Book: Секретный сотрудник



Секретный сотрудник

Хуан Мирамар

Секретный сотрудник

Интервью, взятое автором у Владимира Петрова, известного физика, лауреата Премии Дресвянникова

Автор: Вы, конечно, помните, доктор, какой ужас охватил всю планету, когда в Пакистане террористам удалось завладеть пусковой установкой с ракетами, несущими ядерный заряд. Они тогда угрожали ядерным ударом ведущим государствам, и мир был на грани ядерной катастрофы. Вы, несомненно, не забыли и то восхитительное чувство облегчения и радости, которое все испытали, когда ракеты не смогли взлететь, а ядерный заряд в них превратился, как позже выяснилось, в обыкновенный песок. Как известно, это стало началом самоуничтожения ядерного оружия. Много было тогда разговоров на эту тему, но причина самоуничтожения» так и осталась невыясненной. Немало было выдвинуто и разных теорий, но наука, насколько мне известно, так и не смогла объяснить это явление. А у вас, физиков-теоретиков, есть какая-нибудь своя теория?

Петров: Среди представителей русской физической школы наиболее популярна так называемая теория синергетического воздействия, то есть воздействия самых различных, часто незначительных факторов, взаимно усиливающих друг друга и в результате дающих суммарный эффект, значительно превосходящий действие каждого отдельного фактора.

Автор: И что это за факторы?

Петров: Это не моя область.

Автор: В одном из фантастических романов братьев Стругацких есть образ планеты-гомеостата, стремящейся сохранить свою целостность и активно противостоящей попыткам людей эту целостность нарушить. Некоторые считают, что в случае перерождения ядерного оружия Земля действовала как такой гомеостат. Что вы об этом думаете?

Петров: Думаю, что это фантастика.

1. Наемники коалиции

Шел второй год Третьей войны. Пассажиров на заграничных рейсах было мало, но таможня функционировала исправно и изнывающие от безделья таможенники радовались каждому случаю употребить власть.

— Оружие, наркотики, другие запрещенные к ввозу в страну предметы имеете, господин Кузнец? — строго спросил таможенник, листая паспорт Кузница.

— Не Кузнец, а Кузниц — на «у» ударение, — сказал Кузниц, протягивая руку за паспортом, и потом ответил: — Запрещенных предметов не имею.

Таможенник помолчал немного, продолжая внимательно рассматривать паспорт, и спросил:

— Так откуда вы прибыли? — Кузницу показалось, что подозрительность в его голосе усилилась.

— Из Стамбула — в командировке был, на семинаре, — ответил он, стараясь говорить уверенно. «Проскочить бы, — думал он при этом, — пока Ариель не подошел». Он стеснялся клоунады, которую Ариель всегда устраивал на таможне, и надо было спешить — уже чувствовалась мощная волна винных паров, которая всегда шла впереди Ариеля, заранее предупреждая о его появлении, как эскорт мотоциклистов, мчащийся впереди президента, заранее предупреждает зевак о приближении его бронированного лимузина.

— Валюта есть? — спросил между тем таможенник, закрыв паспорт и собираясь отдать его Кузницу.

— Нет, конечно, — торопливо ответил Кузниц, беря у него паспорт и подхватывая свой чемодан, — командировка ведь. Какая валюта?! — Но таможенник его уже не слушал, он полностью переключился на приближающегося Ариеля.

Запах спиртного достиг предельной плотности, таможенник, движимый профессиональным рефлексом, потянул носом, хотя это было явно лишнее — тут не принюхиваться надо было, а нос зажимать, — а Ариель, еще не дойдя до таможенной стойки, вытянул руку с паспортом и закричал голосом жизнерадостного идиота:

— Переводчики мы, переводчики! На семинаре переводили, заработали немного — жить-то надо. — И, подойдя к стойке, тут же спросил таможенника: — Вот ты сколько получаешь?

— Запрещенные к ввозу в страну предметы имеете? — растерянно спросил сбитый с толку таможенник.

— Какие предметы?! — продолжал орать Ариель. — Конфеты своей бабе купил — вот и все предметы.

Кузниц не стал слушать дальше и поскорее потащил свой чемодан к выходу — номер с таможней был отработан Ариелем до мелочей, и сбоев быть не должно. Так оно и оказалось — раздвижные двери, которые только что выпустили на свободу Кузница, скоро опять с плотоядным чмоканием раздвинулись и в них появился ухмыляющийся Ариель, волоча за собой старую грязную дорожную сумку, на которой когда-то была надпись «Адидас», но теперь от нее остались только две первые буквы.

— Ад, — говорил обычно Ариель доверчивым слушателям, указывая на остатки надписи, — ад, вот где мы были.

Юрий Заремба-Панских по прозвищу Ариель, или Ари, как называл его Кузниц, был личностью, мягко говоря, весьма колоритной. Взять хотя бы то, что, несмотря на свою, если не присматриваться, аристократическую фамилию (мои предки били москалей под Полтавой, — говорил он тем же доверчивым слушателям), Юрий Заремба-Панских был чистокровным евреем.

— С таким носом вы поляк? — часто вопрошал он самого себя, глядя в зеркало в номере гостиницы, и добавлял, цитируя фашистскую листовку: — Бей жида — большевика — морда просит кирпича!

Но мало того, что Заремба-Панских был несомненным евреем, он был еще и сермяжным патриотом Украины и часто между ним и Хосе, который Украину не любил, возникали жестокие споры.

Кузниц остановился у выхода из зала и с усмешкой наблюдал, как Ариель пробирается к нему через толпу встречающих. На нем было пальто цвета гнилой зелени, скроенное на манер английской офицерской шинели, и громадная кепка, которая в народе именуется аэродромом, — когда-то излюбленный головной убор кавказских торговцев ранней зеленью и апельсинами.

Ариель утверждал, что шинель подарил ему личный адъютант маршала Монтгомери, а кепку он будто бы унаследовал от своего прадеда — бундовца и политкаторжанина, не раз бежавшего с царской каторги и замученного в сталинских лагерях.

— Видал? — похвастался он, подойдя к Кузницу. — Видал, как я его обвел?!

Кузниц ничего не ответил — бахвальство Ариеля было привычным и составляло неотъемлемую часть их совместных вояжей — и поинтересовался:

— Ты не знаешь, как там Хосе? Что-то он задерживается.

— Проскочит, — уверенно ответил Ариель, — должен проскочить. Хотя может и не проскочить. — Тут же изменять свое мнение на противоположное было вполне в стиле Ариеля. — Трус он, все на морде написано, а еще кадровый офицер — военная косточка. Вон белые офицеры какими были…

И Ариель стал пространно описывать моральные достоинства офицеров Белой армии. Кузниц не слушал.

Вся эта история с обманом таможни была связана с какими-то запасными частями для машины Хосе — распределитель какой-то и еще что-то, Кузниц в этом не разбирался. Запчасти Хосе купил в Стамбуле, где они будто бы были баснословно дешевы, и распихал по чемоданам приятелей. Задача заключалась в том, чтобы пройти с ними таможню и не платить сбор — иначе все предприятие теряло смысл: дорогие можно было купить и в городе.

Кузниц с Ариелем вышли из зала прилетов на улицу и остановились закурить, положив (или в случае Ариеля — швырнув) вещи на одну из стоявших вдоль стены аэровокзала скамеек. Кузниц закурил и посмотрел на площадь перед аэровокзалом — о войне не говорило ничего, кроме, пожалуй, чуть большего, чем было в мирное время, числа разных патрулей и аэростата воздушного заграждения в небе. Впрочем, Украина сохраняла нейтралитет, и в Христианской коалиции участвовали только ее добровольческие отряды, в одном из которых и служил Кузниц со товарищи.

Был всего лишь конец сентября, но погода стояла настоящая осенняя — холодный ветер мотал аэростат и гнал низкие черные тучи, угрожавшие вот-вот пролиться дождем. Только роща вдали за площадью оживляла общую мрачную картину яркими красками ранней осени.

— Холодная осень выдалась нынче в Егупце, — сказал Кузниц и поднял воротник куртки.

— Холодрыга, однако, — отозвался Ариель, — особенно после «страны пребывания».

Из-за украинского нейтралитета их командировки считались секретными и острова, откуда они сейчас прилетели, надо было называть «страной пребывания». Впрочем, секретом эти их поездки были относительным — все знакомые знали, куда они летают и зачем, вид только делали перед совсем уж посторонними, что ездят в Стамбул работать там синхронистами на семинарах, которые проводила Организация Объединенных Наций.

Кузниц посмотрел на темное небо, на пестрые, но мягкие краски рощи на той стороне площади, подумал, как приятны для глаза эти приглушенные мягкие тона, и в памяти неожиданно возник город на одном из островов в «стране пребывания».

Песочно-желтые и светло-розовые кубики домов, громоздясь друг на друга, спускались уступами к темно-синему, почти черному по контрасту с ними морю вдоль тесных улиц города, иногда переходящих в неширокие лестницы. Среди домов поднимались купола и шпили множества церквей, монастырей и соборов, а на берегу возвышались над домами такие же песочно-желтые, как дома, стены и башни крепости — неприступной твердыни Ордена, не соразмерной ни маленькому острову, на котором она была построена, ни человеческим силам, ее создавшим. Все вокруг заливало слепящее солнце, и жаркий ветер из Африки доносил с залива черный дым и тошнотворный запах горящей нефти — горел танкер, подожженный авиабомбами во время последнего налета самолетов Союза правоверных.

Картинка мелькнула перед его мысленным взором и исчезла. Опять перед глазами был серый с черными потеками бок здания аэровокзала, мокрое стекло раздвижных дверей, из которых как раз появился Хосе, и даже издали было видно, что он далеко не в благодушном настроении.

— Суки! — сказал Хосе, подойдя к Ариелю и Кузницу. Кузниц счел за благо промолчать, зная вспыльчивый, истинно испанский нрав Хосе Мартинеса, потомка испанских детей, вывезенных в тридцатые годы прошлого века в Союз из охваченной гражданской войной страны, и третьего из их компании полулегальных наемников Христианской коалиции. Зато Ариель был не тем человеком, который мог промолчать.

— Сдался? — в вопросе Ариеля не было и намека на вопрос. Хосе зашипел и разразился потоком испанских, английских и русских ругательств. — А я что тебе говорил? — не унимался Ариель. — Надо было вместе идти. Меня они не трогают. Переводчик, то-се, бедный еврей, пьяница к тому же. Пьяниц кто ж не любит? Пьяниц все любят, особенно менты. А ты? Элегантен, как рояль, на морде презрение написано, спесь офицерская — это им, как нож острый.

— Замолкни! — сказал Хосе (чувствовалось, что он весь кипит), круто развернулся и пошел вперед не оглядываясь. Он шел четким военным шагом, и злость, переполнявшая его, ощущалась даже в его походке и прямой спине.

— Ты его не трогай, Ари, — сказал Кузниц, — пусть остынет, ты же его знаешь.

— Да знаю я, знаю, — проворчал Ариель, — просто глупо из-за этих железяк такой шум поднимать — не отнимают же они их, только просят сбор заплатить. Ну и что? Он что, не может себе это позволить? И вообще, надо было здесь покупать — я говорил ему.

— Зачем же ты тогда весь этот цирк устраивал? — с усмешкой спросил Кузниц.

— Ты даешь, камрад! Это же дело принципа — не люблю я этих ментов. И вообще, пошел ты, знаешь куда со своими подначками. Будто ты сам их любишь.

— Я — человек законопослушный. Помнишь, как мы с тобой кожаные куртки из Стамбула везли, и все в декларацию вносили, и сбор платили исправно. Помнишь, мы еще тогда никак правильно деньги посчитать не могли спьяну? Таможенники еще смеялись.

— Так то когда было, — сказал Ариель, — времена были другие, вегетарианские, а теперь война.

— Война, — задумчиво согласился Кузниц, хотя логику в словах Ариеля найти было трудно. — Война — не мать родна.

Они замолчали и вскоре подошли к машине. Хосе уже сидел в Валерином «форде» и разговаривал с Валерой. Это был родственник Хосе, он всегда встречал их после командировок. Увидев Кузница с Ариелем, он вышел из машины, поздоровался и открыл багажник.

— Ну как там Хосе, успокоился? — спросил Кузниц, устраивая в багажнике свой чемодан.

— Кипит, — ответил Валера, — вы его лучше не трогайте.

— А кто его трогал?! — возмутился Ариель. — Я ему как другу советовал вместе пойти через таможню — я там всегда идиота корчу и всегда проходит, а он — нет, не могу, говорит, видеть твой цирк жалкий. Тоже мне, идальго, диньдон кастильский!

— Ладно, садитесь, — ничего ведь страшного не случилось. Запчасти в Турции хорошие, и все по закону, — сказал миролюбивый Валера.

— А здесь что, плохие? — вмешался Кузниц.

— Здесь не всегда найдешь то, что надо, — объяснил Baлера, — а там все есть и гарантию дают.

— Ну тогда и говорить не о чем, — сказал Кузниц и пошел садиться.

В машине они долго молчали. Из аэропорта в город вело скоростное шоссе, по сторонам которого был лес, и Кузниц снова с удовольствием ощутил, как отдыхают глаза на темно-зеленой хвое сосен и рыжей листве придорожных кленов. Опять в памяти мелькнули картины далекого южного острова, который Черчилль называл непотопляемым авианосцем. Теперь этот остров стал центром большой войны, передним краем борьбы Креста и Полумесяца, как во времена Крестовых походов, только сейчас воины пророка наступали, а крестоносцы оборонялись и оборонялись, похоже, без особого успеха.

— Ну что тут у вас в Егупце нового? — спросил Ариель Валеру, долго молчать он не мог физически. — Как там славное украинское воинство, ничего у вас там не взорвалось? — Валера был капитаном украинской армии.

— Ничего не взорвалось, — немного обиженно ответил Валера, — только в одной части танки переродились, семьдесят шестые. Говорят, будто бы их наши генералы воинам Аллаха толкнуть хотели в обход нейтралитета — пришли отбавлять, а вся партия переродилась. Дрожат теперь генералы, боятся мести моджахедов.

Хосе витиевато выругался по-испански, а Ариель спросил:

— А во что переродились, в лошадей?

— Да нет, до лошадей пока не дошло. В броневички такие превратились, говорят, древние, вроде того, с которого Ленин выступал. Их только в музей теперь, а деньги-то «правоверные» уже заплатили, и немало. Скандал.

— Сволочи генералы, — сказал Ариель, — этими танками моджахеды нас бы стали давить в «стране пребывания».

Ариель, как всегда, преувеличивал. Он, как и остальные, служил в «стране пребывания» переводчиком при штабе и опасности подвергался не большей, чем мирные жители Островов, но Ариеля хлебом не корми, а дай прихвастнуть. Вот и сейчас он стал подробно рассказывать о танковой атаке мусульман — как они высадили танковый десант в заливе св. Павла и пытались захватить город Буджиба.

Кузниц знал, что такой десант действительно был высажен, но они узнали об этом только на следующее утро в штабе и опасности никакой не подвергались. Бахвальство Ариеля создавало привычный и уютный фон, и Кузниц, слушая вполуха сагу об отражении танкового десанта, стал смотреть в окно и лениво думать обо всем сразу и, конечно же, его мысли вскоре переключились на перерождение оружия. Вот уже два года, как эта тема волновала всех, и без нее не обходился ни один разговор на кухне и ни одни дебаты в парламенте, а о церкви и говорить нечего — еще бы, наконец появилось зримое доказательство Бога, который, оказывается, не только существовал, но и заботился о неразумных чадах своих, забирая у них смертоносные игрушки.

Началось все с того страшного дня, когда террористы захватили несколько ядерных пусковых установок в Равал-пинди. Сутки все не отрывались от телевизоров, ожидая страшных новостей, и вдруг все закончилось благополучно. Показали, как террористов с мешками на голове выводят из бункера под дулами автоматов, комментаторы пели хвалу пакистанской службе безопасности, и только спустя неделю стали просачиваться первые слухи. Сначала говорили, что пакистанские умельцы что-то там не докрутили и, когда террористы стали нажимать кнопки, ничего не сработало, тут-то их и схватили. Это, в общем, никого особо не удивляло и меньше всего Кузница — для него армейский беспорядок отнюдь не был сенсацией. Потом вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучало выступление архиепископа Десмонда Туту. Южноафриканский священнослужитель сказал, что не может и не желает хранить в тайне доказательство промысла божьего. Так мир впервые узнал о превращении ядерных зарядов в песок.

Потом было несколько других случаев перерождения ядерного оружия, как только возникала угроза его применения, а потом началась Третья война — флот Союза правоверных вышел из ливийских портов и направился к берегам Европы. Говорили, что на кораблях ядерное оружие, ядерные боеголовки несли и самолеты, базировавшиеся на авианосцах правоверных. В войну вступили Европейский Союз и Америка, чуть позже к ним присоединилась Россия — была образована Христианская коалиция. Не присоединяясь к коалиции, видимо, чтобы сохранить ее название, в войну с Союзом правоверных вступил Израиль, и там, на Ближнем Востоке, начались первые бои.



Вскоре корабли Союза правоверных подошли к острову Мальта, форпосту войск коалиции в Европе. Ядерная война казалась неизбежной, но все опять повернулось странным и чудесным образом. В одночасье на палубах авианосцев Союза правоверных вместо последних моделей МИГов и СУ оказались Яки и «Лавочкины» времен Отечественной, а на вооружении коалиции вместо сверхзвуковых «Миражей», «Фантомов» и тех же СУ в одну ночь оказались антикварные «Фарманы», «Харрикейны» и «Мессершмидты» Второй мировой. Такие же превращения произошли и с артиллерией.

Никто не знал, как обращаться с допотопным оружием, и война чуть было не прекратилась, так и не начавшись. Но фанатизм воинов аллаха требовал выхода, и она все-таки началась, но велась в основном стрелковым оружием. Только один раз на Острова был налет авиации правоверных. Три Яка сбросили несколько старых зажигательных бомб на порт, подожгли танкер, но и сами упали неподалеку в море. Видимо, аллах не помог «правоверным» освоить старую русскую технику, а русских инструкторов на этот раз не было — Россия воевала на стороне коалиции.

Опять перед мысленным взором Кузница возник желто-розовый город, окутанный дымом горящей нефти, возник и исчез, заслоненный величественной панорамой другого, такого не похожего на него города. Они проезжали по мосту, и открылись высокие желто-зеленые склоны, увенчанные золотыми маковками Лавры и круто нисходящие к широкой свинцово-серой реке.

— А что? — Хосе обернулся к ним с переднего сиденья. — И правда чуден, это…при тихой погоде.

— Ага, — вяло согласился Кузниц, видно, Хосе уже немного пришел в себя после таможни. — Ага… когда вольно и плавно…

— Ты ж не любишь Неньку, — тут же встрял Ариель, и они с Хосе привычно заспорили о патриотизме, настоящем и ложном.

Кузниц не слушал — скоро дом. И скоро он и появился, появился такой же, каким оставил его Кузниц месяц тому назад, — обшарпанный и непрезентабельный, но родной. И Инга стояла на балконе, махала ландскнехтам белою рукой. Ариель вышел из машины вместе с Кузницем и отсалютовал Инге на английский манер — полуразвернутой вперед ладонью, не касаясь головного убора. Инга засмеялась и приложила к виску два пальца.

— Пока! — Кузниц пожал руку Ариелю и махнул рукой Валере и Хосе. Хосе вяло поднял руку в ответ — идальго все еще был не в духе.

— Тримаймо оперативний зв'язок,[1] — сказал Ариель и полез в машину.

Потом Инга привычно взвизгивала, разбирая турецкие подарки, — особым успехом, как всегда, пользовался рахат-лукум. Звонили друзья и знакомые — в общем, была обычная и приятная суматоха «возвращения из дальних странствий». Спать Кузниц лег поздно, и приснился ему сон, который стал ему сниться в последнее время что-то слишком часто.

Ему приснилась гостиница «Золотой век» в Стамбуле, в которой он когда-то останавливался. Она выдвигалась на перекресток узких стамбульских улиц углом, как нос огромного многоэтажного лайнера. Все ее двенадцать этажей из черного стекла и хромированных переплетов нависали над коротким козырьком у входа. Шел дождь, и мокрые флаги на козырьке трепал ветер с Босфора. Под козырьком пряталась от дождя группа израильских туристов, ожидающих автобуса. Все они были молодые, громогласные, веселые — то и дело кого-нибудь, чаще какую-нибудь девицу, выталкивали под дождь и она с визгом ввинчивалась назад под козырек в толпу своих жизнерадостных соотечественников.

Он видел во сне и самого себя. Видел как бы со стороны, как он закрыл зонт и, поставив ногу на мраморную ступеньку крыльца, уже собирался тоже втиснуться в веселую толпу, как вдруг прямо на него толкнули очередную девицу. Девица была в теле, он подхватил ее, но не удержался на ногах и они оба упали.

Это и спасло им жизнь. Автоматные очереди прошли над ними, и сверху на девицу, и рядом на мрамор крыльца стали падать люди. Во сне он ощущал тяжесть лежащей на нем израильтянки, видел краем глаза, как, захлопывая на ходу дверцы, двое автоматчиков в масках прыгают в армейский джип, почувствовал, как намокает от чужой крови левая штанина джинсов, отпихнул от себя придавившую его девушку, попытался встать и проснулся.

«Слишком часто я вижу этот сон, — проснувшись, подумал Кузниц, — ведь это же реальность, ведь это действительно было, собственно, с этого и началась моя, так сказать, карьера. Именно в этот день вместе с турецкими полицейскими пришел Абдул и сделал мне предложение, перевернувшее всю мою жизнь и не только мою — жизнь ребят тоже резко переменилась, а ведь это я их втянул».

Он лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию спящей в соседней комнате Инги, слушая шум наконец-то собравшегося осеннего дождя за окном, и вспоминал, как все начиналось.

Вспомнил Абдула Хаджибея (он же Эйб Эджби), всего с ног до головы европейского, в сногсшибательном костюме от Армани, в ореоле запаха дорогого лосьона и тонких коричневых сигарок «Кафе-Крем», которые он курил одну за другой, прикуривая от золотой зажигалки «Зиппо», белокурого и томного, совсем не похожего на турка и еще больше не похожего на сотрудника IAO;[2] вспомнил гостиницу «Золотой век» в день теракта — турецких полицейских с автоматами на всех этажах, раненых и мертвых в вестибюле, машины «Скорой» перед подъездом, оттесняемую от гостиницы полицейским кордоном толпу зевак и журналистов.

В полусне, сквозь шум дождя, он опять, как три года тому назад, отчетливо услышал, как Абдул сказал ему тогда, входя в номер:

— Abe Hadjibey, Anti-terror Unit. This may be inconvenient, but are you Mr. Henry Kozinets?[3]

«Джеймс Бонд егупецкий», — усмехнулся Кузниц этим неожиданно пришедшим, вызванным страшным сном воспоминаниям о начале своей ставшей уже привычной жизни секретного агента, и заснул.

2. Золотой век

Кузниц снял залитые чужой кровью джинсы и, немного постояв с ними в нерешительности посреди номера, пошел в ванную комнату, бросил их в ванну и пустил воду. Вода тут же покраснела, и Кузница опять едва не стошнило. Он немного постоял над раковиной, опершись о края обеими руками и тупо вглядываясь в свою бледно-зеленую физиономию в зеркале. Но делать было нечего, джинсы надо было стирать — кроме джинсов, у него были только штаны от парадного костюма, и ходить в них в стамбульскую жару не хотелось. Он заставил себя опустить руку в окровавленную воду и заткнуть ванну пробкой.

Ожидая, пока наполнится ванна (холодной водой — он где-то слышал, что кровь надо отмывать холодной водой, и сейчас его цепкая память профессионального переводчика услужливо подкинула ему нужную информацию), он умылся над раковиной, закрутил кран в ванне и пошел в комнату. Как раз в этот момент в дверь постучали. Думая, что это Ариель или Хосе, Кузниц крикнул:

— Открыто!

За дверью помолчали, потом незнакомый голос спросил по-английски:

— Можно войти?

Кузниц был в одних трусах, на которых темнели пятна крови, но голос за дверью был мужской, и, подумав: «Опять полицейские» — его уже три раза допрашивали, — он набросил на плечи рубашку и крикнул по-английски:

— Войдите! Открыто.

Вместе с потным турецким полицейским, который допрашивал его внизу, в вестибюле, на пороге возник плейбой из модного журнала и спросил, обдав Кузница запахом дорогого лосьона:

— Извините за беспокойство. Вы ведь Генри Козинец?

Полицейский, пришедший с ним, тут же вышел, закрыв за собой дверь, а плейбой махнул пластиковым удостоверением с фотографией, которую Кузниц, конечно же, не успел рассмотреть, и представился:

— Эйб Эджби, Отдел по борьбе с терроризмом.

— Я не Козинец, — сказал Кузниц, — моя фамилия Кузниц, Генрих Эдгарович Кузниц.

— Простите, — извинился плейбой, — эти трудные русские фамилии.

— Это немецкая фамилия, — поправил Кузниц, — фельдмаршал даже такой был немецкий — Райнер Кузниц в Первую мировую.

— Вот как? — плейбой изобразил легкое удивление, слегка подняв левую бровь и наклонив идеально причесанную голову. — Но вы ведь украинец?

— Я гражданин Украины, но предки у меня немецкие, — ответил Кузниц, — Украина многонациональная страна. — Его стал раздражать этот ликбез, и он добавил: — Вообще-то, меня уже ваши допрашивали несколько раз — вряд ли я смогу сказать вам что-то новое.

— Это не наши, это местная полиция, а я из международной организации, — сказал Эджби или как его там, не уточняя, что за международная организация, и, не дожидаясь приглашения, уселся на стул у столика с зеркалом, поддернув, чтобы не помялись, свои идеально отглаженные брюки.

Кузниц тоже сел на кровать и прикрыл полами рубашки заляпанные кровью трусы — не стоять же перед этим пижоном, как на допросе.

— И все же, — спросил он, — чего вы хотите? Я уже все рассказал полиции. В сущности, я ничем не могу вам помочь. Я как раз входил в отель, когда началась стрельба. Столкнулся на входе с израильтянкой. Мраморный пол был скользким от дождя, и мы не удержались на ногах — это и спасло нам жизнь. Потом, когда я поднялся, террористы уже скрылись, по крайней мере никто больше не стрелял, и я стал помогать переносить раненых. Вскоре появилась турецкая полиция и меня допросили. Вот и все, собственно. Стрелявших я успел заметить, когда лежал на полу, — двое парней, вроде молодых, в камуфляже, оба в масках. Они вскочили в джип почти на ходу и умчались. Джип военный, натовский с маленькими такими колесами — тут их много таких, в Турции.

— А откуда вы знаете, что эта женщина израильтянка? — спросил пижон и попросил разрешения закурить.

Вопрос был неожиданным, во всяком случае, турецкие полицейские об этом не спрашивали, и в глазах у этого международного гэбэшника вдруг появилось что-то такое совсем не пижонское, хотя закурил он тонкую пижонскую светло-коричневую сигарилью.

Кузниц встал с кровати и, запахивая полы рубашки («Как старая дева, захваченная врасплох неглиже», — усмехнулся он про себя), достал из куртки сигареты, опять уселся на кровать, закурил и только после этого ответил:

— Я видел их группу в гостинице вчера и сегодня утром за завтраком, а потом говорил с этой девушкой, уже после стрельбы. Вся их группа из Бер-Шевы.

— Вы говорите на иврите? — этот вопрос был тоже, мягко говоря, странным.

«Он, похоже, мной интересуется больше, чем террористами», — Кузниц начинал злиться.

— Они все по-английски говорят, — ответил он, стараясь сдерживаться, — а иврита я не знаю.

— А по-арабски вы говорите?

«Это уже ни в какие ворота не лезет! — возмутился Кузниц (естественно, про себя). — Скоро начнет спрашивать, где похоронен мой дедушка».

— Скажите, — спросил он, стараясь, чтобы в голосе как можно сильнее чувствовался сарказм, — вы тут террористический акт расследуете или вас моя скромная персона интересует? Вы что, думаете, я этот расстрел организовал или связан как-то с террористами? — Несмотря на все старания, в вопросе прозвучали чуть ли не истерические нотки, а не мужественный сарказм, как замышлялось.

— Не обижайтесь, сэр, — международный гэбэшник улыбнулся — улыбка у него была неожиданно хорошая и совсем не наглая. — Никто так не думает. Просто, в отличие от турецкой полиции, мы специалисты по расследованию террористических актов («Кто же это «мы»? — подумал Кузниц. — Пора бы и уточнить»). Поэтому смотрим, так сказать, глубже и считаем, что целью террористов были израильтяне.

Специалист по антитеррору сделал паузу и обвел глазами комнату — видимо, искал, куда стряхнуть пепел. Кузниц подал ему пепельницу, которую поставил для себя на кровать, и он стряхнул пепел и продолжил:

— Они не зря выбрали эту гостиницу — известно, что здесь останавливаются израильские туристы. И кто-то должен был сообщить террористам, в какое время израильская группа будет ждать автобус. Мы уже допросили служащих туристической фирмы — они говорят, что поездка в Долман Бахче[4] планировалась на вторую половину дня сегодня и планы изменились неожиданно за завтраком — израильтяне попросили свободное время после обеда, чтобы купить сувениры, потому что завтра рано утром они улетают домой. Это значит, что террористам об этом изменении кто-то сообщил и, скорее всего, кто-то из гостиницы. Поэтому мы опрашиваем всех постояльцев, особенно европейцев и американцев, — может быть, кто-нибудь что-нибудь слышал или видел. Тут ведь сейчас, кроме израильтян, живут арабы из Саудовской Аравии. А европейцев и американцев немного — вы с вашими товарищами и еще две супружеские пары. Вот вы, например, ничего не слышали? Вы ведь говорите по-арабски?

— Швей-швей,[5] — ответил Кузниц, — и вроде бы не слышал и не видел ничего такого, что могло быть связано с этим. Правда, специально я об этом не думал. Еще в себя не пришел после всего, если честно, у меня вон джинсы все в крови — в ванной отмачиваю и трусы вот тоже.

— Ну, если вспомните что-нибудь… — борец с международным терроризмом встал и протянул визитную карточку. Он собирался сказать еще что-то, но не успел — дверь распахнулась и в номер ворвались Ариель и Хосе.

Хосе был бледен и тяжело дышал, а Ариель остановился на пороге, уронил на пол пакет, в котором звякнуло стекло— определенно очередной «кючук»[6] ракии для поднятия духа, — и заорал, заполнив комнату алкогольными парами:

— Ты ранен, баба?![7]

— Да нет, что ты, — Кузниц встал с кровати и опять запахнул полы рубашки. — Не волнуйся, баба. Это я кровью испачкался. У тебя штаны спортивные можно взять напрокат, пока мои джинсы высохнут?

— Пошли, возьмешь, — сказал Ариель и тут же спросил: — А что вообще тут произошло? Внизу никто ничего не говорит. Террористы, террористы. Бегают, как укушенные, стеклом весь пол засыпан. Полиция. Что случилось-то?

Хосе дернул Ариеля за рукав и показал глазами на незнакомца. Эджби встал и вежливо улыбнулся, а Кузниц сказал Ариелю:

— Куда ж я пойду в трусах. Ты мне принеси штаны, — посмотрел на визитку, которую, оказывается, до сих пор держал в руке, и, перейдя на английский, представил Эджби:

— Это г-н Эджби из Отдела по борьбе с терроризмом.

Хосе хмыкнул и ничего не сказал, а Ариель витиевато представился, демонстрируя свой рыкающий американский акцент а ля Виллис Кановер.

Эджби опять помахал удостоверением, сказал, что он из Отдела по борьбе с терроризмом (опять не уточнив, какого), и предложил перейти в номер г-на Мартинеса или г-на Заре-пански (имелся в виду Заремба-Панских) not to disturb Mr. Kuznitz any longer[8] и поговорить.

— Пошли ко мне, — сказал Ариель по-английски и добавил по-русски, — штаны тебе, Генрих, я сейчас заброшу и выпьем с тобой, стрессы снимем. — Он уже поднял с пола брошенный пакет с бутылкой, заглянул в него, убедился в сохранности содержимого и с тех пор бережно прижимал пакет к груди.

Когда они ушли в номер Ариеля, сопровождаемые турецким полицейским с автоматом, Кузниц, как мог, постирал свои джинсы, вывесил сушиться на балконе, с удовольствием вымылся, долго стоя под душем, надел чистые трусы и шорты. Он вспомнил, что, оказывается, взял шорты в рассуждении ходить в них в бассейн при гостинице и как-то о них забыл.

В чистой футболке и шортах он уселся на балконе в белое пляжное кресло и стал потихоньку прихлебывать взятую из мини-бара кока-колу, курить и смотреть на улицу. После душа он уже почти успокоился и подумал, что надо пойти позвонить Инге, пока про теракт не сообщили в новостях, но идти звонить было еще рано — Инга будет дома только вечером.

Балкон выходил на перекресток перед гостиницей, и там все уже было, как обычно в выходной день. Было уже три часа пополудни, и об утреннем теракте ничто не напоминало, кроме двух полицейских, оставленных у входа: увезли раненых и убитых (полицейские сказали, что убили троих израильтян и мальчишку-посыльного, который как раз выходил из гостиницы), ушли следователи, очевидно, так ничего и не разузнав, разошлись даже стервятники-журналисты, слетевшиеся на кровь в огромном количестве, убрали разбитое стекло. Прохожие, правда, поглядывали на гостиницу и переговаривались, показывая на дверь с выбитыми стеклами, а так об утреннем ужасе уже не напоминало ничего. Бойко шла торговля жареными каштанами на углу, мальчишка на велосипеде привез газеты, и швейцар вышел из отеля и взял у него пачку.

Кузниц посмотрел на соседние балконы и увидел на одном из них загоравшую израильтянку или арабку. «Хотя едва ли арабку, скорее, американку, из этих двух супружеских пар, о которых говорил Эджби», — подумал он, вспомнил дурацкое, на его взгляд, изречение (Библия что ли?): «Пусть мертвые хоронят своих мертвых», мысленно выругался и отправился к Ариелю за штанами.

В номере Ариеля было накурено так, что хоть топор вешай, несмотря на открытую настежь балконную дверь. Ариель сидел на кровати в длинных клетчатых футбольных трусах перед низким столиком, на котором стояла уже почти пустая бутылка ракии и лежала небогатая закуска, состоявшая из надгрызенного куска сыра и нескольких бананов, и был, как выражались когда-то, «тёпел». Напротив в кресле сидел Хосе в элегантном светло-сером спортивном костюме, грыз яблоко и брезгливо смотрел на остатки закуски. Хосе не пил, пьянство осуждал и, кроме того, был эстетом, а стол Ариеля его эстетические чувства явно оскорблял. Вообще, их дружба с Ариелем была, на свежий взгляд, странной, но в том, что она была настоящей, Кузниц не раз убеждался.



— Генрих! — заорал Ариель, когда Кузниц открыл дверь. — Ты не ранен, Генрих?! Садись, баба, выпьем. Возьми стакан в ванной, — он потянулся к бутылке, внимательно посмотрел на нее и вылил остатки в свой стакан. — Правда, тут уже нечего, но ничего, я скажу мальчику — мальчик принесет, — он потянулся к стоявшему на столике телефону.

— Спасибо, Ари, я не хочу, — сказал Кузниц, — я сейчас пойду домой позвоню.

— Не хочешь, так я выпью, — Ариель влил в себя остатки ракии, скривился и закусил маленьким кусочком сыра. — Не хочешь, как хочешь, но тебе надо выпить, — Ариель помолчал, — ты герой — был под пулями. Штаны, правда, намочил, но ничего — возьми мои, там в шкафу возьми.

Кузниц решил промолчать — на шутки Ариеля он давно перестал реагировать — и вдруг передумал брать у Ариеля штаны, не хватало еще ходить по Стамбулу, как русский бандит, в тренировочных штанах.

— Не буду я у тебя брать штаны, — сказал он Ариелю, — надену парадные, а там и джинсы высохнут.

— Ладно, — согласился Ариель, — ты в шортах иди — шорты у тебя высокий класс. Где взял?

— В Анталии купил, когда был там с Потаповым на семинаре. Но в шортах я не пойду — я ж не пижон, как этот Эджби.

Хосе посмотрел на шорты Кузница взглядом знатока и сказал:

— Very maridadi, very, bwana![9] — Хосе последнее время пристрастился к книгам на африканскую тему и часто вставлял словечки на суахили. — А Эджби этот — явный гомик, — добавил он и поморщился, — одеколоном от него так и разит.

— Не знаю, — усомнился Кузниц, — может, и не гомик. Вид у него мужественный. А что он тут вам говорил?

— Ерунду всякую. Призывал помочь найти террористов. Мол, мы переводчики, языки знаем, могли услышать что-нибудь полезное, — ответил Хосе, а Ариель коротко резюмировал:

— Хрен их теперь найдешь!

— Пожалуй, — согласился Кузниц. — Ну я пойду звонить, потом зайду в лахманчу[10] поем чего-нибудь. Ты не пойдешь? — спросил он Хосе, потому что знал, что Ариель никогда не обедает по выходным, да и по будням редко.

— Да нет, — ответил Хосе, — аппетита нет.

— Ну тогда я пошел, вечером загляну.

— Давай, — сказал Ариель, — скажи Инге, пусть моим позвонит, а то можно представить, как в новостях этот теракт раздуют.

— Хорошо, — сказал Кузниц и пошел переодеваться.

Переодевание не заняло много времени, и скоро он вышел из номера в парадных брюках и белой рубашке. Гостиница после утреннего кошмара как будто вымерла — никого не было в коридорах, даже горничные не бродили со своими тележками. Лифт пришел сразу и тоже был пуст, хотя обычно ждать его надо было долго и всегда в кабине кто-то был.

Внизу в холле сидела перепуганная арабская семья с чемоданами — дети смотрели на чужого дядю круглыми черными глазенками, прижимаясь к матери, глава семьи в длинном белом балахоне-галабии и клетчатом головном платке с черными шнурами говорил по мобильному телефону. Молодой человек за стойкой портье, который работал когда-то в Анталии и немного знал русский, сказал Кузницу:

— Сволочи террористы! Все уезжают. Плохо для бизнеса.

— Сволочи, — согласился Кузниц и вышел на улицу через пустой проем, который раньше закрывали автоматические раздвижные двери из затемненного стекла. Навстречу ему в отель вошла группа арабов в головных платках со шнурами, некоторые были в европейском платье, некоторые — в галабиях, очевидно, постояльцы отеля. Он вспомнил слова Эджби о том, что в гостинице есть пособник террористов, и подумал, что больше всего подозрений, конечно, должны вызывать арабы, хотя и из персонала гостиницы кто-нибудь мог сообщить террористам о планах израильских туристов и кто-нибудь из туристической конторы тоже мог. Он вспомнил, как сказал Ариель: «Хрен их найдут!», и мысленно опять с ним согласился.

Когда он выходил из гостиницы, полицейские у входа посмотрели на него пристально, но ничего не сказали, и Кузниц пошел вниз по узкой улице, как всегда с трудом пробираясь между припаркованными на тротуаре машинами.

«Конец теперь гостинице — разорится, — думал он, — а ничего был отель, не хуже других. Не «Шератон», конечно, но оно и лучше. — Не любил он жить в роскошных отелях. — И название удачное — «Золотой век». И возлягут рядом лев и ягненок, или кто там вместе со львом возляжет?». Как и положено в золотом веке, в этой гостинице мирно уживались израильские туристы и арабы из Саудовской Аравии и Иордании. Часто за завтраком он слышал, как арабы и евреи за одним столиком обсуждали свои маршруты, ругали или хвалили местную кухню.

Столовая в гостинице была огромная, настоящая обеденная зала с высоким потолком, и гулко звучал в ней гортанный арабский и протяжный, с вопросительными интонациями иврит, смешиваясь в интернациональную симфонию мира и покоя.

В столовой висела огромная репродукция «Герники» Пикассо, и Кузниц, когда бывал в столовой, иногда, усмехаясь про себя, думал, что он, должно быть, один из немногих в этом зале, кто знает, что это за картина и какой ужас на ней изображен. «Вот тебе и абстракционизм, — думал он, — поди пойми, что изображено без объяснения искусствоведов». И вспоминалась ему в эти моменты другая картина, кажется, кисти кого-то из батальной школы Грекова, которая висела у них в части над офицерским столом для того, видимо, чтобы господа офицеры не забывали за едой о своей мужественной профессии. На картине был изображен штурм Зееловских высот, и трупы немецких солдат протягивали посиневшие скрюченные руки чуть ли не прямо к ним на стол. «Реализм, — думал он, — не надо тебе никаких искусствоведов — все и так ясно, дальше некуда!»

Он вышел на площадь Таксым — одну из центральных площадей Стамбула, от нее начиналась улица Истикляль, пешеходная зона с множеством магазинов и кафе, любимое место прогулок горожан по вечерам и в выходные. В центре площади был памятник вождю турецкой революции — Ата-тюрку, а рядом с ним стояли в несколько рядов телефоны-автоматы. Отсюда Кузниц обычно и звонил домой. Сейчас звонить было еще рано, и он пошел по Истикляль, проталкиваясь через толпу праздного стамбульского люда, в любое время заполнявшую эту улицу, рассеянно разглядывая витрины и продолжая размышлять об утреннем происшествии.

«Наверно, этот Эджби прав и теракт действительно был направлен против израильских туристов и кто-то террористам сообщил об изменении планов израильтян. Скорее всего, кто-то из арабов — вот тебе и золотой век», — опять подумал он, а ноги тем временем сами принесли его к лахманче и он зашел внутрь.

Лахманчу открыл Хосе — там было чисто и относительно недорого, да и еда была ничего, довольно вкусная. Кузниц вошел и огляделся: зал был большой, с зеркалами вдоль стен — это ему не нравилось, но, увы, трудно найти идеал в этом мире. Посетителей мало, хотя время было обеденное.

Он сел за стол подальше от входа и заказал шашлык по-адански и салат.

— А потом кофе, — сказал он официанту, — и повторил, — потом кофе, хорошо? — потому что, если этого не сказать, то принесут все сразу, как уже не раз было.

Ожидая, пока принесут заказ, он рассматривал посетителей — благо зеркала на стенах позволяли делать это незаметно. Кафе было рассчитано на местных — и блюда были местные, и цены умеренные, — хотя иностранцы тоже сюда забредали, но редко — тут не подавали спиртное и официанты не говорили по-английски.

Сейчас тоже в зале сидели одни турки. «Хотя, может быть, и курды», — мысленно поправил себя Кузниц.

За столиком напротив пили чай два старика, оживленно обсуждая новости — на столе у них лежала газета и на снимке можно было узнать вход в «Золотой век», — утренний теракт явно был сегодня новостью номер один. Ближе к выходу сидели девочки в синей форме из офиса «Turkish Airlines», а в дальнем от входа углу два молодых турка пили кофе и тихо разговаривали.

Одного из них он узнал — это был метрдотель из ресторана в гостинице. Он видел каждое утро, как тот прохаживался между столиками, подгонял официантов и иногда заговаривал с посетителями. Метрдотель этот Кузницу не нравился — слишком уж он был вежливым, до подобострастия с «настоящими» иностранцами, американцами или немцами. Второй был Кузницу не знаком — такой себе «толстый мальчик», похожий на араба-горожанина откуда-нибудь из Дамаска или Каира.

«Вот надо же! — думал Кузниц. — И те, и другие — восточные люди, а турка с арабом почти никогда не спутаешь». Тут принесли его заказ, и Кузниц об этой парочке забыл, а потом, когда, прихлебывая кофе, он опять посмотрел в ту сторону, метрдотель с «толстым мальчиком» уже ушли.

После обеда он еще немного погулял, купил банку орехов в меду — любимое Ингино лакомство — и пошел звонить. Инга была уже дома, но про теракт, слава богу, ничего не знала, и пришлось врать, что был теракт, но их в это время в гостинице не было — ездили покупать запчасти для машины Хосе — и что сейчас уже опасности никакой нет. Инга охала и ахала, приказала сидеть в гостинице и никуда не выходить, кроме как на работу. Кузниц поклялся, что выполнит ее приказание, и вышел из будки после разговора весь мокрый. После этого разговора вдруг вернулись все утренние страхи, и выход был только один — купить бутылку, что он и сделал — купил бутылку «Тичерз» и всякие фрукты-ягоды на закуску.

По дороге в гостиницу ему встретился тот толстый турок или араб, которого он видел в кафе вместе с метрдотелем «Золотого века». Он стоял возле гостиницы «Ниппон» и оживленно говорил по мобильному телефону и при ближайшем рассмотрении оказался совсем не мальчиком, а толстым дядькой средних лет и определенным арабом. Кузниц уловил обрывок фразы, но не совсем понял — он говорил на каком-то диалекте арабского — уловил только знакомое слово «масари», что значит на сирийском диалекте «деньги».

В холле гостиницы теперь толпились уезжающие израильтяне, и холл был завален их чемоданами. Кузниц немного поговорил с девицей, которая сбила его с ног утром. Девица, хлюпая носом, сказала, что у них четверо раненых и трое убитых и что они здесь не останутся ни минуты — за ними уже выслали израильский военно-транспортный самолет. Кузниц попрощался с ней и пошел к Ариелю. Ариель после ракии спал, и Кузницу с трудом удалось достучаться к нему.

— Уыпьем уиски! — сказал Кузниц, когда Ариель наконец его впустил, и поставил на стол бутылку и пакет с фруктами.

— «Тичерз»? — Ариель посмотрел на бутылку. — «Тичерз» есть гут. — И пошел мыть стаканы.

— Хосе пошел к себе в номер спать, — сообщил Ариель, выйдя из ванной. И они решили Хосе не звать, но как только налили по второй, Хосе появился сам и стал донимать их, произнося филиппики против пьянства и пьяниц. Наконец ему это надоело и он опять ушел к себе смотреть футбол по телевизору, а они прикончили бутылку, спели два раза «Последний троллейбус» и один раз, перевирая слова, про то, как скрылся в тумане Рыбачий, после чего разошлись, пообещав утром друг друга разбудить.

Как всегда после выпивки, Кузниц проснулся среди ночи и, зная по опыту, что заснуть опять сможет не скоро, взял из бара банку «Спрайта» и сел на балконе с сигаретой. Глядя на пустую темную улицу, он стал опять перебирать в›: памяти вчерашние события, вспоминая стрельбу, крики, кровь на полу, стоны раненых, которых они переносили на диваны в холле, завывание сирен, треск разрядов в рациях полицейских. Вспомнил опять, как Эджби говорил ему: «Террористам кто-то сообщил и, скорее всего, кто-то из гостиницы». И тут его осенило: «Так это метр сообщил!».

Эта мысль пришла неожиданно, как будто кто-то сказал ему в ухо: «Метр сообщил!». И сначала он ее отогнал, но мысль возвращалась и он стал размышлять:

«Ну хорошо, даже если это действительно метрдотель, все равно доказательств у меня нет — ну, неприятный он человек, перед американцами лебезит, ну и что? Это же не означает, что он связан с террористами. Ну говорил он о чем-то с арабом, мало ли о чем он мог говорить. Нет у меня доказательств.

Но, с другой стороны, — думал он, — если это он, то не должно это так ему с рук сойти — погибли невинные люди и могут другие погибнуть, если не арестовать террористов. Надо позвонить этому Эджби — пусть проверят метра».

Так он ничего и не решил, хотя долго мучился сомнениями и заснул лишь под утро.

Утро началось, как всегда начиналось рабочее стамбульское утро. Кузниц встал рано, натянул джинсы, которые, как это ни странно, выглядели вполне прилично, и пошел завтракать. За завтраком он все ждал, что появится метрдотель со своей приторной улыбочкой, но тот так и не появился. Вообще, народу в столовой было мало — видимо, почти все уже уехали. Он выпил три чашки кофе, ожидая, что наконец появится метрдотель, и чуть не выбился из привычного графика, но все же успел и принять душ, и переодеться в костюм. Поэтому, когда к нему постучал Хосе, он был уже готов и они спустились вместе к ожидавшему их в холле Ариелю.

В такси по дороге в Центр все молчали, только Ариель ворчал, что шофер нарочно повез их по обводной дороге, чтобы больше содрать. Шофер вяло оправдывался, говоря, что «трафик чок проблем»,[11] и Ариель вскоре от него отстал.

Они работали переводчиками-синхронистами на семинарах ООН в Стамбуле уже почти десять лет, и в Центре все было давно знакомым и привычным: и полутемные коридоры без окон, и особенно светлый по контрасту с коридорами конференц-зал, и выходящая широким окном в зал комната синхронистов, где на длинном столе лежали наушники и материалы конференции, и уже дымилась чашка чая, которую принес для Хосе кофейный мальчик — Сумэн, и сам Сумэн в белоснежной накрахмаленной куртке, и техники, возившиеся со своей аппаратурой, и приветливая улыбка, и цокающие каблучки менеджера Центра, очаровательной Вуслат, всем своим видом опровергающей традиционное представление о робкой и ограниченной женщине Востока.

Только всегда был внове и каждый раз поражал Кузница своей экзотической красотой вид на Босфор из комнаты, где участники пили кофе во время перерывов, — трудно было привыкнуть к этой живой открытке и к мысли, что это ты здесь, на берегу Босфора и не видишь уже в этом ничего особенного.

Семинар был легким для перевода — «Борьба с голодом», никаких новых терминов и сложных материй. И боролись с размахом — на семинаре было триста участников. Кузниц вызвался переводить первым. И никто из ребят не возражал — начинать всегда сложнее, а он любил начинать, любил это состояние неопределенности и легкой тревоги, когда не знаешь ни голосов, ни манеры выступающих, когда притихший зал ждет твоих первых слов и от них часто зависит успех перевода.

Начало в этот раз пошло хорошо, и, отбарабанив свои пятнадцать минут и передав микрофон Хосе, он взял у Сумэна чашку кофе и встал у открытого окна, выходившего на Босфор.

Экзотическая открытка жила своей обыденной жизнью: по сизо-голубой воде неспешно двигались белые паромы с красными трубами, переправлявшие людей на азиатский берег. Из труб валил черный дым — это вначале удивляло: откуда дым? Ведь все они на дизельных двигателях. Потом турки объяснили, что дым из кухни, где готовят еду, — турки что-нибудь жевали постоянно и даже сравнительно неширокий пролив не могли пересечь, не съев чего-нибудь. Слева над россыпью домов и минаретами возвышалась сторожевая башня Галата, построенная генуэзцами, недолго владевшими Константинополем; пахло морем, жареной рыбой, которую готовили на жаровнях на набережной под окном, и дымом из труб паромов, который заносил в окно легкий ветер.

«Надо позвонить, — вдруг решил он, хотя совсем о теракте, и Эджби, и метрдотеле не думал — просто вдруг пришло решение — Надо позвонить!». И он пошел на первый этаж, где находился платный автомат.

— Ты куда? — удивленно спросил Ариель, читавший утреннюю газету в ожидании своей очереди переводить.

— Прогуляюсь, — ответил он.

— Смотри, — Ариель посмотрел на часы, — через двадцать минут меня сменяешь.

Кузниц ничего не ответил и пошел к лифту.

Эджби откликнулся сразу, как будто ждал у телефона, но слушать сбивчивый рассказ не стал, сразу сказал, что об этом по телефону лучше не надо, и они договорились встретиться в перерыве у входа в Новую мечеть.

Когда объявили перерыв, Кузниц сказал, что пойдет на Египетский базар купить кое-какие сладости домой.

— Дурные вы с Ингой, — сказал Ариель, — зачем отсюда таскать, когда все это можно и у нас купить, и притом дешевле?

Кузниц промолчал — спор этот был давний и бессмысленный — и поспешил захватить лифт, пока не повалили из зала «семинаристы».

Ени Джами — Новая мечеть, огромная серая глыба с двумя минаретами, была не такой уж новой — она была построена в начале двадцатого века, но на фоне древних стамбульских храмов выглядела и считалась новой. Из-за того, что она была новой и не считалась памятником, толпы туристов ее не осаждали, а сейчас, в полуденную жару, возле нее были только кормившие голубей живописные стамбульские старики. И, как столб на равнине, возвышался на верхних ее ступеньках Эджби — все это выглядело, как картинка из журнала мужской моды: сногсшибательно элегантный манекенщик демонстрирует модный костюм на фоне восточной экзотики.

Когда Кузниц подошел к нему, Эджби отбивался от двух стамбульских прощелыг, пытавшихся всучить ему поддельные духи. Кузниц поздоровался, и они пошли на набережную в одно из расположенных там летних кафе. Прощелыги некоторое время шли за ними, но потом отстали, прицепившись к пожилой немецкой паре.

В кафе Эджби довольно рассеянно выслушал рассказ о подозрениях Кузница и, никак не выразив своего отношения к этому рассказу, стал расспрашивать Кузница о работе и товарищах, интересуясь, кто какие языки знает, как давно работает синхронистом, а потом немного рассказал о себе. Сказал, что мать у него англичанка, а отец турок, и предложил впредь звать его просто Абдул. «Когда же это «from now on»,[12] — подумал Кузниц, — он что, рассчитывает на длительное сотрудничество? Нет, так не пойдет!» — и сообщил ему об этом.

— You never know,[13] — сказал Абдул Эджби и стал прощаться. Кузниц допил кофе и, разочарованный прохладным отношением «борца с терроризмом» к его рассказу, вернулся в Центр и успел еще бесплатно пообедать вместе с «семинаристами».

«Хрен их поймают!» — вспомнил он опять слова Ариеля и опять мысленно с ним согласился.

Через два дня семинар закончился и они собрались домой. От Эджби не было никаких известий, а метрдотель куда-то исчез из отеля. В день отъезда Кузниц мысленно уже был дома и совсем забыл обо всей этой истории, как вдруг в кафе в аэропорту, где он пил кофе и сторожил вещи Ариеля и Хосе, отправившихся за покупками в «duty free»,[14] к нему неожиданно подсел незнакомый турок и на безукоризненном английском сказал:

— Г-н Эджби передает вам благодарность от имени Службы. Террористов арестовали. Он просил передать, что скоро с вами свяжется.

Пока Кузниц думал, что сказать, турок попрощался и исчез.

«Секретный сотрудник, «сексот», — противное какое слово, — размышлял он, когда самолет заходил на посадку. — Уж «шпион» и то лучше. Но, слава богу, ко мне это вроде не относится. Ну сообщил о своих подозрениях — выполнил, так сказать, свой долг цивилизованного человека, но я же не собираюсь на них работать». Но неприятный осадок все же остался.

Потом самолет сел, была обычная и обычно неприятная процедура на таможне, которая вытеснила все мысли, а потом был дом и друзья, и следующие поездки в Стамбул, и не в Стамбул, и Кузниц обо всем забыл и никогда не вспоминал бы больше, если бы не началась война и не возник снова в его жизни борец с международным терроризмом Эйб Эджби.

3. Карасс

— «Все критяне лжецы», — сказал критянин, — Константинов выпил рюмку и, картинно занеся вилку над тарелкой, несколько секунд размышлял, чем бы закусить, хотя выбор был невелик — между соленым огурцом и соленым же грибочком, наконец огурец победил и исчез во рту Константинова. Фраза была вызвана к жизни репликой Кузница:

— Накрылся Стамбул, теперь на Крит будем ездить.

Такой он был, Константинов. Вольф Шварц спросил: «Крит — это Кипр?». Ефим воскликнул: «О, Крит!». Вадим Дорошенко сказал: «Надо же… А горячее будет?». Дамы не сказали ничего, а Константинов: «Все критяне лжецы», — сказал критянин». И теперь ждал реакции. Реакция последовала незамедлительно.

— Это силлогизм, Вова? — спросила Константинова.

— Ложный, — после приличествующей паузы, ответил Константинов.

Этого уже не мог выдержать Шварц:

— Ну, док, ты даешь! Какой же это силлогизм. Это же очевидный оксюморон!

— Что за зверь? — спросил Ефим. Ему ответил Дорошенко:

— Оксюморон — не знаю, а силлогизм — это про медведку. Мол, медведка — насекомое и имеет хитиновый покров, — и опять спросил о горячем.

— Будет, будет, — ответил ему Шварц и спросил Константинова:

— Скажешь, не оксюморон?

— Скажу, — ответил Константинов, — ты в словаре посмотри.

Все с интересом следили, как Шварц, поставив одну на другую две табуретки, лез за словарем на верхнюю полку доходящего до потолка книжного стеллажа.

Кузниц поймал сочувственный взгляд Инги и подмигнул ей.

«Карасе, — почти с нежностью думал он, — сколько уже лет». Все остальное, что его окружало в жизни: и армейские сослуживцы, и друзья-переводчики, с которыми он уже лет десять ездит синхронить в разные страны, и преподаватели на кафедре в университете — все это гранфаллоны, а здесь карасе, и никакому объяснению это не поддается.

Эти определения их компания взяла у любимого ими всеми Курта Воннегута — у него карассом называлось необъяснимое духовное объединение людей, в отличие от гранфаллонов — объединений внешних и искусственных: профессиональных, национальных и прочих.

Действительно, их многолетнее объединение можно было назвать только карассом — у всех были разные профессии и увлечения, и, казалось, ничто не объединяло их, кроме, может быть, чувства «защищенной спины», по крайней мере, это чувство было у Кузница и за него он был благодарен карассу.

Обычно они собирались у Константиновых, в их просторной квартире, но в этот раз карасе собрался у Шварцев на какую-то особую окрошку, которую собственноручно приготовил Вольф из известных только ему экзотических компонентов. Все устроились в студии и ели эту экзотическую Вольфову окрошку, сначала с опаской, а потом без, потому что, кроме окрошки, были еще разнообразные настойки.

Студия Шварца комфортом не отличалась. Посредине стоял большой мольберт с вечно незаконченным портретом Иры, красавицы-жены Вольфа, по крайней мере, Кузниц помнил, что он стоял на этом мольберте уже лет пять, а то и больше. Перед портретом на хилом чурбачке неизвестного назначения сидел оригинал — хозяйка квартиры Ира Калинкина, фамилию мужа она не принимала, не без основания опасаясь, что ее коснется скандальная слава авангардиста Шварца, — в окружении остальных дам, которые, как птички на проволоке, устроились на длинной садовой скамейке без спинки и, как птички же, чирикали. В руках у дам были разнокалиберные тарелки и плошки с экзотической окрошкой.

Мужская часть карасса устроилась поближе к длинному столу-верстаку, на котором компьютер мирно уживался со старинной ручной прялкой и макетом памятника жертвам Чернобыльской аварии — сложной конструкции из металлических пластин, увешанных колокольчиками; колокольцы звенели при малейшем прикосновении, и беседа шла, как в буддийской молельне, под аккомпанемент тихого перезвона.

Константинов устроился у самого стола и даже нашел на нем место для тарелки, остальные тоже сидели возле стола — кто на чем. Ефим принес из кухни два стула и на одном устроил для себя стол — там стояли его тарелка и рюмка. Теперь он тратил немалые усилия, чтобы предупредить поползновения хозяина дома, Вольфа Шварца, который расхаживал между гостями с тарелкой и рюмкой в руках, с размаху усесться на его «стол» — две попытки он уже пресек и был начеку. Кроме хозяина дома, на его импровизированный стол зарился хозяйский кот Минус — любимец хозяйки и потому особа священная и неприкосновенная, — поэтому Ефим чувствовал себя во враждебном окружении, как государство Израиль, и все время нервно озирался.

Дорошенко тоже сидел возле стола, но места для его тарелки на столе уже не нашлось и он время от времени пристраивал ее на книги над головой Кузница; сам Кузниц устроился прямо на полу под стеллажом и как «человек глубоко военный» — так говорила одна его знакомая — чувствовал себя, если не комфортно, то уверенно — надо было только следить за котом и был один опасный момент, когда Вольф лазил за словарем, но обошлось.

Словарь не помог, хотя листали его долго, и спор увял сам собой, и теперь ругали правительство. Ругали дружно и однообразно, и опять отличился Константинов. Он рассказал притчу.

— Как-то, — сказал он, — бог дал лягушкам в цари чурбан, и стали лягушки чурбан высмеивать: «Ну что это за царь?! И глуп, и говорить не умеет, и собой некрасив». Бог послушал их и поставил над ними царем вместо чурбана цаплю.

— Ну Вова, — сказала, выслушав притчу, Константинова, — ну Вова, зачем же впадать в крайности?!

— Ты, старик, экстремист, — заявил Шварц.

— И за это надо выпить, — добавил Дорошенко.

Выпили и, наверное, оттолкнувшись от реплики Шварца, заговорили об экстремистах, ну и, конечно, о последнем случае с перерождением танков в старинные броневики. Об этом уже говорил весь город.

Вообще-то, эти перерождения уже никого особенно не удивляли — много их стало, как началась война. Но происходили они в основном там, где воевали, и Украины до сих пор не касались. А тут перерождение случилось в городе, да еще такое скандальное — переродившиеся танки хотели продать Союзу правоверных.

В газетах появлялись все новые подробности, правда, большая часть их потом оказывалась вымыслом местных борзописцев. Писали, например, что броневики образца Первой мировой, в которые переродились Т-76, были заправлены горючим и с полным боекомплектом и, мало того, были это не просто какие-то броневики, так сказать, что под руку попало, а был это Броневой дивизион гетмана Скоропадского, о котором писал Булгаков и который так неудачно выступил против конницы Петлюры в восемнадцатом году двадцатого века. Писали также, что в броневиках были экипажи, но этому уже никто не верил.

Обо всех этих подробностях перерождения, настоящих и выдуманных газетами, и шумел карасе.

— Не настоящие это броневички, — сказал Ефим, который всегда и все узнавал первым, — а, похоже, муляжи какие-то. Открыть их нельзя — пробовали даже автогеном дверцы вырезать и не получилось — не берет автоген, сплав там какой-то сверхтвердый. А внутри ничего нет, по крайней мере, когда заглядываешь, внутри ничего нет, ни сидений, ничего — туман какой-то.

— А ты откуда такие подробности знаешь? — спросил Дорошенко.

— Танки на станции Бровары стояли к отправке готовые, а я туда ездил прибор один для института получать — вот и узнал все на месте.

— К ним что, всех пускают? — удивилась Инга Кузниц.

— Меня пустили, — внушительно сказал Ефим.

Константинова сказала патетическим тоном:

— Вы только подумайте, как, оказывается, бог следит за всеми нами!

— Усмири гордыню, женщина, — произнес Шварц тонким елейным голосом, копируя патриарха, и добавил нормальным тоном, — успокойся, можешь и дальше грешить — очень ты ему нужна.

— А вот у вас, Генрих, — спросила вдруг Кузница Ира Калинкина, одарив его взглядом своих серых огромных или, по выражению Константинова, «патологически непропорциональных» глаз, — а у вас, на театре военных действий, эти перерождения должны ведь часто происходить.

— В нашем театре, — усмехнулся Кузниц, — пьесы все больше скучные: сидим в штабе, бумажки пишем, в окно смотрим на море — там, правда, иногда что-то взрывается или стреляют, но это по большей части арабы рыбу бьют, — он достал сигареты и вопросительно посмотрел на Константинова.

— Пошли, — сказал Константинов и встал.

Кузниц поднялся с пола, пристроил на книжной полке свою тарелку и рюмку и неожиданно для себя продолжил:

— Был, правда, один случай, довольно забавный. Двое «правоверных» как-то пробрались мимо часовых — днем, с «мухой» (это гранатомет пехотный) — и хотели пальнуть по штабу и, говорят, переродились вместе с гранатометом.

— Во что? — поинтересовался Вольф Шварц.

Кузниц усмехнулся:

— «Муха» превратилась, говорят, в катапульту древнюю, вроде той, что Архимед изобрел, а воины аллаха исчезли, а вместо них патруль подобрал двух дикарей — в одних набедренных повязках, ни одного языка не знают, всего боятся. Их в Англию отправили — изучать будут.

— Избирательно боженька помогает, — сказал Дорошенко, — похоже, он на стороне коалиции. Ведь не ядерные же гранаты были у этих правоверных.

— Говорят, гранаты заразой какой-то начинены были, чумой что ли, — сказал Кузниц, — а насчет избирательности ты не прав — в коалиции много чего переродилось.

— Ты идешь? — крикнул Константинов от входных дверей.

— Иду, иду, — ответил Кузниц и пошел к дверям. У дверей пришлось выдержать борьбу с котом, который рвался на лестничную площадку, но выпускать его было строжайшим образом запрещено хозяйкой.

На лестничной площадке Константинов курил, прислонившись к перилам. Кузниц стал рядом с ним, прикурил свою сигарету и спросил:

— Что это за притчу ты рассказал народу? Сам придумал?

— Куда мне, — Константинов стряхнул пепел в закрепленную на перилах консервную банку, — это басня Эзопа.

— Надо же…, — сказал Кузниц, — я забыл как-то за этими вояжами, что ты у нас эрудит, как этот…

— Как кто? — поинтересовался Константинов.

— Ну, этот, как его? Забыл, в общем, — признался Кузниц. — Впрочем, я человек военный, бесхитростный и малограмотный — мне простительно. Все время в разъездах, опять же — свое имя можно забыть.

— Путешествуешь ты и правда много, — сказал Константинов, — как Пржевальский.

— Нет, — возразил Кузниц, — на Пржевальского я не тяну.

— Ну, тогда как лошадь Пржевальского, — сказал Константинов.

— Как лошадь, пожалуй, да, — согласился Кузниц, и они замолчали.

— А почему ты теперь не через Стамбул летать будешь? — помолчав, спросил Константинов.

— Опасно стало в Стамбуле, — ответил Кузниц, — местные мусульмане шалят: то гостиницу взорвут с иностранцами, то зарежут какого-нибудь неверного на базаре. Вот командование и решило, что на Крите будет спокойнее — греки ж союзники все-таки.

— А турки разве нет? — удивился Константинов. — Турция же член НАТО, насколько я знаю.

— Турция сохраняет нейтралитет, как Украина. Аэродромы только свои предоставила американцам.

Они опять замолчали. Константинов докурил сигарету, бросил окурок в банку и направился было назад в квартиру Шварца, но вдруг повернулся к Кузницу, который тоже потушил сигарету и собирался идти за ним, и спросил:

— А как там вообще в «стране пребывания», страшно?

— Страшно, — Кузниц помолчал, — особенно ночью. Ты только Ингу не пугай. — Он опять немного помолчал и добавил: — Местное население ведь, в сущности, арабы, хотя и христиане, и многие сочувствуют «правоверным», проводят их диверсантов. Недавно одного штабного зарезали, майора одного — к бабе ночью пошел, и зарезали — нашли утром. Лежишь ночью в гостинице и прислушиваешься — шаги какие-то в коридоре тихие, трещит что-то, — он засмеялся, — а как-то Ариель среди ночи ко мне в номер прибежал. В трусах, весь трясется, пистолетом размахивает, шепчет, что у него в номере кто-то есть. Ну, уговорил он меня, вооружились, пошли, а это летучая мышь оказалась.

— У вас и оружие есть? — спросил Константинов.

— Есть. Пистолеты выдали, — ответил Кузниц, — я свой в тумбочке держу от греха подальше, а Ариель под подушку кладет — застрелится когда-нибудь.

Они вернулись как раз к горячему и новым слухам. На горячее были купаты, приготовленные хозяином тоже по особому рецепту. А новые слухи принес, как всегда, Ефим. Слухи были такие, что и про горячее забыли, правда, ненадолго, и сводились эти слухи к тому, что будто бы на месте перерождения оружия появляются какие-то странные люди и странное у них все: и внешность, и одежда, и поведение.

— Как они сюда попали, эти люди не помнят, — рассказывал Ефим, — и сначала, когда перерождения происходили во всяких диких и отдаленных местах, на людей, появляющихся на месте перерождения, внимания не обращали, и только недавно они произвели настоящую сенсацию в Англии. Случилось это не где-нибудь, а в Оксфорде. Там один сумасшедший то ли физик, то ли химик, страшно возмущенный современными нравами и особенно однополыми браками, раздобыл или сделал маленькую атомную бомбу.

— Постой! Как это раздобыл или сделал? — возмутился Дорошенко. — Ты знаешь, сколько надо всего, чтобы сделать такую бомбу?! Заводы должны были на него работать или большие лаборатории, это я тебе как физик говорю.

— Ну, раздобыл, наверно, не знаю, — сказал Ефим, — не это важно.

— Как это не важно?! — не успокаивался Дорошенко.

— Успокойся, Вадик, дай рассказать человеку, сделал, раздобыл — какая разница, — урезонила Дорошенко его жена Лена — художница и человек романтический. — Ты все горячим интересовался — вот ешь и дай людям послушать.

Дорошенко махнул рукой и занялся купатами, а Ефим продолжал:

— Ну вот, стал он угрожать этой бомбой и требовать смертной казни для гомосексуалистов. Полиция окружила его дом в Оксфорде, начала эвакуацию города, но вмешалось провидение — и бомба переродилась. Этого физика-химика арестовали, но в его доме неожиданно оказались еще двое. Сначала их тоже повязали как соучастников, но потом выяснилось, что зря, и тут начинается самое интересное. — Ефим замолчал и занялся купатами, опередив кота, который тоже на них нацелился.

Все терпеливо ждали продолжения, но оно последовало, только когда Ира забрала своего любимца и посадила к себе на колени.

— Так вот, — сказал, наконец, Ефим, — один из них оказался профессором Оксфордского университета, а второй — его студентом. Но не это интересно, а интересно то, что они рассказали. Они утверждали, что сейчас 1912 год — студент говорил, что он поступил в 1910-м, а профессор все просил позвать ректора, господина, скажем, X, и выяснилось, что этот самый X действительно был ректором Оксфордского университета с 1909-го по 1913 год и что он умер в 1914-м. Одежда на этих людях тоже была из того времени: и материал, и покрой. Многое в современной жизни их удивляло и пугало. Потом похожие случаи произошли в Америке — там на месте перерождения появился сначала какой-то дремучий ковбой из первых поселенцев, а потом — несколько индейцев из племени сиу в боевой раскраске. Сначала военные пытались замять это дело, а сейчас об этом уже все знают и называют этих людей «lost» — потерянные.

Ефим замолчал и налил себе Вольфовой настойки. Какое-то время все молчали, переваривая кто информацию, кто купаты. Наконец Лена Дорошенко рассеянно поинтересовалась, намотав на палец локон со своей буйной шевелюры — предмета тайной зависти менее волосатых подруг:

— А что с ними стало, с этими потерянными?

— Изучают, — ответил Ефим, — изучают как паранормальное явление. Потому и засекретили вначале.

— Ужас какой, — сказала Лена, — только представить себе: попасть в будущее, одной, вокруг все незнакомое, чужое, с ума можно сойти.

— Может быть, кто-то из них и сошел с ума — мы же не знаем, — поддержала ее Инга. — А интересно, у нас тоже такое случалось? Или у вас там, на островах? — спросила она у мужа.

— У нас в «стране пребывания» похожая история была — я же рассказывал, — ответил Кузниц. — Эти двое дикарей с «мухой» — при желании вполне можно сказать, что они из этих, как Ефим говорит, потерянных. И вообще, я эти сказки уже слышал — в штабе много об этом говорили, когда в Англии этот случай с бомбой произошел — у нас ведь в штабе почти все британцы, только несколько еще поляков да мы. А здесь вроде пока потерянных нет, разве что из броневичков кто-нибудь вылезет. Вообще-то, я не очень верю этим слухам — похоже на газетную утку. Кстати, эти дикари, которых возле «мухи» схватили, так это, скорее всего, сами террористы и были — арабы в длинных таких рубашках ходят — галабиях, — скинул рубашку, и вот тебе дикарь.

— Из броневичков никто не вылезет — они наглухо задраены, я сам видел, — сказал Ефим.

— Не надо все так сразу отрицать, — вмешалась Константинова, — ведь в перерождения мы тоже сначала не верили. Никто не в состоянии постичь Его замыслы!

— Аминь, — резюмировал Константинов, — надо на посошок и домой — поздно уже.

— Vous avez raison,[15] — поддержал его Дорошенко почему-то по-французски.

— Успеете, — сказал Вольф Шварц, — сколько тут ехать?! А я вот что думаю насчет этих потерянных. Как вам известно, я атеист и во все эти божьи провидения не верю. По-моему, при всех этих перерождениях действует какое-то сильное поле, вот оно и может, так сказать, выдергивать из прошлого людей, которые находились в этом временном слое, что ли. Вообще-то, я не специалист, но…

— Заметно, — сказал Константинов.

— Ну и что! — парировал Вольф. — Мне это подсказывает интуиция творческого человека. Мало что ли известно случаев, когда художник провидел будущее?! Вот Дали, например…Что он там предсказал?

— Полет Гагарина, — сказал Дорошенко и чокнулся с Константиновым.

— Не смешно, — сказал Вольф и тоже поднял свою рюмку, — предлагаю выпить за творческую интуицию.

Тост получил всеобщее одобрение, и тема, казалось, была забыта, но вдруг неожиданно для всех в роли теоретика выступил Ефим.

— Я тоже думаю, что бог тут ни при чем, — сказал он. — Я думаю, что просто наша планета не желает больше терпеть те гадости, которые мы творим с ней и на ней. Ядерные технологии и особенно ядерное оружие угрожают планетарному равновесию, и на Земле начинают происходить компенсационные процессы — так называемые перерождения ядерных материалов. Что же касается этих «потерянных», то это вполне могут быть мутанты.

— Теория не нова, — заметил Константинов, — ее уже пытались протолкнуть наши академики, но беда в том, что она недоказуема. Почему, если это так, как ты говоришь, планета не реагирует на испытания ядерного оружия — их ведь многие страны продолжают проводить?

Ефим хотел ответить, но тут кот, почувствовав, что присутствующие потеряли бдительность, исхитрился и стащил мясную колбаску с его тарелки.

— Ловите его, ловите! — истошно закричала Ира Калинкина, вскочив с чурбачка. — Ему нельзя это есть — у него аллергия.

Общими усилиями кота загнали под диван — он там утробно выл и не хотел расставаться с добычей. Супруги Шварц-Калинкины улеглись на пол и пытались его выманить фальшивыми посулами мяса в будущем, но у кота уже было мясо в настоящем и на посулы он не поддавался.

Очередное собрание карасса закончилось. Переступая через хозяев, гости потянулись в прихожую одеваться.

Шварц жил в новом районе, а остальные — в старом городе, куда ехать надо было сначала маршруткой, а потом метро. Ехали все вместе, но по дороге почти не разговаривали, только Инга обсудила с Леной Дорошенко перспективы катанья на горных лыжах в Карпатах этой зимой. Так доехали до «Театральной», где Константиновы выходили, а остальным надо было делать пересадку. Время было позднее, людей в поезде было мало, но в вестибюле станции они неожиданно увидели довольно большую толпу.

— Интересно, что там произошло, — сказал Ефим и пошел к толпе, остальные потянулись за ним. Кузниц толпы боялся и хотел остаться, но Инга потянула его за собой.

Все столпились вокруг человека, сидевшего на скамейке у стены, и возбужденно переговаривались. Человек этот действительно выглядел странно. На нем был кожаный комбинезон и кожаный шлем с длинными ушами, и на лбу у него сидели большие очки-консервы. Кузниц подумал, что больше всего он напоминает фотографию Валерия Чкалова у самолета после перелета в Америку. В детстве у Кузница была книжка с такой фотографией, и он ее хорошо помнил. Человек что-то доказывал стоящему возле него дежурному полицейскому.

Любопытный Ефим поговорил с людьми и выяснил, что этого человека привели с собой в метро какие-то подростки, что он тут всего боится и просит вывести его наверх. Больше Кузниц ничего не успел узнать, потому что подошел их с Ингой поезд. Поезд был последним, и пришлось уехать. Через окно вагона Кузниц успел еще раз мельком увидеть этого странного человека и еще раз подивиться его сходству с Чкаловым со знаменитой фотографии. По дороге домой они с Ингой вяло обменялись впечатлениями, решили, что это какой-то шутник так вырядился. Утром об эпизоде никто не вспомнил, и только потом, спустя много месяцев, выяснилось, что была это их первая встреча с «потерянным».

4. Пребывание «в стране пребывания»

«Во время пребывания в „стране пребывания“»… — Кузниц писал отчет для штаба, и давался он Кузницу тяжело, поэтому он делал частые перерывы: пил чай и ходил курить на кухню, хотя ни чаю, ни курить не хотелось, и надо было бы поторопиться, потому что он и так дотянул до последнего дня и из штаба уже звонили и ругались.

Больше всего на свете он не любил писать официальные бумаги и всегда писал их не так, как положено, и всегда приходилось переписывать. Он и тянул до последнего дня отчасти потому, что в этот день уезжал и рассчитывал отдать отчет представителю штаба, который обычно их провожал, и тогда уже никто не сможет его заставить этот отчет переделывать.

Наконец он поставил точку, расписался и, не перечитывая, запихнул отчет в конверт. Сделал он это как раз вовремя: со двора послышался автомобильный сигнал — приехал Валера. Молча присели на дорожку, говорить было не о чем — все уже было переговорено. Инга давно пыталась отговорить Кузница от этих поездок, но накануне вечером предприняла особо массированное наступление, даже со слезами, что совсем не было на нее похоже. Поэтому сейчас он наскоро ее поцеловал, схватил свой видавший виды чемодан и, сказав: «Позвоню, как долетим», — скатился вниз по лестнице, хлопнулся на сиденье Валериного «форда», и скоро дом скрылся из глаз.

«Зачем я в это ввязался?» — тоскливо думал Кузниц по дороге, пока заезжали за Хосе, а потом за Ариелем. Но когда в машину сел Ариель, думать о чем-либо стало невозможно — Ариель излагал свою жизненную позицию и постоянно требовал одобрения аудитории.

— Однова живем! — говорил он. — Заработаем немного денег, а пуля, она дура, скажете, нет?!

Получив искомое одобрение в виде по-военному бравого Валериного «А то!» и неопределенных междометий со стороны Кузница и мрачного Хосе, Ариель сменил тему и стал произносить инвективы в адрес своего легкомысленного приятеля Феликса, который мало того, что пьет и ничего в семью не приносит, но еще и недавно вознамерился эмигрировать в поисках сладкой жизни, что, по мнению Ариеля, было позором и предательством по отношению к вскормившей его, то есть Феликса, Неньке Украине.

— Чем же он ей так обязан? — поинтересовался Хосе тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— Всем, — сказал Ариель, и дальнейшее уже не трудно было предсказать. Традиционный спор о патриотизме грозил перерасти в серьезную ссору, но дорога в аэропорт, к счастью, была недолгой и «soldiers of fortune»[16] подошли к стойке пограничного контроля хотя и надутые, но все же! окончательно не разругавшись.

У стойки их, как обычно, ждал представитель штаба майор Выхрестенко, который, тоже как обычно, произнес прочувствованную речь на ломаном украинском по поводу их высокой представительской миссии в общем деле борьбы цивилизованного мира против варваров и о поддержке, которую готова в случае чего оказать своим гражданам Украина и, в частности, ее доблестные вооруженные силы, и тоже традиционно добавил на русском:

— В случае чего, хлопцы, мы ничего не знаем — вы сами по себе. Понятно?

Бравые наемники кисло подтвердили, что понятно, а Хосе сказал, что высокую миссию они это… он долго искал подходящий глагол и наконец заверил Выхрестенко, что высокую миссию они не подкачают. На этом процедура напутствия завершилась, Кузниц сунул Выхрестенко конверт с отчетом, и скоро они уже сидели в самолете.

Чартер на Крит был полупустым, как, впрочем, и все рейсы за границу после начала войны. Заказали этот чартерный рейс какие-то бизнесмены, и они же в основном сидели в салоне — греки и украинцы, одинаково громогласные и бесцеремонные, но свободных мест было много и Кузниц сел отдельно от Ариеля и Хосе, которые, похоже, продолжили старый спор об Украине, ее роли и миссии в мире.

«Крит…» — думал Кузниц. Остров безумного Минотавра и «танцев с быком», туристский рай, в котором он когда-то побывал, даже не предполагая, что снова попадет сюда, но война смешала все карты и изменила все планы.

«Обязательно надо в этот раз исхитриться съездить в Сфакию», — решил он и стал прикидывать, как это лучше сделать.

На Крите Кузница интересовала не столько его древняя культура, Кносский дворец и византийские монастыри — он добросовестно всюду побывал под мудрым водительством Инги и остался равнодушным, — сколько критская одиссея немолодого лейтенанта Королевского корпуса алебардистов Гая Краучбека, которая в Сфакии началась и там же закончилась в старой рыбацкой лодке под командой сумасшедшего саперного капитана.

Ивлин Во был одним из любимых писателей Кузница, а «Офицеры и джентльмены» — любимой книгой. Сколько раз он мысленно брел вместе с лейтенантом Краучбеком по военным дорогам Крита, отступая под пулями наглых немецких штурмовиков в компании людей в такой же форме, как у него, но чужих и чуждых ему.

«Обязательно надо съездить в Сфакию», — сказал он себе еще раз.

Принесли довольно хороший по военным временам обед — видно, бизнесмены, заказавшие чартер, постарались, — и он занялся едой — дома обстановка была такая, что он, считай, и не завтракал. Вскоре после обеда к нему подсел Хосе.

— Что, опять поссорился с Ариелем? — спросил Кузниц.

— Да нет, — Хосе отхлебнул кофе из чашки, которую принес собой, — с ним нельзя поссориться, просто не успеваешь — он напивается раньше.

— Что, уже?

— Ну да, спит, — Хосе помолчал и спросил: — А ты не боишься, что по нашему самолету «правоверные» шарахнут?

— Я фаталист, — ответил Кузниц, — и потом ты же знаешь, что современных ракет у «правоверных» уже нет, а старая зенитка «Боинг» на такой высоте не достанет, — он чувствовал, что Хосе подсел к нему не зря, что не зениток он боится, а хочет о чем-то поговорить. Так и оказалось.

— Слышишь, — сказал Хосе, — а какие у тебя дела с этим Аджубеем?

— С каким Аджубеем? — спросил Кузниц, хотя и понял, что Хосе имеет в виду Эджби.

— Ну, с этим, из IAO?

— С Абдулом? — переспросил Кузниц. — Так ты же знаешь, что мы вроде как подружились с ним после того теракта в Стамбуле. Помнишь? Это ведь он нам эту халтуру устроил — переводчиками в добровольческом отряде, а не то пришлось бы лапу сосать — сам знаешь, конференций сейчас нет — война.

— Это я знаю, — согласился Хосе, — только почему он с тобой в «стране пребывания» встречается? Ты что, на него работаешь? Или это тайна? Если тайна, то я не лезу. Просто капитан Гонта меня спросил: что это, говорит, Генрих с этим пижоном из Logistics[17] яшкается?

— Так и сказал: «яшкается»?

— Ну да, — Хосе отдал пустую чашку стюардессе, которая как раз провозила мимо свою тележку, — ты же знаешь Гонту — университетов он не кончал. Так в чем дело? Можешь сказать?

Кузниц знал капитана Гонту, знал, что он, хотя университетов и не кончал, был из военной разведки, и это было плохо. Говорил он Абдулу, что не надо в расположении встречаться, лучше в городе. Абдул только смеялся:

— We are friends, aren't we?[18]

— Тайны тут никакой нет — мы с Абдулом приятели. Он говорит, что я «a very unusual man».[19]

— Indeed,[20] — усмехнулся Хосе и пошел на свое место.

«Плохо, — подумал Кузниц после его ухода. Он рассеянно посмотрел на напоминающие грязный снег облака, закрывавшие землю, — плохо, что Гонта что-то почуял, а может быть, и знает что-то. Украина, правда, сочувствует борьбе коалиции, но официально ведь считается нейтральной, да и не все сочувствуют — много есть таких, что в душе на стороне арабов, особенно в армии, — традиционная дружба еще со времен Союза. И у генералов этих, которые танки хотели толкнуть арабам, наверняка есть кто-то свой в разведке. А все Абдул виноват — нельзя было нам встречаться на Островах открыто, я ему говорил».

Роль Кузница в этой истории с танками была невелика. Никакого задания он не получал — случайно все вышло. Удивило его тогда просто, что им вдруг дали для перевода на английский техническую документацию на семьдесят шестые. Он поинтересовался у Ярошенко, не собираются ли прислать эти танки на Острова, но тот сказал, что не знает, что это задание из дома, из Управления тыла, и посоветовал не совать нос не в свои дела.

Тут как раз у него была встреча с Эджби назначена. Совсем по другим делам — мальтийцем одним он тогда занимался из штабной обслуги, бегал за ним по базарам в Нижнем городе. Ну и рассказал он Эджби про документацию на танки, рассказал просто так, «для разговора». Кузниц с ним виделся часто, не скрываясь, и не всегда по шпионским делам. Абдул считал, что так меньше подозрений, и даже с начальством высоким договорился, сказал, что лейтенант Кузниц участвует в антитеррористической операции. Абдул был приятным во всех отношениях парнем, начитанным, знал даже кое-какую русскую литературу, и интереснее было с ним, чем с полуграмотными комбатантами из Добровольческого отряда. А что касается Хосе с Ариелем, то за десять лет совместных поездок они так друг другу надоели, что к общению не стремились.

«А может быть, это и не с танками связано, — думал Кузниц, — просто просочилось что-то в украинскую разведку от того высокого начальства, с которым Эджби говорил. Вот Гонта и заинтересовался. В любом случае надо Абдулу сказать, — решил он, — да и Хосе наконец рассказать обо всем стоит, чтобы не думал обо мне черт знает что. Волнуется он — знает, что с военной разведкой шутки плохи, даже подсел специально, чтобы поговорить без Ариеля — знает, что Ариелю говорить ничего нельзя, он болтун известный».

Самолет пробил слой облаков и начал снижение. Внизу показались покрытые снегом вершины высоких гор, а скоро и весь остров возник в иллюминаторе, окруженный черно-синим с белыми штрихами волн полотном моря — видно, на море был сильный шторм.

«Осень все-таки, — думал Кузниц, глядя на суровое, совсем не южное море, — хотя и юг, а осень и здесь чувствуется. Хорошо, что осень — не жарко будет. А с этим Гонтой — решим что-нибудь вместе с Абдулом, в конце концов, враг у нас вроде общий».

Стала видна береговая линия, изрезанная бухтами и заливами — среди них выделялся глубоко врезающийся в сушу залив Суда, где когда-то немцы заперли и потопили английский флот. Самолет изменил курс, и в иллюминаторе теперь было видно только бескрайнее неприветливое море.

Еще в самолете, когда он сел и выруливал на стоянку, чувствовалось, что за бортом сильный ветер, а когда они вышли наружу, ветер чуть не сбросил их с трапа. К автобусу пассажиры шли согнувшись, хватаясь обеими руками за шляпы и фуражки. С Ариеля ветер сорвал его знаменитую кепку, и ему едва ли удалось бы ее спасти, если бы ее не перехватил греческий пограничник.

«Какой большой ветер, — вспомнил Кузниц чьи-то стихи, — если приставить гвоздь к стенке, то он войдет в стенку», — но чьи это стихи и как там дальше, вспомнить не мог.

После пограничного контроля их встретил вежливый натовский офицер, и вскоре они уже ехали в джипе сначала по узким улицам Гераклиона, а потом по горной дороге в Ретимнон, где им предстояло жить до отправки на Острова.

Натовец сказал, что отправят их, насколько ему известно, через несколько дней, а когда точно, он не знает; что заказан им хороший отель с трехразовым питанием и что он уполномочен выдать им суточные на три дня, а там видно будет. Кузниц тут же стал думать, как попасть в Сфакию. Он спросил у натовского офицера, но тот сказал только, что это на южном побережье острова и туда должны ходить автобусы, а какие и откуда, он не знает. «Спрошу в отеле», — решил Кузниц. Ариель вяло поинтересовался, что он забыл в этой Сфакии, и Кузниц сказал, что это историческое место.

— Совсем вы с Ингой тронулись на этих достопримечательностях, — заметил Ариель, и тема на этом была исчерпана, а Кузниц, пока они ехали к Ретимнону, все более укреплялся в своем сентиментальном желании посетить место незаметного подвига лейтенанта Краучбека.

«Полна неожиданностей жизнь армейского человека, особенно во время войны, — думал теперь Кузниц, сидя на твердой железной скамье английского транспортного самолета, державшего курс на Мальтийские острова, — нельзя строить планы — вот планировал в Сфакию поехать, а вместо этого лечу на Мальту, неожиданно и поспешно».

Их остановка на Кипре оказалась короткой — не успели ни суточные получить, ни насладиться комфортом отеля, который хвалил натовец. Кузниц оставил свой чемодан в номере и пошел к Ариелю покурить, но тут позвонили из штаба и приказали собираться. И вот он уже сидит на скамье военного самолета, и самолет летит в «страну пребывания». За месяц он отвык от формы и теперь ерзал на скамейке — и там жало, и тут натирало. Рядом сидел и тоже ерзал и чертыхался Ариель. Хосе сидел ближе к кабине пилотов и о чем-то разговаривал с английским сержантом, хотя как можно было разговаривать под рев турбин, оставалось загадкой.

Из разговоров в штабе стало ясно, что на островах ситуация изменилась и, похоже, к худшему. «Правоверные» высадились ни остров Гоцо и смогли там закрепиться, и сейчас на острова перебрасывали подкрепление.

Еще говорили, что арабы уже оправились от первого шока, вызванного превращением современной боевой техники в старую рухлядь, и довольно успешно эту рухлядь осваивают. На острова уже было несколько серьезных налетов, бомбили в основном Валетту, но бомбы были сброшены и на город Моста с его огромным собором, который был хорошей мишенью и бомбили его много раз и в прошлую мировую войну. Там даже чудо тогда произошло: огромная бомба пробила крышу, упала чуть ли не на алтарь, но не взорвалась.

Раньше Кузниц к таким вещам относился скептически, но после явного вмешательства провидения, уничтожившего самые смертоносные игрушки, стал думать, что, наверное, и правда, что-то там есть, сила какая-то, которая иногда не позволяет людям творить особенно страшные вещи.

Из-за неприятельской авиации, хотя и старой, но все же представляющей некоторую опасность, их самолет шел на большой высоте и при посадке должен был резко спикировать, а не снижаться постепенно. Об этом их предупредил сержант, с которым разговаривал Хосе. Сейчас этот сержант обходил сидящих в самолете солдат и проверял привязные ремни. Подойдя к Кузницу с Ариелем, он сказал, обращаясь к Кузницу:

— Buckle up, sir.[21]

Кузница удивило это американское выражение в устах английского сержанта, он хотел было поделиться с Ариелем, но тут началось снижение и все его усилия сосредоточились на том, чтобы удержать свой желудок, который рвался выскочить наружу, на подобающем ему месте.

Самолет завывал и трясся, пару раз тряхнуло особенно сильно, Кузниц покосился на согнувшегося пополам на сиденье Ариеля, решил, что больше не выдержит и умрет, но в этот момент раздался удар, потом еще один, послабее, и Кузниц понял, что они сели.

Почти сразу наступила оглушительная после всего этого рева и свиста тишина — пилот выключил двигатели. Кузницу показалось, что он оглох, но потом он услышал, как рядом бормочет ругательства Ариель, а сержант кричит, чтобы отстегивали ремни и готовились к высадке.

«Почему пилот не включает реверс? — подумал Кузниц. — Ведь врежемся куда-нибудь по инерции». Только он это подумал, как самолет резко развернуло, он проехал еще несколько метров и остановился, накренившись на бок. Со скрежетом опустился пандус, и солдаты, подгоняемые сержантом, стали выходить из самолета. Кузниц отстегнул ремни, встал на трясущихся ногах, подтянул сползшие до пупа брюки и взял лежащий на полу рюкзак. Ариель уже подходил к пандусу, волоча за собой рюкзак, и Кузниц побрел за ним, надев лямки рюкзака на одно плечо.

У пандуса его догнал Хосе:

— С боевым крещением, сэр! — Он выглядел если не браво, то достаточно пристойно, особенно по контрасту с Ариелем.

«Да и у меня, наверное, вид соответствующий, — подумал Кузниц, спускаясь по пандусу на землю. — А Хосе молодец — вот что значит кадровый военный».

— С чем это ты меня поздравлял? — спросил он его.

— Как с чем? — удивился Хосе. — В нас же попало два раза.

— Так вот почему нас так тряхнуло, — вспомнил Кузниц, — а я-то думал, что это какие-то ямы воздушные.

— Слегка только задели — повезло, а то была бы всем яма, точнее, и ямы не было бы, — сказал Хосе, достал сигареты, повертел пачку в руках и опять спрятал в карман — они стояли у самого самолета, и курить тут явно было нельзя.

По летному полю к ним бежал Цьома, личный шофер полковника Ярошенко.

— Смотри-ка, кто к нам идет, — заметил Хосе. — Встреча по высшему разряду.

— Поехали-поехали! — крикнул Цьома, еще не добежав до них. — Полковник приказал срочно вас привезти!

— Ты почему не приветствуешь офицеров? — полушутя спросил Хосе.

— Здравствуйте, товарищ Мартинес, — Цьома махнул рукой, что должно было изображать салют. — С приездом, товарищ лейтенант, — сказал он Кузницу и взял у него рюкзак. — Срочно надо ехать — брифинг сегодня, а без вас какой брифинг?!

— Без нас вообще никуда, — усмехнулся Хосе, — это ты верно сказал, но ехать пока нельзя — ты посмотри на лейтенанта Зарембу.

— Надо ехать, — повторил Цьома, посмотрел на Ариеля и покачал головой.

Лейтенанта Зарембу выворачивало наизнанку. Он стоял, судорожно вцепившись в край пандуса, и даже в тусклом свете аварийного освещения было заметно, как он бледен. Хосе с Кузницем подошли к нему, за ними плелся Цьома, приговаривая:

— Срочно надо ехать, полковник сказал: срочно.

Кузниц поднял рюкзак Ариеля, валявшийся рядом на бетонке, и спросил:

— Что, баба, плохо?

Ариель, не отвечая, тоскливо посмотрел на него, а Хосе сказал:

— Давай, давай. Поехали в расположение. Босс требует, — и добавил: — Там найдем, чем тебя подлечить.

Они отдали все рюкзаки Цьоме, взяли Ариеля под руки и поволокли его по летному полю к машине, которую Цьома умудрился подогнать чуть ли не к самолету. Ариель был уложен на заднее сиденье вместе с рюкзаками, а Хосе с Кузницем устроились на переднем рядом с Цьомой.

Шоссе, ведущее в столицу Островов, было забито военной техникой, и джип еле полз. Ариель сначала только стонал и изредка ругался, но когда въехали в город, оживился, посмотрел по сторонам и вдруг произнес слабым голосом:

— Ну-ка, тормозни здесь.

Цьома заворчал, но остановился, и Ариель с неожиданной для его состояния прытью скачками пересек дорогу и исчез в баре, над входом в который был изображен веселый джентльмен в цилиндре — надо понимать, тот самый Happy Harry,[22] который дал название этому заведению. Сидеть втроем на переднем сиденье было неудобно, и Кузниц перебрался назад, положил в ноги свой рюкзак и стал смотреть в окно.

Затемнение в городе было относительное: уличное освещение было выключено, но у входа в многочисленные бары горели вполнакала разноцветные фонари; тусклые лампочки светились и в подъездах домов.

«Не идет война этому городу, — подумал Кузниц, — как-то не к месту выглядит «воинство Христово» на фоне всех этих старинных зданий».

Только он это подумал, как «воин Христов», лейтенант Заремба-Панских, бодро вышел из «Счастливого Гарри». В своей мешковатой полевой форме он никак не вписывался в эту улицу с ее средневековыми каменными домами, опоясанными решетчатыми венецианскими балконами, — в таких декорациях должен был бы разгуливать какой-нибудь рыцарь в доспехах или на худой конец испанский идальго в плаще и широкополой шляпе. Кузниц хотел поделиться своими размышлениями с Хосе, но тут открылась задняя дверца джипа и, хлопнувшись рядом с ним на сиденье, существенно взбодрившийся Ариель взревел свою любимую:

— И пошел, командою взметен, по родной земле дальневосточной боевой ударный батальон…

Цьома хихикнул и завел машину, а Хосе заметил:

— Оживился? Ты бы лучше штаны проверил. Все у тебя со штанами в порядке?

— В порядке, — обиженно буркнул Ариель и надолго замолчал.

Штаб Юго-Восточной группы войск располагался в бывшем полицейском управлении Островов, трехэтажном здании четырнадцатого века, расположенном рядом с Верхними садами. Когда-то в нем был оберж испанских рыцарей, и над входом сохранился их герб с единорогом, а сбоку от широких ступеней, ведущих к высокой кованой входной двери, был изящный мраморный фонтан тоже с головой единорога — у этого фонтана солдаты любили фотографироваться, несмотря на строгий запрет.

Сейчас, ночью, ни герб, ни фонтан нельзя было разглядеть — здание вырисовывалось сплошным темным кубом на фоне уже начавшего светлеть неба. У дверей, едва освещенных тусклой лампочкой, стояли часовые. Мельком взглянув на удостоверения, один из них — толстый негр — сказал:

— Evening, Russians! Welcome on board.[23]

Обычно в таких случаях Ариель обязательно говорил, что они совсем не Russians, а наоборот — Ukrainians, но сейчас почему-то промолчал, то ли реплика Хосе на него подействовала, то ли собирал он себя, готовясь к встрече с начальством.

Начальство уже ожидало их в своей выгородке — иначе трудно было назвать этот отделенный от общего зала перегородками закуток, выделенный в штабе командиру International Supporting Force[24] полковнику Ярошенко. И начальство было не в духе: безошибочным признаком плохого настроения у полковника Ярошенко было употребление ломаного украинского языка в качестве средства общения с подчиненными. Вот и сейчас, когда бравые наемники Коалиции вступили в пределы его выгородки и Хосе попытался доложить о прибытии, Ярошенко мрачно произнес:

— До росположения треба прыбуваты вовремья, а нэ колы заманэться — чэрэз годыну брыфинг у командуючого — визь-мить материалы и прыготуйтесь.

— Слушаюсь! — Хосе четко, как требовал устав, козырнул, развернулся и вышел.

Кузниц попробовал повторить его маневр, но налетел на Ариеля, который, видимо, собирался сделать то же самое, и они едва не упали.

— Лайдаки![25] — проворчал Ярошенко им вслед, когда они наконец смогли выбраться из закутка.

Брифинг означал синхронный перевод, и к нему действительно не вредно было бы подготовиться — слушать его будет не только начальство из украинского отряда, но и русские.

Хотя и предполагалось, что русские, служащие на Островах, знают английский, это, мягко говоря, не соответствовало действительности, и все они, косясь на свое начальство, на таких брифингах надевали наушники.

Материалы надо было брать у Зденека — польского поручика из их отряда.

— Czesc, Zdenek! — сказал Кузниц, взяв у него пачку листков, и спросил: — Со nowego?[26]

— Czesc! — ответил Зденек. — Wszistko, cholera![27]

Кузниц хотел было уточнить у него, что значит «все», но прочитал первые строчки handouts[28] и понял, что новости действительно неординарные. Вкратце информация сводилась к тому, что священная война между Христианской коалицией и Союзом правоверных, которую уже успели назвать Третьей мировой, закончилась или, если и будет продолжаться, то разве что на кулаках — все оружие, как у одной, так и у другой стороны, только что перестало действовать.

— Бери шинель — пошли домой! — резюмировал Ариель, прочитав материалы, и они отправились переводить брифинг в состоянии легкой эйфории.

Зал совещаний, в котором был устроен брифинг, едва вместил всех участников. Хотя брифинг был устроен для прессы, похоже, пришел весь личный состав гарнизона. Стояли и сидели даже на полу в проходах. Комната для перевода находилась на уровне второго этажа, и когда Кузниц посмотрел в зал через широкое окно обзора, ему показалось, что он увидел там несколько явно арабских лиц. Он сказал об этом Ариелю, но тот с ним не согласился и стал уверять, что это местные, которых от арабов не отличить.

— Может быть, — решил не спорить Кузниц, и тут начался брифинг.

Пресс-секретарь Объединенного командования был явно растерян — он сначала сказал «Добрый вечер», потом, посмотрев на часы, «Доброе утро», глотнул воды из стакана и нетвердым голосом, то выкрикивая фразы так, что было больно ушам в наушниках, то переходя почти на шепот и глотая слова, зачитал коммюнике.

Переводить нервного секретаря было бы очень сложно, но, слава богу, у них был текст, и Хосе, который переводил первым, просто переводил с листа. Странным образом информация, которую они уже читали по-английски в материалах, озвученная на русском громким, хорошо поставленным голосом Хосе, выглядела как будто бы новой и еще более нелепой и пугающей.

— Контрнаступление, — читал Хосе, — предпринятое на остров Гоцо силами Второй британской десантной бригады при поддержке роты морской пехоты США и подразделений вертолетного полка ВВС Российской Федерации развивается успешно. Войскам Коалиции удалось оттеснить противника в глубь острова и закрепиться на побережье. С отвоеванного у противника плацдарма войска Коалиции имеют возможность развивать дальнейшее наступление.

— Однако, — в наушниках было слышно, как задрожал от волнения голос пресс-секретаря, — в ходе боевых действий войска Коалиции столкнулись с паранормальным явлением. Все оружие, как у Сил Коалиции, так и у противника, утратило убойную силу — все виды оружия начали испускать лазерные лучи различной интенсивности, которые не наносят человеческому организму никакого видимого вреда.

— По этой причине, — пресс-секретарь уже почти шептал, — боевые действия вначале велись в форме ближнего рукопашного боя, а позднее были прекращены ввиду очевидной непродуктивности. Войска Коалиции приостановили наступление и остаются на занятых позициях, противник также не предпринимает попыток вернуть отвоеванный плацдарм. Командованию войск Союза правоверных направлен ультиматум с требованием немедленно прекратить боевые действия ввиду их бессмысленности и снять осаду Мальтийских островов. Срок ультиматума истекает завтра в полночь. Ответ противника еще не получен.

В наушниках перестал звучать голос пресс-секретаря, и Хосе тоже замолчал. На некоторое время в зале и в комнате синхронистов повисла тишина, потом Ариель выругался, отключив свой микрофон, а пресс-секретарь спросил, есть ли вопросы, спросил таким жалобным, дрожащим голосом, что, видимо поэтому, вопросов почти не было. Только один француз из «Монд» поинтересовался, какова ситуация на других фронтах.

Тут же возникла суматоха с переводом с французского на английский — синхронный перевод был на русский. Секретарь сначала озирался, словно ожидая, что переводчик выскочит откуда-нибудь из угла, потом схватил наушники, услышал в них русский перевод, поспешно их снял, тут к нему подбежал наконец молоденький субалтерн[29] и зашептал на ухо. Пресс-секретарь кивнул и сказал, что ситуация на других фронтах не ясна — израильское командование отвечает на запросы по военной связи открытым текстом, состоящим из одних ругательств на иврите. Это несколько разрядило довольно мрачную обстановку, которая была вначале, несколько человек в зале засмеялось, и пресс-конференция закончилась.

Когда после пресс-конференции они шли в гостиницу отсыпаться, милостиво отпущенные Ярошенко «до новых распоряжений», Ариель вспомнил фразу времен «холодной войны», которую слышал от отца.

— Войны не будет, — сказал он, — но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется.

5. Ни мира, ни войны

«Где-то я уже об этом читал, — думал Кузниц, — в каком-то фантастическом рассказе, американца какого-то, Шекли что ли? Там тоже современное, а потом и вообще всякое оружие исчезло, но люди продолжали драться «на кулачках». Не верил этот американец в человечество — мол, инстинкт войны у человека в генах и нельзя его уничтожить. Но у нас, пожалуй, все по-другому — больше напоминает ситуацию на фронте во время революции. — Он вспомнил лозунг Троцкого «Ни мира, ни войны» и подумал: — Вот и у нас так, «ни мира, ни войны», хотя братания, правда, пока нет, но и желания драться «на кулачках» — тоже».

Он сидел в Верхних садах у самого парапета. За парапетом круто шла вниз отвесная крепостная стена, под ней виднелись узкие улочки и лестницы Нижнего города, а за ними открывался вид на бухту с фортами Викториоза и Бир-гу, возле мощных стен которых стояли корабли Коалиции.

В свете последних событий Кузницу показалось, что вид у кораблей какой-то растерянный и уж, во всяком случае, не боевой. Отнюдь не боевой вид был и у солдат, сидевших на скамейках и валявшихся на газонах в Саду за спиной Кузница, — вид у них был скорее потерянный: вдруг исчезла цель, не понятно было, как воевать и зачем вообще они здесь. У них неожиданно отобрали то, что их делало солдатами, — упоительное чувство безответственности: солдат не думает, за него думает командование. Теперь надо было думать самому — командование пребывало в не меньшей растерянности и приказы отдавало нелепые и невыполнимые.

Последний приказ был изучать приемы самбо и дзюдо. В Сад доносились истошные крики сержантов, отрабатывающих эти самые приемы с личным составом комендантской роты, охранявшей штаб.

«Надо будет теперь выбрать в каждой армии по богатырю, и пусть они в честном кулачном бою до первой крови решают судьбу Европы», — грустно усмехнулся Кузниц.

— Сидишь, солдатик? — Кузниц обернулся и увидел капитана Гонту — капитан был человек простой и ко всем обращался на «ты».

— Здравия желаю, товарищ капитан! — Кузниц встал и отсалютовал на английский манер, что было нарушением устава, но уж больно ему нравился этот лихой жест.

— Сиди-сиди, лейтенант. Вольно, — сказал Гонта, сел рядом и спросил: — А где же твои «бойцы невиданного фронта»? — «Невиданный фронт» надо было понимать как шутку, и Кузниц вежливо улыбнулся и ответил:

— Их полковник засадил за отчеты, а я свой уже написал.

— А кому ты отчеты пишешь, этому пижону из IAO? — спросил капитан Гонта и хитро прищурился.

«Дался им этот Эджби, — подумал Кузниц, — но мне скрывать нечего», — и ответил:

— Я ему устно докладываю.

— Вот как? — Гонта удивленно посмотрел на него.

— Ну да, — продолжил Кузниц, — докладываю, где новый бар открылся и где кофе лучше готовят — мы с ним большие любители кофе.

— Все шутишь, лейтенант, — сказал Гонта. — Ну смотри — твое дело. Но не забывай, что ты все-таки гражданин Украины, хотя и грек, или кто ты там?

— Немец, — ответил Кузниц, но Гонта уже его не слушал. Он встал и, переваливаясь на кривых ногах, пошел в сторону штаба.

На ходу он сверлил взглядом солдат, развалившихся на скамейках, явно ожидая, что они будут отдавать ему честь, но воины Ее Величества чужих офицеров, особенно из Supporting Force,[30] не жаловали, и никто из них не обращал на него ни малейшего внимания.

У выхода из Сада Гонта вдруг остановился, и Кузниц наконец-то понял, что его насторожило во внешности капитана, насторожило сразу, как только тот повернулся спиной, но понял он это только сейчас, когда Гонта остановился, — на спине капитана, ниже левой лопатки, виднелось большое черное пятно.

«Так это ж в него попали!» — ужаснулся Кузниц. Если бы не превратилось оружие в лазерные игрушки, лежал бы уже капитан в госпитальном морге — как раз напротив сердца было пятно. «Так значит, он участвовал в контрнаступлении на остров Гоцо, — подумал Кузниц, и тут ему в голову пришла странная мысль: — А может, он уже мертвец, живой труп, зомби, так сказать; может быть, все, в кого попали лазерные лучи, тоже как-то переродились и теперь ими управляет тот, кто творит эти чудесные превращения?».

Но думать дальше было некогда, он посмотрел на часы и заторопился к выходу — до встречи с Эджби оставалось всего полчаса и надо было еще зайти в штаб, доложиться.

На встречу с Эджби Кузниц опоздал на пятнадцать минут, Ярошенко поймал его у входа в штаб, затащил к себе и заставил перевести последний приказ командующего Силами Коалиции на Мальте. Собственно, не весь приказ — остальное Ярошенко интересовало не очень, — а только то, что касалось их украинского отряда.

В приказе отряду предписывалось в трехдневный срок покинуть зону боевых действий и отбыть на родину, «согласно договоренностям, достигнутым между правительством Украины и правительствами стран коалиции».

Эти самые «договоренности» неожиданно стали причиной небольшого филологического диспута. Ярошенко прочитал перевод, ничего не сказал по поводу содержания — видимо, все уже знал, — зато заметил сварливо:

— Надо писать «согласно договоренностей», лейтенант, а еще университет закончили.

— Я университетов не кончал, — ответил Кузниц, — иняз военный всего лишь, а писать надо «согласно договоренностям».

— Кто сказал?

— В словаре так, и вообще так принято.

— В армии свой язык! — отрезал Ярошенко, завершая диспут, и добавил: — Этот приказ пока тайна, — он показал на гриф «High ranking officers eyes only»,[31] — так что, смотрите, никому ни слова.

— Конечно, — заверил его Кузниц, — я же понимаю — подписку давал. «Вот и закончилась моя война, — подумал он при этом, — Инга будет рада», — и был отпущен на два часа, до сеанса связи с Украиной.

Эджби ждал его в итальянском кафе «Джино Маргарино». Он сидел за столиком в углу, и перед ним уже стояла чашка «экспрессо», который был в этом кафе особенно крепким и ароматным. На эту кондитерскую они с Эджби набрели случайно, гуляя по улице Республики — главной улице столицы Островов, и с тех пор стали здесь встречаться. Кофе был тут особенно хорош, и военные сюда забредали редко.

— Привет, — сказал Эджби и посмотрел на свой «Роллекс», — ты, кажется, немного опоздал.

Хотя англичане, как известно, и собаку на «вы» называют, все же Кузницу казалось, что они с Эджби уже на «ты».

— Привет, — ответил он, — извини, Абдул, полковник задержал. Сам понимаешь, служба.

— Это по поводу вашего отъезда? — спросил Эджби, но в его вопросе прозвучала скорее утвердительная интонация.

— Вы, похоже, все приказы знаете раньше, чем их издают, — усмехнулся Кузниц.

— Кое-что мы действительно знаем — работа такая, — Эджби отхлебнул кофе. — Вас завтра отправляют специальным транспортом опять через Крит, весь ваш отряд и поляков тоже.

— Завтра? — удивился Кузниц. — А почему такая спешка? Я думал, через пару дней — нам ведь еще наши с тобой дела закончить надо.

— Арабы протестуют, говорят, что отряд нарушает нейтралитет Украины, — грозятся войну объявить.

— При чем тут нейтралитет? Мы ведь добровольцы, — возразил Кузниц и спросил: — А наши дела как, с мальтийцем этим? Ты мой отчет читал? У них целая сеть тут.

— Читал, — ответил Эджби, — про сеть мы и раньше знали, только место их явки нам было не известно. Теперь знаем, благодаря тебе. А от дальнейшего участия в этой операции ты отстранен в связи с передислокацией, так сказать.

Кузниц молча кивнул.

Что тут можно сказать? И так все ясно: в связи с передислокацией. «Приказ есть приказ, черное есть черное, а белое, соответственно, белое — суровые факты жизни, — грустно подумал он, а потом одернул себя, — чем я, собственно, недоволен? Домой что ли не хочу?» Но не все было так просто. Тут он вспомнил, что еще не заказал кофе, подозвал официанта и попросил:

— Uno expresso, per favore.[32]

Официант улыбнулся, оценив далеко не совершенный итальянский Кузница, и сказал по-английски:

— Одну минуту, сэр!

Они одновременно, будто по команде, закурили — Эджби свою пижонскую сигарилью, а Кузниц — местную сигарету без фильтра, и сидели так молча, уставившись на фотографию Черчилля на позициях, висевшую над столиком, — дань итальянского хозяина кафе истории Островов.

Странная это была пара. Высокий блондин Эджби, одетый по случаю пребывания на театре военных действий в, как всегда, потрясающе элегантную защитного цвета куртку в стиле «милитэр» от Лагерфельда, благоухающий туалетной водой «Photo» от того же Лагерфельда, окутанный ароматным дымом сигарильи, и рядом Кузниц — невысокий брюнет с густыми бровями и буйной шевелюрой, на которой едва держалась форменная пилотка, в мешковатой камуфлированной форме неведомой армии и неизвестного рода войск с нашивками «INSUFOR»[33] на левом кармане и на рукаве и двумя лейтенантскими звездочками на погонах.

Официант принес кофе, Кузниц сделал глоток и сказал:

— Хороший кофе — дома такого не будет.

Эджби отхлебнул из своей чашки:

— Действительно, превосходный — у нас тоже такого не найдешь, — они опять замолчали, потом Кузниц сказал:

— Заканчиваются наши coffee sessions, и служба моя, похоже, заканчивается, и сотрудничество с вашей конторой — тоже.

— You never know,[34] — произнес Эджби свою любимую фразу и спросил: — Ты вечером свободен?

— Все зависит от командования, — ответил Кузниц. — А что ты хочешь предложить? Может, выпьем немного по случаю нашего отъезда. Не известно ведь, когда увидимся. Я ребят приглашу.

— Можно, — сказал Эджби, — попозже вечером, но сначала хочу тебе твоего соотечественника показать. Попробуй поговорить с ним на вашем наречии. Он Службу очень интересует, он и такие, как он, — «потерянные».

— Так это «потерянный», — заинтересовался Кузниц, — я еще ни одного не видел.

— «Потерянный» и ваш — cossack.[35] — Эджби встал. — Мне пора. Увидимся в восемь здесь, хорошо?

— Хорошо, — Кузниц тоже поднялся, пожал Эджби руку, задумчиво посмотрел ему вслед, сел и заказал еще одну чашку кофе.

«Кто бы мог подумать, — размышлял он, — что я — скромный выпускник военного иняза, рядовой синхронист (синхронист, правда, не из худших, тут же поправился он) окажусь свидетелем, да и участником, таких невероятных событий.

Ведь что получается, — он закурил и машинально поставил пепельницу точно на середину стола (Инга говорила, что его тяга к симметрии — признак паранойи), — получается, что существует какая-то высшая сила, разум там или бог — не важно, которая терпела тысячелетиями и наконец решила вмешаться: сначала ликвидировала ядерное оружие, грозящее гибелью всей планете. Ну здесь понятно, более или менее, — перешли мы (то есть человечество) тут явно какую-то грань, тут надо было вмешиваться. Но этого Разуму с большой буквы показалось мало — он стал вмешиваться на, так сказать, более низком уровне: сначала самолеты и танки, а теперь и вообще все оружие, стрелковое, гранатометы там всякие и что там еще применялось на Гоцо».

— Grazie,[36] — сказал он официанту, который принес кофе, и продолжил свою попытку если не осмыслить происходящее, то по крайней мере попытаться «разложить все по полочкам».

«Но тут, — думал он, — у этого Разума промашка вышла:

под действием каких-то сил, поля какого-то, — он вспомнил, как Шварц говорил про поле, — под действием этого поля стали возрождаться люди из прошлого, эти самые «потерянные». Но промашка ли это или есть в этом какой-то смысл — тоже вопрос. И еще вопрос: произошло ли превращение боевого оружия в лазерные игрушки только на Островах или везде, где воюют? Что-то слишком много вопросов».

Он допил кофе и собрался уже звать официанта, чтобы расплатиться, как вдруг вспомнил одну теорию, о которой когда-то давно читал. Почему-то ему казалось, что читал у Лема, но уверен он не был.

По этой теории люди были не чем иным, как роботами, заброшенными на Землю. Роботы эти были развитые, способные действовать автономно, производить себе подобных и изменять свое поведение под влиянием среды, но все же их действиями сначала руководил мощный суперкомпьютер. Но вот случилась какая-то катастрофа, и роботы остались без руководства.

Автор этой теории (наверное, все-таки Лем) полагал, что именно потеря связи с этим суперкомпьютером и объясняет постоянные поиски бога и возникновение разных религий и культов — роботы ищут утраченную связь.

«Выходит, — думал Кузниц, — что этот суперкомпьютер исправили и он опять начал руководить». Тут он наконец заметил, что возле его столика стоит официант, протянул ему деньги, еще раз сказал «Grazie» и вышел из кафе.

На улице было полно солдат — «воины Христовы» бесцельно бродили, заглядывая в бары и бесчисленные сувенирные лавки, открывшиеся, как по мановению волшебной палочки, едва прекратились боевые действия.

«Закончилась война, — думал Кузниц, шагая в густой толпе, — теперь идет «войнушка» — та, в которую играют дети с игрушечными пистолетами. Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой. Только «зайчики» не умирают, а отделываются пятнами на мундирах. Привезли его домой — оказался он живой».

Солдаты с черными пятнами на светлой летней форме встречались довольно часто — у некоторых было по два-три пятна, а один встретился весь заляпанный мелкими черными пятнышками, как будто его обрызгали чернилами.

«Граната, наверное, или осколочный снаряд, — подумал Кузниц, — странно все-таки, что после такого и никаких последствий. А может быть, этот «зайчик» не такой уж и живой?»

Гонте-то в спину попало, вдруг вспомнил он. Позорное ранение, драпал, видимо, Гонта от «правоверных». И тут увидел самого Гонту.

Капитан сидел на ступенях у входа в штаб и наблюдал, как отрабатывают приемы самбо солдаты роты охраны. Дела там были явно не ахти — драли глотку красномордые сержанты, а солдаты, разбитые на пары, вяло топтались на площадке, ухватив друг друга за мундиры. Кузниц хотел незаметно пройти мимо, но капитан заметил его, встал со ступенек, подошел и спросил:

— Ну, что думают в IAO?

— О чем? — уточнил Кузниц.

— Да обо всем об этом, — Гонта явно был настроен выяснить «мнение иностранных товарищей».

«Все они такие, — подумал Кузниц, — иностранцев не любят, но не могут без «руководящих указаний» — типичное отношение лакея к барину: в душе ненавидит и презирает, но лакейская душа жаждет пряника».

— Ничего не думают, — ответил он, — о чем тут думать, когда война закончилась?!

— Говорят, это только у нас закончилась, а на Ближнем Востоке вовсю идет, — в голосе капитана слышались какие-то совсем не свойственные ему меланхолические нотки, — да и здесь, как посмотреть, вот час назад в Нижнем городе на базаре одного американца зарезали. Подошел какой-то то ли араб, то ли местный, сунул ему нож в живот и скрылся. Теперь еще хуже стало — ни пистолет, ни автомат не защитит, разве что эти самбисты.

Гонта криво усмехнулся и кивнул на плац, где продолжали топтаться солдаты.

— Так твой шпионский начальник ничего тебе нового не сказал? — опять спросил он, и Кузницу опять почудились в его голосе меланхолические нотки.

«Сдал капитан, — подумал он, — а может быть, это оттого, что он «условно мертвый»? — и тут же мысленно поправил себя: — Слишком это тонкие для него материи».

— Ничего, — ответил он Гонте, а потом подумал: «Почему бы и не рассказать — ведь Эджби не просил меня никому не рассказывать?» — и добавил: — Тут «потерянный» объявился, украинский казак. Эджби просит меня поговорить с ним по-украински.

— Правда? — оживился Гонта. — Возьми меня с собой, а?

— Не знаю, — засомневался Кузниц, — как Эджби на это посмотрит. Давайте встретимся с ним, а там, как он скажет.

— Спасибо, лейтенант, — просиял Гонта, — очень интересуют меня эти «потерянные», а тут еще наш, украинец, — очень интересно будет с ним побалакать.

— Побалакать едва ли удастся, — сказал Кузниц, — он, должно быть, на старославянском говорит или на старотюркском каком-нибудь — не известно ведь, из какого времени он к нам попал.

— Там видно будет, посмотреть на соотечественника из другого времени и то интересно, — Гонта не скрывал своей радости. — А кстати, ты не знаешь, лейтенант, как это получается, что эти «потерянные» из другого времени в наше попадают? Ты ведь образованный, и друзья у тебя образованные.

— Не знаю, ~ Кузницу совсем не хотелось начинать научный диспут с капитаном украинской разведки, — поле, говорят, какое-то. А образование у меня — сами знаете — совсем не то, что здесь требуется.

— Ну ладно, — не настаивал Гонта, — не знаешь, так не знаешь. Ты когда с ним встречаешься, с Джеймсом Бондом этим?

— В восемь в центре, — ответил Кузниц, уже жалея, что проговорился, — давайте возле штаба в половине восьмого.

Он опять козырнул на английский манер и пошел в штаб, а Гонта опять уселся на ступени и, презрительно прищурившись, продолжил свои наблюдения за успехами Malta Coalition Force[37] в деле освоения боевых единоборств.

В комнате переводчиков обстановка была привычной — Хосе с Ариелем, как всегда, спорили, как всегда, об Украине и, как всегда, горячо и на грани драки.

— Joder![38] — кричал Хосе. — Joder! Твоя Украина всю дорогу и нашим, и вашим, пока кто-нибудь ее не завоюет от нечего делать: Россия, Польша или Германия.

Ариель молча сверлил Хосе взглядом, казалось, готовый наброситься и разорвать оппонента на куски.

— Предлагаю дуэль, — с порога заявил Кузниц, — на мясорубках — мясорубки, кажется, еще не утратили своих боевых качеств. Могу быть секундантом. Вторым возьмите капитана Гонту — он настоящий джентльмен, chevalier sans peur et reproche[39] — немедленно настучит начальству.

— А пошли вы все! — крикнул Хосе и выскочил из комнаты, чуть не сбив Кузница с ног.

Ариель посмотрел ему вслед, закурил, замысловато выругался и небрежно поинтересовался:

— Ну что нового, Генри, в твоем таинственном мире плаща и кинжала?

Как будто не было никакого спора на грани драки, как будто это не он только что сверлил Хосе ненавидящим взглядом. Кузниц хорошо знал переменчивый характер Ариеля и относился к нему как к данности. Раздражала эта черта только Хосе.

— Мы разоружаемся и переодеваемся, — ответил он Ариелю в его же духе, — плащи побоку, будем носить безрукавки, а кинжалы перекуем на эти, как их?

— Орала, — подсказал Ариель.

— Нет, орало из кинжала едва ли выкуешь, перекуем их на портновские ножницы и будем кроить из плащей безрукавки.

— А если серьезно? — спросил Ариель.

— А если серьезно, то мы с Абдулом приглашаем вас на прощальный ужин в «Счастливом Гарри». Вы как?

— Спасибо. Я-то «за», конечно, — ведь завтра домой уезжаем, а вот как Хосе — не знаю, ты поговори с ним.

«Все уже знают об отъезде, — подумал Кузниц, — вот тебе и пресловутая военная тайна», — и сказал:

— Ладно, с Хосе я поговорю. Давайте часов в девять сегодня, а то у меня вечером еще одно дело есть.

— Какое дело? — тут же заинтересовался Ариель.

Очень он любил узнавать о делах своих друзей и знакомых и давать советы того типа, который англичане называют «after death the doctor».[40] Поэтому Кузниц, вспомнив, что он только что думал о военной тайне, ответил:

— Это, Ари, военная тайна, need to know,[41] так сказать.

— Ты же вроде решил перековать мечи на орала, — заметил Ариель.

— Это долгий процесс, — ответил Кузниц, — и вообще, зря ты с Хосе опять завелся — у нас дел много: надо вещи собрать, бумажки все привести в порядок.

— А что там собираться? — сказал Ариель. — У меня рюкзак почти не распакованный стоит, а отчет я уже написал.

— Пошли тогда по городу погуляем, — предложил Кузниц, — лучше смыться из штаба, а то Ярошенко нам под занавес какую-нибудь работу подкинет.

— Пошли, — сказал Ариель.

Открыв тяжелую кованую дверь штаба, которая помнила прикосновения железных рукавиц испанских рыцарей, живших в этом оберже, Кузниц с некоторым удивлением обнаружил, что капитан Гонта все еще сидит на каменных ступенях. Он сидел в той же позе и пристально смотрел на плац перед штабом, хотя солдат, осваивающих боевые искусства, там уже не было — плац был пуст, и смотреть там было абсолютно не на что.

«А может, капитан и правда не совсем живой?» — опять посетила его странная мысль, но думать о чем-либо в присутствии Ариеля было невозможно — Ариель громко излагал свою версию недавних событий, которая, надо признать, не очень отличалась от того, что думал обо всем этом сам Кузниц.

— Это только кажется, что от лазерных лучей никто не пострадал, — размахивая руками, вещал Ариель, — просто их действие не сразу проявляется. Это вроде радиации — дрянь эта, лазерные лучи или то, что они в себе несут, накапливается и человек, получивший дозу, обречен. Умрет обязательно рано или поздно.

— Все умрем, — сказал Кузниц, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Тоже верно, — согласился Ариель и замолчал.

Они шли по улице Республики и вскоре вышли на площадь перед собором св. Иоанна — тяжеловесным сооружением в романском стиле с помпезным портиком и двумя симметрично расположенными звонницами. Вся площадь вплоть до ступеней широкой лестницы у дверей собора была уставлена столиками летнего кафе.

— Быстро торгаши сориентировались, — сказал Ариель и предложил чего-нибудь выпить.

Они с трудом нашли свободный столик — все было занято шумными компаниями военных.

— Как будто День победы празднуют, — заметил Кузниц, когда они уселись и сделали заказ: Ариель — джин с тоником, а Кузниц — кофе. — А ведь, скорее всего, победили «правоверные» — ты посмотри, сколько вокруг «условных потерь».

— Ага, — согласился Ариель, — продули мы «правоверным», а эти «условные потери» скоро коньки откинут.

Кузниц так не думал. Зачем тогда провидению нужно было устраивать все эти превращения? Но промолчал — спорить с Ариелем — себе дороже. Как позже выяснилось, Ариель ошибался — не погибли «условно убитые», но неизвестно, не лучше было бы для них и для всех, если бы он оказался прав.

Допив кофе и оставив Ариеля со второй порцией джина уже без тоника, Кузниц пошел в гостиницу собираться. Они договорились встретиться у «Счастливого Гарри» в девять, а впереди был еще сеанс связи с Украиной, и надо было найти Хосе, и пойти на встречу с Эджби — в общем, дел было много и собрать вещи лучше было заранее.

Хотя официального приказа еще не было, все, кто жил в гостинице, уже знали, что улетают завтра утром — сначала на Крит, а потом домой.

«Может быть, в этот раз удастся в Сфакию съездить, — думал Кузниц, укладывая в рюкзак свои немногочисленные вещи, — и вообще хорошо, что война кончилась и домой едем. Хотя не понятно, что дома делать — война как-то странно закончилась, если закончилась, поэтому едва ли скоро начнут опять устраивать всякие конференции и семинары. Пойду в университет преподавать, на худой конец», — решил он, еще раз проверил в шкафу и в ящиках стола, не забыл ли чего-нибудь, и вышел из номера.

В штаб он пришел как раз к сеансу связи с Украиной. В выгородке у Ярошенко уже сидел Хосе, а сам Ярошенко с таким мрачным видом читал шифровку от украинского начальства, что он подумал: «Уж не случилось ли чего на Неньке?».

Но Ярошенко, дочитав шифровку, сказал:

— Ну вот, завтра приказано отбыть на родину. Есть договоренность с англичанами насчет транспорта. Вылет рано утром, в пять, их транспортным самолетом на Крит, а дальше нашим чартером, — он посмотрел на Кузница и спросил: — А Заремба где?

— Скоро должен быть, — ответил Кузниц.

— Скоро, скоро, — проворчал Ярошенко, — вовремя надо приходить. И смотрите, — он погрозил Кузницу пальцем, — никаких «отвальных», а то вон поляки уже лыка не вяжут. Чтоб завтра в четыре были у входа в гостиницу, а сегодня вы с Зарембой свободны. К командующему со мной пойдет лейтенант Мартинес. Все понятно?

— Так точно, — Кузниц для разнообразия козырнул, как положено по уставу, но Ярошенко уже опять уткнулся в бумаги и повторил не поднимая головы:

— Свободны.

Кузниц вышел из выгородки, незаметно поманив за собой Хосе, и когда тот присоединился к нему, сказал:

— Слышишь, Хосе, ты не обижайся на Ари — ты же знаешь, что его не переделать.

— Да ладно, — усмехнулся Хосе, — я уже и забыл, и вообще непонятно, кто кого обидел.

— Вот и хорошо, а то он переживает — джин уже пьет чистый, без тоника. Не набрался бы раньше времени, а то мы тут с Абдулом Эджби решили пригласить вас к «Счастливому Гарри» часов на девять. Ты как?

— Я «за», — Хосе покосился на выгородку, откуда слышался голос Ярошенко, который кричал на кого-то по телефону. — Главное, чтобы начальство отпустило, а то у них с командующим прощальная выпивка намечается, hair of the dog,[42] так сказать.

— Приходи, как освободишься, мы долго будем сидеть, пока Ариель все запасы у Гарри не вылакает.

— Постараюсь, — Хосе протянул Кузницу руку, — хочу с Эджби обсудить кое-что, и тушеный кролик по-мальтийски у Гарри выше всяких похвал.

На этом спокойная часть последнего дня в «стране пребывания» закончилась. Сначала Кузница серьезно озадачил, чтобы не сказать испугал, капитан Гонта, а потом началось вообще черт знает что.

Когда точно в половине восьмого Кузниц подошел к штабу, Гонта уже был там, но не сидел, как раньше, в позе роденовского «Мыслителя» на ступенях, а бодрый и подтянутый стоял возле знаменитого фонтана с единорогом, встроенного в фасад обержа, картинно взявшись рукой за каменный завиток окружавшего фонтан барельефа.

Несмотря на приказ по добровольческому отряду, предписывающий носить в «стране пребывания» невразумительную полевую форму с нашивками «INSUFOR», капитан облачился в парадную форму украинской армии: на плечах у него были золотые погоны, а на голове — фуражка с высокой тульей, надетая чуть набекрень, и вид он являл настолько торжественный и парадный, что Кузниц посмотрел по сторонам: нет ли где фотографа. Но фотографа нигде не было, и оставалось предположить, что Гонта облачился столь торжественным образом для встречи с «иностранными товарищами».

— Хорошую пару они составят с Эджби, — усмехнулся Кузниц и подошел к капитану.

— Настоящая военная точность, — Гонта посмотрел на свои «командирские» часы, — не ожидал от тебя, лейтенант.

— Стараюсь, — ответил Кузниц, и они пошли в сторону центра.

Экзотическая для Островов форма и торжественный вид капитана привлекали внимание прохожих — на них пялились все без исключения: и праздно шатающиеся воины Коалиции, и местный люд.

Кузниц чувствовал себя в компании капитана неловко, и когда они почти подошли к кондитерской и вывеска «Джино Маргарино» стала хорошо видна, он не вытерпел, показал на нее капитану и сказал:

— Мы в этом кафе встречаемся. У нас еще десять минут есть — вы идите туда и там меня подождите, а у меня тут дело одно, заскочить кое-куда надо. Я быстро, — и, не дожидаясь ответа Гонты, он вошел в сувенирный супермаркет и, спрятавшись за полками с литыми фигурками рыцарей, посмотрел на улицу через витринное стекло.

Капитан и не думал уходить — он стал спиной к витрине и, видимо, решил дожидаться Кузница.

«Не прошел номер, — подумал Кузниц, взял с полки фигурку рыцаря и стал ее разглядывать, продолжая наблюдать за капитаном, — но надо потянуть время, а то неудобно».

Сначала Гонта стоял в тени, но потом вдруг сделал шаг в сторону и солнце ярко осветило его широкую спину, обтянутую, видимо, тесноватым ему кителем. Ниже левой лопатки отчетливо проступило круглое чернильное пятно, такое же точно, как Кузниц видел у него утром на другой форме.

Кузниц не сразу обратил на пятно внимание — продолжая вертеть рыцаря в руках, он рассеянно смотрел на спину капитана, но потом до него дошло и он испугался, да так, что задрожали руки и он чуть было не уронил рыцаря на стеклянную полку.

«Как же так? — думал он. — Неужели эти пятна на другую одежду переходят? Недаром он утром грустный был такой, а теперь в эту форму вырядился — думал, что не будет пятна, а оно есть, на том же месте, что и на прежней форме, инсуфоровской. А может быть, он и не знает об этом пятно-то ведь сзади».

Подошел продавец и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь.

— Спасибо. Я так, смотрю просто, — сказал Кузниц и вышел из магазина.

— Ну что, — спросил Гонта, — как явка? Удачно прошла?

— Какая явка? — изобразил удивление Кузниц, зная, что Гонта все равно не поверит. — Сувениры зашел посмотреть — место-то историческое.

— А… сувениры… ну ладно, — сказал капитан военной разведки и хитро прищурился.

«Черт с ним, — подумал Кузниц, — пусть думает, что хочет». Он ничего не ответил и специально замедлил шаг, чтобы посмотреть на спину Гонты. Пятно было на месте, и опять ему стало как-то не по себе в компании «условно убитого» капитана.

Эджби уже ждал их, сидя за тем же столиком, что и утром, хотя было еще без пяти восемь.

— Что ты так рано? — спросил Кузниц, когда они подошли к столику.

— У нас мало времени — это довольно далеко, — ответил Эджби и вопросительно посмотрел на живописную фигуру Гонты, возвышавшуюся возле столика.

— Извини, Абдул, — сказал Кузниц быстро по-английски, надеясь, что Гонта не разберет его скороговорку, — это мой сослуживец, Гонта, капитан военной разведки, но этого я не должен знать и тем более тебе говорить. В общем, извини, я проболтался про казака, а он напросился посмотреть на соотечественника. Это же не тайна, правда? Пожалел я его, он подстреленный, условно убитый сегодня ночью — пятно у него сзади на спине и на другую форму перешло. Странно как-то и жутко, правда?

— Потом поговорим, — ответил Эджби, встал, протянул Гонте руку и представился: — Эйб Эджби, Служба тыла.

— Капитан Гонта, Украинский отряд, — капитан пожал протянутую руку и тяжело уселся на хрупкий стул. Сел и Кузниц, подозвал официанта и заказал, не спрашивая, всем экспрессо.

— Fate presto, prego,[43] — сказал он официанту, продолжая свои упражнения в итальянском; официант опять ответил на английском, но принес заказ очень быстро.

Пока пили кофе, Гонта сражался с английскими временами, объясняя Эджби свое желание поговорить с предком, слова «предок» он не знал и называл «потерянного» казака grandfather — дедушка. Эджби вежливо улыбался. Как для общевойскового училища, английский у Гонты был терпимый и достаточно понятный, и Кузниц обрадовался, что не надо будет переводить.

Допили кофе, Эджби сказал, что машина у него за углом, и скоро они уже ехали в военном джипе на окраину Валетты, в тюрьму, где, как оказалось, содержался «потерянный» казак.

— Он довольно агрессивно себя ведет, — рассказывал по дороге Эджби, — очевидно, от испуга. Ничего не понимает или делает вид, что не понимает — с ним на каких только языках не пытались говорить. По-украински тоже пытались, профессор-славист один, так казак его едва не задушил. Вот после этого случая и было решено поместить его в изолятор.

Гонта усомнился, что какой-то там иностранный профессор мог достаточно хорошо знать такой сложный язык, как украинский, и заверил Эджби, что уж он-то сумеет договориться с соотечественником, из какого бы времени тот ни был. Эджби вежливо сказал, что не сомневается в лингвистических талантах капитана, но если казак попал к нам из какого-нибудь далекого времени, язык с тех пор мог существенно измениться и понять им друг друга будет сложно.

— Украинец украинца всегда поймет, — заявил Гонта и на некоторое время замолк, но когда они уже выбрались из города и ехали по окраинам, вдруг поинтересовался, что в ведомстве Эджби думают об этом переселении во времени.

Эджби ответил, что в Управлении тыла об этом едва ли думают (Гонта при этом понимающе усмехнулся). А вот сам Эджби полагает, что никакого переселения во времени не происходит, а происходит нечто вроде клонирования: сила, вызывающая перерождение оружия, создает своего рода инкубатор, в котором чрезвычайно быстро «оживают» и развиваются клоны органических остатков, находящихся на этом месте.

Теория Эджби была довольно необычной, по крайней мере, Кузниц ничего такого прежде не слышал. Заинтересовался и Гонта и даже попросил Кузница перевести, чтобы убедиться, что он правильно понял. Кузниц перевел. И тут они как раз подъехали к воротам тюрьмы — заведения, единственного на Островах и, как оказалось, сверхсовременного: здание выглядело снаружи, как многоэтажный офис какой-нибудь большой фирмы, и ничем не напоминало тюрьму — никаких решеток, темные стекла с блестящими стальным рамами, вокруг здания — нечто вроде небольшого парка.

На пропускном пункте их держали долго, а Гонту вообще не хотели пускать. Эджби куда-то позвонил, и наконец их всех впустили, и сопровождающий в форме английских Королевских драгун повел их по длинным коридорам, стены которых, как в какой-нибудь больнице, были обшиты стерильно белыми пластмассовыми панелями.

Запорожец — а в том, что это был запорожец, не могло быть никакого сомнения — поразил Кузница. Застыл, приоткрыв от изумления рот, и капитан Гонта, только Эджби невозмутимо закурил свою неизменную сигарилью и поздоровался с пленником по-турецки. Запорожец не ответил.

«Потерянный» казак сидел на койке в углу просторной, тоже стерильно белой и чистой камеры, отделенной от коридора толстыми продольными брусьями, и молча смотрел на пришедших. Он выглядел, как точная копия скульптуры раба, подпиравшей трон Великого магистра Ордена — Кузниц видел этот трон в музее Валетты, — тот же мощный, идеально правильной формы череп, выпуклый лоб и крупный орлиный нос, то же свирепое выражение глаз, сдвинутые брови и выпяченный подбородок. Только свалявшийся жиденький оселедец нарушал общее впечатление ожившей скульптуры.

Эджби быстро заговорил с ним по-турецки. Пленник сначала молча слушал, не меняя свирепого выражения лица, потом ответил громким, слегка охрипшим голосом:

— Бильмийорум.[44]

— Так он на все отвечает, — сказал Эджби по-английски, — на любые обращения к нему, на любом языке.

Некоторое время все молчали, Кузниц растерянно смотрел на казака, а тот, по-прежнему не говоря ни слова, продолжал сверлить их свирепым взглядом. Эджби вопросительно посмотрел на Кузница: мол, скажи что-нибудь на вашем наречии.

Пока Кузниц лихорадочно думал, что бы такое сказать, к казаку обратился Гонта. Он подошел вплотную к брусьям и ласково затараторил по-украински, называя казака «хлопче» и «бидолага», расспрашивая его о матери, о родных местах, рассказывая ему про Днепр и вспоминая «садок вишневый коло хаты». Это было так не похоже на обычное поведение и обычную речь грубоватого капитана, что Кузниц с некоторой даже завистью подумал:

«Как сильно у них чувство племени, одной крови! А я? Немец называется, а по-немецки только на уровне «Анна унд Марта баден»!».

Гонта тем временем расспрашивал казака о его жизни, о том, что он делал на островах, кому служил и за кого воевал. Вдруг запорожец, хранивший молчание на протяжении всего монолога Гонты, неуверенно произнес:

— Велика облога.[45]

Гонта обвел присутствующих торжествующим взглядом, Кузниц в ответ показал ему большой палец, а Эджби улыбнулся своей мальчишеской улыбкой.

— Я… — начал было Гонта по-английски, но тут раздался оглушительный взрыв. Казак в своей клетке вскочил на ноги, подскочил к брусьям и, ухватившись за них, что-то закричал, но что он кричал, Кузниц не слышал — взрывом у него заложило уши. Гонта погнался за фуражкой, которую сорвала у него с головы волна горячего воздуха, пронесшаяся по коридору. Эджби присел, вытащил из-под куртки пистолет и тоже что-то крикнул. По коридору бежал сопровождавший их драгун, который, по приказу Эджби, оставил их, когда они пришли к «потерянному», он тоже что-то кричал и размахивал руками.

Эджби схватил Кузница за руку, показал куда-то в конец коридора, и они побежали в том направлении, за ними бежал Гонта, размахивая на бегу вновь обретенной фуражкой. Кузниц оглянулся и в последний раз увидел запорожца — тот продолжал трясти прутья камеры и что-то кричал им вслед.

Потом Кузниц часто видел эту картину во сне — обнаженный по пояс, бритоголовый казак трясет решетку и что-то кричит, но со временем черты «потерянного» в его снах как-то смазались и снилось Кузницу просто, что какой-то полуголый здоровяк что-то кричит ему, пытаясь вырваться из клетки, и было во сне очень важно понять, что он кричит, и иногда Кузницу казалось, что он понял, но, проснувшись, он не мог вспомнить ничего.

Но все эти сны были потом, а сейчас, как только они свернули за угол в какой-то другой коридор, сзади раздался еще один взрыв. Взрывная волна сбила их с ног, и каким-то чудесным образом Кузниц опять обрел слух. Позади уже горело, и коридоры заволакивало удушливым дымом горящей пластмассы.

Когда они наконец добрались до проходной, стало слышно, что на улице вовсю шла стрельба и, судя по тому, что на полу проходной сидел солдат, прижимая к груди окровавленную руку, стреляли не «понарошку». Все вокруг бегали и кричали, и невозможно было понять, что произошло. Наконец Эджби удалось остановить какого-то драгунского майора, и тот сказал, что в тюрьме была совершена диверсия.

Потом Кузниц станет ломать голову, почему охрану тюрьмы несли драгуны, то есть танкисты, но объяснения так и не найдет и отнесет это к остальным неразрешимым загадкам «странной войны» на Островах, которая, по-видимому, все-таки не закончилась.

Скоро стрельба прекратилась, и охранники сказали, что дорога в город свободна и они могут ехать, если хотят, но связь нарушена и что происходит в городе — неизвестно. Эджби проводил их с Гонтой до машины, но сам с ними не поехал, сказал, что его шофер отвезет их в расположение, а сам он подождет, пока потушат пожар и, может быть, спасут «потерянного», хотя шансов на это немного.

Прощаясь, он сказал Кузницу, что постарается повидать его до их отлета. Кузниц вяло кивнул в том смысле, что, конечно, будет рад — не пришел он еще в себя, — и они выехали с территории тюрьмы. Скоро навстречу их джипу промчались пожарные машины. Гонта попросил высадить его у штаба, а по дороге все время молчал, и только выйдя из машины, сказал:

— Эх! Шкодá козака![46]

В городе было тихо и безлюдно. Видимо, объявили тревогу и все магазины и кафе в городе закрылись, по улицам ходили одни патрули. Кузниц решил поехать прямо в гостиницу, подумав, что едва ли в такой ситуации Ариель с Хосе пошли к «Счастливому Гарри», и оказался прав.

Бравые наемники Христианской коалиции сидели в номере Ариеля. Диспозиция была обычной — Ариель пил, а Хосе брезгливо наблюдал за этим занятием, и накурено было как обычно — хоть топор вешай. Посидев с ними и вяло обсудив последние события, Кузниц пошел к себе в номер и лег прямо на покрывало гостиничной кровати, не раздеваясь.

Он выключил свет и, глядя, как по потолку бегают тени от веток стоявшего под окном какого-то экзотического дерева, которое раскачивал вдруг налетевший с моря сильный ветер, думал обо всем сразу и скоро заснул с таким чувством, как будто только что закончил читать интересную книгу о какой-то другой жизни, не похожей на его собственную, захлопнул ее и смутные тени ее героев растворились в темноте сна и исчезли навсегда.

6. Lost and found[47]

— Блин! — сказал посетитель, — эти осы, блин, — он энергично отмахнулся от упрямого насекомого, норовившего забраться ему за воротник, — октябрь ведь уже, хотя и по новому календарю, но все равно осень. Давно пора им в спячку впасть. Безобразие и анархия в природе, вы как полагаете? — спросил он Кузница.

Кузниц неопределенно хмыкнул, продолжая разглядывать посетителя. Нельзя сказать, что тот был точной копией своих известных портретов (впрочем, в этом не было ничего необычного — на официальных портретах оригинал всегда приукрашен: и выше, и черты благороднее), но сходство со знаменитым родственником, что ли? — или как их называть, клонов этих, братья? — сходство, несомненно, было. Одежда другая, современная — под курткой маечка черная с надписью по теме «Leader of the Pack»[48] и оскаленной волчьей пастью. И грязноват был посетитель, и запашок от него легкий исходил: смесь перегара и вроде тряпок паленых, но сходство определенное — тот же крутой лоб, переходящий в намечающуюся лысину, рыжеват, маленькие глаза с прищуром.

— Вы как устроились в новой жизни? — спросил он посетителя.

— Приемщиком перебиваюсь в пункте приема вторичного сырья в ожидании пособия, — посетитель почесал шею. — Нервный зуд, должно быть, не могла ж она меня укусить, вы как считаете?

Кузниц счел этот вопрос риторическим и опять спросил, стараясь, чтобы его голос звучал официально и сухо:

— Итак, вы просите выдать вам пособие на том основании, что вы так называемый «потерянный», вновь родившийся в этом времени. И при этом утверждаете, что вы, — он посмотрел на экран компьютера, — Ульянов Владимир Ильич, родившийся в 1870 году в городе Симбирск, окончили два курса юридического факультета Казанского университета. Правильно?

— Ну! — Владимир Ульянов энергично кивнул.

— И вы утверждаете, что сейчас 1889 год?

— Этого я не утверждаю, — посетитель хитро прищурился и стал очень похож на свой портрет, правда, более позднего периода, — прошу не искажать мои слова. Я утверждаю, что был 1889-й, когда я в прошлой жизни жил, а сейчас, говорят, и век уже двадцать первый.

«Не выглядит он на девятнадцать лет, — думал Кузниц, — лет тридцать ему сейчас, как минимум. Впрочем, неизвестно, когда он воскрес и что за это время ему пришлось испытать, и вообще, это уже не мое дело — надо отправить его в исторический отдел или к биологам, — мое дело лингвистическая экспертиза».

Он повернулся к компьютеру и начал печатать:

«Обратившийся в Украинскую службу идентификации клонов за пособием по причине переселения во времени, называющий себя Ульяновым В. И. говорит на современном литературном русском языке с незначительной примесью вульгаризмов. Архаизмы и специальные термины в речи отсутствуют. Фонетическая окраска речи соответствует южному говору».

— Зайдите вот с этим, — он протянул распечатку лжеУльянову (или не лже, кто знает?), — с этим листком в соседнюю комнату: как выйдете — направо. Там вам скажут, что делать дальше.

Посетитель взял справку, внимательно прочитал и спросил:

— Дадут пособие, вы как думаете? А то надоело в мусоре копаться.

— Дадут, наверное. Почти всем дают. Только работать все равно придется, на пособие не проживешь — инфляция.

— Ну да, инфляция, — посетитель тяжело поднялся и вышел, не прощаясь.

После ухода посетителя Кузниц посидел некоторое время, бездумно глядя на экран компьютера, по которому уже начали извиваться разноцветные ленты заставки, потом встал и выглянул за дверь своего кабинета: коридор был пуст — больше посетителей не было. Он вернулся в кабинет и стал у открытого окна.

За окном было зелено и тихо, окно выходило в Старый Ботанический сад и звуки города сюда почти не достигали; на дереве под окном прыгали какие-то довольно крупные птицы с пестрым опереньем.

«Сойки, должно быть, — подумал он, — надо будет у Константинова спросить — он всех птиц знает. — Этим вечером предполагался очередной сбор карасса. — Надо будет и про Ленина рассказать. "Не бейте его, он Ленина видел!"» — вспомнил он фразу из старого анекдота и усмехнулся.

Кузниц работал в Украинской службе идентификации клонов, которую они между собой называли «lost amp; found», как называют за границей бюро находок на вокзалах и в аэропортах. Служба была организацией военной и имела статус военного НИИ. Устроил их с Хосе в эту Службу Эджби, когда они бедствовали без работы после Мальты.

Переводческой работы тогда не было, и Кузниц хотел было уже пойти преподавать, хотя дело это очень не любил, но тут в городе, как всегда неожиданно, появился Эджби и пристроил их с Хосе в эту Службу специалистами по лингвистической экспертизе.

Ариель идти работать экспертом отказался — сказал, что он переводчик и переводчиком умрет. Перебивался сначала, но потом ситуация улучшилась, и сейчас он был независимый «free-lance translator»,[49] не жаловался и даже уговаривал их с Хосе бросить эту возню с клонами и тоже стать «свободными художниками», как и он. Но Кузниц был человеком инертным и продолжал работать в Службе по привычке, хотя ничего интересного в этой работе уже не находил, а Хосе был кадровым военным и без армии существования своего не мыслил, хотя работа ему тоже не нравилась.

Теория, которую Кузниц впервые услышал от Эджби на Мальте, теперь стала общепризнанной. Было доказано — как, Кузниц не знал и никто из карасса не смог толком ему объяснить, в общем, было как-то доказано, что на месте перерождения оружия действует некий инкубатор, который клонирует людей, находившихся там в давние или сравнительно недавние времена.

Клоны эти были разные, среди них, если верить газетам и слухам, попадались и известные когда-то личности, но Кузницу известные люди до сих пор не попадались, и теперь, когда он столкнулся вдруг с клоном не кого-нибудь, а самого великого Ленина, он почувствовал явное разочарование.

Сейчас, стоя у окна и с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух — целый день все-таки в прокуренном кабинете, — он вдруг вспомнил, как когда-то давно видел по телевизору интервью с потомком Пушкина. Потомок этот был слесарем-водопроводчиком и говорил и вел себя соответственно. Глядя на него, чувствовал тогда Кузниц какую-то неловкость и даже стыд, и сейчас впечатление от Ульянова-клона было похожее.

«Впрочем, — думал он, — это может быть и самозванец похожий». После попытки теракта на Красной площади в начале года, когда бомбу чуть ли не в мавзолей заложили, в газетах писали, что много появилось Ульяновых: и клонов, и самозванцев. «Вот и на Украину один добрался, возможно, и клон. Надо к Хосе сходить, рассказать и с ребятами из исторического поговорить», — решил он, закрыл окно и отправился к Хосе.

Но до Хосе ему дойти не удалось — по пути к его кабинету встретился ему профессор Рудаки.

— Генрих! — обрадовался, увидев его, Рудаки. — Как удачно, что я вас встретил, а то вот думаю, с кем бы это кофе выпить, о жизни нашей наукообразной поговорить, и тут вы. Не откажете кофе выпить со стариком? — Рудаки явно кокетничал и стариком отнюдь не выглядел.

— Не откажу, — усмехнулся Кузниц и пожал протянутую руку. — Здравствуйте, Аврам Мельхедекович! Я, правда, думал к Мартинесу зайти, поделиться новостью: Ленин у меня только что был, представляете?!

— Клон? — Рудаки взял его под руку и потянул к выходу.

— Трудно сказать, может, и клон. Говорит нейтрально с вкраплениями некоторых словечек уголовно-молодежных. Знаете эти: «блин», «типа»?

— Трудный случай, — покачал головой Рудаки, — у клона ведь при рождении память может быть, как у новорожденного, — чистый лист, это позднее уже могут сведения из прошлой жизни проявиться. Теперь только биологи смогут определить, если сумеют. Трудный случай, — Рудаки опять покачал головой, — а к Мартинесу вы лучше не ходите. Я только от него. Расстроен он очень, у него тоже трудный случай, можно сказать, вызов его профессиональной компетенции. Китаец там к нему ходит, утверждает, что он клон человека периода династии Мин, а Хосе Сальваторович его в упор не понимает: ни то, что он говорит, ни то, что пишет.

Рудаки замолчал, пропуская Кузница впереди себя на лестничную площадку, и уже на лестнице продолжил:

— Меня на консультацию позвал, а я, сами понимаете, по-китайски, кроме «Нинь-хао»,[50] и не знаю ничего. А китаец наглый — жаловаться собирается, а кому жаловаться и на что? _ Рудаки засмеялся. — Но Хосе Сальваторович расстроился.

Кузницу нравился Рудаки — не был он похож на чванливых университетских профессоров, хотя в своей науке был достаточно известен и книги его за границей переводились. В Службе клонов он числился консультантом.

— Китаец этот, скорее всего, с базара. Решил пособие таким способом получить, — Рудаки опять засмеялся, вытащил из кармана сигареты и предложил Кузницу.

Они вышли из здания Службы через проходную, которую охраняли военные — блюла Украина свои немногочисленные секреты, настоящие и мнимые, — и оказались в Старом Ботаническом.

Хотя октябрь был на удивление жарким, в Саду в тени старых деревьев было прохладно. Пройдя немного по центральной аллее, они устроились в летнем кафе и заказали кофе.

— Что вы вообще об этом думаете, Аврам Мельхедекович? — спросил Кузниц, когда принесли кофе. — Раз уж вы меня со службы выдернули, просветите хотя бы бедного эксперта. А то у меня такое чувство, будто я деньги зря получаю — деньги, правда, небольшие, но все же.

— О деньгах вы не беспокойтесь — деньги нам правительство просто так дает, чтобы мы с голоду бунт какой не замыслили и сидели спокойно. А к нашей работе деньги имеют отношение весьма малое, так сказать, пропорционально той сумме, которую они нам выделяют, — Рудаки погладил свою аккуратно подстриженную бородку и хитро прищурился. Сразу же под обликом современного модно одетого пожилого европейского интеллектуала проступил старый хитрюга-перс, торгующийся с варварами о разделе, скажем, какой-нибудь Каппадокии или Триполитании.

— Что же касается ваших занятий, — продолжал он, отхлебнув кофе, с удовольствием затянувшись и выдохнув в сторону струю дыма, — что касается ваших занятий, то тут, как говорили в старину, «темна вода во облацех». Мы ведь, в сущности, не располагаем никакими надежными фактами. Возьмем это пресловутое перерождение оружия. А было ли оно? А был ли мальчик, так сказать, цитируя классика?

— Ну, как же, — возразил Кузниц, — я был на Островах, своими глазами видел «условно убитых», правда, — он помолчал, вспоминая, — не все тогда были убиты условно, настоящие убитые и раненые тоже были.

— Вот видите, ~ Рудаки стряхнул пепел в жестянку из-под орехов, которая заменяла в кафе пепельницу, — не все в войну играли, некоторые по-настоящему воевали и сейчас воюют, на Ближнем Востоке, например. А «условно убитые» и здесь в городе есть, не видели? Они уже и свою организацию создали, «Лига леопардов» называется — довольно жуткая организация, откровенно фашистская. Не сталкивались с ними?

— Да нет пока, — сказал несколько сбитый с толку Кузниц. Не понимал он, к чему клонит хитрый перс, а тот, как будто прочитав его мысли, продолжил:

— Я вот к чему клоню. Все это очень похоже на заговор, заговор людей без какого-либо потустороннего вмешательства. Договорились оружие не применять и выдали за божье провидение или действие каких-то малопонятных природных сил. А с клонами еще проще, особенно когда пособия им стали выдавать. Подумайте сами, сколько на свете всяких безумцев и авантюристов или просто любителей пособия получать, — Рудаки помолчал и предложил: — А не заказать ли нам еще по чашечке?

— Конечно, давайте закажем, — Кузниц подозвал официантку и заказал кофе. Мысли у него разбегались — ничего не скажешь, озадачил его профессор своей гипотезой!

— А кому это надо? — наконец спросил он.

— Кому? Кому? — засмеялся Рудаки. — Да кому угодно. Церкви, чтобы людей в страхе божьем держать, — вон как авторитет церкви после этих перерождений возрос. Правителям всяким тоже не помешает — на войну легче народ поднять и закончить войну проще, ведь до абсурда дошли с практической реализацией теорий Хантингтона: Христианская коалиция, Союз правоверных. Вы только подумайте, что «правоверным» делать, если, не дай бог, Европу завоюют. Собор св. Петра в мечеть превращать или парижанок заставлять паранджу носить? Абсурд. Надо было эту войну кончать — вот и устроили так, будто бы переродилось оружие.

В теории Рудаки явно было рациональное зерно. Кузниц и сам думал, что уж больно избирательно срабатывает божье провидение. Он вспомнил раненого солдата в мальтийской тюрьме, кровь, капающую на пол проходной с его руки. Почему не переродилась пуля, попавшая ему в руку, а та, которая попала в Гонту, переродилась?

— Может быть, вы и правы, Аврам Мельхедекович, — задумчиво проговорил он, — подумать надо. Мне это до сих пор просто в голову не приходило. Друзьям обязательно расскажу — мы как раз собираемся сегодня вечером. Вы ведь не делаете тайны из своей теории?

— Какая тайна?! Помилуйте. Просто гипотеза, не подтвержденная фактами, как, впрочем, и гипотеза о перерождении, — Рудаки откинулся на спинку стула, закинул руки за голову, хитро посмотрел на Кузница поверх темных очков и продолжил: — Правда, властям эта гипотеза может не понравиться — они не любят, когда их хватают за руку. Но мы ведь живем в демократической стране, не так ли?

— Ну да, — усмехнулся Кузниц, — к тому же мои друзья к власти никакого отношения не имеют. Может быть, и вы зайдете вечерком — приятель мой, Константинов, у которого сегодня собираемся, открытый дом держит. Все будут вам рады. Расскажете о своей теории из первых уст. Константинов в центре живет, на Прорезной.

— Спасибо за приглашение, — Рудаки встал и вынул из кармана пиджака мобильный телефон, — вы мне свой мобильный дайте. Я позвоню вам, если соберусь, и вы мне расскажете, как попасть в вашу компанию. Но не обещаю. Что-то я к вечеру стал уставать — не могу заставить себя из дому выйти.

Он занес в свой телефон номер Кузница и, быстро попрощавшись, ушел. Кузниц посидел немного, размышляя о теории Рудаки, ничего нового не надумал и вернулся на службу. У кабинета сидел новый посетитель. Кузниц пригласил его в кабинет. Посетитель был самый заурядный, и по его виду никак Кузниц не мог предположить, что перед ним сидит живое опровержение теории профессора Рудаки.

— Так чем могу служить? — спросил он, усадив посетителя у стола.

Услышав вопрос, посетитель вскочил и, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

— Прапорщик Страшкевич, командир машины Броневого дивизиона его высокопревосходительства гетмана Скоропадского!

— Да вы садитесь, — сказал Кузниц, — расскажите подробно о себе, а я запишу данные, — и он повернул к себе клавиатуру компьютера.

— Я — прапорщик Страшкевич, убит в бою с Петлюрой в декабре 1918 года, — он с любопытством смотрел, как Кузниц печатает, — приблизительно год тому назад воскрес. Вместе со мной воскрес прапорщик Щур из того же дивизиона, но он к вам идти не захотел. Да вот, — он достал из кармана помятую газетную вырезку и протянул ее Кузницу, — вот тут про нас все написали, когда мы только воскресли, и фотография наша есть в форме.

Кузниц взял вырезку — это была статья из «Городского Телеграфа» годичной давности. Рядом была помещена фотография: двое в коже, перепоясанные ремнями сидели на стульях в явно современном помещении — на заднем плане был виден компьютер.

Один из них был Страшкевич; второй — средних лет мужчина в кожаном шлеме и в старинных автомобильных очках, поднятых на лоб (у Страшкевича такой же шлем и очки лежали на коленях). Вид у обоих был растерянный, и кроме того, Кузницу казалось, что второго он уже где-то встречал. Он начал читать заметку, поглядывая на посетителя, который с нескрываемым интересом рассматривал компьютер Кузница.

«Двое неизвестных, — говорилось в заметке, — были задержаны полицией на платформе станции метро «Театральная». В полицию обратились пассажиры, которым показались подозрительными вид и поведение неизвестных — оба были одеты в кожаные комбинезоны и шлемы, напоминающие одежду летчиков времен зари воздухоплавания, — Кузниц ухмыльнулся, прочитав про «времена зари», — и при приближении поезда пытались укрыться за скамейками. Документов у них не было, и оба в один голос утверждали, что они прапорщики из Броневого дивизиона гетмана Скоропадского, Страшкевич и Щур, и просили позвать командира отряда капитана Плешко, который будто бы мог удостоверить их личность.

Из дальнейших расспросов выяснилось, — писал автор заметки, — что они были ранены во время боя с отрядами Петлюры, наступавшими на город в декабре 1918 года, — здесь в заметке был в скобках поставлен вопросительный и восклицательный знаки, — потеряли сознание, а когда пришли в себя, обратились за помощью к прохожим». Дальше было написано, что эти сердобольные прохожие — студенты находящейся неподалеку Академии коммунального хозяйства на Печерске — накормили и напоили («Как без этого?» — подумал Кузниц) и, желая показать им город, повели гулять и привели их в метро, где те и были задержаны. Статья заканчивалась обычными рассуждениями о мутантах и монстрах, типичными для любимой газеты городских обывателей.

Кузниц еще раз посмотрел на фотографию, вглядываясь в лицо старшего «самокатчика» с очками на лбу, и вспомнил, где он его видел.

«Так это тот самый «Чкалов», которого мы видели год назад на «Театральной», когда от Шварца ехали. Он тогда с полицейским разговаривал, и я еще Инге потом сказал, что он похож на фотографию Чкалова после перелета в Америку». Он собрался было спросить Страшкевича, где сейчас его товарищ и почему не пришел, но посетитель его опередил.

— Разрешите обратиться? — спросил посетитель.

— Валяйте, — усмехнулся Кузниц.

— Разрешите узнать ваше звание?

— Ну лейтенант, — сказал Кузниц, — но давайте без чинов — мы, хотя и армейская контора, занимаемся делами гражданскими. Меня Генрих Эдгарович зовут.

— Хорошо, — сказал прапорщик Страшкевич, — скажите, господин лейтенант, — он замялся, — или надо товарищ?

— Вообще-то, надо «товарищ» по уставу, но я же сказал — я Генрих Эдгарович, а вы?

— Николай.

— Так что вы спросить хотите, Николай? — Кузниц улыбнулся — нравился ему этот розовощекий «прапор». «И у Булгакова он розовощекий», — вспомнил он вдруг, и жутко стало: мало того, что воскресший, так еще и литературный герой придуманный.

— Я вот что хотел спросить, — гражданские обращения прапорщик явно игнорировал, — а Интернет у вас на компьютере есть?

Такого вопроса Кузниц не ожидал. Никто из посетителей: и шарлатанов, и клонов потенциальных ни о чем подобном не спрашивал.

— Есть, — ответил он.

Но прапорщика этот вопрос интересовал не на шутку:

— А какой он у вас, анлимитед?

— Не знаю, — засмеялся Кузниц, — контора платит.

— А… — прапорщик Броневого дивизиона гетмана Скоропадского был явно разочарован.

Задавая стандартные вопросы о жизни прапорщика Страшкевича до и после воскрешения, Кузниц постепенно убеждался в том, что Николай Страшкевич не врет. Могло быть все что угодно — он мог сам стать жертвой обмана, хотя кто его мог обманывать и с какой целью? — но он Кузницу не врал. Даже его неприкрытое увлечение Интернетом, мобилками и прочими игрушками современной молодежи, если подумать, говорило в его пользу. Он не строил из себя жертву непонятных сил, перенесших его из прошлого, он этой жертвой был: искренне сокрушался, что маму больше не увидит и товарищей из старой жизни, но также искренне и радовался всему новому и интересному, что окружало его теперь.

«Это что же получается? — думал Кузниц, отправив прапорщика к историкам, — получается, что не прав Аврам Мельхедекович, что клоны все-таки есть или действует какая-то сила, переносящая из прошлого в наше время. А как быть с Булгаковым? Выходит, не придумал он прапорщика Страшкевича, выступившего в одиночку со своим броневичком против отряда Болботуна на Московской улице. Но с другой стороны, Страшкевич говорит, что и Щур тоже воевал с ним рядом, а у Булгакова Щур — большевик и саботажник. Впрочем, тут ясно — авторский вымысел, не хроники же писал Михаил Афанасьевич. А возможно, что и все придумал и никаких прапорщиков не было, а этот прочитал «Белую гвардию» и решил выхлопотать пособие». Но чувствовал Кузниц, что не врал ему прапорщик.

— Темна вода во облацех, — сказал он вслух, вспомнив выражение профессора Рудаки, — ничего не ясно ни с клонами этими, ни с оружием, — и стал собираться домой.

Он положил бумаги в сейф (тайны, тайны — как власть любит все засекречивать!); выключил компьютер, с усмешкой вспомнив, с каким детским интересом прапорщик относился к этому инструменту, который сам Кузниц считал удобной пишущей машинкой и только, и собрался уже, как говорят англичане «call it a day»,[51] но тут на пороге его кабинета возник Хосе.

В отличие от Кузница, который застрял в лейтенантах всерьез и надолго и относился к своей военной карьере легкомысленно, считая свою службу чем-то временным и преходящим, Хосе Мартинес относился к армии серьезно и успешно продвигался по служебной лестнице. Недавно он получил звание капитана и сшил по этому случаю новую форму, и сейчас он предстал в дверях кабинета во всем великолепии своего нового мундира.

— Здорово, боец! — сказал он, снял фуражку и положил ее на стол — заходящее солнце блеснуло на кокарде с трезубцем, — рано покидаешь окопы.

— Здорово, — ответил Кузниц, — посетителей нет — не то что у тебя: то китайцы, то малайцы.

— Замучили меня эти китайцы, — Хосе уселся на стул для посетителей и принялся пускать на стены «зайчиков» своей блестящей кокардой, — идут и идут — спасения от них нет. Особенно сегодня меня один довел: говорит, что он воскресший из периода династии Мин, а сам ни одного иероглифа не знает и по-русски шпарит без акцента.

— Наслышан, — сказал Кузниц, прикрываясь рукой от «зайчика».

— Откуда? — спросил Хосе.

— Рудаки меня в коридоре перехватил, кофе мы с ним пили. И перестань на меня «зайчиков» пускать — я тебе не барышня, это с барышнями так кокетничали на даче в прошлом веке, — Кузниц отобрал у Хосе фуражку и положил в тень на край стола.

— Рудаки… — задумчиво произнес Хосе. — Интересно, что тебе наговорил старый перс?

— Да ничего он не говорил про тебя, сказал только, что ты с китайцем мучаешься, а китаец, скорее всего, с базара, — Кузниц помолчал, — а вот про клонов и перерождение оружия много чего порассказал, — и он пересказал Хосе теорию Рудаки.

— А что? Логично, — заметил Хосе без особого энтузиазма.

«Не зря он ко мне пришел, — подумал Кузниц, — что-то сказать хочет, но не решается, что ли», — и спросил:

— Ты чего пришел? Случилось что-нибудь?

— С чего ты взял? — Хосе изобразил удивление, а потом сказал, помолчав: — Меня в Особый отдел вызывали, про тебя спрашивали.

Кузниц не особенно удивился — его дружбой с Эджби органы интересовались все время — и спросил:

— Опять насчет Эджби? Сколько можно?! Я ведь ничего не скрываю, и Абдул с ними говорил.

— Да нет, не Эджби, — сказал Хосе, — они Гонтой интересовались, Гонтой и твоими отношениями с ним.

— Вот те раз! — удивился Кузниц. — Гонтой-то чего интересоваться? Он же из их конторы гэбэшной.

— Ну, во-первых, он из военной разведки, — возразил Хосе, — а это конкурирующая организация, а во-вторых, он уволился из армии после Островов и создал какое-то то ли общество, то ли союз «условно убитых» — они себя мечеными называют. Вот это и интересовало особистов, а точнее, твоя роль во всем этом. У тебя тут микрофонов нет? Я не должен, вообще-то, тебе об этом говорить.

— Ну, спасибо, что сказал, — усмехнулся Кузниц, — я теперь все компрометирующие документы съем — как раз пойти поесть собирался, вот и съем заодно. Ты не пойдешь?

— Давай, — согласился Хосе, — а то я с этим китайцем пообедать не успел. А куда пойдем?

— А у тебя деньги есть? — спросил Кузниц.

— Немного есть, — Хосе встал и надел фуражку.

— Вот и у меня немного, — сказал Кузниц, — поэтому пошли в нашу столовку.

Уже в столовой, подозрительно разглядывая плов в своей тарелке, Хосе вернулся к теме Гонты и «меченых».

— Тебя особисты тоже дернут, не расслабляйся, — сказал он, — их, похоже, «меченые» очень интересуют — заговор они подозревают против власти.

— Какой заговор? — искренне удивился Кузниц.

— Такой, — загадочно ответил Хосе и замолчал. А Кузница это неожиданно разозлило, разозлил весь этот разговор, который завел Хосе, все эти тайны многозначительные. Надоели они ему не только сейчас, а всю жизнь его преследовали эти многозначительные недомолвки, которые так любила власть и за которыми всегда стояла очередная пакость. С Хосе он дружил и знал, что не в его духе было делать таинственные намеки: «идите работайте, мы подумаем». Тем более неприятно было, что он опускается до этих намеков, и обижало.

— Что ты ведешь себя, как сталинский следователь! — Хосе удивленно поднял голову от плова, который после тщательной экспертизы все же счел достойным своего внимания. — Знаешь что, так и скажи, а не знаешь, не хрена строить из себя «секретоносителя».

— Ты что?! — Хосе чуть не подавился.

— А то, что надоели мне эти секреты-оперетты. Я Гонту после Островов и не видел, понятия не имею, где он и что с ним. Я даже Абдула как-то о нем спрашивал, но Абдул тоже ничего не знал или говорить не захотел. А ты вроде меня подозреваешь в чем-то. Расскажи, что эти гэбисты там придумали, если уж начал, — Кузниц выдал всю эту тираду одним духом и даже пожалел Хосе, настолько тот растерялся.

— Да ничего я не знаю, — сказал он и отодвинул тарелку, — все, что знал, я уже рассказал. Думаю, что это Гонта натворил там что-то и они теперь дергают всех, кто его знал. Меня тоже расспрашивали о нем.

— И обо мне? — Кузниц и сам жалел, что начал этот разговор, но остановиться уже не мог, хорошо, что у Хосе хватило ума не обидеться.

— И о тебе, — подтвердил он, — но я дал тебе превосходную характеристику: сказал, что ты отличник боевой и политической подготовки.

— Так оно и есть, — усмехнулся Кузниц, злость на гэбэшное племя, вдруг охватившая его, прошла: Хосе-то тут при чем? — Ты извини, — сказал он, — просто надоело мне все: и служба, и секреты эти идиотские. Подам я, наверно, рапорт, вот завтра с утра и подам.

— Смотри — твое дело. А куда подашься? К Ариелю? — спросил Хосе.

— Ну да, в свободные художники, — не совсем уверенно ответил Кузниц. — Переводов вроде много стало, и семинары, говорят, опять пошли.

После обеда Хосе вернулся на службу — дело у него там еще какое-то оставалось, а Кузниц пошел домой. Он шел и думал, что внезапно пришедшее решение уйти из армии было, пожалуй, правильным. Ничего ему в армии, как говорится, не светило, и, если признаться честно, то любил он армию исключительно за чувство безответственности и принадлежность к некоему замкнутому ордену со своим сводом правил, придававшим членам этого ордена уверенность и ощущение своей избранности, так ценимые в молодости. «Но пора уже и повзрослеть», — сказал он себе и тут впервые обратил внимание на окружающее.

Как раз в этот момент он перешел дорогу от «красного» корпуса Университета и вошел в парк Шевченко. В небольшом этом парке, окружавшем памятник поэту, в такое время, ближе к вечеру, обычно собирались университетские студенты со своим неизменным пивом и звенящими на разные голоса мобилками, да в одном его углу устраивали шахматные турниры «на интерес» городские старики. Однако сейчас не было видно ни тех, ни других, а парк заполнили «меченые». Они сидели на всех скамейках и стояли большими группами на открытом пространстве перед памятником. Больше всего это было похоже на сбор перед каким-то митингом.

Давно, задолго до независимости, у этого памятника собирались местные, как сейчас говорят, национал-патриоты, находившиеся у прежней власти в немилости — тогда их называли просто националистами. Кузница как-то затащил на такой сбор приятель, и обстановка там была очень похожая — люди собирались тесными группками, говорили вполголоса, оглядываясь на оцепивших парк милиционеров и дружинников. И сейчас тоже у выходов из парка стояли полицейские патрули, вооруженные автоматами.

«Интересно, что это тут у них намечается», — подумал он и сначала остановился у входа возле полицейского патруля, а потом пристроился сбоку на одной из скамеек. Сидевшие на скамейке недовольно на него покосились, но не прогнали.

«Меченые» появились в городе уже давно. Как оказалось, не только на Островах оружие стало «стрелять» безвредными лазерными лучами, были и другие случаи: в России, в Афганистане, на Ближнем Востоке. Разными путями они проникали на Украину — у одних были здесь родственники, кто-то хотел пробраться дальше в Европу, другие просто забрели сюда без определенной цели, уходя от своей незавидной судьбы в других местах.

А судьба их и впрямь оказалась печальна. Пятна, оставляемые лучами, нельзя было ничем вывести — они переходили с одной одежды на другую, и человек с такими пятнами на одежде выделялся в любой обстановке. О них стали ходить сплетни самого гнусного толка: говорили, что они заразны, что это живые трупы, зомби, говорили, что они пьют кровь, как вампиры, и воруют детей. Короче говоря, постигла их участь, которая постигает в этом обществе всех, кто чем-либо явно выделяется, — они стали изгоями. Гонимые отовсюду, они затаили злобу на людей, говорили даже, что они объединяются в банды, безжалостно грабят и убивают.

Однако в городе «меченые» вели себя тихо, бродили по улицам, чаще всего в одиночку, сторонясь прохожих, рылись в мусорных баках и, в сущности, мало чем отличались от прочих городских нищих и бродяг. Кроме, пожалуй, одежды — все они были одеты в черную полувоенную форму, которой, по слухам, снабжал их бесплатно какой-то благотворительный фонд.

Как и все горожане, Кузниц обычно их сторонился и в разговоры не вступал, хотя раньше, сразу после Островов, когда он еще носил форму, они с ним как с военным иногда заговаривали, но разговоры все были одинаковые, с жалобами на начальство, родственников и несчастную судьбу. Он бы и сейчас прошел мимо их сборища, но уж больно любопытно было посмотреть, зачем они здесь собрались в таком количестве.

Он закурил и покосился на соседей: рядом с ним сидели трое — двое молодых солдатиков и один дядька в годах, явно сержантского вида; все они были одеты в черное, и на груди у всех была нашита какая-то эмблема — какая, он не рассмотрел. Он хотел было спросить, что это за эмблема, и вообще, узнать, по какому поводу сбор, чтобы потом рассказать карассу, но тут к скамейке подошел «меченый» очень добродушного вида: низенький, толстенький, щекастый, в левой руке он держал сигарету.

— Подкурить можно? — попросил он тонким голоском.

Как филолог Кузниц ненавидел эти недавно появившиеся новообразования: «подкурить», «проплатить». Он встал, протягивая толстяку зажигалку, и хотел было его поправить, но почувствовал огромной силы удар в живот, задохнулся от невыносимой боли, упал на скамейку, с которой вскочили «меченые», и потерял сознание.

Как сказали ему потом в больнице, в него выстрелили в упор из пистолета с глушителем, но пуля прошла наискосок и важных органов не задела. Он все равно умер бы от потери крови, но его спас полицейский из патруля, который вызвал «Скорую». Выйдя из больницы, он пытался разыскать этого полицейского и поблагодарить, но ему сказали, что тот был убит во время переворота.

7. Переворот

Опираясь на трость, Кузниц с трудом ковылял по аллее, и когда наконец добрался до первой скамейки, с облегчением опустился на нее и вытянул ноги. Рана у него зажила, но выздоровление шло туго, что-то там пуля задела у него такое, что трудно было ходить — даже маленькие расстояния давались ему с трудом. Однако врачи советовали «расхаживаться», и Инга выгоняла его на прогулки несколько раз в день, несмотря на вялые протесты. Гулял он обычно в этом небольшом парке, расположенном вдоль старого русла реки и, если Инги не было рядом, не столько гулял, сколько сидел на скамейке, смотрел на воду и лениво размышлял.

Событий за то время, что он лежал в больнице, случилось много: перестала существовать Украинская служба идентификации клонов, да и сама армия перестала существовать, и Украина тоже, такая, какой она была до его ранения. Он остался без работы, впрочем, без работы оказались почти все его друзья и знакомые, и вся окружающая его привычная жизнь внезапно и резко переменилась. Больше всего изумляло его, насколько непрочным оказался весь прошлый жизненный уклад и как быстро исчезло «общество потребления», казалось, сложившееся прочно и навсегда в этой стране после крушения Империи.

Ржавели вдоль улиц и во дворах роскошные иностранные автомобили, опустели и зияли выбитыми окнами супермаркеты, рестораны и кафе, погасла световая реклама, а торчащие раньше на каждом углу рекламные плакаты и «бигборды» были повалены и искорежены циклоном какой-то японской, нетипичной для этих широт свирепости, вдруг налетевшим на город, да так и остались лежать, перегораживая улицы.

Переворот он пропустил — лежал в это время в больнице и мало что соображал от боли, но по рассказам знал, что свершился он в одну ночь и был почти бескровным — «меченые» захватили власть без боя (было всего лишь несколько убитых и раненых) и распорядились ею решительно. Больше всего новое правление напоминало военный коммунизм, правда, пока без террора.

Первым же указом новой власти были упразднены все виды частной собственности, и на все предприятия и в учреждения были назначены уполномоченные из «меченых». Продукты и одежда распределялись по талонам через предприятия и домоуправления.

«Чего еще можно было ожидать от военных?! — думал Кузниц, сидя на скамейке и рассеянно разгребая тростью опавшие листья. — Хорошо еще, что арестов и расстрелов пока нет. И если подумать, то и мое ранение пришлось кстати, — утешал он себя, хотя и сам понимал неубедительность своих доводов, — а то ввязался бы точно в какую-нибудь борьбу против власти, и шлепнули бы меня, и Инга переживала бы, а так, что с инвалида взять?»

Новая власть Кузницу не нравилась, была это довольно противная, высокомерная власть — всем своим поведением «меченые» показывали, что считают всех остальных безропотным быдлом, с которым можно не считаться. К тому же Кузниц от новой власти вроде бы и пострадал, хотя так и не уразумел, был ли он подстрелен случайно.

«Приняли, наверное, за кого-то, — думал он потом, размышляя об этом случае, — правда, не понятно за кого».

В общем, власть Кузниц, как и большинство горожан, не жаловал. Одно ему у них определенно нравилось — решение языковой проблемы, до переворота стоявшей на Украине довольно остро, нравилось своей парадоксальностью и нетипичным подходом.

Натерпевшиеся от национальных конфликтов в новых странах, объявивших себя независимыми, «меченые» всем назло видимо, объявили официальным государственным языком английский. Все указы и распоряжения новой власти были на не всегда грамотном, но английском языке. Официально обращаться к власти тоже следовало по-английски.

Протесты по этому поводу (как и по всякому другому) «меченые» просто игнорировали: не подавляли, не призывали, не объясняли свою позицию, а просто не замечали протестующих. Украинским националистам удалось собрать возле мэрии довольно большую толпу протестующих против запрета украинского языка как официального. Они простояли там под дождем целый день, покричали и, видя полное отсутствие к ним какого-либо внимания, ворвались в здание и… никого там не застали, даже сторожа — огромное здание было совершенно пустым.

Поспешно написав на стенах несколько своих лозунгов, демонстранты смущенно разошлись — даже на них подействовало такое явное выражение высокомерного презрения новой власти к «народу», именем которого клялись и поддержки которого искали все предыдущие власти.

После случилось так, что, когда демонстранты расходились, на улице появился патруль «меченых» — трое в черной форме с бесцветными лицами, вооруженные короткими автоматами. (Кузниц хорошо помнил лица «меченых», еще когда они бесцельно бродили по улицам и рылись в отбросах, — их лица были лишены всякого выражения, а взгляд устремлен вдаль, на прохожих они не смотрели.) И вот такая троица встретилась демонстрантам, и когда несколько самых заядлых накинулись на них, выкрикивая свои претензии, они, не изменяя равнодушного выражения лиц, расстреляли их короткой очередью и пошли дальше по своему маршруту.

Этот случай потряс всех: если раньше новую власть побаивались, то теперь она стала внушать горожанам настоящий ужас. Тогда и пошли первые разговоры о том, что это не люди, а монстры, мутанты, зомби — как только их не называли.

Была и еще одна черта у власти «меченых», которая делала ее неуязвимой для противников, — эта власть была полностью, просто до неприличия анонимной. Никто не знал, где находятся центральные или вообще какие-нибудь официальные учреждения «меченых» — они являли себя населению города только в виде вооруженных до зубов патрулей, шутить с которыми не рекомендовалось — стрелять они начинали сразу, не вступая в разговоры.

Правда, были еще уполномоченные в каждом учреждении и организации, но тоже анонимные: они сменяли друг друга, никто из них подолгу не задерживался на одном месте и называть их всех надо было Леопардами, обращаться без всяких там «товарищей» или «господ», просто: «Леопард, почему я паек не получил?» или «Леопард, когда у нас наконец лифт починят?».

Обращаться устно можно было по-русски или по-украински, но даже, скажем, заявление о необходимости прочистить раковину на кухне следовало писать по-английски. Леопард забирал заявление, и за этим, как правило, никаких действий не следовало, поэтому скоро заявления писать перестали и обходились своими силами.

Указы и постановления не имели подписи и оглашались просто от имени власти.

— The powers have resolved,[52] — не поднимая глаз от текста, читал по телевизору постановления бесцветным голосом такой же бесцветный ведущий. Кузницу казалось, что видел он его на Островах.

Телевидение и газеты остались прежними — запретили только рекламу, — и сначала ругали там новую власть на все корки на всех языках. Но власть реагировала только на физическое сопротивление и бывала в этих случаях скорой на расправу, на слова же никак не реагировала, и ругать власть скоро перестали, и газеты занялись сплетнями, как и раньше.

«Чтоб тебе жить в интересное время!» — вспомнил Кузниц проклятие, авторство которого приписывали китайцам, и усмехнулся. Подул холодный ветер, река, на берегу которой он сидел, покрылась рябью, зашелестели остатками листьев деревья. Он поднял воротник плаща и встал. «Пора домой», — решил он и медленно побрел в сторону дома.

Набережная, по которой он шел, выйдя из парка, была пуста — ни людей, ни машин, только в дальнем ее конце, у поворота к мосту, виднелась группа людей.

«Наверное, очередь, дают что-нибудь, — подумал он и нащупал в кармане плаща продуктовые талоны, — надо стать, а то дома продуктов почти не осталось».

Пока он добрел до поворота, очередь стала совсем маленькой. Он стал в очередь за старушкой интеллигентного вида в защитного цвета куртке и лыжной шапочке и спросил, что дают. Давали чипсы. Этот продукт американской кулинарной мысли он терпеть не мог, но сейчас выбирать не приходилось — давали то, что забирали из супермаркетов, — и он достал талоны. На талонах была универсальная надпись «Food rations»,[53] по одному талону давали что-нибудь одно, и надо было думать, отдавать талон или приберечь до более подходящего случая.

«Наверное, чипсы стоит взять, — думал он, продвигаясь к окошку, в котором Леопард принимал талоны, — из чипсов Инга суп вкусный варит. Интересно, сколько пакетов дают и какие чипсы». И он спросил старушку:

— А какие чипсы, не знаете? И сколько дают на талон?

Старушка не успела ответить, из окошка послышался голос Леопарда:

— Не боись, лейтенант, не обидим! — голос был знакомый, Кузниц повернул голову и узнал капитана Гонту. Капитан мало изменился, только завел жиденькие усы. — Подходи сюда, обслужим без очереди как ветерана.

— Спасибо, товарищ капитан, — отказался Кузниц, — я лучше подожду — людей немного.

— Ладно, — сказал Гонта и добавил важно, — только не капитан я уже. Леопардом меня называй, мы все Леопарды— заслужили!

Пока подходила его очередь, Кузниц присматривался к капитану. На первый взгляд ничего в нем не изменилось, только усы завел. Но, понаблюдав за ним, он понял, что это совсем не тот Гонта, с которым он когда-то убегал по коридорам мальтийской тюрьмы, не тот типичный украинский, а вернее, все еще советский офицер, который так заботился о мнении «иностранных товарищей» и сверлил гневным взглядом солдат, не желавших отдавать ему честь.

Тот Гонта, как и тысячи ему подобных в украинской армии, был обычный крестьянин, одетый в военный мундир, и были в нем и крестьянская медлительность, и крестьянская хитрость, и чувствовалось, что постоянно опасался он какого-нибудь подвоха от окружавших его в штабе бойких горожан и шибко умных интеллигентов. «Условная смерть» и участие в движении «меченых» преобразили простодушного капитана. Кузниц как-то сразу почувствовал, что это совсем другой человек — самостоятельный, уверенный в себе и в правоте своего дела.

Пункт выдачи продуктов по талонам находился в заколоченном здании модного когда-то дорогого супермаркета. В одной из его дверей было устроено нечто вроде раздаточного окна с широкой полкой, и находившийся внутри Леопард подавал через это окно пайки. Над окном, на прибитой к двери картонке, была корявая надпись на государственном языке «Rationed Food Take Away», которую с некоторой натяжкой можно было перевести как «Пункт выдачи продуктов по талонам».

Гонта стоял на улице возле окна, принимал талоны и выдавал пайки. Он вежливо и терпеливо отвечал на вопросы старушки в лыжной шапочке о качестве чипсов, но при этом отсутствующим взглядом смотрел куда-то вдаль, поверх ее шапочки, и мыслями, вероятно, был далеко от нынешнего своего, хотя и необходимого, но скромного занятия.

— Ну, лейтенант, как здоровье? — небрежно поинтересовался он, когда старушка наконец оставила его в покое и отошла в сторону, явно довольная вниманием власти к своей персоне. — Не сильно рана беспокоит?

— Да вот ходить тяжело, — ответил Кузниц, — но врачи уверяют, что пройдет, говорят, надо расхаживаться. — Он усмехнулся и добавил: — Между прочим, это вашими заботами я почти инвалидом стал, это ведь кто-то из ваших меня подстрелил.

— Да знаю я, знаю. Не хотел Леопард тебя подстрелить, — поморщился Гонта, выкладывая на прилавок пакеты с чипсами, — за другого принял. Тут эти из Службы безпеки[54] тогда вокруг нас крутились, вынюхивали, чуть не помешали свершиться справедливому делу. Но, — экс-капитан сделал внушительную паузу, — но нет такой силы, которая могла бы помешать Леопарду, когда он выходит на тропу охоты! — закончил он торжественно и повторил уже нормальным тоном: — А тебя Леопард не хотел подстрелить.

Все это было так нелепо: и ранение его глупое, и все эти Леопарды, что Кузниц даже развеселился, хотя веселого было мало. «Выходит, правильно я считал, что перепутали меня с кем-то», — подумал он, усмехнулся и сказал:

— И на том спасибо.

— Благодарить тут не за что, — серьезно ответил Гонта, взяв у Кузница талон, — но пострадал ты безвинно, и Леопарды это знают и могут учесть — мы тут собираемся пенсии ветеранам назначить и тебя не забудем, хотя ты и не ветеран.

«Только пенсии мне от этих бандитов не хватало», — подумал Кузниц, ничего не ответил и стал молча укладывать пакеты в рюкзак. Спорить с Леопардами не рекомендовалось, это горожане уже успели усвоить: на прилавке, рядом с пакетами чипсов лежал зловещего вида короткий автомат.

— Thanks for serving[55] — уложив пакеты в рюкзак, сказал он по-английски — все-таки государственный язык — и забросил рюкзак на плечо.

— Не обижайся, лейтенант, — Гонта протянул руку, — никто тут не виноват, несчастный случай, вроде как под машину попал.

— Ладно, — Кузниц пожал протянутую руку, — теперь уж ничего не поделаешь.

Он успел уже отойти на несколько шагов, как вдруг Гонта окликнул его:

— Лейтенант! Кузниц обернулся.

— Слышишь, лейтенант, — как-то неуверенно спросил Гонта, — ты, наверное, про нас черт знает что думаешь?

Кузниц промолчал и только пожал плечами.

— Знаешь что, давай, приходи завтра вечером в Украинский дом, у нас там собрание будет. Б семь часов приходи. Часовым скажешь, что тебя Леопард Гонта пригласил. Да смотри, скажи: Леопард Гонта, а то могут не так понять. Приходи — услышишь, что мы делать собираемся, иначе будешь про нас думать. Придешь?

В Украинский дом при прежней власти было переименовано помпезное здание бывшего музея Ленина, находившееся в центре, на правом берегу реки.

— Не знаю, — ответил Кузниц, — ходить далеко мне пока тяжело.

— А ты на автобусе подъедь, мы как раз завтра весь транспорт пускаем. И деньги опять будут в обращении — можешь и на такси приехать. — Лицо Гонты расплылось в широкой ухмылке, чувствовалось, что он очень гордится достижениями Леопардов.

— Посмотрим, — Кузниц неопределенно махнул рукой и заторопился прочь — даже этого короткого общения с Леопардами ему было более чем достаточно.

Никакую власть Кузниц особенно не жаловал, но эта вызывала у него какое-то особое, чуть ли не физическое отвращение — своей многозначительной, полуграмотной символикой: Леопардами этими, черной формой с малопонятными нашивками (у Гонты на груди были три серебристых крестика в кокетливом кладбищенском веночке), риторикой первобытно-романтической, за которой следовали далеко не романтические поступки.

«Теперь вот нэп затеяли, — думал он, когда шел домой, прихрамывая вроде еще сильнее (вот тебе и «расхаживайся»!). — Новая экономическая политика и восстановление народного хозяйства. Все идет по известной схеме: сначала разрушили, а теперь гордятся тем, что собираются восстанавливать. Транспорт пустят — опять давки будут в автобусах, как при Советах, — Кузниц еще помнил это время. — Не могут они без давок, не умеют ничего толком сделать: и автобусы у них будут ломаться, а виноват всегда будет кто-то другой или что-то — то погода, то происки врагов».

Он добрел наконец до своего подъезда и остановился — надо было немного отдохнуть перед подъемом на седьмой этаж — лифт не работал второй день, а заявление, тщательно составленное на английском от имени жильцов и переданное домовому Леопарду, пока результата не возымело.

Погода совсем испортилась — ветер с реки пригнал дождевую тучу и начался ледяной осенний дождь, он шелестел остатками листьев и громко стучал по крыше стоявшего у подъезда черного блестящего джипа, за темными стеклами которого смутно угадывалась тень сидящего за рулем Леопарда.

«Откуда здесь у нас джип?» — удивился Кузниц неожиданному появлению новенького джипа перед подъездом в то время, когда все остальные джипы и не джипы ржавели на тротуарах и обочинах, но удивился умеренно — столько случилось всего за последнее время, что удивляться чему-либо по-настоящему все разучились. «Не было здесь никакого джипа, когда я выходил, — лениво думал он, поднимаясь на свой этаж по замусоренной лестнице: — Интересно, кто на нем приехал?»

Ответ на свой невысказанный вопрос он получил сразу, как только вошел в прихожую, — прибыл Абдул Эджби. Об этом свидетельствовал аромат, исходивший от висевшего на вешалке кашемирового пальто (конечно, «Photo» — парфюмерный шедевр Лагерфельда ни с чем не спутаешь!), и мужественное мяуканье английских дифтонгов, доносившееся из комнаты и перемежающееся восторженными взвизгиваниями Инги. И судя по взвизгиваниям, Абдул прибыл не просто так, а с подарками.

Кузниц снял плащ, как всегда, безуспешно попытался пригладить свою непокорную шевелюру перед висевшим у вешалки зеркалом, скорчил рожу своему отражению, поставил в угол палку и возник на пороге комнаты. На него никто не обратил внимания.

Инга примеряла новое пальто и выглядела в нем еще красивее, чем обычно. Кузница всегда удивляла эта ее способность — хорошеть от приятных вещей, причем набор этих радостей был у нее самый разнообразный: от интересной книги до вкусной мозговой косточки из супа. Абдул Эджби пил чай по-русски, из блюдечка, смотрел на Ингу с обожанием и одобрительно мурлыкал.

Неизвестно, какой знаток России ему сказал, что русские пьют чай только из блюдечка, но он в это свято верил и всегда приводил в немалое замешательство хозяек претендующих на светскость домов, когда приступал к своему чаепитию «а ля рюс».

Заметив Кузница, Инга в очередной раз взвизгнула в его честь и закрутилась на месте, демонстрируя пальто. Эджби аккуратно поставил блюдце, улыбнулся и сказал:

— Hi![56]

— Hi! — ответил Кузниц и сел за стол. — Чаю дадите? — спросил он по-английски. Инга, как и он, была выпускницей иняза, поэтому во время редких визитов иностранцев (главным образом это был Эджби) проблем с языком не возникало.

— Потом чай, — выпалила Инга скороговоркой без знаков препинания, — сейчас обедать будем, Абдул курицу привез, я суп сварила, и мне пальто — как тебе? — и тебе ноутбук, и консервы всякие.

— Пальто очень cool[57] и идет тебе, — похвалил пальто Кузниц на принятом в семье русско-английском жаргоне и сказал Эджби уже чисто по-английски: — Благотворительность развращает, но все равно спасибо.

— А кто тебе сказал, Генри, что это благотворительность? — усмехнулся Эджби. — Скорее, это аванс — мы считаем тебя своим сотрудником и заинтересованы в твоем благополучии, твоем и твоей семьи.

Кузниц промолчал — и так было понятно, что Эджби приехал неспроста, нужно ему опять что-то, а Инга нахмурилась и сказала:

— Ты его не трогай, Абдул, видишь, он еще нездоров, еле ходит.

Эджби смутился и стал уверять, что никаких заданий у него для Кузница сейчас нет, просто заехал проведать друзей, ну и поговорить обо всей этой катавасии с «мечеными». А то непонятно Западу, как к ним относиться: с одной стороны, полная свобода слова и английский язык в качестве государственного («Что приближает страну к Европе», — назидательно сказал Эджби), а с другой — собственность отменили, скоры на расправу с диссидентами и вроде бы Россия готовит вторжение и восстановление прежней власти.

Инга подозрительно посмотрела на них, сняла пальто и ушла на кухню готовить обед. Кузниц принес из прихожей рюкзак, отдал ей чипсы, из-за роскошных подарков Эджби встреченные без восторга, и вернулся к Эджби. Какое-то время они молча курили, потом Эджби стал демонстрировать ноутбук.

Надо было понимать, что ноутбук — это подарок Службы со значением: Эджби рассказал, как связываться с ним по Интернету. Кузниц ноутбуку обрадовался — дохленький его компьютер давно уже на ладан дышал, — но обрадовался в меру, так как молодежные восторги по поводу этих железяк не разделял. Эджби даже смутился немного, увидев, что дорогой подарок ожидаемого восторга не вызвал.

Скоро Инга погнала их мыть руки и сели обедать. К обеду Ингой была извлечена из тайника заветная бутылка водки «Немиров», хранимая для подношений врачам, пользовавшим Кузница, и жертва была оценена мужчинами по достоинству.

— Ты бы пригласил своего Леопарда поесть, а то неудобно как-то, сидит там один в машине, это ведь твой джип у подъезда, — сказал Кузниц Абдулу.

— Мой, — ответил Эджби, — а пригласить Леопарда нельзя — мне его вместе с джипом дали при условии, что я с ним общаться не буду. Я, конечно, условие нарушил — попробовал с ним заговорить по дороге, но он молчит, может, по-английски не понимает, но ведь «меченые» должны английский понимать, они ж его государственным языком сделали.

— А… — Кузниц ограничился этим неопределенным междометием, а Инга сказала:

— Еще кормить их, фашистов этих!

За обедом Кузниц рассказал о своей встрече с Гонтой. Инга о Гонте слышала, но рассказом не заинтересовалась.

— Все они солдафоны тупые, — сказала она, — транспорт они пустят, как же?!

— Не так все просто, — не согласился с ней Эджби и спросил Кузница, не заметил ли тот в поведении Гонты чего-нибудь необычного.

— Да нет, вроде ничего необычного не заметил, — ответил Кузниц, — хотя изменился он, надутый стал, как индюк, от важности миссии своей, надо полагать, а так ведет себя нормально. А в чем дело?

Эджби рассказал, что в Европе «мечеными» очень интересуются, своих «условно убитых» подвергают тщательному медицинскому обследованию, что пока многое неясно, но, похоже, приобрели они под действием этих лазерных или каких-то там лучей (тоже неясно, что за лучи) некоторые нечеловеческие или сверхчеловеческие свойства.

— Похоже, бессмертны они, — сказал он, почему-то понизив голос, — вот в Париже двое «меченых» перепились в ресторане на Эйфелевой башне и сиганули headlong[58] вниз с обзорной площадки. И ничего — встали, отряхнулись и хотели вернуться в ресторан допивать, но их схватили, повезли в больницу, обследовали там тщательно и ничего не нашли, кроме сильной алкогольной интоксикации. И в Германии был случай: «меченые» ограбили банк, но сработала сигнализация, на место прибыли полицейские, в ответ на их требование сдаться «меченые» открыли огонь, убили одного полицейского. Тогда полицейские тоже стали стрелять, а «меченые» под их плотным огнем не спеша вышли из банка и уехали на стоявшей в переулке машине.

— Ну, тут, положим, полицейские могли и промахнуться, — возразил Кузниц.

— Едва ли, — не согласился Эджби, — они на поражение стреляли — ведь «меченые» их товарища убили, и машина — ее потом нашли — была вся пулями изрешечена.

— Ну, тогда не знаю, — сказал Кузниц и спросил: — А ученые ваши что говорят?

— Разные есть мнения, но большинство считает, что поле их окружает какое-то, этих «меченых», защитное — оно и от пуль защищает, и при падении смягчает удар.

— Поле, поле… — усмехнулся Кузниц. — Чуть что — сразу поле: и «потерянных» поле какое-то в наше время перенесло, и тут тоже поле в роли ангела-хранителя.

Эджби ничего не ответил, а Инга сказала:

— Скучно мне от этих ваших разговоров — пойду посуду помою, — и удалилась, подарив им напоследок фразу из старых английских романов: — Let's leave gentlemen to their port.[59]

Портвейна у джентльменов не было, поэтому Кузниц разлил остатки водки и предложил выпить. Выпив, как сказал Эджби, «на здоровье» (сколько Кузниц не встречал в своей переводческой жизни иностранцев, все они пили не «за», а «на здоровье», и переучить их было невозможно!), они некоторое время молча жевали, потом так же молча курили, потом Кузниц, понизив голос, чтобы не слышала Инга, сказал:

— Меня Гонта на собрание пригласил. Завтра в семь «меченые» в бывшем Украинском доме собрание устраивают. Будут обсуждать планы на будущее.

— Пойдешь? — Эджби явно заинтересовался.

— Думаю пойти. Вряд ли они в меня опять стрелять будут.

— Очень удачно получается, — Эджби не скрывал своей радости, — Службу «меченые» очень интересуют, особенно те, что здесь, на Украине. Тут они уже проявили себя и могут устроить что-нибудь такое и на Западе. Только ты осторожней там — держись поближе к Гонте, он ведь пригласил тебя и едва ли что-нибудь плохое замышляет, — и добавил шепотом: — Ты мне отчет пошли, адрес запомнил?

Пришла Инга, они стали уговаривать Эджби остаться выпить еще чаю, но он отказался, сказал, что Леопарда с джипом ему дали ненадолго, и отбыл, оставив в прихожей запах «Photo», который держался потом целую неделю.

После ухода Эджби Кузниц улегся с читанным-перечитанным детективом Ранкина — устал он после прогулки, да и выпитая водка сказывалась после большого перерыва — и скоро заснул, не дочитав до своего любимого места, где инспектор Ребус понял наконец, кто такой Джонни Библия. Снились ему Леопарды, прыгающие с Эйфелевой башни, и проснулся он только к вечеру, чтобы выпить чаю, посмотреть по телевизору скучную брань в адрес «меченых» и опять улечься спать.

Утром он проснулся бодрый, и даже ходить стало вроде легче. Погода после вчерашнего холодного дождя разгулялась — даже холодное солнце вышло. Инга успела уже побывать на улице и принесла удивительные новости. Оказывается, не врал вчера Гонта — по их набережной пошли рейсовые автобусы, и билет — сказали соседи — стоил, как и раньше, пятьдесят копеек. Видимо, деньги снова ввели в обращение и уже возникла, правда, пока робкая частная торговля — у них во дворе крестьяне торговали картошкой и мясом.

Инга взяла деньги и отправилась за покупками, а ему приказала идти на прогулку, тоже захватив на всякий случай деньги — не известно, надолго ли разрешат торговлю, и надо покупать впрок все, что продают. Кроме того, Кузницу поручалось поговорить с домовым Леопардом насчет лифта.

Кузниц выпил чаю с привезенными Эджби галетами, щедро намазав этот аскетический продукт, навсегда связанный в его памяти с военной службой, гусиным паштетом, тоже привезенным Эджби, надел плащ и стал спускаться по лестнице, поначалу довольно бодро, но уже на пятом этаже понял, что переоценил свои силы, и остановился на площадке передохнуть.

На площадке курил сигарету в длинном янтарном мундштуке местный алкоголик Владилен, опрометчиво нареченный так в честь вождя мирового пролетариата незадолго до развенчания последнего. Владилен был личностью колоритной и склонной к мистицизму — в одежде предпочитал футуристический стиль, а речи произносил цветистые и темные — понять в них можно было лишь общий смысл и сводился он обычно к тому, что, как ни плохо сейчас, дальше будет куда хуже.

В это утро он был одет в грязно-желтую женскую кофту и солдатское галифе с тапочками на босу ногу и вид имел, как всегда, загадочный.

— Привет, Владилен, — сказал Кузниц и вспомнил его «потерянного» тезку, с которым не так давно беседовал в Украинской службе идентификации клонов, а кажется, годы прошли с тех пор. Где-то теперь обретается Ульянов, бывший студент Казанского университета, приемный пункт ведь, наверное, закрыли?

Владилен не ответил на приветствие, посмотрел на Кузница отстраненным взглядом и, обдав его сложной смесью запахов, в которой преобладал чеснок и плохо очищенный самогон, произнес:

— Животное! — и, немного помолчав, переложил мундштук в левую руку и, назидательно подняв палец правой, продолжил: — Животное должно знать свое место, а не претендовать… — опять помолчал и спросил: — Вот с этим что теперь делать, а? — при этом он снова переложил мундштук с сигаретой в правую руку, а левой показал куда-то в угол.

Кузниц посмотрел туда и увидел, что на лестничной площадке возле двери одной из квартир лежит короткий черный автомат.

По нынешним временам автомат мог принадлежать только Леопарду — странно только, что он его так бросил, без присмотра. Кузниц вспомнил, что с Леопардом ему надо поговорить о лифте, и спросил Владилена:

— А где же Леопард? Что это он автомат бросил?

— В когтях далеко не унесешь, — ответил Владилен, затянулся, картинно отвел руку с мундштуком и выдохнул дым, добавив к прежней многокомпонентной смеси запах дешевого табака.

Кузниц немного удивился — не замечал он раньше у Владилена склонности к таким примитивным метафорам — и попросил:

— Увидишь Леопарда, напомни ему насчет лифта, а то замучаешься на седьмой этаж ходить.

— Как же, напомнишь теперь ему, — сказал Владилен, — р-р-р мяу!

«Совсем свихнулся доморощенный демон», — подумал Кузниц и пошел дальше вниз. На третьем этаже его настиг немного гнусавый, но отчетливый голос домового мистика.

— Тигр, о тигр, светло горящий… — декламировал Владилен — в пустой лестничной клетке голос звучал гулко и многозначительно. — Кем задуман огневой, соразмерный образ твой?!

«Надо же, Блейка знает, — восхитился эрудицией Владилена Кузниц, выходя из парадного, — впрочем, он, кажется, на литературном отделении педагогического учился немного, — вспомнил он и опять подумал. — Но где же Леопард? Надо обязательно добиться, чтобы лифт починили, а то я и вниз едва спустился, а каково будет вверх идти?»

Ответ на свой невысказанный вопрос он получил сразу же, как только открыл дверь парадного, но ответ этот был, мягко говоря, несколько неожиданным.

— Тримайте його, тримайте тварюку строкату! М'ясо вкрав, хто мені м'ясо поверне — там з п'ять кіл було, у тому шматі?![60] — кричала стоявшая возле их подъезда огромная, замотанная до бровей платком баба. Возле нее на бетонном крыльце были разложены на газете куски мяса, стояли весы и полулежал мелкий мужичонка, очевидно, партнер по бизнесу. Рядом с крестьянкой столпились жители окрестных домов и среди них хохочущая Инга. Кузниц подошел к ней.

— Леопард мясо утащил, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы, — я как раз от этого куска хотела пару килограммов купить, а тут он как выскочит из парадного, схватил мясо и деру. Большой такой котище и красивый, — она опять прыснула, — вон этого дяденьку толкнул.

Лежащий на крыльце крестьянского вида мужичок обводил присутствующих малоосмысленным взором, икал и тихо ругался.

— Вон он там, на склоне сидит, — продолжила Инга, справившись с приступом смеха, и показала на невысокий, поросший деревьями холм напротив дома.

Там, под деревом, на покрытой рыжими опавшими листьями полянке сидел крупный то ли тигр, то ли леопард и увлеченно грыз что-то, придерживая лапой.

— А откуда он взялся? — спросил Кузниц.

— Из нашего подъезда выскочил и сразу к мясу, — ответила Инга, — перепугал всех, а дяденьку отпихнул лапой и удрал.

Кузниц вспомнил автомат на площадке и темные речи Владилена и подумал: «Неужто это наш Леопард? Неужто он в настоящего леопарда превратился, ударился оземь и превратился, перевоплотился в свой образ, так сказать, по системе Станиславского?». Он стал припоминать, как выглядел их последний Леопард. Этот уполномоченный пробыл у них недолго — всего пару недель — и был это, насколько Кузниц помнил, здоровый дядька сержантского вида и вроде с усами.

— Ты нашего последнего Леопарда знаешь? — спросил он Ингу. — Как он выглядит?

— Как он может выглядеть? Обычный солдафон, — ответила Инга, — впрочем, я его только пару раз всего и видела.

— Понятно, — протянул Кузниц и мысленно выругал себя: «О чем я спрашиваю?! Совсем одурел — можно подумать, что если наш Леопард в настоящего леопарда превратился, то какое-то сходство должно сохраниться, усы сержантские, например», — он усмехнулся и решил с Ингой своими мыслями не делиться.

Тем временем соседи начали собирать компанию волонтеров гнать леопарда со двора, предлагали и Кузницу, но он отказался, сославшись на ранение. Отказ восприняли с пониманием, и группа добровольцев под водительством пострадавшей торговки, которая была полна решимости если не вернуть свое мясо, то наказать виновного, подбадривая себя криками и вооружившись кто чем мог, не очень уверенно направилась к холму. Леопард подождал, пока они приблизились к нему на расстояние нескольких шагов, взял мясо в зубы и неспешно отошел на те же несколько шагов. Там он опять лег и продолжил трапезу. Охотники остановились в нерешительности.

Тут торговка, доведенная до крайности потерей мяса и наглостью зверя, не стесняясь в выражениях, обвинила мужчин в трусости и ринулась на приступ в одиночку. Леопард оставил мясо, встал и негромко рявкнул. Этого оказалось достаточно — волонтеры разбежались. Последней, посылая через плечо проклятия «бисовой тварюке», отступила торговка. Поле боя осталось за леопардом — он доел мясо, сел на задние лапы и стал умываться, совсем как кот. Умывшись, он рявкнул еще раз для профилактики и скрылся в кустах.

Продолжать охоту никто не захотел, и постепенно все разошлись, обсудив происшествие. Успокоилась и торговка, выместив зло на своем партнере по бизнесу, который не смог обеспечить надлежащую охрану товара. Ничего нового никто из соседей по поводу внезапного появления леопарда не сказал. Говорили, что выскочил он действительно из их подъезда, а откуда взялся — не знал никто и, похоже, это никого особенно не волновало.

Самая распространенная версия сводилась к тому, что зверь сбежал из зоопарка и прятался ночью в подъезде. Хотя никто его раньше в подъезде не видел, все упорно держались этой версии. Говорили, что «меченые» зверей в зоопарке не кормят и что они разбежались по городу в поисках пропитания и даже известны случаи нападения хищников на запоздалых прохожих.

Больше всего почему-то было споров по поводу породы зверя, и большинство считало, что это не леопард совсем, а тигр. Их домового Леопарда — уполномоченного — в хищнике не признал никто, и Кузниц стал было опять мысленно упрекать себя в излишней впечатлительности.

«Слишком богатое у меня воображение», — думал он и радовался, что ничего не сказал Инге. Но тут из подъезда вышел Владилен, волоча за ремень короткий автомат, и подозрения Кузница возникли вновь. Вне всякого сомнения, это был автомат их уполномоченного — домового Леопарда.

Кузница как военного попросили сохранить автомат, пока Леопард за ним не вернется, а что вернется, никто не сомневался — автомат все-таки. Он отдал автомат Инге, проверив предохранитель и наказав положить в прихожей под вешалкой и не прикасаться. Инга с опаской понесла автомат домой, а Кузниц отправился гулять, пренебрегая предупреждениями Инги и соседей, которые советовали ему далеко не ходить из-за леопарда.

Скоро он опять оказался в том же парке, где гулял накануне, сел на ту же скамейку и стал думать обо всем, что произошло за вчерашний день и сегодняшнее утро, — о встрече с Гонтой, о визите Эджби, о леопарде-оборотне. Вспомнил, что собирался вечером в Украинский дом, и решил к этому дому съездить днем, разведать обстановку.

«Может быть, «меченые» уже не у власти? — спрашивал себя Кузниц. — Может быть, они уже передали власть кому-нибудь и, так сказать, самоустранились?»

Но новая власть, если она и была, никак не выдавала своего присутствия, а город праздновал возвращение нормальной жизни, когда есть товары и их можно купить, когда ходит транспорт и можно гулять по улице, не опасаясь патрулей.

И все же окончательно Кузниц убедился в том, что прежняя жизнь действительно вернулась, только тогда, когда недалеко от Украинского дома увидел открытое кафе. Он вошел посмотреть, чем торгуют, и у прилавка среди жаждущих сразу же заметил Ариеля.

Лейтенант Заремба-Панских выделялся в любом окружении, и не так своим видом, хотя «бундовская» кепка на взгляд непривычного человека выглядела достаточно экзотично, как поведением — вот и сейчас он уговаривал мрачного бармена восточного вида продавать народу напитки бесплатно по случаю избавления от власти «меченых». Народ начинание одобрял и шумел в поддержку, а бармен, насупившись, вяло не соглашался и требовал деньги.

Заведение, в котором оказался Кузниц, настоящим кафе можно было назвать лишь с большой натяжкой. Скорее, это была налаженная на скорую руку распивочная, устроенная в помещении, где раньше, до прихода Леопардов, действительно было кафе, и не из дешевых. Остатки былой роскоши сохранились и сейчас, после месяца разорения и запустения, — стены зала были отделаны под мрамор и кое-где висели замызганные, но целые зеркала в тяжелых золоченых рамах, однако все остальное явно было устроено недавно — в зале стояли шаткие пластмассовые столики и дачного вида разнокалиберные стулья. Многие столики были заняты, и там вовсю шел пир — праздновали возврат к нормальной жизни; много людей толпилось и у прилавка с напитками.

Ариель не сразу заметил подошедшего к очереди Кузница, а когда заметил, просиял и заорал дурным голосом:

— Привет инвалидам! Что будет пить жертва пятнистого террора?

Кузниц давно не видел Ариеля и успел несколько отвыкнуть от его шуток, поэтому спросил немного смущенно:

— А что дают?

— Все что душа желает: водка, джин, виски — капитализм вернулся! — торжествующим тоном ответил Ариель — можно было подумать, что это он устроил реставрацию капитализма.

— А тоник у них есть? — Кузниц протянул деньги.

— У Мамеда все есть, правда Мамед? — Ариель подмигнул стоящему за прилавком восточному человеку и презрительным жестом отверг деньги: — Дэнги нэ надо, переводчик Заремба гуляет, — сказал он и крикнул: — Ще не вмерла Украина!

Когда они устроились за столиком с джином и водкой, взяв также чипсы, единственную имевшуюся в наличии закуску, и выпили по первой за встречу, Ариель стал рассказывать, как он жил все это время, и выяснилось, что жил он неплохо — официальный английский давал хороший заработок.

— Особенно выгодные заказы от «братков» были, — рассказывал Ариель, — две группировки территорию делили и все время своим Леопардам «телеги» катали друг на друга, а я на английском эти «телеги» составлял. Платили хорошо — один раз целого кабана принесли. Вызвали меня на площадку, а там мешок лежит, весь кровью пропитанный, — Ариель засмеялся, — я испугался, думал замочили кого, спрашиваю: «Что это?». А они говорят: «Это, типа, вам, свинья», — он опять засмеялся и пошел заказывать «по второй».

После второй была третья, а потом Кузниц уже сбился со счету. Когда они наконец вышли из кафе, был уже вечер. И он спохватился, что не позвонил Инге. Поэтому зашли к их общему приятелю-художнику, носившему многозначительную фамилию Дикий, и он позвонил оттуда и получил от Инги «по полной программе», расстроился и по этой причине не отклонил приглашения Дикого поговорить о перспективах концептуализма и заодно выпить какой-то особой настойки на известных только ему травах. Поговорили и выпили настойки, потом, после настойки, пили еще что-то. На собрание «меченых» он не пошел, хотя Ариель порывался пойти и показать эти кошкам драным настоящую украинскую удаль, но как-то не собрались. И слава богу. Как он добрался домой, помнилось смутно, а когда проснулся на следующее утро, то узнал от Инги, которая хотя и дулась, но до общения снизошла, что в город ночью вошли русские войска и восстановили прежнюю власть, а «меченые» куда-то делись. Когда после двух кружек крепкого чая он нашел в себе силы включить телевизор, там уже вовсю «розмовляли украинською мовою» и пели хвалу новой старой власти.

8. Грузди запоздалые

Когда Кузниц наконец собрался написать об этом происшествии отчет Эджби — написать обязательно надо было, уж больно случившееся с ним в лесу было необычным, да и Эджби просил отчет прислать, компьютер даже для этой цели презентовал, — так вот, когда он наконец приступил к этому занятию, то сразу возникли сложности с переводом из-за груздей. Получалось, что в английском языке слово «груздь» вроде бы отсутствует.

Кузницу казалось, что без точного указания предмета поисков отчет об их экспедиции выглядел бы не только не полным, но и каким-то легкомысленным и завиральным. Почему-то ему казалось, что только точное указание английского названия этого благородного гриба придаст их экспедиции солидность, а отчету — необходимую достоверность разведывательного донесения.

Он позвонил участникам экспедиции Шварцу и Константинову. Сначала Шварцу, но Шварц предложил нарисовать груздь, написать латинскими буквами: «gruzd» и послать с благородной целью просвещения борцов с международным терроризмом, и Кузниц его помощь отверг.

Потом он позвонил Константинову, и Константинов сказал, что на английский эквивалент русского груздя и надеяться нечего: если у «нации просвещенных мореплавателей», заявил он, все собаки называются догами, то что уж тут о грибах говорить, и добавил, что, скорее всего, это следствие французского завоевания, поскольку у французов, как должно быть известно всякому образованному человеку, всякая лошадь называется швалью, а все грибы — шампиньонами.

Тогда Кузниц позвонил Ариелю, и тот посоветовал «не мучаться дурью» и писать «mushrooms»,[61] но при этом добавить привет Абдулу и напомнить ему, что если переводческая работенка какая наклюнется, желательно за границей, так чтоб их не забывал. Пришлось написать просто «грибы», хотя грузди было жалко — ведь все началось именно с них.

— Какие могут быть грибы в ноябре?! — сказал Шварц. — Тем более грузди.

— Как раз грузди и могут, — парировал Константинов.

Впервые после реставрации старого режима карасе собрался у Константиновых, и сначала именно о реставрации и говорили. Новая старая власть взялась за дело круто — были восстановлены все прежние государственные институты: министерства, парламент и прочее, и назначены выборы президента.

Борьба за этот пост развернулась между двумя партиями, которые называли себя «синие» и «оранжевые» по цветам своей партийной символики — «оранжевые» представляли украинских националистов, а «синие» — ворье умеренных взглядов, разбогатевшее в период дикого капитализма. Карасе был против тех и других.

— Чума на оба ваших дома, — процитировал Шекспира Дорошенко.

— Шекспир, — догадался Ефим.

— Йорк и Ланкастер, — уверенно расшифровал Шварц, — дом герцогов Йоркских и Ланкастеров, — и с вызовом посмотрел на Константинова, хотя цитату подарил компании Дорошенко.

— Ромео и Джульетта, — выдержав приличествующую паузу, сообщил Константинов, — дома Монтекки и Капулетти.

Сказано было это так, что даже Шварц сразу признал свое поражение и молча налил себе водки. Сразу же послышались обиженные голоса дам, которых, видите ли, не обслужили — сами пьют, а они сидят с пустыми рюмками. Константинов, который к роли хозяина относился серьезно и был всегда услужлив и предупредителен, стал поспешно и с извинениями наливать дамам вино, но вино в бутылке закончилось и он отправился на кухню открывать новую бутылку.

Кузниц пошел с ним, и тут Константинов впервые предложил поехать в лес по грузди, для которых, сказал он, сейчас самая пора, да и на день выборов лучше уехать, чтобы не видеть всю эту комедию, не видеть и не участвовать. Кузниц подхватил идею с энтузиазмом, опасался только, что Инга будет возражать после его эскапады с Ариелем «в первый день восстановленной демократии», как писали теперь в газетах.

Было немного странно, что экстравагантная эта идея принадлежала не Шварцу, а Константинову, который к такого рода затеям обычно относился скептически.

«Но тем лучше, Константинов зря предлагать не будет, — думал Кузниц, возвращаясь с Константиновым к гостям, — может быть, и действительно грибы соберем, а не соберем, так все равно лучше, чем сидеть в городе».

Обслужив всех дам, а заодно и джентльменов, Константинов сообщил о своем предложении всей компании. Тогда Шварц и сказал:

— Какие могут быть грибы в ноябре? Тем более грузди.

— Как раз грузди и могут, — парировал Константинов и рассказал о своем детстве на краю леса и обильном урожае именно груздей и именно в ноябре.

Детство Константинова было карассу хорошо известно, более того, почти все они были товарищами его детства и знали, что прошло оно в рабочем районе города, рядом с товарной станцией, где лес был представлен тремя чахлыми соснами возле школы. Но авторитет Константинова был столь высок, что рассказ выслушали внимательно и почти все выразили желание присоединиться к грибной экспедиции, но не все могли это желание осуществить.

Выяснилось в конце концов, что поехать по грузди, кроме Константинова, могут только Кузниц и Шварц — у остальных были дела, а Ефим непременно хотел остаться в городе, посмотреть, чем закончатся выборы. Инга немного поворчала — не хотела отпускать Кузница одного, но потом смилостивилась и отпустила. С ним она поехать не могла никак — после реставрации в город понаехали на выборы разные иностранные делегации и Инга работала с одной из них.

Предлагали поработать и Кузницу. Хосе звонил и Ариель, но Кузниц такой переводческой работой, когда надо с делегацией ходить, брезговал и любил работать только синхронистом, когда сидишь себе в кабине и общение с иностранцами сведено к минимуму; вообще говоря, представлял он собой некий переводческий парадокс: переводить любил, а иностранцев, мягко говоря, нет.

Выехали на следующий день рано: в семь часов собрались на пригородном вокзале, а в четверть восьмого уже сидели в пустой электричке, которая через час с небольшим должна была привезти их на станцию, где прямо у перрона начинался большой лес и где, как утверждал Константинов, предмет их экспедиции — грузди — должны расти в изобилии.

На вокзал Кузниц добирался сложно — двумя автобусами, так как метро еще не пустили, и удивлялся по дороге медленным темпам реставрации, как еще совсем недавно дивился быстрому разрушению «цивилизации потребления». За исключением расклеенных и расставленных повсюду предвыборных плакатов с портретами одинаково несимпатичных кандидатов, которые изо всех сил и безуспешно старались быть симпатичными, после реставрации почти ничего не изменилось — все так же ржавели на обочинах иномарки, в магазинах и кафе окна по-прежнему были забиты досками и кое-где в утреннем полумраке у дверей некоторых магазинов стояли очереди, ожидая, что «выбросят» какие-нибудь товары.

Настроение у Кузница было не очень — непонятно было, как жить дальше и чем заниматься: армию, должно быть, скоро восстановят, но служить он больше не хотел — решил уйти еще до ранения, после того как им стал интересоваться Особый отдел.

Одно радовало — похоже, совсем прошли боли в ноге и ходил он уже без палки и почти не хромал. Случилось это чудесное исцеление странным образом наутро после его загула с Ариелем в первый день демократии — в то утро у него болело все тело и больше всего голова, но нога, как ни удивительно, не болела. Он тогда даже, эксперимента ради и чтобы заслужить прощение надутой Инги, вызвался сбегать в магазин и пробежал вниз с седьмого этажа и еще кварталов пять до окна в двери магазина, где недавно он говорил с Гонтой и где теперь давали хлеб и подсолнечное масло, а потом обратно на седьмой этаж, и ничего: нога не болела.

Мысли его текли лениво, в ритме еле ползущего сначала одного, а потом и другого такого же медленного автобуса, прерываясь на остановках скрипучим магнитофонным голосом, объявлявшим остановки. В автобусах всю дорогу было мало людей, а на вокзал он приехал и вообще один.

Константинов уже ждал его у касс пригородного вокзала, вскоре подошел и Шварц с огромным рюкзаком. Кассы были закрыты, они покрутились немного, думая, что, может быть, их откроют, но тут к ним подошел какой-то, должно быть, ответственный чин в железнодорожной шинели и сказал, что продажу «квитков» еще не наладили и кассы, по крайней мере сегодня, не откроют.

Как только они нашли свою электричку и поднялись в полупустой вагон, электричка тронулась. Они сели поближе к тамбуру, чтобы выходить курить на площадку, и, вяло перекинувшись несколькими фразами про транспорт и новую власть, замолчали.

За окном стало совсем светло. Мимо проносились сначала низкие строения «полосы отчуждения» и стоявшие в отдалении дома пригородов, а потом пошел лес — сначала редкий, перемежающийся домами придорожных поселков, а потом сплошной, густой: то мрачные черно-зеленые ели с глубокой непроницаемой тенью под ними, то рыжие сосновые стволы с растрепанными осенним ветром кронами, то как будто освещенные изнутри дополнительным светом березовые и осиновые перелески. Город был со всех сторон окружен лесами, но в той стороне, куда они ехали, леса были особенно густые, и говорили, что тянутся они до самых знаменитых Брянских лесов в Белоруссии.

Когда Кузниц с Константиновым пошли в тамбур покурить, оставив некурящего Шварца сторожить рюкзаки и разбираться с контролером, если таковой вдруг объявится, Константинов задумчиво сказал:

— Несть власти, аще не от бога, — продолжая их ленивый разговор на эту тему в начале пути.

— Аминь, — заключил Кузниц и добавил: — А ведь действительно, если подумать, трудно на нас, интеллигентов, угодить: и советскую власть мы не любили, и «меченых» не жаловали, и этих теперь, «синих» и «оранжевых», одинаково не привечаем.

— Любая власть для меня — параллельная реальность, — убежденно произнес Константинов, — вроде мышей или тараканов. Ну, бегают они себе где-то там, в подвалах, или в канализации, или еще где, своими делами занимаются, и пусть их — главное, чтобы ко мне на кухню не лезли, а полезут — мышеловки поставлю или ядом каким их.

— Так ведь лезут же, — возразил Кузниц, — любая власть рано или поздно на нашу кухню лезет, и мы терпим.

— Такое вмешательство меня не очень затрагивает, — Константинов выбросил сигарету через разбитое оконце в дверях вагона, проследил за ее полетом и продолжил: — Продукты там, шмотки, зарплата — мне этого много не надо, лишь бы в душу не лезли. А как полезут, даю отпор, ты знаешь…

Кузниц знал, что Константинов действительно стойко сопротивлялся любой попытке властей вовлечь его в свои дела: при советской власти принципиально не вступал в комсомол, из-за чего его едва не исключили из института, не ходил ни на какие собрания, субботники или демонстрации, и после развала Империи тоже держался в стороне, хотя тогда все помешались на политике и многие с близкими друзьями рассорились и даже семьи, бывало, из-за этого распадались.

— Я так не могу, — с завистью в голосе сказал Кузниц, — мне другая модель больше подходит, вроде раздвоения личности. Помнишь, в школе: Толстой — человек и Толстой — художник. Вот и я так: один человек во мне власть не любит, а другой в ее делах участвует и иногда, каюсь, с азартом, правда, потом всегда жалею, что ввязался.

Константинов не успел ничего ответить, вагонный репродуктор вдруг захрипел, подавившись неразборчивой фразой, и в тамбуре возник Шварц:

— Вы что, спите тут?! Вылезайте — полминуты всего стоим!

Они схватили рюкзаки и едва успели выскочить на перрон, как двери захлопнулись и электричка, завывая, умчалась дальше.

Станционный поселок был маленький — вдоль железной дороги шли всего две короткие улицы и сразу за ними уже начинался сосновый лес. Высоченные, прямые «корабельные» сосны выстелили землю рыжими скользкими иголками, идти было легко и легко дышалось осенним, слегка морозным уже воздухом. Нога не болела, и Кузниц с удовольствием шел за Константиновым быстрым шагом и радовался, что согласился на эту сомнительную грибную экспедицию.

Погода установилась хотя и не солнечная, но приятная — облака стояли высоко и в лесу все было освещено неярким мягким светом. Сосновый бор скоро сменился березовой рощей, и Константинов приказал искать грибы.

— Нечего гулять без цели, — сказал он, — по грибы ведь собрались.

По его словам, именно под березами вероятность найти грузди была самой высокой. Кузниц груздь себе представлял слабо, но послушно смотрел под ноги — под ногами были опавшие желтые листья, мох и больше, на его взгляд, ничего достойного внимания. Правда, Шварц нашел какой-то гриб, но тот был забракован как «условно съедобный». Сам Константинов пока ничего не нашел, но был полон оптимизма, и они все дальше уходили в лес.

Не иначе как разговоры об условно съедобных грибах натолкнули Кузница на мысли об «условно убитых». И он стал думать о Леопардах и их недолгой власти: вспомнил Гонту, такого, каким он видел его на Островах, вспомнил, как он разговаривал с «потерянным» казаком в тюрьме, вспомнил, как изменился он после переворота, как гордость за свое дело переполняла его и придавала даже какое-то благородство его простому крестьянскому лицу с «сержантскими» усами.

«Где-то они все сейчас?» — думал Кузниц.

Если верить слухам, то ни русские войска, ни новая власть никого из «меченых» в городе не нашли. Исчезли они будто бы без следа, бросив в разных местах города свои короткие черные автоматы. Один такой автомат лежал в прихожей у Кузница, и Инга требовала, чтобы он от него избавился непременно — сдал властям или, еще лучше, выкинул на помойку. Но Кузниц избавляться от автомата не спешил, ожидая сам не зная чего.

Между тем грибникам наконец улыбнулась удача.

— Генрих! — закричал Шварц из густого осинника, куда они скрылись с Константиновым. — Давай сюда, тут Володя целую плантацию нашел.

И действительно, когда Кузниц наконец продрался через кусты, то увидел, что Константинов сидит на корточках возле пня, а рядом торжествующий Шварц размахивает пластиковым пакетом, полным грибов. Грибы, на непросвещенный взгляд Кузница, были подозрительные, какие-то сизо-черные и темно-зеленые, но Константинов успокоил его, сказав, что это самые что ни на есть классические грузди, безошибочно различать которые он научился в детстве у своей бабушки, по его словам, «фанатичной грибницы».

Константинова поддержал и Шварц, который признался, правда, что вообще в грибах ничего не смыслит, но верным чутьем художника угадывает в этих грибах «душу благородного груздя» и уже видит мысленным взором, как эти слегка маслянистые и аппетитно хрустящие дары леса превращают банальную рюмку водки в изысканное удовольствие.

Распропагандированный Кузниц был мобилизован и стал! вместе со всеми ползать на корточках, собирая эти самые дары леса, но не выражал при этом должного восторга удачливого собирателя.

— Городской ты человек, Генрих, — сказал Константинов.

— Дитя асфальта, — добавил Шварц.

К счастью для Кузница, грибная плантация скоро исчерпалась, и Константинов предложил перекусить и отметить первую удачу. Возражений, естественно, не последовало, и они устроились на поваленной осине неподалеку и достали из рюкзаков бутерброды. Бутерброды с foie gras[62] — остатки даров Эджби — были встречены с должным одобрением. Шварц выставил бутылку какой-то особой настойки собственного изготовления, и Константинов тоже в долгу не остался — вынул из рюкзака продукт своего изготовления, Кузниц же спиртного не взял, так как был еще в немилости у Инги и не захотел дразнить гусей. Но и без его вклада пир намечался славный.

Кузниц разжег костер, и выпили по первой, потом, немного погодя, по второй, опять лениво поговорили про выборы и опять решили, что кто бы ни победил, лучше от этого не станет, и тут Константинов вдруг предложил:

— А давайте грибы поджарим.

— Каким же это образом? — спросил Кузниц.

— На палочках, — ответил Константинов, — я умею.

— Давай, — без особого энтузиазма согласился Шварц, а Кузниц промолчал. Его вдруг охватила сонливость — встали-то очень рано, — и он, привалившись к стволу росшей рядом осины, закрыл глаза, опять стал думать о Леопардах и не заметил, как уснул.

Проснулся он от какого-то странного сладковатого запаха, который примешивался к запаху дыма и прелых листьев. Оказалось, что так пахнут поджаренные Константиновым грузди. Кузницу тут же предложили их отведать. Он выпил вместе со всеми по третьей (или по какой там?) и взял у Константинова прутик с грибами — не только запах, но и вкус у них оказался сладковатый, но вообще-то, не противный, и когда снова выпили, Кузниц опять закусил грибами. И вскоре стали происходить с ним странные вещи. Вдруг как-то сразу стало ему беспричинно весело, захотелось размяться, выкинуть что-нибудь эдакое. Он громко рассмеялся. Константинов удивлено взглянул на него, а он неожиданно для себя вскочил и побежал по лесу, петляя между деревьями, как заяц. Ему кричали вслед, но ему и эти крики казались смешными, и он бежал и смеялся и убежал так, наверное, довольно далеко, а когда наконец выдохся и остановился, то понял, что заблудился.

Константинов и Шварц скрылись в густом осиннике, даже дыма от костра не было видно. Кузниц повернулся и побежал к тому месту, где, как ему казалось, маячила желтая куртка Шварца, но когда он прибежал к этому месту, там не было ни Шварца, ни Константинова и даже дымом не пахло. Тогда он пошел вперед медленнее, стараясь не изменять направления, но никого не было и впереди. Так он шел достаточно долго, озирался по сторонам и даже не совсем уверенно крикнул пару раз, пока не наткнулся на одинокую кривую осину, напоминавшую коряво написанную букву «S», и не понял, что видит эту осину уже во второй раз. Это его развеселило не на шутку — он сел на землю и стал смеяться, вытирая рукавом слезы.

Отсмеявшись, он вдруг разозлился: «Этого еще не хватало. Потерялся! — и решил никуда не ходить, а сидеть и ждать, пока Константинов с Шварцем его не хватятся. — Едва ли они далеко».

Он опять крикнул несколько раз, не получил ответа, сел на рюкзак и закурил. Но как только он закурил, его тут же вырвало. Однако это его почему-то ничуть не огорчило, а наоборот, опять рассмешило, и он снова стал хохотать во все горло. Потом его опять вырвало, и в голове немного просветлело.

«Неужто водка? — подумал он. — Но ведь выпил я совсем немного. — И тут его осенило: — Грибы! Грузди запоздалые, чтоб их! А как там ребята? Они ведь тоже грибы ели».

Ситуация складывалась неприятная — потерялся, да еще и грибами отравился.

«Но все же лучше сидеть на месте, — решил он, — если с ребятами все в порядке, скажу, что нога разболелась. Грибы ведь собираем, а они всю дорогу перли, как на соревнованиях по спортивной ходьбе».

Он попробовал закурить, но его тут же опять затошнило и он выбросил сигарету и неожиданно для себя пересмотрел только что принятое решение сидеть на месте: на месте не сиделось. И он решил сначала походить вокруг, осмотреться, а потом уж вернуться на это место, к осине, и ждать «до упора».

«Надо осмотреть окрестности — вдруг они где-нибудь тут, рядом, а я буду сидеть, как дурак», — подумал он, оправдывая свое новое решение, и пошел в ту сторону, где в густом осиннике вроде брезжил просвет — поляна или дорога.

Когда он наконец дошел до этого просвета — тот оказался намного дальше, чем представлялось, — перед ним вдруг открылось широкое бетонное шоссе. Видимо, это было так называемое стратегическое шоссе — он вспомнил, что видел такие когда-то давно, во время маневров, и тогда говорили, что на такие шоссе могут садиться средние транспортные самолеты и что на гражданских картах такие шоссе не нанесены, а есть только на специальных картах Генштаба.

Шоссе было старое, проложенное, должно быть, еще во времена расцвета Империи и «холодной войны», и сейчас оно пришло в запустение — между плитами торчали пучки почерневшей травы, а кое-где посреди бетонного полотна даже выросли небольшие тонкие деревца. Шоссе, видимо, не пользовались давно — да и пользоваться такими шоссе в гражданских целях было неудобно, — насколько он помнил, эти шоссе имели чисто военное назначение и вели, образно говоря, в никуда.

«Дорога в никуда», — усмехнулся он, вспомнив когда-то читанный роман Мориака, и собрался уже идти назад, к заметной осине — все-таки ориентир какой-никакой, — как вдруг обратил внимание на огромную стаю ворон, буквально заслонившую небо в том конце шоссе, где оно поворачивало и скрывалось за лесом. Стаи ворон осенью, да еще в такой пустынной местности — дело обычное, но как-то слишком уж их было много и явно кружили они над чем-то, что-то наверняка привлекало их на шоссе или в лесу, и Кузниц решил пойти посмотреть.

«Что я привязался к этой осине? Можно подумать, что мы условились там встретиться. Пойду посмотрю, что там вороны увидели», — решил он и быстро пошел по шоссе в сторону поворота. Тошнота прошла, но голова была какая-то пустая и звенело в голове, как от удара.

«Точно отравился, — думал он, приближаясь к повороту, — вот посмотрю, что там вороны нашли, и пойду ребят искать — вдруг они сильно отравились и помощь нужна».

Сначала, когда он был еще далеко, то подумал, что перед ним последствия какой-то природной катастрофы, урагана какого-то, пронесшегося над лесом и завалившего шоссе рыжими обломками сосновых стволов, которые валялись теперь среди застрявших в них различных военных машин.

«Хотя откуда тут взялись сосны, — недоумевал он, — вокруг ведь осины, и слева, и справа от шоссе? Наверное, ураган был такой сильный, что вырвал из земли сосны где-то в другом месте и принес сюда. Должно быть, ураган захватил военную колонну на марше, — продолжал он гадать, приближаясь к завалу, — но почему людей не видно, куда люди подевались?»

Однако ответ на свои вопросы — если это можно назвать ответом — он получил только тогда, когда дошел до поворота и подошел к завалу совсем близко. Он остановился и замер на месте, не в силах заставить себя подойти еще ближе.

Не был лейтенант Генрих Кузниц трусом — профессия обязывала, да и повидал он в своей жизни немало, но картина, которая открылась за поворотом, его потрясла, потрясла своей нелепостью, нереальностью настолько чрезмерной, что она казалась специально созданной, как декорация в американском «ужастике».

На шоссе стояли военные машины, а рядом, покрывая почти все свободное пространство между ними, в различных, иногда очень причудливых позах лежали рыжеватые тела. Машины были самые разные: несколько легких танков, бронетранспортеры, военные джипы, грузовики — больше всего было грузовиков, окрашенных свежей темно-зеленой краской, — и даже полевая кухня, а между ними лежали то ли тигры, то ли леопарды — десятки или даже сотни их тел были разбросаны по шоссе и, по-видимому, все эти звери были либо мертвы, либо спали.

«Скорее всего, они мертвые, — думал Кузниц, закуривая трясущимися руками и не решаясь приблизиться, — уж очень позы неестественные».

Не был трусом лейтенант Кузниц, но ему было сейчас очень не по себе, очень неуютно ему было. В высоком сером небе оглушительно каркали вороны, и вокруг не было ни души, ни на шоссе, ни в густом осиннике по его сторонам. Легкий ветерок доносил от машин сильный запах бензина.

Его опять вдруг затошнило, он выбросил сигарету и заставил себя подойти еще ближе, и тут же стало ясно, что это совсем не тигры и не леопарды, а куклы или чучела, и судя по пятнистой расцветке, скорее всего, чучела леопардов. Он присел на корточки у первого зверя, лежавшего возле колес развернутого поперек шоссе грузовика, и коснулся бархатистой скулы с усами из материала, похожего на рыболовную леску, — скула была холодной и влажной, а с оскаленной морды на него смотрели желтые стеклянные пуговки глаз.

Кукла была сделана мастерски — нигде не было видно ни швов, ни следов каких-нибудь креплений и зверь казался вылепленным из цельного куска мягкого упругого материала.

Он поднялся и, пробираясь по обочине, чтобы не наступить на леопардов, пошел дальше, в глубь завала. Леопардов действительно было очень много — они не только лежали между машинами, но и сидели в кузовах грузовиков на скамейках, тесно привалившись друг к другу. Сидели они и в джипах, а один наполовину высунулся из открытого люка в башне танка и, лежа щекой на броне башни, казалось, провожал Кузница своими ярко-желтыми стеклянными глазами.

Неожиданно усилился ветер, вороны над головой отчаянно заработали крыльями, стараясь удержаться на своем наблюдательном посту, ветер хлопал брезентовыми тентами на грузовиках и открытыми дверцами джипов.

Как раз в тот момент, когда Кузниц проходил мимо, порыв ветра рванул приоткрытую дверцу одного из джипов и оттуда едва ли не к нему под ноги выпал крупный леопард. Кузниц испуганно отшатнулся, переступил через него и хотел было уже идти дальше, как вдруг увидел какой-то блестящий предмет, лежащий возле отрытой дверцы джипа. Что-то в этом предмете показалось Кузницу знакомым, и он опять переступил через выпавшего леопарда, подошел к джипу и поднял предмет с бетона.

Это и правда был хорошо ему знакомый предмет — жетон бойца Международного вспомогательного отряда, сделанный в форме щита с крупной рельефной надписью «INSUFOR» и названием страны по-английски. У офицеров эти жетоны были серебряные, а у солдат и сержантов — бронзовые. Обычно все выцарапывали на них свои имена, у Кузница такой с его фамилией, нацарапанной на обратной стороне, валялся дома, в ящике письменного стола.

На лицевой стороне жетона, который он держал в руках, под надписью «INSUFOR» было выгравировано мелкими буквами: «Ukraine». Он посмотрел на обратную сторону и увидел криво нацарапанную надпись «Gonta».

«Так вот где в конце концов оказались Леопарды!» — эта мысль показалась ему настолько абсурдной, что он даже тряхнул несколько раз головой, отгоняя ее.

Голова вдруг опять сильно заболела, и снова подкатила к горлу тошнота. Он посмотрел на крупную пятнистую куклу, глядевшую на него с асфальта желтыми немигающими глазами, и вдруг в его голове отчетливо прозвучал голос Гонты, хрипловатый, с мягким украинским «г»:

— Часовым скажешь, что тебя Леопард Гонта пригласил. Да смотри, скажи: Леопард Гонта, а то могут не так понять.

Теперь Леопард Гонта лежал перед ним мертвой куклой в окружении своих боевых товарищей.

Все это никак не укладывалось в голове, которая к тому же болела все сильнее. Кузниц присел и провел пальцем по мокрой шерсти на лбу леопарда.

— Прощай, капитан, — тихо сказал он, сам удивившись своему порыву, потом поднялся, положил в карман куртки жетон и окинул взглядом последнюю стоянку «меченых».

«Это что же получается…» — успел он подумать, и тут раздался первый хлопок. Он посмотрел в ту сторону и увидел, что в дальнем конце колонны взметнулось рыжее пламя. Хлопнуло сильнее в другом конце, и в небо поднялся столб огня и черного нефтяного дыма. Скоро вокруг него уже все горело, и он еле успел отпрыгнуть на обочину шоссе. Но и там он простоял недолго — жар погнал его дальше в лес. Над его головой с громким карканьем неслись растрепанные вороны, а позади разгорался большой пожар: слышались взрывы, трещали занявшиеся от пожара деревья, небо над шоссе заволокла туча черного дыма, освещенная снизу красными проблесками.

Сначала он шел медленно, то и дело оглядываясь, но потом, когда закончился густой осиновый подлесок, окружавший шоссе, и начался просторный сосновый лес, перестал оглядываться и пошел быстрее. Искать Константинова со Шварцем уже не было смысла — Кузницу казалось, что прошло много времени с тех пор, как он потерялся, — и он пошел в том направлении, где, по его представлению, должна быть станция.

Пройдя какое-то время, он остановился и посмотрел в сторону пожара, но в той стороне дыма уже не было — над лесом стояли высокие облака с просветами голубого неба. Это его удивило, но не так чтобы сильно, голова по-прежнему болела, и чувствовал он себя каким-то усталым и разбитым, как будто после тяжелого и дальнего похода, хотя, посмотрев на часы, понял, что блуждает он всего около часа.

Он постоял немного, глядя на небо и надеясь увидеть какие-нибудь признаки пожара, но ничего так и не увидел и побрел дальше в том же направлении. Так он шел, не глядя по сторонам и не оглядываясь, пока не вышел на проселочную дорогу, а вскоре он увидел перед собой первые дома станционного поселка.

На высокой платформе у перил стоял Константинов и курил, часто затягиваясь. Заметив Кузница, он выбросил сигарету и крикнул:

— Вот он!

Тут же рядом с ним возник Шварц, и они стали кричать наперебой:

— Ну, ты даешь! Где ты был?! Разве так можно?!

— Заблудился, — смущенно сказал, подойдя к ним, Кузниц, — отбежал в сторону и заблудился. Искал, искал вас, а потом этот пожар…

— Мы тебя тоже искали, — обиженным тоном сказал Шварц, а Константинов спросил: — Какой пожар?

— Как это какой? — удивился Кузниц. — Там, на шоссе, где леопарды, там столько машин сгорело. Дым был до неба, и лес горел. Неужели вы не видели?

— Какие леопарды?! Что ты несешь?! — возмутился Шварц. — Ты что, не протрезвел еще? Выпили-то совсем немного. Пожар… леопарды… Я вон твой рюкзак всю дорогу тащил, — он показал на скамейку, где лежал рюкзак Кузница.

— Так вы пожара не видели? — спросил Кузниц и добавил обиженно: — А за рюкзак спасибо. Я был уверен, что ты его там бросишь, а ты тащил, надрывался.

Шварц усмехнулся и сказал:

— Ладно, не обижайся — просто волновались мы очень. Сначала думали, что ты пошутить решил и вот-вот выскочишь из-за дерева с воплями, а тебя нет и нет — вот мы и волновались.

— Так что за пожар? — опять спросил Константинов, но Кузниц ответить не успел — подошла электричка.

Когда уже в электричке по дороге домой Кузниц рассказал о своем приключении, ему, похоже, никто не поверил.

— Скорее всего, отравился ты, — сказал Константинов, — хотя странно как-то, мы ведь тоже грибы ели.

— Бывает, — поделился своим богатым жизненным опытом Шварц, — вот помню, выставка была концептуалистов в Питере, а потом, как полагается, банкет. Пили-ели вроде все одно и то же, а один концептуалист местный отравился и коньки откинул. Правда, потом говорили, что он в ларьке добавлял.

— Я не добавлял, — сказал Кузниц, а Константинов загадочно заметил:

— Так то концептуалист был.

— Сам ничего не понимаю, — продолжал свой рассказ Кузниц, — самому все это теперь кажется по меньшей мере странным. Может быть, и правда отравился грибами — вырвало меня два раза и голова болела, да и сейчас болит. Но чтобы галлюцинации были такими отчетливыми… и цвет, и запах — бензином там сильно пахло от машин, и трогал я леопардов этих, кукол этих: и Гонту, и того, что на самом краю лежал — холодные они, мокрые. Нет, слишком все это было реально. — И вдруг он вспомнил и стал рыться в карманах куртки. — Жетон я нашел там, жетон. — Но жетона в карманах не было.

— Какой жетон? — спросил Шварц.

— Да нашего отряда жетон, серебряный, на нем еще фамилия Гонты была выцарапана, — но жетон не находился и Кузниц растерянно взглянул на Константинова, а Шварц ехидно заметил:

— Потерял, наверное.

Кузниц насупился и замолчал. Некоторое время все сидели молча, потом Константинов сказал:

— Пошли покурим.

Когда они с Кузницем вышли в тамбур и закурили, Кузниц спросил:

— Ты тоже мне не веришь? Зачем мне врать, сам посуди?

— Да нет, — ответил Константинов, — твоему рассказу я верю. Верю, что ты действительно все это видел, о чем рассказываешь, но ведь ты мог находиться под действием какого-нибудь вещества — в грибах, знаешь, какие сильные галлюциногены могут быть.

Кузниц помолчал, потом вдруг понюхал рукав своей куртки.

— Вот понюхай, — он сунул рукав под нос Константинову, — понюхай, как пахнет дымом и бензином. Говорю тебе, я чуть не сгорел там, когда бензобаки стали рваться.

— Дымом пахнет, — согласился Константинов, — но мы ведь костер разжигали, а бензина не чувствую, извини.

— Ладно, — махнул рукой Кузниц, — не верите, и не надо. А Эджби написать об этом, как ты думаешь?

— Напиши, — сказал Константинов, — написать не помешает. — И поинтересовался: — А грибы, которые мы собрали, ты есть будешь, когда замаринуем?

Кузниц почувствовал, как при упоминании о грибах опять подступает тошнота, и ответил:

— Замаринуй, а там посмотрим. Но ты их повари как следует сначала, а то и у вас глюки начнутся.

Инге про свои приключения Кузниц ничего не рассказал — хватало ему реакции Шварца с Константиновым. Тем более что Инга и не вняла бы как следует его рассказу — в тот вечер, когда он вернулся домой, она, как и все горожане, не отрывалась от телевизора. Выборы закончились, так сказать, вничью, поэтому «оранжевые» обвиняли во всех грехах «синих», а «синие» — «оранжевых»; и те, и другие грозились гражданской войной. Город разделился на два лагеря, и только карасе соблюдал, как выразился Константинов, «вооруженный нейтралитет».

На языке Шекспира или, как говорил Шварц, скорее на языке Бонка, имея в виду популярный учебник английского, так вот, на языке Бонка-Шекспира отчет о приключениях Кузница в лесу получился сухим и неубедительным. Ну видел он военную колонну Леопардов на стратегическом шоссе, когда те бежали из города, ну воспламенился пролившийся из баков бензин, so what?[63] И даже превращение «меченых» в свой символ выглядело на английском как сухая справка.

«А все потому, — думал Кузниц, — что нет в этом языке слова "груздь"», — и, расстроившись, добавил, как советовал Ариель, просьбу подыскать им какую-нибудь работу, желательно за границей.

А маринованные грузди, когда попробовали их на очередном сборе карасса, оказались отменными, и съели их за милую душу, и никто не отравился.

9. Пера палас

Хемингуэй сидел за столиком в кафе на первом этаже, пил разбавленную водой ракию и быстро писал в блокноте шариковой ручкой. Был он молодой, чернявый, причесанный на прямой пробор, с маленькими офицерскими усиками. Военная тужурка со споротыми погонами была накинута на плечи, и ничем не напоминал он седобородого старика с портрета, висевшего в семидесятых годах прошлого века во всех русских интеллигентных домах, скорее был он похож на своего героя tenente Henry,[64] которого с себя, видимо, и писал.

Отдавая ключ портье, Кузниц мельком взглянул на Хемингуэя через стеклянную дверь кафе и обвел глазами холл в поисках остальных «потерянных». Все они, как и следовало ожидать, были там. Не видно было только Мата Хари, но ее визгливый смех доносился с нижнего ресторана, примыкавшего к холлу.

Они собрались в кружок вокруг Грэма Грина, который, как настоящий entertainer,[65] развлекал всю компанию: мрачного, с кривой седой эспаньолкой Льва Давидовича Бронштейна, величественного, как и положено шах-ин-шаху в изгнании, Реза Пехлеви, уютную бабушку Агату и настороженно приткнувшегося на краешке дивана хиппи Билла Клинтона в рваных кедах и с грязноватым рюкзачком за плечами.

Приближался час обеда, когда «потерянных» кормили в нижнем ресторане за счет заведения, и они обычно собирались в это время в холле.

— Одни убытки от них, — пожаловалась Кузницу толстая армянка Софи, сидевшая за конторкой портье, — сейчас еще журналисты припрутся и тоже норовят бесплатно поесть, дармоеды, а туристов из-за этих терактов стало совсем немного.

Кузниц сочувственно улыбнулся ей и подумал в который уж раз за эти, такие богатые невероятными событиями два дня их стамбульской недели: «Но почему же Бродский не воскрес? Ведь с него вся эта мистика началась. Ведь это он вроде как знак подавал».

Дело было в том, что в этот приезд из всех номеров знаменитой стамбульской гостиницы «Пера Палас» поселили его сразу как раз в том номере, где когда-то жил поэт Бродский. Бродский Стамбул не любил, о чем откровенно писал, а Кузницу Стамбул нравился, зато он не любил стихи Бродского. И вот надо же было такому случиться, что живет от теперь в его номере.

Кузниц сразу усмотрел в этом некий знак, правда, не знал тогда, какой, и всякий раз, глядя на бронзовую табличку на двери своего номера: «Joseph Brodsky, Nobel Prize Winner»,[66] ждал чего-то, но прошло два дня и ничего не происходило.

Засыпая на широкой кровати с бронзовыми львами на спинке (Ариель когда-то набил спьяну здоровенную шишку о такого льва), Кузниц думал о знаменитом постояльце этого номера и удивлялся, как легко тот стал писать на чужом языке, правда, писать заумно и, на взгляд Кузница, малоинтересно.

Сам Кузниц, несмотря на немецких предков и некоторые познания в иностранных языках, относился к русскому языку как к части своего организма, как, скажем, к руке или ноге и жизнь без русского языка была бы для него неполноценной, как существование инвалида. Он лежал и думал, что, если бы Бродский ожил и пришел в бывший свой номер, им было бы о чем поговорить. Но призрак поэта не появлялся, хотя гостиница эта была полна теней великих и не очень.

Стамбульская гостиница «Пера Палас», в которой теперь каждый месяц останавливалась их троица, была достаточно старой (на бронзовых брелоках для ключей была выбита цифра 1893 — год открытия гостиницы) и поэтому не очень удобной и славилась главным образом своими знаменитыми постояльцами: жили тут когда-то Троцкий и Мата Хари, шах Ирана Реза Пехлеви и Эрнест Хемингуэй.

Ариель в один из приездов жил в номере Агаты Кристи и утверждал, что старушка Агата приходит к нему по ночам в белой ночной сорочке, заляпанной кровавыми пятнами, плачет и куда-то зовет. Хосе говорил, что Ариель завел шашни с какой-нибудь пожилой американской туристкой, которых было полно в отеле, и создает таким образом себе легенду. Ариель клялся, что не врет, и предлагал провести ночь в его номере и убедиться, но желающих не находилось.

Они прилетали сюда каждый месяц на неделю работать синхронистами на семинарах ЮНИДО. Работу эту им нашел, конечно же, Абдул Эджби, и были они этому рады, так как на Украине шли разборки «синих» с «оранжевыми», переводческой работы было мало и платили за нее гроши.

Правда, Кузниц этим и прочими благотворительными деяниями Эджби тяготился и полагал, что за них рано или поздно придется расплачиваться, но Абдул клялся, что все это делает из дружеского отношения к нему и чувства симпатии к его товарищам.

— Вы классные синхронисты, — говорил он, — поэтому я вас и рекомендую.

Кузниц знал, что переводчики они действительно не самые плохие, но знал он также и то, какая жестокая в этой области конкуренция и что без протекции они бы эту работу никогда не получили.

Так или иначе, но в первые два дня этой недели ничего не произошло, Абдул в Стамбуле не появился, и они без особого напряжения занимались своим хотя и тяжелым, но привычным делом.

Третий день в Стамбуле начался как обычно. За завтраком Кузниц как обычно, пожалел, что с ним нет Инги и некому оценить роскошные восточные сладости и фрукты, в изобилии выставленные в буфете, — сам он эту роскошь не любил и, как обычно, съел на завтрак салат и яичницу с сухой и переперченной турецкой колбасой.

Он уже пил кофе, когда пришел, как обычно, по утрам мрачный Хосе и не менее мрачный (тоже, как обычно, по утрам) Ариель, и они с Хосе стали препираться, тоже как обычно. Несколько выпадал из обычного репертуара только предмет препирательств.

Дело на этот раз было в том, что Хосе поселили в номере эрцгерцога Франца-Фердинанда, того самого, что был убит в Сараево сербским анархистом Гаврилой Прынципом, из-за чего началась Первая мировая война. Ариеля же разместили в соседнем номере, где жила когда-то супруга эрцгерцога. Номера соединял общий балкон, и Ариель взял обыкновение приходить утром к балконной двери номера Хосе и кричать тонким голосом:

— Франц! Вставай, пора ехать в Сараево!

— Ты мне надоел со своими шутками! — сердито выговаривал сейчас Хосе Ариелю, накладывая себе в тарелку те самые фрукты и сладости, которыми пренебрегал Кузниц. — Сколько можно мусолить старый анекдот!

Ариель пока молчал, но Кузниц знал по опыту, что это не надолго. Он допил кофе и, кивнув соратникам, вышел из столовой.

Он остановился на узком тротуаре у входа в отель и закурил. Стояло яркое апрельское утро, солнце, отраженное в окнах дома напротив, ослепляло, и он надел темные очки. Знаменитый стамбульский смог еще не замутил воздух — дышалось легко, воздух был прохладным, пахло жареными каштанами, которые продавали на углу с жаровни, и едва уловимо — морем.

Смог опускался на город ближе к полудню, и тогда сразу становилось душно и жарко, а в воздухе повисала плотная бензиновая мгла, настолько плотная, что иногда нельзя было разглядеть противоположную сторону улицы. Но до этого неприятного момента еще было несколько часов.

У входа участники семинара фотографировались с гостиничным швейцаром, которого звали Ченгиз, но которого за постоянную навязчивую улыбку Хосе прозвал Льомкири,[67] и прозвище это в их компании прочно прижилось. Льомкири был одет в костюм янычара собственного дизайна: шальвары с широким красным кушаком, жилет с золотым шитьем и красная же феска с кисточкой. Костюм дополняли длинные «запорожские» усы. Раньше, когда Кузниц приезжал сюда несколько лет назад, костюм дополнял еще и ятаган, но потом ятаган запретила полиция.

Увидев Кузница, Льомкири оскалил зубы, подмигнул и развел руками. Кузниц сочувственно покачал головой. Он знал причину этой пантомимы — фотографироваться с швейцаром надо было за плату, доллар или два, но участники из стран бывшей Империи, как правило, не платили, полагая или делая вид, что со стороны швейцара это дружеский жест и проявление международной солидарности трудящихся. Льомкири придерживался иной точки зрения, но сказать стеснялся и ждал, что Кузниц это сделает за него, но Кузниц вмешиваться не стал, зная, что «янычар» своего не упустит и с лихвой отыграется на японских туристах, которые только что закончили завтрак и толпой повалили из гостиницы.

Вскоре подошел автобус, появились мрачные Ариель и Хосе, собрались и шумно расселись по местам участники семинара и все поехали в Центр. Кузниц сел отдельно от соратников и стал смотреть в окно.

Сначала они ехали по мосту через залив Золотой Рог, потом вдоль Босфора и по берегу Мраморного моря мимо древнего акведука, построенного императором Адрианом в первом столетии новой эры и до сих пор почти не тронутого временем. По сторонам появлялись то древние константинопольские храмы, то средневековые мечети — за окнами автобуса столица двух великих империй, Римской и Оттоманской, демонстрировала свои памятники, разбросанные среди современных зданий огромного полуазиатского-полуевропейского мегаполиса с населением то ли пятнадцать, то ли восемнадцать миллионов.

«Никогда я не был на Босфоре — я тебе придумаю о нем, — вспомнил Кузниц Есенина и подумал, — а я вот полжизни провожу сейчас на Босфоре и придумывать не надо — взять бы и написать обо всем этом: о Стамбуле и других экзотических местах, куда меня заносила судьба, о жизни переводческой, далеко не однообразной, о клонах этих и леопардах, о Мальтийской операции». И тут ему вспомнился давний разговор с Рудаки по этому поводу.

— Переводческая профессия очень вредная, — говорил тогда старый перс, — она незаметно отнимает у человека индивидуальность. В этом смысле она сродни актерской. Меня всегда смешат знаменитые актеры, которые вещают по какому-нибудь поводу. Слушаешь их и думаешь: вот это он из Чеховской пьесы кусок цитирует, а это явно «На дне», а это современная пьеса какая-нибудь, судя по изрекаемым благоглупостям. И хороший лицедей, и хороший переводчик рано или поздно теряет свое лицо. Вы молоды еще, — советовал ему тогда Рудаки, — бросайте это дело пока не поздно.

Вспомнив сейчас этот разговор, Кузниц подумал, что старик, наверное, был прав и что действительно пора подумать о том, чтобы сменить профессию — в этой достиг он уже того самого предела, за которым ничего нового не может быть и интересного тоже.

Очень не хотелось ему сейчас садиться в кабину и переводить давно опротивевшие речи, в которых время всегда «непростое», а решения «судьбоносные». Перерос он и эти речи и произносивших их ораторов, перерос, как перерос когда-то армию с ее молодежной романтикой. Пора было подумать о чем-нибудь своем — не так уж он любит деньги, чтобы ради них жертвовать своей индивидуальностью. Только чем заняться — вот вопрос.

Однако в этих своих размышлениях упустил он как-то из виду, что он еще и сотрудник International Anti-terrorist Organization, а такие организации ой как не любят, чтобы о них забывали. Вот IAO и не замедлила о себе напомнить неожиданным и странным образом, и особенно странным показалось ему то, что ее посланником и вестником был человек по фамилии Бродский.

Кузниц даже дара речи лишился на какое-то время, когда в перерыве отделился от толпы пивших кофе участников молодой человек, подошел к нему мелкими шажками и сказал:

— Бродский Михаил Юрьевич, Казахстан. Нам надо поговорить.

«Вот тебе и знак — мало того что Бродский, так еще и Михаил Юрьевич, как Лермонтов, а Казахстан тут при чем?» — подумал Кузниц и наконец спросил:

— О чем поговорить?

— Есть тема, — многозначительно помолчав, ответил Бродский. Кузниц тоже решил многозначительно помолчать, и они молча стали разглядывать друг друга.

Бродского Кузниц сразу мысленно назвал «мелкий бес» — правильные, но мелкие черты лица, низкорослый, маленькие ручки, находящиеся в беспрерывном движении — то в карманы засунет, то потрет одна о другую, маленькие ноги в лакированных туфлях — он все время притопывал то одной, то другой ножкой. В общем, сразу не понравился ему этот Бродский, и он спросил неприветливо:

— А что за тема? Вы не могли бы поконкретней?

— Аб… — ответил Бродский, и вдруг глаза его расширились, он страшно побледнел и махнул рукой куда-то за спину Кузница.

Кузниц обернулся и увидел, как огромное цельное стекло выходившего на Босфор окна у него за спиной вдруг покрылось мелкими трещинами и рухнуло, как ему показалось, в неожиданно наступившей абсолютной тишине. Тут же раздался гулкий удар грома, потом второй и третий, пол под ногами содрогнулся, и в комнату влетели тысячи осколков.

Каким-то чудом ни один осколок не попал в Кузница, но стоявший перед ним Бродский схватился обеими руками за шею, согнулся и упал на пол ему под ноги. Вокруг поднялся крик, люди метались по комнате, налетая на Кузница, но он не двигался с места, в оцепенении наблюдая, как вокруг лежащего на полу Бродского натекает темно-красная лужа.

Вдруг кто-то грубо отпихнул его в сторону, и он узнал турецкого спецназовца, охранявшего Центр. Тот упал на колени возле Бродского, отнял его руки от шеи, поднял одной рукой его голову, а другой нащупал и зажал пальцем артерию на шее.

— Ambulance! — крикнул он Кузницу. — Tell Vuslat to call the ambulance![68]

От толчка спецназовца Кузниц очнулся и на дрожащих ногах стал пробираться в кабинет Вуслат, расталкивая выбежавших в коридор участников семинара и сотрудников Центра. Протолкнувшись наконец в кабинет, он крикнул:

— Call the ambulance!

Ему ответил Ариель, которого он почему-то никак не ожидал увидеть здесь, в кабинете:

— Успокойся, уже вызвали.

Они с Хосе сидели на стульях возле стола Вуслат, которая быстро говорила с кем-то по телефону по-турецки. У Хосе одна рука была обмотана платком.

— Задело? — спросил его Кузниц.

— Ерунда, — ответил Хосе и поморщился.

— А что это было? Теракт?

— Скорее всего, — сказал Ариель, — Вуслат сейчас выясняет. А грохнуло вон там, — он показал в окно на противоположный берег залива Золотой Рог, где поднимались два столба черного дыма, — где-то в Бей-Оглу, около нашей гостиницы.

— Ага, — Кузниц еще плохо воспринимал происходящее, но военная выучка сказалась и он предложил, — пошли к участникам, посмотрим, может, ранен кто и помощь нужна.

— Там спецназ, — заметил Хосе, — они свое дело знают.

Но Кузниц все же вышел в коридор. В коридоре все еще была сутолока — все возбужденно говорили, не слушая друг друга, и в толпе участников действительно находилось уже несколько бойцов турецкого спецназа, охранявшего Центр. Они подходили к людям, расспрашивая их о самочувствии. Нескольких, очевидно, раненых осколками, поддерживая под руки, уводили в комнату переговоров, где, как знал Кузниц, было несколько диванов. Туда уже спешил Сумэн с переброшенными через плечо полотенцами и кувшином воды. Кузниц заметил того спецназовца, который помогал Бродскому, подошел к нему и поинтересовался:

— Как там раненый?

— Какой раненый? — спросил спецназовец.

— Ну, тот, которого в шею ранило осколком. Вы ему еще кровотечение остановили.

— А, этот, — ответил спецназовец, — думаю, выживет.

Его увезли в госпиталь на улице Ватан. Вы фамилию его знаете? Можете у них узнать, в каком он состоянии.

— Спасибо, — сказал Кузниц, и они замолчали.

Спецназовца этого Кузниц знал немного, видел его часто у входа в Центр, но только сейчас присмотрелся к нему повнимательнее. Это был типичный турецкий полицейский, высокий, сильный, уверенный. Темно-синяя ткань формы обтягивала его мощные плечи и на груди слева, чуть ниже эмблемы специального подразделения турецкой полиции отчетливо виднелось большое черное пятно, очень похожее на то, что было когда-то у капитана Гонты. Заметив, что Кузниц уставился на пятно, полицейский улыбнулся.

— A leopard never changes its spots,[69] — сказал он, резко повернулся и отошел.

«Выходит, и у них здесь свои Леопарды есть, — подумал Кузниц, провожая взглядом внушительную фигуру полицейского, правда, подумал без особого интереса. — Ну есть, ну и что из того? Мне-то какое дело». И тут он вспомнил, как Эджби рассказывал про парижских «меченых» и про их чудесные способности, и решил: надо бы как-нибудь спросить у Вуслат, не замечалось ли чего подобного у местных Леопардов. Но это потом, а сначала про Бродского надо в госпитале разузнать и поговорить с ним, если он в состоянии разговаривать. «Ведь не зря он ко мне подошел, что-то хотел сказать важное», — подумал Кузниц и пошел обратно в кабинет Вуслат.

В кабинете была обстановка оперативного штаба. Щурясь от дыма торчащей в углу рта длинной ароматной сигареты, Вуслат отдавала распоряжения своим сотрудникам. Кузниц стал у входа рядом с Ариелем и негромко спросил его:

— Что слышно, баба?

— Английское посольство взорвали и банк около — стеклянная башня такая возле базара, знаешь?

— Какое посольство? — усмехнулся Кузниц. — Посольство в Анкаре.

— Ну, консульство — какая разница, — Ариель пренебрегал такими мелочами, — народу, говорят, погибло — тьма.

— Это ж рядом с нашей гостиницей, а гостиница не пострадала? — спросил он.

— Вроде нет, — ответил Ариель, — но там ерунда какая-то происходит. Вуслат туда звонила — говорит, что в некоторых номерах там какие-то люди вдруг появились, так сказать, не прописанные. В общем, сейчас поедем туда — узнаем на месте, что там происходит. Автобус через пять минут должен быть. Пошли участникам объявим.

Поехать в гостиницу удалось не через пять минут и не через десять — пока собрали перепуганных участников, пока успокоили находящихся на грани истерики дам-делегаток, пока помогли спуститься и устроили в автобусе раненых, прошел почти час.

Назад ехали по окружной дороге — в центре движение из-за теракта было перекрыто, — и к гостинице подъехать удалось с трудом. Взорванное консульство и банк находились всего в паре кварталов от «Пера Паласа», и там тоже все подъезды были перекрыты, и шофер долго объяснялся с полицейскими пока наконец им не разрешили проехать к гостинице.

И в гостинице была суматоха: носились по этажам коридорные с чемоданами и без, в холле толпились постояльцы, срочно покидавшие после теракта гостиницу, несмотря на уговоры толстого, величественного менеджера отеля, сейчас бледного и непривычно растрепанного от всех вдруг свалившихся на него забот.

Менеджер взывал к здравому смыслу, говоря, что теракт уже произошел и не у них в гостинице и что едва ли сразу будет еще один. Но, похоже, ссылки на то, что «бомба не попадает дважды в одну воронку», не действовали на японцев и американцев, в основном живших в гостинице и сейчас срочно ее покидавших.

В общем, суматоха была большая, на грани паники и, как выяснилось вскоре, недавние взрывы были не единственной ее причиной — в довершение их в гостинице появились «потерянные», причем не простые, а, так сказать, VIP — воскресли многие из знаменитостей, живших тут в прошлом веке. К демократии века нынешнего они не привыкли и терроризировали персонал в традициях своего недемократичного времени.

— Du, Schwein, was hast du mir gebracht?![70] — кричала официанту из бара тощая брюнетка в микроскопической шляпке из черной соломки, сидевшая на диване в фойе. (Кузниц видел такие шляпки на юношеских фотографиях своей ленинградской бабушки, большой в свое время модницы. Она говорила, что до войны такие шляпки называли «менингитками».) Официант утирался — видимо, то, что он принес, было выплеснуто ему в лицо — и громко возмущался на публику по-турецки.

Публика, собравшаяся вокруг брюнетки, турецкий не понимала и явно держала ее сторону. Чернявый субъект с усиками офицерского образца, одетый в заправленные в сапоги бриджи и накинутую на плечи тужурку с форменными пуговицами, выговаривал официанту по-английски, рядом с ним стояли и согласно кивали головой две не менее странные личности в «тройках» из коричневого твида — явный англичанин военно-колонизаторского вида и тип в пенсне и с растрепанной эспаньолкой. Чуть в стороне, вытянув длинную шею, жадно внимал скандалу хиппи-американец в рваных джинсах.

Кузниц наблюдал эту сцену, остановившись возле самой входной двери — к стойке портье было не протолкнуться из-за отъезжающих, к которым сейчас еще присоединились нервные «семинаристы», требующие ключи от своих комнат, — там стоял гвалт и тоже пахло скандалом.

«Лучше переждать», — решил Кузниц и продолжал наблюдать за странной компанией, собравшейся вокруг брюнетки.

Он уже понял, что это «потерянные», и нельзя сказать, чтоб очень удивился или заинтересовался. Опыт общения с ними в Службе идентификации сказывался, и с Вуслат он успел поговорить в Центре и узнал от нее все, что она сама успела разузнать по телефону. Ей сообщили, что воскресли Мата Хари, Хемингуэй, Троцкий и еще кто-то, но остальных еще не идентифицировали.

«Странно, что они воскресли, — думал он, — ведь взрыв-то был, самый настоящий взрыв — никакого перерождения не было, а они воскресли», — и тут он вспомнил про Бродского: неужели и он воскрес?! Не дай бог!

Во всем великолепии своего янычарского костюма к нему подошел Льомкири, оскалил зубы и зашептал на своем отуреченном английском:

— Мистер Хемингуэй — писатель, мистер Грин — писатель, мистер Троцкий — русский еврей, говорят, тоже историческая личность и Мата Хари — шпионка — ее расстреляли, а она воскресла и скандалит. Они все мертвые были, все! О, аллах!

— А кто еще воскрес? — спросил Кузниц.

— Шах персидский воскрес, — со значением произнес Льомкири, — настоящий шах, суровый, из номера не выходит. Американца, который в этом номере жил, палкой выгнал. Скандал! Звонит — надо ему обед нести, а все боятся. Наверное, менеджер сам понесет. — Он помолчал и добавил: — Еще говорят американский президент Билл Клинтон воскрес — вот этот хиппи-бой, что там стоит, но я не верю: как он мог воскреснуть, если он живой и не старый еще?!

— Клонировать можно не только мертвых, живых тоже можно, — сказал Кузниц, но это было явно выше понимания Льомкири, он удивленно взглянул на Кузница, покачал головой и отошел.

Из толпы, окружавшей конторку портье, возникли Хосе с Ариелем, Ариелю удалось прорваться к конторке и взять ключи для всех.

— Пошли в нумера, — сказал он, отдавая Кузницу его ключ, — посмотрим, кто там есть. В твоем номере кто жил? — спросил он.

— Бродский, поэт, — ответил Кузниц.

— Стихи тебе почитает, — усмехнулся Ариель, — а у меня, может, эрцгерцогиня объявиться — интересно будет познакомиться поближе, правда, не знаю, как ее звали. Надо будет у мужа спросить. Я к тебе зайду, когда герцог Фердинанд воскреснет, — сказал он Хосе.

Хосе хмыкнул, но ничего не ответил, и они разошлись по своим комнатам.

Дверь своего номера Кузниц открыл с опаской, но номер оказался пустым. Никого не было и в ванной — не было в номере никаких следов посторонних, хотя он посмотрел и в стенном шкафу, и даже под огромной кроватью. Правда, под кроватью он обнаружил лифчик, но тот, очевидно, лежал там уже давно и в любом случае не мог принадлежать Бродскому.

Кузниц переоделся в джинсы и легкую рубашку, надел кроссовки и был готов к дальнейшим действиям: надо было перекусить — не ел-то с самого утра, а солнце уже скрылось за мечетью Сулеймана Великолепного и на Золотой Рог опустилась мутная мгла стамбульских сумерек.

«И Бродского надо навестить», — напомнил он себе и вышел из номера.

Однако навестить Бродского было не так просто — нужно было взять с собой какого-нибудь турка, знающего английский, иначе в госпитале не объясниться. Помог, как всегда, Льомкири — нашел нового кухонного мальчика по имени Кемаль и тот за небольшую мзду согласился помочь. Кемаль закончил, должно быть, хорошую школу и по-английски говорил более чем прилично.

Кузниц быстро перекусил в рабочей столовке в ближайшем переулке — любил он такие столовки, вкусно там готовили, чисто и недорого — и вскоре, захватив Кемаля, уже ехал на такси в госпиталь.

Добираться в госпиталь тоже пришлось окружной дорогой — весь район, в котором произошел теракт, был оцеплен полицией. По дороге Кемаль пересказал Кузницу последние новости.

По телевизору сообщали, что ответственность за теракт взяла на себя турецкая националистическая организация «Серые волки», которая когда-то давно прославилась покушением на Папу, но с тех пор о ней ничего не было слышно, и вот сейчас она снова заявила о себе.

Жертв было на удивление мало, всего несколько человек — в банке как раз был обеденный перерыв и в здании почти никого не было, а на территории английского консульства и вообще взорвали пустой дом приемов и погиб только один охранник.

«Вот и верь после этого слухам», — подумал Кузниц, вспомнив, как Ариель говорил в Центре, что «народу погибло — тьма».

Дорога до улицы Ватан заняла у них около часа, поэтому, когда приехали туда, уже стемнело. Без Кемаля Кузниц и впрямь ничего бы не добился. С ним и то пришлось немало побегать по этажам огромного госпиталя, каждый раз излагая свою просьбу все более высокому начальству, пока их наконец не допустили к Бродскому.

Михаил Юрьевич Бродский (Казахстан) лежал в отдельной палате, которую охранял полицейский, и вид имел бледный и несчастный. Вся палата была уставлена какими-то приборами, на экранах которых змеились зеленые кривые, а к рукам раненого были прикреплены трубки и еще одна трубка торчала у него из горла.

Вид палаты живо воскресил в памяти Кузница его собственные, далеко не безмятежные дни, проведенные в больнице после выстрела «меченого», воскресил настолько живо, что он попятился и подавил в себе сильное желание тут же убежать из палаты, а раненый открыл глаза, криво улыбнулся и просипел:

— Хорошо, что вы пришли. Мне надо сообщить вам… важное… от мистера Эджби.

«Понятно, — подумал Кузниц, — действительно недаром Иосиф Бродский знак подавал», — подошел к кровати и сказал:

— Слушаю.

— Наклонитесь, — велел Бродский, и когда Кузниц наклонился к нему, зашептал: — В гостинице готовится теракт, мы узнали через наш казахский джамаат[71] — там есть наши, — я доложил Эджби, и он распорядился сообщить вам. Бомбу там подложили, где — мы не знаем, надо искать срочно. Когда эти взрывы случились, я подумал, что это в гостинице, но оказалось, что нет, значит, в гостинице еще будет. Срочно, — он замолк и закрыл глаза.

В палату вошел врач, тронул Кузница за руку и сказал:

— Заман, финиш.[72]

Кузниц бросил взгляд на бледное лицо Бродского и вышел из палаты.

«Что делать? — думал он. — Сообщить в турецкую полицию? Но как я объясню, откуда у меня информация про теракт? Нет, через Абдула надо действовать, и поскорее».

Кемаль ждал его в коридоре.

— Где можно найти Интернет? — спросил его Кузниц. — Срочно надо. Только хороший, быстрый. С домом надо срочно связаться.

— В гостинице «Акгюн» есть, тут недалеко, только дорого там.

— Ничего. Поехали.

Интернет в «Акгюне» действительно был, но добраться до него оказалось еще сложнее, чем недавно в госпитале до Бродского. Так же, как и там, ходили они с Кемалем по этажам от одного менеджера к другому, только, в отличие от госпиталя, тут приходилось везде платить — и чем выше был этаж и менеджер, тем больше.

Это хождение по этажам власти особенно злило Кузница потому, что сам компьютер с Интернетом был в подвале, и они потеряли потом еще много времени, спускаясь к нему по запутанным лестницам и переходам. И наконец, когда казалось, что все препятствия позади, последним, непреодолимым препятствием стал прилипший к экрану подросток с прической «ирокез». Подросток был богатым и упрямым — ни за что не хотел уступать компьютер, не доиграв в «бродилку», несмотря на отнюдь не детские цены, установленные в гостинице за эту услугу, и ссылки Кузница на «emergency».[73]

«Вот-вот рванет, если уже не грохнуло», — думал Кузниц, лихорадочно перебирая в уме возможные сценарии нейтрализации подростка: от поиска родителей и апелляции к их гражданским или каким-нибудь иным подходящим к случаю чувствам до простенького плана подойти и дать подростку в ухо. Ни один из этих сценариев не казался ему достаточно эффективным, и так он и стоял за спиной у подростка, тупо бормоча про «emergency».

Спас положение гонг на ужин, который был в этом отеле похож на пасхальный перезвон, частый и пронзительно громкий. Подросток, соответствуя своей прическе, издал клич индейцев, бросил компьютер и стремглав помчался в ресторан, а Кузниц наконец получил доступ ко «всемирной паутине».

Интернет в гостинице действительно был хороший, без всяких дополнительных сложностей вроде паролей, поэтому он быстро связался с Эджби, сообщил ему о готовящемся теракте в гостинице «Пера Палас» и также быстро получил от Эджби ответ. Ему предписывалось держаться подальше от гостиницы и ничего больше не предпринимать — обо всем позаботятся без него.

Правда, на всякий случай Эджби передал ему пароль для турецкой полиции. Пароль был, как для русского, смешной — «кулак», что значит по-турецки «ухо», а отзыв был еще смешнее — «бардак», по-турецки «стакан».

Бормоча себе под нос «кулак-бардак», Кузниц встал из-за компьютера и, кивнув Кемалю, который ждал его тут же на диване, стал вместе с ним искать дорогу из подземелья. Поплутав по подземным коридорам, попав один раз в подземный гараж, а один раз в прачечную, они наконец добрались до вестибюля гостиницы.

В вестибюле были платные телефоны, и Кузниц купил карточку, чтобы позвонить Инге.

«Надо было раньше позвонить, — корил он себя, набирая номер. — Выругает она меня и будет права».

Так и оказалось. По телевизору про стамбульский теракт уже сообщили, расписав как заведено у лживого и беспардонного племени «рыцарей пера». И Инга была на грани истерики, сказала, что звонила уже в гостиницу, никого из ребят в номерах не было, но в гостинице ее все же немного успокоили, а так бы «совсем с ума сошла». Кузниц бэкал и мэкал, и оправдывался, как мог, и в конце концов был прощен.

Закончив разговор с Ингой, он подошел к Кемалю, который ждал его терпеливо, как и положено восточному человеку.

— Извини, — сказал ему Кузниц, — извини, что ждать тебя заставляю, но мне еще позвонить надо в одно место. Ты закажи пока кофе себе и мне — я быстро, — и он опять пошел к телефонам.

В гостинице ответил незнакомый мужской голос по-турецки.

«Полиция уже на месте», — подумал Кузниц и чуть было не произнес магический, как утверждал Эджби, «кулак-бардак», но вовремя одумался, усмехнулся про себя и сказал по-английски: — Это постоялец гостиницы. Можно позвать менеджера?

Голос что-то ответил по-турецки, и трубку взяла Софи. Из разговора с ней он узнал, что в отеле полно полиции — ищут бомбу, всех из гостиницы эвакуировали и она сама тоже уходит, а Кузниц пусть едет в гостиницу «Меркурий» — напротив, — всех постояльцев пока туда переселили и вещи! перенесли.

— Я и сама туда сейчас ухожу, — сказала Софи, — меня полиция прямо в спину выталкивает.

«Значит, не было взрыва», — с облегчением подумал Кузниц, вернулся к Кемалю и за чашкой слабенького, но жутко дорогого кофе (гостиница такая) пересказал ему новости из «Пера Паласа». Кемаль сказал «бисмаллах»[74] и этим ограничился. Они взяли такси и поехали в «Меркурий».

В «Меркурии» царил хаос или, как заметил сидевший в холле на своей сумке Ариель, «полный бардак». Кузниц усмехнулся, опять вспомнив пароль, и отправился искать свои вещи. Он с трудом нашел свой чемодан среди кучи других вещей, сваленных на полу в холле, и уселся на него рядом с Ариелем. Подошел Хосе, и они стали обсуждать ситуацию.

Ариель предлагал взять такси и поехать в другую гостиницу, благо в Стамбуле это не проблема, но Хосе был против того, чтобы тратить лишние деньги. Кузниц тоже не хотел никуда ехать. Решили ждать, пока наконец им выделят номера. Вокруг стоял крик, «семинаристы» и редкие оставшиеся после теракта туристы — постояльцы «Пера Паласа» осаждали конторку портье.

— Такое в Союзе когда-то творилось во всех гостиницах, помните? — заметил Хосе.

Кузниц рассеянно кивнул, а Ариель выругался и предложил пойти пока в бар.

— Давай сходим, — согласился Кузниц.

Хосе уговорить не удалось, и они отправились в бар вдвоем.

Бар в гостинице «Меркурий» располагался на открытой террасе, оттуда хорошо был виден весь вестибюль и можно было следить за ходом переселения. Как ни странно, бар был полупустой — никто из толпившихся в холле почему-то сюда не поднялся, только за столиком у самого входа, откуда лучше всего просматривался вестибюль, сидели «потерянные» и с ними пожилой господин богемно-иностранного облика — явно писатель или художник.

«Потерянные» присутствовали всем составом — был даже шах Ирана, поэтому сдвинуты были два столика и за ними шла оживленная беседа, насколько мог разобрать Кузниц, на английском.

Взяв у стойки джин с тоником, они с Ариелем сели за единственный свободный стол у самого входа — остальные заняла компания «потерянных» — и стали наблюдать за ситуацией в вестибюле, в которой видимых изменений не происходило. Все также у конторки портье толпился народ, а Хосе достал из сумки книгу и начал читать.

Разговор за соседним столом теперь стал слышен отчетливо, разговаривали действительно по-английски и обсуждали вынужденный простой в съемках и связанные с этим финансовые потери. Говорил главным образом богемного вида иностранец — грозился подать в суд на полицию за потерянный по ее вине съемочный день, остальные его поддерживали односложными репликами.

Отпив из бокала тоник с легким привкусом джина, Кузниц кивнул на компанию «потерянных» и сказал Ариелю:

— Смотри-ка ты, как быстро они пристроились — едва воскресли, а уже в кино снимаются.

— Интересно, джин тут вообще есть? — содержимое бокала явно интересовало Ариеля больше, чем «потерянные»: — Один тоник, похоже, скажи?

— Пару капель, наверное, все-таки добавили, для запаха, — не согласился с ним Кузниц, — но ты посмотри на этих, — продолжил он, — неужели воскрешение или переселение во времени совсем на них не подействовало. Я как представлю себя на их месте, так оторопь берет, а они ничего-в кино снимаются.

— Никакие это не «потерянные», — вдруг заявил Ариель в своей безапелляционной манере, — ты посмотри на них — все с мобилками, а одеты как — сплошной «Ливайс» и «Рибок». — И опять вернулся к теме, которая волновала его намного сильнее: — Пойду водки себе закажу неразбавленной, — решительно сказал он, — и пусть при мне бутылку откроют. Ты не будешь?

— Не буду, — отказался от водки Кузниц и стал исподтишка разглядывать «потерянных».

Когда видел он их в «Пера Паласе», одеты они были действительно необычно, не по-современному — он вспомнил бриджи и сапоги Хемингуэя и шляпку-«менингитку» Мата Хари. Теперь же их одежда ничем не отличалась от современной туристской «униформы»: мужчины были в джинсах и кроссовках, а дама — в молодежной маечке и с голым животом.

Ближе всех к его столику сидел Троцкий, и был он похож на Троцкого, насколько помнил его портреты Кузниц, хотя не было у него полной уверенности, что не путал он его с Калининым. Но был Троцкий похож и просто на пожилого еврея-туриста откуда-нибудь из Америки, или Израиля, или даже из России.

Как только Кузниц это подумал, у Троцкого зазвенела мобилка и он на чистом русском языке с одесско-еврейскими интонациями стал громко и оживленно говорить с каким-то Мишей, справляться о здоровье некой Юлечки и вспоминать о совместной поездке в Инкерман прошлым летом.

Кузниц уже не знал, что и думать, но тут вернулся Ариель с водкой и внес некоторую ясность.

— Кино, оказывается, снимали в «Пера Паласе», — сказал он, одним духом опорожнив свой бокал и закусив маслиной, — мне Софи сказала, и с менеджером я тоже говорил — знаешь, толстый такой? Американская киностудия снимает фильм про то, как все знаменитости, которые в этом отеле жили, вдруг воскресли и очутились в нашем времени. Хемингуэя, говорят, знаменитый актер играет, Чак какой-то.

— Чак Норрис? Не может быть, он слишком старый, — усомнился Кузниц.

— Не знаю, Норрис, Моррис — они для меня все на одно лицо, в общем, знаменитый какой-то. А ты водки не выпьешь? Хорошая водка — «Оголи». Не хочешь? А я, пожалуй, еще граммов пятьдесят для полноты картины. — И он отправился к стойке.

Неожиданно для самого себя Кузниц почувствовал разочарование. Теория всеобщего надувательства, выдвинутая когда-то профессором Рудаки, получала очередное, хотя и косвенное, подтверждение.

«Выходит, нет никаких клонов и воскресений, — думал он, — а с перерождением оружия как? А с Леопардами? Неужели мертвая кукла капитана Гонты была галлюцинацией? А другие «меченые», полицейский этот сегодня в центре. Leopard never changes its spots», — вспомнил он и спросил Ариеля, вернувшегося со второй порцией «Столи»:

— А как же Вуслат говорила про «потерянных» и Льомкири в гостинице?

— Они тоже сначала не знали про съемки — думали, что это «потерянные». Ну, вроде так задумано было — актеры в свои образы вживались, — ответил Ариель, нежно поглаживая в предвкушении свой стакан.

«Жалко», — опять подумал Кузниц, допил свой джин и собрался предложить Ариелю пойти назад в вестибюль. Там началось вдруг какое-то осмысленное движение — все потянулись к лифтам, а Хосе спрятал книгу в сумку, встал и посмотрел в сторону бара.

Тут к их столику подошел человек, чем-то неуловимо напоминавший Абдула Эджби, правда, намного старше — элегантный, как картинка, в облаке дорогого лосьона, — и, обратившись к Кузницу, сказал на правильном, но каком-то искусственном английском:

— Вы Кузниц? Можно вас?…

Он взял Кузница под руку и отвел в сторону под удивленным взглядом Ариеля.

— Ты иди пока в зал — там, похоже, уже определились с номерами, — сказал ему Кузниц, отходя от столика с незнакомцем, — я скоро…

Незнакомец отвел его подальше от занятых столиков, остановился и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Кулак.

— Бардак, — ответил Кузниц, не выдержал и хихикнул.

— What's so funny?[75] — строго спросил незнакомец.

— Да так, — смутился Кузниц, — по-русски это слово не совсем приличное.

— А… — сказал незнакомец, видно, не до смеха ему было: ситуация, а может, должность — он так и не представился — к шуткам не располагали. И, сославшись на Эджби, рассказал, что в гостинице действительно была заложена бомба, которая должна была взорваться сегодня в шесть утра, когда все постояльцы спали, но не взорвалась, а переродилась и, более того, в результате перерождения появились «потерянные».

— Вот они, там сидят, — он кивнул на столик, за которым сидели, как ему только что сказал Ариель, актеры.

— Так это же актеры, — сказал Кузниц, — съемочная группа.

— Это мы такую версию запустили, — сотрудник IAO неожиданно подмигнул, что совсем не вязалось с его строгим обликом, — так удобнее, понимаете?

Кузниц рассеянно кивнул, в смысле, что понимает, но сам ничего уже не понимал. Он вспомнил, как «Троцкий» говорил по телефону с каким-то Мишей, вспомнил его одесский выговор.

«Они что же, и родственников им уже обеспечили для правдоподобия?» — подумал Кузниц, но спросить об этом постеснялся и вместо этого задал вопрос: — А от меня что требуется?

— Ничего, — ответил элегантный незнакомец, — ничего от вас не требуется. Просто мистер Эджби, — произнес он с почтительным придыханием, — просил вас поблагодарить за оперативную информацию и сказал, чтобы я держал вас в курсе. Вы когда домой уезжаете?

— Должны послезавтра, — ответил Кузниц.

— Ну, я буду вас информировать, — агент IAO протянул свою визитку, — а если что надо, звоните. — И он быстро отошел, не прощаясь.

Кузниц, не глядя, сунул визитку в карман — ничего не надо было ему от IAO — и пошел в вестибюль, где увидел, что его чемодан сиротливо стоит посреди холла, а ребята уже, наверно, поднялись в номера.

Он взял у портье ключ от своего нового номера, узнал, в каких номерах поселили соратников, и, захватив чемодан, поднялся на лифте в номер. Гостиница «Меркурий» была новой, в современном стиле, и номер был получше, чем в «Пера» — просторная комната с широкой двуспальной тахтой, и ванная была не похожа на прежнюю, где стояла посередине, занимая почти все пространство, огромная чугунная ванна на львиных лапах.

Кузниц открыл балконную дверь и, закурив, вышел на узенький балкон. Прямо перед ним через узкую стамбульскую улочку возвышалась темная шестиэтажная громада «Пера Паласа». Света не было ни в одном окне, у входа стояла патрульная машина, и до него доносился треск статики в полицейской рации. Он постоял на балконе некоторое время, продолжая думать о «потерянных», Леопардах и прочих чудесах, свидетелем которых он невольно становился, и, так и не решив в очередной раз, чудеса это были действительно или чья-то искусная мистификация, вернулся в комнату и стал разбирать вещи.

Первое, что он увидел, открыв крышку чемодана, был лифчик, найденный под кроватью в номере Иосифа Бродского. Он хмыкнул: привет от Бродского, и, выбросив во второй раз приблудный лифчик в мусорную корзину, решил позвонить Ариелю.

10. Вы пишите — вам зачтется

В жизни Кузница наступили пустые дни: не было больше поездок в Стамбул — после террористических актов семинары там перестали устраивать — и другие предложения и связанные с ними поездки тоже отпали как-то вдруг и все сразу. Столько было раньше звонков с предложениями работы, а теперь телефон молчал упорно и, как казалось ему, злорадно. Дни потянулись настолько пустые, что он начал даже жалеть, что уволился из армии — там хотя бы была иллюзия деятельности, которая не давала скучать.

Дни Кузница теперь напоминали скучный степной пейзаж, когда едешь день, едешь другой и третий, а за окном все та же выжженная солнцем трава, одинокое дерево на горизонте, дрожит раскаленный воздух и кажется, что коза, понуро повесившая голову, осоловевшая от жары баба с семечками, замурзаный пацан с велосипедом на проплывающем за окном полустанке — это та же коза, та же баба и тот же пацан, что ты видел на предыдущем и на том, что был перед ним, и они же будут на следующем, и так будет всегда, и никогда эта дорога не закончится.

Конечно, кое-какая мелкая работенка перепадала, главным образом письменные переводы и все про маркетинг или, не дай бог, франшизинг, а Кузниц темы эти и все с ними связанное не просто не любил, а почти ненавидел.

— Всю эту премудрость, — говорил он Константинову, — можно изложить в одной фразе: «Не обманешь — не продашь».

Константинов не соглашался с ним, но доводы приводил длинные и путаные, что было совсем не похоже на его афористичный стиль, и чувствовалось, что возражал он скорее из чувства противоречия, которое в нем в последнее время необычайно развилось.

Переводил Кузниц быстро и небрежно, стараясь поскорее сбыть с рук, но пока жалоб не было и, как он подозревал, не было потому, что мальчики и девочки с глазами расстрельной команды, заказывавшие эти переводы, их не читали, постигая на практике премудрости надувательства, изложенные в этих трудах скучно и многословно.

Избавившись с утра от назначенного самому себе оброка, Кузниц обычно уходил гулять в парк, прихватив какую-нибудь книгу, но читал редко, а чаще просто сидел и думал обо всем и ни о чем, наблюдая движение на реке и слушая доносившиеся с недалекого пляжа гулкие крики купальщиков. В один из таких дней и попробовал он начать писать роман.

Сначала получалось плохо и не просто плохо, а ужасно. Он попробовал описать улочку в Стамбуле, известную ему до последнего закоулка. Она так и стояла теперь у него перед глазами — крутая, узенькая, затененная с обеих сторон высокими обветшалыми домами начала прошлого века, вымощенная неровными булыжниками, с тротуаром-бровкой, чуть шире разложенных на нем для просушки ковровых дорожек из гостиницы «Комагена». Он видел перед собой ее обитателей: продавца-дауна из зеленной лавки, зазывавшего с порога прохожих протяжным криком «Буурюм, буурюм!»;[76] торговца спиртным с изъеденным оспой лицом, получившего у них прозвище Репаный, — он обычно сидел перед своим магазинчиком на низком табурете, подобрав полы серого рабочего халата и вытянув почти на середину улицы коричневые голые ноги в рваных тапочках; полуодетых русских девочек из «Комагены», толпившихся у телефона-автомата, подвешенного на бетонном столбе.

Все это существовало в его памяти живым, звучащим, подвижным, полным ярких красок и запахов куском Стамбула, но стоило ему начать это описывать, как краски тускнели, живая картинка замирала и становилась похожей на неумелый, кое-как слепленный муляж из серого папье-маше. Но, как писал Булгаков, он «сделался упорен». Он по несколько раз переписывал написанные страницы, безжалостно выкидывая то, что казалось ему надуманным, искусственным, неточным.

Когда он писал, и особенно когда перечитывал написанное, как зловещее пророчество звучали в его памяти слова Рудаки, произнесенные его чуть хрипловатым от табака отчетливым лекторским голосом:

— Переводческая профессия очень вредная — она незаметно отнимает у человека индивидуальность.

Он тряс головой, чтобы отогнать навязчивый призрак старого перса, и набрасывался на написанные страницы, вычеркивая и заменяя слова, стремясь достичь совершенства, которого, как он сам прекрасно понимал, в этом деле достичь трудно, если вообще возможно.

Так незаметно пролетело это пустое лето. Никаких внешних событий за это время не произошло, все вокруг него как будто затихло и затаилось — не звонили Ариель и Хосе (по слухам, они подрядились водить русские экскурсии где-то за границей, то ли в Америке, то ли в Австралии), исчезли и не появлялись и до этого редко заявлявшие о себе из-за интеллигентской безалаберности члены карасса, только один раз за все время позвонил Шварц и сказал, что у него выставка в Германии, а у кота воспаление мочевого пузыря.

Инга то моталась с делегациями в городе, то уезжала с ними в разные места, а он сидел все лето дома и писал. И постепенно зрело в нем ощущение, что стоит ему закончить свой роман, как обязательно что-то произойдет, что именно — он не знал и не знал, произойдет ли это с ним или так, вообще, что-то изменится в окружающей жизни, но в том, что что-то обязательно изменится, он был почему-то абсолютно уверен.

В это утро Инга опять его оставила — опять увозила куда-то своих иностранцев. Заварив крепкого чаю, он привычно пошел к себе в комнату, где ждал его заранее раскрытый и включенный ноутбук, а рядом лежал очередной ненавистный перевод. Он собрался уже, стиснув зубы и преодолевая тошноту, перевести очередную порцию откровений американских гуру бизнеса — они сами так себя называли без ложной скромности, так сказать. Но только он уселся и открыл перевод, как взгляд его упал на толстую, изрядно уже потрепанную папку, лежащую на столе рядом с компьютером.

Он нежно погладил папку по шершавой обложке:

— Роман… страниц двести будет уже, не меньше, — и вдруг обуяло его тщеславие, и он позвонил Константинову.

— Слышишь, — сказал он, — я тут это… роман пишу.

— А откуда ты знаешь, что это роман? — спросил Константинов.

— Ну как же, — немного растерялся Кузниц, — большой и героев много.

— Это еще ни о чем не говорит, — уверенно заявил Константинов, — вот, скажем, «Капитанская дочка» — и героев много, и не такое уж маленькое произведение, а повесть, как ни верти.

— Пускай будет повесть, какое это имеет значение?!

— Не скажи, — назидательным тоном произнес Константинов, — точно определить жанр очень важно, — и спросил: — А у тебя эпический элемент присутствует?

— Не знаю, — ответил Кузниц, — а надо?

— Обязательно! — Константинов был по-прежнему категоричен. — Какой же это роман без эпического элемента?!

— Не знаю, — повторил Кузниц и замолчал, окончательно сбитый с толку.

— Чтение надо устроить, вот что, — сказал Константинов, — соберемся у меня и жанр заодно определим. Ты как?

— Так я же для этого и звоню.

— Так бы сразу и сказал, — оживился Константинов, — а то: роман пишу… Водки надо будет купить и закуски кое-какой для оживления дискуссии. Давай посчитаем, сколько народу будет.

На предмет закупок договорились встретиться около большого супермаркета у центрального вокзала. Кузниц попробовал было протестовать, говоря, что все можно купить и возле дома Константинова, но Константинов отказался наотрез.

— Только возле вокзала все свежее и выбор больше, — пояснил он, и Кузниц больше не спорил, сраженный наповал этим аргументом.

В магазине Константинов тоже руководствовался собственным особым подходом к выбору продуктов:

— Эта на меня не смотрит, — отвергал он, к примеру, колбасу, предложенную Кузницем и казавшуюся ему вполне подходящей, — а вот эта совсем другое дело — смотрит и улыбается.

Благодаря методу Константинова роль Кузница свелась в конце концов к тому, чтобы возить за ним тележку с продуктами. Сначала людей в магазине было мало, но потом как-то сразу стало очень много — не протолкнуться.

«Видимо, электричка подошла или, наоборот, скоро должна будет отправиться и люди продуктами запасаются», — думал Кузниц, проталкиваясь со своей тележкой и стараясь не потерять из виду Константинова.

Потом людей вокруг стало как будто еще больше — он едва двигался в толпе и Константинова уже нигде не было видно. Сначала он забеспокоился, а потом решил не суетиться — они почти все уже выбрали и деньги были все равно у него.

«Встретимся возле касс, в крайнем случае», — думал он, толкая тележку, рассеянно прислушиваясь к разговорам и немного удивляясь, что говорить вокруг стали на каком-то языке, который казался ему похожим на турецкий.

«Азербайджанцы, наверное, приехали, какой-нибудь южный поезд пришел», — сделал он для себя вывод, потому что знал, что азербайджанский и турецкий — это, в сущности, наречия одного языка.

Так он и плелся в этой турецко-азербайджанской толпе со своей неповоротливой тележкой, проклиная непостижимую привязанность Константинова к вокзальному супермаркету и глазея от нечего делать на выставленные товары, которые тоже почему-то почти все оказывались турецкими, хотя ничего особенно удивительного в этом тоже не было — в городе было полно турецких товаров.

Вскоре, уже почти у самых касс, ему встретился и знакомый турок — представитель «Турецких авиалиний» в городе. Он никак не мог запомнить, как этого турка зовут, хотя часто видел его в аэропорту, то в городе, то в Стамбуле.

«Вроде бы Абдулла… или Айдын?» — безуспешно пытался он вспомнить, здороваясь с ним по-турецки, и спрашивая, как тот поживает:

— Насассеныс?[77]

— Ийи,[78] — ответил Абдулла-Айдын и, перейдя на русский, которым владел очень прилично, сказал, что он здесь делает покупки вместе со всей своей семьей, и тут же эту семью представил — жену, элегантную европеизированную турчанку, и троих чад, мал мала меньше.

Они уже подходили к кассам, но Константинова нигде не было видно. Турок со своей семьей стал пристраиваться в очередь в одну из касс. Кузниц тоже хотел пристроиться за ними, но замешкался, потому что неожиданно вспомнил, что турка зовут Тургут, а совсем не Абдулла и не Айдын, даже фамилию вспомнил: Каплан, Тургут Каплан, Ариель еще из-за этой фамилии называл его «затурканным» евреем.

Пока он выруливал свою трудноуправляемую тележку, чтобы пристроиться в очередь, между ним и знакомым турком уже успели вклиниться другие покупатели, тоже, судя по разговору, турки, и вот тогда, в этом плотном турецком окружении, ему впервые и пришла в голову совершенно абсурдная мысль, что он каким-то образом вдруг оказался в Турции.

Более того, показалось ему, что очутился он, по-видимому, не просто в Турции, так сказать, неизвестно где, а оказался он в Стамбуле, в супермаркете «Мигрос», что на набережной Мраморного моря по дороге в Международный аэропорт. И тогда же он впервые заметил на своей тележке написанное латинскими буквами слово «Мигрос» и знакомый знак этого супермаркета — пальму на фоне моря. Однако он эту мысль прогнал как явно абсурдную.

«Мало ли, — думал он, — подержанные тележки могли у «Мигроса» в Турции купить», — и продолжал высматривать Константинова.

Константинова нигде не было. Тогда он поставил тележку возле близкой уже кассы и попросил стоявшую около девицу в форменном комбинезоне тележку посторожить, попросил сначала по-русски, а когда девица на него удивленно посмотрела, по-английски, сам этому удивившись. Но девица восприняла просьбу на английском спокойно, ответила «Окей» и улыбнулась, и снова Кузниц подумал, что он в Турции, и снова эту мысль отогнал и пошел разыскивать Константинова.

Константинова не было нигде: ни возле других касс, ни поблизости от них, зато везде были одни турки. Мысль о том, что он каким-то образом оказался в Турции, продолжала преследовать Кузница, но была она где-то на втором плане — на первом было отсутствие Константинова, которое тревожило его все сильнее.

«Должно быть, он уже вышел», — решил он и вернулся к своей покинутой тележке.

Когда он опять вклинился в очередь и подошел к кассе, кассирша, пересчитав его покупки, разразилась такой длинной и эмоциональной турецкой фразой, что после этого у него уже не осталось никаких сомнений, что он каким-то чудом перенесся в Турцию. Он настолько был в этом уверен, что даже не стал доставать свои украинские «фантики», чтобы не позориться, а вместо этого сказал кассирше по-английски:

— I must have taken out my wallet at home somewhere,[79] — и под насмешливыми, как ему казалось, взглядами запихнул покупки вместе с чеком в фирменный пакет и попросил сохранить, пока он не вернется с деньгами.

Выходя из супермаркета, он был уже абсолютно уверен, что стоит ему пройти длинный коридор с зеленым полусферическим потолком и рекламой турецких товаров на стенах, как он окажется на набережной Мраморного моря и откроется перед ним пресловутая безбрежная морская синева (которая, кстати, почти всегда на этом море присутствует), увидит он корабли на внешнем рейде и перегораживающие набережную руины древней городской стены. Но он ошибался.

Когда он вышел из раздвижных дверей супермаркета, перед ним оказалась грязная Старовокзальная улица, трамвайная колея и возле самых дверей нервно расхаживающий взад-вперед, явно очень злой Константинов.

Кузниц был настолько сбит с толку неожиданным превращением ожидаемого южного приморского пейзажа в особенно отвратительно грязную по контрасту с ним Старовокзальную улицу, что даже слабо реагировал на обвинения Константинова, а обвинения были серьезные.

— Ты заставил меня дважды обойти весь супермаркет, — возмущался Константинов, стараясь закурить, не выпуская из рук двух огромных пакетов с продуктами (прикупил все-таки еще что-то), — я даже в медпункте был.

— А в медпункте зачем? — Кузниц забрал у него один пакет, чтобы он смог закурить.

— Думал, ты там, плохо, может, тебе стало.

— С чего это? Ты же знаешь, что я здоров как бык.

— Ну да, особенно после ранения. А в лесу что с тобой было? Забыл?

— Так то когда было, — несколько смущенно сказал Кузниц, — извини, в общем. Я, понимаешь, бумажник дома забыл. — Он решил придерживаться с Константиновым этой версии — тут, на Старовокзальной, мгновенное перемещение в Стамбул и самому ему казалось нелепым, — пришлось все покупки оставить возле кассы. У тебя деньги есть, чтобы расплатиться? Там рублей на сто будет.

— Есть, — Константинов уже немного остыл, поэтому спросил более миролюбивым тоном: — А почему ты меня не позвал, когда обнаружил, что бумажника нет?

— Да, видишь ли, потерял я тебя из виду, народу там набежало — тьма, турки какие-то. Все орут, перекликаются, на тележку наезжают, вот я и потерял тебя. А почему ты не подошел, когда я уже в очереди в кассу стоял?

— Как не подошел?! — Константинов опять начинал «закипать»: — Я три раза все помещение обошел!

— А говорил, два, — съязвил Кузниц.

— Два, три — какая разница. — Константинов выбросил сигарету. — Ладно. Пошли выручать товар. Кстати, — добавил он, — откуда ты взял толпы народу, не представляю. Народу было не больше обычного, и турков никаких я не заметил.

— Странное у тебя представление об обычном.

Кузниц вспомнил осаждавший кассы народ, по южному темпераментный и громогласный, и удивился: не мог Константинов этого не заметить, просто не мог. Странное что-то происходит. Ладно, помолчу пока, посмотрим, что сейчас внутри будет.

Константинов на последний выпад Кузница ничего не ответил, а внутри вокзального универсама все было так, как и должно быть в украинском, то есть советском, вокзальном универсаме. Турцией и морем там и не пахло, а пахло там, как и положено, чем-то кислым, потом, духами и перегаром.

Кузниц нашел кассу, возле которой оставил покупки, но кассирша там сидела тоже явно другая, типичная для вокзального супермаркета крашеная разбитная бабенка средних лет, поэтому Кузниц не стал вдаваться в подробности, а просто сказал, что оставил здесь пакет с продуктами и хотел бы его забрать.

Пакет нашелся не сразу, а после долгих переговоров, в которых принял участие даже, как сказала с почтительным придыханием кассирша, «сам менеджер зала» — бандитского вида мальчик лет двадцати, который, допросив всех с пристрастием, дал разрешение «проплатить товар».

Забрали пакеты Константинова из камеры хранения и нагруженные, как ослы, поехали на метро к Константиновым. По дороге больше молчали — Кузниц думал о своих странных галлюцинациях, о которых Константинову окончательно решил ничего не говорить, а Константинов, как позже выяснилось, думал тяжкую думу о том, хватит ли водки и не стоит ли прикупить еще по дороге, но Кузницу тогда тоже о своих сомнениях ничего не сказал.

У Константиновых Кузниц долго не задержался — заботы о продуктах должны были взять на себя дамы под мудрым руководством Константиновой — и поехал домой, чтобы пробежать критическим взглядом роман, перед тем как представить его на суд слушателей, и, как это ни противно, исполнить еще какую-то часть своего переводческого оброка.

Роман, когда он стал его в очередной раз перечитывать в преддверии обнародования и, увы, неизбежной критики, произвел на него, мягко говоря, неоднозначное впечатление: то нравился, и он мысленно говорил себе «Ай да Кузниц, ай да молодец!», вспоминая высказывание классика в аналогичном случае, то казался плохим до такой степени, что хотелось его сжечь в подражание известному поступку другого классика.

Так он провел, переходя от отчаяния к эйфории, наверное, не один час, потому что, когда спохватился, то увидел, что пора ехать к Константиновым, точнее, не ехать, а мчаться, сломя голову, потому что в этой жизни были только две вещи, которые приводили Константинова в бешенство: любые проявления национализма и опоздания. Становился он тогда суровым и непримиримым и вполне мог навсегда прервать отношения как по одному, так и по другому поводу, несмотря на их, казалось бы, несоразмерность.

Поэтому Кузниц быстро запихнул рукопись романа в папку и, натянув куртку, выбежал из дому. Хотя раньше были у него планы тщательно одеться к этому случаю и даже, может быть, немного порепетировать, но пришлось от всех планов отказаться, и мчаться, как есть, в старых джинсах и без репетиции, и, конечно же, ловить машину, потому что на автобусе он уже никак не успевал.

Машина, которую он остановил, не понравилась ему сразу — странная это была машина и ей под стать был водитель. Странным в машине было то, что было это типичное стамбульское такси желтого цвета и на крыше был фонарь с турецкой надписью «TAKSI».

«Что делать в городе турецкому такси? Как оно здесь оказалось?» — недоумевал он, и сразу вспомнились утренние его приключения в супермаркете, но делать было нечего — он опаздывал и перебирать машинами не приходилось.

— На Прорезную подвезете? — спросил он водителя, усаживаясь на заднее сиденье. Водитель молча кивнул и тронул машину. Он тоже показался Кузницу подозрительным — под стать своей машине.

Если машина была явным стамбульским такси, то водитель был типичным стамбульским таксистом — немолодым, в густых усах, с сигаретой в углу рта, в потертой кожанке и клетчатой рубашке с открытым воротом, глаза его скрывали старомодные солнцезащитные очки с сильно затемненными стеклами. Перед ним на зеркальце висел обязательный сине-белый «павлиний глаз» — по турецкому поверью средство от злых духов, а на полке под ветровым стеклом лежали четки.

«Вот что значит открытая страна, — думал Кузниц, начиная испытывать к Украине что-то вроде теплых чувств, что, было для него, вообще-то, не характерно, — можно приехать из другого государства вместе с машиной и заниматься тут извозом и ничего — власть не возражает». Он вдруг заволновался, что таксист не разобрал адрес или не знает дорогу — чужой город все-таки, и сказал:

— Прорезная. Окей? Центр.

— Окей, — ответил водитель и протянул ему пачку сигарет, — сигара?

— Спасибо, — поблагодарил Кузниц и взял сигарету, хотя сам немного удивился этому, так как курить ему совсем не хотелось и, вообще, он уже много лет курил одну марку, «Ротманс», а таксист предлагал сигареты «Малборо», причем явно турецкие, о которых Кузниц был невысокого мнения.

Тем не менее он закурил и посмотрел в окно — они ехали по мосту: за окном был Днепр, а на его крутом правом берегу виднелась Лавра во всем великолепии своих золотых куполов, освещенных заходящим солнцем. Он сделал еще одну затяжку и приоткрыл свое окно, собираясь выбросить сигарету, но тут машина повернула вправо на съезд с моста и солнце ударило ему прямо в глаза.

Он инстинктивно зажмурился, а когда снова открыл глаза, был уже вечер и ехали они по какой-то тускло освещенной дороге и места вокруг, хотя и казались знакомыми, явно не были привычными ему с детства улицами исторического центра, куда они должны были бы к этому времени уже доехать — вздремнул-то он минут на десять-пятнадцать от силы.

Он протер глаза, огляделся и тут заметил на возвышении справа от дороги серые бетонные треугольники в окружении кипарисов и с ужасом узнал хорошо знакомый ему — проезжал не раз мимо — монумент на могиле знаменитого турецкого президента Тургута Азала и понял, что они в Стамбуле и едут по Окружной дороге в сторону центрального автовокзала, и в этом не могло быть никакого сомнения.

Вскоре появился и знакомый извилистый спуск к автовокзалу и их обогнал блестящий, чисто вымытый двухэтажный автобус знаменитой турецкой фирмы «Варан», на котором было написано крупными буквами «ISTANBUL-ESKISEHIR».

Кузница охватила паника, и он собрался уже потребовать от шофера объяснений, но тут вдруг все стало на свои места.

«Что это я распаниковался, идиот?! — он мысленно хлопнул себя по лбу. — Ведь это же я к дочке в Болгарию еду. Как я мог забыть?» И он стал спокойно наблюдать, как внизу, под горой, куда медленно спускалось по серпантину такси, открылась ярко освещенная прожекторами площадь перед огромным стеклянным зданием Стамбульского автовокзала и стали видны автобусы, стоящие у расположенных под углом к зданию посадочных платформ. Он достал из бумажника автобусный билет и посмотрел номер платформы.

— Platform 105, — сказал он водителю.

— Окей, — ответил тот, не поворачивая головы, и резко развернул машину вправо на развязку, ведущую к платформам отправления.

Летом дочь Кузница снимала с друзьями этаж в частном доме в Созополе, и Кузниц уже не в первый раз ездил туда на недельку отдохнуть и подкормиться в перерыве между стамбульскими семинарами. Сейчас ему предстояла одна из таких поездок, приятная во всех отношениях, кроме одного — долгого, многочасового ожидания на турецко-болгарской границе. Вспомнив о предстоящей бессонной ночи, Кузниц вздохнул и опять закрыл глаза — такси еще долго будет крутиться на развязке, пока подъезжающие со всех сторон к вокзалу огромные «даблдекеры» не пропустят его наконец к платформе 105.

— Закемарили трохи, — сказал голос у него над ухом на привычном городском «волапюке», шофер, обернувшись на сиденье, трогал его за плечо, — прыихалы — Прорезна. Вам який номер надо?

Кузниц очнулся и в очередной раз с удивлением воззрился на окружающее: вокруг были не платформы Стамбульского автовокзала, а совсем, так сказать, наоборот — вокруг была знакомая с детства крутая Прорезная улица, стоящая на ней чуть в отдалении школа и рядом знакомый подъезд дома, в котором жил Константинов. И шофер, который трогал его за плечо, был совсем не тот типичный стамбульский таксист, который вез его на автовокзал, а обычный усатый украинский дядька средних лет, и машина ничем не напоминала стамбульский таксомотор — была это заслуженная «Лада» грязно-желтого цвета, правда, на крыше был фонарь, но никакой надписи на нем не было, а только полустершиеся «шашечки».

Спрашивать шофера, как это так получилось, что они сначала ехали по городу — Кузниц хорошо помнил маковки Лавры в лучах заходящего солнца, а потом оказались в Стамбуле, а потом опять попали в город, на Прорезную, было бессмысленно, тем более что и шофер вроде был другой. Поэтому Кузниц спросил, сколько с него, молча отсчитал деньги и вышел из машины. Когда машина отъезжала, он еще раз внимательно на нее посмотрел и еще раз убедился, что она ничем не напоминает стамбульское такси.

«Приснилось мне, наверное, — решил он, — и мавзолей приснился, и автовокзал. Хотя…» Он вдруг отчетливо увидел залитую светом площадь, блестящий лаковый бок обгонявшего их машину двухэтажного турецкого автобуса, даже опять почувствовал запах хвойного дезодоранта и кожи, исходивший от обивки турецкой машины.

— Хотя как-то слишком все это реально было, — сказал он вслух, и опять вспомнилось утреннее происшествие в вокзальном универсаме, и стало вдруг неуютно, зябко как-то, так что даже хорошо знакомый подъезд Константиновых показался чужим и немножко нереальным, как декорация.

Он тряхнул головой, отгоняя призраков, посмотрел на часы («Ого! На пятнадцать минут опаздываю!») и, сжимая папку с романом и перескакивая через две ступеньки, помчался на пятый этаж, в квартиру Константинова.

Ему открыл член Социалистической партии Филимонов. Может быть, потому, что карасе сторонился политики, как заразы, Филимонов не числился в его рядах постоянно, а входил, так сказать, в расширенный состав. Социалист аппетитно жевал бутерброд с какой-то зеленью, и травка торчала у него изо рта, пробуждая ассоциации мясомолочного характера. Кузниц вспомнил, что не ел с самого утра, и сглотнул слюну.

— Мавкеш! — воскликнул социалист — в его искаженном бутербродом произношении это надо было понимать как Маркес, — он прожевал бутерброд и продолжил: — Классик — Толстой Эл. Эн., Горький А. Эм., Бедный Демьян. Опаздываешь, Дюма-отец. Народ заждался, исстрадался весь, разносолы не кушают — желают пищи духовной. Где наш Бальзак? Где наш Томас Манн?

— Сейчас накормим, — заверил его Кузниц, похлопал по папке и пошел по длиннющему Константиновскому коридору в сторону кухни, где, несмотря на нетипичные для советского жилья просторы квартиры Константинова, всегда рано или поздно в полном составе оказывался карасе, влекомый, надо понимать, генетическим тяготением советского интеллигента к кухне.

За шедшим впереди социалистом вился аппетитный шлейф из алкогольных, луковых, селедочных и прочих гастрономических ароматов, и все эти запахи достигли предельной концентрации, когда Кузниц переступил порог кухни.

Дамы плотными рядами обсели шаткий кухонный стол, уставленный плодами утренней провиантской экспедиции Константинова с Кузницем. Джентльмены вкушали яства стоя. Константинов разливал напитки, а Шварц громко зачитывал из какой-то потрепанной книги.

— Роман, — читал он, — это большая форма эпического жанра литературы нового времени. Роман является эпосом частной жизни…

Константинов посмотрел на вошедшего Кузница и сказал с укоризной:

— А у тебя что?

— Что-что? — не сообразил Кузниц.

— Является эпосом частной жизни? — строго спросил Константинов и налил ему водки.

— Не знаю, — ответил Кузниц и выпил.

Тема романа как литературной формы была вскоре забыта. Кузниц выпил за это время две рюмки и с удовольствием закусывал, слушая новую дискуссию по поводу отсутствия в городе специального кладбища литераторов. Тему затронула одна окололитературная дама, так же, как и социалист Филимонов, входившая в расширенный состав карасса, и она же предложила Кузницу как литератору вплотную заняться этим вопросом и, может быть, предложить себя в качестве, так сказать, основателя литературного пантеона.

Кузниц от предложенной чести скромно отказался, сказав, что предпочитает воинские почести с салютом и пушечным лафетом. Тогда окололитературная дама предложила эту роль присутствующей поэтессе бальзаковского возраста. Поэтесса приняла все слишком близко к сердцу, и назревал мелкий скандал, который не слишком умело попытался погасить Константинов, предложив тост за социал-демократические идеи, указывающие народу путь в светлое будущее, но чуть не возник другой мелкий скандал, поскольку оказалось, что светлый путь указывают социалистические идеи, в отличие от социал-демократических, которые этот путь, как выяснилось, не указывают, а скорее наоборот. Тут, конечно, встрял Шварц, и спор о социал-демократии разгорелся не на шутку.

О Кузнице и его романе все как-то забыли. Он выпил еще две или три рюмки и совсем было расслабился, но сурово придерживающийся протокола Константинов все-таки заставил его роман читать, и он читал и, кажется, даже два или три раза, но особого успеха не имел, особенно во второй или в третий раз, потому что Шварц параллельно рассказывал о том, как он ставил своему коту катетер и рассказ вызвал живой интерес, особенно у дам.

Ночевать Кузниц остался у Константинова, и всю ночь снилось ему, что стоит он в Стамбуле на центральной площади Таксым и, хлопая себя по бокам руками, как крыльями, пытается взлететь и полететь домой, но ничего у него не выходит, и очень это его всю ночь огорчало.

11. Подкова

Оказалось, Кузниц был прав, когда думал, что стоит ему закончить роман, как что-то изменится, — изменилось многое и сразу. На следующий день после чтения романа снова внезапно и вовсю разгорелась война, если не прекратившаяся, то протекавшая до сих пор вяло и где-то далеко. Теперь она снова началась на Ближнем Востоке и почти у самых границ, в Турции, и Украина, отказавшись от нейтралитета, присоединилась к Христианской коалиции. Кузница и товарищей призвали в армию. В общем, как он и думал, в его жизни изменилось многое, а вот роман он так и не дописал.

Обо всех этих переменах и размышлял он сейчас лениво, сидя на скамейке возле здания Международного аэропорта. А вокруг все было точно так же, как три года назад, — такая же холодная и дождливая осень, та же мокрая, в потеках стена аэровокзала, те же раздвижные стеклянные двери, из которых должны были вот-вот появиться Ариель и Хосе.

«Три года или четыре? — думал он. — Трудно сказать — сколько всего было за это время. Нет, все-таки три», — окончательно решил он и посмотрел на небо, где, как и три года назад, висел аэростат воздушного заграждения, почти сливаясь со светло-серыми кромками черных грозовых туч.

Как и три года назад, пылала яркими красками осени роща на противоположной стороне площади, как и три года назад, из стеклянных дверей аэровокзала появились наконец Ариель и Хосе: Хосе — как всегда, мрачный, а Ариель — в состоянии легкой алкогольной приподнятости.

— На Афины объявили посадку, — подойдя, сказал Хосе, закурил и поднял воротник куртки. — Холодно-то как! Брр!

— Афины… Афины, — проворчал Ариель и, помолчав, неожиданно изрек торжественным тоном: — Если ты не был в Афинах, ты верблюд, но… — он назидательно ткнул Кузница в грудь указующим перстом, — но ты осел, если был и не восхищался!

— Я был, — неожиданно для себя сказал Кузниц.

— Восхищался? — сурово поинтересовался Ариель.

— Да нет. Противный город — движение какое-то дикое и смог там страшный — город-то в чаше расположен.

— Я так и думал, — загадочно резюмировал Ариель, а Хосе, играя роль бесхитростного военного человека, давно ставшую для него привычной, радостно уточнил:

— Значит, ты осел.

— Есть немного, — не стал спорить Кузниц и посмотрел на часы. Вылет рейса «шеш хамеш ахад»[80] на Тель-Авив задерживался уже на два часа — об этом только что объявили сначала по-украински, а потом на английском и на иврите.

— Шеш хамеш ахад, — сказал он вслух. Это экзотически звучащее на иврите числительное почему-то очень ему понравилось — оно вызывало у него смутные и, надо признать, дурацкие ассоциации — Шехерезада, бани какие-то турецкие, верблюды, Лоуренс Аравийский.

Ариель, прищурившись, окинул его оценивающим взглядом и сказал:

— Ну, чистый Лев Иудеи!

Кузниц промолчал.

Они летели в Израиль и летели с весьма неопределенной миссией. Командировка эта свалилась на них неожиданно, и Кузниц, по-видимому, не без основания, узнавал в ней руку IAO и Эджби, хотя ребятам о своих подозрениях пока ничего не говорил. Им было приказано связаться с военным атташе в Иерусалиме для получения дальнейших распоряжений, но какие это будут распоряжения, начальство не знало или не хотело говорить.

Вылететь в Тель-Авив удалось только поздним вечером, и Ариель к этому времени достиг уже такой кондиции, что едва уговорили израильтян пустить его в самолет, и когда наконец пустили, он плюхнулся в кресло и вскоре уже храпел. Хосе сел рядом, чтобы, как он выразился, контролировать ситуацию, а Кузниц устроился отдельно, съел довольно скудный по военному времени обед (он же ужин) и заснул, успев перед сном подумать, что вот опять он попал в орбиту армейских дел и все его мечты о творческой свободе останутся такими же нереализованными, как его незаконченный роман, оставшийся лежать дома в пыльной папке. Проснулся он, только когда сели в Тель-Авиве.

Тель-Авив выглядел настоящим прифронтовым городом — это ощущалось уже в аэропорту: несмотря на раннее утро, в здании аэровокзала был полумрак, окна закрывали защитные сетки и щиты светомаскировки, и они едва нашли свою багажную «карусель»; военные в форме разных родов войск были повсюду — стояли в очередях на вылет, собирались группками возле касс и справочных, бродили без видимой цели по залу; многочисленные патрули проверяли у всех документы.

Когда они получили наконец свой багаж и вышли из здания, оказалось, что недавно закончился ракетный обстрел, но разрушений не было видно, только на площади перед аэровокзалом горел подожженный «скадом» автобус — праздничное оранжевое пламя облизывало его почерневший остов и кудрявые клубы черного дыма поднимались в блеклое рассветное небо.

Встречавшие их израильтяне — живчик-майор и мрачный лейтенант из Шин Бэт[81] — чуть ли не бегом потащили их в переулок, запихнули в стоявший там внушительный «хаммер» и скоро они уже мчались под вой сирены по пустым улицам.

— Надо бырзо,[82] — сказал один из встречавших, болгарский еврей Абба Гольцман — вертлявый брюнет с мятыми майорскими погонами, и продолжил на иврите, обращаясь к своему товарищу — мрачному, как и положено переводчику, лейтенанту Леве, фамилию его Кузниц не разобрал.

Толстый лейтенант Лева внимательно выслушал длинную тираду своего начальника, в которой часто повторялось слово «Ерушалаим», и флегматично промямлил:

— За касками заедем — простреливается дорога на Иерусалим, — после чего замолчал и молчал потом почти всю дорогу.

Заезжали куда-то за касками, которые принес шофер и которые оказались всем велики, кроме Кузница. Ему каска оказалась мала, и после нескольких безуспешных попыток ее надеть под насмешливыми взглядами всей компании он положил ее на колени и стал смотреть в маленькое окно джипа.

Война чувствовалась везде — на перекрестках улиц стояли зенитные комплексы, окруженные баррикадами из мешков с песком, а когда выехали за город, то на дороге встречались одни военные машины, и очень часто, с промежутком буквально в несколько километров, их останавливали на блок-постах.

Ехали они «бырзо» в точном соответствии с указаниями живчика-майора, который оставил почти безуспешные попытки общения с ними через немногословного переводчика Леву и переключился на водителя, обращая к нему длинные эмоциональные тирады на иврите, сопровождаемые настолько бурной жестикуляцией, что один раз у майора слетела нахлобученная на лоб каска.

За каждой тирадой следовала реакция водителя — он то включал на полную мощь сирену, с воем обгоняя колонну машин, то совсем выключал ее и джип еле плелся в хвосте колонны. Смысл этих действий оставался для Кузница неясным, и он так и остался бы в неведении, если бы до объяснения не снизошел Лева.

— Мы должны быть в Иерусалиме в точное время, — сказал он, — не раньше и не позже, — и до самого Иерусалима не произнес больше ни слова.

Они въехали в Иерусалим с запада, со стороны холмов, поросших оливами со скрюченными, бугристыми стволами и стройными растрепанными пиниями. Когда дорога поднялась на очередной холм, водитель, повинуясь многословному приказу майора, остановил джип, майор обернулся на сиденье и произнес что-то на иврите, явно обращаясь к Кузницу и его товарищам.

— What is it?[83] — спросил Кузниц.

Очнулся Лева и перевел:

— Мы здесь вас оставим. За вами должны приехать.

— Кто? — спросил Хосе.

Лева перевел вопрос майору, и тот выдал очередную длинную фразу.

— Мы не знаем, — внимательно выслушав начальство, сказал Лева.

— Тебе бы это… в Спарте или где там жить — лаконичный ты наш, — возмутился Ариель. — Кто за нами приедет? Как мы его узнаем?

— Они сами вас найдут, — ответил Лева, не консультируясь на этот раз с начальством.

Хосе возмущенно хмыкнул, снял свою каску и, вручив ее Леве, не прощаясь, выпрыгнул из «хаммера». Ариель, выругавшись себе под нос, последовал за ним. Кузниц положил каску на сиденье и сказал:

— Что ж, до свидания.

Майор козырнул, а Лева неожиданно протянул ему руку:

— Удачи!

— И вам, — Кузниц пожал протянутую руку и спрыгнул на землю.

Как только он захлопнул за собой дверцу, «хаммер» с ревом рванул с места и скрылся за поворотом.

Они стали на обочине шоссе — на противоположной стороне была скальная стенка, а с их края — крутой обрыв, отгороженный хлипкими бетонными столбиками. Под обрывом в утренней дымке на открытой в сторону Мертвого моря плоской и пустынной долине лежал Иерусалим.

— Ты что-нибудь знаешь? — спросил Хосе Кузница, когда они, как по команде, одновременно закурили. — Это же явно твоего Абдула штучки.

— Не знаю я ничего, — возмутился Кузниц и добавил, помолчав, — но тоже думаю, что тут без IAO не обошлось.

— И что будем делать? — спросил Ариель.

— Ждать, — сказал Кузниц и подошел к краю обрыва.

Он бывал уже в Иерусалиме — и тогда, в первый раз, и сейчас, когда увидел он этот город снова, испытывал он странное чувство, которое был не в силах ни назвать, ни описать. Перед ним было беспорядочное скопление некрасивых и невысоких желтых и серых домов, из которого торчал аляповатый золоченый купол мечети Аль-Акса и тоже в беспорядке были разбросаны церкви и несколько высотных зданий. И не было в этом скоплении ничего особенно живописного или поражающего взгляд, но этот город как будто говорил путнику: «Смотри! Я один такой на Земле, другого такого места на ней нет и быть не может». И путник смотрел и не мог оторвать взгляда.

Казалось, необъяснимые чары Иерусалима подействовали даже на Ариеля — он молча курил, смотрел на лежащий внизу под обрывом город и вид у него был задумчивый и, как показалось Кузницу, немного растерянный. Молчал и Хосе — потомок конквистадоров. Он постоял над обрывом, нахмурив брови, потом выбросил сигарету и сказал Кузницу:

— Странный город. Ты ведь бывал здесь уже, в чем тут дело?

Кузниц сделал вид, будто не понимает, и спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну это, — Хосе неопределенно повел рукой, — ну это все. Вроде ничего особенного, но на тебя ведь тоже действует, правда?

— Не знаю, — сказал Кузниц, — история, наверное — здесь столько всего было…

— Наверное, — согласился Хосе, но особой уверенности в его голосе не чувствовалось.

Так простояли они довольно долго, изредка обмениваясь впечатлениями от Иерусалима, но главным образом ругали свое начальство, хотя и израильским воякам тоже досталось. Ариель как раз разразился длинной и витиеватой инвективой, направленной против бюрократов всех времен и народов, когда среди проезжающих мимо них, в основном военных, машин появился черный «мерседес» с дипломатическими номерами, остановился, не доехав до них, и посигналил.

Ариель ринулся было к нему, но Хосе взял его за локоть:

— Не суетись.

И они остались на месте и молча смотрели на «мерседес». Стекла в машине были затемнены, и кто там сидит — рассмотреть было нельзя. Наконец открылась задняя дверца, из машины с трудом вылез низенький толстячок с заметным брюшком и казацкими усами, подошел к ним и, не здороваясь, спросил:

— Кто из вас Кузниц?

— Я, — ответил Кузниц и спросил толстяка, — а вы украинский атташе?

— Кто я, не важно, — отдуваясь, сказал тот, вытер лоб платком и добавил: — Двадцать ноль один. — Это был пароль.

— Надо говорить: две тысячи один, — поправил Кузниц. Это был отзыв.

— Держите, — сказал атташе, или кто он там был, протянул Кузницу пакет, который все время мял в руках, и, не сказав больше ни слова, сел в машину, и «мерседес» тут же уехал.

— Ни тебе здравствуй, ни тебе до свидания, — заметил Ариель и спросил Кузница, кивнув на пакет: — А после прочтения ты его съешь?

— Положено, — ответил Кузниц и разорвал пакет.

В толстом пакете оказался единственный листок бумаги, на котором было написано несколько строк корявым неряшливым почерком.

— На этом месте, — прочитал Кузниц, — в одиннадцать утра по местному времени вас заберет minivan с желтыми израильскими номерами. Дальнейшие инструкции — у водителя. Пароль: «двадцать ноль два», отзыв: «надо говорить — две тысячи два». — Подписи не было. Кузниц отдал листок Хосе, тот пробежал его глазами, пробормотал испанское ругательство и передал Ариелю.

— Что значит minivan? — спросил Ариель.

— Фургончик такой, микроавтобус, — ответил Хосе и спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: — А пароль и отзыв на каком языке?

— На английском, наверное, — предположил Кузниц, — впрочем, скоро выяснится — уже без пяти одиннадцать.

Скоро выяснилось, что пароль был на русском, — его с типичным московским «аканьем» произнес водитель Серега и дополнил скудной информацией, которая вкратце сводилась к тому, что он должен доставить их в гостиницу «Холидей Инн», где им заказаны номера, и там они должны будут связаться с кем надо по электронной почте — он передал Кузницу карточку с адресом.

Все эти сложные передачи и перемещения, пароли все эти и отзывы кого угодно могли вывести из себя, но бравые комбатанты, как это ни странно, всю дорогу мрачно молчали и также молча разошлись по своим номерам, предоставив Кузницу искать Интернет и получать дальнейшие инструкции.

Кузница все эти секреты раздражали не меньше, но делать было нечего — армия есть армия и приказы не обсуждают. Правда, он решил не спешить с выяснением своей и ребят дальнейшей судьбы, а сначала принять душ и позавтракать, а уж потом, после чашки крепкого кофе, можно этой самой судьбой и поинтересоваться. Армейская жизнь научила его не только подчиняться приказам, но и никогда не спешить с их исполнением — приказ-то ведь и отменить могут, а ты его взял и исполнил, как дурак. И он пошел в кафе.

Кафе, да и вообще вся гостиница «Холидей Инн», выглядели на удивление мирно — не было видно никаких военных, не было никаких сеток или решеток на окнах, бродили по коридорам горничные с тележками, а в лифте вместе с Кузницем ехало несколько сонного вида явных американцев, похожих на туристов, хотя какие тут могли быть туристы, в воюющей стране.

Стандартная эта гостиница, одинаковая, что в Иерусалиме, что в Москве или в Хьюстоне, штат Техас, предлагала в своем общепите стандартный же набор блюд в стиле Макдоналдс, и Кузниц, подумав, что яичница — она и в Африке яичница, заказал глазунью и двойной кофе. За кофе, который оказался крепким и ароматным (недаром он вел по этому поводу длительные переговоры с официантом), он стал опять — это превратилось у него уже почти в привычку — перебирать в памяти чудеса, свидетелями которых он и весь мир оказывались последнее время что-то слишком уж часто, и снова принялся гадать, были ли эти чудеса настоящими или чьей-то грандиозной мистификацией, и, как всегда, ничего из этих гаданий не вышло и ни к какому выводу он не пришел.

Допив кофе, он стал высматривать в зале официанта и тут впервые обратил внимание на странную компанию, сидевшую в полупустом зале через два столика от него. Компания пила и пила водку, и пила ее в немалом количестве, судя по стоявшим на столе двум бутылкам «Абсолюта» и общему приподнятому настроению.

По раннему времени «распития» и количеству выпитого компания была явно русская или, как стали недавно говорить, русскоязычная. Об этом же свидетельствовали и слова ее жизнерадостного лидера, донесшиеся до Кузница.

— Ё-моё, Миша! — восклицал лидер, поблескивая лысиной в полуденных лучах горячего израильского солнца. — О чем тут говорить?! Пусть принесет еще бутылку и закусь, а потом огласит приговор.

В переводе Миши — блондина внушительной комплекции, подкреплявшего натужно выговариваемые английские слова медленными широкими жестами, произнесенный текст существенно терял в эмоциональности, но и голого его смысла было достаточно, чтобы брови вышколенного гостиничного официанта сами собой поползли вверх.

— Русские бандиты гуляют, — усмехнулся Кузниц.

Он дождался внимания официанта, который, передав на кухню заказ странной компании, растерянно стоял посреди зала, очевидно, размышляя о прихотях своих клиентов, расплатился за завтрак и пошел искать Интернет. Не думал он в тот момент, что новое задание крепко свяжет его с этими подгулявшими русскими бандитами. Да и прочитав шифровку, не мог он никак предположить, что речь идет о них.

Когда он получил и расшифровал задание IAO (подпись: Эйб Эджби, региональный координатор), речь там шла не о русских, а об украинцах, и упоминались там совсем не бандиты, а «руководители крупных украинских предприятий». Кузницу со товарищи предписывалось сопровождать их через израильско-египетскую границу в Каир, «соблюдая необходимые меры секретности и обеспечивая безопасность». Выезжать предписывалось немедленно и следовать через границу в Эйлате в египетский город Таба и далее по Синайскому полуострову в Каир через туннель под Суэцким каналом.

В приказе не было, на взгляд Кузница, ничего чрезвычайного или особо рискованного — сопровождать, так сопровождать, дело для переводчика привычное. Правда, сопровождать надо было в арабскую страну, но Египет к Союзу правоверных не примкнул — соблюдал нейтралитет, так что и здесь больших сложностей вроде не предвиделось. Загранпаспорта у них были обычные, гражданские, и легенда возникала сама собой, даже не легенда, а почти правда: мол, прибыли переводчики специально, чтобы сопровождать упомянутых «руководителей крупных украинских предприятий». А то, что в группе, по предположениям IAO, был агент «правоверных», неизвестно с какими целями в эту украинец кую группу внедрившийся и неизвестно какие планы вынашивающий, так это касалось только самого Кузница, и ребятам без необходимости он сообщать об этом не собирался.

Недоумение вызывали только «необходимые меры секретности и безопасности» — непонятно было, как три безоружных «переводилы» могли эти самые меры обеспечить, но Кузниц, исходя из своего прежнего знакомства с подобными приказами, решил, что это очередное проявление неистребимой любви бюрократов к «высокому штилю» и всякого рода «тайнам Мадридского двора». Он переписал фамилии «крупных руководителей» и пошел сообщать новости соратникам.

Хосе спал у себя в номере — наверстывал упущенное ночью, когда сторожил Ариеля, и к новостям отнесся равнодушно.

— Зачем были все эти секреты, — сказал он, зевая во весь рот, — пароли все эти: «опять двадцать пять» или как там? Надо проводить — проводим, надо перевести через границу — переведем, на то мы и переводчики. Каир покажем, пирамиды там, то да се, а заодно и сами посмотрим. Ты бывал в Каире?

— Был, — ответил Кузниц, — интересный город. Правда, неизвестно, какая там сейчас обстановка — арабская страна все-таки, хотя и нейтральная.

— Вот и узнаем. Ты пойди, изложи вводную Ариелю, а я в ресторане буду, надо позавтракать — найдете там меня, и начнем собирать команду.

— Хорошо, — кивнул Кузниц, — но тянуть не стоит — в шифровке сказано «немедленно». Неизвестно, какая там военная обстановка будет по дороге и что на границе. Надо бы узнать заранее у военных. Пожалуй, мы с Ариелем начнем собирать компанию, пока ты будешь завтракать.

— Давайте, — Хосе опять зевнул, — иди к Ариелю, а я под душ пока, — он вскочил с постели, одним прыжком преодолел расстояние до ванной и скрылся за дверью.

— Не потерял форму капитан, — усмехнулся Кузниц и пошел к Ариелю.

Ариеля в номере не оказалось, и Кузниц спустился к портье со списком своих новых подопечных. Сначала он спросил у портье, не сдавал ли ключ мистер Заремба, и выяснилось, что мистер Заремба ключ не сдавал. Кузница это не удивило — Ариель вполне мог смотаться в ближайшую лавку, не сдавая ключа, — и тогда он передал портье свой список и попросил написать номера комнат и телефоны. При этом он начал уже закладывать основу легенды: сказал, что они — переводчики и прибыли специально, чтобы сопровождать «крупных украинских менеджеров». Последняя фраза почему-то вызвала у портье улыбку. Кузниц слегка удивился, но вдаваться в подробности не стал.

Выяснив номера телефонов, он пошел к себе в номер и начал звонить, но никого из пяти «крупных менеджеров» в номере не оказалось.

«Не хватало их еще по Иерусалиму ловить», — подумал Кузниц и пошел в ресторан посоветоваться с Хосе.

Едва открыв дверь в ресторан, он тут же услышал смех Ариеля — смех был отрывистым и визгливым, что, как он знал по опыту, свидетельствовало о достаточно «высоком градусе».

«Накушался уже — не уследил Хосе», — подумал он и тут увидел самого Ариеля и понял, что насчет «высокого градуса» был прав, но что не это было самым неприятным — самым неприятным было то, что сидел Ариель в компании давешних «русских бандитов» и, судя по тому, как покатывалась со смеху компания, уже рассказывал свои дежурные анекдоты и был в компании своим.

«Где же Хосе? — забеспокоился он. — Надо Ариеля срочно вытаскивать из этой компании». И только он успел это подумать, как увидел, что и Хосе сидит в той же компании, правда, немного сбоку и вид имея мрачный и неприступный.

— Генрих! — заорал Ариель, заметив Кузница. — Давай сюда — познакомим тебя с мужиками. Классные мужики — наши люди, как раз нас ждали, чтобы вместе в Каир ехать.

Подойдя к столику, Кузниц посмотрел на Хосе, но тот лишь пожал плечами — что, мол, поделаешь, раз уж так получилось.

«Крупные руководители» действительно оказались мужиками простыми и, хотя и руководителями, но не очень крупными — Иван Петрович был заместителем начальника небольшого порта где-то на юге, Василий Петрович — начальником цеха на металлургическом заводе, Миша — тот был каким-то клерком в Торговой палате, лысый лидер — Антон и тоже Петрович — оказался предпринимателем и тоже не очень крупным, а Масик (как выяснилось, уменьшительное от Моисея), так и вообще был украинским журналистом, освещавшим поездку группы в своей тоже не очень крупной газете. Правда, пили они все по-крупному, все, кроме Масика, который не пил вообще и «розмовляв виключно українською мовою».[84]

— Так это вас Торговая палата прислала для сопровождения? — спросил Василий Петрович, когда церемония представления закончилась.

Кузниц посмотрел на Хосе — тот едва заметно кивнул — и ответил:

— Ну да, Торговая палата — война ведь, трудно вам будет без нас.

— Этот из консульства так и сказал и еще сказал, что по военному времени трудности у них с транспортом, так что машину дать не может. А у вас есть транспорт? — заинтересованно спросил уже Иван Петрович, при этом вопросе остальные перестали закусывать и уставились на Кузница.

Кузниц немного растерялся и посмотрел на Хосе, ожидая поддержки.

— Найдем, — внушительно заявил Хосе, — вы пока закругляйтесь с завтраком, собирайте вещи. Когда будет машина, мы вас соберем. — Он встал и положил тяжелую руку на плечо Ариеля.

Ариель открыл было рот, собираясь отстаивать свое право на независимое времяпрепровождение — Кузниц хорошо знал приводимые им в таких случаях аргументы, — но под взглядом Хосе увял, и они вышли из ресторана втроем. Вслед им несся зычный тост некрупного предпринимателя Антона Петровича:

— На коня, на коня, на четыре копыта! — поддержанный нестройными, но одобрительными возгласами собутыльников.

— Иди в номер, — приказал Хосе Ариелю, — даю тебе час, чтобы протрезветь. Делай, что хочешь, — спи, нашатырь пей, но чтобы через час ты был внизу в холле, как огурец!

— Да не пьян я, — обиженно возразил Ариель и этим, как это ни странно, ограничился и пошел к себе.

— Ну что? Где будем транспорт добывать? — спросил Хосе, когда они остались с Кузницем вдвоем, сели в глубокие кресла в холле и закурили, — Абдул тебе на этот счет никаких инструкций не дал?

— Да нет, — сказал Кузниц, — как-то в голову не пришло спросить. Надо еще раз с ним связаться. Вот сейчас покурим и пойду, отправлю запрос. Интернет вроде быстрый — сразу ответ получим. А ты позавтракать успел?

— Успел: яичницу и кофе, а тут Ариель пришел и потащил меня в эту компанию — он, оказывается, этого Мишу из Торговой палаты знает. Они, как увидели друг друга, обрадовались жутко — обнимались даже.

— Понятно, — протянул Кузниц и встал, собираясь идти отправлять депешу Эджби, но тут открылись двери одного из лифтов, в вестибюль ввалились «руководители крупных предприятий» и всей компанией целенаправленно устремились к ним. Выглядели они, если учесть количество выпитого, достаточно пристойно. «Лучше всего, — подумал Кузниц, — к ним подходит определение "слегка навеселе"».

— Вы с транспортом уже решили? — спросил неформальный лидер Антон Петрович, устраиваясь в кресле напротив Кузница.

— Нет еще, — ответил Кузниц, — вот звонить собираемся.

— Не надо никуда звонить, — сказал Антон Петрович, — я тут еще вчера тур до Эйлата заказал. Фирма «Ами Ллойд» называется. Они дают автобус и гида, завтра с утра и выедем.

Кузниц с Хосе переглянулись.

— Какой сейчас может быть тур? — удивился Хосе. — Война ведь.

— Война войной, а жить-то всем надо, — ответил Антон Петрович, — «Ами Ллойд» одному еврею из Коломыи принадлежит, он хорошую скидку дает, получается почти даром.

Кузниц вспомнил, как в шифровке говорилось: «немедленно, с соблюдением мер секретности и безопасности», и сказал:

— Спасибо, конечно, но страна находится в состоянии войны — надо с военными этот вопрос согласовать. И потом, на чем мы дальше поедем, в Египте?

— Насчет военного положения понятно, — кивнул лидер, — согласовывайте, а мы пока город посмотрим, а то только вчера приехали из Хайфы — ничего еще не видели. Вон уже и наш гид пришел, — он показал на пожилого крепыша в бейсболке, вошедшего в гостиницу, встал и крикнул ему. — Шимон! Шимон! Идите сюда, здесь мы, — и, опять опустившись в кресло, добавил: — А в Табе транспорт найдем. Тоже мне проблема — в арабской стране машину найти, были бы деньги.

Кузниц хотел было опять напомнить, что война все-таки — какой тут туризм, да и насчет транспорта в Египте — тоже не известно, как все обернется, но Хосе незаметно толкнул его ногой и он промолчал, решил пустить пока все на самотек, а там посоветоваться с Абдулом и действовать дальше, как тот скажет. Он извинился перед компанией и пошел в комнату, где стояли компьютеры и где гостиница предоставляла своим клиентам услуги Интернета.

Когда туда пришел Хосе, он уже успел связаться с Эджби. Эджби против туризма не возражал, более того, сказал, что это будет служить хорошим прикрытием. Кузниц думал спросить, от кого прикрытие, но передумал и спросил только, как с израильскими военными быть, предупредить их или не надо. Эджби ответил, что Шин Бэт уже знает об их поездке и обещала поддержку.

«Тем более непонятно, от кого прикрытие», — подумал Кузниц, но ничего не сказал, попрощался с Эджби и, получив в ответ пожелание удачи, закончил сеанс связи. Перед этим договорились, правда, что связь в Израиле будут держать через представителя Шин Бэт, который сам с ними свяжется завтра утром.

Всю эту небогатую информацию он и передал Хосе.

— Вот и хорошо, — сказал тот, — хотя бы страну немного посмотрим, а то я уже думал, что местные вояки промчат нас с сиреной до Эйлата и ничего не увидим, а страну хочется посмотреть. Кстати, Антон предлагает на экскурсию по Иерусалиму с ними поехать — я поеду, пожалуй, и Ариель просится, обещает, что ни капли в рот не возьмет. Ты с нами?

— Я не поеду, — ответил Кузниц, — устал я что-то, и потом я здесь уже бывал и не скажу, что в восторге от Святых мест — эти толпы туристов и паломников у кого хочешь охоту отобьют — вот увидишь. Хотя, — поправился он, — я ведь забыл, что сейчас война. Повезло вам — везде пусто должно быть.

— А ты в отеле будешь? — спросил Хосе.

— Ну да, в основном в гостинице буду, — Кузниц протянул Хосе руку. — Давай. Удачной вам экскурсии. Вечером обсудим детали.

Хосе ответил на рукопожатие и, уже направляясь к выходу из отеля, вдруг обернулся и сказал:

— Странная какая-то у нас получается война, скажи?

Кузниц кивнул и пошел к лифтам.

Он проспал почти весь день, проспал, как оказалось, даже воздушную тревогу. О ней ему сообщил официант, когда часов в семь вечера он наконец выбрался в ресторан перекусить.

Когда он заканчивал свой обед, в ресторане появилась компания их подопечных, вернувшихся с экскурсии. Они тут же заняли два столика — с ними сели ужинать Ариель и Хосе. Звали и его, но он сказал, что только что пообедал, и отказ был воспринят с должным пониманием. Сделав заказ, к его столику подсели Хосе с Ариелем.

— Хорошая экскурсия, — сказал Ариель, — бабы мне понравились из патруля, что возле этой церкви.

— Какой церкви? — ехидно поинтересовался Кузниц.

— Ну, той знаменитой, где гроб этот, — отмахнулся Ариель (такие мелочи его не интересовали) и продолжил: — Автомат придает женщине агрессивную сексуальность.

Кузниц промолчал, а Ариель добавил еще один штрих к своим впечатлениям:

— Я крестик освятил, — сказал он и, достав из кармана упомянутый крестик, продемонстрировал.

— Ты же еврей, — заметил Кузниц.

— Ну и что, — парировал Ариель, — во-первых, я атеист, а во-вторых, любовнице подарю — она в эти дела верит, — он хихикнул, — грехи будет замаливать.

Хосе о своих впечатлениях не сказал ничего. Вскоре принесли их заказ, и они пересели за свой столик. Договорились на следующее утро выехать пораньше, часов в девять самое позднее. Кузниц расплатился и пошел вниз, в вестибюль, где спросил у портье, введен ли в городе комендантский час. Портье сказал, что комендантского часа нет, но вечером, да и днем в арабские кварталы лучше не ходить. Кузниц поблагодарил, вышел из гостиницы и взял такси до центра.

Воюющий город был безлюден. Только под сводами Кар-до бродили, останавливаясь у витрин, какие-то гражданские люди, по виду иностранцы. Зато узкие улочки и тупики Крестного пути были совсем пустынны, и лишь патрули — мальчишки и девчонки с короткими автоматами, — тихо переговариваясь, стучали ботинками по древней брусчатке.

Сам того не заметив, Кузниц скоро забрел в арабские кварталы. Там тоже было мало народу — только старики, как прежде, сидели на низеньких скамеечках у порога домов, пили чай из пузатых рюмочек с золотым ободком, некоторые курили кальян, возле одного дома играли в нарды. На Кузница с его еврейско-арабской внешностью никто не обращал внимания, и он чувствовал себя человеком-невидимкой, почти своим в этом, таком любимом им мире Востока, где пахнет кофе, пряностями и навозом, где из поставленного на порог дома транзистора доносится протяжная переливчатая арабская мелодия, где через приоткрытую калитку в глинобитном заборе вдруг замечаешь необычайной прелести внутренний дворик с мраморным фонтаном, над которым нависают фиолетовые кисти глицинии.

— Twenty-o-two,[85] — вдруг услышал он голос у себя за спиной.

Он обернулся. Невысокий араб в галабии и клетчатом головном платке со шнурами, вопросительно улыбаясь, ждал ответа на пароль. Он не сразу сообразил, что это пароль, но потом до него наконец дошло.

— One must say: Two thousand and two,[86] — сказал он.

— Вайман, — представился араб на чистом русском языке, — израильская контрразведка. Тут опасно сейчас, лучше уйти отсюда — у меня тут недалеко машина, — он приобнял Кузница за плечи и повлек его куда-то в переулок, негромко затянув арабскую песню, в которой часто повторялись слова «Йа хабиби».[87]

В машине — черном низком «порше» («Хорошо живут контрразведчики», — подумал Кузниц) — Вайман опять сказал:

— Напрасно вы пошли в арабский квартал. Опасно тут сейчас, — и завел машину.

— Так вы что, следили за мной?

— Ну да, — немного смущенно признался Вайман, — и за вами, и за остальными — служба такая.

Они замолчали и молчали довольно долго. Израильтянин тем временем успел развернуть машину, и вскоре они выехали в новую часть Иерусалима. Кузниц понял, что его принудительно возвращают в гостиницу, хотел возмутиться, но потом передумал, ощущение возврата к любимому Востоку пропало и едва ли ему удалось бы его вернуть, даже если бы он снова оказался в арабском квартале.

— Как с вами связаться по дороге? Вы ведь будете нас сопровождать? — спросил он, выходя из машины у подъезда гостиницы.

— Вот, возьмите, — сказал израильтянин и протянул Кузницу маленькую коробочку.

— Что это? Передатчик? — Кузниц взял коробочку и повертел в руках.

— Если надо, то и передатчик, а вообще-то, это плеер для МР-3 и музыка записана — хорошая, — контрразведчик долго задирал подол галабии, а потом вытащил из кармана вполне современных джинсов наушник, — вот — слушайте музыку, а если надо будет что-нибудь передать, просто скажите — мы услышим. Но обязательно выкиньте перед границей. И вот это тоже возьмите, — он протянул жетон с шестиконечной звездой, похожий на номерок из гардероба, — показывайте, если вас остановят военные или если помощь от властей понадобится. Потом тоже выкиньте.

— Спасибо, — Кузниц взял наушник и жетон, хотел было спросить, куда выкинуть, но передумал и сказал: — До свидания.

— Спокойной ночи, — ответил Вайман и захлопнул дверцу.

События, произошедшие потом на границе и в Египте, оказались настолько, так сказать, неординарными, что как-то вытеснили из памяти Кузница всю дорогу до Эйлата. К тому же и туризм у них не получился: ехали они с военным эскортом и быстро, почти без остановок. Кузниц усмотрел в этом заботу Шин Бэт и молчал, а Хосе ругался по-испански.

Запомнились лишь отдельные картинки: плоские и яркие, как задник ярмарочного балагана, многоэтажные гостиницы на набережной в Эйлате; блестящая, как гофрированная жесть, поверхность Мертвого моря; вымазанные целебной грязью голые люди на его пляжах — все остальное вылетело из памяти, даже обстрел — вблизи Эйлата они попали под ракетный обстрел, — даже разрывы ракет неподалеку и страх, что вот-вот и попадет, даже это помнилось потом как факт — был обстрел, а впечатления как-то забылись. Зато то, что произошло на границе и потом, в Каире, сохранилось в памяти цельным живым куском, и долго еще снился взбесившийся автобус и оскаленная морда леопарда за стеклом.

А начиналось все мирно, обыденно и никаких неприятностей, казалось бы, не сулило.

— Хватит с меня, — сказал Хосе Кузницу, выходя из египетского пограничного пункта — низкого строения, похожего на фургон, снятый с колес. — Иди теперь ты. Я не могу по сто раз на одни и те же идиотские вопросы отвечать.

Вся их группа сидела на нейтральной территории между израильской и египетской заставой. Израильский пост они прошли быстро и без помех, Кузниц даже исхитрился отдать плеер и жетон шинбэтовцу, который крутился около, не вызвав при этом, как ему казалось, ничьих подозрений. И вот теперь почти час уже сидели на ничейной земле, в зоне, надо понимать, предварительной проверки, сидели на четырех поставленных каре скамейках под хилым брезентовым навесом. Посредине между скамейками была врыта железная бочка для мусора и окурков, и все это сооружение напоминало Кузницу курилку в родной части.

«Крупные менеджеры» вытащили из своего багажа изрядный запас спиртного и закусок и приступили к завтраку при активном участии Ариеля. Кузниц ограничился кофе с бутербродом, предвидя, что Хосе для переговоров с арабами потребуется помощь, и вот теперь эта помощь как раз и потребовалась.

— Иди, попробуй поторопить их, — сказал Хосе, принимая от Антона Петровича стаканчик с кофе, — может, у тебя лучше выйдет — тем более что там старый дружок твой, капитан Гонта.

— Не может быть! — Кузниц так удивился этому, что чуть было не добавил: он же сгорел, но опомнился — Хосе и остальным его приключения в лесу не были известны, и лучше им не говорить — и сказал вместо этого: — Он же тогда с «мечеными» исчез. Неужели теперь здесь служит?! А ты не обознался?

— Да нет, — Хосе отхлебнул кофе, — я его хорошо помню и по Мальте, и потом в городе встречал.

— А как он себя называет? — спросил Кузниц. — По-прежнему Гонта или уже Абу-Мирван какой-нибудь?

— Он не представился, — ответил Хосе, — а погоны у него майорские, насколько я в их знаках разбираюсь. Да ты иди, иди — сам все увидишь, заодно и выяснишь, как его теперь зовут. Да постарайся поторопить их, а то в Каир ночью приедем.

Когда Кузниц вошел в комнату, где сидели египетские пограничники, то сразу увидел Гонту. Он стоял возле стола, за которым сидел капитан из Мухабхарата,[88] и вид имел такой, какой был у него, как помнил Кузниц, при раздаче продуктов по талонам при власти «меченых», — самодовольный и одновременно немного смущенный, как будто, как и в тот раз, он стеснялся сейчас того, чем ему приходилось заниматься. Кузниц сначала поздоровался по-английски, а потом, обращаясь к нему, сказал по-русски:

— Здравствуйте, товарищ капитан. Не ожидал вас здесь встретить.

Услышав незнакомый язык, капитан за столом удивленно поднял голову, а Гонта (или не Гонта?) сказал по-арабски:

— М'бареф,[89] — и по тому, как он это сказал, Кузниц сразу понял, что это Гонта — и голос был его, и даже украинский акцент, казалось, присутствовал.

«Ладно, — подумал он, — не буду настаивать. Неизвестно, как он оказался в Египетской армии (или контрразведка это? — форма у Гонты была не такая, как у капитана). Может, он свое прошлое скрывает. Мне-то какое дело?!» — и спросил по-английски, обращаясь уже к капитану:

— Почему вы задерживаете нашу группу? Визы у нас есть. В чем дело?

— Никто вас не задерживает без нужды, — ответил капитан на превосходном английском, — просто мы просим вас ответить на несколько вопросов. Причем, заметьте, только тех, кто владеет английским. Вопросы эти общего, так сказать, информационного характера.

И пошли эти общие вопросы:

— Что делала ваша группа в Израиле?

— Из кого состоит ваша группа?

— Какие планы у вашей группы в Египте?

И так далее по кругу до бесконечности.

Кузниц сел на предложенный капитаном стул у стола и начал отвечать. Вопросы были одни и те же, с небольшими изменениями. Он хорошо знал эту методику, понимал и ее цель — сбить с толку, запутать, заставить ответить иначе, но скрывать ему было нечего и он отвечал, отвечал лениво, не спеша, подробно. За все это время Гонта не вымолвил ни слова, он сначала молча стоял у стола капитана, ни разу не взглянув на Кузница, а потом пошел в дальний угол комнаты и сел. Когда он туда шел, Кузниц проследил за ним взглядом и отчетливо различил на форме цвета хаки знакомое круглое пятно. Сомнений не оставалось — это был Гонта, капитан военной разведки в Украинской армии, а потом Леопард, каким-то образом ставший теперь майором в Египте. Когда пошел второй час с тех пор, как Кузниц начал отвечать на вопросы, капитан Мухабхарата достал из ящика своего стола паспорта группы и стал делать в них отметки, и Кузниц понял, что его муки закончились. Так и оказалось.

— Пройдите пограничный контроль, — сказал капитан, протягивая ему паспорта.

«А это что было?» — подумал Кузниц, но ничего не сказал, взял паспорта и попрощался. Капитан ответил на английском, а Гонта опять по-арабски:

— Маасалями.[90]

— Маасалями, — ответил ему Кузниц и вышел.

Компания в «отстойнике» уже была слегка навеселе, поэтому встретила Кузница радостными возгласами и предложениями выпить с ними «на посошок». Кузниц, изображая сурового начальника, предложение сурово отклонил. Его поддержал Масик-Моисей: «Як можна у таку шалену спеку?!»,[91] и вся компания направилась к пограничному контролю, волоча за собой вещи.

Контроль прошли быстро и без помех — пометки капитана сыграли свою роль, — и уже скоро все оказались на египетской земле, в городе Таба, который, в сущности, был продолжением Эйлата — разделял их всего лишь забор вдоль границы, но здесь все было настолько иное, что Кузниц даже остановился и, обернувшись, посмотрел на недалекие многоэтажные коробки израильских отелей, чтобы убедиться, что эта роскошь действительно существует совсем рядом.

Как оказалось, обернулся он очень вовремя — он увидел, что Масик отстал и плетется далеко позади, а рядом с ним идет не кто иной, как капитан Гонта, и они оживленно беседуют.

«Это что же получается?! — подумал он. — Со мной он не стал разговаривать, а с Масиком этим беседует. О чем? На каком языке?» Он вспомнил о своем задании — найти агента Союза правоверных в группе. В этом свете общение Масика с Гонтой выглядело более чем странно.

Он подождал, пока Масик попрощается с Гонтой — они обменялись рукопожатием, — и, подойдя к Масику, спросил:

— Знакомого встретили?

— Да нет, — улыбнулся Масик. — Какие тут могут быть у меня знакомые? Этот офицер сам ко мне подошел — он по-русски — говорит и даже по-украински. Посоветовал машину взять вон там, в «Хилтоне», — он показал на высокое здание гостиницы, стоявшее на холме недалеко от границы.

Объяснение Масика выглядело вполне правдоподобно.

«Отчего же тогда Гонта со мной не заговорил? — спросил себя Кузниц и сам же себе ответил: — Боялся, что я начну говорить с ним о прошлом. А Масик — Масик другое дело, он его не знает». Но подозрение все же осталось, и, как позже выяснилось, подозревал он Масика не зря. Но это выяснилось позже, а сейчас Антон Петрович уже успел нанять машину и компания звала их с Масиком, нетерпеливо размахивая руками.

Маленький автобус («Minivan», — сказал Ариель, пробуя новое слово) бодро повез их по узким и грязным улочкам Табы, и вскоре они уже выехали за город на широкое шоссе, которое было проложено израильтянами в короткий период их пребывания на Синайском полуострове. Все устроились с комфортом в салоне, только Масику с Кузницем пришлось сесть в кабину, причем Масик учтиво пропустил Кузница вперед и сел у окна, а Кузницу пришлось сидеть рядом с шофером, от которого исходил сложный запах шашлыка и пота, напомнивший ему доморощенного демона Владилена в, так сказать, редуцированном безалкогольном варианте. В колено ему упирался рычаг переключения скоростей, и задремавший вдруг Масик на каждом повороте наваливался на него всем телом, вздрагивал и бормотал на чистом русском языке:

— Вот, блин, сморило, — правда, тут же спохватывался и вольно переводил самого себя на украинский. — Закемарив, вибачаюсь.

Но даже эти неудобства не могли испортить впечатления от окружающих дорогу пейзажей, настолько эти пейзажи были необычными, не похожими ни на какие другие, хотя повидал на своем недолгом веку лейтенант-переводчик Кузниц разных пейзажей немало. Точнее всего впечатление от окружающего передавало банальное выражение «лунный пейзаж». И пейзаж был действительно лунный — ни дерева, ни травинки, всюду, куда достигал взгляд, простиралась усыпанная рыжей щебенкой изрытая кратерами и оврагами пустыня, полого поднимавшаяся к недалеким, таким же рыжим с желтовато-синими тенями горам. Они ехали уже почти два часа, а пейзаж за окном машины не менялся — по-прежнему в жарких лучах африканского солнца лежала по сторонам рыжая пустыня и дрожали в горячем мареве лунные горы.

Но прошло еще полчаса, и окружающий ландшафт стал меняться — появились возделанные поля, деревни из глинобитных домов и маленькие города, отличавшиеся от деревень только кафе и бензоколонкой на площади. Изменилось вдруг и поведение Масика — он уже больше не дремал, а полулежал на дверце и тихо постанывал; то и дело он просил шофера остановиться, отбегал в сторону и, возвратившись, говорил сквозь зубы:

— Живіт, зараза!

Прошло еще какое-то время, и ему стало совсем плохо — он уже лежал на коленях у Кузница, держась за живот, и громко вскрикивал при каждом толчке машины.

«Плохо дело, — думал Кузниц, — похоже, у него аппендицит, а может, и что похуже. Надо в больницу».

— Надо Масика в больницу отправить, — крикнул он компании, сидевшей в салоне. Те притихли, прервали свое любимое занятие — оставалась у них еще бутылка какого-то зелья и они как раз собрались разлить его по бумажным стаканчикам, — и Иван Петрович, выражая мнение коллектива, сказал:

— Конечно, надо в больницу, а то помрет еще. Потом посольство о нем позаботится. До Каира уже недалеко.

«Эх, — подумал Кузниц, который сам был не без греха, — до чего же плохо у нас относятся к трезвенникам», — и спросил шофера:

— Знаете, где тут ближайшая больница? Надо нашего товарища врачу показать.

Шофер поцокал языком и сказал, что через полчаса после туннеля под Суэцким каналом будет город Исмаилия и там есть американский госпиталь.

В госпиталь Масика повели всей компанией под руководством Хосе. Все выражали сочувствие, а особенно суетился Ариель, который и так был добрым парнем, но под влиянием выпитого становился истинным филантропом и не только был готов отдать, но и часто отдавал последнюю рубашку. Кузницу Хосе приказал оставаться в машине.

— На всякий случай, — сказал он, — ты арабский знаешь, а то может уехать бедуин наш и нас бросить — Антон ведь ему уже заплатил.

При чем тут знание арабского — Кузниц не понял, но решил с Хосе не спорить, тем более что в госпитале вполне могли обойтись и без него.

Перекинувшись парой слов с шофером по поводу того, сколько им еще осталось ехать («Пару часов, если на то будет воля аллаха», — сказал шофер), Кузниц покурил возле машины, а потом сел в тени на скамейку перед госпиталям и стал ждать.

Ждать пришлось недолго — скоро компания вернулась, и вернулась без Масика — его по настоянию врачей положили в больницу на обследование.

— Оно так и лучше для всех, — сказал простой человек Иван Петрович, — полежит, операцию сделают, если надо.

Почему это будет лучше для всех, осталось невыясненным, но в целом компания Ивана Петровича поддержала, и было разлито то самое зелье, которое собирались распить раньше, но не распили из-за чрезвычайных обстоятельств. После этого поехали дальше.

Без Масика под боком Кузниц удобно устроился на переднем сиденье и скоро задремал, убаюканный мерным движением. Несколько раз он просыпался, видел перед собой все те же унылые поля, или все те же унылые деревни, или маленькие городки. Аллах изъявил свою волю, и через два часа они действительно въехали в Каир и ехали по его окраинам.

Когда раздался первый удар, Кузниц уже не спал. Удар был сзади, и в салоне кто-то вскрикнул от испуга. Кузниц обернулся и увидел, что их догоняет огромный квадратный автобус. Таких старых, кажется, итальянских, автобусов много было на дорогах африканских и арабских стран, они часто были единственным средством транспорта, соединявшим отдаленные города и поселки в этих странах. На крыше у них была площадка, обычно заполненная самой разной поклажей, скрепленной веревками, и нередко среди поклажи были козы и овцы со связанными ногами, но этот автобус был пуст, только за передним стеклом виднелось сердитое усатое лицо водителя.

Автобус явно догонял их и готовился к следующему тарану. Шофер рядом с Кузницем вцепился в баранку и крутил головой, стараясь одновременно следить за дорогой и за взбесившимся автобусом.

— Йа алла! — бормотал он. — Йа алла! Маджнун![92]

А автобус, почти поравнявшись с ними, ударил их машину в бок всей своей массой и выбросил ее на тротуар.

В салоне кричали все.

— Что этот идиот делает?! — кричал Ариель, которого второй удар сбросил на пол.

— Стой! Стой! — кричали неизвестно кому Антон и Иван Петровичи. Бледный Хосе вцепился в спинку переднего сиденья, а Миша из Торговой палаты сполз на пол и лежал там, схватившись за ножки сиденья.

На Кузница нашло оцепенение. Он знал за собой это свойство — впадать в ступор, когда угрожает опасность и ты не можешь ничего сделать, с ним это случалось и раньше, во время бомбежки или когда однажды отказал двигатель в самолете и они садились в пустыне. В таком состоянии он воспринимал происходящее как будто со стороны, как будто это происходило не с ним, а он — сторонний наблюдатель, причем все события вокруг него тогда странным образом замедлялись: он наблюдал, как медленно падает бомба, как медленно переворачивается самолет, хотя на самом деле это происходило страшно быстро. И еще — в таком состоянии он глох и все вокруг происходило в нереальной абсолютной тишине.

Как в замедленной съемке, медленно и тихо наезжал на них сейчас в третий раз огромный автобус. Кузниц видел его погнутый блестящий бампер, грязное ветровое стекло, разрисованное в верхней части изречениями из Корана, и за стеклом оскаленную морду леопарда. Потом раздался страшный удар, и он потерял сознание.

12. Читательская конференция

— Послушай, почему ты назвал последнюю главу «Подкова»? — спросил Константинов. — Ведь никакой подковы у тебя там нет!

— Потому и назвал, — Кузниц хихикнул, — что нет никакой подковы. Я у кого-то читал, а вот у кого, убей — не помню, что произведения нужно называть словами, которых нет в тексте. Там еще пример такой был, что если в рассказе ни слова об огурцах, то этот рассказ обязательно надо назвать «Огурцы». — Он помолчал немного и продолжил: — Впрочем, хотел я вставить в эту главу одну историю с подковой.

Они с Константиновым курили на площадке у Шварца, у которого собрался карасе. Поводом для сбора на этот раз была не окрошка, хотя окрошка присутствовала, и очень вкусная, приготовленная не по особому рецепту, как обычно, а традиционно, поводом для сбора опять стал роман Кузница, который он недавно закончил и решил представить на второе чтение. Правда, инициатива была не его, а Шварца, рассказ которого о коте перебил впечатление от первого чтения и он чувствовал некоторые угрызения. Сейчас чтение уже закончилось и начался, как сказал хозяин, «антракт с буфетом», и Кузниц с Константиновым вышли покурить.

— Была у меня раньше в этой главе одна история про подкову, — повторил Кузниц, — я, когда был в Египте как-то в командировке, в Луксоре подкову нашел на дороге, и это оказалось добрым знаком — там, понимаешь, террористы тогда целый автобус туристов расстреляли около ворот Карнакского храма, а я из этого храма минут за десять до этого вышел. Ну, я и решил, что мне подкова помогла. Я ее домой забрал, и висела она у меня долго на балконе, пока Инга не выкинула, когда окна меняли. И повесил я ее, между прочим, в точном соответствии с правилами английских трактирщиков.

— Что же это за правила? — без особого интереса спросил Константинов.

Кузниц отсутствие интереса почувствовал, но все же ответил:

— Подкову следует вешать кверху дугой, чтобы, во-первых, удача из дома не улетела, а во-вторых, чтобы дьявол в дом не проник.

— А… — сказал Константинов. — А где ты эти правила взял?

— Прочел в одной книжке — там выдержка приводилась из «Pub Keepers' Rules».[93]

— А… — повторил Константинов и спросил по-прежнему без особого интереса: — Почему же ты тогда эту историю про подкову выбросил?

— Не показалась она мне как-то, — ответил Кузниц, и они вернулись в квартиру Шварца.

Антракт с буфетом был в разгаре, и Кузниц подумал было, что про роман забыли, и возрадовался, но, как оказалось, преждевременно. Чтение закончилось, но предполагалась, как сказал все тот же Шварц, взявший на себя роль распорядителя, «читательская конференция». Правда, пока эта «конференция» не началась. Пока Шварц рассказывал обществу про свою недавнюю творческую поездку в Сибирь.

— Вылезешь из палатки, самое, а вальдшнепы на деревьях сидят, — делился он своими впечатлениями, — возьмешь, это, ружьишко…

— И по десятку на одну пулю сшибаешь, — ехидно встрял Ефим.

— Ну, не по десятку, — парировал Шварц, — но как-то раз одной пулей двух задел.

Вообще-то, карасе относился к вранью Шварца снисходительно, но приключения с вальдшнепами, видимо, показались обществу как-то уж слишком «через чур» даже для Шварца и общество на него набросилось, и набросилось дружно. Шварц умело оборонялся, и дискуссия о вальдшнепах разгорелась не на шутку. Кузниц молча слушал дебаты и думал, что описал он сбор карасса в своем романе довольно точно.

Как и у него в романе, собрались все в мастерской Шварца. И так же посреди мастерской стоял большой мольберт с вечно незаконченным портретом Иры Калинкиной. Правда, оригинал не сидел сейчас перед своим портретом на хилом чурбачке неизвестного назначения, как в его романе. Оригинал находился на кухне, где готовил какое-то особое блюдо своего изобретения, и вскоре намеревался порадовать им присутствующих. Дорошенко уже ходил на кухню выяснять степень готовности сюрприза, но был оттуда изгнан и заклеймен женой как обжора.

— Я гурман, а не обжора, — обиженно заявил он и, чтобы утешиться, положил себе еще окрошки.

Дамы не сидели, как птички на проволоке, на длинной садовой скамейке без спинки, как бывало раньше и как было описано в романе, а с относительным удобством расположились на недавно приобретенном Шварцем диване, но чирикали так же, как в романе, и так же, как всегда.

И не было кота. Любимец хозяйки находился «в творческой командировке» у ее подруги, где была одинокая кошка — так представила это Ира. Шварц же определил причину отсутствия кота иначе, за что получил от жены тряпкой.

Достаточно точно был описан в его романе и длинный стол-верстак — компьютер действительно мирно уживался на нем со старинной ручной прялкой, а вот макета памятника жертвам Чернобыльской аварии не было, так как ни такого макета, ни, тем более, такого памятника вообще не существовало в природе. А вот сложная конструкция из металлических пластин, увешанных колокольчиками, недавно появилась под потолком и заменяла люстру, и колокольчики действительно негромко звенели на сквозняке.

Когда Кузниц читал из романа про «памятник жертвам», Шварц ревниво заметил:

— Нет у меня этого в мастерской.

Кузниц ответил на это, что творчески провидел и переосмыслил появление люстры с колокольчиками, и Шварц вроде бы остался доволен.

Как и в романе, мужская часть карасса устроилась возле верстака. Константинов даже нашел на нем место для тарелки, остальные тоже сидели возле стола — кто на чем. И будто следуя сценарию, Ефим принес из кухни два стула и на одном устроил для себя стол — там стояли его тарелка и рюмка, но положение его было лучше, чем в романе: никто на его импровизированный стол не покушался — кота не было в наличии, а хозяин устроился с дамами на диване и оттуда отвечал на нападки компании по поводу повадок сибирских вальдшнепов.

Тоже как будто по сценарию, Дорошенко сел возле стола, и, естественно, места для его тарелки на столе уже не нашлось, и, как и в романе, он время от времени пристраивал ее на книги рядом с Кузницем. Правда, сам Кузниц сидел не на полу, а на специально принесенном для автора стуле, но и других совпадений хватало.

Вообще совпадений романа и жизни было так много, что Кузниц уже хотел было мысленно причислить себя к реалистам, но не вышло.

— А этот твой друг, он что, правда так много пьет? — спросила его Константинова.

— Какой друг? — автоматически переспросил он, хотя понял, что речь идет о герое его романа. — Какой друг? У меня, кроме вас, нет пьющих друзей.

— Ну, этот, из романа, Ариель, — уточнила Константинова.

— Это собирательный образ, — сказал Кузниц, — переводчики часто бывают пьющие — профессия такая.

— Кстати об Ариеле, — попутно заметил Ефим, направляясь мимо него с полной тарелкой закусок, — я тут у тебя в текст заглянул, так там Ариель у тебя через «е» пишется, разве так правильно?

«Начинается "читательская конференция"», — подумал Кузниц и ответил Ефиму:

— Не знаю. Можно считать это авторским правописанием.

Как и следовало ожидать, ответ не удовлетворил никого, и Шварц полез за словарем на верхнюю полку книжного стеллажа, где был у него справочник под названием «Словарь личных имен». Лез он, как в романе, поставив одна на другую две табуретки, но Кузниц благоразумно отошел в сторону и опасности, как в романе, не подвергался.

Шварц не упал и словарь нашел, но в словаре оказались оба написания, правда, Ариель через «е» был без мягкого знака в конце: «Ариел», и спор разгорелся снова. Поминали Ариэля Шарона и Уриеля Акосту, но к единому мнению не пришли и разрешили в конце концов Кузницу воспользоваться его правом авторской орфографии. Естественным образом за это право был провозглашен тост, и Кузниц опять решил, что о нем забыли, и опять ошибся.

Хозяйка дома внесла сюрприз, которым оказался пирог с вишнями. Пирог был встречен одобрительно, особенно дамами, которые заявили, что пирог очень кстати, так как давно пора перестать пить водку и переходить к чаю. Джентльмены же придерживались того мнения, что пирог водке не помеха — закусывать можно и пирогом, но остальные закуски унести на кухню не позволили. И тут разрумянившаяся у плиты и от этого еще более красивая хозяйка вдруг спросила:

— А скажите, Генрих, вот этот герой ваш, Кузниц, кажется, он что, погиб в последней главе?

— Лишаете читателей удовольствия услышать продолжение этой увлекательной истории, — сказал Дорошенко, прожевав пирог, большой кусок которого уже лежал у него на тарелке, и похвалил пирог.

— Да нет, читателей я удовольствия не лишаю, — ответил Кузниц, — я и сам не знаю, погиб он или нет. Пусть читатели сами для себя решают.

— Так что? Можно ждать продолжения? — поинтересовался Ефим, тоже нацеливаясь на пирог.

— Едва ли будет продолжение, — сказал Кузниц, — у меня тут другая идея появилась — хочу авангардистский роман сочинить, без сюжета, надоело быть реалистом.

— А тема хоть есть? — Ефим откусил от пирога, который только что положил на тарелку, и причмокиванием выразил свое восхищение кулинарным шедевром.

— Тема? — повторил Кузниц и задумался. Тут взгляд его упал на пеструю тряпку, брошенную хозяйкой возле противня с пирогом, и он сказал: — О тряпках будет роман. О разных тряпках, цветных и когда-то белых, об их истории, о том, как они дошли до жизни такой.

— А что? — откликнулся авангардист Шварц. — В этом что-то есть. Я вот тут бывшими Иркиными трусами кисти вытираю, — и, уклонившись от предмета разговора — тряпки, лежавшей возле противня, которой запустила в него Ира, продолжил: — Или, вот, кот наш на моей бывшей гимнастерке спит, а она — свидетель моих военных подвигов.

— Знаем мы твои подвиги, — усмехнулся Константинов, — а штаны свои военные ты не сохранил? Они больше могли бы о твоих военных подвигах рассказать.

Шварц возмутился и принялся было рассказывать о своих подвигах, но благодарных слушателей не нашел — все занялись пирогом и чаем, и Кузниц опять подумал, что его оставили в покое, и опять ошибся.

Когда выпили чай с пирогом и еще немного водки под пирог, несмотря на протесты некоторых дам, и стали уже собираться домой, Константинов вдруг сказал:

— Напридумывал ты слишком, старик, с этим перерождением: и атомное оружие у тебя в песок превратилось, и лазерные лучи вместо пуль, а в жизни все проще, — он помолчал значительно и отхлебнул из чашки, где был у него напиток собственного рецепта — чай с красным портвейном, — в жизни все проще, — повторил он, — вот немцы перед Первой мировой пугали всех огромной пушкой — «Большая Берта» называлась. Говорили, что одним выстрелом из нее можно Париж разрушить. А что получилось? Взорвалась эта пушка во время испытаний.

— Божье провидение, — заметил Шварц.

— Едва ли, — не согласился Константинов, — просто изобретатели эти физики не знали — надо было посчитать все как следует: мощность заряда, сопротивление на разрыв, а провидение тут ни при чем.

— Но у меня ведь тоже одна из версий состоит в том, что все эти превращения дело рук человеческих, а совсем не божье провидение, — возразил Кузниц, — помнишь, «теорию заговора» профессора Рудаки. И вообще, — добавил он неожиданно для самого себя, — не об этом мой роман, не о перерождениях этих и прочих чудесах.

— А о чем? — спросил Константинов.

— А… — махнул рукой Кузниц, — долго рассказывать.

— Как хочешь, — Константинов никогда не настаивал.

Собирались по домам долго. Упаковывали выданный с собой пирог, искали чей-то зонтик, а Ефим вдруг вспомнил, что собирался взять у Шварца книгу о компьютерах, и они эту книгу искали, а остальные, ожидая их, смотрели пока телевизор. Кузниц телевизор ненавидел и вышел на площадку покурить. Вышел один, так как Константинов проводил среди себя кампанию по борьбе с курением и курил теперь строго по какой-то сложной, но, как он утверждал, чрезвычайно эффективной системе.

«Может быть, и действительно зря я приплел все эти чудеса, — думал он, уставившись в стенку, исписанную граффити, — ведь не это у меня в романе главное. А что? — спросил он себя и сам же себе мысленно ответил: — Тревога, наверное, постоянная тревога и ожидание надвигающейся на мир катастрофы. С этим я живу уже давно и ничего не могу с собой поделать».

Он стал вспоминать свой роман. Вспомнил город на Островах, такой, каким он его когда-то видел и попытался описать. Вдруг возникли в памяти песочно-желтые и светло-розовые кубики домов этого города, которые, громоздясь друг на друга, спускались уступами к темно-синему, почти черному по контрасту с ними морю вдоль тесных улиц, иногда переходящих в неширокие лестницы. Панорама этого города, описанная в романе, возникла в его памяти: светило слепящее солнце и жаркий ветер из Африки доносил с залива черный дым и тошнотворный запах горящей нефти.

И казалось сейчас ему, что этот город обречен, как обречены на гибель и другие любимые им города — Стамбул, Иерусалим и тот, в котором он жил, как обречено на уничтожение все его поколение, пережившее свой век.

Потом ни с того ни с сего вспомнились вдруг «меченые» из его романа: как они бродили по улицам, сторонясь прохожих, и рылись в мусорных баках — невинные жертвы неведомой силы, отметившей их несмываемым тавром и выбросившей из общества. Вспомнилось, как вспыхнуло рыжее пламя и окончательно уничтожило это несчастное племя.

«Хватит! — сказал он себе, затушил сигарету и выбросил ее в мусоропровод. — Хватит нюни распускать — еще потрепыхаемся. Мир еще не погиб и погибнет, скорее всего, не скоро». Он вспомнил рассказ Константинова про «Большую Берту» и усмехнулся.

Он не успел открыть дверь в квартиру Шварца — дверь открылась перед ним сама и на пороге встала бледная Константинова.

— Генрих, — почему-то шепотом сказала она, — иди скорее, там такой ужас по телевизору передают.

Уже в коридоре он услышал громкий, срывающийся от волнения голос телевизионного комментатора:

— …террористам удалось завладеть пусковой установкой с ракетами, несущими ядерный заряд. Пакистанская служба безопасности…

2005 год, июнь

Примечания

1

Будем поддерживать оперативную связь (укр.)

2

International Anti-Terrorist Organization — Международная антитеррористическая организация (англ.).

3

Эйб Эджби, Отдел по борьбе с терроризмом. Извините за беспокойство. Вы ведь Генри Козинец? (англ.)

4

Дворец султанов в Стамбуле.

5

Немного (араб.).

6

Маленький (турец.). Здесь: маленькая бутылка.

7

Отец (турец.). Почтительное обращение к старшему.

8

Чтобы больше не беспокоить г-на Кузница (англ.).

9

Очень красиво, очень, господин! (англ., суахили)

10

Lahmancon — турецкая закусочная, где подают «лахманч» — лепешки с мясным фаршем.

11

Уличное движение — много проблема (искаж. турец.).

12

Впредь (англ.).

13

Кто знает?! (англ.)

14

Duty-free shop — магазин беспошлинных товаров (англ.).

15

Вы правы (фр.)

16

Солдаты удачи (англ.).

17

Тыловое обеспечение (англ.).

18

Мы ведь друзья, правда?! (англ.)

19

Очень необычный человек (англ.)

20

Так оно и есть (англ.).

21

Пристегнитесь, сэр (англ.).

22

Счастливый Гарри (англ.).

23

Добрый вечер, русские. Добро пожаловать на борт (англ.).

24

Международный вспомогательный отряд (англ.).

25

Бездельники (укр.).

26

Привет, Зденек!.. Что нового? (пол.)

27

Все, черт возьми! (пол.)

28

Материалы, раздаваемые участникам конференции (англ.).

29

Младший офицерский чин.

30

Вспомогательные войска (англ.).

31

Только для старших офицеров (англ.).

32

Один экспрессо, пожалуйста (um.).

33

International Supporting Force.

34

Кто знает? (англ.)

35

Казак (англ.).

36

Спасибо (um.)

37

Войска Коалиции на Мальте (англ.).

38

Испанское ругательство.

39

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

40

Звать врача после смерти больного (англ.).

41

«Знает только тот, кому это необходимо» (англ.) — принцип разведывательных служб.

42

По маленькой (дословно: на собачий волос) (англ.).

43

Поторопитесь, пожалуйста (um.).

44

Не понимаю (турец.).

45

Великая осада (укр.). Осада Мальтийских островов войском Оттоманской империи (1565–1566 гг.).

46

Жаль казака! (укр.)

47

Бюро находок (англ.).

48

Вожак стаи (англ.).

49

Переводчик, работающий по отдельным заказам (англ.)

50

Здравствуйте (кит.).

51

Считать день завершенным (англ.).

52

Власть постановила (англ.).

53

Продуктовый паек (англ.).

54

Служба безопасности (укр.).

55

Благодарю за обслуживание (англ.).

56

Привет (англ.).

57

Классное (англ., жаргон).

58

Очертя голову (англ.).

59

Оставим джентльменов пить свой портвейн (англ.).

60

Держите его, держите тварюгу пеструю. Он мясо украл — кто мне мясо вернет, там с пять кило было, в том куске? (укр.)

61

Грибы (англ.).

62

Гусиная печенка (фр.)

63

Ну и что? (англ.).

64

Лейтенант Генри (um.) — герой романа Эрнеста Хемингуэя «Прощай оружие».

65

Затейник (дословно: тот, кто развлекает) (англ.). Английский писатель Грэм Грин называл свои романы «entertainments».

66

Иосиф Бродский — лауреат Нобелевской премии (англ.).

67

L'homme qui rit — человек, который смеется (фp.).

68

«Скорую»! Скажите Вуслат, чтоб вызвала «Скорую»!

69

Леопард не меняет своих пятен (англ.); приблизительно соответствует русской пословице: «Горбатого могила исправит»

70

Ты, свинья, ты что мне принес?! (нем.)

71

Религиозная мусульманская община (араб.)

72

Бремя, заканчивайте (искаж. турец., англ.).

73

Чрезвычайные обстоятельства (англ.).

74

Здесь: на все воля аллаха (турец.).

75

Что тут смешного? (англ.)

76

Прошу, заходите (турец.).

77

Как поживаете? (турец.)

78

Здесь: хорошо (турец.).

79

Я, должно быть, оставил где-то дома бумажник (англ.)

80

Шестьсот семьдесят один (ивр.).

81

Израильская контрразведка.

82

Быстро (болг.).

83

Здесь: в чем дело? (англ.)

84

Говорил исключительно по-украински (укр.).

85

Двадцать ноль два (англ.).

86

Надо говорить: две тысячи два (англ.).

87

О, любимая (араб.).

88

Египетская служба государственной безопасности.

89

Не понимаю (араб.).

90

До свидания (араб.).

91

Как можно в такую ужасную жару? (укр.)

92

О, аллах! О, аллах! Сумасшедший! (араб.)

93

Правила для владельцев пабов (англ.).


home | my bookshelf | | Секретный сотрудник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу