказалось неправдой. Мы пришли к выводу, что из-за вас она вернулась сюда, на какое-то время смирилась со своей судьбой, потому что хотела, чтобы о вас было кому позаботиться. Мэри сказала, что в ту ночь, когда Лорелея исчезла во второй раз, она нашла ее в саду, впервые с тех пор, как она была ребенком. Наверное, в ту ночь она съела второе яблоко. Здесь все было так хорошо, может быть, Лорелея думала, что ее судьба изменилась. Но ничего не изменилось. Вас обеих она оставила здесь ради вашего же благополучия. В той жуткой аварии она должна была погибнуть одна. Яблоня всегда питала слабость к вашей матери. Думаю, она знала, что ее плоды покажут Лорелее что-то плохое. Она никогда не бросалась в нее яблоками, как в остальных членов семьи. Нам она все время пытается что-то сказать. Но Лорелее пришлось приставить лестницу, чтобы сорвать яблоко. Мэри вспомнила, что после отъезда Лорелеи обнаружила брошенную лестницу у гаража. Как вы, девочки, в порядке?

— Все нормально, — сказала Клер, но Сидни все еще пребывала в некотором потрясении.

Ее мать не выбирала свою судьбу. Она не выбирала ту жизнь, которую вела. А вот она, Сидни, пытаясь подражать матери, сама избрала поступать так, как поступала.

— Я, пожалуй, пойду в сад, — сказала Эванель.

— Только осторожно. Яблоня сегодня что-то совсем от рук отбилась. Все пытается пододвинуть стол. Даже Бэй не под силу ее урезонить, — сказала Клер. — Мы очень надеемся, что она не напугает Генри с Тайлером.

— Если эти ребята будут с вами, лучше вам рассказать им все без утайки. Когда мне было шесть, я первым делом сказала своему будущему мужу: «Я раздаю всем вещи. Такая уж я уродилась». Он был так заинтригован, что в ту же ночь пришел под мои окна.

Эванель взяла свою сумку и вышла в сад.

— Думаешь, она права? — спросила Сидни. — Ну, насчет мамы?

— Это кажется вполне логичным. Помнишь, после того, как нам позвонили, что мама погибла, бабушка пыталась спалить яблоню?

Сидни кивнула.

— У меня просто в голове не укладывается, что я уехала, потому что хотела быть как она, а она уехала, потому что увидела, как должна умереть. Как я могла так ошибаться?

— Ты же Уэверли. Мы знаем или слишком мало, или слишком много. Среднего не дано.

Клер, похоже, освободилась от власти прошлого, но Сидни отрывисто тряхнула головой.

— Ненавижу эту корягу!

— Мы ничего не можем с ней поделать. Мы с ней повязаны.

Сидни сердито взглянула на сестру. Та явно не желала принимать никакого участия в драме.

— Лишение девственности сделало из тебя стоика.

— Ты перестанешь повторять это или нет? Я чувствую себя старой девой. — Клер поставила на плиту блюдо и начала выкладывать на него початки кукурузы. — И Эванель права. Пожалуй, стоит рассказать обо всем Тайлеру и Генри.

— Генри уже в курсе. Это один из плюсов общения с человеком, который знает тебя и принимает такой, какая ты есть, всю твою жизнь. Он уже не удивляется, что мы странные.

— Никакие мы не странные.

— Генри тут на днях кое-что мне сказал, — произнесла Сидни, подходя к сестре и принимаясь оттирать какое-то невидимое пятнышко с поверхности стола рядом с плитой. — Одну вещь, о которой я не знала. И теперь я все время об этом думаю.

— Он признался тебе в любви? — спросила Клер, в упор глядя на сестру.

— Откуда ты знаешь?

Клер только улыбнулась.

— Мне нравится быть с ним рядом, — произнесла Сидни, размышляя вслух. — Пожалуй, надо его поцеловать. И посмотреть, что будет.

— И Пандора сказала: «Интересно, что там, в ящике?» — процитировал Тайлер, входя в кухню.

Он направился прямиком к Клер и поцеловал ее в шею. Сидни с улыбкой отвернулась.

Генри еще раньше позвонил и предупредил, что задерживается, поэтому Тайлер с Эванель и Бэй уже уселись за стол, а Сидни с Клер заканчивали выносить последние блюда, когда Генри наконец постучал в дверь.

Сидни поставила на стол тарелку с нарезанными помидорами и моцареллой и поспешила к двери, а Клер понесла в сад кукурузный хлеб с ежевикой.

— Ты точно вовремя, — приветствовала гостя Сидни, открывая сетчатую дверь.

Он вел себя как обычно. Она вела себя как обычно. Так что же изменилось? Возможно, ничего. Возможно, все так и было с самого начала, просто она не замечала этого, потому что Генри хороший человек, а она считала, что не заслуживает такого.

— Прости, что не смог вырваться пораньше, — сказал он, проходя в дом.

— Жаль, что твой дед не смог прийти.

— Ты знаешь, получилась весьма странная история, — сказал Генри и следом за ней двинулся на кухню. — Прямо перед тем, как мы должны были выходить, Фред привез к нашему дому Эванель. Она сказала, что ей нужно кое-что дать деду. Это оказалась одна книжка, которую он до смерти хотел прочитать. Ну он и решил остаться дома. В последнее время у него побаливает нога, и, думаю, это стало хорошим предлогом никуда не ехать. Пришлось ждать, пока Ивонна приедет посидеть с ним.

— Эванель не сказала, что заезжала к вам.

— Она очень спешила. Сказала, что Фреду нужно на какой-то семинар, с которым ему не терпится покончить. Ну, — сказал он, потирая руки, — значит, я наконец-то увижу знаменитую яблоню Уэверли.

— Я должна сказать тебе две вещи. Во-первых, ни в коем случае не ешь яблоки. Во-вторых, пригнись.

— Пригнуться?

— Сейчас поймешь. — Она улыбнулась. — Ты сегодня очень милый.

— А ты настоящая красавица.

Сидни специально к сегодняшнему ужину купила себе новую юбку, розовую с серебристой вышивкой, и просияла, услышав этот комплимент.

— Ты знаешь, что в восьмом классе на истории я сидел позади тебя и тихонько трогал твои волосы, а ты ничего не замечала?

В груди у Сидни шелохнулось какое-то странное ощущение. Ни о чем не думая, она преодолела два шага, разделявшие их, и поцеловала его. Под ее напором он шарахнулся назад и стукнулся спиной о холодильник. Она подалась вперед, вместе с ним, не отрывая губ, и разноцветные салфетки, которые Клер хранила на холодильнике, свалились вниз и разлетелись в разные стороны, словно конфетти, как будто сам дом говорил «ура!».

Когда она отстранилась, вид у Генри был совершенно ошеломленный. Он очень медленно, осторожно поднял руки и коснулся локтей Сидни, и по коже у нее разбежались мурашки.

Неужели это... неужели она и в самом деле... Она поцеловала его еще раз, чтобы убедиться. И снова почувствовала то же самое, только сильнее, и сердце у нее забилось быстрее и быстрее. Рука Генри коснулась ее волос. Она целовалась с множеством мужчин, которые хотели ее, но очень давно не целовала мужчину, который ее любил. Так давно, что совсем забыла. Забыла, что любовь делает возможным все, что угодно.

Когда она снова отстранилась от него, Генри спросил ее, задыхаясь:

— Что это было?

— Я просто хотела убедиться.

— В чем?

Она улыбнулась.

— Потом скажу.

— Знаешь, черта с два я теперь соглашусь встречаться с этой Амбер из вашего салона.

Сидни рассмеялась и взяла в одну руку тарелку с помидорами и моцареллой, а другой легонько подтолкнула Генри к двери в сад.

Телефон зазвонил, когда они уже вышли из кухни. Сидни не слышала звонка, и автоответчик включился на запись.

«Сидни? Это Эмма. Я... я хотела сказать тебе, что вас с дочерью разыскивает один тип. Мне показалось, что он... Ну, в общем, он какой-то... — В трубке повисло молчание. — Я просто хотела предупредить тебя, чтобы ты была осторожна».


За едой и смехом время незаметно близилось к ночи. Сидни и Генри под столом касались друг друга коленями, и ей не хотелось шевелиться даже ради того, чтобы взять бутылку пива или вишнево-имбирного лимонада из алюминиевого ведерка со льдом. Пока она касалась его, она не боялась передумать, не допускала и мысли о том, что он заслуживает кого-нибудь получше или что она не заслуживает такого хорошего человека.

Когда все насытились, Клер подняла свой бокал.

— Теперь пусть каждый произнесет тост. За еду и цветы, — провозгласила она первой.

— За любовь и смех, — сказал Тайлер.

— За старое и новое, — сказал Генри.

— За то, что будет дальше, — сказала Эванель.

— За яблоню, — сказала Бэй.

— За.. — начала Сидни и осеклась, почувствовав знакомый запах.

Нет, нет, нет. Только не здесь. Не сейчас. Ну почему ей нужно было в эту минуту вспомнить о Дэвиде?

Яблоня задрожала, и над головами у них пролетело что-то круглое, что лишь Генри с Тайлером приняли за птицу.

Яблоко с глухим стуком угодило в какого-то человека, который прошел через калитку в сад.

— Твою мать! — выругался мужской голос, и все, кроме Сидни, обернулись.

Она почувствовала, как ломаются у нее кости. Как на коже, точно сыпь, выступают кровоподтеки. Как начинает ныть щербина между зубами.

— Кто там? — весело спросила Клер.

Это был ее дом, и она была в нем хозяйкой. Она не верила, что здесь может произойти что-нибудь плохое.

— Тише! — отрывисто бросила Сидни. — Бэй, прячься за яблоню. Бегом. Давай!

Бэй, которая отлично поняла, кто это, вскочила с места и бросилась бежать.

— Сидни, что случилось? — спросила Клер сестру, когда та встала и медленно обернулась.

— Это Дэвид.

Клер мгновенно вскочила на ноги. Тайлер с Генри переглянулись, ощутив исходящий от Сидни и Клер страх, и одновременно начали подниматься.

— Какой Дэвид? — спросил Генри.

— Отец Бэй, — ответила Клер, и Сидни чуть не расплакалась от облегчения, что ей не пришлось произнести это самой.

Из темноты за кустами жимолости, увивавшей калитку, наконец материализовался Дэвид.

— Ты его видишь? — с отчаянием в голосе спросила Сидни. — Он действительно здесь?

— Он здесь, — подтвердила Клер.

— Что, устроила вечеринку, а меня пригласить забыла? — издевательски поинтересовался Дэвид и двинулся вперед.

Гравий под его подошвами не хрустел, как под обычными шагами, а гневно, зловеще трещал, как будто Дэвид ступал по пластиковым стаканчикам. Он был крупный, уверенный в себе мужчина. Его гнев никогда не был попыткой компенсировать какой-то физический недостаток или неуверенность в себе. В столь веских причинах Дэвид не нуждался. Он мог прийти в ярость, если Сидни оказывалась не так одета, и не важно, что он не давал ей никаких указаний на этот счет. Вот почему она приехала в Бэском почти без одежды. Среди ее нарядов было совсем немного тех, которые она выбрала бы сама.

Она попыталась убедить себя, что все не так плохо, возможно, он просто волновался или соскучился по дочери. Но врать самой себе было глупо. Она не собиралась к нему возвращаться. А он приехал сюда не затем, чтобы вернуть ее. Значит, оставалась всего одна возможность.

Она должна защитить Бэй с Клер и всех остальных тоже. Своим возвращением она подвергла их опасности, хотя и подумать не могла, что эта опасность последует сюда за ней. Или, возможно, это ее отъезд десять лет назад стал тому причиной, вызвал череду событий, которые в конечном итоге привели к сегодняшним событиям. В любом случае все это было из-за нее.

— Все нормально. Мы с Дэвидом пойдем поговорим, — сказала она громко и прошептала Клер: — Позаботься о Бэй.

— Нет-нет, — промурлыкал Дэвид.

Он был уже совсем близко, и Сидни ощутила толчок, точно ее тело пронзил электрический разряд. На глазах у нее выступили слезы. О боже. У него пистолет! Где он взял пистолет?

— Прошу вас, не обращайте на меня внимания.

— Дэвид, эти люди здесь ни при чем. Я пойду с тобой. Ты ведь знаешь.

— Что здесь происходит? — спросил Тайлер, увидев пистолет, и невольно хмыкнул. — Опусти-ка эту штуковину, приятель.

Дэвид навел пистолет на Тайлера.

— Так это он твой хахаль, Синди?

Она поняла, что задумал Генри, всего за долю секунды до того, как он сделал это. Эти люди были такими чистыми. Они и понятия не имели, с кем имеют дело.

— Не надо, Генри! — закричала она, но он уже бросился на Дэвида.

Выстрел разорвал тишину, точно раскат грома. Генри неожиданно стал совершенно неподвижен. На груди его рубахи справа начало расплываться ярко-красное пятно.

Он осел на колени, потом рухнул навзничь лицом к небу и часто-часто заморгал, словно силился проснуться. Эванель, маленькая и легкая, точно перышко, спорхнула к нему, незамеченная Дэвидом.

— Так-так, — произнес Дэвид. — Думаю, теперь мы знаем, кто из них твой хахаль. Все здесь выглядит просто волшебно.

Он занес ногу и одним пинком перевернул стол; послышался звон бьющихся тарелок, лед посыпался в цикорий. Тайлеру пришлось оттащить Клер назад, чтобы ее не задело осколками.

— Как ты меня нашел? — спросила Сидни, чтобы отвлечь его внимание от сестры.

Если он будет продолжать в том же духе, Тайлер не сдержится и тоже получит пулю. Она покосилась на Генри. Эванель вытащила из сумки вязанный крючком голубой шарф и зажимала им рану у него на плече. Все вокруг было в крови.

— Я нашел тебя благодаря вот этому, ты, безмозглая дрянь.

Он вытащил пачку фотографий. Ее ошибка. Одна из множества других. Она заслуживала все это, но Генри-то не заслуживал. Клер не заслуживала. Может, попытаться бежать, дать остальным время позвать на помощь? Или схватить с земли острый осколок тарелки размером с сосульку и попытаться заколоть его? Она-то считала, что стала сильнее, но он все еще способен был одним своим присутствием лишить ее воли. Раньше у нее не хватало духу дать ему отпор, а теперь она не знала, как сделать это.

Дэвид небрежно просмотрел снимки.

— Особенно помогла мне вот эта. «К черту Бэском! Северная Каролина дерьмо!»

Он показал фотографию ее матери на фоне крепости Аламо. Яблоня задрожала, как будто узнала Лорелею. Сидни попятилась от него, прочь от стола и от всех, кого она здесь любила, и он швырнул в нее фотографии.

— Ты понимаешь, в каком свете меня выставила? Я привез из Лос-Анджелеса Тома. Вообрази мое удивление, когда вас с Бэй не оказалось дома.

От этой новости у нее занемели кончики пальцев. Том был товарищем Дэвида по колледжу и его деловым партнером в Лос-Анджелесе. Дэвид счел, что Сидни поставила его в дурацкое положение перед Томом, и так разъярился, что отправился разыскивать ее с пистолетом. Он терпеть не мог оказываться в дурацком положении. Кто-кто, а она это знала. Усвоила на своей шкуре.

— Хватит пятиться, Синди. Я тебя насквозь вижу. Ты не хочешь, чтобы я, — он обернулся и кивнул в сторону Клер, — заметил ее. Кстати, а кто она такая?

— Я Клер, — с жаром сказала та. — Сестра Сидни.

— Сидни, — засмеялся он и покачал головой. — Никак не могу к этому привыкнуть. Сестра, говоришь? Ты повыше и покрепче на вид, чем она. Тебя, наверное, сломать не так просто. Она, конечно, посмазливее тебя, зато у тебя сиськи побольше. Впрочем, ты, должно быть, такая же дура, иначе у тебя хватило бы ума не трогать то, что принадлежит мне.

Тайлер заслонил Клер собой, но Дэвид был никогда не прочь подраться. Он шагнул к Тайлеру, но тут Сидни закричала:

— Не надо!

Дэвид обернулся на крик.

— И как же ты собираешься мне помешать? Ты никогда и слова мне поперек сказать не могла. И ты знаешь почему. — Он зловеще улыбнулся. — А где Бэй? Я видел ее здесь. Выходи, котенок. Папочка приехал. Иди обними папочку!

— Стой, где стоишь, Бэй! — закричала Сидни.

— Не смей подрывать мой авторитет в глазах нашей дочери! — Дэвид двинулся на нее, но тут к его ногам подкатилось яблоко. — А-а, моя маленькая Бэй прячется за яблоней? Она хочет, чтобы папочка съел яблочко?

Сидни, Клер и Эванель, боясь шелохнуться, смотрели, как Дэвид нагнулся и поднял яблоко.

Тайлер дернулся было в сторону Дэвида, пытаясь напасть на него, пока тот занят другим, но Клер перехватила его руку и прошептала:

— Нет, погоди.

Дэвид поднес круглое румяное яблоко ко рту и с хрустом впился в него зубами. Звук эхом раскатился по всему саду, и цветы дернулись и съежились, точно охваченные ужасом.

Дэвид заработал челюстями, потом вдруг стал неестественно неподвижен.

Глаза его забегали из стороны в сторону, как будто он смотрел на что-то такое, видеть что был способен лишь он сам, точно перед ним прокручивали кинопленку, предназначенную только для него одного. Пистолет и яблоко одновременно вывалились у него из рук.

Он несколько раз моргнул и посмотрел на Сидни, потом повернулся и по очереди заглянул в глаза всем, кто был в саду.

— Что это было? — спросил он дрожащим голосом. Никто не ответил, и тогда он заорал: — Что это было, я спрашиваю?

Сидни взглянула на фотографии матери, разбросанные в траве у нее под ногами. На нее вдруг накатило странное спокойствие. Ей вспомнилось, как жестоко Дэвид избил ее на заднем сиденье машины, когда нашел ее в Бойсе. В какой-то миг она подумала, что умрет. Удары сыпались на нее один за другим, и она была твердо убеждена, что он ее прикончит. Для нее стало огромной неожиданностью, когда она очнулась и обнаружила, что он насилует ее. Вполне возможно, для него это тоже было неожиданностью. Ведь чужая смерть не имела для него никакого значения. А вот то, что он только что увидел, имело. И еще какое.

— Ты только что увидел свою смерть, да? — спросила она. — Что, вот он, твой самый главный страх, Дэвид? Что на этот раз кто-то сделает больно тебе?

Дэвид побелел как полотно.

— Многие годы ты делал это с другими людьми, и вот теперь кто-то сделает это с тобой.

Она подошла к нему вплотную, больше не испытывая страха, забыв о своем всегдашнем ужасе перед ним. Где-то в глубине души она верила, что он вечно будет жить в ее ночных кошмарах, никогда не даст ей покоя. Но Дэвид когда-то да должен будет умереть. И теперь они оба знали это.

— Уезжай так далеко, как только сможешь, Дэвид, — прошептала она. — Может быть, тебе удастся обогнать свою смерть. Но пока ты здесь, она придет за тобой. Уж я об этом позабочусь.

Он развернулся и сделал несколько неуверенных шагов, а потом бросился из сада прочь. Едва он скрылся, как Сидни крикнула:

— Бэй! Бэй, где ты?

Девочка показалась откуда-то с другой стороны сада, совершенно не оттуда, где росла яблоня, и бросилась в объятия матери. Сидни прижала ее к себе, потом они вдвоем подошли к Генри, и Сидни опустилась рядом с ним на колени.

— С ним все будет в порядке, — сказала Эванель.

— Пора тебе прекращать спасать мою жизнь, — проговорила Сидни сквозь слезы.

Генри слабо улыбнулся.

— Пока ты не скажешь мне, в чем ты хотела убедиться тогда на кухне, я не умру, даже и не надейся.

Она не удержалась от смеха. Как он может любить ее, такую скверную? Как может она любить его, такого хорошего?

— Пойду вызову «скорую», — сказала Эванель.

— И в полицию тоже позвоните! Опишите им его приметы! — крикнул вслед Эванель Тайлер и поднял с земли пистолет. — Может, они сумеют поймать этого психа. Какая у него машина, Сидни?

— Он больше не вернется, — сказала та. — Не волнуйся.

— «Не волнуйся»?! Да что с вами всеми такое? — Тайлер посмотрел на них, внезапно сообразив, что все остальные, даже Генри, знают что-то такое, чего не знает он. — Почему он все бросил и убежал? И каким образом яблоко подкатилось ему под ноги, если Бэй все это время была совсем в другой стороне?

— Это яблоня, — сказала Клер.

— Что не так с этой яблоней? Почему я один из кожи вон лезу? Вы что, не видели, что здесь произошло? Нужно записать номер его машины.

Тайлер бросился к калитке, но Клер схватила его за руку.

— Послушай меня, Тайлер, — сказала она. — Если съесть яблоко с этой яблони, то увидишь самое главное событие в своей жизни. Я понимаю, что это звучит дико, но Дэвид, очевидно, действительно увидел, каким образом он умрет. И это обратило его в бегство. Как и нашу мать. Для некоторых людей самое худшее событие, которое произойдет с ними в жизни, самое главное. Он не вернется.

— Ай, брось, — отмахнулся Тайлер. — Я же съел это ваше яблоко, но почему-то никуда не убежал с воплями.

— Ты съел яблоко?! — ахнула Клер.

— Ну да, в тот вечер, когда мы познакомились. Я тогда еще нашел кучу яблок у себя под забором.

— И что ты увидел?

— Я увидел тебя, и ничего больше, — ответил он, и черты Клер, напряженно смотревшей на него в ожидании ответа, разгладились. — А что я дол...

Договорить он не успел, потому что Клер решила поцеловать его.

— Ой, — удивилась Бэй. — А куда подевались все фотографии?

Часть третья

Взгляд в будущее

Глава 14

— Нет, не достать, — сказала Сидни.

Бэй лежала на боку на траве, подложив руку под голову. В то воскресенье она задремала в саду, но, услышав голос матери, открыла глаза. Сидни и Клер приставили к стволу яблони старую деревянную лестницу. Сидни балансировала на верхней ступеньке, пытаясь дотянуться до ветвей, а Клер крепко держала лестницу за ножки.

— Может быть, мне удастся добраться вон до той, — Сидни указала на нижний сук с другой стороны ствола, — если мы передвинем лестницу.

Клер покачала головой.

— Она поднимет ветку, прежде чем мы переберемся туда.

— Глупая коряга, — раздраженно процедила Сидни.

— Эй, я так и знала, что найду вас здесь, — послышался чей-то голос.

Сестры оглянулись. К ним по дорожке шла Эванель.

— Привет, Эванель, — поздоровалась Сидни, спускаясь с лестницы.

На четвертой ступеньке снизу это ей надоело, и она спрыгнула вниз. Юбка ее вздулась, точно парашют, и Бэй не смогла удержаться от улыбки.

— Что вы делаете, девочки? — спросила пожилая дама, приблизившись.

— Пытаемся снять с яблони фотографии мамы, — ответила Клер, хотя ввязалась в эту затею лишь потому, что так хотела Сидни.

Бэй заметила, что Клер вообще в последнее время стала какая-то рассеянная. Вот и сегодня на ней были две разные сережки: одна голубая, а другая розовая.

— Прошло уже шесть недель. Не понимаю, почему она не дает нам забрать их.

Эванель взглянула на черно-белые бумажные квадратики, висящие на верхних ветвях среди листьев и яблок.

— Пускай висят. Это дерево всегда любило Лорелею. Оставьте его в покое.

Сидни подбоченилась.

— Вот возьму и обрежу все ветки.

— Они не ломаются, — напомнила сестре Клер.

— Зато я хотя бы получу удовольствие.

— Она забросает тебя яблоками. — Клер вздохнула. — Может быть, Бэй удастся уговорить ее вернуть снимки.

— Единственный раз нам удалось более-менее близко подобраться к фотографиям, когда Бэй сказала яблоне, что хочет посмотреть, как выглядела ее бабушка, — пояснила Сидни Эванель. — Она опустила ветку, чтобы показать снимок Бэй, но тут же вскинула ее, когда мы попытались схватить фотографию.

Сидни обернулась к дочери, и та поспешила закрыть глаза. После того вечера ей удавалось услышать что-нибудь интересное только тогда, когда никто не подозревал, что она слушает.

— Тихо, не будем ее будить.

— Я вижу, она носит мою брошку, — с нежностью в голосе проговорила Эванель.

— Носит не снимая.

Бэй хотела потрогать брошь, как делала всегда, когда волновалась, но вовремя вспомнила, что все на нее смотрят.

— Что привело тебя сюда, Эванель? — спросила Клер. — Я думала, сегодня вы с Фредом обедаете у Стива.

Бэй приоткрыла один глаз. Теперь все трое стояли к ней спиной.

— Мы и обедаем. Мне уже не терпится. Стив снова собрался приготовить что-то экзотическое. Я тут сказала Фреду, как ему повезло, что в него влюбился преподаватель кулинарии, так он на меня посмотрел с таким видом, будто я сообщила ему, что у него в волосах пчелы.

— Он все еще считает, что должен встречаться со Стивом из-за мангорезки?

— О, уже получше. В последнее время можно подумать, что это я встречаюсь со Стивом. Фред таскает меня с собой повсюду, куда бы они ни пошли. Он отлично проводит время. Он счастлив, просто пока не хочет признаться себе в этом. Но рано или поздно он все-таки это поймет. Я не собираюсь говорить ему, что делать. Стив предоставляет командовать парадом Фреду, что ему и нужно. А я тем временем наслаждаюсь экзотическими блюдами. На прошлой неделе я в первый раз ела улиток! Вот это я понимаю. — Пожилая дама залилась квохчущим смехом. — Люблю геев. Они такие забавные.

— Я рада, что ты весело проводишь время, Эванель, — сказала Клер.

— Фред ждет меня в машине, но я хотела заехать к вам, чтобы дать вам вот это.

Бэй не разглядела, что это было такое, заметила только, как Эванель вытащила из своей сумки что-то, завернутое в белую бумагу.

— Семена перекати-поля? — удивилась Сидни. — Для кого они?

— Для вас обеих. Я должна была отдать их вам обеим. Фред завез меня за ними в цветочный магазин у рынка. Кстати, на рынке я видела Генри. Он покупал яблоки. Выглядит он совсем здоровым. Сказал, что плечо у него заживает неплохо и скоро он будет как новенький.

— Да, он считает, что это из-за яблок. — Сидни с улыбкой покачала головой. — С того самого вечера он поедает яблоки как одержимый.

— Чего не скажешь о Тайлере, — заметила Клер. — Он теперь на пушечный выстрел к яблоне не подходит. Никак не может прийти в себя. Говорит, что, наверное, это единственный полицейский рапорт в истории, в котором утверждается, что яблоня прогнала подозреваемого и никто не нашел в этом ничего необычного.

Все взрослые очень старались скрыть подробности того, что произошло с Дэвидом после того, как он сбежал из сада, от Бэй, но она пряталась за дверьми и прижималась ухом к электрическим розеткам, чтобы послушать, когда они говорили об этом. Ее отца арестовали на подъезде к городу Лексингтон, в штате Кентукки. Спасаясь от полицейской погони, он всмятку разбил свой внедорожник. Когда его, целого и невредимого, вытащили из искореженной машины, он умолял не сажать его за решетку. Твердил, что его нельзя сажать в тюрьму. Он не может. Пусть лучше его убьют на месте. В ту же ночь он пытался повеситься в окружной тюрьме. В заключении с ним должно было случиться что-то очень плохое, и он знал об этом. Должно быть, именно это он увидел, когда съел яблоко, потому-то и сбежал, потому-то и не хотел, чтобы его поймали.

Когда Бэй думала о нем, ей становилось грустно. У ее отца никогда не было своего места. Трудно не жалеть человека, чье существование не имело самостоятельной ценности. Он был сыном безвестных родителей, которые умерли много лет назад, и другом множества людей, которые дружили с ним только из страха. Похоже, все его предназначение заключалось в том, чтобы войти в жизнь ее матери и подтолкнуть ее вернуться домой.

За это, решила Бэй, она должна быть ему благодарна.

А вот сможет ли она когда-нибудь простить его за все остальное, она пока не знала и надеялась, что забудет его раньше, чем выяснит это.

Ей было так страшно, когда она увидела его здесь. Она почти уже забыла его — забыла, как он выглядит, забыла, каким сердитым он может быть. Ее жизнь совсем наладилась, пока он не появился, и Бэй хотела, чтобы она наладилась снова. Она уже начинала налаживаться; от простого лежания в саду Бэй уже было лучше. С ее мамой все было не так просто, но и ее жизнь тоже начинала налаживаться снова. Иногда Бэй сидела на нижней ступеньке лестницы в доме, когда Генри с мамой сидели на террасе, и слышала, как Генри убаюкивает маму — не песнями, обещаниями. Бэй хотелось, чтобы Генри был рядом с ними, но до конца объяснить это свое желание сама не могла. Так хочешь, чтобы в субботу была хорошая погода или чтобы на завтрак были оладьи. Просто от этого на душе становится хорошо. С ее отцом никогда так не было. Даже когда он смеялся, все вокруг съеживались от ожидания того, что наступит, когда его хорошее настроение закончится. А заканчивалось оно всегда. Впрочем, она не собиралась об этом думать.

— Наверное, это тебе, — сказала Сидни, передавая пакетик с семенами сестре. — Перекати-поле — это к невесте, верно? Вы ведь с Тайлером уже назначили дату свадьбы.

— Нет, тебе, — возразила Клер, пытаясь вернуть пакетик обратно.

Бэй надеялась, что это правда. Иногда по вечерам, перед тем, как девочка засыпала, Сидни приходила посидеть с ней и говорила о Генри. Говорила она обычно в умозрительных и расплывчатых формулировках: очевидно, не хотела раньше времени пугать Бэй мыслью о том, что в их жизни может появиться новый мужчина. Но Бэй эта мысль не пугала. Она не находила себе места. Пока что она не нашла способа повторить свой сон наяву и очень беспокоилась, как сложится их будущее. А вдруг ее отец все испортил? Вдруг из-за его появления здесь у нее ничего не получится?

— Может быть, эти семена не к свадьбе, а к ребенку, — сказала Эванель.

— Ну, тогда я тут точно ни при чем, — рассмеялась Сидни.

Клер задумчиво поглядела на бумажный пакетик у себя на ладони.

— Клер? — спросила Сидни.

Та смотрела на сестру с многозначительной улыбкой, которую Бэй никогда прежде не видела; но Сидни, похоже, немедленно ее расшифровала.

— Правда?! — ахнула Сидни и обхватила лицо сестры ладонями.

Бэй подумала, что в последнее время у мамы часто бывает счастливый вид, но такой она ее не видела никогда. Из нее ключом била желтая радость. Когда радуешься за себя, счастье наполняет тебя до краев. А когда радуешься за кого-то другого, оно переливается через край. Оно было такое яркое, что почти больно было глазам.

— Господи. Правда?! Клер кивнула.

Бэй смотрела, как они все втроем обнялись и вышли из сада, три Уэверли, разговаривая друг с другом при помощи рук, прикасаясь друг к другу, смеясь.

Яблоня дрожала от возбуждения, как будто смеялась вместе с ними.

Вслед им покатилось маленькое розовое яблоко.

Когда они очутились за калиткой, Бэй перевернулась на спину и растянулась на травке под яблоней. Дерево снова задрожало, и наверху, в его ветвях, зашелестела бумага. Бэй вскинула глаза на фотографии, которыми яблоня завладела в тот вечер шесть недель назад. Они еле заметно трепетали. От солнца изображения уже начали мало-помалу выцветать, и Лорелея медленно исчезала.

Чем дольше Бэй сидела в саду, тем больше тускнел образ ее отца.

До чего же она любила это место.

Все было только наполовину замечательно, потому что на лице у нее не играли радужные блики, но разве это все равно не было хорошо? Все были счастливы. Все было настолько близко к тому, что она видела во сне, насколько она, наверное, вообще могла этого добиться. Близко. Очень близко. Беспокоиться было не о чем.

Бэй машинально погладила брошь, пытаясь успокоиться.

Внезапно ее пальцы стиснули украшение.

Минуточку.

Неужели это оно и есть? Неужели это так просто?

Сжав губы, Бэй принялась откалывать брошь с кофточки. Она так разволновалась, что пальцы не слушались и расстегнуть булавку получилось не с первой попытки.

Трава была мягкой, совсем как в ее сне. И вокруг пахло травами и цветами, в точности как там. Яблоня продолжала дрожать, и фотографии в вышине негромко шелестели. Затаив дыхание, Бэй подняла хрустальную брошь над головой. Рука у нее подрагивала; ей страшно было разочароваться. Она принялась крутить украшение в пальцах, и внезапно солнечный луч преломился в прозрачных камнях и по ее лицу разбежались разноцветные блики. Она явственно чувствовала их, эти цветные пятна, такие прохладные, что они обжигали, точно хлопья снега.

Все ее тело расслабилось, и она рассмеялась. Она смеялась так, как не смеялась уже давным-давно.

Это было именно то, что нужно. Доказательство.

Вот теперь все будет хорошо.

Просто замечательно.

Выдержки из кулинарной книги Уэверли

Анисовый иссоп. Смягчает досаду и смятение.

Анютины глазки. Вызывают у того, кто их ест, желание говорить комплименты и дарить неожиданные подарки.

Василек. Помогает пролить свет на то, что скрыто. Вносит ясность.

Вербена лимонная. Вызывает паузу в разговоре при непостижимом отсутствии неловкости. Очень полезна в случае присутствия за столом раздражительных и чересчур разговорчивых гостей.

Герань розовая. Пробуждает радужные воспоминания о прошлом. Перемещает во времени.

Гиацинт (луковицы). Вызывает меланхолию и наводит на размышления о прошлых бедах. В пищу применяются только высушенные луковицы. Перемещает во времени.

Дягиль. Назначение подстраивается под потребности, однако в особенности он хорош, когда требуется утихомирить расшалившегося за столом ребенка.

Жимолость. Дает способность видеть в темноте, но только в том случае, если употреблять цветки с кустов толщиной не менее двух футов. Вносит ясность.

Лаванда. Поднимает настроение. Предотвращает неверные решения, проистекающие от утомления или подавленного состояния духа.

Львиный зев. Устраняет нежелательное влияние других людей, в особенности наделенных восприимчивостью к магии.

Мелисса лимонная. Человек, употребивший ее, на краткое время начинает думать и ощущать себя как в юности. Не следует подавать, если за столом находятся лица, в прошлом известные буйным нравом. Перемещает во времени.

Мята перечная. Тонкий способ что-то скрыть. При использовании в сочетании с другими съедобными растениями вызывает у того, кто ее ест, замешательство, тем самым помогая скрыть истинную сущность твоих действий. Маскирующее растение.

Настурция. У мужчин возбуждает аппетит. Женщин делает скрытными. В разнополых компаниях иногда могут возникать тайные любовные связи. Не следует оставлять гостей без присмотра.

Ноготки. Вызывают привязанность, которая, однако, иногда сопровождается ревностью.

Одуванчик. Помогает хранить верность. Распространенные побочные эффекты — неспособность замечать недостатки человека или самопроизвольное покаяние.

Роза (лепестки). Усиливает любовь.

Сирень. Применяют, когда необходимо добиться покорности. Дает уверенность, что подчинение чужой воле не будет обращено против тебя.

Тыква и цуккини (цветки). Подаются при необходимости добиться понимания. Вносят ясность.

Тюльпан. Дает тому, кто его ест, ощущение непревзойденного мастерства в сексе. Побочный эффект — чувствительность к чужому мнению.

Фиалка. Идеальное завершение обеда. Приносит умиротворение, вызывает ощущение счастья и неизменно обеспечивает крепкий ночной сон.

Цикорий. Скрывает горечь. Вызывает у того, кто его ест, чувство, что все хорошо.

Шнитт-лук (цветки). Обеспечивает победу в споре. Одновременно является противоядием от уязвленного самолюбия, что весьма удобно.

Примечания

1

Киш — открытый пирог, чаще всего с основой из песоч­ного теста и начинкой из яиц, сливок и сыра с разными добав­ками.


home | my bookshelf | | Садовые чары |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 62
Средний рейтинг 4.9 из 5



Оцените эту книгу