Book: Кладоискатель и золото шаманов



Кладоискатель и золото шаманов

Юрий Гаврюченков

Кладоискатель и золото шаманов

ЧАСТЬ 1. ТРИСКЕЛИОН

1

О, как же я нынче встрял!

Сидя на дне импровизированного окопа, я проклинал древнеславянскую утварь и свою любовь к ней. Черт меня дернул лезть на Лукинское городище копать, причем не на продажу, а для себя! Казалось бы, Ивановская область – глушь глушью, но и тут от конкурентов отбоя нет, причем отбиваться приходится отнюдь не лопатой, а оружием посерьезнее.

Ясное дело, что не одного меня манили эти не исследованные государственными археологами места, буквально напичканные превосходно сохранившимися предметами старины. Находящийся в трехстах километрах за Москвой Мугреевский лес представляет собой лакомый кусок для разного рода изыскателей, начиная от туристов-романтиков и реконструкторов-неоязычников и заканчивая кладоискателями вроде меня, которых гонит в чащу чисто коммерческий интерес. Добытую копанину мы кладем в карман, не дожидаясь официальных исследований, на проведение которых у государства давно не хватает средств. Стенания же сотрудников краеведческих музеев игнорируем. Мы, славяне, за долгие века стали почти все друг другу родственниками, поэтому и наследство у нас общее. А уж как его делить, зависит от ловкости и умения до оного добраться. «Черные археологи» живут по классическому римскому принципу: опоздавшему – кости. Завещать, кому, чего и сколько причитается, наши исторические предки забыли, поэтому мы кроим лежащие в земле ценности, пуская в ход любые средства убеждения, чем не особенно отличаемся от своих дальних родичей – диких золотоискателей.

Лукинское городище, названное в честь расположенной неподалеку деревеньки Лукино, мимо которой я проскочил по проселку, подняв протекторами своей новенькой полноприводной «нивы» тучу пыли, было крупным населенным пунктом даже в масштабах нашей эпохи. С первого по девятый век жили там обильно населявшие окрестные леса финно-угорские племена муромы и мери, да и скандинавы эти места вниманием не обходили. Поэтому за девятьсот лет предметов обихода сохранилось в культурном слое видимо-невидимо, что и сделало эту площадку притягательной для любителей старины. Находили здесь и норвежские мечи, и славянские погребальные урны, и ценнейшие украшения из благородных металлов в «счастливых» могильниках. Горшки с серебряными монетами тоже находили. Словом, надо было копать и копать, чем я целое лето и занимался, едва просохли дороги от весенних грунтовых вод. Для меня начался рабочий сезон.

Впрочем, не жажда наживы гнала меня на нелегальные раскопки, а поисковый азарт, не дающий покоя с детства. Денег как раз хватало. Разжившись сокровищами исмаилитов, я получил долгожданную возможность заниматься археологией для собственного удовольствия, не заботясь о хлебе насущном и вообще ни о чем не заботясь… «Самое сильное желание человека – обретение священной свободы жить, не нуждаясь в труде».

Через лес к правому берегу Луха вели поросшие молодой травкой, не очень накатанные колеи. Последнее обстоятельство вдохновляло: меньше народа – больше кислорода. Никто не любит конкурентов. Лично я бы предпочел никого на раскопках не видеть, только этим сей археологический Клондайк меня порадовать не мог.

Когда я выехал на площадку, по береговой террасе городища равномерно распределились уже три машины, причем последняя тачка, дряхлый 469-й УАЗ, притулилась у моего раскопа, а в траншее ковыряла лопатами пара старателей.

Да какого рожна!

Избранное мною место являлось весьма перспективным. Фишеровский металлодетектор показал наличие в земле немалого количества железа – наверное, там дом стоял. И вот теперь мои уники сгребали какие-то мародеры. Это было оскорбительно! И даже не так самого участка было жаль, как вложенного в него труда. Чтобы дорыться до культурного слоя, отмахав помимо целевой две поперечные траншеи, наломаться пришлось ого-го! А теперь два нахала беспардонно просеивают МОЙ грунт. Богатый ценными включениями. Грабеж среди бела дня!

Мириться с такой наглостью я не был намерен. Вжав в пол педаль газа, я подлетел к рыдвану, нашаривая в перчаточном ящике револьвер. Парочка в канаве испуганно вскинула голову. Я выскочил из машины, вне себя от ярости. Сейчас разберемся!

– Стоять-бояться! – рявкнул я.

Конкуренты торопливо выбрались из ямы. Один был постарше, другой совсем юноша – вероятно, отец и сын. В их пейзанских рожах было немало общего, в том числе и выражение испуга. Преемственность поколений, вашу мать! Не иначе как из соседней деревни приехали на заработки, прослышав, что в лесу копают. Оба были «чайниками». Народ поопытнее не сунулся бы на чужой участок, тем более что сигнальную лопату оставил: мол, ищут здесь. Ну, на худой конец выбрали бы канаву рядом. Так нет! Увидели свежую, грамотно разрытую, решили, что умный человек знает, где лучше копать. В общем, сунулись, придурки, не подозревая, что в таких местах даже яма имеет своего хозяина. И хозяин будет отстаивать свои права.

– Руки в гору! Кто такие, сколько лет?!

– Ты че тут раскомандовался? – угрюмо спросил старший.

– Слышь, ты, черт, закатай вату! Хрена ты лазаешь по чужим ямам?

– Ты бы полегче, – буркнул отец семейства.

– Пасть закрой, полудурок! Необъятное хлебало, что ли, отрастил – чужое на халяву хапать? – поинтересовался я. Значительное огневое превосходство позволяло вести переговоры в любом угодном мне тоне.

Наученный горьким опытом, я за сумасшедшие деньги обзавелся волыной огромной убойной мощи и без нее на раскопки не ездил. Револьвер У-94С «Удар», сконструированный по заказу МВД, имел калибр 12,3 мм. В дуло можно было засунуть палец. Попадание мощной пули в любую часть тела вырубало сразу – оружие создавалось для штурмовых отрядов. С такой спецтехникой в руке я был спокоен. Особенно перед безоружной деревенщиной.

Крестьяне побрели к машине, а я с гордостью огляделся по сторонам, дабы оценить, какое впечатление моя вылазка произвела на соседей. Публика прервала работу и с интересом наблюдала, чем закончатся наши разборки.

– Брось оружие!

Команду выплюнул щербатый хавальник отца. Его осмелевший сынок направлял на меня обрез со стволами немыслимого диаметра. Я застыл, держа «Удар» в опущенной руке, ни единым движением не провоцируя придурка на выстрел. Папаша двинулся ко мне:

– А ну, брось!

Я стоял у края раскопа, продавливая ногой рыхлый бугор отвала, за которым начиналась траншея. Глубокая, широкая, я сам ее рыл. «Вот ведь уроды моральные, – думал я, – добрались до машины, чтобы достать обрез да показать, кто у них на селе первый парень. Знаю ты, идиот». Мужик приблизился ко мне, закрыв корпусом стволы, и я прыгнул на дно.

Оглушительный грохот двенадцатого калибра ударил по ушам. Дробь смела с отвалов грунт, комочки земли посыпались мне за шиворот. Заразы, совсем озверели: живого человека просто так убивать!

Я наугад выставил куцее дуло «Удара» и нажал на спуск. В руку сильно толкнуло. Чудовищная пушка заряжалась укороченными ружейными гильзами тридцать второго охотничьего калибра, и пороховой заряд у нее был соответствующий. Такой ответ должен был напугать противника. По крайней мере, по мне больше не шмаляли, и я, сев на корточки, приготовился замочить первого, кто заглянет в канаву. Сам высовываться не спешил: обрез был двухзарядным, а выстрел я слышал только один. На милость противника также уповать не стоило. Они же уроды деревенские: только выгляни, сразу полбашки картечью снесут. Или чем там у них патроны заряжены. Может, какой-нибудь «удочкой» для охоты на уток: нанизывают картечь на струну и укладывают в гильзу. Такая, если хоть краем заденет, сразу вся обматывается, как боло, только в сто раз меньше, тяжелее и летит со скоростью звука. Соответственно, и повреждения серьезнее. Башку снесет – не фиг делать. А у пейзан ума хватит, им ведь в деревнях заняться нечем, вот и мастерят всякую дрянь. Или гвоздей накромсают…

Страх нарастал, пока я ежился в траншее, готовой превратиться в могилу. Для археолога, может быть, и почетно упокоиться в раскопе, но любая смерть сейчас казалось мне слегка преждевременной. Я напрягал слух, но от пальбы барабанные перепонки стали невосприимчивы к мелким шумам. А что, если сзади заходят?! Поозиравшись, я ничего подозрительного не заметил. Никаких теней, как если бы кто-то попытался зайти против солнца, которое светило мне в спину. Неприятно было бы увидеть направляемый на тебя ствол обреза, чтобы в следующий момент огненная вспышка навсегда погасила глаза. Отчего же так тихо? Ни голосов не слышно, ни шагов. Выжидают? Залегли, выцеливая края ямы, чтобы не израсходовать впустую оставшийся патрон. Интересно, он у них последний? Так или иначе, надо заставить мелкого полудурка выстрелить и, пока он будет перезаряжать, завалить проклятых крестьян. «Удар» пятизарядный, в барабане еще четыре патрона, так что я могу себе позволить роскошь пару раз промахнуться. Впрочем, с револьвером охотничьего калибра я полюбому не пропаду. Полуоболочечной экспансивной пуле все равно, куда попадать: ногу или руку оторвет, к чертовой бабушке, а в теле расплющится в лепешку и в таком виде пойдет дальше, оставляя за собой расширяющийся конус пустого отверстия, постепенно заполняемого фаршем. В любом случае человека вырубит сразу и наверняка.

Приободренный такими размышлениями, я двинулся гусиным шагом в боковой проход траншеи и осторожно выглянул из-за бруствера.

Сладкая парочка пряталась за УАЗом. Ага, поближе к родной скотинке, значит. Сработал крестьянский инстинкт. Меня пейзане не углядели – смотреть в сторону солнца было несподручно. Юниор притаился за капотом, положив на него дробовик, а папашка затихарился за кормой, надежно прикрыв грудь запасным колесом. Да вот только ноги и голова у него остались открытыми. В кулаке, торчащем из-за шины, зеленел кругляш ручной гранаты; семейка подготовилась к делу на совесть. Отбивать атаки врага собирались до последнего дыхания, не отдавая ни пяди непросеянной от ценных инородных включений земли подлому захватчику, сиречь мне. Вот скоты. Ведь кинет же, шкурой чую, кинет! Не желая дальше испытывать судьбу, я тщательно выцелил борт УАЗа и нажал на спусковой крючок.

Мне повезло, я удачно попал в заднюю стойку. Мягкая пуля автомобильное железо не прошибла, зато ударную силу сохранила полностью. Машину шибануло словно кувалдой. Этого хватило, чтобы сбить с ног бомбиста и как следует толкнуть отпрыска, на секунду заставив позабыть про обрез.

Я прыгнул наружу, почувствовал ступнями мягкую землю и рванулся навстречу папаше, который от пинка взбрыкнувшего железного коня потерял эргэдэшку. Я старался опередить его дебильного сынка. Убивать эту деревенщину не хотелось, но и следовало обезопаситься самому.

– Ложись, ложись!!! – истошно заорал я, дергая поднимающегося отца, а сам, заслоняясь его туловом и выставляя руку с револьвером из-за головы заложника, присел на корточки. – Ложись, пацан, лицом вниз, ложись, а то угроблю, твою душу мать! – Парнишка был теперь как на ладони, и я целил ему в брюшину, моля Бога, чтобы этот дурак не выстрелил. – Ложись, я сказал!

Пронзительный вопль, видно, здорово давил мужику на уши, потому что он покорно застыл и не двигался, да и сынок его замер, наставив на нас беспонтовый дробовик. Я постарался спрятаться за широкой спиной пейзанина, но все же не ощущал себя в безопасности. Как-никак разброс у обреза приличный. Из этой хуерги можно стрелять не целясь – хоть одной дробиной да попадешь, а словить в себя свинцовый шарик величиной с горошину мне никак не хотелось. Словом, момент был патовый.

– Брось оружие! – гаркнул я.

Парнишка наконец выронил свою гаубицу. Вот что значит семейный приказ! С каждым человеком надо говорить на его языке.

– Тихо, – сказал я, – спокойно. – Мне надо было успокоить обоих крестьян. – Ты в армии служил? – спросил я отца.

– Служил, – кивнул тот, проглотив слюну.

Теперь понятно, откуда уставные команды.

– Вот и я служил, – соврал я. Юниор ошеломленно прислушивался к звукам человеческой речи. Похоже, в его голове начали крутиться какие-то колесики, потому что он покорно улегся лицом вниз. Его родитель также не помышлял о попытке саботажа или диверсии. – Ты меня будешь слушаться?

– Буду, – покорно согласился мужик.

– Если я тебя отпущу, ты не станешь рыпаться?

– Не-а…

– Так-то лучше, – я спрятал револьвер в карман куртки, поднялся и собрал оружие.

Пока мы валандались подле траншеи, зрителей на береговой террасе поубавилось. У дальнего раскопа еще тусовались какие-то пофигисты, а ближняя компания отвалила. Ну и правильно, я бы тоже дернул подальше, пока шальная пуля не залетела. Вот она какая, профессия кладоискателя. Из-за участков теперь стреляются. Жестокий мир, смутные времена. Конечно, дебилизм полнейший, что сейчас произошло. Один копатель едва не ухлопал другого. Хватаются за волыны почем зря. Что за жизнь!

Я изучил трофеи. РГД-5 была почти новой. Наверняка у вояк купили, собираясь на серьезное дело. Граната мне понравилась, и я засунул ее в карман.

– Нам долго так лежать? – подал голос старшой семейного подряда.

– А чего тебе не лежится? – Борзость папаши меня возмутила. – Может, лучше мертвому в могиле? – Я разозлился. Мало того, что заняли чужой раскоп и вдобавок хозяина едва не угрохали, так еще и бухтит! – Не нравится на травке, так я тебя сейчас быстро зарою. Живьем в яму положу и землей закидаю. Нет проблем!

Мужик поутих, но потом снова зашевелился:

– Нам бы уехать поскорей. Мы не вернемся.

– Ха, уехать не так просто, дружок, – усмехнулся я. – Мне вот все в голову не приходит, как бы вас наказать, чтобы компенсировать моральный ущерб.

– А чего ты с пушкой на нас полез? – пробурчал недовольный пейзан. – Мы же тебя не трогали.

– А какого, спрашивается, рожна вы заняли мой участок, не видели, что яма чужая? Лопату я зачем воткнул?

– Мы ж не знали, что твоя. На ней не написано.

Я вздохнул и глянул в сторону Луха, несшего свои воды невдалеке под обрывом. Что за дураки, прости господи! Прострелить, может быть, спорщику поясницу в назидание? Аж в руках засвербило, но я сдержался. На мокрое как-то не тянуло. Я считаю, что насилия надо по возможности избегать. От пролитой крови потом не отмоешься. «Не убивай, и тебя никто не убьет».

Я вскинул обрез и нажал на оба курка разом. Руку кинуло влево и вверх, из левого ствола стегнуло длиннющее пламя, а я на мгновение оглох. Лупила деревенская пушка как надо!

Семейство чайников прижалось к земле ни живо ни мертво. Их железной лошадке основательно не повезло. Порция рассеявшейся картечи вынесла в машине все стекла и срезала спинки сидений, вмиг принявшие обгрызенный вид. Облако белого дыма окружало этот плачевный пейзаж. Со стороны казалось, будто здесь лютовали партизаны.


* * *


Можно притвориться умным, можно притвориться добрым, но нельзя притвориться интеллигентным. Случившееся доказало справедливость этого утверждения целиком и полностью. Вспоминая неприятный инцидент, обкатывая и обсасывая его в уме, я все больше мрачнел. Битва при Лукинском городище, невзирая на победу, нравилась мне все меньше и меньше. Как обезьяны – ей-богу! «Вся шелуха цивилизации слетела с него в один момент». С меня то есть. С шумом и криками изгнавший посягнувшего на мою территорию соперника, я напоминал самому себе вонючего скандального павиана с желтыми клыками и голой красной задницей. Человеческое естество не меняется со времен сотворения мира, а мне все же хотелось быть другим. Я старался таким казаться – вежливым и воспитанным. Но в критической ситуации хорошие манеры испарялись, а наружу лезло совсем иное: дикарская агрессия, низводящая меня до уровня узколобого мохнатого предка. Вот и сейчас это повторилось. Почему же нельзя было мирно разойтись, без стрельбы?

Я поднимал напольный настил древнего жилья и ругал себя последними словами за атавистические ужимки в Мугреевском лесу.

Сюда, в Новгородскую область, я приехал четыре часа назад. И сразу взялся за работу. Возня с лопатой помогала отвлечься от грустных мыслей по поводу временной потери человеческого облика. С городища я отвалил почти вслед за горе-копателями, спровадив их раздолбанную машину с глаз долой. «С глаз долой – из сердца вон». Но последнего не получилось. Душу терзали смутные сомнения. Во-первых, то, что компания дернула с площадки при первых же выстрелах. Такие орлы вполне могли сгонять за милицией. Во-вторых, ночевать на городище претило из-за опасения, что крестьяне, которых мамка дома заругает, вернутся под покровом ночи и сотворят мне поганку. Например, обольют палатку бензином и подожгут. Подумал я, подумал, да и ретировался от греха подальше. Не домой, конечно (зря, что ли, в такую даль перся!), но поближе к дому. Имелось на примете никому не известное селище XI–XV веков в районе Старой Руссы. Моя, так сказать, археологическая «вотчина». А поскольку ценными находками это место не изобиловало, возиться с ним мог только энтузиаст-бессребреник вроде меня, да и то когда случались приступы поискового зуда. Однако приехал я не зря.



Когда-то, сотни лет назад, стояло под Старой Руссой множество деревень. Некоторые сохранились поныне, а иные, знававшие Руссу еще не Старой,[1] были сожжены либо порушены, вследствие чего вымерли, заболотились и поросли лесом, в чаще которого я сейчас находился. С точки зрения же археолога, я рылся посреди большого поселка, причем, судя по размеру настила, на месте дома зажиточного крестьянина. В сырой земле дерево сохранилось настолько хорошо, что выкорчевывать древние бруски оказалось занятием нелегким, и поселение, для стороннего наблюдателя давно сгинувшее, представлялось мне вполне реальным и материально ощутимым.

Искал я предметы, всегда встречающиеся в пятнах культурного слоя, – кресала, пуговицы, ножи, прочую мелочевку, могущую стать наградой за нелегкую работу. Металлодетектора я на сей раз не взял и мог только надеяться (впрочем, безосновательно, как в дни ранней молодости!), что сейчас под лопатой хряпнет глиняный горшок, из которого побегут струйкой потемневшие от времени серебряные монеты. Должно же мне было свезти. Ведь сегодня было 23 мая, день апостола Симона Зелота, покровителя кладоискателей, наш профессиональный праздник!

Впрочем, деньги не были моей целью. Копал я ради научного интереса. Да и от моральных терзаний тяжелый труд отвлекал превосходно. Вот я и корячился, рога расчехлив. Убрал древесину, подтянул поближе таз и уже хотел начать просеивать землю, как вдруг заметил вдавленное в грунт инородное включение в форме широкой полосы. Оно лежало под бревном, и было ему как минимум полтысячелетия. Я опустился на корточки и пальцами осторожно разрыхлил почву вокруг своей находки. Предмет оказался березовой корой, плотно скрученной в свиток. В сгущающихся сумерках я извлек из земли толстый, малость сплющенный с боков цилиндр и внимательно осмотрел его.

Бересту, которую в этих краях испокон веков подкладывали под нижние венцы во избежание гнили, я уже встречал на этом раскопе. Березовая кора – материал к распаду устойчивый, и найденные мною обрывки оставались вполне плотными. Но они и были – обрывками, расплющенными листами. Этот же свиток имел явно не строительное назначение. И я догадывался какое.

Это в двадцатом веке большевики считали своим достижением повальный ликбез – ликвидацию безграмотности крестьян. Но задолго до них, в двенадцатом веке, новгородцы уже решили эту проблему. Читать и писать в этих краях умели почти все, а не только представители духовенства и купечества. Разве что самый тупой ловец, из леса или с реки не вылезающий и по лености ума отказывающий учиться, не мог разобрать буквы. Однако подобные ребята и поныне встречаются, так что безграмотность никаким коммунизмом не истребишь.

Береста же была здесь самым расхожим материалом, благо леса вокруг хватало. Пергамент – материал дорогой, вот население и пользовалось корой, процарапывая буквы похожим на шило писалом – насаженной на ручку железной иглой либо острой тетеревиной костью, – между прочим, весьма подходящим инструментом. Из бересты делали книги, обрезая куски коры по единому размеру. Особо ценные вшивали в железный переплет с тяжелыми чеканными крышками, снабженными застежками, чтобы береста не сворачивалась в трубочку. В книгах буквы прописывались чернилами из дубовых орешков или сажи с молоком, а на иллюстрации шла иногда недешевая киноварь. Надо заметить, такие книги были у новгородцев в ходу. Развлекательную литературу любили и в давние времена. Имелись и свои бестселлеры: фэнтези про Потыку, который ухватил Змея Горыныча за хобот и вытащил гада из поганой норы, боевик о том, как добрый молодец татарскую рать разогнал, всяческие сказы о Китоврасе, Бове-королевиче, наказании попа Балдой и прочие интимности. Люди за сотни лет не сильно изменились.

Чтива было много, но на Руси им растапливали печи. Поэтому сейчас находка берестяного свитка – событие. Однако же мне повезло. Я отряхнул трубку от земли и бережно упаковал в полиэтиленовый мешок, чтобы не рассохлась раньше времени и не потрескалась. Кора хорошо сохраняется в условиях постоянной влажности, которые было необходимо ей обеспечить. Разворачивать свиток буду дома. Теперь появился повод туда спешить.

Через пятнадцать минут я уже заводил мотор. Палатку я не ставил, поэтому возиться со сборами не пришлось. Покидав в багажник инструмент и посуду, я сел за руль и включил фары. Сумерки сразу превратились в непроглядную темень. Да и пусть их! Дорогу я знал достаточно хорошо, чтобы не тыкаться с выездом из леса.

Мне не терпелось вернуться домой. Очень хотелось заняться свитком. Судя по его величине, это самая большая из когда-либо найденных новгородских берестяных грамот. Интересно, сколько она может стоить?

Я постарался припомнить любителя подобных уников среди своих знакомых, но не сумел. И тут же усмехнулся, поймав себя на корыстных думках. Вот что значит кладоискатель: сразу стал прикидывать, кому продать. Да зачем мне теперь это нужно? Денег у меня хватает, могу позволить себе самостоятельное изучение находок. Как обрабатывать бересту я, в принципе, знаю, на истфаке учили. Разверну и попытаюсь прочесть. Это благородное дело должно скрасить досуг археолога-интеллектуала. Даже если этот археолог – «черный».


* * *


«Се азъ Онкифъ Посникъ пишю рукописание при своем животе. В лето 6953 на Прокла прииха в Сосню люди Юреве и осудареве, азъ в том селе осподинъ бы. Наехав розбоемъ на Памфиловъ дворъ, на сына ево на Иванка, животъ розграбили на 20 рублев. Во Стехновомъ дворе наимиту голову отрубили, а и кхъ бе взвесте нетъ, а животъ взяле. У Мартыне дворъ розграбили, да и людей перебили, перекололи, Ондриеву житницу и дворъ розграбили, а взяли на 60 рублевъ. Тако немочно жить».


«Взя есме котълъ и 350 рублевъ тамо влож до и на капище зарывъ, идеже бе кумиры камены Перунъ, Хърсъ, Дажбогъ, Волосъ, Сварогъ и Сварожичь, Симарглъ, Стрибогъ и Макошъ, во круге томъ, и жърети имъ приносъ. Аже не будътъ остатка детей моихъ, никому не можно котълъ имати, бе бо стрещи кумиры сокровенно, а тому татю чарование творяху. Азъ жерцомъ бы».


Грамота, к моему удовольствию, оказалась действительно большой. Состояла она из двух длинных кусков бересты, распарив которые я осторожно развернул и зажал под стеклом письменного стола. Сфотографировав начерки, я принялся за расшифровку с оригинала. Понять текст оказалось не так уж сложно. Новгородская орфография середины пятнадцатого века особых затруднений не вызвала, и вскоре я сумел разбить сплошные строчки на отдельные слова, большинство которых оказались знакомы.

Селище, которое я раскапывал, было когда-то деревней Сосня. Произошедшая в ней трагедия послужила причиной составления старостой Онкифом Посником завещания своим детям крупной суммы, укрытой им на капище языческих богов, поклонником коих он оставался, несмотря на пять веков активно насаждаемого христианства.

Впрочем, язычники на Руси сохранились по сей день. Вывести эту заразу не удается никаким «огнем и мечом». Как и во всем мире. В Японии синто, в Индии – индуизм, а у нас культ природных стихий. Каменные болваны, которых Онкиф с таким тщанием перечислил, являлись образами очень древних божеств. Одно то, что они были вырублены из камня, свидетельствовало, насколько рано было основано упомянутое святилище. Новгородским землям более пристало иметь деревянных идолов. Они и были там распространены в эпоху расцвета троянского культа – вплоть до десятого века, когда дружинники княгини Ольги под корень вырубили нехристей. Однако полностью уничтожить никакую религию невозможно. Ликвидация отдельных адептов, будь то пожираемый римским львом христианин или сожженный на костре из деревянных истуканов волхв, только укрепит веру остальных, которые фанатично передадут ее своим детям. Что и происходило в языческой деревеньке Сосня, где староста был по совместительству главным жрецом. Между прочим, соснинское капище было из крупных, судя по количеству упомянутых кумиров. Не исключено, что их туда свозили на хранение. Однако поселение вырезали вовсе не по религиозным мотивам. На основе прочитанного даже мои скромные познания позволяли предположить, что поводом явились поборы в пользу какого-нибудь присланного из Москвы крупного должностного лица. Середина пятнадцатого века вообще была черной для новгородцев, а датировка моей грамоты точно соответствовала 1445 году. В те времена летосчисление велось от сотворения мира, и, чтобы приравнять даты к нашему календарю, требовалось вычесть 5508 из 6953.

Приведя текст в удобочитаемый вид, я занялся изучением спецлитературы по этому периоду. В Новгородской Первой летописи по 6953 году я нашел следующее: «Того же лета приеха в Новъгород с Москвы князь Юрьи Лугвеньевич, и новгородцы даша ему коръмление, по волости хлеб, а пригородов не даша». Вот, значит, князь и кормился в меру своих способностей к дипломатии, взимая дань методами, не сильно отличающимися от действий современной Налоговой полиции.

Этой версии как нельзя более соответствовала датировка завещания. Проклов день – 12 июля. По условиям докончаний[2] взыскание податей княжескими людьми допускалось только после Петрова дня, то есть после 29 июня. Следовательно, творившийся в Сосне грабеж был узаконен, а уж лес рубят – щепки летят.

И тут я с горечью подумал, что такая пословица могла родиться только на Руси.

В том же двенадцатом томе «Полного собрания русских летописей» обнаружилось подтверждение: «А в то время не бе в Новегороде правде и праваго суда, и въсташа ябетници, изнарядиша четы и обеты и целования на неправду, и начаша грабити по селам и по волостем и по городу; и беахом в поруганье суседом нашим, сущим окрест нас; и бе по волости изъежа велика и боры частыя, криц и рыдание и вопль и клятва всими людьми на стареишины наша и град наш, зане не бе в нас милости и суда права». Прямо как сейчас. Так же и правительство ругают. Разница лишь в том, что окончательный срок подачи декларации о доходах сдвинулся малость назад – до первого апреля, на День дураков. Я, кстати, во времена обязательной подачи деклараций от физических лиц, этот священный долг похерил. Декларировать мне было нечего, да и кормить незнакомых людей на собственные деньги претило. Я даже ИНН не получил. На работе не числюсь, налогов не плачу и могу лишь предполагать, какая участь меня ожидает: вызовут в Налоговую инспекцию раз, другой, а там и отстанут. Либо по чьему-то навету вломятся в квартиру судебные приставы с милицией. Тогда история с Сосней повторится.

Я помотал головой, разгоняя тоскливые думки, и ошалело уставился на часы. Ух ты, ничего себе! Все-таки процесс изучения древней рукописи – штука затягивающая. И утомительная, между прочим. Читать с оригинала оказалось непросто. Дукт был неровный, штрихи неразборчивые. Дело в том, что березовая кора имеет продольные прожилки, а царапать на них неудобно. Онкиф Посник старался пропускать их, процарапывал с меньшим нажимом, отчего строка была плохо заметна даже через лупу. От увеличительного стекла в глазах появилась резь, да и башка заболела. Я решил сделать передышку.

За окном была глубокая ночь. Кабинет в результате моей лихорадочной деятельности напоминал лабораторию доктора Фауста, где вот-вот должен был появиться черт. Я вылез из кресла и побрел на кухню. Разумнее всего было бы сразу лечь спать. Маринка так и сделала. Ждать меня не стала, знала, что это надолго. Но присоединяться к ней я не спешил. Захотелось испить кофею. Люблю крепкий кофе в любое время суток, и даже столь поздний час не помеха! На кухне я достал джезву, высыпал из кофемолки что там оставалось, прогрел, залил кипятком и поставил на огонь.

Все-таки здорово мне сегодня повезло, думал я, стоя у плиты. И дело тут даже не в вещах, а в ощущениях. В один день найдя и прочтя древний свиток, я почувствовал сопричастность к событиям пятисотлетней давности. Будто это письмо было адресовано мне.

Кофе закипел. Я перелил его в чашку и отпил обжигающим. Жар опалил нёбо, и я даже не сразу почувствовал горечь, а когда почувствовал, немедленно захотел есть. Пришлось залезть в холодильник. Отрезал сыра, хлеба и приготовил увесистый бутерброд. Присел к столу и сделал еще глоток. Кофе прогнал сон, и я вдруг понял, что береста была посланием кладоискателю от кладообразователя. Диссидентствующий Посник, не надеясь на авось, предпочел зарыть деньги, чтобы они не достались государственным чиновникам. Даже детям не сказал, дабы не случилось чего. Княжеская администрация творила произвол, выжимая из простого люда дополнительные средства в казну, не брезгуя доносами платных осведомителей и нарушениями закона, а в случае неуплаты проявляя насильственные действия. Одним наездом, надо полагать, новгородские мытари не удовлетворились. Во всяком случае, воспользоваться деньгами Онкифу не довелось, иначе грамота была бы из тайника изъята. Наследники тоже до нее не добрались. То ли не нашли, то ли… и не искали: когда-то же деревня Сосня перестала существовать? Возможно, это случилось в роковые сороковые, и поселение для окрестных жителей на краткий период переименовалось в Горелово или Резаны, пока совсем не забылось. Правда, следов сажи на месте построек я не обнаружил. Это позволяло предполагать, что дома разрушились естественным образом. Ну, не Горелово, так Попадалово, одним словом. Для непокорного Стехнова с Мартыном вместе – уж точно. Наехала древняя «налоговая полиция» на них крепко. Затоптала конями и порубила саблями.

Я долил в чашку остаток из джезвы. К тому времени голова окончательно прояснилась, и меня осенила догадка, что сам Онкиф Посник с этой прожарки благополучно соскочил. Его-то сотрудники отдела физической защиты князя Юрия Лугвеньевича не тронули, иначе он не преминул бы об этом сообщить в первых строках рукописания. Должно быть, подати на 12 июля он уплатил. Даже в загашнике осталось 350 рублей, по тем временам сумма нешуточная. Кстати, по нашим тоже. Новгородский рубль той эпохи являл собой слиток серебра весом 171 грамм. 350 рублей – это почти шестьдесят килограммов благородного металла, которые лежат и ждут нового владельца.

И во всем мире только я один знаю о котле со старинными деньгами, зарытом на древнем капище!

Кофе взбодрил меня. Идея показалась неожиданно заманчивой. Дело в том, что я смекнул, где находится капище. И проверить это можно запросто, взяв с собой металлоискатель.

Заветная поляна должна была располагаться вблизи деревни. Вряд ли сосненские ходили далеко молиться. Да и четыре с лишком пуда через лес куда-то, к черту на рога не попрешь, легче уж тогда под полом зарыть в своей избе. Да и по логике, жрец должен жить рядом со своей кумирней. Религия-то ведь – дело житейское.

Что ж, съездим. Отправляться можно хоть сейчас: походное снаряжение в машине – садись и в путь!

Сон как рукой сняло. Верно говорил Гёте: «Лучшее, что нам дает История, – это возбуждаемый ею энтузиазм». Я бы поехал, но на завтра имелись планы, которые обязательно нужно было осуществить. Я уже договорился со Славой, что возьму партию золота на продажу, и с Гольдбергом, которому «рыжее» толкну. Сделка намечалась тысяч на двадцать. У нас с корефаном заканчивалась наличка. То есть буквально – вся. За зиму мы спустили по сто тысяч евро каждый, придурки! Правда, Слава купил квартиру, а я новую машину, но все равно борщанули с затратами. Жрать же требовалось каждый день. Да и жена привыкла жить в достатке, ни в чем себе не отказывая. Она успела забыть слово «работа». Я вымыл чашку и погасил на кухне свет.

2

В квартире Давида Яковлевича царил девятнадцатый век. Мебель, драпри, даже паркет были невероятно старинными. Торговля раритетами – родовой промысел Гольдбергов. Шутка ли, еще прапрадедушка занимался этим бизнесом! И хотя в нынешние шестикомнатные хоромы Давид Яковлевич вселился лишь год назад, аромат благородной затхлости, испускаемый антикварным хламом, успел пропитать стены. Обстановка квартиры излучала надежность и комфорт, кои оценить по достоинству мог лишь человек, умеющий ими пользоваться.

Я удобно устроился в мягком кресле периода барокко, попивая натуральный йеменский кофеек, приготовленный Донной Марковной. Такие чудесные зерна мокко мог добыть только состоятельный человек, держащий своего личного сомелье и знающий толк в деликатесах. Расплывшийся в кресле напротив меня Давид Яковлевич старался богатство не афишировать, живя в свое удовольствие, тихо, но очень роскошно.

С торговцем антиком Гольдбергом я сошелся незадолго перед посадкой, когда вместе с покойным ныне Лешей Есиковым отыскал в отопительном воздуховоде под полом заброшенной псковской церквушки великолепный наперсный крест, золотые складни с камнями, лампады и всяческое храмовое имущество. Крест и один складень ушли к Давиду Яковлевичу за вполне приличную цену, а я с подачи Есикова вскоре отъехал в учреждение на Арсенальной набережной – размышлять о несовершенстве человеческой натуры. Подставивший меня подельник получил год условно, а я оказался в заточении, где и подружился со Славой-афганцем. Прошлым летом он тоже освободился и здорово помог мне в разборках с сектой исмаилитов, окопавшейся в Санкт-Петербурге. Маленькую криминальную войну мы выиграли и разжились у противника золотишком, которое теперь успешно продавали Гольдбергу. А уж он своей выгоды не упускал. Умение извлекать прибыль из любой затеи было у него наследственным, и сейчас, когда он завел беседу о прелестях моей работы, я пытался сообразить, к какому предложению она сведется. В том, что разговор о кладоискательстве затеян не впустую, сомнений не оставалось.



– Раскопки – это своего рода спорт, – разглагольствовал я на любимую тему. – Это азарт, это щекочущее чувство прикосновения к тайне, которое обычно исчезает вместе с детством, но в поиске его можно ощутить вновь.

– А когда вы собираетесь посвятить себя научной работе? – поинтересовался Гольдберг, изучая меня хитрыми глазами-щелочками, затаившимися за круглыми стеклами очков.

– Вы имеете в виду керамику считать? – не без иронии спросил я. – Нескоро, наверное.

– А вам интереснее полевая работа? – в голосе Давида Яковлевича зазвучали мечтательные нотки. – Это должно быть очень занимательно – откапывать разные древности.

– То, в чем нет загадочности, лишено очарования, как сказал Анатоль Франс.

Блеснув эрудицией, я вновь пригубил великолепнейший кофе. Гольдберг улыбнулся.

– Удача вас любит, – констатировал он. – Я в первый раз встречаю столь увлеченного своим делом авантюриста, которому так сказочно везет.

Тем самым он, вероятно, намекал на мои прошлогодние разборки с арабами. Да, я везунчик. Что есть, то есть.

– Счастье сопутствует смелым, – заявил я. – Бог помогает тому, кто помогает себе сам.

Глазки Гольдберга хитро блеснули.

– Вам, Илья Игоревич, никогда не хотелось повторить путь знаменитых археологов?

Я поставил чашечку на блюдце. Фарфор звякнул о фарфор.

– Это что, предложение?

– Об этом пока рано говорить, – мягко осадил меня торговец древностями. – Так как насчет повторения пути?

– Я очень люблю Шлимана, – признался я.

– Наблюдая за вами, – поделился своими соображениями Давид Яковлевич, – я пришел к выводу, что вам можно доверять. В той степени, чтобы организовать совместное дело.

– В какой мере оно соответствует моим занятиям?

Пора было прояснить ситуацию. Поставки для антикварных лавок или сортировка старой рухляди меня не устраивала. Даже зная, что такие патриархи археологии, как Говард Картер и Гастон Масперо, большую часть жизни провели в запасниках, я не собирался осквернять руки камеральной обработкой. Мой удел – активный поиск.

– В полной мере, – успокоил Гольдберг. Пухлые губы на его толстощеком лице растянулись в отеческую улыбку.

Следовательно, не в магазинчике дело. Я даже поморщился. Не ожидал такого финта от Давида Яковлевича. А я-то считал его человеком неглупым. Сейчас предложит клад поискать, причем карта у него наверняка имеется, а достоверность сведений он, конечно, гарантирует. И отправимся мы в поход… Нет уж, к черту. Устраивать псевдоисторическое сафари для «новых русских», выступая в роли гида, мне претит. Даже если этот «новый русский» на самом деле – средних лет еврей.

– Мне кажется, вы не готовы, – проницательно заметил Давид Яковлевич.

Несвойственная ему прямота меня насторожила. Портить отношения с Гольдбергом не входило в мои планы. Кто его знает, вдруг отказ его обидит. Я постарался прояснить ситуацию, мобилизовав все свои способности к дипломатии:

– Если я вас правильно понял, Давид Яковлевич, вы хотите предложить некий проект, напрямую связанный с поиском сокровищ, так?

– Ну, так, – кивнул Гольдберг.

Исчерпав запасы деликатности, я без обиняков заявил:

– Будем деловыми людьми. Кладоискательство – нерациональный и утомительный спорт. Заниматься им можно только себе в убыток. Отыскать что-то, даже зная, где оно лежит, почти невозможно. Даже если информация получена из самых надежных рук. А те схемы, что продаются в магазинах туристических товаров, вообще ниже всякой критики. Это игры для детей. Крайне завлекательные планы, распространяемые в любительской среде, хороши для досужих чайников. Сокровищ по ним не найдешь, но рыться для своего удовольствия в живописных местах можно будет сколько душе угодно. Как вы догадываетесь, все вышеперечисленное меня не интересует.

– Я понимаю, – ответствовал Гольдберг, с достоинством выслушав мою отповедь. – Я и не собирался отвлекать вас по пустякам. Эта карта – наша семейная реликвия. Она была составлена в шестьдесят восьмом году моим дядей. Он был геологом. Он утонул.


* * *


От Гольдберга я сразу поехал к Славе, пребывая в полном смятении. Обилие впечатлений, полученных за последние сутки, изрядно тяготило. Что-то слишком много заманчивых планов развелось. Онкиф этот Посник пятисотлетней давности, Давид Яковлевич, наш современник… Затею он, между прочим, изложил достаточно грамотно и даже половину расходов согласился взять на себя. Разумеется, обсуждение таких планов – дело не одного дня, поэтому сегодня мы ограничились общими вопросами. Я сказал, что должен посоветоваться с компаньоном и как следует все обдумать. Гольдберг же сообщил, что с его стороны в экспедицию будет отряжен наблюдатель – сам он оставить бизнес не может. Карту тоже не показал, чтобы не искушать меня заняться самостоятельными раскопками. Как будто схему так легко запомнить! Отложили до следующей встречи, которая должна была состояться через неделю.

Прямо от Гольдберга я пустился в загул. Золото продал, деньги получил, в чем, собственно, и состояла цель моего визита, теперь душа горела их потратить. По пути я остановился у магазина и купил водки. К Славе неудобно заваливаться без пузыря. Жена у него слишком частых возлияний не привечает, а он всю зиму томился в безделье, каждую встречу со мной воспринимая как подарок судьбы.

Я не ошибся, ждали меня действительно с распростертыми объятиями. Стол в большой комнате был накрыт с грубоватой простотой, присущей воякам, – Ксения несколько лет служила в афганском госпитале, а теперь работала операционной медсестрой в Военно-медицинской академии. Причем по собственной воле. Киснуть от скуки она не любила.

– Здорово! – осклабился корефан, сверкнув ослепительной желтой улыбкой. Все тридцать два зуба были закованы в золотую броню. Тут Слава, безусловно, прогнулся. Выглядело это вульгарно, но впечатляюще.

– Привет-привет. – Я постарался стиснуть лопатообразную клешню друга, но бывший офицер ВДВ не почувствовал моих усилий.

– Проходи, – с воодушевлением мотнул он подбородком в сторону стола, на котором красовался литровый снаряд матового стекла, – счас жахнем!

Натюрморт нагонял тоску. По опыту наших посиделок я знал, что выпивается все имеющееся в доме. Сегодня присутствовали два литра водки на троих. Не то чтобы много, но мне предстояло ехать домой. Утешало лишь то обстоятельство, что новая Славина квартира располагалась не так далеко от моего жилья. Пока мои руки способны держать баранку, домой я как-нибудь доползу. В крайнем случае, останусь ночевать.

– Как съездил? – Слава скрутил пробку.

– Намек понял. – Я кинул на скатерть пачку баксов. – Вот твой червонец. Между прочим, побеседовали о забавных вещах.

– Ну, тогда твое здоровье. – Слава поднял рюмку. – И твое, – повернулся он к жене, – золотко.

Водка пилась легко, даже закусывать ее не хотелось. Наконец-то корефан научился выбирать качественные спиртные напитки. Впрочем, он уже не пользовался дешевыми ларьками. Деньги отлетали у него как семечки.

– Так вот, поговорили мы сегодня, – продолжил я. – Закидывал удочки господин Гольдберг на тему клад поискать. Ты как на это смотришь?

– А чего, – пожал плечами Слава, – давай поищем.

«Вот уж кто от скуки на все руки», – подумал я. Славе было все равно, что клады искать, что глотки резать. В голове у него был сплошной Кандагар.

– Между первой и второй перерывчик небольшой, – напомнил он, разливая по рюмкам. Выпив, смачно закусил свининкой и облизнулся.

– А ты, Илья, все копаешь? – нарушила молчание Ксения.

– Куда ж я денусь. – Водка расслабила и развеселила. – Копаю, конечно. Вчера редкостную фичу нашел. Можно сказать, уник. Вчера вообще был день приколов…

Пока я рассказывал о лукинских похождениях, друзья слушали затаив дыхание. Слава даже жевать перестал. Археология с моей крайне специфичной подачи представлялась им крайне увлекательной наукой. Ксения, впрочем, смотрела на все скептически. Приключениями она была сыта по горло. Корефан же, напротив, воодушевился. Выйдя из денег, он утратил великий стимул, заставляющий волка быть поджарым и сильным. Для него, никогда не стремившегося к наукам и искусству, смыслом жизни мог быть только поиск хлеба насущного, но именно этого он и оказался лишен. Волчара должен быть голодным. Слава же был сыт и успел застояться. Он жаждал развлечений.

– Здорово! – воскликнул он, когда я закончил историю о пейзанах, возжелавших заняться раскопками. – Так их, козлов! Только надо было валить, зря ты цацкался.

Друг не тяготился проблемами морали.

– Да ну, – поморщился я. – Зачем умножать сущности более необходимых? Что бы дала их смерть: кровь, проблемы и никакой личной выгоды. К тому же свидетелей было много.

– Ну, и их тоже…

– Ага, урежь осетра.

– Чего?

– Анекдот такой есть. В ресторане два «новых русских» хвастаются. Один рассказывает: «Поехали мы с пацанами на рыбалку. Я удочку закинул, вдруг как потянуло! Тащу – ни в какую. Ну, тут ребята набежали, вместе еле выволокли. Представляешь, осетр на десять килограммов!» Второй возражает: «Не бывает таких. Я читал, они только до восьми вырастают. Так что урежь осетра». Тот ему: «Десять килограммов, в натуре, отвечаю! Не веришь, давай стрелу забьем, пацаны приедут, разберемся». Второй понял, что спорить бесполезно, и про свое начинает: «Я недавно на охоте был. Взял „моссберг", помповушку – знаешь мою, которая наповал бьет? Иду, вижу – лось. Я ему в лобешник – ба-бах! Он с копыт. Вдруг смотрю – егерь. Ну, сейчас за браконьерство почикает. Я его тоже – хлобысь! Завалил. Слышу, в кустах кто-то. Раздвигаю ветки, а там парень с девушкой. Интим, короче. Я их – бах-бах, не оставлять же свидетелей. Потом думаю, откуда они взялись? За кусты заглянул, а там на поляне палатки стоят. Туристический лагерь. И все меня видели. А мне уже терять нечего, я их всех пятерых и положил. Оглядываюсь, а на пригорке „икарус" стоит, сто пятьдесят человек! Слушай, братан, урежь осетра, а то я их сейчас грохну».

– Ну, – ухмыльнулся друган, – так то барыги треплются, у них базар беспонтовый. Они если отвечают, то деньгами. А у тебя натуральная война получилась. Я бы шмальнул этих колхозников – че на них смотреть?

– Всех не перестреляешь. – Я налил лимонада. – Дело выеденного яйца не стоит. Подумаешь, раскопщики из-за участка передрались. Зачем мусоров напрягать? Мне и с арабами забот хватило.

Небрежно опущенный мною стакан опрокинулся и залил газировкой пачку новеньких купюр. Я матюгнулся и подхватил посудину.

– Пардон, деньги испачкались, – огорчился я.

Ксения тщательно обтерла пресс долларов, на который давно уже пялила глаза, и убрала его подальше.

– Деньги не пахнут, – примирительно заявил Слава, – даже мокрые.

– Ксюш, присоединяйся, – поспешил я наполнить рюмки.

– Нет уж, пас, – отрезала Ксения. – Я пропускаю.

– Твое дело. – Корефан поднял рюмку и без всякого тоста опрокинул ее в глотку.

Я последовал его примеру, и над столом повисла тишина, нарушаемая только чавканьем и хрустом перемалываемых золотыми клыками хрящей. Слава жрал как хлебоуборочный комбайн на тучных нивах в разгар жатвы. Сердце радовалось наблюдать за ним.

– Ты-то что поделываешь? – спросил я.

– Чего поделываю? – цыкнул золотым зубом Слава. – Хочешь анекдот расскажу?

– Валяй, раз пошла такая пьянка…

– Значит, утро такое раннее, часов шесть, в постели парочка валяется, курит, отдыхает после бессонной ночи. Она ему лениво так предлагает: «Слушай, может, поженимся?» Он глубокомысленно отвечает: «А кому мы на хрен нужны?»

– М-да, – изрек я. Анекдот, вообще-то, был грустный. Бессознательное у друга четко в нем проявилось. Лишенная смысла жизнь пуста, а потому печальна. Ребенка бы им, что ли, завести? Хоть бы скучать не давал. Впрочем, представляю, что из него вырастет с такими родителями.

Возникла тоскливая пауза.

– Я вчера при раскопках берестяную грамоту нашел. – Кому-то надо было оздоровить моральный климат в этом доме, и я принялся распинаться о жизни средневековых новгородцев.

– Че за грамота?

– Кора такая с письменами. Берестяная.

– Берестяная?

– В смысле, кусок березовой коры, на котором процарапывали буквы таким… э-э, типа, гвоздем.

– А смысл? – еще пуще удивился Слава.

– Примерно… знаешь, как ты маляву по зоне отписываешь, так и древние новгородцы друг другу грамоты скребли.

– Они че, сидели?

«Тяжелый случай безграмотности», – подумал я. От водки голова несколько отупела, однако я поспешил отдалиться от скользкой темы пенитенциарной эпистоляции.

– Нет, письма писали.

– Бумаги не было?

– Увы, бумага в те времена на Руси еще не появилась.

– Не изобрели? – уточнил Слава, сочувствуя отсталым русичам.

– Вроде того. В Европе-то бумага получила распространение лишь в тринадцатом веке, а здесь – на двести лет позже.

– А на чем же тогда, это самое? – Слава изобразил щепотью несколько волнистых линий.

– Скоропись гусиным пером освоили и того позже, а до этого буквы процарапывали. – Я натужно провел жменей по столу, показывая, как трудно приходилось предкам. – Вот эту бересту я и откопал. Причем, сдается мне, самую большую из всех найденных ранее, чем совершил историческое открытие первой величины. Подобных находок не так уж и много. Кстати, о находках… Есть шанс обогатить науку и обогатиться самим. Поедем за гольдберговским голдом?

– Поехали, – не долго думая согласился Слава, выцеживая из пузыря последние капли. Голова его была занята более насущными вещами. – Ильюха, где там была твоя бутылка?

Усидели мы ее уже к ночи. Когда я, пошатываясь, наконец направился к выходу, осмотрительная Ксения предложила остаться ночевать, благо комнат хватало.

– Да ну, брось ты, – заплетающимся языком промолвил я, силясь обратить лицо точно в сторону хозяйки, что оказалось не так-то просто. – Я же на машине поеду, а не пешком побреду.

– Вот это и пугает, – сказала Ксения.

– Оставайся, – поддержал ее Слава. – Счас сгоняем еще за одной, а Марише позвоним. Скажешь, что ты у нас тормознулся.

– Нет, тогда лучше ехать, – одумалась Ксения. – Только давай такси вызовем.

– Да ну, в самом деле… – заупрямился я. Не люблю, когда за меня решают.

– Или вместе выйдем тачку остановить.

Идея отправиться вдвоем с Ксенией ловить машину на пустую холодную улицу показалась чрезвычайно заманчивой. Я постоял, держась за стену и пытаясь поймать ногой ускользающий туфель, сварганил было положительный ответ, как вдруг перед мысленным взором возник новенький «кольт 1911», которым недавно обзавелся Слава, и я передумал.

– Так что, идем?

– Да ну, Ксюша, Господь с тобой. – В порыве нежности я потянулся было обнять ее за плечи, но маячившая позади корефанова харя мигом напомнила так некстати вылетевшую из головы десятую заповедь, и я торопливо отвел руку назад. – Я сам нормально доеду. В конце концов, жать на педали и переключать скорость даже легче, чем разговаривать. Это такие, в сущности, простые движения…

– Зато скорость реакции у тебя снизилась… – начала Ксения, но Слава похлопал ее по плечу.

– Пускай едет, – примирительно сказал он. – Все путем будет.

Я кое-как оделся, попрощался и побрел по лестнице. Лифт я по неведомым причинам проигнорировал. «Успею еще наездиться», – утешился я. Спотыкаясь и судорожно цепляясь за перила, я через некоторое время оказался внизу, где быстро нашел свою «ниву». К счастью, она была припаркована прямо у парадного. За это дальновидное решение я громко поаплодировал себе, предусмотрительному.

Выпятив от важности губы, я долго тыкал ключами в замок зажигания, пока не уронил их на пол. Посидел, осмысливая случившееся, и лениво полез искать. Связка завалилась за педали. Чтобы достать ее, пришлось скрючиться в три погибели. Наконец, отдуваясь, я выпрямился и очень удачно с первого раза всунул нужный ключ в гнездо.

«Нет, так дальше нельзя», – решил я, собрав остатки разума. Включив в салоне свет, пролез между спинками на заднее сиденье искать аптечку. Среди мешков с походным снаряжением выцепил коробку с красным крестом, достал пузырек с нашатырным спиртом и сделал глубокий вдох.

– А-ах! – выкрикнул я.

Нос до самого мозга пронзило чем-то холодным и острым, вроде замерзшего до температуры абсолютного нуля штык-ножа. В голове наступила потрясающая ясность, но ненадолго. Процедуру пришлось повторить. Наконец аммиачные пары произвели отрезвляющее воздействие, и я, ошарашенно дыша через рот, убрал флакон с адским зельем в аптечку.

– Ну вот теперь поехали. – Я погасил плафон, прогрел двигатель, включил фары и вырулил на дорогу.

Гражданский проспект в этот поздний час жил своей бурной жизнью. У ларьков кучковались подгулявшие люди, просто синьоры, а также бомжи. В поисках пассажиров сновали частники на таратайках и без труда находили клиентов. Даже светофор работал. Я пунктуально остановился на перекрестке, самую малость задев краем бампера впереди стоящую красную «семерку». Пустяки, случается. Однако же дверца сразу открылась, но тут зажегся зеленый свет, и я, памятуя, что мне надо без приключений добраться домой, сдал назад, объехал препятствие, свернул на проспект Просвещения и погнал в сторону Светлановского. «Жигуль» очень быстро возник слева от меня, обошел и круто подрезал. Водитель, вероятно, хотел выяснить отношения, но зато я не стремился. Пришлось вильнуть в сторону и обогнать, царапнув нахала вдоль левого борта. «Не пошел бы ты в пень, дружок! Мне домой надо».

Дружок, однако, в пень не пошел. За рулем сидел какой-то чудила, которому требовалась сатисфакция. Я же, честно говоря, испугался. Ситуация выходила из-под контроля, и неизвестно было, чем она закончится. Не хватало еще привлечь внимание ментов, которых много рыщет по ночному городу. «Семерка» снова подрезала меня и вдобавок притормозила. Я разозлился, вцепился покрепче в руль и врезался в многострадальный бампер. Толчок бросил меня на баранку, зубы противно лязгнули. «Жигуленок» отпрыгнул метра на полтора, моментально вспыхнули стоп-сигналы. Я дал по тискам, скинув рукоять на нейтраль. «Нива» встала как вкопанная. Я с ненавистью смотрел на «семеру». Посмотрим, что ты теперь захочешь.

Из машины выскочил рослый парень в кожаной куртке с кучерявым меховым воротником. Волос на голове пацана было куда меньше. Бакланий прикид гармонично дополняли темные слаксы и пегая рубашонка с круглым воротом. Бандит, наверное. Ну тогда и поговорим по-бандитски. Я выдернул из бардачка волыну и вылез ему навстречу.

– Ты, козел, что творишь?! – заорал потерпевший.

Он ринулся ко мне. Когда расстояние между нами сократилось до минимума, я резко вскинул револьвер, чиркнув противника по кончику носа. От неожиданности он отпрянул, а затем вдруг расслабился, вероятно приняв «Удар» за газовик.

– Вот за это ты дополнительно в рог получишь, – на полном серьезе заявил он.

– За «козла» отвечаешь? – спросил я.

– Отвечаю, – бросил пацан и протянул руку, чтобы отобрать оружие. – У тебя пушка чем заряжена, пистонами?

– Жетонами, – я нажал на спуск.

Отдача едва не свалила меня с ног, тем более что держался на них я не ахти как. Я отпрянул назад, но все равно оказался по уши в кровище, потому что голова у пацана взорвалась, словно в ней лежала небольшая граната. Костик, продавший мне револьвер, не наврал: в теле человека крупнокалиберная экспансивная пуля действительно творит чудеса. Башню у парня сорвало напрочь. От нее остался небольшой огрызок черепной коробки, а все, что росло выше глаз, унеслось вдоль проспекта, гонимое ударом свинцовой лепешки. Тулово, нелепо взмахнув поднятыми руками, грохнулось на асфальт, обильно заливая его кровью, хлещущей из разорванных магистральных сосудов.

Ужас что делается! Хорошо, что самая оживленная часть дороги осталась позади. Здесь и фонари не горели. Мимо прошмыгнули три-четыре машины, но вряд ли кто запомнил мои номера. Невзирая на синее состояние, я вполне оценил масштабы содеянного и теперь спешил убраться подальше. Доносить на меня, конечно, никто не будет, народ нынче жизнью ученый, знает, что с милицией только свяжись – сам же крайним и окажешься. Но испытывать судьбу не стоило.

Швырнув в бардачок забрызганный кровью револьвер, я врубил передачу и газанул, ухитрившись объехать раскинутые ножницами ноги. В неверном свете фар мне показалось, что пальцы покойного настойчиво продолжают гнуться в «козу». Прыгая на ямах, я добрался до перекрестка и повернул на Светлановский проспект.

Долгий путь по проспекту изрядно утомил меня. Не пугали даже гаишники, которых, к счастью, и не было. Я устал следить за дорогой. Казалось, что она летит под меня, а не я качусь по ней. Впечатление было такое, будто сидишь за штурвалом детского игрального автомата. Дважды, на перекрестках с Северным и Тихорецким, передо мной проскальзывали блестящие иномарки, но я целеустремленно давил на педаль, приказав себе ни в коем случае не останавливаться. Реальность наполовину исчезла, я догадывался, что это с перепою, и понимал: нужно затаиться, пересидеть этот период, пока все снова не придет в норму. Но ждать я предпочитал дома и потому отчаянно рвался туда.

Как я ни таращился, а въезд во двор пропустил. Пришлось разворачиваться посреди дороги, пугая встречных водителей, и ехать обратно. Одно утешало: теперь вместо левого предстояло выполнить правый поворот, что было несоизмеримо легче. Во дворе я сориентировался, наметил четкий маршрут движения и на всякий случай облюбовал кратчайший путь к дому – по газонам. Мужественно врубив первую передачу, я выполз на полном приводе, у парадной успел тормознуть, заглушил двигатель и понял, что доехал.

Триумфальный восторг заглушала усталость и внезапно навалившаяся дурнота. Я упал на липкую баранку и почувствовал, как проваливаюсь в сон. Нет уж! Я оттолкнулся, нашарил ручку и распахнул дверцу. Свежий воздух развеял сонливость. Я попытался поднять стекло, но оказалось, что оно и так поднято. Это хорошо. Я запер машину и поплелся к дому, щурясь от яркого света фар. Уже в парадном я вспомнил, что их следовало бы выключить. Пересилив себя, вернулся, открыл машину, погасил фонари, постоял немного, вспоминая, не забыл ли чего, потом опять закрыл дверцу и отправился домой. Маринка, наверное, с ума сойдет. Надо было и ее к Славе взять. Хотя лучше не надо. Ну, сейчас разозлится.

Предвкушая вспышку гнева, я решил не заставлять жену бегать открывать мне дверь, а достал ключи и отпер замок сам. По моему мнению, это должно было немного загладить мою вину.

Маринка ждала моего появления в прихожей. Вероятно, я слишком долго возился с ключами. По ее лицу я попытался угадать, что она скажет, но перед глазами все расплывалось.

– Привет, – выговорил я, максимально аккуратно извлекая ключ из скважины.

– Ты весь в крови!

– Это не моя.

– А чья?

– Чувака одного. Со мной все в порядке.

– Хорошо, что Ксения позвонила. – Маринка несколько успокоилась, и тон ее стал раздраженным. – Ты что, подрался?

– Э-э… да нет вроде, – невнятно ответил я.

Ключ, зараза, застрял на полпути, вдобавок дверь все время закрывалась. Я вцепился в ручку и налег на нее всем телом, кое-как зафиксировав ключи на месте. Справившись с этой бедой, повернулся к жене.

– Я очень хорошо доехал, – ловко упредил я возможный вопрос и шагнул к Маринке, чтобы обнять, но она отпрянула.

– Ты весь грязный, – брезгливо заметила супруга.

– В самом деле? – Я посмотрел вниз, но ничего такого не заметил, однако решил не спорить. Если жена говорит, что грязный, значит, так оно и есть. Ей виднее. Лучше умыться, не пререкаясь.

Опершись о стену, я скинул туфли и пошел в ванную. Включил теплую воду и долго дрязгался, обтираясь размашистыми движениями. Засунув под кран обе руки, я отмыл как следует рукава и плеснул пригоршню на фейс. В прихожей я снял куртку и повесил на ближайший крюк.

– А так нормально? – спросил я, появляясь на кухне.

– Как сказать, – скептически оценила Марина и добавила: – Только ко мне не подходи, иди спать.

Я пожал плечами и покорно отправился в комнату. Спать так спать. В гостиной, увешанной полихлорвиниловой зеленью, призванной заменять живые цветы, я сел на диванчик и прикрыл глаза. Телу было сыро и неуютно. Я глубоко вздохнул и лег. Тут же появилось ощущение стремительного полета вниз, к горлу подступила тошнота, и я торопливо открыл глаза. Поганое чувство исчезло. Я осторожно смежил веки. Падение на сей раз замедлилось, потом пошло по синусоиде: вверх, вниз, опять вверх; я словно раскачивался на качелях. Хорошо хоть пропала тошнота.


* * *


Утро я встретил с больной головой и глубочайшим раскаянием в душе. Скорчившись в эмбриональной позе и пялясь в ослепительное окно, я дико мучился от жажды, воскрешая в памяти вчерашние события. Дурацкие разговоры о бересте. Лекции какие-то читал, красуясь своей ученостью. Зачем так напиваться? Ко Ксении чуть было не начал приставать. Ой, блин, как жаль, что я не ушел на две рюмки раньше! На фига вообще после длительного воздержания я опять пошел по синей трассе?

Я застонал и обнаружил себя лежащим на диванчике в гостиной, да еще одетым. Маринка, вероятно, спала в супружеской постели. Я попытался различить ее дыхание, но не услышал. Ноги совсем замерзли. Неудивительно, я ведь всю ночь пролежал в таком виде. Вот это уже совсем ни к чему. Пьянки пьянками, но так опуститься, чтобы дрыхнуть отдельно от жены, мне пока не доводилось. Впрочем, все когда-то делается в первый раз. «В первый раз в первый класс». «Один раз – не пидорас…» Ну вот уж нет! Неужели я деградировал до такой стадии, когда меня прогоняет жена?

Становиться конченым алкоголиком не хотелось. Как бы там ни было, существуют определенные границы приличия, которые я, видимо, вчера перешел. Чего же я такого натворил, что Маринка отправила меня спать в другую комнату? Разгадка пока лежала где-то за пределами моей экстраполяции. Определенно, не в моих правилах общаться с женой таким хамским образом, чтобы… А каким, собственно, образом я с ней общался? Хоть бы деталь какую-нибудь вспомнить, дабы вытянуть за этот хвостик остальные события. Увы, алкогольная амнезия!

Вставать отчаянно не хотелось. Вообще-то организм сигналил, что мне следует попить воды, да и в туалет не мешало бы сходить, однако воля к преодолению инерции покоя отсутствовала, и я продолжал валяться, предпочитая душевную экзекуцию наказанию движением.

Вчерашний день прошел вроде бы нормально. Я конструктивно пообщался с Гольдбергом и поехал отдавать Славе деньги. Я их хоть отдал? Кажется, отдал… именно их «фантой» облил. Ну да, мокрые деньги, – помню, так говорил Заратустра… в смысле, Слава; вот проклятая память! Хоть это помню, и то хорошо.

Я облегченно вздохнул и, сделав неимоверное усилие, перевернулся на спину.

В этом положении я обнаружил нечто новенькое. Брюки оказались необычно темными. Я пощупал ткань, и волосы встали дыбом. Мятый костюм был вроде как влажный. Я испугался. Это-то еще с чего, неужели дошел до энуреза? Совсем уже спился. Да нет, не может такого быть. Но тогда, в самом деле, почему костюм мокрый?

Сосредоточившись на тактильных ощущениях, я снова провел ладонями по штанинам и убедился, что они действительно сырые. Причем, что характерно, на всем протяжении ног, а не только на ляжках, как это получилось бы, обмочись я во сне. Сей факт немного утешил, я расслабился, и мысли снова потекли спокойно, пробивая засорившееся русло воспоминаний. В голове вдруг всплыла довольно ясная картинка: не снимая куртки, я брызгаюсь под краном. Отмываюсь, точно! Это была первая светлая мысль за все утро, и она здорово подняла настроение.

От радости я настолько приободрился, что скинул ноги с дивана и сел. В таком положении не тошнило. Я благосклонно воспринял сей знак и нерешительно потер длани о ляжки. Слава богу, не обгадился! Грязь на правой манжете привлекла внимание. Я недоуменно уставился на руку. Рубашка была украшена размытой коричневой каймой, под ней на коже слиплись волоски. Похоже на кровь. Она-то откуда?! Я тщательно изучил ладони и в складках обнаружил въевшиеся бурые полоски. Их было много, но как они там оказались? Где я мог раздобыть столько крови, чтобы полностью выпачкать кисти? Что характерно, левая манжета была чистой. Следовательно, я замазался, когда оттирался…

Ага, точно, вспомнил я, ведь вчера полоскался в ванной! И тут же пришла другая мысль: полоскался после чего?

Страх заставил сосредоточиться. Я вскочил и пошатнулся, возлияние не замедлило о себе напомнить. Терзаемый нехорошими предчувствиями, я прошкандыбал в прихожую и вцепился в куртку, внимательно изучая рукава. Несомненно, они носили следы небрежно замытой крови: темноватые потеки засохли на пропитке длинными неровными линиями там, где вода прошла по ним краем. Ближе к верху, в особенности на лацканах, я отыскал незатертые брызги и бледные неровные пятна – туда попала вода. Я глянул в зеркало и ужаснулся: рубашка на груди, шея и низ подбородка были обляпаны потрескавшейся черно-красной коркой. Твою мать! Откуда?! Я что, вчера Славу замочил???

Едва не спятив, я выскочил из ванной, чтобы позвонить корефану, однако новая деталь, замеченная в прихожей, добила меня окончательно. Картина была что надо: на обоях у входной двери красовался чуть смазанный отпечаток ладони с растопыренными пальцами. Как в фильме ужасов, блин! Ноги буквально подкосились. Я поплелся на кухню, плюхнулся за стол, налил из графина воды и задумался.

То, что я дошел до ручки, сомнений не оставляло. Я отчетливо помнил, как уходил от Славы, спускался по лестнице и потрошил аптечку в машине. Затем в памяти возникала лакуна, по окончании которой всплывала сцена преодоления двора по газонам, а далее – недовольная Маринка и отход ко сну в гостиной. Тут я заметил, что мои пальцы мелко трясутся, а сердце аритмично трепыхается в груди. Было сильно не по себе, очень сильно. Преодолевая нарастающее чувство стыда, я медленно вернулся к началу провала. Итак: Слава, Ксения, лестница, аптечка, станция метро «Гражданский проспект», какой-то гопник на красной «семерке», пистоны, жетоны…

Протяжно застонав, я обхватил руками свою дурную голову. Какой идиотизм! Неужели я кого-то завалил спьяну? Ну да, сначала машину стукнул, затем попытался уехать, а когда не получилось, вышел разбираться, в качестве решающего аргумента прихватив с собою револьвер. Вот тоже, синьхуан новорусский! И ведь завалил пацана. А потом гнал домой, чудом не нарвавшись на мусоров и не зацепив навороченную тачку. Можно считать, что мне круто повезло. Пока. Но любое везение имеет свойство кончаться, если оно не подкреплено осмысленными действиями.

И действия начались немедленно. Составив относительно полную картину ночного загула, подстегиваемый страхом мозг заработал с потрясающей быстротой и ясностью. Я уверенно поднялся и на слабых, но уже не трясущихся ногах прошел в ванную, где разделся и все шмотки, включая галстук с булавкой, засунул в корзину для белья. Влез под горячий душ и тщательно оттерся мочалкой. Особое внимание я уделил волосам. Будем надеяться, СПИДа у парня не было.

Убедившись, что вся грязь удалена, я врубил ледяную воду и как следует взбодрился. Затем старательно вытерся, надел спортивный костюм и спустился к машине. Обошел «ниву», старательно дыша полной грудью, и внимательно осмотрел повреждения кузова. Ага, бампер спереди малость помят, да заднее крыло слева царапнуто. Ерунда, устраняется за день. Я заглянул в салон и крякнул. Сучья жизнь! Все, больше не пью: оплетка на руле была покрыта бурой коростой, чехол переднего сиденья и дверца изнутри – тоже. Ну, с этим все ясно: чехол снять, оплетку срезать – минутное дело. Я их сегодня и поменяю. Теперь главное.

Я достал из-под сиденья тряпку, которой обычно протирал стекла, и откинул крышку бардачка, слишком хорошо представляя, что ждет меня внутри. Тряпка была грязная, но лучше пачкаться в пыли, чем в засохших мозгах и прочей дряни. Я осторожно извлек револьвер и осмотрел под прикрытием торпеды. М-да, стрелять из такой дуры в упор – значит себя не любить. Газовая струя, образуемая мощным пороховым зарядом, должна была выдувать из раны чертову уйму крови. Они и выдувала: ствол был не то чтобы забрызган – он был залит содержимым водительской головы, да и барабану досталось немерено. Я завернул «Удар» в тряпку и отнес домой. К машине вернулся с полным ведром теплой воды и флаконом шампуня. Дурная голова ногам покоя не дает. И рукам тоже. В ходе зачистки следов преступления обнаружилось пятно на чехле правого сиденья. Видимо, оперся или револьвер положил. Ну да ладно, снявши голову, по волосам не плачут. Чехлы куплю новые. И начну новую жизнь! От интенсивной разминки на свежем воздухе похмельный синдром исчез, а трудотерапия значительно улучшила настроение.

– Если хочешь быть здоров, закаляйся. Позабудь про докторов, водой холодной обливайся, если хочешь быть здоров! – заливался я во весь голос. Говорят, это здорово укрепляет сердце. Пение, в смысле. Что же касается обливаний, то к концу зачистки на мне сухого места не осталось. Срезанная оплетка и передние чехлы были умяты в ведро, а дверная панель и торпеда сияли первозданной чистотой.

– Ка-акой вокал, – послышался за спиной до ужаса знакомый голос. У меня подогнулись колени. От голоса пахло тюрьмой.

Страх был ирреальным – как будто меня приехали брать за убийство. Разумеется, вчерашняя стрельба была тут ни при чем, что я осознал мгновением позже, но легавый сейчас ассоциировался только с последним прегрешением.

Его-то я меньше всего ожидал увидеть, хотя и частенько вспоминал. Кирилл Владимирович Ласточкин, следователь УБЭП,[3] засадивший меня по сфабрикованному делу, прибыл снова попить моей кровушки.

– Что, Илья Игоревич, боимся? – изогнув тонкие губы, цинично поинтересовался управленческий следак.

Я промолчал, воспользовавшись паузой, чтобы оценить обстановку. Мусорюга явился по мою душу не один. Чуть поодаль тусовалась пара крепких ребят в кожаных куртках, однако рожи у них были совсем не ментовские. Чем-то они смахивали на бычков, но и к уголовному миру имели самое отдаленное отношение. Уж в этом я разбираюсь. Не были они бойцами криминального фронта, по крайней мере того, что у нас принято называть криминалом. Они были молодые, чуть за двадцать, и бритые. Из-под завернутых джинсов выглядывали сапоги с белой шнуровкой.

– Что вы так испугались? – продолжал куражиться Ласточкин. – Совесть нечиста?

Но запугивать меня было поздно. Зыркнув в последний раз на забитое настоящим криминалом ведро, я овладел собой и улыбнулся в ментовскую харю.

– Господь с вами, Кирилл Владимирович, я чист. Что за привычка возводить напраслину? А вот сзади подкрадываться нехорошо. Меня ведь от неожиданности кондрашка могла хватить. Кто бы потом отвечал?

– Не повестку же всякий раз присылать, – усмехнулся Ласточкин, выделив слово «всякий». – Мимо ехал, думаю, дай загляну.

«Ишь ты, „мимо он ехал", – разозлился я. – Обмани прохожего, на себя похожего! Не поленился новый адрес узнать, прописан-то я у мамы».

– Не оставляете старых знакомых своими заботами? – вслух сказал я.

– Именно, – кивнул Ласточкин. – Времена, знаете ли, трудные. Тут любые знакомые пригодятся.

– Какой же с меня интерес?

– А какой в капиталистическом мире может быть интерес работника силовых органов к нелегальному кладоискателю? – Со стороны могло показаться, что мы мирно беседуем.

– Так я же завязал, – расплылся я в самой скабрезной улыбочке. – С темным прошлым покончено, гражданин начальник!

– Так уж и покончено, – в тон мне подстроился Ласточкин, указав на забитую походным снаряжением «ниву». – А в машине у тебя конфетки-бара-ночки?

– Палатка, примус, запас продовольствия, – честно признался я, скромно умолчав о наличии металлодетектора. – Вот, на пикник собрался. Разве нельзя?

– Знаю я твой пикник, – посерьезнел Ласточкин, окончательно перейдя на «ты». – Если поискать, то там и лопата найдется. Ты ей что, суп размешиваешь?

– Извините… – Я аж руками развел, как бы в приступе благородного негодования. Все равно бы машину обыскивать не позволил. – Правила пожарной безопасности советуют разводить костер на специально подготовленной земляной площадке. Я закон уважаю, да и природу берегу.

– Зачем вам костер, если примус есть? – резонно поинтересовался следак.

– Чтобы шашлыки керосином не воняли, – вывернулся я. Фраеров ты, мусор, в другом месте поищи! – Примус взял на случай дождя.

Теперь мы улыбались друг другу прямо как родные братья.

– Когда дело пахнет керосином – это плохо. Очень плохо, Илья Игоревич. А ведь оно пахнет, дело ваше.

– Какое дело? – удивился я. – Которое вы вели? – Я укоризненно покачал головой, – Ки-ирилл Владимирович? Русскую пословицу знаете: кто старое помянет, тому глаз вон?

– А кто забудет, тому оба, – докончил неглупый мусор. – Новое дело завести совсем нетрудно.

– Да ну, – бросил я. – Кто же заяву теперь напишет? Стукач-то, Есиков, того… помер.

– За этим дело не станет, – не спасовал легавый. – Ты думаешь, тридцать седьмой год кончился? Нет, тридцать седьмой год совсем не кончился. В нашей стране на любого можно найти компромат, а ты, любезный, по уши в дерьме, и посадить тебя всегда найдется за что, стоит только копнуть. Ведь ты сам-то копаешь?

Вопрос прозвучал риторически. Скорее все же утвердительно: мол, копаешь клады, и мы это знаем, потому что сами копаем – под тебя, любезный. Тут бы я Ласточкина и убил, благо момент был более чем подходящий, двор пустовал, если бы не бойцы, которыми Кирилл Владимирович весьма осмотрительно подстраховался.

– А что это за ребятушки с вами? – поспешил я сменить щекотливую тему на, как мне показалось, менее конфликтную. Но выяснилось, что бесконфликтных тем у следователя просто не бывает.

– Эти-то? – оглянулся Ласточкин, и бойцы тотчас же приблизились. – Вот, Илья Игоревич хочет познакомиться с вами.

Бычки буравили меня своими зенками. Крайне неприятный взгляд. Сумрачный, испытующий. Нет, не бандиты это определенно, и не менты. Похожи на матерых скинхедов, закаленных, опытных. Где он таких набрал?

– Знакомьтесь, – продолжал следак. – Это Витя, а это Алеша, активисты спортивно-патриотического клуба «Трискелион». А это Потехин Илья Игоревич – археолог, как он себя называет, а проще говоря, гробокопатель-следопыт.

Ну сволочь, ну гад! Представил, называется. Подставил! Такой подлянки я даже от Ласточкина не ожидал.

– Говорят, ты в могилах роешься? – спросил боец покрупнее и попредставительнее, которого звали Витей.

Не ответить было нельзя, но и увильнуть невозможно. Ласточкин, наверное, про меня нарассказывал, готовя к встрече.

– В земле рыться закон не запрещает, – сказал я, досадуя на себя за столь неудачный ответ. Плохо, очень плохо. А что делать, в морду ему бить? В такой ситуации не резон. Бычки накачанные, сами кому хочешь набьют, их трое, а я один. Эх, был бы под рукой револьвер, разворотил бы голову не задумываясь. «Ударом» на удар, так сказать.

– Ты, конечно, можешь рыться в русской земле, – перешел к делу Витя. – Но за это ты должен платить патриотам России.

Ах, вот оно как повернулось. Ну что ж, в принципе, этого следовало ожидать. Не из пустого же любопытства Ласточкин прибыл меня навестить. Деньги, они всем нужны в наше нелегкое время. Даже следователю УБЭП, не говоря уж о патриотах.

Ласточкин продолжал улыбаться, наблюдая за потугами нациков взять в оборот археолога. У нормальных бандитов это называется пробивка, но тут нормальными не пахло. С бойцами все было ясно: доморощенные националисты, их нынче много развелось, на любой вкус. Трискелион – это такая трехлучевая свастика, явно не случайно приглянувшаяся отечественным любителям Родины. Ассоциации прослеживались прямые, а статус «спортивно-патриотический клуб» говорил сам за себя. Что-то типа Русского национального единства или Славянского союза. Там тоже немало хорошо подготовленных боевиков, натренированных в спортивных клубах с патриотическим воспитанием. Вопрос только, какое отношение к нацистам имеет следователь Управления по борьбе с экономическими преступлениями ГУВД Санкт-Петербурга?

– Платить будешь каждый месяц, – вновь подал голос не дождавшийся моего ответа Витя.

– А то что будет, Кирилл Владимирович? – спросил я Ласточкина, демонстративно игнорируя говорящую куклу.

– А сам ты как думаешь? – поинтересовался следак, доставая сигареты. Не иначе расслабился, решив, что бой уже выигран. Ну, нет, дружок, это только первый раунд, и к тому же он не окончился.

– Ню-ню, и что же будет?

– А что бывает с теми, кто берется за старое? – Ласточкин глубоко затянулся, закуривая, и продолжил, не обращая внимания на недовольное сопение проигнорированных патриотов: – Их объявляют рецидивистами и изолируют от общества. А суд куда строже к тем, кто упорно не хочет вставать на путь исправления.

– Больше трех лет по двести двадцать девятой не положено, – ехидно сощурился я, – а мне и так с первого раза на всю железку накрутили.

– Значит, пойдешь второй раз на весь срок, – невозмутимо заметил следак. – К тому же одним осквернением могил твой послужной список не ограничивается. Ты уж меня-то не лечи, что чист и завязал с криминалом.

– Был в моей жизни печальный извив судьбы, не отрицаю, – с прохладцей отозвался я. – Но я оступился лишь однажды, и вы это прекрасно знаете.

– Ты все равно в жопе, любезный. – Мусор выпустил дым мне в лицо. – И тоже прекрасно это знаешь. Так что придется платить налог на раскопки, а то патриоты рассердятся.

Патриоты и в самом деле готовы были рассердиться, стоило Ласточкину бровью шевельнуть, но делать этого он покамест не собирался. Я это знал и знал, что он знает, что я знаю… Такой вот паритет, нарушать который никто из нас не был намерен.

Мы сверлили друг друга взглядами, словно проверяли, кто кого пересмотрит, и я спросил:

– Вы-то каким боком здесь, Кирилл Владимирович? Тоже патриот?

Ласточкин смутился, отвел глаза. Равняться с околополитической шпаной ему было неприятно.

– Я здесь скорее юридический консультант, – молвил он и щелчком отбросил окурок. – Ладно, ребята, поехали. Дело сделано, Илья Игоревич предупрежден. Вы ведь всё поняли, Илья Игоревич? – Он снова поднял на меня глаза. – Патриотам надо платить, если хотите безнаказанно рыться в родной земле.

– Вы теперь всех раскопщиков данью обкладываете?

– Без исключения.

– И какова цена индульгенции?

– Для тебя триста долларов в месяц. Что ты накопал, я потом посмотрю, – сообщил Ласточкин и повернулся к бойцам: – Идите в машину.

Активисты немного потоптались для солидности, но все же пошкандыбали к притулившейся под аркой черной «Волге» тридцать первой модели. Неплохо они там примостились, сразу не разглядеть.

Выждав, когда маргиналы удалятся, Ласточкин наставительно предупредил:

– Вот с ними не надо шутить. Это, – выделил он, – серьезно. Вполне вероятно, что именно они – опора будущего политического строя России. С ними лучше дружить.

– Опора, – повторил я. – Вы сами-то в это верите, Кирилл Владимирович?

В ответ на сочувственный тон Ласточкин пристально посмотрел мне в глаза. Казалось, он смотрит в самую душу. Я понял, что это момент откровения. На лице мента проступила усталость и покорность судьбе.

– С ними лучше дружить, – негромко повторил он. – Нам всем лучше. До свидания, Илья Игоревич.

Ласточкин резко отвернулся и быстро зашагал к машине.

– Прощайте, Кирилл Владимирович, – сказал я ему в спину. К новым свиданиям с ним сердце у меня не лежало.

Подвывая мотором, «Волга» скользнула мимо меня. Сдавать задом и маневрировать сидевший за рулем Алеша то ли не умел, то ли почему-то не пожелал. А может быть, хотели кому-то меня показать: я успел заметить еще одного человека, поместившегося на заднем сиденье, рядом с Ласточкиным. Наклонив голову, Кирилл Владимирович ему что-то говорил. Проводив тачку взглядом, я запомнил номер: Е676ТТ. Такой не забудешь. Тэ тэ, как много в этом звуке для сердца моего слилось!

В прихожей я поставил под вешалку криминальное ведро и направился в комнату, стаскивая по дороге влажный спортивный костюм. Удивительно, но после разговора с ментом самочувствие значительно улучшилось. Нервная встряска – замечательное средство от похмелья!

– Доброе утро, милый, – промурлыкала Маринка, высовывая нос из-под одеяла.

Я поцеловал ее и полез в шкаф, чтобы достать дежурные джинсы. Маринка не дулась после вчерашнего. Камень упал с души. Пока я облачался в чудо турецкой легкой промышленности табачного цвета, супруга успела рассмотреть меня и, вероятно, удивиться моему необычайно бодрому виду. Она ничего не знала о волшебной методике доктора Ласточкина. Лечение патриотами, несомненно, пошло мне на пользу.

– Что так смотришь? – спросил я, застегивая пуговицу.

– Нет, ничего, – с легким недоумением отозвалась жена. – Помню, какой ты вчера ввалился.

– Был хорош, – туманно заметил я.

– Тебе напиваться нельзя, – сказала Марина.

– Ладно, проехали, – отмахнулся я. – Вставай лучше, завтрак готовь.

Маринка вздохнула, однако поднялась и пошла на кухню. Я же сел за письменный стол, положил перед собой лист бумаги и ручку. В голове вертелось множество планов на сегодняшний день, которые в сложившейся ситуации требовалось осуществить с максимальной оперативностью. Во-первых, ликвидировать содержимое ведра. Целесообразнее раскидать по помойкам вдали от дома. Сделать это можно по дороге на авторынок. Во-вторых, избавиться от оружия и по возможности приобрести новое. В-третьих, заняться проработкой гольдберговского проекта в свете разговора с Ласточкиным.

Последний пункт меня малость озадачивал. Разумеется, в нашей стране все коммерсанты вынуждены иметь «крышу», даже те, кто ведет дела легально. Мне до поры до времени удавалось избегать бандюгов, но, похоже, халява кончилась. Сегодня состоялась пробивка – приехали, поняли, что надо мной никого нет, и назвали свои условия. Ласточкин, гад, разумеется, выяснил заранее всю подноготную. Не исключено, что информацию обо мне слил кто-то из моих же клиентов-коллекционеров, друзей-товарищей, бывших у Ласточкина на крючке. Что же за «Трискелион» такой? Спортивно-патриотический клуб… Словосочетание «спортивный клуб» ассоциировалось с уставленным тренажерами залом и потными качками, громыхающими железом. Нечто подобное там наверняка присутствует, иначе откуда бы взяться этим Витям-Алешам, бычкам-качкам. Это понятно. Но вот термин «патриотический»…

Я задумчиво потер переносицу. Для меня патриотическое воспитание тесно связывалось с Великой Отечественной войной и стрельбой из малокалиберной винтовки на уроках НВП. В школе я долгое время был председателем военно-патриотического сектора и даже имел ключ от комнаты Боевой славы, где на усыпанных песком стеллажах экспонировались пустые ржавые летучки, пулеметные ленты, диски, стволы и каски, большей частью откопанные мною на Невском пятаке и Синявинских высотах. В комнате наш сектор проводил экскурсии по всяким милитаристским праздникам, а то и вовсе в будние дни вместо урока истории. Такой был в мои годы патриотизм. А что означает это слово теперь? Да и какой именно патриотизм: приверженность идеалам коммунизма, монархизма, империализма? «Трискелион»… Вот названьице. В нем проглядывают идеалы Третьего рейха. Я почему-то привык, что скинхеды – это подростки, которые от безделья ошиваются по футбольным матчам и при удобном случае не прочь разбить морду лица кавказской национальности. Так оно и было когда-то, а теперь ребятки подросли. Взрослые почти люди. Общественное движение создали. Они там что-то о России говорили, но индуистский значок можно при большом желании увязать и с языческими культами Древней Руси, да и православный крест может запросто изогнуться свастикой, в данном случае – трискелионом. Так что, вперед, в прошлое, качая железо?

Как бы там ни было, патриотизм оставался тесно связан со стрельбой из винтовки, вернее, теперь уже из автомата. В применении к моей ничтожной и бренной телесной оболочке патриотическое движение несло плачевный исход. Общеизвестно, что политизированные фанатики хуже любых бандитов. Хотя бы потому, что великие идеи начисто отсушивают мозги, которых по молодости лет и так немного. Налетать же на пулю от разобиженного отказом отморозка крайне не хотелось. Наверное, на такой вывод и рассчитывал Ласточкин, приведя на встречу со мной активистов клуба.

Я посидел, уставившись на чистый лист, затем взял ручку и аккуратно вывел: «К. В. Ласточкин – пидор!» Нехитрый прием малость успокоил, по крайней мере исчезла злость. Правда, осталось раздражение. Уж его-то нельзя было сублимировать ничем, его можно было только изжить.

– Кто хотел есть? – позвала Маринка.

Я порвал записку, тщательно перемешал клочки, скомкал и направился на кухню. Кровавый отпечаток на стене словно магнитом притягивал взгляд. Я поковырял пятно ногтем. Въелось. Надо было моющиеся обои купить! Придется вырезать этот кусок и вклеить новый. Ничего не поделаешь, за глупости надо платить, причем платить своевременно, чтобы потом не пришлось расплачиваться.

Маринка ждала меня за столом. Я швырнул бумажки в мусорное ведро, вымыл руки и присоединился к жене. Завтракали молча.

– Ты сегодня дома или поедешь? – прозорливо спросила она, ставя в раковину тарелки.

– Уеду. Буду занят весь день.

Маринка пустила воду. Я заглянул в прихожую, достал из куртки пресс долларов и положил на кухонный стол.

– Вот, дорогая, совсем забыл, – мягко, словно извиняясь, сказал я.

– Весьма кстати, – оживилась супруга и чмокнула меня в щеку. Любовь у нас. Любовь к деньгам – «одна, но пламенная страсть». «Она как червь во мне жила, изгрызла душу и сожгла». По опыту я твердо знал, что задобрить Маринку могли только деньги. Желательно, зеленые и побольше. По этой причине несколько лет назад нищий археолог оказался не у дел. Впрочем, когда все имеет свою цену и ты ее знаешь, жить с людьми становится несравненно легче.

– Ладно, дорогая, я поехал, – выдернув из пачки сантиметр бумажек с портретом Бенджамина Франклина, я направился к выходу.

Кровавый отпечаток я размазал мокрой тряпкой до состояния мутного бесформенного пятна и на этом успокоился. Будет время, займусь обоями, а пока хватит и такого результата. Я спустился в машину и поставил перед правым сиденьем ведро с криминалом. Спустя минут двадцать чехлы и оплетка упокоились в мусорных бачках, а я притормозил у телефонного автомата. Надо было позвонить оружейному дилеру. У Кости я всегда покупал железо, недавно приобрел для Славы спрингфилдовский «кольт 1911». Корефан любил классику и не скупился на понт.

– Привет, Костик, это Потехин беспокоит. – Я был рад, что все идет по плану.

– А-а, привет, – хрипло ответил Константин, словно бы спросонок.

– Ты что, только встал?

– Вроде того. Ты по делу?

– Ага.

– Подъезжай. Ты где сейчас находишься?

– У себя. Буду минут через сорок, устроит?

– Вполне.

– О'кей.

Бывший сотрудник Санкт-Петербургской таможни жил в четырехкомнатной квартире на Петроградской стороне. Хата, впрочем, так и оставалась расселенной коммуналкой – отделать ее Костик не сумел за недостатком средств, поэтому казалось, что из пустых комнат должны вот-вот появиться призраки соседей. Службу свою Костик потерял вследствие ошибки мелких уголовников, однако именно несчастный случай уберег от тотальной чистки таможни, в результате которой масса коллег угодила в Кресты.

Хлебная должность в аэропорту Пулково-2 в кратчайшие сроки позволила Косте приобрести жилье на улице Дыбенко. Правобережная сторона к тому времени уже начала заселяться алкашами и наркоманами, среди которых было немало сидевших. Будучи человеком неконфликтным, Костик со шпаной не связывался, и все было бы хорошо, не пошей таможня своим сотрудникам форму, покроем и цветом здорово напоминавшую омоновский прикид. Обносить ее Костя не успел. Как-то, войдя в парадное, он почувствовал, что ему в бочину пару раз воткнулось нечто острое. Мусоров шпана не любила. От окончательной расправы уберегла нашивка, которую нападавшие успели вовремя рассмотреть. «Ты уж извини, братан, – виновато сказали оползавшему по стене Костику, – ошибочка вышла. Ты погоди, мы сейчас „скорую помощь" вызовем». И действительно вызвали. Впрочем, правую почку пришлось удалить – пики у «братанов» были грязные, и началось заражение.

Немного оклемавшись, квартиру эту Костя продал от греха подальше и переехал в коммуналку, которую начал потихоньку расселять. Из таможни, в которой началась кадровая чистка, уволился и занялся частным бизнесом, промышляя где только можно, налогов, естественно, не платя. Ему я продавал кое-что из своих находок, а покупал в основном оружие. За ним-то я и приехал.

Длиннющий коридор был в три яруса уставлен гробами. Они глянцевито блестели белыми, черными и коричневыми боками, выглядели очень уютными и стоили, вероятно, бешеные деньги. Тусклая лампочка, свисавшая на голом шнуре, озаряла это великолепие сумрачным похоронным светом.

– Да ты, никак, ритуальными услугами занялся? – Я с удивлением осмотрел домашний погост.

– Не совсем. Тут одно похоронное бюро обанкротилось, – объяснил Костик. – Пока имущество не отобрали, решили вывезти поскорее.

Он гостеприимно откинул крышку смахивающего на лимузин последнего пристанища. В отсвете погребальной лампочки одутловатое Костино лицо напоминало рожу вурдалака.

– Смотри, какой мягкий.

Гроб изнутри был обит атласом. Белоснежная подушечка так и манила преклонить главу. Я похлопал по домовине:

– Добротный, хоть сейчас ложись.

– Желаешь купить? – воодушевился Костя. – Могу уступить с большой скидкой, чисто по знакомству.

– А тапочки прилагаются?

– Тапочки достану, не проблема.

– Красивая штуковина. – Гроб и в самом деле был комфортным. – Штатовский?

– Ты что, наши делают, – хмыкнул Костя, – для «новых русских»! Братки знаешь как их берут? Нарасхват!

– Ну, это клиент постоянный.

Костя опустил крышку и повел меня в жилую комнату.

– А вот еще смотри, – постучал он костяшками пальцев по стеклу последнего гроба, – пуленепробиваемое.

Я посмотрел. Окошечко и в самом деле было затянуто каким-то полупрозрачным стеклом.

– Многослойный триплекс, – похвастался Костя. – Пять сантиметров толщина!

– Возможно, и куплю, – сдался я. – Бронированный гроб мне позарез нужен. Я у тебя одну штуковину хотел приобрести.

Мы зашли в комнату. Костя достал из серванта коньяк. При виде алкоголя меня передернуло.

– За рулем, – поспешно заявил я.

Костя убрал бутылку обратно.

– Я зачем пришел-то. Ствол нужен. Че почем у тебя?

– «Макарка» есть старый и тэтэ в смазке.

– Давай лучше тэтэ, я к ним привык.

– Тонна.

– Не вопрос! И патронов пару пачек.

– Патроны есть, старые, чехословацкие, для пэпэша.

– В чем разница?

– Бьют сильнее, в них пороховая навеска больше. Выстрел громче, отдача резче, пуля пробивает сильнее. Я сам не стрелял, пацаны рассказывали.

– Ладно, давай что есть. Мне не в тир, отдача не замучает.

– Четыре сотни, – сказал Костик.

– Когда? – Я отсчитал требуемую сумму.

– Давай через час около Зоопарка.

– Годится.

Я вышел из дома и забрался в «ниву». Костя в квартире оружие не хранил, а если и хранил, то не хотел, чтобы прознали клиенты. Час времени надо было как-то убить, и я решил сделать это в обществе милых и ласковых друзей. Не людей, разумеется. Доехал до Зоопарка, купил билет и отправился в путь по песчаной дорожке. На душе стало легко и спокойно. Никаких последствий вчерашнего возлияния не ощущалось. Шокотерапия вкупе с плотным завтраком дала поразительный эффект.

У открытого вольера с муравьедом я задержался надолго. Посмотрел, как зверь лакает из тазика густое розоватое пойло длинным, похожим на тонкую серую змею языком. Голова у муравьеда была удивительно узкой, непонятно даже, где у него помещается мозг. Рот был совсем крошечный, пища не всегда просачивалась в него, и животное с фырканьем сплевывало обратно в тазик. Иногда муравьед задирал попеременно передние лапы, словно приветствуя зрителей.

Народу для середины рабочего дня в зверинце оказалось необычайно много. Дети с мамашами встречались, кстати, редко. Основной контингент посетителей составляли молодые, коротко стриженные ребята со своими телками. Они сновали от клетки к клетке, громко смеялись и щелкали «мыльницами» всё подряд.

Муравьед продолжал лакать, периодически салютуя лапами. Я обратил внимание, что на газончике среди травки протоптаны дорожки от будки к пню, от пня за будку и кольцом вокруг нее. Муравьед подтвердил мои предположения, закончив трапезу. Прополоскал пасть в ведерке и отправился на прогулку, следуя трусцой по выверенному маршруту, размахивая широким, похожим на флаг хвостом. С тропинки он не сходил. Зрелище было жутковатое. Казалось, зверь осознаёт свое бедственное положение и старается сохранить спортивную форму в надежде на освобождение. Я вспомнил, как сам нарезал восьмерки по тюремному двору – из угла в угол, по диагонали, чтобы сделать больше шагов.

Мне сделалось не по себе, и я отправился к птицам. Дабы отвлечься от арестантских кошмаров, я постарался переключиться на гольдберговскую тему. Шагая вдоль вольеров с токующими глухарями, суетящимися дроздами, поползнями и свиристелями, я размышлял о предстоящей экспедиции. Теперь уже было ясно, что поеду. Другой вопрос, с кем и на каких условиях. Человеческий фактор в таких делах – вещь немаловажная. На Славу я мог рассчитывать целиком и полностью, а вот другой предполагаемый участник похода – двоюродный брат Давида Яковлевича Вадик – требовал повышенного внимания. Вадик был человек особенный. С ним-то и следовало пообщаться до окончательного разговора с Гольдбергом. Вадик был утонченной натурой, и его следовало прокачать ненавязчиво, заехав под каким-нибудь благовидным предлогом. С гольдберговским брательником я был немного знаком и ведал о его увлечениях: револьверы и бабочки.

Ненавязчиво… ненавязчиво! Я с облегчением вздохнул и поцокал распушившему хвост глухарю. Птица немедленно запрокинула голову и отозвалась пощелкиванием. Глухарю, как и мне, было скучно, и каждый из нас развлекался. Я подмигнул птице. Решение сложной задачи было найдено. Коли Вадик так любит револьверы, то он получит в коллекцию еще один. У меня весьма кстати образовался подходящий экземпляр. Вместо того чтобы выбрасывать «Удар», я его пристрою в хорошие руки. Пусть напоследок послужит. Стрелять из него Гольдберг-младший не станет, посему волына пролежит в шкафу до скончания веков и ни в какой милиции не засветится. Нехай вчерашний инцидент с пацаном останется для всех тайной. Да здравствует глухарь![4]

Я посмотрел на часы. До встречи с Костиком оставалось минут сорок; зверей еще можно было обозревать и обозревать.

– Здравствуй, Илья!

Я оглянулся. Мир тесен. Ирка, молодая мамаша из пролетарской семьи, с которой я имел удовольствие близко пообщаться прошлым летом, держала за руку свою трехлетнюю дочь Соньку.

– Привет! – изобразил я на лице светлую радость.

– Ты что тут делаешь?

– Гуляю, – простецким тоном ответил я и улыбнулся.

– Один? – удивилась Ира.

– Один. Савсэм адын.

Тон тифлисского кинто сделал свое дело. Ира, привыкшая видеть меня в компании жены, на миг растерялась, но скоренько сориентировалась и стала само обаяние. Это она умела.

– Ну вот, – сказала она, – живем в одном дворе, а встретились лишь в Зоопарке. Так ты здесь один?

Догадаться, какие выводы о моей семейной жизни делает Ира, было нетрудно, но не объяснять же, что я жду торговца оружием. Впрочем, наплевать, что она думает. Пришел убивать время, так делай это с радостью.

– Совершенно один, – скорчил я умильную гримасу Соньке.

Та недоверчиво глянула на меня. На ребенка я хорошего впечатления не производил, чего нельзя было сказать о мамаше. Последнюю как магнитом притягивало наличие в моем кармане толстого кошелька. По причине бедственного материального положения сей аргумент был для нее решающим.

– Пойдем на пони покатаемся, – то ли предложила, то ли спросила она то ли у меня, то ли у дочки.

– Пойдем, – согласился я, поскольку Сонька молчала.

Покуда девушка в грязных брезентовых штанах возила отпрыска на своей замызганной животине, Ира успела залезть мне в душу и обосноваться там с присущим ей талантом. Однако же рассчитывать ей можно было только на поездку домой. Ничем иным помочь в ее нелегкой жизни я не мог.

– Подожди тут, я минут через пятнадцать приду, – глянул я на циферблат.

– Ты куда? – забеспокоилась Ира.

– Приспичило посетить некое заведение, – успокоил я барышню, заподозрившую, что кавалер таким образом надумал скрыться. Ничего, потерпит, не вести же с собой. То-то Костик зашугается…

Костя переминался с ноги на ногу у «Нивы», помахивая кошелкой. Мы залезли в машину, и я получил увесистый бумажный пакет с чем-то угловатым.

– «Токарев» с запасной обоймой и шомполом, – негромко сказал Костя.

– Молодца, – одобрил я. – Ты бы еще кобуру в комплект положил.

– Что, надо?

– Обойдусь, не на парад, – хмыкнул я.

Мы скрепили сделку рукопожатием и разошлись, каждый в свою сторону.

Ирка ждала меня у вольера с верблюдом. Он линял и напоминал косматую шерстяную гору неправильной формы. По причине скудной кормежки горбы у него были совсем крохотные, отчего он более смахивал на дромадера с пачки «Кэмел», нежели на полноценного двугорбого корабля пустыни.

– Всё в порядке? – убедилась Ирка в чистоте моих намерений. Я не покинул бедную даму, а если и задержался, то минут на пять, не более.

– Разумеется, – заверил я.

Ира расплылась в улыбке. Верблюд с отсутствующим видом сосал железную верхушку ограды, уставясь в пространство маленькими гноящимися глазками.

– Домой поедем?

– Поехали. – Ира обернулась, ища ребенка. – Сонька, иди сюда.

Когда мы разместились в «ниве», Ирка оглядела сваленное сзади снаряжение.

– В поход собираешься?

– Угадала. – Я запустил двигатель. «Мамай в поход собрался…» Доберусь я когда-нибудь до капища или нет? Вечно какие-то ничтожные делишки встают на пути благородной науки. Пора отринуть меркантильные интересы и заняться бескорыстным трудом! Я усмехнулся, и мы поехали.

– Что смеешься? – спросила Ира. Сонька сидела у нее на коленях и с любопытством глядела в окно.

– Да так, о своем.

– Один поедешь?

Я кивнул.

– Скучно не будет? Может, меня с собой возьмешь?

Я покосился на нее и задавил лыбу. Ирка сразу сделала невинное лицо.

– А что такого? Я бы тебе готовила.

– Спасибо, – ответил я. – Но я сам неплохо готовлю.

– Знаю, – вздохнула Ира. – Тебе в походе скучно не бывает?

– Никогда, – соврал я. – И не только в походе, а вообще по жизни.

– А мне бывает, – призналась Ирка и добавила, помолчав: – Без тебя.

Я сделал вид, будто пропустил ее слова мимо ушей. Не хватало мне еще признания в любви. Понимаю, что без мужика нелегко, а в наше непростое время тяжело вдвойне, но я на роль приемного отца для Соньки не годился.

– Если я куда-то еду один, то не из-за отсутствия компании, – с деланным безразличием отозвался я, решив отныне пресекать подобные попытки в зародыше.

– Очень жаль, – печально сказала Ирка.

Больше она заговорить со мной не пыталась и, лишь когда мы заехали во двор, выходя из машины, произнесла:

– Мне очень тебя не хватает.

Я развел руками и сделал морду кирпичом.

– Жизнь тяжела, – изрек я заготовленную фразу, – но, к счастью, коротка.

Ира ничего не сказала и побрела к своему парадному, неся Соньку на руках. Я тихо крякнул. Тоже мне Чио-Чио-сан! Определенно, надо рвать на раскопки, подальше от этой мелодрамы. «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь». Надо, надо сматываться, к черту! Вот еще урок: не заводи подруг вблизи жилья. Хотя что уж теперь говорить. Stultus est qui facta infecta facere verbis cupias.[5]


* * *


В квартире было сумрачно и душно, пахло гнилыми экзотическими цветами. По комнате порхали бабочки. Я сидел в глубоком, обволакивающем кресле, из обветшалых подлокотников которого свисали длинные пестрые нитки. Я лениво перебирал их пальцами, наблюдая за Вадиком, даже во время разговора не отвлекавшимся от работы. Был он неряха, неженка и кривляка, но обладал определенным шармом. На любителя. Я к нему был благорасположен.

– Мы условились только, что я поеду с вами, а подробности Давид предложил обсудить позже.

– О каких же условиях шла речь? – как бы невзначай полюбопытствовал я, окидывая взглядом комнату. Она напоминала мастерскую закройщика. На большом столе у стены высились горкой рулоны ткани, валялись многочисленные обрезки, фанерки, планочки и длинные портновские ножницы. Другую комнату занимал инсектарий – стеклянные ящики, в которых, словно диковинные плоды, вызревали бабочки, совершая внутри куколок таинственные метаморфозы.

– Я помогаю тебе и участвую в экспедиции… как Гольдберг.

– Ясненько, – заключил я.

Фамильное самоуважение этой семейки не смогли уничтожить даже семьдесят лет большевизма. Оно даже выросло и окрепло за эти годы, поскольку основной бизнес Гольдбергов – торговля антиквариатом – только развился. Ну надо же, представитель!

Представитель сидел под тусклой настольной лампой и сооружал стендик с каким-то хитрым названием для своих любимых насекомых. Собственно, стендик должен был в ближайшее время стать миниатюрной Голгофой – Вадик промышлял составлением коллекций. Бабочки, приколотые к пробковой основе, а также орнаменты из крылышек неплохо расходились среди гоняющихся за модой нуворишей.

По образованию Вадик был энтомологом – профессия в дичайших экономических условиях России вроде бы полностью лишенная перспективы, но если подойти к проблеме творчески, не столь безнадежная. Брату Давида Яковлевича удалось занять свою нишу и прочно в ней обосноваться. Во всяком случае, недостатка в заказах Вадик не испытывал. Парочка знакомых дизайнеров, оформляющих квартиры богатых людей, исправно снабжала его работой. Вкус у Вадика имелся, цветовая гамма чешуекрылых его набора была потрясающе красивой. Снабжение (по его рассказам) налажено было на совесть: некоторые виды выращивал сам, а совершенно недоступных красавиц получал контрабандой. Один из таких редких экземпляров лежал передо мною в бумажном конверте, помещенном в ящичек палисандрового дерева с выдвижной крышкой. Да Вадик и сам был яркой, нетривиальной личностью, под стать своим питомцам.

– Так что ты мне принес? – вкрадчиво осведомился нетривиальный экземпляр Гольдберга, давая понять, что пора переходить от слов к делу.

Главной причиной моего посещения он считал не разговор об экспедиции, а натуральный обмен, практикуемый нами с первого дня знакомства. Интерес был обоюдный. Я собирал библиотеку, а Вадик – оружие, преимущественно револьверы.

Вычищенный «Удар» лежал у меня в кармане. Я решил избавиться от мокрой волыны и вообще подзавязать с железом. ТТ, которым обзавелся на всякий случай, упокоился в домашнем тайнике, а для самозащиты я носил светошоковый фонарь.

– Калибр двенадцать и три десятых миллиметра, – принялся нахваливать я свой товар. – Разработка конструкторского бюро Института точного машиностроения по специальному заказу Министерства внутренних дел!

– Недурно. Где ты таким обзавелся? – глянул на меня большими, чувственными глазами Вадик, грациозно откидывая барабан. Револьвер был заряжен. Поскольку у настоящего коллекционера экспонаты должны быть в порядке, я укомплектовал У-94С пятью жестко соединенными в обойму патронами. Остальные выкинул от греха подальше, чтобы Вадику не вздумалось пострелять и засветить ненароком оружие.

– Места знать надо, дружок.

– Ну, тогда огонь, беспощадный огонь. Бамм! – прицелился в стену Вадик и вскинул ствол, будто от отдачи. – Он сильно лягается?

– Сильно.

– Ну тогда не буду даже пробовать. Пускай себе лежит.

– Думаю, тебе понравится, – сказал я. – Кстати, на кого ты своих бабочек оставишь, когда с нами поедешь?

– Донна присмотрит, – не без тени ревности отозвался Вадик.

Видно было, что чешуекрылые оставались самым больным вопросом. Конечно, ведь за бабочками нужно ухаживать, тщательно поддерживать необходимую температуру и влажность, чтобы они не замерзли или не поросли грибком в инсектариях, вовремя кормить их… не знаю, чем уж он их там кормит. Словом, задача для квалифицированного специалиста. А тут их придется предоставить на неопределенный срок заботам Донны Марковны. Чувствовалось, что бабочек своих Вадик прямо с кровью отрывает от сердца. Но отправиться в экспедицию намерен твердо. Это меня обнадеживало. Если человек ради общего дела готов пожертвовать любимыми зверьками, на него можно положиться.

Кроме того, такая уверенность в успехе заставляла предполагать, что там, куда мы едем, действительно есть ради чего рисковать.

– На что меняем? – с жадностью спросил Вадик. Чувствовалось, что за эту игрушку он многое готов отдать.

– На твоего Достоевского, – как можно небрежнее ответил я. – Ты его все равно не читаешь.

Роскошная библиотека, вместе с двухкомнатной квартирой преподнесенная вадиковским дедом своему непутевому сыну-геологу, давно вызывала у меня черную зависть. Но после того как у нынешнего ее владельца обнаружилась страсть к барабанному оружию, старинные тома принялись перекочевывать в мое владение.

– На Достоевского? – скорбно покосился Вадик на книжный шкаф.

Сей дубовый монстр дореволюционной работы был сотворен для вмещения ровной череды строгих темных корешков, но наш энтомолог и тут сумел похоронить семейные традиции. На верхних полках еще что-то гармонировало с благородной чернотой мореного дерева, а ниже всеми цветами радуги легкомысленно переливались глянцевые обложки справочников, каталогов и периодических изданий, посвященных объекту первой и вечной любви. Это был классический случай, когда вещи рассказывали о жизни своих хозяев. Чем больше убавлялось литературы художественной и философской, тем больше становилось научной. Бабочки стремительно завладевали пространством шкафа. Я решил немного подтолкнуть неизбежный процесс деградации гольдберговской библиотеки.

– И ты еще сомневаешься! – воскликнул я. – Это же раритет. Спецзаказ МВД. Очень ограниченная партия. Скоро станет редкостью, как первая партия «Тульских Токарева»!

– Шут с тобой, – капризно отмахнулся Вадик, – забирай Федора… как его там… Пока я не передумал.

Пока он припоминал отчество классика, я сгрузил в сумку увесистые зеленые тома с багровым обрезом. Четвертое издание выпуска 1891 года вряд ли стоило дороже «Удара», но бартер есть бартер. Я отдал револьвер, который целый день жег мне руки, и получил взамен полное собрание сочинений Федора Михайловича. Мы расстались вполне удовлетворенные сделкой, а я – еще и выводами относительно состава экспедиции.


* * *


– Ну как, Илья Игоревич, приняли решение?

Я улыбнулся и подмигнул проходившей мимо Маринке. Звонок Ласточкина не застал меня врасплох. Я даже рад был, что мент появился, так не терпелось его отшить.

– Господь с вами, Кирилл Владимирович, – состроил я трубке скорбную мину.

– Продолжаете упорствовать? – сухо осведомился следователь.

– Какие могут быть у безработного деньги? – посетовал я, делая упор на слово «безработный».

– Зря вы так, любезный, – уронил Ласточкин. – Подумайте еще раз.

– А толку?

– Чтобы не разочароваться в жизни.

– Вы о тридцать седьмом годе?

– И не только о нем, – туманно пригрозил следователь. – Подумайте, настоятельно рекомендую.

– Прощайте, – сказал я в трубку, из которой уже пиликали короткие гудки.

Вот и побеседовали. Каждый остался при своем мнении, а у меня даже прибавилось уверенности: не буду я никому платить, поскольку не за что!

Такою вот вольной птицей я слетал на авторынок, купил новый комплект чехлов и в приподнятом настроении возвращался домой. Жизнь – это борьба, господин Ласточкин, и пока что я в ней выхожу победителем.

Зарулив во двор, я припарковался у парадного и стал обряжать седушки. Краем глаза увидел, как парочка крепких молодых людей, потягивавших пиво на детской площадке, оставила бутылки и целеустремленно зашагала ко мне. Ребятушки были как на подбор: в одинаковых кургузых кожанках, бритые под машинку, и вообще складывалось мнение, будто их отштамповали с одной пресс-формы. В тюрьме таких называют «бицепсами» либо «маргаринами». Они молча приблизились ко мне. Я даже успел разглядеть, что и рожи у них совершенно однотипные – с набитыми подушками на скулах и мягкими носами-пуговками, только у одного морда была усыпана веснушками. На этом наблюдение закончилось. Совершенно неожиданно перед глазами у меня вспыхнули разноцветные искры, в животе появилось противное ощущение полета, и я как-то внезапно переместился вплотную к «ниве». Следующий удар из ниоткуда заставил приложиться затылком о приоткрытую дверцу. Пока ориентировался в пространстве, последовал четко выверенный пинок по печени, я сложился пополам и напоследок огреб по затылку. Снова мелькнули звезды, только на сей раз белые, и я встретил лицом недружелюбный асфальт.

Было не то чтобы больно, а как-то тошно. Я лежал ничком, постепенно приходя в себя и ожидая дальнейших действий противника. Несмотря на удары в голову, сознания не потерял и сумел быстро восстановить дыхание. Левую руку, забившуюся под днище машины, я медленно подтягивал к карману.

Бойцы неподвижно стояли, я видел только белые шнурки берцев. Наконец, так же молча, маргарины вздернули меня за плечи и поставили на ноги. При этом левая рука совершенно случайно попала в нужный карман.

– За что вы меня? – жалобно просипел я, желая хоть на миг отвлечь их внимание. То, что они боксеры и умеют бить точно и незаметно, я отлично убедился и не хотел пострадать снова. – Вам деньги нужны? На, бери.

И я вполне естественным движением вынул светошоковый фонарь.

Неважно, в темноте или при солнечном свете, от яркой вспышки зрительный пигмент родопсин на сетчатке глаза распадается мгновенно, погружая жертву волшебного фонаря в беспросветный мрак. Сам я зажмурился, а когда открыл глаза, то нашел боксеров застывшими будто в нерешительности. Но я-то знал, что минут на десять-пятнадцать, пока не восстановится зрительный пурпур, ребятушки не опаснее манекена. Они пока не поняли, что случилось, и не скоро врубятся. Тут я им помогу в меру сил. Я проморгался от болтающихся перед глазами оранжевых на сей раз пятен и с удовольствием врезал веснушчатому по сопатке.

Лупил я их долго. А поскольку рукопашным боем не владел, то орудовал извлеченной из-под сиденья монтировкой.

Первым ударом я проломил веснушчатому голову, свалив его с ног, а после занялся напарником, с разворота втерев локтем по переносице. Там глухо чвакнуло. Я примерился и приложил маргарину по печени, но тот лишь отступил. Будучи в шоке, боли он не чувствовал. Перекрестив его наискось монтировкой, я под хруст ключиц отправил спортсмена на покой и приступил к исследованию болевых мест пегого урода, который начал стонать. Удар железиной по башке он перенес на удивление легко, видимо, отшибать там было нечего. Я оттянул его пару раз по почкам и со сладостным упоением впечатал истинно футбольное пенальти по печени. Аж пальцы загудели! Мои внутренности при резких движениях напоминали о себе, так что я разозлился и одним пенальти не ограничился. Педали у «нивы» были тугие, поэтому ботинки я подбирал специально с толстой и твердой подметкой. Ими-то я и превратил туловище веснушчатого в отбивную. Только когда он стал судорожно рыгать и плеваться кровью, я прекратил избиение.

– Что, сделали меня, маргарины хреновы? – рыкнул я безрукому, который наконец-то прозрел и даже начал кое-что соображать. По крайней мере, в глазах у него колыхался густой звериный страх, а это уже достижение. – Наехать решили, да? – Я дернул его за грудки, вызвав на окровавленном лице гримасу боли. – Передай своим старшим, что в следующий раз сломаю все кости. Вообще все, ты понял? На носилки вас будут с земли лопатами соскребать!

Не дождавшись ответа, я оттолкнул теперь уже бывшего боксера, закрыл машину и помчался домой.

– Господи! – ахнула Маринка, когда я ворвался в квартиру и торопливо ткнул кнопку АОНа, вызывая список входящих номеров.

Надо было передать Ласточкину, что разговор состоялся. Пусть забирает своих быков, пока мясо не протухло. Не хватало только, чтобы их отправили в больницу, где будут задавать много наводящих вопросов. Бойцы хотя и постараются молчать, но в полумертвом состоянии кто-нибудь да проговорится, а мне только новых заморочек с ментами не хватает. В интересах самого Ласточкина будет оперативно удалить облажавшихся игроков с поля.

– Илья! – Маринка испуганно заглянула мне в лицо. – У тебя кровь идет. Что случилось?

– Подрался, – лаконично ответил я. Список звонков разочаровал: номер, с которого говорил следак, не определился. Судя по времени, звонил он с работы, хотя у этих товарищей даже на домашних линиях блокираторы стоят. На всякий случай я схватил записную книжку. Ласточкин, Ласточкин… Где тут «Л»? Телефон Кирилла Владимировича отыскался на следующей странице. Логично: «М» – мусор. Я спешно набрал номер.

– Слушаю, Ласточкин, – долгожданный голос, даже и преисполненный скуки, звучал как прекрасная музыка.

– Кирилл Владимирович, узнали?

– Да, – встрепенулся он.

– У моего дома лежит результат нашего разговора. Забирайте его скорей. И запомните, я не передумал.

Ласточкин бросил трубку.

Я с облегчением вздохнул. Пущай помечется. Очень надеюсь, что он немедленно свяжется с клубом и оттуда приедет дежурная бригада. Имеется же у них кто-нибудь на подхвате. Я надеялся, что таковые имеются.

– Я опять в историю влип, – сообщил я Маринке. – Собирай быстро вещи, я закину тебя к родителям или на дачу.

– А ты сам где будешь? – привыкшая к заморочкам жена сумела взять себя в руки.

– В лес уеду.

– Тогда я с тобой, – Маринка была настоящей супругой кладоискателя.

Через полчаса мы уже мчались в сторону Московского шоссе. Конечно, можно было не гнать лошадей, убить бы меня все равно не успели – когда мы вышли во двор, там еще валялись бычьи туши, – но и попадать под горячую руку бойцам «Трискелиона» радости мало. Я решил отсидеться недельку-другую за городом. Гольдберг подождет.

– Что ты опять учудил? – спросила Маринка.

– Есть такое понятие «оголтелый патриотизм». – От ветерка из открытой форточки саднило поцарапанный лоб и вспухшую скулу. – Сегодня я ему слегка противостоял.

– И?..

– Результат на лице.

– С тобой не соскучишься, – укоризненно сказала Маринка.

3

«Каждому – свое» – так говорил Заратустра.

Я сидел у костра, помешивая прутиком толстую шапку кофейной гущи. Разумеется, молотый кофе в котелке – редкий изврат, но, если можно сварить, я никогда не променяю его на растворимый. И уж наверняка не откажусь от чашечки кофе, когда появляется такая возможность. Едкие клубы дыма от наваленных на огонь зеленых веток отгоняли эскадрильи полосатых лесных комаров. Вот уже неделю я проводил раскопки на берегу реки Сосницы и был ужасно доволен результатом.

Обретение счастья есть понятие весьма относительное. В большинстве случаев оно не зависит от внешних факторов и напрямую связано с предрасположенностью человека к определенному роду занятий. Вряд ли тот же Вадик пришел бы в восторг, получив в подарок картину Филонова, а его двоюродный братец – от созерцания мохнатой гусеницы или твердой рогатой куколки, внутри которой, как я уже заметил, происходят таинственные метаморфозы. И сомневаюсь, что оба Гольдберга, перемазавшись землей и пожив неделю в палатке, смогли разделить мою радость. А я был обрадован и совершенно счастлив.

Ничто так не лечит душу, как удачные раскопки при хорошей погоде! А мне, надо сказать, везло, причем везло с потрясающей периодичностью. Найти по берестяной грамоте давно забытое капище – случай беспрецедентный. Можно считать, уникальный. Так мой кумир Шлиман откопал Трою, пользуясь текстами Гомера, однако это заняло у него больше пяти лет. Мне же, чтобы выйти на клад Онкифа Посника, потребовалось менее пяти дней! Ну, крут я или не крут?

Основав на даче, где поселил Маринку, базу, я направился в район селища Сосни и начал исследовать окрестности в направлении речки. Капище должно было стоять у воды. Разумеется, гулял я не налегке, а с фишеровским металлодетектором в руках. «Джемини-3» представлял собой два плоских блока, излучатель и приемник, укрепленных на концах металлической штанги. Излучатель посылал в почву радиосигнал на частоте 81,92 килогерца и генерировал более-менее устойчивое электромагнитное поле. Когда в его пределы попадал металлический предмет, то проводимость создавала производное поле, нарушавшее контур первичного. Искажение фиксировалось приемником, который посылал через наушники звуковой сигнал.

Использование металлодетектора сильно облегчило работу и ускорило поиск клада, благо, я знал, что ищу. Котел с шестьюдесятью килограммами серебра – артефакт солидный, поэтому я не обращал внимания на мелкие попискивания, хотя пару раз вставал на лопату, чтобы откопать полную ржавых банок туристическую помойку и неизвестно как попавшую в эти края неразорвавшуюся летучку от полкового миномета. Наконец я набрел на небольшую полянку километрах в трех от селища и метрах в ста от реки, где умный прибор стал издавать пронзительный визг. Погуляв по поляне кругами, я отыскал место, где сигнал был наиболее мощным, и разбил здесь лагерь. Местечко было самое подходящее для выполнения языческих обрядов. Поляну обступал густой ельник, создававший мрачную, но торжественную атмосферу, как раз для древних ритуалов. Здесь действительно верилось, что можно общаться с лесными духами и даже называть их богами.

Хотя похоронный вид разлапистых елей действовал малость угнетающе, находки в первые же часы работы заставили позабыть всякие предрассудки.

На глубине полуметра, чуть в стороне от участка подземного излучения, я натолкнулся на крупный камень со следами явной обработки. Обкопав его, я понял, что нахожусь на верном пути. Это был тот самый кумир, о котором упоминал Онкиф Посник. Из массивных каменных плеч торчала квадратная голова, кропотливо обработанная резцом неизвестного мастера: глаза, ноздри, губы были вытесаны с большим умением. Стерев землю подошвой, я изучил идола, но определить его породу не сумел. Кем он был, Сварогом, владыкой неба, или Даждьбогом, сыном его, какую стихию представлял, осталось неясным. А может, это был Перун – бог грозы и покровитель княжеской дружины. В одном я был уверен: изваяние было очень древним, не исключено, что нездешним. Новгородской культуре каменные истуканы вообще-то не свойственны, здесь идолов рубили из дерева. Вполне возможно, что статуи привезли издалека, когда язычество подверглось гонению. Доставили в эту глушь и спрятали, основав для служения жреческий поселок. Долгая и тщательная обработка гранита свидетельствовала о наличии какого-то особого ритуала. Поэтому, вероятно, и сохранилось капище, несмотря на строгие порядки христианской Руси.

С удвоенной энергией я заработал лопатой, снимая пласт на уровне первой находки. Вскоре истертый штык моей достославной лопаты – верной спутницы всех раскопок со времен студенческой практики – снова скрежетнул по камню. Через час я стал обладателем еще двух идолов, и теперь четко прослеживалось их расположение: по кругу, в центре которого металлодетектор издавал наиболее сильный сигнал. Кладоискательство – занятие увлекательное, и я не заметил, как наступили сумерки. Просто рыл себе и рыл, бурча под нос по поводу плохой видимости. А потом вдруг обратил внимание на то, что совсем стемнело.

Так закончился пятый от начала поисковых работ день и первый – раскопочный. Следующие два пролетели вообще незаметно, но сегодня утром я почувствовал, что надо сделать перерыв. Раздул огонь и стал варить кофе, наметив посидеть, подумать и принять решение.

Когда гуща поднялась над краем, я снял котелок с костра и дал немного отстояться. Затем размешал прутиком подсохшую шапку, и манящий аромат свежезаваренного кофе облагородил капище. Я наполнил кружку и стал прихлебывать, от наслаждения прижмурив глаза. Замечательно! Даже ядовитый дым костра, обволакивающий меня густыми белыми клубами, не портил удовольствия. От него тоже была польза. Он хоть и заставил прослезиться, зато комаров прогнал начисто. Их назойливый писк вызывал дикое раздражение. Репеллент иссяк сегодня утром, на исходе рабочей недели, и спастись можно было только костром. Черные пятна по краю отвала свидетельствовали о тщетных попытках затопить дымом раскоп – безветренная погода не позволяла добиться желаемого результата. Я стал подумывать о возвращении на базу, чтобы пополнить запасы продовольствия и, если понадобится, сгонять в Новгород за одеколоном «Гвоздика». Купить ДЭТу в окрестных магазинчиках я даже не надеялся. Словом, если бы не комары, ощущение счастья было бы полным.

Закончив кофейничать, я свернул лагерь и вскоре уже выруливал на полноприводном вездеходе между деревьями. За ельником вдоль берега Сосницы тянулись заливные луга, по которым свободно можно было выехать на дорогу. Если иметь два ведущих моста, разумеется.

Большие Ручьи, где размещалась дача Маринкиных родителей, на поверку оказались маленькой деревенькой десятка в два домов. Это было к лучшему: меньше народа – больше кислорода. И действительно, отдых в Больших Ручьях был гораздо приятнее, нежели в Малой Вишере или каком ином крупном населенном пункте.

Маринку я застал в слезах. Причина оказалась донельзя малоприятной: в деревне побывали цыгане. Пока супруга спорила с тремя из них во дворе, из дома исчезли все наличные деньги.

– Давно это случилось? – Сама по себе проблема была несложной, но для ее разрешения требовались исключительно оперативные методы.

– Около часу, – вздохнула Маринка.

Значит, успеваю.

– Скоро буду, – заверил я и бросился к машине.

Табор я обнаружил по дороге к реке. Пеструю стаю было трудно не заметить даже издали. Когда я обогнал их по обочине, подняв тучу пыли, цыгане засуетились, но убежать все равно не смогли – подавляющее большинство составляли дородные матроны лет под пятьдесят. Да, впрочем, черт разберет их возраст, дикари старятся быстро. Было в стаде голов двенадцать: восемь взрослых и четыре молоденьких цыганочки, одна с ребенком за спиной. Я остановил машину и выпрыгнул им навстречу, недружелюбно улыбаясь:

– Хай, ромалэ, фак ю селф!

– Эй, парень, ты чего? – обратилась ко мне пожилая цыганка в платке с совершенно невообразимым узором, бывшая, видимо, старшей в этом таборе. – Какие мы тебе ромалэ? Ромалэ – это мужчины…

– Слышь, ты мне зубы не заговаривай, – перебил я. – Где деньги?

Цыганки разом загалдели. Казалось, одна мысль о том, что их, почтенных женщин, могут заподозрить в воровстве, была для них совершенно невыносимой.

– Брось-ка ты, молодой, какие деньги, я тебя не знаю и в первый раз вижу тебя, – нахально усмехнулась старшая.

Видела она меня действительно впервые, и я понимал абсурдность ситуации, но вдруг понял, что меня уговаривают, и постарался не поддаваться гипнозу. Кстати, цыганка действительно могла не понимать, о каких деньгах идет речь, поскольку обчистили не меня одного. Но, скорее всего, отлично понимала, да еще при этом издевалась, продолжая что-то говорить монотонным гипнотизирующим речитативом. Я стряхнул наваждение и разозлился.

– Ты мне на мозги не капай! – заорал я. – Все ты знаешь!

Гвалт поднялся неимоверный. Старшая же только скалилась. Проявление бурных эмоций было ей не в новинку. Я попытался их переорать, но с дюжиной глоток не справился, вдобавок из толпы на подмогу выскочила смуглая до черноты сорокалетняя дурнушка.

– Что, кровь кипит? – рванула она на себе платье, вываливая вонючие мясистые груди. – На титьки, подержи!

– К зоофилии не склонен! – рыкнул я и отпрянул к машине.

Цыганки захохотали и повалили на меня толпой, зажимая в тиски с такой наглостью, что я испугался.

Кричать было бесполезно. Ораву обезумевших в порыве взаимовыручки бродяг успокоить не представлялось возможным. Их следовало только бить. Я вдруг совершенно ясно представил, чем грозит малейшее промедление, спокойно повернулся к ним спиной, распахнул багажник и выдернул оттуда лопату.

Избиение я начал с ближайших, чтобы не дать себя схватить. Не дай бог, повалят – загрызут. Ткнув низкорослой цыганке торцом черенка в рыло, я полоснул вдоль черепа второй, раскровянив синий платок, и пырнул острием в живот «черной». Толпа рассыпалась. «Черная» согнулась, по-звериному воя, и отшатнулась боком, словно пытаясь убежать. Цыганочки помоложе бросились наутек, вслед за ними припустили четверо пожилых дикарок. Остались я, старшая да трое раненых, причем смуглую я отоварил серьезно – пальцы у нее сделались алыми, и меж ними вовсю текло.

Старшая упала на колени, выхватив из-под юбки пачку купюр.

– На, забирай свои деньги! – с ненавистью выкрикнула она. – Возьми, будь ты проклят!

Я вырвал у нее из руки бабки, машинально отметив, что в пачке немало долларов. Захлопнул багажник и задом ретировался к открытой дверце, скабрезно улыбаясь.

– На чужой цветок не разевай хоботок, – наставительно произнес я, не выпуская из рук боевого археологического заступа.

Коленопреклоненная цыганка была страшна: черты лица ее заострились, глаза горели демоническим огнем, рот изрыгал ужасные проклятия на непонятном и отвратительном наречии. Я старался не поворачиваться к ней спиной и, запрыгнув в машину, рванул с прогазовкой – подальше и поскорее. «Нива» вмиг домчала до дома, где меня заждалась Маринка.

– Догнал?

– Слава народу-победителю! – Я выгреб из кармана пригоршню банкнот.

– Неужели отнял? – удивилась Маринка.

– А ты как думала?! – обиделся я.

– Как ты с ними справился?

– Audaces fortuna juvat…[6]

Маринка смерила меня оценивающим взглядом.

– Ты их там не трогал? – озабоченно спросила она, собирая рассыпавшиеся по столу деньги. – Цыгане мстительные. Потом вернутся и дом подожгут.

– Ерунда, – сказал я, начиная беспокоиться. – Посмотри, все ли деньги?

– Даже больше, – сосчитала Маринка. – Баксы на месте, но много лишних рублей.

– Лишних рублей не бывает, – засмеялся я. – Что ни есть, а все наши. Зря я, что ли, за ними ездил?

Жена ничего не ответила и ушла на кухню. Я же скинул рабочую одежду и с наслаждением переоделся в чистое, сожалея об отсутствии на даче душа. Никакое купание в реке не заменит полноценной горячей ванны, а баню топить – слишком долгая история. Может быть, в самом деле в город смотаться? Помоюсь заодно.

Навеянная Маринкой тревога засела в сердце прочно. Цыгане действительно любят мстить, одно слово, дикари, а получить серпом по горлу, выбегая ночью из горящего дома, мне решительно не хотелось. Но и в Питер возвращаться пока нельзя – патриоты меня не забыли. Вот попал, из огня да в полымя!

Я молча поужинал, стараясь не волновать жену опрометчивыми репликами, а потом мы вышли на крыльцо, с которого хорошо был виден закат над дымчатой полосой далекого леса за речкой. Сели на ступеньки, прижавшись друг к другу, и долго смотрели на малиновую полоску, прикрытую синеватыми тучами. Посвежело, с реки потянуло холодным ветром. Я обнял Маринку, чтобы было теплее.

– С тобой я ничего не боюсь, – тихо сказала она.

– Сегодня как сердцем чуял, что надо вернуться, – шепнул я.

– Я знаю, ты меня от всего защитишь.

«От всего защищу!» А вот кто меня защитит? Приятно, когда в тебя верят, только вот доверие это, увы, беспочвенно. Что я мог сказать жене, не разрушая иллюзии простого бабского счастья? Женщине необходима уверенность в надежности любимого, но обстоятельства складываются отнюдь не в пользу моей боеспособности. Не сегодня-завтра цыгане могут вернуться, они обязательно отомстят, на этом и кончится наша спокойная жизнь. Что я могу поделать? Да ничего. Смотать удочки, и все дела. Опять уезжать…

Я печально вздохнул.

– Не грусти, – сказала Маринка. – Устал?

– Есть немного.

– Ты у меня сильный, – я ощутил на шее ее горячий поцелуй. – Пошли спать.

Время было еще детское – десять вечера, но засыпать было необязательно.

– Пошли, – я поднялся и потянул Маринку за собой.

На сердце между тем было тяжело. «Могло даже показаться, что все кончится плохо».


* * *


Procul negotiis![7] Я сидел на свежеразрытой земле и любовно изучал широченный плоский гранит с выемкой посередине. То был жертвенник, на котором когда-то горели угли и Сварожич, священный огонь, сын неба и брат солнца, пожирал «принос» – жертву славянским богам. Это был именно тот камень, на котором пять веков назад местный «жерц» Онкиф Посник ознаменовал «жьретом», то есть жертвоприношением для умилостивления своих кумиров, сокрытие трехсот пятидесяти рублей серебра. Котел был закопан точно под булыжником, по форме напоминающим эритроцит. Времена высоких технологий наступали на языческую землю.

Металлодетектор орал как оглашенный, и было ясно, что я почти дорылся. Триста пятьдесят рублей. Тех, новгородских, рублей! На радостях я твердо решил передать берестяную грамоту в отдел древних актов Госархива России. Я успел полюбить ее и относился к находке как к симпатичному живому существу – домашнему зверьку типа кошечки или рыбки – и, соответственно, не хотел причинить ей вреда. Дело в том, что кора при высыхании имеет свойство усаживаться и трескаться в силу неоднородности структуры. А у скрученной в трубку грамоты усадка внешнего слоя оказывается существеннее, чем у внутреннего. Поэтому, если ее на сухом воздухе передержать, восстановить потом будет гораздо сложнее. Так что своевременное знакомство с лабораторией консервации и реставрации документов Российской академии наук завещанию Посника явно не повредит.

Ощутив на шее зуд, я привычным движением хлопнул себя ладонью, беззлобно ругнувшись при этом. Ладонь оказалась в крови, и я вытер ее о камень.

Комары зажрали меня вконец, поскольку репеллент я так и не купил. Устроил Маринку в пансионате Старой Руссы, где она могла вволю поплескаться в минеральной водичке и отведать целебной грязи, и с чистой совестью отвалил на раскопки. В суматохе одеколон «Гвоздика» оказался позабыт.

Впрочем, комары почти перестали меня доставать. То ли я им приелся, то ли успел незаметно мутировать и стал несъедобен, но кровососы утихомирились. Вчера и сегодня их было не заметно. Может быть, сказывался темп работы – кубометров грунта я вывернул столько, что вполне мог претендовать на стахановский рекорд. Два солдата из стройбата заменяют экскаватор, а я один заменил, наверное, целый взвод. Труд, однако, впустую не пропал: я отыскал всех восьмерых указанных Посником идолов, а девятым был жертвенник, под которым он ухитрился зарыть сбережения. Камень, конечно, великоват, ворочать его мог лишь человек атлетического сложения. Коренные же новгородцы преимущественно низкорослы. Еще одно свидетельство в пользу того, что Онкиф был родом из приезжих. Должно быть, потомок жрецов, сопровождавших истуканы.

Ну и здоров же он был! Я замучился толкать ломом толстенную круглую плиту. Мужичина ты, простофиля! Навалил сверху жертвенник и решил, что надежно спрятал. Но от настоящего раскопщика не спрячешь! Он достанет везде. И никакие моленья первобытным богам не спасут, чему свидетельство тысячи разграбленных могильников, начиная от скифских курганов и заканчивая египетскими пирамидами. Раскопщик всюду пролезет. Там, где он побывал, археологу делать нечего. Речь идет, разумеется, о профессиональном кладоискателе, а не о Томе Сойере с лопатой.

Пыхтя и отдуваясь, я ворочал глыбу как трактор, пока не сдвинул в сторону. Теперь осталось взять в руки шанцевый инструмент и завладеть сокровищем, но я почувствовал, что надо сделать перерыв. Близился вечер, а я порядочно устал. Торопиться было некуда, и перед тем, как превратиться в обладателя трех с половиной пудов серебра, следовало поужинать.

Костер разжег прямо в раскопе. Сложил дрова на жертвеннике и запалил огонь. Это экзотично и символично. Новое поколение выбирает Мамону! Находя в попирании языческого пантеона определенное удовольствие, я уселся на ближайшего к очагу истукана, который когда-то был великим властителем душ, и следил за дровами, а когда они прогорели, разложил над угольями прутики с хот-договскими сосисками. Вот так-то, господа Велес, Сварог и Сварожич, клал я на вас… сосиску! Упершись сапогами в жертвенный камень, я переворачивал прутки. Аппетитный сок падал в жар и с шипением возносился к небу облачком ароматного пара. Новые времена сошли на языческую землю, и новые курения возносит современник во славу собственного чрева!

Насытившись, я вернул земле влагу и взялся за лопату. Черенок, отполированный моими мозолями до благородного темного блеска, привычно лег в ладонь. Я ткнул штык в утрамбованную столетиями землю, дослал его ногой и вывернул первую порцию грунта.

Копал я долго, несколько раз натыкался на корни, но радость была преждевременной. И только углубившись на метр, я приказал себе остановиться.

Что за дела? Я покинул яму, принес «Джемини» и провел им над раскопом. Прибор испускал протяжный резкий сигнал – клад был здесь. Но тогда я вообще ничего не понимаю! Я снова встал на лопату, посмеиваясь про себя. Малость не дорыл, а паники… Сейчас еще копну, ну вот-вот должен быть. На этой идее стоит поисковая лихорадка. Рыть можно долго, сутки напролет, до полного истощения организма, главное, при этом верить, что заветное сокровище только того и ждет, как попасть тебе в руки.

Штык звякнул по металлу. Я судорожно вздохнул и торопливо заработал заступом. Вот он – клад! Сейчас мне откроется котел, полный старинных монет!

Но дальше, сколько я ни копал, была только земля. Лопата однообразно уходила в податливый грунт, и мне на минуту показалось, что я спятил. Да, скрежет был, но не исключено, что я наткнулся на камушек. Настоящее издевательство! Я приостановил работу, с натугой выпрямился и отметил, что зарылся выше пояса.

День был на исходе. Даже не день скорее, а вечер в самом разгаре. Я так раздухарился, что не заметил, как упали сумерки. Над лесом повисла тишина, не слышно было даже звона комаров. Птицы и те молчали. Природа отходила ко сну.

Я выбрался из раскопа, извозившись в рыхлой земле, откинул (чтоб не фонила) лопату и потянул свой любимый прибор. Когда он завизжал, я грязно выругался. Несомненно, в земле скрывался металлический предмет, причем вблизи от поверхности. Это-то и раздражало. Для чистоты эксперимента я нарезал по площадке спираль, вслушиваясь, как ослабевает в наушниках сигнал. Лишь однажды звук «прыгнул» – когда я прошел рядом с лопатой. Значит, детектор исправен. Но почему тогда врет основной замер?

Выключив «Джемини», я направился к машине. Хорошая мысля приходит опосля. Этим давно следовало заняться, в самом начале работы. Стандартная процедура по обнаружению в земле твердых объектов, которую я всегда проводил, а нынче с появлением хитрого прибора упустил из виду. Прощупывание – лучший друг следопыта!

«Нива» стояла на опушке, отделенная от поляны густой полосой ельника. Я не боялся оставлять ее без присмотра – кому придет в голову забрести в эдакую глухомань? Да и не у всякого хватит смелости вскрывать чужую машину практически под носом у хозяина. Во всяком случае, пока мои предположения оправдывались.

Достав из багажника тонкий метровый стержень из каленой стали на деревянной ручке, я метнулся к раскопу и стал протыкать дно канавы. Вскоре конец щупа ткнулся во что-то твердое. Я вытащил проволочину и смерил ширину темной полосы. Зонд углубился сантиметров на тридцать, немного не дорыл. Длина штыка лопаты – тридцать сантиметров. Самую малость не достал! «Фишер» не врет. Я схватил лопату и принялся яростно копать. Уже совсем стемнело, но мне было наплевать. Вот я тебя сейчас! Грунт летел наверх и скатывался с крутого отвала. Однако сколько я ни кидал, ничего жесткого под лопату не попадалось. Наконец, основательно умывшись потом, я оперся о черенок и выпрямился. Края ямы теперь доходили до груди. Я упорно чего-то не догоняю. Есть зондаж – тридцать сантиметров, а я углубился на все пятьдесят.

Я сгонял в палатку за фонарем и снова принялся тыкать щупом землю. Есть! Я вытащил зонд и замерил глубину проникновения – локоть. Я вбил проволочину еще несколько раз, по кругу, тщательно замеряя глубину. Она оставалась прежней. Мой локоть до кулака – сантиметров тридцать пять. Примерно столько же было в прошлый раз. Ладно, мы и это стерпим! Я схватил лопату и принялся ковырять почву. Мокрая рубашка липла к коже. Остервенение прошло, уступив место холодной ярости. Я выкидывал землю наверх, в фиолетовую ночную мглу. Желтый круг света от фонаря падал на края канавы. Вот прошла выборка уже на два штыка, а объекта поисков как не было, так и нет.

Я сухо рассмеялся сквозь стиснутые зубы. Вот и со мной такое приключилось. Доводилось слышать о заговоренных кладах, которые не даются в руки постороннему, но вот, похоже, самому пришлось с этим столкнуться.

Существует несколько различных способов заговорить или заклясть спрятанное сокровище и очень мало – обойти ворожбу. Я всегда считал эту магию образчиком народного фольклора и даже теперь, встретившись с ее проявлением, рассматривал как досадную, но и не более того, помеху. Какое мне дело до того, что Онкиф Посник собирался передать сбережения исключительно в руки прямых потомков?! Вообще-то, на клад можно наложить так называемый «зарок», чтобы никто, кроме хозяина, его не нашел. В принципе отыскать сокровище можно любому, кто сумеет выполнить «зарок», но он может означать что угодно, своеобразный магический пароль, который в жизни не разгадаешь.

Положа руку на сердце, я не сомневаюсь в существовании потусторонних сил. Покопав как следует на местах боев и в старых домах, об этом начинаешь приобретать кое-какие представления, но, когда сталкиваешься вплотную, материалистическое мышление по инерции берет верх.

Я снова включился в работу. Земля полетела в отвал, как по конвейеру. Какие там два солдата, к черту! Когда под лопатой забелел песок, я окончательно выбился из сил и остановился, тяжело, с надрывом дыша. Поганая жизнь! Я поглядел вверх, на черное звездное небо, и мне показалось, что я стою в колодце. Во зарылся, так и надорваться недолго. Определенно, надо спать, а завтра посмотрим. Я поставил фонарь на край раскопа, выкинул лопату и сам выбрался на поверхность. В небе светила полная луна. Я вырубил фонарь и осмотрел площадку. Ночное светило только начинало восходить, и, хотя блестело как начищенная серебряная монета, половина поляны оставалась во мраке. На светлой части громоздились мрачными глыбами истуканы, а там, куда ели отбрасывали густую тень, находилась моя палатка.

Несмотря на то что с рассветом намечалось продолжение работ, я педантично собрал инструмент. Не люблю, когда вещи разбросаны. Достал спальный мешок, расстелил и улегся навзничь, созерцая яркие россыпи созвездий. Я здорово вымотался, но, несмотря на усталость, обычно приносившую умиротворение, на душе было неспокойно. Клад, уходящий в глубины земли, был явлением экстраординарным, и это не давало покоя. Но было еще что-то. Я не люблю нештатных ситуаций, если понятие «нештатное» можно отнести к профессии раскопщика. Да, я убедился, что есть клады с наговором, но как побороть заклятие? Какое ухищрение возможно? Допустим, если объект удается достать щупом, стоит попробовать бензиновый бур. Или попытаться поднять часть монет в коронке. Любопытно, как поведет себя продырявленный котел с деньгами?..

С этой мыслью я и заснул.

Пробуждение было тягостным, словно я выныривал со дна глубокого мутного омута. Оно сопровождалось страхом. Еще ничего не понимая, я лежал, не раскрывая глаз, тревожно вслушивался и делал вид, будто сплю.

Я явственно ощущал присутствие кого-то постороннего. Или посторонних. Нет, чего-то постороннего. Окончательно пробудившись, я уловил слухом и телом тяжеленное: ДУМП! ДУМП! от которого сотрясалась почва.

Я осторожно приоткрыл глаза. На небосводе висели колючие звезды и сверкала в полную силу взошедшая луна, значит, проспал я не более двух часов. Звуки доносились со стороны головы. Я медленно перекатился на живот, посмотрел, и леденящий ужас пронзил меня до самых пяток.

По залитой жемчужным светом поляне мерно шествовали каменные идолы, выстроившись в правильный круг. Центром служил похожий на эритроцит жертвенник, застывший в торжественном нечеловеческом покое. Отбрасывавшие кромешной черноты тени отвалы вывороченного грунта придавали поляне совершенно неземной вид. На миг мне показалось, что я попал на другую планету или в ту, иную реальность, о которой писал Кастанеда. Да это и была другая реальность – мир языческого леса, где по древнему капищу в первобытном хороводе передвигались ожившие истуканы, боги здешних мест, совершая давно забытые ритуалы. На меня они не обращали внимания.

Не в силах созерцать это жуткое зрелище и желая любыми средствами прекратить его, я заполз палатку, вытащил из кармашка рюкзака отвоеванную у крестьянской семьи гранату и свел концы предохранительной чеки. Выдернув проволоку, я выскочил наружу, метнул РГД-5 в круг и бросился на землю.

Хлопок взрыва стегнул по ушам, сверху прошуршали осколки. Я вскочил, совершенно не таясь, от страха готовый на что угодно. Идолы двинулись на меня, раскачиваясь с боку на бок. Я испустил истошный вопль и опрометью кинулся в чащу леса.

ЧАСТЬ 2. АДСКИЕ ВРАТА

1

Легкий ветерок ворошил влажные после душа волосы. Я смотрел с балкона и думал, что до земли не так уж далеко. Совсем даже недалеко для человека с сильным характером. Со второго этажа я отчетливо видел каждую травинку; достаточно близко, чтобы спрыгнуть и не повредить ноги. Для смелого человека такой прыжок – пустяк. Земля была близко. Так неужели я не смелый человек?

Я решительно выпрямился и, собрав волю в кулак, скинул тапочки. Надо действовать сразу. Сейчас или никогда! Если промедлить, в следующий момент может не хватить духу.

И, почувствовав, что роковая остановка вот-вот произойдет, я одним движением перебросил ноги через перила, оттолкнулся и послал тело вниз.

«Зачем я сделал такую глупость?» – мелькнула покаянная мысль, но прыжок был состоявшимся фактом. Полет оказался недолгим. К счастью, приземлился я в стороне от бетонной дорожки под окнами. Земля больно ударила по сжатым вместе ступням. Хорошо, что прыгать умел и держал ноги подогнутыми. Инерция кинула тело назад, я сел на пятую точку. В общем, все прошло благополучно. Я опять самоутвердился.

Разбудить Маринку оказалось нелегко. Понадобилось долго звонить, прежде чем она соизволила подойти к дверям. Увидеть в глазке супруга явно не ожидала.

– Ты откуда явился? – Глаза у жены по пять копеек.

– С улицы, – с ангельской безмятежностью ответствовал я, вторгаясь в прихожую. – Доброе утро, дорогая.

– Как ты там оказался? – Вопрос донельзя уместный, ибо мою одежду составляли трусы, местами перепачканные грязью.

– Так… погулять вышел.

– Без ничего? – оторопело произнесла Маринка, взгляд ее переместился на гвоздик для ключей. Они были на месте. – Доброе утро, милый, – автоматически добавила она. – Как же ты дверь запер?

– Я в окно выпрыгнул.

На этот раз Маринка не удивилась.

– Что вдруг на тебя нашло? – только и спросила она.

– Да так… получилось.

Я сменил трусы и принялся готовить завтрак. А потом заехал Слава, и мы отправились к Гольдбергу. На серой корефановой «Волге», потому что машины у меня уже не было.

В ту страшную ночь леший завел меня в дремучую чащобу, откуда я выбирался до следующего вечера. В этой глухомани не то что населенных пунктов, дорог-то было не сыскать. Когда наконец болотами вышел к берегу Сосницы, мой лагерь остался далеко вверх по течению, но в одиночку сунуться туда я не решился. Почему-то казалось, что идолы спрячутся за деревьями и будут ждать, затаясь, а потом выйдут, окружат и примутся сжимать кольцо, пока не встанут вплотную плечом к плечу сплошною каменной стеной. А что произойдет дальше, и думать не хотелось.

Теперь-то я поверил в магию, а вот в тот злосчастный день, скитаясь в дебрях, я едва не обезумел, пытаясь найти правдоподобное объяснение случившемуся. Какие только версии не перебрал. Дошел до того, что приписал увиденное воздействию болотного газа. И думал даже, что блуждания мои по лесу только кажущиеся, а на самом деле я лежу на поляне и вижу кошмарный сон. Или, еще круче, валяюсь в яме и безостановочно брежу, продолжая вдыхать ядовитый газ. Последняя догадка и в самом деле едва не свела меня с ума, особенно когда я настойчиво и безрезультатно пытался разбудить себя, чтобы вылезти из отравленной канавы. Кстати, проснуться почти получилось. Но, слава богу, обошлось.

Спустя пять дней, когда мы со Славой навестили проклятое место, «нивы» я не обнаружил. Исчезла и палатка со всеми вещами – кто-то там все же побывал. Из местных, наверное. Оставили одну лопату, не соблазнившись подержанным видом. Кажется, Слава моей истории не поверил, и, хотя прямо не сказал, видно было, что она внушает ему изрядные сомнения. Не убедили его даже идолы. Истуканы, кстати, стояли полукругом, словно и не было подземного заточения, и вид у них (во всяком случае, мне так показалось) был очень довольный.

Такие вот симарглы.

После этого случая я перестал быть завзятым материалистом и с атеизмом тоже покончил навсегда. Теперь я верил Онкифу Поснику, честно предупредившему: «Если не останется детей моих, никому нельзя брать котел, потому что кумиры будут сокровище стеречь и вору, который на него покусится, творить чары». Берестяную грамоту я перечитал уже несчетное количество раз и знал ее наизусть. Ну ведь предупреждали дурака! По-хорошему предупреждали. Нет, не послушался. Получается, сам виноват. Человек хотел уберечь свои деньги, а методы… Да что там методы, они у каждого времени свои. Сейфов и сигнализации новгородские язычники не знали, пользовались, чем могли. А если на голове прибавилось седых волос, в этом только моя вина.

И все же не давала покоя одна мысль. Что было бы, если б там, на болотах, мне удалось разбудить себя?

Впрочем, я никому ее не высказывал.

Совещание состоялось в библиотеке, где нас поджидал Вадик. Вероятно, Давид Яковлевич тем самым демонстрировал более высокую степень доверия. Ранее наши беседы проходили исключительно в гостиной, смежной с прихожей залой. Теперь Гольдберг устроил заседание в приличествующем истинным джентльменам помещении. Или он считал неприличным держать родственника в гостиной, кто знает? Библиотека у Давида Яковлевича была внушительной, как, впрочем, все в его квартире. Наверное, это очень удобно – разместить библиотеку в отдельной комнате! Я, например, не мог позволить себе такой роскоши и оборудовал стеллажами спальню или, учитывая количество книг, спал в библиотеке.

Когда Донна Марковна принесла нам со Славой кофе и удалилась, Давид Яковлевич осторожно улыбнулся, посмотрел на восседавшего в кресле Вадика, пробежал испытующим взглядом Славу и хитровато глянул на меня. Оценив настроение собравшихся, он скрестил пухлые пальчики у подбородка и начал обстоятельно излагать фамильную историю. Видимо, счел нужным довериться нам, коли уж решили работать вместе.

Основной бизнес семьи Гольдбергов, успешно пережившей все пертурбации царского, советского и нынешнего строя, составляла торговля антиквариатом. На людях это не афишировалось, для чего существовало прикрытие из какого-нибудь официального занятия. Пращур фамилии Аарон Гольдберг имел скоропечатню на Лиговском в доме 57, его же младший брат Самуил числился там метранпажем, хотя в типографии носа не показывал. Он занимался таманским золотом и прочими древними диковинами, добываемыми местными ухарями из грязевых вулканов. В полиции его знали как скупщика, но за руку поймать не могли. Якшаться с «черными археологами» для Гольдбергов было делом родовым и наследственным. В штормовые революционные годы финансовое положение несколько ухудшилось, однако благодаря изворотливости прадеда Давида и Вадика – Моисея Самуиловича – все члены семейства остались живы и здоровы, даже сохранили некоторые сбережения, позволившие деду – Исааку Моисеевичу – получить патент зубного врача.

Мировая история порой рождает продувных бестий, которых не могут свалить никакие катаклизмы. Великая Отечественная война стала для Исаака Моисеевича чудесным источником обогащения, из которого, как из рога изобилия, повалили великолепные предметы искусства, ставшие ненужными прежним владельцам, едва вокруг Ленинграда замкнулось кольцо блокады. Капитал Гольдбергов значительно преумножился за девятьсот голодных дней, когда за килограмм крупы можно было выменять золотые часы или шкатулку времен Петра III. Разумеется, сами Гольдберги (благодаря связям Моисея Самуиловича в том, еще насквозь еврейском, городском руководстве) при этом не бедствовали, а когда Питер был наконец разблокирован, непотопляемое семейство живо вписалось в иные условия натуробмена.

К тому времени Исаак Моисеевич обзавелся двумя наследниками – Иаковом и Иосифом. Последний, однако, характером уродился совершенно не в Гольдбергов. Наверное, не стоило называть сына именем вождя всех времен и народов. Сей отпрыск резко отошел от родовых традиций, в школе был активным комсомольцем, а по окончании поступил в Горный институт и принялся изучать моральный кодекс строителя коммунизма, целенаправленно готовясь к вступлению в партию. И не только штудировал, но еще и пытался жить по нему! Пораженный Исаак Моисеевич быстренько организовал сыну отдельную квартиру, что было в те годы совсем нетрудно, и на всякий случай избавился от блудной овцы. Правда, отеческой заботы не лишил. Регулярные ссуды «на карманные расходы» Иосиф воспринимал как нечто само собой разумеющееся и охотно брал. Окончательно «обрусеть» студенту-отличнику не хотелось. Иаков же Исаакович тяги к минералам не испытывал и пошел учиться в Первый медицинский институт, заодно поменяв свое вычурное ветхозаветное имя на понятное простому народу – Яков.

Лафа для Гольдбергов продолжалась до начала пятидесятых, пока не грянуло печально знаменитое дело врачей, под которое Исаака Моисеевича дернули на Литейный. За валютные операции раскручивать в ту пору не было нужды, а поскольку он неудачно совмещал в одном лице взяточника, врача и еврея, быстренько осудили и сплавили на этап. Все заботы о семье, в состав которой входили не только мать и жена, но и престарелый Моисей Самуилович, легли на плечи Якова. Его непутевый братец с густой курчавой бородой и большим рюкзаком шуровал по отрогам Саян, в компании молодых энтузиастов отыскивая богатства недр для своей социалистической родины. Яков Исаакович достойно выполнил сыновний долг, не дав угаснуть бизнесу и поддержав в неволе отца, да еще помог дедушка своими давними связями. Их совместными усилиями несчастный Исаак Моисеевич стал главным стоматологом сибирского райцентра Усть-Марья и был расконвоирован.

Жизнь в Эвенкском автономном округе трудно было назвать сказочной. Городок, под завязку набитый чекистами с близлежащих лагерный пунктов, контингент которых обрабатывал иссякший золотоносный рудник и таежные массивы, впечатлениями не баловал. Днем Гольдберг квалифицированно чинил зубы, остальное время убивал собиранием историй, которыми разномастный люд, свезенный со всех концов страны, делился не скупясь. Из всего лагерного фольклора проницательному антиквару запала в душу легенда о пещере шаманов. Случилось это в незапамятные времена, когда старообрядцы еще не добрались до устья реки Марья, по тайге в изобилии бродила нечистая сила, а эвенки вместо «огненной воды» пили мухоморный отвар. Тогда-то и произошла грандиозная битва шаманов со злыми духами-харги, не дававшими покоя бедным палеоазиатам. В результате демонов прогнали, а особо свирепых заточили в глубокое подземелье, вход в которое запечатали золотом.

Любознательному Исааку Моисеевичу не составило труда установить точное местонахождение пещеры. В поселке ее знали, говорили, что даже вроде бы пытались когда-то залезть, но ничего не нашли. Располагалась она за рекою Марья, слишком далеко от городка, чтобы расконвоированному зэку можно было прийти и посмотреть. Потом наступил 1956 год, и последовавшая за хрущевским докладом на XX съезде партии амнистия позволила жертве сталинских репрессий воссоединиться с семьей.

По возвращении узника ГУЛАГа род Гольдбергов продолжился новым наследником: сыном Якова Исааковича – Давидом. Подрастерявший здоровьишко Исаак Моисеевич проводил в последний путь отца, дождавшегося-таки возвращения отпрыска из мест заключения, и стал уговаривать Иосифа реализовать план розыска шаманских сокровищ. Тот долго отнекивался, но в конце 60-х, после рождения Вадика, вынужден был согласиться. Исаак Моисеевич припер непутевого геолога к стене, отказавшись подбрасывать от щедрот своих, а сидеть на голой зарплате обремененному спиногрызом Иосифу было совсем кисло. Он убыл в Красноярский край с подвернувшейся кстати геологической партией и назад уже не вернулся. Спустя полгода к Гольдбергам пришел незнакомый человек с красным обветренным лицом и передал в дрожащие руки Исаака Моисеевича планшет с бумагами сгинувшего в холодных водах реки Марья наследника.

Известие нанесло непоправимый удар по здоровью отчаянно винившего себя в гибели сына Исаака Гольдберга. Он окончательно потерял интерес к жизни и вскоре угас от заработанного на пересылках туберкулеза. Таким образом, бразды правления оказались в руках Якова Исааковича. Поначалу он не забывал о подрастающем племяннике и пытался приспособить его к делу, но гены Иосифа сделали чадо непригодным к работе в теневой коммерции. Несмотря на старания дяди, Вадим с упорством безумца бегал за вожделенными бабочками и ни на что другое смотреть не желал. Давид же пошел по профессиональной стезе и стал искусствоведом, знающим толк в живописи, мебели и ювелирных украшениях. Не брезговал он и скупкой золотого лома, полагая, что из всего надо извлекать выгоду. А когда среди знакомых кладоискателей, с которыми Гольдберги по традиции всегда поддерживали контакт, замаячил молодой, удачливый и не запятнавший себя сотрудничеством с органами, стало ясно, что пришло время пускать в ход дядины бумаги, до сих пор лежащие мертвым грузом в недрах письменного стола.

Гольдберг ничего не скрывал, но, слушая его, я думал: какой он имеет расчет за своим прямодушием? Без пользы он ничего не делал, но где и что он тут извлекал, я уловить не мог. Так и не выцепил, предположив, что это своеобразный знак доверия. Надо ж доверять друг другу, коли мы компаньоны. Настала пора обнародовать пресловутую карту. Давид Яковлевич протянул мне небольшую красную книжечку. На дерматиновой обложке была оттиснута тускло-желтая надпись «Академия наук СССР», под нею звездочка и ниже: «ПОЛЕВОЙ ДНЕВНИК».

– Полистайте, – предложил Гольдберг, приглаживая короткие кудрявые волосы возле ушей. Наверное, от волнения. – Оцените опытным взглядом. К рисункам я могу дать пояснения.

Я начал с первой страницы, предназначенной для записей сведений о владельце: «1968 год, Тунгусская экспедиция, Усть-Марьский отряд». В графе «Фамилия, имя, отчество исследователя» значился Гольдберг Иосиф Исаакович. В самом низу красовалась трогательная надпись: «В случае нахождения утерянного дневника просьба вернуть по адресу». Адреса не было, но книжечка попала по назначению.

Деловые записи, выполненные мелким неразборчивым почерком, начинались длинным списком походных принадлежностей и припасов. Далее велись какие-то подсчеты, судя по всему, затраты бензина на маршрут. Изучать эту избыточную информацию не было необходимости, и я начал с «хвоста»: загнул большим пальцем странички и пустил веером, пока взгляд не зацепился за рисунок.

– Нашли? – догадался Давид Яковлевич. Он поднялся с кресла, и мы вместе стали изучать карту.

Выполнена она была на двух листочках, каждый размером с ладонь.

– Это дедушкины пометки, – обратил мое внимание Гольдберг, указывая на дополнения, внесенные черной шариковой ручкой. Почерк на них заметно отличался. – Дядя Иосиф начертил все довольно точно, но кое-что упустил. Дед вписал в схему недостающие детали. По этой карте, хоть она и старая, очень можно ориентироваться.

– Надеюсь, – сказал я.

Рисунок по диагонали разделяла толстая двойная черта с пометкой «р. Марья». Слева и снизу к ней примыкала линия потоньше, тоже какая-то речка. Стрелки с закрашенными остриями указывали направление течения. В нижнем треугольнике между двух рек красовалась надпись «Поселок Усть-Марья, Правая сторона», с двух сторон к нему тянулись мосты. Там же рукою Исаака Моисеевича были отмечены Первый усть-марьский лагерный пункт и деревообрабатывающий комбинат. За притоком, на левом берегу Марьи Иосиф указал только речную пристань и написал «Левая сторона» очевидно, имея в виду название второй части поселка. Зато Исаак Моисеевич напряг память, создав целый путеводитель по маленькому островку архипелага ГУЛАГ. Напротив пристани, далеко в лесу помещался Второй усть-марьский лагпункт, биржа, чуть поодаль, перекрывая синий холм, чернел большой крест в жирном кругу, снабженный подписью «Кладбище з/к з/к». На правом берегу реки Марьи отец с сыном разгулялись от души. Правая и самая большая часть карты была исчеркана синими штрихами – рисунками геолога, отмечавшего особенности рельефа, участки выхода на поверхность горных пород и прочее по своей специальности, указал он и местонахождение пещеры. Был там и старый прииск, сеточка лесных дорог, загадочные «новая лесобиржа» и «командировка № 3». Листочек от старости покоробился, словно был подмочен, и хрустел, как новая банкнота. По-моему, репрессированный Гольдберг над ним плакал. В нижнем правом углу располагалось нечто наподобие церкви, имеющее надпись «Скит староверов», а напротив – посреди Марьи – овал с крестиком, обозначенные как «Остров» и «Часовня».

– Вот наша пещера, – палец Давида Яковлевича ткнул в нижний правый угол, где от главной дороги шла в сторону тонкая линия с кляксой на конце и надписью «Бел. гора».

Слава вытянул шею.

– Тут довольно понятно и разборчиво, – поощрительно заметил я.

Гольдберг довольно улыбнулся, сверкнув очками, и возвратился в кресло под полотном Маймона «Тайный седер в Испании во времена Инквизиции». Зная натуру Давида Яковлевича, я заключил, что в музее висит копия.

Я посмотрел на его двоюродного братца. Вадик фривольно развалился и пристально изучал ногти на правой руке, демонстративно игнорируя происходящее. Вероятно, хотел показать, что уж он-то как никто другой посвящен в тайну. Настолько, что даже не интересуется ею. Ну конечно же да! Я перевел взгляд на Славу. Корефан выжидающе смотрел на меня.

– Схема, достойная специалиста, – заключил я. – Во всяком случае, добраться по ней до цели можно. Если к нормальной карте привязать.

Краем глаза я заметил, что Вадик перестал изучать пальцы, изящным движением опустил руку на колено и тоже уставился на меня.

В библиотеке повисла почтительная тишина.

– И я думаю, что нам стоит съездить и на месте разобраться во всем самим.

Давид Яковлевич облегченно опустил плечи. Слава с трудом изобразил задумчивость.

– В самом деле? – уточнил он.

– Может быть, что-нибудь и получится, – сказал я.

– Тогда поехали, – осклабился корефан. Вслед за ним улыбнулись и Гольдберги.


* * *


– А этот еврейчик нас никак не кинет?

Мы сидели в полутемной забегаловке у Московского вокзала и обсуждали нюансы предстоящей поездки. Не знаю, чем приглянулся Славе этот кабак, но на обратном пути он буквально затащил меня в «Риф», чтобы как следует обмозговать услышанное. Я не любитель общественных заведений как мест, пригодных для обсуждения важных вопросов, но Славе захотелось пива, и мы зашли.

– Не один ли тебе хрен, еврей он или русский? – поморщился я. – Что за предрассудки? Все мы в Советском Союзе выросли, и родители наши тоже. Значит, мы советские люди. К тому же как он нас кинет? Во-первых, не он с нами поедет, а Вадик…

– Пидор этот? – В отношении людей нетрадиционной ориентации Слава был настроен недружелюбно.

– Как ты строг… Какая разница, кто он? Пусть едет, нам подстраховка не повредит. Если какая достача со стороны Гольдберга начнется, мы Вадика в заложники возьмем, – успокоил я корефана.

– Ну, будь по-твоему, – согласился Слава.

Я сидел лицом к двери и первым заметил, как в кафе зашли четверо бритых парней в черных кожаных куртках. Одного я узнал вначале по одежде: именно он сразу вышел, едва завалили мы со Славой. Сейчас же, рассмотрев в полутьме лицо, я идентифицировал его как Витю – активиста спортивно-патриотического клуба «Трискелион». С ним были, видимо, тоже патриоты. Ну, здравствуй, племя молодое, нездоровое.

– Атас, – шепнул я, и друган, с равнодушным лицом, что предвещало готовность к бою, повернулся всей тушей к двери.

– Илья Игоревич? – осведомился подошедший Витя. Один из сопровождающих вкрадчивым движением откинул полу куртки и направил мне в лицо ствол «Макарова». – Вы должны пойти с нами. А вы, – положил он руку на Славино плечо, – обождете здесь.

На губах корефана заиграла кривоватая усмешка. Со стороны она могла показаться даже добродушной, но я слишком хорошо знал моего друга. Такая безмятежная радость могла означать одно: Слава определил патриотов в покойники.

– А хи-хи не хо-хо? – спросил он, выжидательно глядя на Витю.

– Что-что? – не понял Витя.

– Спрячь волыну, – обратился Слава к гоблину, – или в жопу себе ее засунь, мудозвон долбаный.

Кафеюшник пустел. Заметивший бандитские терки народ быстро утекал, не желая попасть под раздачу. Последними выпорхнули пьяные девушки с фенечками и газетами «Сорока» в руках.

Патриоты подутухли. От Славы, в котором сквозь уголовника внезапно проглянул боевой офицер Советской армии, все сильнее пахло смертью.

– Тогда вы пойдете с нами оба, – решил наконец Витя, на нас глядели уже три ствола. Намерения у патриотов были самые серьезные.

– Если достал пистолет – стреляй, – наставительно сказал Слава, вынув руку из-под стола и брякнув о доски зажатую в кулаке гранату. – Стреляй сразу, а то можешь не успеть.

Граната была в рубчатой зеленой рубашке. Ф-1, оборонительная, с радиусом поражения двести метров. Если Слава разожмет руку, а с него станется, мы все получим по паре крупных осколков. Патриоты – в живот, а лично я – в голову. Такая перспектива не радовала.

Впрочем, не меня одного. Кто-то из «бицепсов» гулко проглотил слюну.

– Всегда держи руки противника на виду, – продолжил Слава и поднял другую руку. Между пальцев была зажата чека. – Не уследишь – погибнешь.

Он встал и ткнул Витю в грудь. Патриот принял в ладони, опасаясь выронить, переданный афганцем предмет, побледнел и беспомощно уставился на меня, сжимая подаренное колечко.

– Пошли, Ильюха, – позвал Слава.

Я поднялся. Гоблины расступились, и я беспрепятственно покинул кафе. Слава ждал у входа.

– Эти, что ли, фашисты твои? – спросил он.

Я кивнул и вдруг понял, что «лимонка» до сих пор находится у него в кулаке, а чека осталась у Вити. Глаза у меня, должно быть, стали размером по полтиннику, потому что Слава ухмыльнулся и подмигнул… мне!

– Ну что ж, тогда получай фашист гранату, – заключил он, перегнулся через порог, и я услышал, как по полу стукнул и покатился небольшой, но увесистый предмет.

– Ложись!

Слава сбил меня с ног, отбросив под стену «Рифа». Она дернулась, словно изнутри ударили молотом. Под грохот взрыва вдребезги разбилось окно, к счастью, в стороне от нас.

– А теперь мотаем!

Мы дернули мимо курящейся белым дымом двери кабака, запрыгнули в «Волгу» и сквозанули по неширокой Гончарной улице, ловко разминувшись с парой встречных машин. Слава вывернул на Миргородскую и погнал в сторону Александро-Невской лавры. «Не забыть бы свечку поставить», – мелькнуло в голове, когда мы проскакивали через площадь на мост.

Очутившись на правом берегу, я понял, что теперь мы точно уйдем. Это в центре никуда не соскочишь, а в новостройках вполне реально устроить успешный забег. Отсутствие мозгов у корефана с лихвой восполнялось приобретенными в боевых условиях рефлексами и арестантской смекалкой: с моста он сразу притырился на Стахановцев и пошел кружить по тихим малоприметным улочкам, двигаясь параллельно набережной и, соответственно, к дому.

«Опять встряли! – думал я, озираясь. Ожидал увидеть синие мигалки идущих на обгон мусорских тачек с наставленными из окон автоматами. – Снова вперлись, да как! Вот теперь точно надо отваливать, куда угодно, лишь бы из города – хоть к черту на рога».

2

К черту на рога мы и попали. Такого захолустья не встречалось мне давно. Со времен экспедиции под Газли. Но там была пустыня, а здесь, сильно к северо-востоку от Красноярска, была изгаженная вырубками тайга.

Городок Усть-Марья представлял собою скопище грязных бараков, достраиваемых и обновляемых по мере обветшания, и небольшое количество блочных пятиэтажек, собранных на правом берегу Примы. Речка с сигаретным названием впадала в Марью, а на месте их слияния раскинулся смрадный нарыв, наполненный человеческим гноем. По-иному охарактеризовать эти трущобы было невозможно. Прима делила городок на две части – Правую и Левую. В Правой, меж Примой и Марьей, находилась действующая колония при деревообрабатывающем комбинате, вокруг которой выросли дома цириков и чекистов,[8] присутствовали клуб (деревянный), Дом офицерского состава (кирпичный, сталинской архитектуры), баня, госпиталь и прочее, что полагается в таких местах. Был там и свой краеведческий музей, у директора которого мы остановились. Левая же сторона была по-настоящему «левой». Селился там всякий сброд: коренные жители края, вольнонаемные и отмотавшие срок обитатели «Первого лагпункта», по каким-то причинам решившие не уезжать далеко. Работали кто где, частью на комбинате, частью в порту, на лесосплаве, многие тунеядствовали; воровали и пили все. Поскольку Левая сторона изначально планировалась как главная часть города, которую должны были заселить перекованные и нравственно чистые граждане страны Советов, там разместились ЗАГС, исполком, РУВД и прочие административные здания. Опрометчивость этого решения поняли значительно позже, когда граждане прочно обустроились в бараках и изменить что-то было уже невозможно. По моральным качествам они оказались под стать государственному строю. Загажено все было жутко, даже до безобразия, на улицах иногда вездеходы вязли, особенно в дожди. Поэтому хранителем крупиц цивилизации стала ментовская сторона, имеющая вид благоустроенного прилагерного поселка. Она хоть и была пропитана провинциальным мещанским духом плюс запахом каш из зоновской крупы, зато по ней можно было ходить и днем и ночью без боязни получить пером в бок, в отличие от Левой стороны, где царили первобытные законы города без фраеров.

Андрей Николаевич Лепяго, которого нам порекомендовал Гольдберг, оказался старожилом здешних мест. Его отец чалился на усть-марьской зоне, он-то и знал Исаака Моисеевича сначала зэком, а потом как вольнонаемного инженера. Малолетний Андрей обитал на Левой стороне вместе с матерью, подобно женам декабристов последовавшей за «кормильцем» в Сибирь. Несмотря на амнистию, ссылку отцу не сняли, и он остался на деревообрабатывающем комбинате, где дорос до главного инженера. Андрей Николаевич закончил Красноярский педагогический институт и вернулся преподавать историю и обществоведение в ментовскую школу на Правом берегу. Так он и остался бы учителем, не появись в середине 80-х новый хозяин,[9] тогда еще майор, Проскурин, который решил организовать при Доме офицеров краеведческий музей. Тяготел, видать, к науке. А поскольку начальник колонии является могущественным правителем в дарованном государством феоде, то и понты давил соответствующие, дабы не посрамиться перед соседями-феодалами пенитенциарной империи. Смекнул Проскурин, что собственный музей ничуть не хуже придворной филармонии, а даже лучше, поскольку оригинальнее, да и надежней – вещи, в отличие от слабых здоровьем зэков, не болеют и не освобождаются. Директором тут же назначил учителя, который активно исследовал обычаи края и по собственной инициативе соорудил в своем кабинете экспозицию, знакомящую школьников с бытом аборигенов. Вскоре Андрей Николаевич был заменен выпускником Красноярского вуза, и в городе (невиданное дело!) возник свой музей.

Жениться Лепяго не сподобился, поэтому места в его большой избе хватило всем. Мы приехали втроем: я, Слава и Вадик, ради общего дела отказавшийся от ненаглядных бабочек. Корефан согласился терпеть нетрадиционно ориентированного энтомолога, а Гольдберг-младший, чувствуя такое к себе отношение, поубавил жеманности. Даже золотую сережку из правого уха снял и повадками напоминал теперь переодетого монаха, чье чело облагорожено печатью невинности. Мне же в этой компании было значительно легче. Ни к кому из спутников я неприязни не питал, а с Андреем Николаевичем моментально нашел общий язык. Рыбак рыбака видит издалека.

– Вы не представляете, – продолжал радоваться Лепяго, пока мы отдыхали с дороги и насыщались чем Бог послал, вернее, тем, что привезли с собой, – в холостяцком жилье отыскалось лишь немного овсянки. – Как я соскучился по беседе с образованным человеком! Только в школе и спасался, понимаете? Круг интеллигентных людей здесь настолько узок, что только с коллегами и можно общаться. Когда из школы ушел, точнее, меня перевели, ну, предложили – от такого места отказываться нельзя, один-единственный музей в районе, да что там в районе – во всей области! – так вот, понимаете, они в школе, а я здесь… умные разговоры стали так редки… Сбор экспонатов – занятие нелегкое, скажу я вам. Приходится лазить по тайге. Отнимать, знаете ли, у природы, выкапывать, археологией заниматься.

При этих словах я улыбнулся, а обрадованный положительной реакцией Лепяго затараторил еще пуще:

– Прекрасная экспозиция получилась, выдающаяся! – Глаза его загорелись. – Пойдемте, я вам покажу, в самом-то деле!

Отказать радушному хозяину было невозможно. Мы перешли через дорогу, благо жил Андрей Николаевич напротив Дома офицеров, и начали осмотр местных диковин.

Поглядеть действительно было на что. Детище свое Лепяго обожал и трудился над ним не покладая рук. Музей состоял из четырех проходных комнат, три из которых были полностью заняты экспонатами, а последняя только наполовину. В первой комнате стоял чум, там был подробно представлен быт аборигенов. Возле него торчали два чучела в богато расшитой меховой одежде. Лица у них были сделаны из тряпок, над которыми потрудился кто-то, знакомый с византийской иконописью. Так мог бы выглядеть Иисус, родись он в Сибири.

– Зэки рисовали, – пояснил Андрей Николаевич, – тут, знаете ли, такие таланты сидят…

– Зона богата талантами, – поддакнул я.

– Я здесь все воссоздал до мелочей. – Лепяго так и распирало от нетерпения. Нам, как гостям, грозило выдержать всю экскурсию целиком. – Настоящую одежду собрал, которую носили эвенки. Видите, мужчина одет по-зимнему, в доху, штаны у него из лосиной кожи, на ногах унты, а жена его одета по-летнему: в парку и олочи.

– И в той дохе дал маху я, – произнес Слава задумчиво, – она не греет…

– Абсолютно, – поспешно закончил я.

Андрей Николаевич пропустил наши реплики мимо ушей.

– Палка у нее в руке называется аргал, – продолжил он, – она использовалась для управления оленьей упряжкой.

– А когда тут олени-то были? – пренебрежительно поинтересовался Слава. – Теперь всё, небось, на зэках возят.

Засунув руки в карманы, он стоял перед чучелом кабарги, брезгливо разглядывая немудреную дикарскую утварь.

– Не так давно, кстати, исчезли, – сообщил Лепяго. Его непросто было сбить с панталыку. – А если в лес подальше зайти, то можно наткнуться на диких кабарожек. На них до сих пор охотятся. Кстати, насчет охоты. Видите пальму в руке мужчины? Вон, тесак так называется. Несмотря на грозный вид, пальма не является для местных жителей оружием. Это сельскохозяйственный инструмент, такой же, как коса у русских.

Я присмотрелся. Чучело было вооружено своеобразным мачете с длинной ручкой или скорее коротким копьем с длинным узким лезвием почти с рукоять величиною. Может быть, этой пальмой и можно было рубить какой-нибудь стланик, но смахнуть голову с плеч она тоже могла за милую душу. В другой руке туземец держал лук. На левом бедре, оперением к пузу, висел колчан со стрелами.

– Настоящий боевой лук, – похвастался директор музея. – Хранился в одной семье.

– Тут что, бои шли? – хмыкнул Слава.

– В свое время – да, – просветил нас Андрей Николаевич. – Вы у себя в Ленинграде о Севере все больше по фильму «Начальник Чукотки» судите, а зря. Не такие они простые, если уж хотите знать. Казаков со времен Ермака Тимофеевича гоняли такими луками, да и между собой северные народы тоже бились насмерть. Лет двести назад тут такие войны шли, что ох ты ну.

– Сильно рубились? – Корефан напал на любимую тему.

– Надо полагать, – не без гордости за отчизну ответил Лепяго. – Человеку вообще свойственно воевать. За землю, за богатства… Ну, богатств тут особенных не было, а за жизненное пространство боролись.

– Места им мало – леса-то огромные какие! – вступил Вадик.

– Видимо, мало. В лесу не везде хорошо, да и народу раньше проживало значительно больше. Охотились, кочевали. Жили стойбищами. Иногда сталкивались. Естественно, чужаков побаивались, как и всего непонятного. Старались доказать свою доблесть. Вот и случались войны. Эвенки с тунгусами, тунгусы с остяками, манси с юкагирами. А всех их вместе выносила кавалерия чаучей.

– Чукчей, что ли? – уточнил Слава.

– Это вы их так зовете. А на самом деле они чаучи – «оленьи люди»: пастухи и кочевники. Вот им много места требовалось, чтобы стада кормить. Соответственно, стычки неизбежны. Где война, там растят воинов – сильных и свирепых бойцов. Они совсем непростые ребята! Чукчи и до побережья доходили, там громили коряков и нивхов, словом, экспансивная нация. А вы анекдоты про них сочиняете. Впрочем, это от незнания, вам простительно.

– Вас этому в Красноярском учили? – с неподдельным уважением спросил я.

– В нем самом, – кивнул Лепяго. – Я ведь готовился как преподаватель соответствующего региона. Эпос «Нюргун» – моя настольная книга. – Он усмехнулся.

– Как у вас тут все… необычно, – восхищенно протянул Вадик. Ему хозяйство Лепяго понравилось.

– Спасибо. – Андрей Николаевич был тронут. – Я старался воссоздать все доподлинно. Видите посуду из бересты? Чуман называется. В поселке одном обнаружил. Я ее из этнографической экспедиции привез. Когда музей основали, я, скажу вам, немало поездил по округе в поисках экспонатов. Дело хлопотное, но зато результат каков!

– Впечатляет. – Вадик указал на бревенчатое сооружение в дальнем углу: – А что это такое?

– Лабаз, – охотно просветил директор. – В нем могли хранить продукты от зверья, но этот ритуальный. Сделан для покойника. Умерших здесь не зарывали, – пояснил он, – укладывали вот в такие срубы или поднимали на дерево в долбленом корыте. Видите, маленькое, предназначено для ребенка.

Лабаз производил весьма мрачное впечатление. Для комнаты он был слишком большой и очень темный. Эдакая низенькая избушка с дверью-лазом. Жуть.

– Гроб тоже подлинный? – спросил я. Не без иронии, однако.

– Гроб? Нет, – Лепяго даже не понял шутки. – Настоящий найти не удалось. Но этот один старый эвенк вытесал, – поспешно добавил он, словно испугавшись, что мы усомнимся в ценности экспоната. – Он, скажу я вам, достаточно здесь прожил и родился еще до советской власти.

– Силен, – молвил Слава, непонятно, то ли в отношении гроба, то ли эвенка. А может быть, директора.

– Ну, а посетителей много бывает? – задал я каверзный вопрос.

– Детишки в основном. Из школы. И слушают, знаете ли, с таким удовольствием, – похвастался Лепяго. – Для них ведь это все – давнее прошлое. Что они здесь видят? Зону, конвой, своих таких же. Ну, в тайгу сходят. Родители у них понаехали кто откуда, их ведь тоже переводят по ведомству. Так что развлечениями молодежь не избалована, да и нет тут молодежи почти. После школы сразу в город уезжает, а кто и раньше – с родителями вместе.

– Одно слово – мусор, – процедил корефан.

– Вы, я вижу, сидели? – заметил Лепяго. Слава в ответ только цыкнул. – У меня у самого отец здесь чалился. Вот, был с его дедушкой знаком, – кивнул он на Вадика. – Да, – сказал он Гольдбергу, – я и вашего батю видел, пацаном еще. Помню, заходил, гостинцев от Исаака Моисеевича привез. Мы с родителями тогда на Левой стороне жили. Его геологическая партия в порту остановилась, в бараках. А там пьянка была, и пырнул его кто-то ножиком.

– Ах, вот как, – с натугой выдавил Вадик.

– А в тайге эвенки остались? – Я взглянул на расстроенного энтомолога и решил поменять тему разговора. Вадик расстроился, что было вполне понятно. Новая версия гибели отца оказалась еще печальнее; одно дело, когда утонул человек, и совершенно другое, когда по пьяни зарезали. Вот стал бы Иосиф врачом или искусствоведом, как братец, глядишь, и жил бы сейчас. Все эти мысли отразились у Гольдберга на лице.

– В тайге? – спохватился Андрей Николаевич, догадавшийся оставить горестную тематику. – Остались, конечно. У нас, в Усть-Марье, чистокровных давно нет, а выше по реке должны были остаться. Охотники там всякие, промысловики.

Гольдберг-младший продолжал стремительно мрачнеть.

– А теперь, – с фальшивым воодушевлением пригласил Лепяго, – перейдем в нумизматический зал нашего музея!

«Сюрреализм! – мелькнуло в голове. – Нумизматический зал! Приехали к черту на рога искать сокровища, и сразу же попадаем в кунсткамеру, а теперь еще и на нумизматический зал предстоит взглянуть. И где – в глухой зажопине, которой даже на карте нет. Тоже мне кладезь культурного достояния районного значения; овеществленная эманация размышлений начальника колонии. Сюр, самый настоящий сюр этот краеведческий музей при Доме офицеров: фантом мысли чекиста, по которому нас водит сын политзаключенного. Каков же здесь может быть нумизматический зал – пара екатерининских пятаков, уцелевших со времен казацкой экспансии?»

Однако мой скептицизм рассеялся, стоило переступить порог соседней комнаты. Андрей Николаевич щелкнул выключателем, и я застыл, пораженный.

Никогда еще я не видел столько старинных денег, собранных вместе. Вдоль стен размещались витрины, подсвеченные изнутри маленькими лампочками. На черном бархате лежали монеты и банкноты Государства Российского со времен его основания до наших дней. Это был самый настоящий нумизматический зал, без прикрас. До сих пор я думал, что знаю многое о российских денежных знаках, но оказалось, что далеко не все. И там было золото. Много золотых монет.

– Потрясающе, – вырвалось у меня.

– Вам понравилось? – спросил тщеславный Лепяго.

– Еще бы! Тоже в экспедиции собирали?

– Немного. По большей части Феликс Романович Проскурин помог. Ему, как человеку, наделенному властью, в наших краях принято подносить дары.

«Кто бы мог подумать. – Я ошеломленно обозревал зал. – Такая роскошь в такой глуши! Вот что может сделать энтузиаст, которого поддерживает один из самых влиятельных людей района. А у этого Проскурина губа не дура, знает, что собирать. Надо будет запомнить».

– Ко мне, если хотите знать, из Красноярска приезжают на коллекцию взглянуть, – похвалился директор. – Она у меня вроде главного козыря. Недаром я ее в дальнем зале держу, чтобы остальные экспонаты тоже на глаза попадались. Все-таки много труда вложено. А вот главная жемчужина коллекции – собрание сибирских монет.

Мы столпились у витрины, на которой были представлены редкие, почти не дошедшие до наших дней монеты, чеканившиеся при Екатерине П. Я внимательно изучил их характерный рисунок, отличающийся от чеканки европейской половины России. Аверс был обычный: вензель императрицы в виде буквы «Е» с римской двойкой внутри, окруженный пальмовыми ветвями, а вот на реверсе гордые сибиряки изобразили двух соболей, держащих в лапах увенчанный короной овальный щит. Всю эту геральдику окружала надпись «Сибирская монета». На щите помещалась дата изготовления и достоинство монеты. Было таких монет необычайно много – штук сорок. Уникальная коллекция. Здесь были представлены все номиналы: полушка, деньга, копейка, две, пять и десять копеек.

– Сибирская монета чеканилась на Колывановском денежном дворе с тысяча семьсот шестьдесят третьего по тысяча семьсот восемьдесят первый год, – хорошо поставленным лекторским голосом принялся рассказывать Лепяго. – Перевозка наличных денег из центральных губерний Российской империи обходилась казне гораздо дороже, чем производство самой монеты, поэтому Екатерина Вторая издала указ, согласно которому деньги для обращения на территории Сибири должны были изготавливаться на Алтае. Сырьем для них служила медь, выплавляемая на Колывановском заводе. Поскольку она содержала в себе примеси серебра и золота, монетная стопа для них была поднята до двадцати пяти рублей из пуда меди, в то время как общегосударственные монеты чеканились по шестнадцатирублевой стопе. Монетной стопой называлась весовая единица, из которой можно было начеканить монет общим достоинством, в данном случае, на двадцать пять рублей. То есть сибирская монета была меньше и легче общероссийской. А уникальность моей коллекции, – с особым удовольствием добавил Андрей Николаевич, – состоит в том, что она полная. Здесь есть пара пятаков, которые представляют собой чрезвычайную редкость. Дело в том, что Сибирскую монету с тысяча восемьсот двадцать четвертого года стали выводить из оборота, и огромное количество пятаков, точнее, шестьдесят пять тысяч пятьсот двадцать килограммов было отправлено на отливку колоколов Исаакиевского собора. Это был почти весь запас изъятой монеты данного номинала. Так что спасибо Феликсу Романовичу за целость и сохранность этого собрания.

«Особенно за последние два пункта», – подумал я, представив на миг реакцию знакомых нумизматов, доведись им узреть экспозицию при усть-марьском Доме офицеров. Надо полагать, поблизости имеется немало охотников заполучить ее, да все знают, что хозяин спуску не даст. Поэтому музей – святое место.

– А что это у вас за одежда? – указал я на толстый рыжий свитер грубой вязки, одиноко лежащий на персональном застекленном стеллаже.

– Это, – с придыханием сообщил Лепяго, – гордость нашего музея, по ценности сравнимая разве что с нумизматическим собранием.

– Свитер? – удивился Вадик.

– Свитер! – Андрей Николаевич торжественно воздел палец. – Он, если хотите знать, самый уникальный экспонат. Местонахождение второго такого же неизвестно, возможно, он не сохранился.

«Он с ума съехал в своем музее», – я сочувственно посмотрел на восторженного директора.

– Че в нем такого? – Слава поближе подошел к витрине. – Он что, золотой?

– Он мамонтовый!

Наши головы синхронно повернулись к свитеру, затем к Лепяго.

– Этот свитер связан из шерсти мамонта, – пояснил директор музея. – Преподнесен в дар Феликсу Романовичу одним авторитетным человеком… можно сказать, в авторитете. Согласно преданию, геологи на одном из островов в Восточно-Сибирском море наткнулись на мамонта в размытом береговом обрыве. Зверь был в великолепной сохранности, он пролежал, не оттаивая, в вечной мерзлоте до того особенно жаркого лета. Геологи нашли его совершенно целым. За день они успели надрать два мешка шерсти. Они торопились, потому что начал задувать ветер. Ночью поднялся шторм. Вы знаете, какие в Восточно-Сибирском бывают шторма? Не знаете? Счастливые люди! В общем, утром мамонта уже не было и куска берега тоже. Все размыло до твердого слоя вечной мерзлоты и унесло в море. Геологи чудом спаслись и привезли мамонтовую шерсть на материк. Из нее отобрали подшерсток, соткали пряжу и связали два свитера и варежки. Опять же по преданию, в мамонтовом свитере и варежках щеголял до самой пенсии начальник партии, а другой свитер он заиграл в карты.

За один вечер мы хапнули северной экзотики столько, что она перестала укладываться в голове. Заметив наше остолбенение, Андрей Николаевич закончил экскурсию.

Мы вернулись в дом и стали готовиться ко сну. Кровать была одна – хозяйская, да еще топчан в комнате. Андрей Николаевич принес с чердака раскладушку и пару толстых одеял, одно из которых постелили на печь:

– Располагайтесь. Желаю доброй ночи, – и удалился в спальню, предоставив нам самим выбирать место по душе.

Мы разместились быстро. Я занял топчан. Слава улегся на раскладушке, а Вадик залез на печь. Любителю экзотики было там самое место.

С утра наша банда пробудилась бодрой и готовой к действию. Недаром французская пословица гласит, что самый крепкий сон у самых отпетых негодяев. Как следует перекусив, я за чашкой крепкого кофе (захватил предусмотрительно жестянку растворимого) принялся выведывать у Лепяго дорогу к пещере.

– Будучи человеком в истории края весьма компетентным, вы, должно быть, помните историю об эвенкских шаманах?

– А, запертые харги, – сразил меня наповал Андрей Николаевич. – Кто же эту легенду не знает. Вас, наверное, пещера интересует?

– Ну… в общем-то, да.

– Можно будет сходить, – сказал Лепяго.

– Далеко это?

– За Марью выйти и по дороге километров пятьдесят. На машине придется ехать до повертки. Дальше километров шесть через лес. Дорога была, но заросла очень, там даже ЗИЛ не пройдет.

– Так туда и дорога была? – У меня упало сердце. Какие могут быть сокровища, если об этом каждая собака знает. – Это что, местная достопримечательность?

– Вроде того, – подтвердил мои опасения Андрей Николаевич. – Да не бойтесь, – рассмеялся он, – нет там никаких кладов и не было!

– А что, проверяли? – спросил Вадик.

Вчера, выслушав подробности гибели отца, он загрустил, а сейчас вообще нос повесил. Наверное, горестно было узнать, что родитель еще и умер зазря.

– Сколько раз ходили, – ответил как ножом резанул директор. – Я сам, пацаном будучи, лазил туда, все хотел клад найти. Загодин, в семидесятых «хозяином» был, тоже искал.

– Нашел? – ревниво спросил Вадик.

– Какое там… Во-первых, вход завален был наглухо. Вы не представляете, какой это был завал! Полковник зэков нагнал, они все вычистили. До него тоже пытались завал растащить, но это работенка та еще, скажу я вам. В общем, пытались разгребать, но бросали. А вот Загодин разобрал. Сколько камней выгребли – посмотреть страшно! Кучи выше роста человеческого до сих пор лежат.

– И все впустую? – на Вадика было жалко смотреть.

– Открыли сталактитовую пещеру. Большую, надо сказать. Я теперь в нее детишек вожу на каникулах. Это во-первых.

– А во-вторых?

– Во-вторых, в дальнем конце пещеры оказался другой завал. Загодин начал разбирать, но плюнул. Слишком тягомотно оказалось заключенных в такую даль на работы выводить. Машины, бензин, все дела… Вскоре перевели его.

– А перевод никак не связан с…?

Лепяго пожал плечами.

– А завал как же? – спросил я.

– Завал остался, – улыбнулся Андрей Николаевич. – Детям интересно. Они думают, что клад все еще там, а я их не разочаровываю. В жизни должно быть место для романтики.

– Откуда же вы знаете, что дальше ничего нет? – не унимался Вадик.

Известие о несостоятельности семейного мифа задело его за живое.

– Онтокольников, новый начальник колонии, вызывал геологов. Они какой-то аппаратурой просвечивали – нет там никакого золота. Поэтому и завал разбирать не стали.

– Печально, – заключил я.

– Таковы факты, а факты – вещь упрямая, знаете ли.

– Что же, так и уехали? – заерзал на стуле Гольдберг-младший.

– Уехали, – сочувственным тоном подтвердил Андрей Николаевич. – Должен вам сказать, что за завалом они обнаружили полость, и не маленькую, но никаких признаков золота, груда которого, согласно легенде, закрывала вход. Завал, несомненно, имеется, но из камней.

– В камнях золото искали? – проявил неожиданную сообразительность Слава.

– Откуда ему там взяться? Это же не кварцевая порода.

– Жаль, – вздохнул я. – Но взглянуть надо. Зря, что ли, ехали. Вы нас туда проводите, Андрей Николаевич?

– Провожу, конечно. – Лепяго был человеком сговорчивым. – Вы только шоферу заплатите, а машину я найду. Туда на машине надо ехать.

– Тогда поехали, – буркнул Слава, – чего тянуть. Давай прямо сейчас и отправимся.

– Вы как, Андрей Николаевич? – спросил я.

Лепяго замялся.

– У меня тут еще кое-какие дела есть, да и машину надо найти. Придется вам подождать пару часиков.

– Хорошо, – согласился я. – Подождем.

Когда директор музея удалился по своим делам, мы обменялись многозначительными взглядами.

– Ну чего? – спросил у меня Слава. – Как ты считаешь?

– Я считаю, что нам нужно съездить и посмотреть на все своими глазами.

– Ты думаешь, это может иметь какие-то перспективы? – безнадежным тоном осведомился Гольдберг-младший.

– Доверяй, но проверяй.

Вадик побарабанил пальцами по столу.

– А по-моему, там ничего нету, – заявил он. – Зря только всю эту канитель затеяли. Столько волокиты. В такую даль забрались, а без толку.

– Съездив туда, мы ничего не потеряем, – терпеливо сказал я, понимая состояние компаньона.

– Столько мотались, столько мотались, – продолжал он жаловаться неизвестно кому. – У меня, наверное, все бабочки погибли. Донна за ними присмотрит, как же! Дурак я, Давид дурило, и мы все дураки!

Я раздраженно кашлянул. Настроение и так испортилось, вдобавок Вадик тоску нагнетал.

– Зачем я только ввязался, – причитал Гольдберг. – Неужели непонятно было, что никакого клада там нет? И быть не могло! Все это туфта, что дедушка насобирал. Этнолог, Миклухо-Маклай! Из-за него теперь весь бизнес загнется!

Слава засопел.

– Новый начнешь, – отрезал я. – Дурное дело не хитрое.

Вадик тоже рассердился.

– Слушай, лапа, – с вызовом заявил он. – Ты мне не хами, понял?

– А кто тебе хамит? Срывать злость на мне я никому не позволю. Не зуди над ухом. Шел бы ты лучше… на хутор бабочек ловить!

Вадик легко приподнялся, видимо собираясь закатать мне в морду, но тут на его плечо легла Славина клешня, и энтомолог брякнулся своими откляченными ягодицами обратно на стул.

– Сядь, – одним-единственным, но весомым словом оборвал афганец наши пререкания. – Хорош бухтеть. Съездим, раз Ильюха сказал. Мне тоже кажется, что Лепяга чего-то темнит.

– Да… – рыпнулся было Вадик, но тяжелая рука приковала его к сиденью.

– Засохни пока, – буркнул Слава. – Вот если Ильюха ничего не найдет, тогда можешь возникать.

– Ладно, – вздохнул Гольдберг-младший, усилием воли сгоняя с лица досаду. Он улыбнулся. – Не зря же перлись в такую даль. Хоть на пещеры посмотрим.

– Это точно! – подытожил я.

По возвращении Андрей Николаевич Лепяго преподнес нам сюрприз. Его сопровождали двое молодцов в гражданском с короткими уставными прическами. С первого взгляда становилось ясно, откуда они. Слава моментально ощерился, один Вадик не мог понять, почему с появлением гостей в избе стало тихо и как будто даже холоднее.

– Вот, знакомьтесь, – затараторил директор, – поедут с нами за Марью. Это Саша, водитель, а это Вася… сопровождающий.

Покуда он представлял нас, я многозначительно перемигнулся с друганом. Что за номера начал выкидывать Лепяго? А тот радушно сообщил:

– Машина ждет.

Мы двинулись к выходу. В дверях я немного подзадержался и ухватил за рукав Андрея Николаевича.

– Кто это такие? – поинтересовался как бы невзначай. – Уж больно на «прапорщиков»[10] похожи.

– Их Феликс Романович прислал, – ничуть не смутился директор. – Надо же было ему о вас доложить.

– Так ты к нему сейчас бегал? – я не смог сдержать неприязнь.

– Ну а как же? – Лепяго вроде бы даже удивился, маскируя смущение. – Без него ведь никак нельзя.

– Ясненько, – заключил я. – Тогда поехали.

Злиться на подневольного человека, живущего милостью хозяина, было бесполезно. Все-таки лагерный поселок, и порядки здесь соответствующие: чуть что – сразу на легавую педаль! Однако же столь подлый ход задевал.

«Никому нельзя верить! – думал я, трясясь в кузове ГАЗ-66, великодушно выделенного полковником Проскуриным. – Люди всегда предадут, одни из корысти, другие по незнанию, а если не предали пока, так потому, что не представилось удобного случая».

Разочаровал меня Андрей Николаевич, сильно разочаровал. Не люблю стукачей, а директор подаренного музея без верноподданических чувств жить не мог. «У моего хозяина я был любимый раб!»

Раб угнездился с шофером Сашей в кабине. «Прапорщик» Вася, наверняка еще вчера шарившийся по зоне в поисках самогона, ненавязчиво уселся на дальнем конце скамьи. От него меня отделял Слава. Гольдберг-младший в гордом одиночестве разместился напротив. Он все еще не понимал, сколь коварно нас подставили.

– Но это же менты! – запротестовал Вадик, когда до него дошло, как в действительности обстоят дела.

– Согласен! – крикнул я в ответ. Сквозь рев мотора и лязг кузовных частей было трудно разбирать слова.

– Зачем мы тогда едем?!

– Чтобы осмотреться! – гаркнул я. – И, если будет смысл, начать поиски!

– Да они же с нас теперь не слезут, дурачок! – укоризненно крикнул Вадик.

– Лично я, господин гомосапиенс, под них ложиться не собираюсь!

– Как же ты от них отделаешься?!

– Ты в карты для выигрыша или для удовольствия играешь?

– Я вообще в карты не играю!

– В самом деле?! – проорал я и подумал, что, убери кто-нибудь машинные шумы, наш диалог мог бы показаться яростной перебранкой. – Ну тогда слушай! Картежники делятся на две категории: одни играют ради азарта, других интересуют исключительно деньги. Первые, как правило, выигрывают, вторые – нет. Знаешь почему?

– Ну?! – рявкнул Вадик.

– Потому что играть надо ради самой игры. Я приведу тебе избитую пословицу: деньги хороший слуга, но плохой хозяин. Так вот, мусору нужны деньги.

– А тебе они не нужны?!

– Нужны! Но я не делаю их самоцелью. Я археолог, понимаешь? Мне интересен процесс, как хорошему игроку. Это дает способность импровизировать! А у кого желание только набить карманы, количество ходов куда ограниченнее! Алгоритм его действий гораздо проще. Поэтому действия «хозяина» можно рассчитать. А значит, и обмануть его легче. Он будет держаться за деньги и буксовать, потому что деньги тоже станут держать его! А мы будем скакать вокруг, урывая куски, и удаляться с добычей, потому что мы – свободные люди! Ты меня понял?!

От продолжительного ора в горле запершило, и я отмотал флягу с водой. Вадик тем временем осмысливал мою лекцию. Она мне и самому понравилась. Сгодится, чтобы вырваться из западни, куда мы волею Лепяго и Гольдберга-старшего угодили. Пока я не представлял, как именно мы будем действовать, если найдем золото, а им, несомненно, заинтересуется начальник колонии. Может быть, мы вообще ничего не найдем. Вероятнее всего, золота в пещере никогда и не было. Или кто-то из прежних начальников его прикарманил, не зря ведь Загодин навострил лыжи сразу после раскопок. А Лепяго падла все ж таки! Так хорошо разговаривал: романтика, детишки; улыбались друг другу, как родные, а потом сбегал и настучал. Что за урод, прости господи!

– Ну, пусть! – наклонившись ко мне, заорал Вадик. Он обмозговал мою идею. В этот момент машина остановилась, лязг прекратился. – Давай сделаем как ты хочешь!!!

В наступившей тишине его крик прозвучал как непристойное предложение. Я отшатнулся. Сидевший в глубине кузова Вася скабрезно ухмыльнулся.

– По-иному все равно не получится, – пробасил Слава вполне нормальным голосом. Глухо урчал мотор.

Скрипнула жестяная дверца.

– Приехали, – крикнул высунувшийся из кабины Лепяго.

Дорога к пещере представляла собой две параллельные рытвины, рассекающие старую вырубку, густо заросшую березняком. В канавках уже вымахали молодые деревца. Заметно было, что когда-то здесь пролегали разъезженные колеи, видимо, работы велись нешуточные и техники в те края гоняли преизрядно.

Оставив ГАЗон с водителем у развилки, мы двинулись по старой дороге, и часа через полтора довольный Лепяго указал на лысый белый холм – выход известняка. Лес вокруг холма был вырублен, а по бокам дороги возвышались зубчатые гряды камней, выброшенных довольно давно, потому что успели зарасти пучками высокой жесткой травы. Там, где гряды заканчивались, у подножия холма темнел черный зев входа в пещеру.

– Все это раньше было внутри, – пояснил Андрей Николаевич.

Слава присвистнул. Мы с Вадиком почтительно оглядели отвалы. Тут же сотни кубометров породы! Представляю, как их замучились вытаскивать. А ведь еще раньше кто-то ухитрился это сложить, собирая камни по всей округе. Кто-то отнес их в пещеру, запечатав ее, казалось, надежно и навсегда. Пока не пришли кладоискатели.

Но какой должна быть цель, чтобы проделать такую неимоверную работу?

Мне вдруг стало не по себе. Потому что я понял: цель могла быть только одна – закрыть вход. Или выход! Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

Выход имеют обыкновение закрывать, чтобы не выпустить кого-либо наружу. На волю. Кого-либо или что-либо! Судя по лицам моих спутников, они ни о чем таком не догадывались.

– Начнем, так сказать, экскурсию! – бодро воскликнул Андрей Николаевич, включая фонарь.

Фонарей у нас было три. Мы врубили их и двинулись вслед за экскурсоводом. Проем был высотой в человеческий рост и шириной метра четыре. Похоже, его специально увеличивали, чтобы освободить место рабочим. Проход вел вниз, но через двадцать шагов пол выровнялся, воздух стал сырым и холодным, а впереди зазвучало эхо.

В лучах фонарей засверкали белые бугристые столбы.

– Вот мы и в пещере, – оповестил Андрей Николаевич, светя куда-то вверх. Я задрал голову. С высокого потолка свисали толстые известковые сосульки. – Видите сталактиты? Когда идет дождь, вода проникает внутрь холма, вымывает из него соли и по трещинам стекает в пещеру. Там, где она капает на пол, – луч переместился вниз, – образуются вертикальные напластования, называемые сталагмитами. Если трещина достаточно большая или процесс продолжается долго, сталактит и сталагмит могут соединиться. Тогда образуется колонна – сталагнат. Ими, как вы можете убедиться, пещера изобилует.

– То есть она очень старая, – сделал вывод Гольдберг-младший.

– Верно, – согласился Лепяго. – А теперь пройдем далее.

Прямо от входа через всю пещеру вел ровный путь, расчищенный трудовой армией Загодина. Вскоре мы оказались у высокой, примерно в полтора человеческих роста, ниши, представлявшей собою проход, забитый пробкой из разномастного камня.

– Вот это и есть второй завал, который не стали разбирать, – таинственным тоном заявил Андрей Николаевич. – За ним пустота. Но что там кроется и от кого было закупорено – неведомо никому.

Я снова почувствовал, как покрылся гусиной кожей. Жутко стало от догадок, ЧТО могли скрывать древние эвенки.

Запертые харги. Алчный полковник милиции, возжелавший того, чего сам не клал, и не обретший оного. И его настырные последователи…

Я посмотрел на «прапорщика» Васю. Цирик, наверное, тоже был здесь впервые. Его простоватое лицо выражало крайнюю степень любопытства, немного растерянности и наивного испуга. Я оглянулся. Позади (отсюда казалось, что под самым потолком) сияло пятно выхода.

Который недавно был замурован.

Я глянул на компаньонов. Эти-то держались на удивление достойно. Вадик с интересом изучал сталагмит, лаская его кончик длинными тонкими пальцами, а Слава, выпятив челюсть, сосредоточенно уставился на завал.

– А вы, Илья, что думаете? – нарушил молчание Андрей Николаевич.

Вадик и Вася уставились на меня, словно ждали судьбоносного решения. Впрочем, нечто типа этого мне предстояло изречь. Сопровождающему надо было отчитаться перед хозяином, а Вадику – перед двоюродным братцем. Я зашел в нишу и поднялся по наклонной осыпи насколько сумел.

– Вы не знаете, какова толщина завала? – попытался я покачать верхний камень. Он держался прочно.

– Без понятия, к сожалению, – мотнул головой Лепяго. – Даже приблизительно не знаю.

– Плохо, очень плохо, – с расстановкой произнес я. – А… э-э, господин Проскурин не поможет нам рабочей силой?

– Феликс Романович? – испуганно покосился на Васю директор. – Я даже не знаю… Вам надо самому с ним поговорить, обсудить… Если будете вести работы, то, может быть, Феликс Романович подсобит. Я вас не обнадеживаю, это уж как он решит.

– Так, ладно, – заключил я и сбежал с насыпи.

Все, что хотел, я узнал. Сверху из-за завала не дуло, а значит, либо он настолько плотный или длинный, что не пропускает сквозняк, либо за ним находится глухая пещера, не имеющая другого выхода и даже трещины наружу. Что, в общем-то, не свойственно для известняков.

Не исключено, что она искусственного происхождения. И там кто-то есть. Или что-то. Что эвенки не хотели выпускать.

Я зябко поежился.

– Холодно у вас тут, Андрей Николаевич, – сказал я. – Пойдемте наверх, а то батарейки садятся.

– Отчего же, пошли, – засуетился Лепяго.

Фонари и в самом деле тускнели. Свет становился все желтее, словно подземелье отнимало у него силу, и мы поспешили вырваться из объятий тьмы, которая постепенно наваливалась со всех сторон, поглощая за нашими спинами нерукотворные колонны.

Когда мы наконец вынырнули на поверхность, все с облегчением вздохнули. Вася даже заулыбался. Мы дружно зашагали в лес, оставляя позади зловещий мрак пещерного входа. Обратная дорога показалась значительно короче, и спустя час мы подошли к машине. Водитель меланхолично курил, демонстрируя образчик чисто шоферской покорности судьбе. Правда, при появлении напарника он заметно приободрился и, похоже, перемигнулся с ним о чем-то, известном лишь им обоим. Вася, видимо, дал понять, что я согласился на раскопки. Он залез в кабину, а директор присоединился к нам. Всю дорогу царило напряженное молчание. Андрей Николаевич поначалу пытался заговорить со мною, но долго перекрикивать рев грузовика не смог и вынужден был заткнуться:

– Понравилась пещера? – проорал он.

– Очень! – крикнул я. – Вы детишек туда водите?

– Каждое лето, – кивнул Лепяго. – Хороша пещера!

– Холодно только!

– Что?!

– Холодно там, говорю!

– Сыро! Я тоже озяб.

Я кивнул и уставился в убегающий лес. Тема иссякла, но тут Лепяго толкнул меня локтем. Он что-то говорил, но я не расслышал.

– Верно, – проорал он в ухо. – Холодно сегодня очень. Я тоже замерз. В первый раз так.

Я пристально посмотрел на него, и директор умолк. Минут через сорок показались первые дома Усть-Марьи.

Заплатив шоферу чисто символическую сумму, мы отпустили машину. Зашли в избу, сели за стол и достали немудреную жратву, чтобы запитаться всухомятку. Возиться со стряпней мне расхотелось, экскурсия подействовала или просто в людях разочаровался, не знаю. Андрей Николаевич опять куда-то утек. Наверное, на доклад к хозяину. Да и хрен с ним.

– Как тебе пещерка? – спросил я у Славы.

– Гнилое место. – Корефан лущил яичную скорлупу, хмуро уставившись в стол.

– А тебе? – посмотрел я на Вадика.

Гольдберг скользнул по мне нерешительным взглядом и промолчал. Видок у энтомолога был несколько утомленный. Он напоминал слегка выжатый лимон. Должно быть, тоже прогулка подействовала. Я устал, но усталость эта носила не совсем физический характер (хотя пешком до горы и обратно получился не ближний свет), а скорее напоминала недомогание, которое могла бы ощущать подсаженная электрическая батарейка… если бы она имела чувства.

Нехотя поели. Слава с Вадиком прикончили недопитую накануне «Столичную». Меня даже пить не тянуло. Пообедав, устроили перекур. Вот тогда и объявился Лепяго.

– Илья, – директору было неуютно под прицелом волчьих глаз хмельного корефана, – вы не будете против навестить Феликса Романовича, а? Он очень просил вас зайти.

Лепяго было ужасно неудобно выглядеть этаким мальчиком на побегушках. Он переминался с ноги на ногу и покраснел до корней волос.

Я оглянулся на корефана. Слава хмуро курил, спрятав сигарету в кулак, и без всякой симпатии смотрел на Лепяго. Я кивнул ему, мол, будь наготове, и сказал, обращаясь к Андрею Николаевичу:

– Далеко идти-то?

– Нет-нет, совсем рядом, – заторопился тот, словно испугавшись, что я передумаю.

– Тогда за час обернемся.

Слава шумно выпустил через нос облако дыма, подтверждая, что намек понят. Если через час я не вернусь, он предпримет меры к розыску. Для начала, наверное, потрясет Лепяго на предмет того, где я нахожусь и как туда добраться. Подлый сексот получит свое, и это утешало. Nil inultum remanebit![11] Легионер Слава был готов железной рукой опустить карающий меч на голову предателя.

Идти в самом деле оказалось недалеко. Полковник Проскурин обитал в двухэтажном административном корпусе рядом с зоной. По мере приближения к нему росло гнетущее чувство уже виденного ранее, словно я здесь бывал, но только сейчас вспомнил. Дежавю, как говорят французы: характерный бетонный забор с густой спиралью колючей проволоки, пущенной поверху, и мрачные вышки с бдящими автоматчиками здорово напоминали аналогичное учреждение в Форносово, где я провел не лучшие годы. Даже вонь была та же: кислый смрад перепревших тел, тошнотной жрачки с пищеблока и еще чего-то, совершенно непередаваемого, что образуется от постоянной скученности озлобившихся мужчин, которые либо питают призрачные надежды, либо вконец отупели от безысходности. У меня аж дыхание сперло. Я тяжело сглотнул и замедлил шаг. В голове завертелись тягостные мысли, среди которых доминировало опасение, что меня могут здесь и тормознуть в случае несговорчивости. О хозяйском беспределе на таких вот «дальняках» я был прекрасно наслышан. Эти князьки карают и милуют по своему усмотрению. Бывало, что и своих «прапорщиков» запирали в ШИЗО вместе с зэками. Для самодурства в Усть-Марье почва самая благоприятная. Нет, решительно не катил такой расклад. Черт знает, что Проскурину взбрендит. Я остановился. Идти своими ногами в зону? Ну уж дудки! На кичу меня теперь не затащишь даже под страхом смерти.

– Почему вы остановились? – забеспокоился Лепяго.

Я испуганно озирал административный корпус, будучи твердо убежден, что не войду туда ни за какие коврижки. Страх снова оказаться за решеткой заглушал голос разума. К дьяволу все эти раскопки! Из-за запретки даже Слава не вытащит!

– Илья, да идемте же! – потянул за рукав Андрей Николаевич.

Переборов боязнь, я с тяжелым сердцем шагнул на территорию усть-марьского островка ГУИН.[12]

Хозяин Усть-Марьи оказался плотным мужчиной лет сорока пяти, с явной примесью кровей коренных жителей – эвенков или юкагиров.

– Ага, пришли, – изрек он вместо приветствия, прощупывая меня черными глазами-щелочками. – Ну, проходите, садитесь.

– Вот, Потехин Илья Игоревич, – угодливым тоном представил меня Лепяго. – А это Проскурин…

– Феликс Романович, – закончил хозяин кабинета. – Располагайтесь удобнее. Андрей сказал, что вы историк из Ленинграда?

– В общем-то, да.

– Тогда вы попали в богатый историями край. Музей видели?

– Очень интересная экспозиция, особенно нумизматическая коллекция. Да и этнографическая часть тоже сделана с любовью. – Я как мог постарался отблагодарить Лепяго за познавательную экскурсию.

Проскурин с одобрением посмотрел на Андрея Николаевича.

– Этот край вообще богат историями, – повторил начальник колонии. Он выдвинул ящик и достал оттуда красивый страшный нож с наборной рукоятью. – У меня здесь свой музей.

Я рассмотрел финку, насколько позволяло расстояние до стола. Узкий злючий клинок в две ладони длиною, острейшее лезвие, о которое, казалось, нельзя не порезать пальцы, просто взяв нож в руки, медная полугарда хищно загнута внутрь, рукоять набрали из плексигласа и красивого темного дерева, она заканчивалась небольшим медным же навершием с тусклой бляшкой расклепанного хвостовика.

– Это Сучий нож, – сообщил Проскурин. – Он откован из студебеккеровской рессоры, были такие грузовики, их американцы по ленд-лизу нам поставляли. Этот нож принадлежал Королю. Вы слышали о сучьей войне?

– Это когда блатные, сражавшиеся на Великой Отечественной, вернулись в лагеря, а правильные воры их не приняли?

– В точку! Этим ножом Король в сорок восьмом году перекрещивал на ванинской пересылке воров в сук.

– Я так и понял, что это знаковый предмет.

– Король был старостой на пересыльном пункте в поселке Ванино, – продолжил хозяин. – Он договорился с начальником пересылки об эксперименте по перековке и получил разрешение. Делал он так. Строил пересылку и при всех заставлял блатных целовать нож. Поцеловал – стал сукой. Тех, кто целовать отказывался, жестоко били и снова предлагали поцеловать Сучий нож. Самых упорных Король закалывал этим ножом, а потом на трупе расписывалась вся его пристяжь. Только в Ванино он лично убил более ста человек, а в суки перевел не меньше пятисот. На Колыму после войны шли этапы по Указам сорок седьмого года, а вход был один, через бухту Ванино. Потом Короля отправили в гастроль по пересылкам Дальнего Востока. Он добрался аж до Иркутска, на каждой пересылке и лагпункте оставляя десятки новых сук и трупы. Началась сучья война. После отъезда Короля воры начинали резать сук, суки мочили воров, это была гениально устроенная бойня. Война на самоистребление. Урки жрали друг друга, так было задумано!

– Спасибо товарищу Сталину, – вставил я.

– Это не товарищу Сталину спасибо надо говорить, а начальнику ванинского пересыльного пункта, – поправил меня Проскурин. – Вот правильный чекист был!

– И чем все это закончилось?

– Испугались, что в архиве номер три показатели взлетели до уровня тридцать седьмого года. Архив номер три – это смертность, – пояснил гражданин начальник. – Берия приказал прекратить это дело. Короля от греха подальше отправили из Иркутска на север, к нам. Он тут в Усть-Марье попытался свой закон установить, но воры ему живо аммонал под шконку подложили. Подкопали ночью угол барака, где он спал, и взорвали. Утром Сучий нож, весь в кишках и крови Короля, начальник оперчасти передал хозяину. Так он теперь и переходит по наследству от одного начальника колонии к другому.

– Как драгоценная реликвия охраны порядка, – пробормотал я.

– Как? Смешно! – улыбнулся, двинув желваками, Проскурин. – Я бы отдал его в музей, но не могу – это хозяйское.

– Понимаю, – сказал я. – Выше вашей воли.

– Так надо, – весомо отчеканил Проскурин.

– Спасибо, – улыбнулся я, – это была очень интересная история. У вас тут действительно исключительно богатый во всех отношениях край. Однако давайте к делу.

– К делу, так к делу. – Хозяин пригнул голову, словно боксер. Взгляд из-под тяжелых скошенных век был неприятен и вполне ощутимо давил. – Андрей сказал, что вы интересуетесь пещерой.

– Только что оттуда.

– Ну и как она, по-вашему?

– Сырая дрянная дыра.

Я старался не сболтнуть лишку. Хозяин вряд ли знал больше, чем Лепяго. Скрывать очевидные факты не имело смысла, но и обманывать такого опасно. Видно было, что вранье прожженный мент раскусит сразу и только получит дополнительный козырь. Мудрым ходом, на мой взгляд, стало бы предложение сотрудничества. И сделать это надо самому, не дожидаясь его инициативы.

– Есть смысл там копать? – продолжая сверлить своими чукотскими буркалами, поинтересовался хозяин.

– Полагаю, что есть, – честно ответил я. – Второй завал не разобран. Андрей Николаевич упоминал о проводившемся в семидесятых годах сканировании, но лично я не доверяю этому исследованию. Приборы у геологов в то время были далеки от совершенства, да они и наврать могли из расчета поживиться самим, проникнув в гору через какие-нибудь другие ходы. Во всяком случае, они обнаружили полость, поэтому я намерен продолжать раскопки. Было бы хорошо, Феликс Романович, если бы вы нам помогли. В смысле, как представитель власти. А вознаграждение за найденный клад мы бы разделили.

– Вы уверены, что золото действительно есть? – смягчился Проскурин. Теперь, когда в его голове перетасовывались всевозможные расклады, он не казался строгим начальником.

– Процентов на тридцать, – загнул я, – учитывая, что золото могли найти и скрытно вывезти, и то, что оно вообще там было. Кладоискательство – предприятие всегда рисковое. Обогащаются таким путем редко. Как правило, затеи подобного рода прибыли не приносят.

– Но вы же в это средства вложили? – Проскурин неожиданно энергично потер пальцами, словно купюры считал.

– Здесь не повезет, там повезет, – неопределенно ответил я. – Все от удачи зависит. В таких делах можно надеяться, а не рассчитывать, поэтому я прошу вас помочь рабочей силой, ничего при этом не гарантируя. Если это в ваших, конечно, силах.

Мент удовлетворенно заухмылялся, клюнув на провокацию. Разумеется, в пределах Усть-Марьи ему было подвластно все. Этакий божок местного значения. Недаром начальника колонии называют хозяином. Тут он мог казнить и миловать, распоряжаясь судьбами проще, чем шашками в партеечке на дружеской посиделке. Я заискивающе улыбнулся.

И это ему понравилось! Азиатская рожа Проскурина аж залоснилась. Как же он предсказуем! С таким противником легко и приятно играть, ибо знаешь, что непременно выиграешь. Я тоже повеселел, а полковник не преминул дополнительно обрадовать:

– Сразу видно, человек с материка приехал. Подкину вам бесконвойников. Сколько надо?

– Человек десять для начала, – прикинул я. – И машину, чтобы до места добираться.

– Машина не проблема, если вы оплачиваете бензин.

– Сколько я буду должен за горючее?

– Триста долларов для начала. – Похоже, гражданин начальник был крохобором. – Чтобы не возиться, деньги лучше передать через меня.

– Да, вы правы, зачем возиться. – Я достал из кармана стодолларовые купюры и положил на стол перед Проскуриным. – Так будет быстрее.

Лепяго оторопело следил за стремительным развитием переговоров. Для него столь резкая перемена в отношениях была ошеломляющей.

– Хорошо, что вы все правильно понимаете, – расплылся в улыбке начальник. – Сработаемся.

– Договорились, – сказал я. – А бесконвойным конвой требуется?

Мы посмеялись, отлично понимая, о чем идет речь. Сторожить если и будут, то не рабсилу, а управленцев, то есть мою банду.

– Охрану я тоже выделю. – Проскурин расставил все точки над «i».

– Вот и прекрасно, – заключил я. – Когда мы сможем приступать?

– Хоть завтра.

– Тогда не будем терять времени. – Я поднялся, давая понять, что стороны достигли согласия и переговоры окончены.

К тому же очень не хотелось сказать что-нибудь лишнее. Взгляд Проскурина обладал неодолимой гипнотической силой.

Хозяин тоже встал и протянул руку, что казалось совершенно немыслимым в начале нашего разговора. Пожав ее, я для Лепяго приобщился к существам высшего плана, вознесшимся над основной массой населения его родного городка.

Рука полковника была узкой и жесткой, пожатие оказалось неожиданно крепким. Он проводил нас до дверей кабинета.

– Когда ждать людей? – уточнил я на прощание.

– С утра, после развода. Развод у нас в девять. Работайте хорошо, я заеду проверить.

– Ну конечно! – изобразил я светлую радость. – Для своего же блага стараемся. А еды на сколько человек брать?

Количество охраны мне бы тоже хотелось знать.

– Кормежку вам привезут, – не выдал раньше времени служебной тайны Проскурин. – Покушать из дома берите только для себя, остальным еда будет отсюда. – Он мотнул подбородком на стену, за которой находилось опекаемое хозяйство.

– Превосходно, – широко улыбнулся я, выражая самую искреннюю признательность. – Всего вам хорошего.

– До свидания, – пискнул Лепяго, бочком протискиваясь в щель между мной и дверью.

Проскурин молча кивнул.

Облагодетельствованные всеми доступными способами, мы с Андреем Николаевичем возвратились домой, где нас заждались компаньоны. Слава уже приготовил свою артиллерию. Из приоткрытого устья рюкзака, лежащего на лавке, торчала синяя пачка патронов «Магнум» с полуоболочечными пулями калибра 11,43-мм. Приятно было лишний раз убедиться, что рядом есть надежные друзья, готовые прийти на помощь в трудную минуту. Корефан выручал меня уже не раз, и в его преданности я мог не сомневаться.

– Все нормально, – известил я с порога. – Завтра с утра начинаем разбирать завал. Да не сами, – добавил я, увидев, что у Вадика вытянулось лицо, а взгляд опустился на холеные пальчики с отполированными ногтями. – Гражданин начальник выделяет нам десять человек. Кстати, – обернулся я к Лепяго, – надо бы продуктов на завтра купить. Я денег дам, может быть, сходите?

– Да-да, схожу, – беспрекословно согласился Андрей Николаевич. Теперь я понял, почему он казался таким зашуганным. Продолжительное общение с Проскуриным могло сломать кого угодно.

– Весьма результативно пообщались, – сказал я компаньонам, когда Лепяго ушел в магазин. – Мусор дает нам машину, рабочих и конвой, нас стеречь. Теперь мы у него под колпаком.

– Да ты что?! – испугался Вадик.

– Все нормально, – хмыкнул я. – Видишь, ты сразу поверил, а уж мент и подавно так считает. События развиваются именно таким образом, о котором я говорил. Посему нехай Проскурин развлекается, думая, что контролирует ситуацию, а мы, когда потребуется, внесем свои коррективы. Ты как думаешь?

Последний вопрос предназначался Славе. Тот внимательно выслушал и, чуть подумав, кивнул.

– Сделаем, – заверил он. – Внесем, когда надо будет. Ты, главное, момент не упусти, а то вечно из-за тебя все переделывать приходится.

– Ты, Вадик, стрелять умеешь? – поинтересовался я.

– Вообще-то да, – вскинул брови энтомолог. – А что, придется?

– Не исключаю такой возможности. Даже несмотря на то, что очень не хочется идти на конфликт с местным начальством, вполне вероятно, что некоторые вопросы иначе будет просто не решить. Если мы найдем золото, могут возникнуть разного рода затруднения.

– Не хотелось бы, – с досадой изрек Гольдберг-младший. – Я сюда не стрелять приехал. И оружия не взял.

– Сожалею, – откликнулся я, – и сочувствую как могу.

Слава заржал.

– Не нравятся мне твои игры, – заключил Вадик. – Знал бы, не вписался.

– Так ведь ничего еще нету, – я развел руками. – Зря боишься. Может, ничего и не будет.

– И не надо, – сказал Гольдберг, погрустнев.


* * *


Машина прибыла в половину десятого утра – мы только глаза продрали.

– Кто здесь Илья Игоревич? – без стука ввалился в дом неотесанный мужлан в камуфляже. Было ему лет тридцать, а на морде прямо-таки горело клеймо цирика, которым он стал, догадавшись, что с его способностями ничего лучше должности контролера ИТУ в жизни не светит.

Я поднялся с постели.

– С кем имею честь?

– Доронин, – гулко представился мужлан, протягивая лапу. Ручкаться с «прапорщиком» на глазах у приятелей было совсем не в жилу, и я сделал вид, что не заметил повисшей в воздухе грабли. Доронин помрачнел, повернулся к двери и буркнул через плечо:

– Одевайтесь да пошли. Машина ждет.

– Так его, петуха, – благодушно произнес Слава, когда мент вышел. – Теперь он тебя невзлюбит. Умеешь налаживать отношения.

Вадик завозился на печке в свитом за ночь гнезде из одеял и сел, свесив ноги.

– Всем доброе утро, – промурлыкал он и зевнул, закрыв рот ладошкой.

– Доброе, доброе, – ответствовал я и выглянул в окно. Перед домом стоял ЗИЛ-131, обозлившийся Доронин курил около приоткрытой дверцы.

– Чего видать? – Слава потянулся на раскладушке.

– Ждет, – сказал я. – Надо ехать.

Компаньоны нехотя оделись и, взяв заправленный с вечера рюкзак, побрели к машине. При нашем появлении Доронин затоптал окурок, прыгнул в кабину и громко захлопнул дверь. Мы полезли в кузов.

– Эй, лови мешок! – гаркнул Слава.

Он бесцеремонно швырнул сидор кому-то в руки. На скамейках сидели люди в синих бушлатах с бирками. Судя по застарелой худобе, они являлись давними обитателями усть-марьского лагерного пункта, а по мышиным мордам – теми самыми бесконвойниками, находящимися на положении рабов Проскурина. Их было десять. Еще двое, в застиранном камуфляже, расположились у заднего борта. Один держал между коленей самозарядный карабин Симонова. Это была нагла охрана. Мы сели рядом с ними.

– Ружье-то тебе зачем? – спросил я, устаканиваясь на жесткой лавке. – Никак пострелять в кого вздумал?

– На всякий пожарный, – невнятно пробормотал парнишка. – Тайга, звери кругом.

– Это точно, – Слава цыкнул зубом и заправски подмигнул конвоиру: – Тебя как зовут?

– Володя.

– А меня Славой.

– Толян, – поспешил представиться другой, не дожидаясь, когда его спросят.

– Давно служишь?

– Да пятый год. – В отличие от Володи, Толян нагонял на себя солидности. Ребятам было года по 22, максимум 23. Даже если учесть, что в армию он пошел в 18 и остался на сверхсрочную, названный им срок возможно было признать лишь с некоторым натягом.

– Здорово, – осклабился Слава. В этот момент машина дернулась, и мы покатили по сонной улочке в сторону моста через Марью. – А я, считай, пятнадцать отмахал, в позапрошлом году уволился по сокращению штатов.

«Во заливает, – подумал я, наблюдая за поведением друга. – Срок туда же приплюсовал. Ну дает стране угля! Интересно, зачем он это братание затеял, ностальгия обуяла? То подальше цириков посылал, а теперь чуть ли не в обнимку. Отношения, что ли, налаживает?» Корефан тем временем разошелся вовсю, оттаявшие менты уже хохотали над каким-то анекдотом, а зэки посматривали на веселившихся с плохо скрываемой неприязнью. Вадик недоуменно взирал на происходящее, придерживаясь за край скамейки, чтобы не так сильно трясло.

За мостом бензиновый ЗИЛ раскочегарился на полную катушку, и до поворота мы долетели минут за сорок.

– К машине! – скомандовал Слава и первым сиганул через борт. За ним попрыгали все остальные. Последними вылезли работяги. Из кабины показался Доронин и закурил.

– Топоры взяли? – спросил я.

– Вроде взяли, – ответил Доронин. – Штуки три.

– Мало, – заметил я. – Сейчас дорогу будем расчищать, понадобится деревья рубить.

– Вы командуете, – буркнул цирик. – Вот вам люди, ими распоряжайтесь.

Основательно я ему подпортил настроение. Обиделся. Тоже мне, кисейная барышня.

Помимо топоров, в кузове нашлись три лопаты, которые я раздал неохотно принявшим инструмент бесконвойникам.

– Значит, так, будем чистить дорогу, чтобы машина могла пройти, – обратился я к столпившимся у кузова мужикам. Володя, повесив на плечо охотничий СКС, поглядывал на меня озадаченно. Видимо, принял за начальство говорливого Славу. – Вы трое, с топорами, будете рубить толстые деревца, вы трое – подсекаете лопатами поросль. Остальные оттаскивают. Все, начинайте.

Зэки не двигались с места, чего-то ожидая.

– Ну, бесы, задача ясна? – гаркнул Слава. – Выполняйте!

Окрик словно разбудил мужиков. Они вяло повернулись и потопали к лесной дороге. Без понукания эта скотина трудиться уже не могла.

– Давайте позавтракаем. – Я достал из кузова рюкзак.

Мы с Вадиком отошли в сторонку и разложили костерок. Слава в новой компании остался травить анекдоты и беседовать «за жизнь», растормошив даже мрачного Доронина. Работяги ковырялись на опушке, руководствуясь лагерным принципом «Ешь – потей, работай – мерзни», и, только подстегнутые окриками конвоя, ненадолго активизировали свою деятельность. Когда по обочине поплыли ароматы моих кулинарных шедевров, корефан потащил цириков к костру. Работяги тем временем углубились в лес и там устроили перекур. Во всяком случае, стук топоров затих.

Во время завтрака отношения установились окончательно. Слава был единодушно признан командиром, начальник конвоя Доронин стал кем-то типа зам-комвзвода. Мне же была уготована роль инженера, который разбирается в технологии производства, но сам приказы не отдает. Таким образом, каждый занял место в структуре советского пенитенциарного учреждения. Даже Вадик оказался у дел: лагерная трудовая система включала вакансию шныря при блаткомитете.

Покушав, отправили Толяна с Володей проверить рабочих, а сами покурили да и направились следом.

– Строишь дружеские отношения? – спросил я, пользуясь случаем поговорить без лишних ушей.

Слава топал рядом, перекатывая во рту травинку. Вадик вырвался вперед и вышагивал по колее, виляя бедрами, затянутыми в черные джинсы от Кэлвина Кляйна.

– Пригодится, – ответил друган, залихватски перебрасывая стебелек из одного угла рта в другой. – Догадываешься, зачем?

– Весьма приблизительно.

– Эти менты с нами надолго, врубаешься?

– С чего ты так решил?

– Сами сказали. Они сейчас в командировке. Проскурин их вчера отправил. Теперь въехал?

– То есть они наша постоянная охрана?

– Ага. Вот я и решил: зачем с ними ссориться? Они хорошие пацаны, мы тоже хорошие. Пускай пареньки малость расслабятся. Ведь, случись что, им первым в нас стрелять. Злые, они нас сразу завалят, а когда все кругом друзья, могут промедлить.

– Не промедлят они. Это же автоматчики, их, как овчарок, натаскали. – Я горько вздохнул. – «Ровный прицел, плавный спуск – и десять дней отпуска». А еще: «К ограждению ближе шести метров не подходить. Зэки чифира напьются и прыгают на шесть метров». Политзанятия – это сила.

– Все так, – согласился корефан, – но я их выкупил, чую. Кроме Доронина разве. Он, падла, всю срочную сержантом в учебке прослужил. Вот он мне не нравится. Такому плевать, враг ты, друг. Поступит приказ расстрелять – расстреляет, нет – нет; ему лишь бы перед начальством прогнуться. Я таких деятелей в Афгане вот так навидался, – чиркнул он ребром ладони по кадыку. – Видал, как сейчас передо мной стелется? Это он командира почуял, гад.

– Главный командир для него – Проскурин, – заметил я.

– В любом случае его, пиндоса, надо первым валить. Запомни это, Ильюха, если до золота доберемся. А мы до него доберемся, как думаешь?

– Доберемся, если оно там есть. В археологии все от удачи зависит. И так может быть, и этак, – я пожал плечами. – А ребятки эти все хороши, пока спят зубами к стенке. Лично я бы их всех валил без разбора, а если золото найдем, так и придется.

Бригада отдалилась почти на километр, благо, заросли были не очень густые, и, когда мы приблизились к мужикам, вся десятка усердно вкалывала, а наши охранники дымили, сидя на куче валежника.

– Эдак мы до завтра не управимся, – констатировал я, кинув взгляд на часы. – Надо было больше людей у Феликса Романовича просить.

– Ну чего же ты промазал? – Слава сунул пальцы за ремень новенькой афганки, в которую обрядился по случаю начала раскопок. – Когда думаешь закончить этот участок?

– С таким количеством народа – послезавтра управимся.

– Слава, мне за обедом пора ехать, – обратился к нему Доронин.

– Давай езжай, – разрешил Слава. – Проскурина увидишь, передай, чтобы рабочих подкинул, а то, видишь, Ильюха говорит, что мало.

– Да я вряд ли его увижу, – смутился Доронин. Столь крутым, чтобы разговаривать запанибрата с хозяином, он, в отличие от корефана, себя не чувствовал.

Как я и говорил, с такими темпами дорогу расчистили только на исходе третьего дня. Вечером, после ужина, Андрей Николаевич выцепил меня на пути в клозет и попросил зайти в Дом офицеров – там хотел со мной встретиться для какой-то чрезвычайно важной беседы Феликс Романович.

Проскурина я отыскал в нумизматическом зале. Директор проводил меня до входа и удалился едва ли не на цыпочках, далее я прошествовал в полной тишине. Все комнаты музея были ярко освещены – по случаю посещения хозяином царила «совершеннейшая иллюминация».

– Здравствуйте, Феликс Романович, – молвил я, переступая порог.

Полковник склонился над стендом с золотыми монетами, пристально рассматривая коллекцию империалов.

– Здравствуйте, Илья Игоревич, – не разгибаясь, повернул голову Проскурин. – Как продвигается ваша деятельность?

– Доделали дорогу, – отрапортовал я. – Это было нелегко, но мы справились. Рабсила оказалась ледащей.

– Это все от неумения. – На губах Проскурина зазмеилась улыбочка. – Рабсилу следует погонять. Вы что, не привыкли организовывать трудовой процесс?

Полковник выпрямился и развернулся ко мне всем корпусом, сложив руки за спиною. Его массивное туловище на коротких, широко расставленных ногах производило впечатление монолита.

– Я все больше как-то один тружусь, – пожал я плечами. – Тихо, сам с собою… Какой из меня надзиратель?

– Зэки говорят: «Скорей бы вечер, да завтра на работу», – назидательно сообщил полковник, буравя меня пристальным взглядом узеньких черных глаз. – Но есть другой девиз: «На трассе дождя не бывает!» Это более правильно и полезно. Работать надо заставлять, принудить, если необходимо. Твердый порядок дает повышенный эффект.

– Для этого есть конвой, – припомнил я раскопки в Узбекистане, где набранных для черновой работы бичей жестко держала в кулаке пара звероподобных быков, взятых для этой цели из Питера.

– Конвой для того, чтобы охранять, – прояснил ситуацию Проскурин.

М-да, кажется, образ вольнонаемного инженера на производственной зоне крепко прилепился ко мне.

– Ладно, – смягчился Проскурин. Он расцепил руки и прошелся по залу. Половицы скрипели под его начищенными до блеска сапогами. – Подготовительные работы проделаны и теперь начнутся основные. Их вы должны завершить как можно скорее. – Мент приблизился и участливо посмотрел мне в глаза. – В конце недели прибывает комиссия из Управления. Потом я рабочих заберу. К этому времени вы должны дать заключение: есть в пещере что-нибудь, представляющее интерес для музея, или нет. Четкий ответ, вы поняли?

– Вполне, – кивнул я.

Что тут не понять? Проскурин решил прогнуться перед начальством – вот какой я хороший: и зона у меня образцовая, и музей по изучению истории края, в моем ведении находящийся, преуспел, да еще как! Ого-го как! Тут можно и проверяющих ценными сувенирами одарить, а взамен, глядишь, и третья звездочка на погон свалится.

– И лучше, чтобы ответ был положительный. Людей я выделю сколько нужно, инструментом и транспортом обеспечу. Только найдите, – он взял меня за локоть. – Кровь из носу, надо!

Хватка у него была стальная.

«Партия сказала: „Надо!", комсомол ответил: „Есть!"». О, вашу мать, товарищ полковник! Я шел домой с тяжелым сердцем. Неприятно было сознавать, что попал в окончательную зависимость от поганого мусора. Неужели меня так легко оказалось прибрать к рукам?! Настоящий хозяин, и все в его хозяйстве путем, всяк сверчок знает свое шесток: зэки лес пилят, археологи клады ищут. Ну, а если не найдут, тогда что, запрет в ШИЗО без права переписки, пока не сгнию заживо? Здесь возможно и такое. Может быть, смыться, пока не поздно? Проскурин вряд ли станет погоню снаряжать, но только что я скажу Гольдбергу? Как я объясню ему ситуацию, что меня взял под крыло царь и бог здешних мест, потребовав взамен передать найденное сокровище в краеведческий музей, являющийся, по сути, его собственной коллекцией? Как я все это Давиду растолкую, если мне даже Вадик наверняка не поверит?

Как я ни старался замедлять шаги, чтобы растянуть время и обдумать наиболее убедительный способ подать компаньонам бесперспективность дальнейшего поиска гольдберговского клада, но так ничего путного не придумал. Взявшись за ручку двери, я плюнул и очертя голову решил: будь что будет, начнем копать, а дальше, как говорил Ходжа Насреддин: «Или ишак сдохнет, или эмир, или я». Ничего такого Проскурин со мной не сделает. Допустим, не найду – охрана свидетель, что я золото в рукав не спрятал. Какой может быть с меня спрос? Словом, двум смертям не бывать. Я распахнул дверь в жилую половину избы.

– Как?

– Ну чего?

– Что он?

Три пары глаз уставились на меня. Я же невозмутимо ответил:

– Обещал в честь приезда комиссии оказать посильную помощь, – и с этими словами оглядел компаньонов: Слава ворочал мозгами, Вадик с иронией меня рассматривал, а Лепяго с почтением внимал волеизъявлению повелителя, чьими устами я говорил. – Короче, завтра вплотную начинаем искать клад!

3

– Командир, бригадир зовет, – обратился ко мне серый человек и добавил, поглядев на корефана: – Лаз вроде бы открылся. Слава, оставь пару тяг.

Я поспешно поднялся с бревна, на котором восседал у дымового костра неподалеку от пещеры, и направился к черной пасти входа, откуда вдруг перестали выносить камни. Краем глаза я увидел, как друган протягивает рабочему сигарету. Было даже обидно, что Славу все знают, любят и называют по имени, в то время как меня зовут только «командиром». Как цирика какого-нибудь. Досадно! Мой друган был в хороших отношения и с зэками, и с охраной, несмотря на то что гонял тех и других в лучших армейских традициях. Наверное, ностальгировал по доблестному офицерскому прошлому. Я же, хотя никого не погонял, а только давал указания, симпатии у народа не вызывал.

– Ну, что нашли? – протиснулся я сквозь толпу, сгрудившуюся в дальнем конце сталактитового зала. Силами тридцати человек ниша превратилась в глубокий грот, а отвалы камня пополнились свежими кучами.

– Щель наверху, – мотнул головой Доронин.

В тусклом свете карбидных ламп видно было немного. Я включил свой фонарь, сунул его Вадику, показал, куда светить, а сам полез на вершину завала. Из-под ног, сухо пощелкивая, покатились камни, несколько штук я спихнул руками уже на ту сторону – в пустоту.

– Фонарь!

Зияющий непроглядностью лаз был шириною полметра. Я просунулся под свод грота, выставив вперед фонарь. Луч прорезал кромешную мглу и растворился в ней – пространство было слишком велико, чтобы он достал противоположную стену. Если стена вообще там была… Я выкарабкался обратно и сбежал по завалу вниз.

– Продолжайте разбирать, – велел я Доронину, – уже немного осталось.

– Давай, ставь людей, – приказал он нахальному здоровяку с сучьей мордой – бугру археологической бригады.

Зэки, которыми Проскурин усилил бесконвойников, были из мужиков, тянущих на УДО.[13] Хозяин даже конвоя не прибавил – с нами так и ездили Доронин, Толян да Володя, – видимо, считал, что эти мыши серогорбые не способны даже на побег. Мужики пахали, рога расчехлив, о чем свидетельствовали кубометры освобожденной породы. В результате за три дня раскопали соседнюю пещеру.

– Ну, Ильюха, сейчас озолотимся! – хмыкнул Слава, когда мы устроились с наветренной стороны костра, спасаясь в едком дыму от налетавшего временами из тайги гнуса. Лица и руки у всех распухли, зудели и чесались, но Доронин уверял, что скоро организм привыкнет и укусы будут не столь ощутимы.

– Поживем – увидим, – ответствовал я и подложил дров. А когда пламя раскочегарилось, навалил толстый слой зеленых веток. Огонь сердито зашипел, повалили густые белые клубы. Комарье отступило. Столь бесившее меня жужжание утихло. К вечеру обещала быть мошка – удовольствие ниже среднего. Эта гадость забиралась даже под джинсы, от ее укусов оставалась маленькая кровоточащая ранка, проклятое насекомое выедало кусочек кожи!

Мы сидели у костра и плакали, ожидая доклада. От дыма слезы текли в три ручья. Правда, я иногда сомневался: только ли от него или еще от бессилия сделать что-то против мириад настырных палачей.

– Готово, – сообщил серый человек. – Слава, покурим?

– А у тебя какие? – оскалился золотозубой пастью корефан. Он не торопился доставать «LM».

– Да че ты? – засуетился шнырь. – В натуре слышь, по такому случаю мог бы и не одной угостить.

– Все выгребли? – спросил Слава придирчиво.

– Даже пол помыли, отвечаю! – серый человек не спускал глаз с пачки. В зоне испокон веку не знали другого курева, кроме ярославской махорки.

– Держи, – друг выщелкнул ногтем пяток «элэмин». – Заработал.

Иссохший бедолага будет курить их целый день и потом долго вспоминать, как чувствовал себя человеком.

У входа нам повстречался Доронин.

– Куда спешишь? – поинтересовался Слава.

– К машине, надо доложить.

– Ну давай, Доронин, радируй. – И мы двинулись дальше.

Шнырь не сильно преувеличил: бригада почти целиком растащила завал, в соседнюю полость можно было войти не пригибаясь. Камни наружу больше не выносили, сбрасывали в сталактитовом зале. Грот был освещен карбидками. В воздухе стояла тяжелая сырая пыль.

– Внутрь заходили? – деловито спросил я обремененного карабином Володю.

– Никак нет, – четко доложил парнишка, и я заметил, что он дрожит.

– Замерз?

– Знобит.

Я посветил мощным электрическим фонарем во тьму прохода. Оттуда не дуло, но какой-то неприятный холодок все же исходил. Рабочие перестали таскать камни, окружили меня. Я вдруг оказался в центре внимания. Мне, и только мне надлежало первому шагнуть в неизвестное и по праву лидера принять на себя подстерегающую там опасность либо славу первооткрывателя. Вот когда настал час свершений! Сразу выяснилось, кто истинный начальник.

– Ну, шевели копытами, – будничным голосом подтолкнул меня Слава, и я осторожно побрел вперед.

Граница завала была обозначена на полу белыми потеками, неровной полосой с лунками там, где лежали камни. Я смело переступил через нее и услышал звонкий перестук капель, эхом разносившийся под сводом пещеры. Воздух стал вдруг стерильным, без пыли и запахов наружного мира. Дорога пошла под уклон. Я посветил по сторонам, но луч достал только до потолка, взмывавшего на высоту четырех метров. С него свисали тонкие белоснежные сталактиты, не похожие на собратьев в первом зале. Пол постепенно выровнялся, и вдали блеснуло подземное озеро. Я нерешительно остановился на берегу. Вблизи оно было непроницаемым и мрачным, блестящий влажный известняк резко контрастировал с угрюмым водоемом. Этот мир, никогда не видевший солнечного света, казался порождением иной планетной системы, вращавшейся вокруг совершенно чужой звезды в незнакомой человеку галактике.

Гул голосов потянувшейся следом толпы наполнял пещеру ободряющими звуками присутствия живых людей. Я пошел вдоль берега, пока не наткнулся на великолепный окаменевший водопад – натечный каскад. Кальцитовые волны скатывались из-под самого потолка и застывали под моими ногами, словно зеркальные потеки белой бугристой лавы. За водопадом озеро чуть сужалось, и посередине его вырастал сказочной красоты остров, изваянный природой со всей ее неутомимой и прихотливой фантазией. Остров был вертикальным. Он представлял собою ряд выраставших из воды сталагнатов, сросшихся в прекрасную неровную стену, украшенную причудливой бахромой из торчащих над поверхностью сталагмитов и свисавших с потолка, едва на касающихся озерной глади сталактитовых колонн. Справа от острова отходила неширокая площадочка, к ней с обеих берегов вела жемчужная дорожка торчащих над водою камней. Я мог голову прозакладывать, что она была творением человеческих рук! Дорожка, словно пунктирная линия, пролегала точнехонько с одного берега на другой, и расстояние между камнями не превышало одного шага. Первый камень находился у самых моих ног.

Я ступил на него, очарованный волшебным великолепием подземного мира. На секунду меня охватило неприятное чувство при мысли, что будет, если я навернусь в черную воду, напоминающую заколдованный омут. Однако, посветив вертикально, я увидел дно. Озеро оказалось мелким – полметра, может быть, метр, – вода была столь прозрачна, что различались мелкие неровности дна, даже глубину определить было затруднительно.

– Идут! В натуре, как Христос по морю! – загалдели сзади на разные голоса. Я заметил на воде отблеск второго фонаря, оглянулся и увидел Славу, следовавшего за мною по пятам.

– Ну, чего встал? – немедленно спросил он.

В сопровождении друга я добрался до островка и решил сделать передышку. Для преодоления относительно небольшого расстояния потребовалось слишком много сил – сказывалось нервное напряжение.

– Здорово, – заговорщицки шепнул Слава, присаживаясь на корточки. – Ты гляди!

Островок имел в себе небольшую заводь, полукруглую выемку, дно которой заканчивалось плоским углублением. Туда с острия сталактита падала струйка воды, и в этом маленьком водовороте кружились поблескивающие шарики. Слава опустил руку, нарушив их вековой танец, и выловил несколько штук на ладонь.

– Ох ты, е-мое! – восхищенно прошептал он. – Это что, жемчуг?

Шарики действительно были на него похожи, но состояли не из перламутра, а из кальцита. Когда-то пещерный жемчуг считался величайшей ценностью, поскольку был весьма редким явлением по причине труднодоступности пещер. К тому же далеко не везде встречались условия для его образования. Способная на выдумки природа творит и не такие чудеса. Для успешного появления жемчугообразного шарика требуется сочетание необходимых условий: неглубокая ямка, струйка насыщенной минеральной воды и песчинки либо крошечные кусочки камня. На поверхности постоянно взлетающих вверх соринок осаждаются мельчайшие частицы извести. Постепенно их обволакивает пленка кальцита, которая со временем становится все плотнее, а песчинки, непрерывно перекатываясь, понемногу превращаются в ровные и очень твердые шарики. Размер их зависит от силы падающей струи, чем она сильнее, тем больше может стать «жемчужина». А когда ее тяжесть становится непреодолимой, она опускается на дно, к которому и пристает. Постепенно водоем мелеет, капли все падают, а затем вверх начинает расти еще один сталагмит навстречу давшей ему жизнь сосульке…

– Это пизолит, – вспомнил я наименование пещерного жемчуга.

– Чего? – обиделся за свое сокровище Слава и ссыпал горсть шариков в карман. Он не поверил, что почти перламутровое чудо имеет столь неблагозвучное название. – Ладно, двинули дальше.

Мы перешли по дорожке пещерное озеро и встали на другом берегу. Я оглянулся и тщательно отследил череду камней. Пунктир указывал на неглубокую выемку в скале. Дальний берег подземного зала оказался узким, шагов десять. Мы приблизились к указанному пунктиром месту и осмотрели стену, всю в извилистых валиках натеков. Должно быть, потолок тут весь в трещинах, в дождь, особенно весной при таянии снега, здесь чертовски поливает. Сзади послышалось торопливое шлепанье подошв по камню, затем короткий вскрик и громкий плеск, разнесшийся под сводами пещеры.

Размахивая геологическим молотком, Вадик бултыхался в воде, повизгивая от холода. Фонарь у него потух, волосы облепили лицо. Незначительная чужая беда зачастую вызывает смех – загоготали и мы, и бригада на берегу. Вадик яростно пошел вброд и выбрался на наш пятачок, мелко стуча зубами.

– Я вам молоток нес, а вы смеетесь, – сердито пробурчал он, подав мне инструмент. Наверное, специально для такого момента из дому прихваченный. Вот, значит, куда Вадик девался – бегал за ним к рюкзаку.

– Спасибо, не дуйся, – примиряюще сказал я. – Видишь углубление? Думается, не случайно дорожка к нему ведет. Кладообразователи любят оставлять различимые для понимающих людей знаки. Тот, кто эту дорожку мостил, дает нам указание, что мы идем по верному пути. Ты как считаешь?

– Тебе виднее, – вздохнул Вадик, пытаясь отжать на себе одежду. – Ты следопыт, ты и ищи.

– Ну, ладно. – Я поудобнее перехватил молоток и внимательно исследовал выемку. – Начнем, благословясь.

Первые же удары по натечной коре дали понять, что фортуна не оставляет меня своей милостью. Стена дрогнула и отозвалась металлическим гулом, на пол посыпался отбитый кальцит, а в луче фонаря тускло блеснула изрубленная непонятными значками желтая поверхность.

– В масть! – Я прильнул к обнажившемуся металлу. – Золото. Вот оно! В этой местности было золото, и я его нашел!

Компаньоны стиснули меня плечами, торопясь дотронуться до желтой стены.

– Мой отец погиб не зря, – прошептал Вадик.

– Вот оно, золото шаманов! – я активно заработал молотком, скалывая наплыв.

Постепенно нашим глазам открывалась ошеломляющая картина: полукруглая стена высотой чуть более полутора метров, сделанная из чистого золота. От ударов она вибрировала и гудела, словно огромный ритуальный гонг.

– Да она вся золотая! – воскликнул Вадик, скользя по ней ладонями. Под его ногами захрустел известняк. – Настоящее чистое золото!

– Надеюсь. – Я отступил на шаг, наслаждаясь великолепным зрелищем стены из благородного металла. Кто-то вделал в камень две большие пластины, составляющие половинку окружности. А за ними… Что могло быть за ними? Древние эвенки владели обработкой металлов, так что Золотые Врата могли скрывать целый пантеон языческих богов, изготовленных, надо полагать, из того же материала. – Кажется, мы нашли подземный храм.

– Здорово, – пробасил Слава, хлопнув меня по спине. – Я знал, что ты дороешься!

Друзья были в припадке кладоискательской эйфории. Вадик елозил на коленях перед Вратами и едва их не целовал. Слава радостно скалился. Кажется, он еще не совсем врубился, ЧТО мы нашли! Меня охватил давно забытый детский восторг.

Мы стояли и смотрели, наслаждаясь первозданной красотой храмовых ворот, словно созданных природой, как все в этом чудесном зале. Слава курил сигарету за сигаретой. Вадик с идиотской улыбкой сел на кучу известковых обломков. Я опустился на корточки и рассмотрел выбитые резцом значки на поверхности створок. Рисуночки напоминали пиктограмму, только смысл ее был неясен.

Пиктографическое письмо, вообще-то, для того и предназначено, чтобы один не слишком обремененный умом человек быстро понял, что хочет сообщить другой обладатель примитивного разума. Оно возникло во времена неолита и до сих пор встречается у некоторых племен, затормозившихся в развитии на первобытном уровне. Местные оленеводы широко использовали его еще в двадцатых годах. Не исключено, что это самый древний образец письменности народов Севера. А уж об уникальности и говорить не приходится.

Я поймал себя на мысли, что только сейчас догадался оценить находку. Должно быть, во мне стал преобладать ученый, если я до сего момента не задумался, что сей «образец письменности» может стоить бешеных денег. Впрочем, холодный расчет не заглушил научного интереса. Не астрономические суммы витали у меня в голове, а догадки о том, что может находится за этими дверьми. Вратами. Золотыми храмовыми Вратами…

И тут до омерзения знакомый голос вернул меня с небес на землю:

– Значит, сумели уложиться в срок, Илья Игоревич.

Полковник Проскурин собственной персоной осквернил крошечный островок счастья. Погруженный в раздумья, я и не заметил, как мусор возник здесь. Никто не заметил, даже Слава, который проникся значимостью находки.

– Как видите, – сказал я, – как видите.

– Вижу, – с некоторым изумлением ответил Проскурин. Появился он не один: хозяина сопровождал и верный пес Лепяго, и Доронин, совершенно остолбеневший. – Что это за полукруг?

– Напоминает дверь в потайной ход, – угодливо подсказал Андрей Николаевич.

– Сам вижу, – недовольно откликнулся Проскурин и пристально посмотрел на меня. – Открыть пробовали?

Я покачал головой.

Лепяго ужом проскользнул между нами и приник к Вратам, подсвечивая аккумуляторным фонарем.

– Значит, разделяется на две половинки, – бормотал он, хлопоча над стыком. Директор изучал экспонат своего музея. Меня аж зло взяло – для него Врата не представляли материальной ценности. Похоже, ему даже в голову не приходило, что им может быть уготована иная участь, нежели целомудренно украсить новую экспозицию.

Андрей Николаевич выпрямился и сообщил хозяину авторитетное заключение:

– Ничего подобного я до сих пор не видел. Могу только предположить, что эти пластины имеют культовое значение. Характерно, что народы Севера не знали дверных петель. Это, так сказать, некая заслонка, как в русской печи, только ручка отсутствует. Непонятно также, для чего понадобилось резать ее пополам. Вот здесь, на стыке, первоначально нанесенный рисунок разделен…

– Чтобы в пещеру заволакивать удобнее было, – неожиданно буркнул Слава, которого говорливый Лепяго заметно угнетал.

– Да? И в самом деле, – обрадовался тот. – Это, надо сказать, любопытное предположение.

Проскурин долго и тщательно изучал Врата. Он даже постучал по ним кулаком, вызвав продолжительный гул, ушедший в глубину расположенного по другую сторону ворот пространства. Затем шумно посопел и вперил в меня буравящий взгляд раскосых черных глазок.

– А вы что обо всем этом думаете, Илья Игоревич?

Я не стал скрывать, что я думаю.

– Надеюсь, что как только мы распахнем двери подземного храма, нашим глазам откроется ошеломляющая картина: груды необработанных якутских алмазов, принесенных дикарями в дар своим богам, золотые пластинки и статуэтки загадочных животных, достойные украсить любой крупный музей, и всякие иные изделия, выкованные древними мастерами, являющиеся подлинными шедеврами искусства народов Севера.

У компаньонов аж слюнки потекли. Лепяго немного скуксился, поняв, что над ним смеются, а Проскурин весь подобрался, и в глазах у него загорелся настоящий кладоискательский азарт. Моя пламенная речь его проняла. Более не сдерживая нетерпения, хозяин приказал:

– Открывайте!

Доронин приволок в охапке кайло и пару ломов, и мы принялись бережно сбивать с краев известняк, зацементировавший место соединения металла с каменным монолитом. Андрей Николаевич суетился вокруг, тюкая молоточком.

– Осторожнее, не попортите, – приговаривал он.

Однако мы и без его советов чистили аккуратно, ни разу не попав по Вратам. Не знаю, сколько это продолжалось. За работой теряешь чувство времени, а под землей оно и вовсе летит незаметно. Наконец все было кончено. Мы отступили, утирая пот.

Утомились, между прочим, изрядно. Попробуй-ка, помахать осторожненько ломом в горизонтальной плоскости! Но результат был налицо – полностью избавленные от натеков Врата окружала вырубленная в скале дуга, чтобы их можно было поддеть и отделить от камня.

– Готово, – выдохнул я. Пятеро кладоискателей внимательно слушали меня. – Теперь мы со Славой отожмем левую створку, а вы все ее держите, чтобы не упала. Поняли?

Все, включая Проскурина, дружно закивали.

– Тогда вперед и с песней. Следите: если металл начнет гнуться, кричите «стоп».

Мы с корефаном вставили расплющенные концы ломов в верхний паз и легонько налегли на рычаг. Послышался хруст. Мы усилили давление, раздался негромкий скрежет, пластина отлепилась от скалы и одновременно по всей окружности полезла наружу.

– Давай-давай-давай! – хрипло прошептал я, ювелирно дозируя нажим. Считается, что с золотом следует обращаться бережно. Сказки все это. Когда его много, очень быстро понимаешь, что это самый обычный металл: тяжелый и твердый, допускающий грубую работу ломом и нисколько не мнущийся от этого.

Четыре пары рук уже облепили воротину, готовые в любую секунду принять ее вес и поддержать, коли ей вздумается рухнуть. Я представил, как это могло бы выглядеть со стороны: с грохотом выпадает желтый сегмент и открывает черную пасть прохода. В полном безлюдье оно смотрелось бы чрезвычайно эффектно.

Щель увеличивалась, и неожиданно в нос ударил странный мерзостный запах, от которого перехватило дыхание. Что бы это могло быть? Что нас вообще ждало за этими дверями? Ответ пришел секундой позже в виде ледяной волны страха, нахлынувшей словно мокрая, разом облепившая все тело простыня. Ужас буквально продрал меня до мозга костей, до корней волос, натурально вставших дыбом. По ту сторону ворот нас действительно ждало что-то – что-то очень голодное.

Я отшатнулся, выдернув лом, мои спутники тоже отпрянули, но было поздно. Мохнатая лапа просунулась изнутри и стала отгибать угол золотой пластины, расширяя лаз. Одновременно нечто неимоверно грузное навалилось на Врата. Заслонка, много веков заграждавшая выход из подземелья, прогнулась, сбрасывая откалываемый известняк, и упала наружу. Огромные черные фигуры заколыхались в лучах фонарей. Пещера до самого потолка озарилась неприятным красным светом. Послышалось грозное ворчанье. Мы, остолбенев, созерцали выбирающихся из проема существ, возникших словно кошмарный сон.

Они были черные, они были злобные, и они хотели насытиться.

Медведь, росомаха и кабарга, очень крупные. Громадные. Медведь в холке был высотой с меня и казался со слона размером. Они обступили нас с трех сторон, пожирая налитыми кровью глазами. Существа не были медведем, росомахой и кабаргой, но выглядели как животные. Я мог только смотреть, боясь шевельнуться. Чудища уже были рядом. Волосатая, с длинными верхними клыками пасть кабарги дохнула тошнотворным зловонием. Звери повели нас вперед, и мы увидели пещеру, гораздо меньшую озерной, заполненную прозрачным красноватым туманом. Это и был ад. Стены испускали тусклый свет, от которого в преисподней царили вечные сумерки. У дальней стены поблескивала полоса густой темной жидкости, поверхность которой местами переливалась, словно она текла сама по себе; ни входа, ни выхода у странного подземного ручья не существовало. По-моему, именно от него исходил резкий пряный запах, наполнявший пещеру. Я содрогнулся – река пахла кровью!

Оставив нас, демоны уединились на берегу Кровавой реки возле большого, похожего на стол камня. Они что-то готовили там, раскладывая первобытные рубила, скребки и ножи, глухо постукивающие по гранитной столешнице. Дьявольский медведь с ревом содрал с себя шкуру и расстелил на камне. Плоть его оказалась темно-синюшной, словно гнила под кожей, и сочилась тухлым слизистым соком. Харги направились к нам, а мы, снова оцепенев под гнетом всесильного страха, покорно ожидали уготованной участи.

Долго они не выбирали. Сразу же выдернули из нашей шеренги Проскурина и повлекли к камню. Там сняли с полковника одежду, уложили его на шкуру, затем росомаха взяла кремневое рубило и начала кромсать ему шею. Вскоре отделенная от туловища голова заняла место на краю стола. Харги набросились на тело, быстро и хаотично полосуя его ножами. Медведь тщательно собрал внутренности и отложил в сторону. К тому моменту росомаха и кабарга закончили резать и стали промывать куски в Кровавой реке, возвращая на разделочный стол. Закончив, завернули в шкуру и крепко перевязали пестрой веревкой. Окружили стол с трех сторон, и в воздухе повисла странная тишина. Наступило абсолютное безмолвие, будто звук утратил способность распространяться. Не исключено, что так и было – я даже своего дыхания не слышал. В аду законы земной физики не действовали. Звери замерли, глубоко сосредоточившись. Концентрация исходившей от них энергии была столь велика, что завибрировал красный туман, а поверхность Кровавой реки вздыбилась мелкой рябью. Лишь сейчас стало видно ее течение, неестественным образом движущееся назад и вперед, не в силах преодолеть монолитную твердь запирающего ее узилища.

Я вдруг понял, что обрел возможность самостоятельно двигаться. Моя воля больше не сковывалась силой злых духов, употребивших ее для иных целей. То же почувствовали и мои спутники.

– Это самый матерый из виденных мной глюков! Мужики, давайте делать отсюда ноги, – пробормотал Слава и первым шагнул в сторону выхода. За ним потянулись остальные.

Оглушающее действие красного тумана закончилось на пороге пещеры, и первым звуком, который мы услышали, был грохот золотых ворот, колыхающихся под нашими подошвами.

Лежащие на пятачке фонари не горели. Лишь в одном багровым червячком умирала лампочка. Слава стал трясти их и щелкать выключателем. Это подействовало, фонарь вдруг ярко вспыхнул. Должно быть, при ударе о пол у него нарушился контакт, что позволило сохранить батареи. Фонарь был весьма кстати, потому что иных источников света, кроме блеклых сполохов из обиталища харги, в пещере не наблюдалось. Это была вселенная кромешной мглы, и я подумал, что теперь знаю, как выглядит преддверие ада.

По-прежнему в полном молчании мы поскакали по каменной дорожке на другой берег. Слава впереди, я – за ним, а все прочие – сзади. Кто-то шумно сверзился в воду и громко выругался. В голосе звучало облегчение. Это были первые звуки живой человеческой речи.

Преодолев пещерное озеро, мы столь же форсированными темпами проскочили сталактитовый зал и приблизились к выходу. Снаружи было темно, там шумел ливень и сверкала молния. Никаких следов рабочих не наблюдалось, да и трудно было что-либо разглядеть среди ночи. Сколько времени мы пробыли в туманной полости? Нас не начали искать или же не нашли?

Как бы там ни было, от этого проклятого места следовало уносить ноги. Мы выскочили под дождь и помчались прочь от белой горы.

Этот бег по ночному лесу я, наверное, не забуду никогда. Воздух дрожал от раскатов грома, молнии раз за разом били в вершину холма, словно кто-то на небесах гневался на творящийся в недрах дьявольский произвол.

Фонарь в руках Славы потух не сразу, поэтому первую часть пути мы одолели резвым аллюром, почти не спотыкаясь о выбоины и кочки. Когда выскочили на большую дорогу, Лепяго, вопреки ожиданиям, повлек нас в направлении, противоположном Усть-Марье.

– Старый скит в трех километрах, – пояснил он, – там и переночуем. До города мы и к завтрашнему вечеру не дойдем.

Соображение было весьма резонным. Мы полностью доверились Андрею Николаевичу, знавшему окрестности как свои пять пальцев. Стресс не давал нам раскиснуть, и мы рысцой долетели до поворота, при свете молнии замеченного проводником. Фонарь к тому моменту издох, и Слава его выкинул.

По мере удаления от пещер гроза утихала. Вскоре в отблеске полыхающих на горизонте зарниц удалось разглядеть зубчатую вершину частокола, к которому привела тропа. Лепяго направлял нас, ориентируясь неким таинственным шестым чувством – иначе невозможно представить, как ему удавалось не заплутать. Хрипя надсаженной дыхалкой, директор вывел-таки к убежищу.

– Добрались, – возвестил он, отпихивая покосившуюся створку массивных ворот. – Здесь… неопасно.

Место и впрямь было святое. Оказавшись внутри ограды, мы почувствовали себя защищенными. Вместе с этим пришла невероятная усталость. По двору мы плелись еле-еле, один Слава крепился, но и его силы были на исходе.

Мы пересекли двор, и Андрей Николаевич завел нас в большое гулкое помещение. Из прохудившейся крыши порядочно лило, но, потыкавшись, мы сумели отыскать сухую площадку, где и разместились в ожидании утра, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Мне повезло, я оказался посередке: справа навалился Слава, слева – Доронин, на мои поджатые колени оперся бугорчатым хребтом Вадик. Все молчали, словно пребывали в ступоре. Да и неудивительно было бы в него впасть после всего случившегося. Не знаю, о чем думали спутники, лично я силился понять, каким газом мы траванулись в пещере, чтобы узреть настолько стремные глюки. В красный подземный ад и звероподобных демонов совершенно не верилось.

Сомнения одолевали меня. Что, если мы до сих пор находимся под землей, а дождь есть не что иное, как падающая со сталактитов вода? Что, если я случайно взломал полость, наполненную отравой, а все эти жуткие харги и кросс по пересеченной местности только сон, и на самом деле мы без сознания валяемся на каменном полу, в краткий миг успев увидеть и пережить невероятный кошмар, а рабочие просто не успели добежать к нам на помощь? Может быть, нас уже откачивают, а мы до сих пор не можем прийти в себя? Или одному мне кажется, что я сижу в амбаре, а другие видят что-то иное? И на самом ли деле я в амбаре, а не в пещере? Дабы проверить это предположение, я ощупал вертикальную поверхность за спиной, но ладони определенно осязали бревенчатую стену. Пол также был деревянным, из неровных досок, не похожих на камень или известковый натек. Да и струи, льющиеся сквозь дырявую крышу, ударялись о мокрое дерево, которому не место под землей.

Пытаясь логично оценивать обстановку, я все же предположил, что звуки тоже могут искажаться под влиянием ядовитого газа. И тут мне пришла в голову потрясающая мысль, что я так и не выбрался из раскопа в новгородском лесу, что капище и ходящие идолы, а также все остальное мне только привиделось, а я так и лежу в яме, заброшенный и никому не нужный! Мысль была до того нова и безнадежна, что я по-настоящему загоревал. Ежели так, то мне никогда не выбраться наружу, потому что газ сочится сквозь земляное дно и продолжает воздействовать на меня. Возможно, я в этом раскопе и умру. Чтобы этого не случилось, надо выбраться наружу, но как?

Я еще раз ощупал среду вокруг себя, надеясь, что теперь, когда я научился контролировать обстановку, что-нибудь изменится. Ничего не изменилось. Вокруг меня сидели компаньоны, подо мною был пол, а позади – стена. На всякий случай я спросил корефана:

– Слава, где мы?

– В скиту, – глухо ответил он.

– В сарае, если точнее, – с заметным оживлением включился в разговор Лепяго. – Избы находятся в руинах, я вас туда не повел. До войны здесь было поселение старообрядцев. Беспоповцы, кажется, точно утверждать не берусь. Документальных свидетельств нет, остались только слухи.

– Беспоповцы… – пробормотал я. Новое слово только подтвердило подозрения, что все происходит не наяву. Откуда оно взялось, кто его выдумал?

– Было такое течение у староверов, – охотно пояснил Андрей Николаевич. – Некоторые из старообрядцев утверждали, что православие после реформ патриарха Никона отошло от истинной веры. Поэтому они отказались принимать существующую церковную иерархию и сами избирали наставника.

– Как в раннехристианских коммунах, – ввернул я, лишь бы не молчать.

Беседа заметно ставила голову на место. Одно из двух: или это возвращение к реальности, или я разговариваю с глюком, то есть отравился всерьез, и тогда мне ничто не поможет. Утешало лишь то, что страданий пока не испытываю. А вообще-то я очень надеялся, что на свежем воздухе яд быстро выветрится из организма и к утру мы придем в себя. Это если мы действительно надышались дрянью в пещере и убежали оттуда, не чуя под собой ног. Постепенно я все больше склонялся к этой мысли. Голос Лепяго звучал слишком реально, чтобы быть пригрезившимся.

– Наставником выбирался самый авторитетный член общины, который, разумеется, не мог научить ничему плохому. Из церковных таинств беспоповцы сохранили только крещение и исповедь.

– Отсталые люди, – пробормотал Доронин.

– Или же вернулись к обрядам катакомбной церкви, – слово «катакомбной» я произнес особенно многозначительно. Пещеры все не шли у меня из головы. – Люди отбросили сложные обряды, оставив простейшие формы богослужения.

– Примитивные культы в малых коллективах обладают чрезвычайной живучестью, – заметил Лепяго, – сектантов никогда не могли истребить. Если хотите знать, сослав старообрядцев в Сибирь, им только помогли укрепить веру. Отстаивать убеждения в тайге легче, чем в густонаселенном городе. Вот они и жили здесь в благости, сохраняя веру. Некому было прельщать молодежь. Только перед самой войной, когда открывали прииск в Усть-Марье, на деревню наткнулись геологи.

– И что же дальше? – спросил, судя по завибрировавшему хребту, Вадик, которому была близка тема геологов.

– Дальше как водится, – с невеселой иронией ответил Андрей Николаевич. – Построили лагерное отделение, провели дороги. Молодежь отправили учиться, кто захотел. Кто упорствовал перед искушением – стал врагом народа со всеми вытекающими. Поехал золото мыть на благо отечества. Близилась война, и родине позарез был нужен каждый грамм драгоценного металла. А жила здесь была бедной… Со всеми вытекающими… В общем, не стало староверов. Здесь потом смолокурня была. Сезонники раньше жили, пока смолу заготовляли. Теперь и того нет.

«Интересно, как добывали золото древние эвенки? – подумал я. – Сколько потребовалось лет, чтобы намыть песка для отлития Золотых Врат?»

И тут мне пришла в голову мысль: а были ли на самом деле эти Золотые Врата? Кто их видел, кроме меня? Я никак не решался спросить, видели ли компаньоны то же, что и я, а сами они об этом молчали, словно тема раскопок была запретной. Темнота изрядно дезориентировала меня. Мрак по-прежнему стоял кромешный. Гроза прекратилась, но тучи висели в небе, заслоняя луну и отдаляя рассвет, когда можно будет хоть что-нибудь разглядеть. Кроме того, они изливали немыслимое количество влаги. В гулком амбаре эхо от падающей воды напоминало отзвуки мелодичной пещерной капели со сталактитов. Это смущало меня, не позволяя удостовериться, где именно я нахожусь. Сегодняшняя ночь угнетала своей неопределенностью.

Перестук дождика затихал, и я стал осматриваться, куда нас с Маринкой занесло. Шагали мы по густой траве, смешанной, сорной – тимофеевке, крапиве и репейнику, – какая вырастает в гиблых местах. В данном случае она с трех сторон окаймляла большой прямоугольный пруд, на четвертом, покрытом кустарником берегу которого зачем-то имелся дощатый навес, укрепленный вбитыми в дно сваями. От него над затянутою ряской водой протянулись хлипкие сгнившие мостки – две жердочки и редкие косые досочки на них. На спине Маринки висел кокетливый рюкзачок. Мы совершали туристический поход по лесным просторам то ли новгородской, то ли псковской области и вдруг наткнулись на этот пруд. Такие водоемы обычно устраиваются посреди деревни на случай пожара, но признаков жилья вокруг не наблюдалось.

Мы уже изрядно запарились, и Маринка пригласила меня купаться. Она скинула рюкзак, разделась и смело полезла в пруд. Я же следовать ее примеру не торопился, душа не лежала к грязной воде. Я хотел предупредить ее, что на дне могут скрываться коряги, о которые можно пораниться, но отчего-то передумал и решил проверить на прочность переправу. Сняв одежду, я забрел по пояс в тину и стал расшатывать мостки. Как и предполагал, доски оказались совсем трухлявые. Сломать жерди также не составило труда. Я проделал это, пока Маринка бултыхалась, смывая усталость и пот. Мостки погрузились на дно, которое и в самом деле оказалось здорово замусоренным всякими колючими ветками и склизкими топляками, о которые я спотыкался. Я уже хотел было совершить экскурсию к навесу, но он чем-то отпугивал меня, и я замешкался, раздумывая, стоит ли туда идти. Вдруг я увидел группу людей – человек пять. Они деловито зашли в воду, не обращая на нас внимания, и стали нырять и плавать, не снимая белья. Я хотел сказать об этом Маринке, но вдруг с ужасом заметил, что все пятеро – скелеты в драном тряпье, едва прикрывающем белый костяк. То были здешние утопленники – хозяева пруда! Я оглянулся и увидел вместо Маринки голый череп и ребра, потому что она уже окунулась целиком, а я зашел лишь по пояс! Опасаясь обратить на себя внимание мертвецов, я глянул вниз…

И непроизвольно дернулся, крепко приложившись затылком о стену. Я открыл глаза, мигом вернувшись к реальности. Впрочем, радость от того, что пруд с утопленниками оказался сном, быстро притупилась, стоило увидеть испещренную прорехами кровлю амбара, сквозь которую просвечивало серое утреннее небо. Значит, все остальное было наяву: пещера, чудовища, бег в грозу и мучительные раздумья в темноте.

Спутники мои куда-то подевались, оставив меня мучиться в одиночестве. Я тяжело поднялся. Спину скрючило за ночь, и она затекла. Я чувствовал себя разбитым, тело ломило после вчерашних гонок, но, кое-как размяв ноги, сумел выползти наружу.

На часах была половина одиннадцатого. Дождь прекратился, видимо, давно: венцы амбара подсохли. Воздух был душным и каким-то липким от переизбытка влаги. В такую погоду хорошо растут грибы. На огромном дворе, огороженном покосившимся и местами поваленным частоколом, разместилось несколько пришедших в негодность срубов. Крыши почти на всех провалились, вверх торчали пустые треугольники стропил. Из огрызка печной трубы поднимался дымок. Ветра не было, и голубоватые клубы летели прямо в зенит.

– Утро доброе, други моя, – приветствовал я, толкнув приоткрытую дверь. Голые други сушили одежду на печи, кучкуясь у огня.

– Здорово, – сказал Слава. – Мы тебя будили, но ты крепко спал.

– Вы тоже присоединяйтесь, – пригласил Андрей Николаевич. – Скоро в путь, надо обсохнуть. У нас в Сибири утра холодные, знаете ли, промокли вчера, а болеть-то совсем ни к чему.

«Абсурд какой-то, – подумал я, скидывая одежду, – в натуре, сюрреализм! Знал бы, как экспедиция обернется, ни за что бы не вписался. Все гольдберговское золото сегодняшней ночи не стоит».

– Давно топите? – я разложил влажные шмотки на свободном участке печи, которая уже начала прогреваться.

– Часа два, – ответил Слава.

Доронин поднял с пола покоробившуюся пачку, вытащил покрытую коричневатыми разводами сигарету и прикурил от лучинки.

– Что же теперь будет? – пробормотал Лепяго в продолжение начатого до моего появления разговора.

– А что будет? – спросил Вадик.

– Расследование. Дознаватель все жилы вытянет. Я даже не знаю, как ему объяснить. – Андрей Николаевич поднял очи горе. – Вот лично вы представляете себе, как обосновать произошедшее с Феликсом Романовичем?

– А что, собственно, произошло? – я поднялся, ноги быстро затекли.

Лепяго вздрогнул, отгоняя воспоминания.

– Ну эти, так сказать, животные…

– Произошло убийство, – в лоб заявил Слава. – Свидетели скрылись. В городке, наверное, кипешуют. Прокуратура кого-то из нас поимеет однозначно, вопрос только, кого конкретно.

– Наверное, всех, – насторожился Доронин.

– Из нас пятерых только двое привязаны к Усть-Марье, – проницательно заметил Вадик.

– А вы, типа, не при делах? – вспыхнул Доронин.

– При делах-то, мой сладенький, при делах. Другое дело, что нас тут как бы нет. Попробуй докажи обратное.

– Мне чего доказывать, – дернулся Доронин. – Чего уж теперь. И так все знают, кто ездил к горе, кто руководил. Ты вот, – указал он на меня, – тебя все знают.

– В свете прибывающей комиссии… – многозначительно протянул Андрей Николаевич.

– Ему-то что теперь, – сказал я.

– Ну-у… – помялся Лепяго, – неизвестно еще, убит Феликс Романович или нет. То, что произошло, так, знаете ли… необычно… Я даже слов не подберу.

– А я думал, это у меня одного крыша поехала, – признался Вадик.

– Словом, я бы наверняка утверждать не взялся. – Директор искательно обвел нас взглядом. – Съездим в город и во всем разберемся, а?

Избрал золотую середину. В его положении – самое оптимальное решение. Всех помирил, угодил и тем, и этим, случись что, крайним точно не останется. Эта участь уготована мне. И что делать? Рвануть отсюда в Питер, без денег, в грязной одежде? Глупо. Первый же опер сцапает и попросит документики.

– Надо в город, – высказался Доронин.

Слава с неторопливой уверенностью крадущегося тигра глянул на меня.

– Ну, тогда потопали, – я сдернул с печки подсохшие штаны, дав сигнал суетиться Андрею Николаевичу.

Мы покинули развалюху и двинулись по заросшей молодым леском колее, напоминавшей неглубокую траншею, вроде тех заплывших от времени окопов, что встречаются по всей Ленобласти.

– Интересно, до поселка, – городом Усть-Марью Вадик отказывался называть принципиально, – засветло доберемся или в лесу придется ночевать?

Черт бы побрал нашего энтомолога! При упоминании о ночевке в лесу сразу же вспомнились харги.

– Да брось, – «утешил» Слава. – Полтишок отмахать – пустяк. Будем топать, пока не придем.

– Далеко, – пожаловался Вадик, – а я ногу стер.

– Значит, будешь как летчик Мересьев, – злорадно сообщил я хромающему Гольдбергу. – Знаешь загадку про него: по лесу ползет, шишку съест, дальше поползет? Будешь так же ползать до самой зимы и ежиков из-под снега выкапывать. А потом тебя мальчишки подберут, отнесут на Левую сторону, там, я слышал, человечиной балуются. Такая вот фигня вышла из-за сапог.

– Ты их пересушил, вот они и задубели, – сказал Доронин. – У меня в учебке был такой молодой, тоже ноги стирал. Один раз вообще без портянок вышел, а у нас в тот день был кросс на пять километров. Ну, он и побежал, рассказывал потом. Сначала все было хорошо, сапоги только стали велики, но обвыкся. Потом ноги стало чуточку пощипывать, где-то километре на третьем резь появилась. До финиша добежал – захлюпало. В общем, построились, чтобы в роту идти, а он не может. Ноги болят. Стоять может, идти – нет. И главное, сапоги снимать боится. В общем, двинулись мы, он сразу отстал, но на пиздюлях кое-как дополз. В роте снимает сапоги, а там вся кожа со ступней внутри осталась. Я его спрашиваю: «Ты мудак или нет?» А он говорит: «Мне портянки натирали».

– И что дальше с ним было? – с тревогой спросил Вадик.

– Всю службу закосил, – посетовал бывший сержант. – Положили его в лазарет, а там у него на второй день температура поднялась, ноги распухли, посинели, раздулись, как у слона, а потом почернели. Типа, заражение началось, гангрена. Его в госпиталь отвезли, в городок. Пенициллиновую блокаду кололи. Мясо, говорят, кусками отваливалось. Месяца три там тащился! Потом его из учебки в боевую часть отправили, нам такие шланги не нужны, он бы и проверку не сдал – пропустил много. А комиссовать не комиссовали. Нечего шланжье разводить!

Лицо у Вадика сделалось печальным. Он стал хромать еще больше.

– У нас покруче был один деятель, – Славу потянуло пооткровенничать. Иногда его пробивало на истории, должно быть, как следствие обычной немногословности. – Дудкин такой, домушник. Ты, Ильюха, его не помнишь, наверное. Ну да, точно, он до твоего прихода освободился. Короче, сидел с нами человек. Конкретный такой, «полосатый» закос, рассказывал о себе. Он был на ножах двинутый. По воле носил ножи: в рукавах, в карманах, везде. В Минске с морпехом из разведбата познакомился, тот ему показал, как, куда, чего втыкать. Научился на свою голову. В восьмидесятом году срок из-за этого отхватил.

Приезжает от к себе домой на «копейке», приспичило ему что-то из хаты забрать, а был он тогда в розыске, причем знал об этом. С бабой приехал. Оставил ее в машине, а тут во двор заезжает «канарейка» из отделения – опер решил Дудкина проверить. Был у них в районе такой опер, звали его Шкафчик. Ну, повязали его: Шкафчик и стажер какой-то молодой. Дудкину опер руку заломил, а стажер давай его шмонать. В тот день Дудкин носил при себе адмиральский кортик, у кого-то на квартире насадил, причем спрятал его на груди под джемпером. Стажер прощупал как надо: карманы, рукава, плечи, ноги, за спиной проверил – нету ничего. Ну, нету так нету, мусора расслабились. А у Дудкина вдруг шторка упала: неохота в тюрьму, и все тут! Он берет, запускает свободную руку за вырез джемпера, достает вот такую приправу! – Слава великодушно размахнулся, отмерив кортику величину небольшого меча, – и сует стажеру вдоль ребер. Не Шкафчику, который ему руку держит, а менту, который ближе, чтобы не успел перехватить. Тот чувствует, как ему в тело что-то зашло, и замер. Дудкин пику выдернул, воздух в рану проник, а от этого сразу острая боль. Стажер побелел, согнулся, взялся за грудь и тихо-тихо отошел к скамеечке. Сел на нее. Шкафчик сразу руку выпустил, лапы кверху, хотя и при оружии был. Дудкин к нему поворачивается – в руке вот такая пика окровавленная, непонятно откуда взялась, ведь только что обыскали. Шкафчик задом к машине отходит. Иди, говорит, все нормально, я тебя не трону, иди-иди. Дудкин как дернул мимо своей «копейки», чтобы не засветить. Потом, думает, вернусь, когда они уедут, и заберу. А у него там баба сидит. И мотанул в сторону кладбища. Шкафчик по рации подкрепление вызвал, загнали Дудкина на погост. Он через ограды как пошел скакать! Мусарня по дорожкам параллельно чешет, держа его в пределах видимости. А там на кладбище деревья всякие растут и трава густая. Дудкин видит: старушка на могилке прибирается, и – к ней. Нырнул носом в землю, куда-то под подол заныкался. Мать, говорит, менты поганые за алименты ловят, помоги укрыться! Та говорит: ладно, сынок, лежи.

Менты побегали по кладбищу, видят, что никого нет, только старушка травку рвет. Значит, делся куда-то. Плюнули и назад пошли. Дудкин полежал, вылезает и переулками идет к своей машине. А тут его с «канарейки» заметили и за ним. Он – бегом во двор. Влетает в первое попавшееся парадное и по лестнице вверх. Думает, что за ним гонятся, а менты его потеряли: во двор въехали, а там уже пусто. Этот кадр, весь на изменах, звонит в дверь, ему девчонка какая-то открывает, он ее вталкивает в квартиру. Тихо, говорит, зарежу! Вдруг видит – отец из комнаты выходит. Дудкин ей нож к горлу, мол, взял в заложники.

– И накручивает себе статьи, – сказал я. – Добро бы, ограничился ношением холодного оружия, а так посягательство на жизнь работника милиции – раз, взятие заложника – два…

– Ну, короче, – продолжил разгорячившийся Слава, – отец в шоке, согласен на все. А Дудкину кажется, что менты по всему дому за ним шарятся, наглухо башню переклинило у человека. Вяжи, говорит отцу, простыни. Тот, бедный, давай вязать простыни, пододеяльники, что попало. Дудкин этот канат к батарее примотал и начал спускаться с пятого этажа. А окна выходили на проспект Машерова – главную улицу в Минске. Ну, что отец несчастный впопыхах навязал, продержалось недолго. Короче, веревка обрывается, Дудкин падает с высоты третьего этажа и ломает лодыжку. Но никто не ведется! – утро, весь народ на работе.

И вот скачет по центральной улице города такой Терминатор на одной ноге с окровавленным кортиком в руках! И едет на его беду по другой стороне замначальника ГУВД! Не замечает и дует мимо. Бабка какая-то бдительная это дело просекла, машину тормозит и спрашивает, что у вас такое творится? Ну, мент думает, отреагирую. Разворачивается, догоняет Дудкина, выскакивает из машины – стой! Дудкин с разворота пырнул его кортиком и дальше скачет. У него только одна мысль в голове: до «копейки» добраться. Замначальника сгибается, тихо отходит к машине и садится на капот. А у его водителя в тот день был с собой пистолет. Он видит: такое дело, начальника убивают, выскакивает, передергивает затвор. Выстрел в воздух. Ну, делать нечего, Дудкин остановился, нож выбросил. Так его и арестовали.

– Сколько же ему дали, червонец? – со знанием дела осведомился Доронин.

– Три года! – торжествующе заявил Слава.

– Быть такого не может.

– Может! Судья сам ржал.

Аргумент был неотразимый.

– И вот выходит господин Дудкин из тюрьмы, – довершил я воровскую байку типично абсурдной концовкой, – приезжает в Минск, заходит в родной двор и видит свою «копейку» целехонькой, в том виде, какой оставил: с бабой внутри и мотор работает.

– А вы что же, вместе сидели? – Доронин внимательно Славу выслушал и сделал выводы. – Ты же говорил, что тебя из армии уволили?

– Так это когда было, – ухмыльнулся Слава. – Ну, оттянул трояк за хулиганку.

– А ты за что чалился? – повернулся ко мне Доронин.

– За археологию, – вздохнул я скорбно.

– По валютной статье, небось?

– Как угадал?

– Навидался таких «археологов»!

«Мели, Емеля, твоя неделя», – философски рассудил я. «Сладкие конфетки минутных послаблений нейтрализуют горечь несбывшихся надежд». Тоже мне, профессионал! Поглядим, как дальше выйдет, но боюсь, одними разговорами наше общение не ограничится. Доберемся до Усть-Марьи, и там ты обязательно нас вломишь. Тогда придется поконфликтовать. В духе приснопамятного господина Дудкина.

Тем временем мы уже шагали по тракту. Ветерок донес шум мотора. Миновав поворот, мы увидели заезжающую в лес колонну. Грузовики направлялись к пещере. Я и не заметил, как мы дошли до поворота. С этой стороны дорога к ней была незнакома.

Мы прибавили шагу и через сорок минут были у пещеры. Три ЗИЛа мирно остывали на площадке перед отвалами, а у входа суетились рабочие, таская наружу камень. Расчищали проход для экспертов-криминалистов?

– Не будем спешить, – одернул Андрей Николаевич сунувшегося к пещере Доронина. – Сейчас найдем кого-нибудь из знакомых, узнаем, чем тут дышат. ЗИЛы, я вижу, все наши, усть-марьские.

– Конечно, наши, – заявил Доронин. – Зэков привезли. А вот и Толян. Погодите-ка, – сказал он нам, – я сейчас его расспрошу.

– Все, Ильюха, готовься, – негромко предупредил Слава, когда Доронин направился к своим. – Какая-то пакость затевается, я чувствую.

Шустро скрывшиеся за отвалом цирики минут через пять вернулись в сопровождении Васи и «прапорщика» с «калашом» в руке. Морда у Доронина была малость очумевшая.

– Привет, – сверкнул золотой улыбкой Слава, протягивая руку Толяну. Тот заколебался, но все-таки пожал ее.

– Пойдем, – с загадочным видом кивнул Доронин Андрею Николаевичу.

Директор оглянулся на нас, словно просил заступиться. Но помощи не дождался и покорно направился следом.

– Вы тут подождите, – кинул нам Доронин.

«Началось, – у меня засосало под ложечкой. – Нас разделяют. Слава прав, поганка готовится неимоверная. За Проскурина голову снимут, верняк. Сажать не будут, замочат, чтобы под ногами не болтались. Места здесь глухие… Застрелят, и расчлененку начальника колонии спишут на нас. Мертвые не кусаются и тем более не дают запутанных показаний. Суд про сомнительных демонов слушать не станет, а вот про золото – с удовольствием. Только тому, кто нынче ментов сюда пригнал, наши откровения совершенно ни к чему. Точно, грохнут. На мертвых ведь все что угодно свалить можно. Заманили, дескать, любителя истории края в пещеру и там изничтожили из ненависти к погонам. Не исключено, что Лепяго уже отправился к праотцам!»

Такой ход мысли привел меня в состояние, близкое к паническому. Вадик тоже занервничал, а вот Слава прямо-таки лучился покровительственным благодушием оказавшегося не у дел, но сохранившего крепкую командирскую жилку офицера. Правый карман штанов у него заметно отвисал под тяжестью «кольта», который он не торопился пускать в ход. Может, все не так уж и плохо? На инстинкты корефана я по старой привычке продолжал надеяться, хотя перед внутренним взором стоял красочный образ Андрея Николаевича, втихую задушенного проволокой за отвалом. Поэтому, когда оттуда вышел улыбающийся Володя с карабином Симонова за плечом, я чуть не подскочил от испуга.

– Димыч, – сказал он, – тебя шеф зовет.

«Прапорщик» с АКМом направился к своему шефу. Какие же хозяева тут в одночасье объявились? Господа, которым подчиняются усть-марьские цирики… Или они были и раньше, незаметно орудуя под прикрытием ныне покойного Проскурина?

Или они здесь были всегда?

Всегда…

Меня аж передернуло. Слава между тем весело балагурил, хлопая Толяна по плечу. Глядя на него, я подумал, что, может быть, никакой кошмарной ночи и не было? Тогда что стало причиной появления странного выражения на лице Доронина – настоящие хозяева? Что он там увидел? И куда исчез Андрей Николаевич?

– А чего тут разбирать-то, – донесся до меня Славин голос. – Разобрали же вроде?

– Приказано разбирать дальше, – отозвался Толян. – Главный инженер комбината сказал.

– Пещера там внутри здоровская, – сообщил корефан. – Не первая, а дальше. Сосульки с потолка свисают, и озеро потрясное. Во, смотри, – он достал из кармана уцелевшие пизолитины, – жемчуг я там нашел. Видал какой!

Цирики столпились, дивясь находкой. Я тоже не утерпел полюбоваться пизолитом и пропустил появление хозяина.

– С возвращением, работнички.

Я остолбенел. Властной походкой к нам вышагивал Проскурин. Вадик за моей спиной тоненько икнул. Полковник приближался. Лицо его было непроницаемым, словно у древнего каменного изваяния. Сходство с истуканом дополняла грузная, будто налитая небывалой силой фигура. От нее исходила плотная волна спокойной уверенности. Проскурину было некуда торопиться, здесь все принадлежало ему, впереди была вечность. Вслед за хозяином плелся Доронин и, не дойдя до нас, изнуренно опустился на камень.

– Здравствуйте, Феликс Романович, – учтиво поздоровался я, больше не сомневаясь в своем помешательстве. Однако морда вытянулась и у Вадика, а корефан нахмурился. Хорошо зная Славу, я просто слышал, как он со скрипом ворочает мозгами. Значит, я был не одинок и галлюцинация оказалась массовой. Либо в пещере действительно произошло нечто, но Проскурин остался жив.

– Зря вы ушли, – полковник обвел нас пронзительным взглядом угольно-черных глаз. – Я уж думал, что не встречу вас больше.

В воздухе повисло странное напряжение. Даже цирики застыли, не понимая, что к чему. Славино лицо медленно расслаблялось, приобретая выражение доброжелательного спокойствия. Он улыбнулся и подмигнул Проскурину.

– Мы с утра на работе, а это главное, – доложил корефан. – Щас похаваем да приступим. Вообще-то, за обедом надо посылать.

Повинуясь движению раскосых глаз Проскурина, Володя снял с плеча карабин.

– До-ронин! – противным жестяным голосом проорал Слава. Командные раскаты заставили мусора вспомнить армейскую молодость. Он проворно оторвал зад от камня и подскочил к нам.

Слава принялся наводить порядок.

– Почему оружие не чищено? – обернулся он к Володе. – Доронин, ты за личным составом своим смотришь? Дай сюда, – Слава протянул лапу к СКС. Завороженный столь плотным налетом, Володя послушно отдал карабин.

Дальше все произошло очень быстро. Хитрость была не столько в скорости, сколько в четкости отработанных движений. Слава вырвал из рук купившегося на столь элементарный накат мусора винтовку, прикладом врезал здоровенному Васе по горлу, стволом ткнул стоящего слева Толяна в лоб, а тяжеленным берцем заехал Володе по яйцам. Скинул предохранитель, передернул затвор и выстрелил бросившемуся наутек Доронину в спину. Цирик упал, а Слава переключился на убегающего полковника, выпуская вслед пулю за пулей. Тщетно! Проскурин скрылся в пещере.

– Как заговоренный, – выдохнул Слава и повернулся к нам: – Не стойте, оружие берите!

Меня долго уговаривать не пришлось. Я подобрал камень и с удовольствием огрел Толяна по многострадальной башке. Такой уж неудачный выдался у него денек! Опешивший было Вадик расторопно занялся хрипящим Васей. Из его кармана Гольдберг извлек «наган». Мне же не повезло – Толян ходил без оружия. Слава, добавив Володе прикладом по черепу, выцарапывал из подсумка патронные сборки.

Из-за отвала осторожно высунулся Димыч с АКМом наперевес. Секунды ему хватило, чтобы понять расклад, но изрешетить нас не позволил Вадик. Хлопок «нагана» и щелкнувшая по камням пуля заставили «прапорщика» убраться назад.

– Слава, – крикнул я, указывая в сторону гряды, – смотри, автоматчик!

Нервы у него были все-таки из железа. Корефан даже не дернулся, лишь дыбанул исподлобья на отвал и плавно загнал в обойму патроны.

– Держи его там, – бросил Слава Вадику, – не давай высунуться. А ты, Ильюха, за мной! – Передернул затвор и потрусил к машинам. – Да не стой ты на виду, – одернул застывшего во весь рост энтомолога. – Притырься куда-нибудь, что ли.

Короткая очередь с вершины гряды шуганула нас, взбив фонтанчики пыли почти у самых ног. Мы бросились врассыпную. Снова заработал АКМ. Укрыться в узком коридоре было невозможно, выручал лишь тот фактор, что внимание Димыча рассеивалось на две бегущие в разные стороны цели, да и стрелок он был неважнецкий. Слава с Вадиком открыли ответный огонь, загнав автоматчика обратно, я же что было силы понесся в обход, рассчитывая, что в мертвой зоне, когда подойду вплотную, достать меня будет невозможно. Слава что-то орал мне, но я твердо шел к намеченной цели. Обогнув последнюю кучу породы, я приготовился было атаковать, когда навстречу выскочил Лепяго. Он налетел на меня, сбил с ног. Мы покатились в обнимку, пересчитывая ребрами раскиданные по земле камни.

– Андрей Николаевич… – просипел я, отпихивая тяжеленное тело.

Лепяго, похоже, ничего не соображал, настолько был напуган. Меня он не узнал и с ошалелыми глазами пополз прочь, пятясь по-рачьи. Над ним возникла фигура Димыча, «Калашников» еще дымился.

«Каюк», – подумал я, откидываясь на спину, словно побежденная собака, которая открывает живот и горло. Руки я также поднял, демонстрируя полное отсутствие оружия, будто бы это могло мне чем-то помочь. «Прапорщик» оглядел нас с Лепяго, явно не собираясь стрелять. Ему больше всего хотелось скрыться, и чем быстрее, тем лучше. Он явно жалел, что вообще оказался тут. Убивать никого не стал и, наспех убедившись в полной нашей лояльности, ринулся в лес. Правильно, зачем ему напуганные археологи?

Все эти мысли пронеслись у меня в голове в одно мгновение. Я еще лежал на спине, задрав трясущиеся ладони, когда над головой послышался хруст камней и на нас вышли Слава с Вадиком.

– Кому в плен сдаешься? – спросил Гольдберг.

Я сел, меня колотило. Слава быстро огляделся, но Димыч чесал со всех ног и за деревьями его не было видно.

– «Прапорщик»… – указал я подбородком на качающийся кустарник. – Не стал в меня стрелять.

– Чего ты на него полез? – буркнул Слава. – Говно с перепугу в голову ударило?

Я молча встал и поднял за локоть Лепяго. Тот уже начал приходить в себя и пытался отряхнуться.

Заревели двигатели ЗИЛов.

– К машинам не успели, – сказал Вадик.

– Ну и хрен с ними, пускай себе гребут. – Слава повлек нас в сторону от площадки. Пещера скрылась из вида. Послышался гомон – очевидно, выгоняли рабочих. – Сейчас они уберутся, и мы пойдем посмотрим на золото.

Подталкивая директора, мы просочились в кусты и шли, пока не уперлись в скалу. Отсюда сквозь листву можно было рассмотреть, что творится между отвалами. Там сновали люди. Некоторые с оружием. Проскурина я не увидел.

– Грузятся в машины, – сообщил Слава. – Как бы засаду не оставили.

– Менты – народ бздиловатый, – сказал я.

– Что вы наделали, – испуганно прошептал Лепяго. – Феликс Романович этого так не оставит. Даже страшно подумать…

– Вот и заткнись, – оборвал его Вадик.

– Тихо, – приструнил его Слава и покосился на директора: – Продолжай, чего там страшно подумать?

– Вы же стреляли в конвой! – Андрей Николаевич еще не видел дохлых ментов, иначе бы вообще обалдел. – Вас теперь будут ловить.

Машины за каменной грядой начали трогаться с места. К тому времени рабочие исчезли из поля зрения.

– А если бы мы убили кого, – спросил я, – какие бы меры принял тогда господин Проскурин?

– Объявил бы розыск! – вскинулся Андрей Николаевич. – Здесь отработанная система. Все кругом оцепят, будет не выбраться.

– А ведь это ему грозит потерей несметного количества золота. Мы же молчать не будем, когда поймают. Придется сдать находку в казну. Нет, вряд ли Проскурин станет действовать официальным путем. У него тут большая гвардия?

– Какая еще гвардия, – печально вздохнул Андрей Николаевич.

Мы стояли, прислушиваясь к шумам на площадке. Гул моторов понемногу стихал. Пребывание в укромном месте действовало на меня крайне успокаивающе. Хорошо бы вообще отсюда не вылезать!

– Наверное, будет искать своими силами, как думаешь? – глянул я на Славу.

Тот пожал плечами.

Когда ЗИЛы замолкли где-то вдали, мы выбрались из кустов и скрытно приблизились к отвалу. Взобравшись на самый верх гряды, Слава изучил местность.

– Вроде все убрались, – резюмировал он. – Слышь, Ильюха, надо бы рыжье перепрятать, пока нет никого. Только как под землю без фонарей пойдем? Давай думай, ты у нас голова.

– Сделаем факелы из веток. Штуки по три на человека. Должно хватить.

– Вы хотите лезть в пещеру?! – испугался Лепяго. – Там же харги!

Упоминание о страхолюдных демонах моментально отбило у всех желание искать сокровища. На лице Вадика отразилось сомнение в целесообразности похода, даже Слава заметно погрустнел. Я представил, как мы сами лезем по своей воле в когтистые мохнатые лапы, и передумал приближаться к пещере. Меня туда никаким золотом не заманишь. А если демоны нам вчера приглючились (чему свидетельство – живой и здоровый Проскурин), то и золота тоже никакого нет.

– Сначала выйдем, осмотримся как следует, – предложил я. – Если гражданин начальник оставил охранение, то все вопросы автоматически снимаются.

– Лады. – Слава сунул мне карабин и достал из кармана «кольт». – Двинули. Только осторожненько. Ильюха, – предупредил он, – смотри, не фокусничай. Держись меня.

– Постараюсь, – ответил я, выжимая пружину откидного штыка и примыкая его к стволу «Симонова». – Quod principi, legis habet vigorem.[14]

– Ox, дурак, – вздохнул Слава, и мы двинулись вперед.

Со стороны это, наверное, выглядело крайне по-идиотски. Группа людей, неумело державших оружие, поминутно озираясь, выбиралась на открытое пространство. Быстро убедившись, что менты, забрав трупы, удрали в полном составе, мы воспрянули духом и безбоязненно расхаживали по коридору между отвалами. В пещеру, однако, не торопились. Слишком уж потусторонним холодом веяла ее шевелящаяся неживая тьма.

– А вы что-нибудь знаете о шаманах? – спросил Вадик Андрея Николаевича. Ему не терпелось добраться до золота. – Как эвенки укрощали злых духов?

– Знаю… немного. – Голову Лепяго занимали совсем другие проблемы. – Для того чтобы обряд был результативен, его должен проводить настоящий шаман, уроженец здешнего края…

– Эх-хе, – разочарованно протянул Вадик, смекнув, что изгнание бесов своими силами не прокатит.

Слава с недоверием смотрел на хищную пасть входа, грозившую заглотнуть и сжевать потерявшего голову смельчака. Или смельчаков. Ход мыслей друга был мне предельно ясен. Ему хотелось золота, но блуждать во мраке душа не лежала.

– Давай сначала найдем машину, на которой вывезем ворота, – помог я другану справиться с искушением устремиться под землю. – К чему зря время терять, лазая по норам? Вернемся в Усть-Марью, разведаем обстановку. Может быть, Врата уже там.

– Все трудов меньше, – ровным тоном заявил Вадик. Он не был жадным и умел держать себя в руках.

– Грузовик в городе достанем, а, Андрей Николаевич? – перевел я взгляд на директора музея.

Тот обреченно кивнул, мол, что с вами поделаешь. Бедняга настроился на крупные неприятности, которыми его щедро обеспечит хозяин. Вынужденный «коллаборационизм» мог отрыгнуться весьма тяжко, а учитывая крутой нрав Феликса Романовича, помноженный на случившуюся с ним загадочную перемену, и вовсе ужасно и непредсказуемо.

– Достанем, – ответил вместо него Слава. – Куда он от нас денется.

– До поселка пятьдесят километров, – напомнил Вадик.

– Ерунда, перезимуем. – Оптимизм афганца сломить было невозможно. К тому же, судя по его безмятежной физиономии, он предчувствовал беду, ожидающую нас гораздо раньше, чем мы доберемся до вожделенного городка.

Интуиция у корефана была афганская, боевая.

4

Чащобная глухомань была наполнена быстрой беззвучной смертью. Свою пулю не увидишь и не услышишь, она прилетит, когда ты не ждешь, вырвавшись из направленного на тебя ствола. Это кажется до обидного несправедливым, когда целятся в тебя, и вполне естественным, когда целишься и нажимаешь на курок ты. Мы лежали под прикрытием заросшего молодым подлеском бурелома, стараясь не попадаться на чей-нибудь зоркий, глядящий в прорезь прицела взгляд.

Вляпались, как я и ожидал, по дороге к Усть-Марье, в самом начале пути.

Все-таки зря я думал, что Проскурин не даст делу официальный ход. И недооценивал возможностей начальника колонии, считая захолустный лагпункт учреждением, не представляющим опасности на расстоянии. Только теперь, получив первую порцию защитных мероприятий Красноярского управления лагерей, я понял, что здорово просчитался, разворошив осиное гнездо в самом сердце адского архипелага.

Первая же повстречавшаяся грузовая машина – крытый ЗИЛ-131 – высадила десант, и нам пришлось нырять в лес, проклиная тот день, когда мы подрядились искать гольдберговские сокровища.

Действовали мусора крайне оперативно, – вероятно, на машине Проскурина была рация. Иначе как бы чекисты так скоренько обернулись с оперативно-розыскной группой?

Полтора десятка вооруженных автоматами бойцов являли собой, как пояснил Лепяго, передвижную группу, задачей которой было обнаружение и удержание до прибытия подкрепления беглых зэков. В данном случае, нас. До поры до времени им это удавалось, и если бы не Слава, нам с Вадиком моментально настал бы каюк.

– Не высовывайся, Ильюха, – бросил корефан. – Пускай они высовываются. Вадик, жопу убери!

Гольдберг поспешно распластался на земле. Я все же осторожно высунулся из-за кочки. Страшно было – казалось, в меня целятся и сейчас выстрелят. Затаив дыхание, я поймал на мушку крадущегося в просвете между кустов человека и потянул жесткий спусковой крючок. Приклад ощутимо врезал по скуле. Я моргнул, но увидел, как хлобыстнула из спины врага почти невидимая черная струя. Ноги его подломились, человек рухнул на колени, словно мешок упал и завалился лицом вперед.

– Отходим, – дернул за плечо Слава. Стараясь не шуметь, мы отступили на десяток метров.

Осталось нас трое. Директор потерялся в самом начале забега. Неизвестно, сдался в плен на милость победителя или оказался подранен – летели мы от дороги сломя голову. Пилили и пилили по тайге. Тайга оказалась необъятной.

– Вижу двоих, – предупредил Вадик.

– Лежи!

Слава ткнул голову энтомолога в землю и проворно скользнул меж замшелых стволов, плавно вскидывая тонкое дуло АКМа. Стеганула короткая очередь, полетел сбитый пороховой струей лишайник, и кто-то невидимый опрометью кинулся в березняк.

– Мотаем! – немедленно вслед за выстрелом подорвался Слава, увлекая нас за собой.

Мы увязли в буреломе, наткнувшись на пикет, и теперь метались, окруженные стянувшимися по сигналу преследователями. Тайгу они, к сожалению, знали неплохо, и только недостаточное для прочесывания пятачка число бойцов не давало им покончить с нами. Но окружить окружили и теперь ждали подмоги – неподалеку сел вертолет. И что дальше: пустят собак или применят гранаты, как предполагал Слава? В любом случае ловить нам здесь было нечего, и мы отчаянно тыркались в разные участки периметра, проверяя на прочность охрану. В одном пока не было недостатка – в патронах. Парой автоматов перехватчики нас снабдили. Не по своей, правда, воле. Боезапас у ментов был имелся приличный – по четыре рожка и четыре пачки на человека – на парный пикет первым нарвался многоопытный корефан.

– Собаки, – известил Вадик.

Вдалеке послышался едва различимый лай.

– Откуда? – вскинулся тугоухий друган.

Гольдберг уверенно махнул рукой, слух у него был дирижерский. В ту же секунду с той стороны застрочили автоматы. Наугад. Пули защелкали по деревьям далеко от нас. Загонщики мусорского охотхозяйства, обложив диких уголовников, погнали их на номера. «И началась самая увлекательная из охот – охота на человека…»

– Давайте туда, – уверенно двинулся Слава почти прямо на собак.

Как три неуклюжие змеи, мы вползли в затопленную низинку – туда, где лес плавно переходил в болото. Бурелом здесь заканчивался, открывалась ровная травянистая местность, кое-где поросшая рахитичными березками и елочками. В иных местах торчали редкие кочки да поблескивали зеркальца стоячей воды. Спрятаться там было решительно негде.

– Тихо. – Слава встал, предупреждающе вскидывая руку. Он шел первым, далее мы с Вадиком бок о бок. Корефанова рука медленно выставила два пальца и вытянулась, указывая цели. – Ильюха, башку за деревом видишь?

– Вижу, – одними губами ответил я.

– Огонь.

Парный пост, прикрывающий выход к болоту, уже не тихарился, таращась в противоположную от вертолета и собак сторону. Вероятно, слишком надеялись на загонщиков. Мусорня ждала выстрелов засады, на которую мы должны были выскочить. Лай стал громче и чаще – псов спустили с поводка. Это было последнее, что я услышал, прежде чем СКС заткнул мне уши.

Шмальнули мы со Славой одновременно. Крестничек, подставивший мне башку в качестве мишени, крутнулся, как ошалелый танцор, и, роняя в траву «Калашников», полетел вслед за ним. Корефанова клиента я разглядел только после того, как тот начал валиться, ломая кустарник. Слава, хоть и был глуховат, видел прекрасно.

– Собаки! – крикнул Вадик в полный голос.

Над стволом поваленного кедра мелькнул черный чепрак ближайшего зверя. В нашу сторону уже не стреляли, чтобы не зацепить псов. Вслед за овчарками следовало ждать солдат – выпускали собак не насмерть, а чтобы отвлечь нас, связать руки на секунду-другую и в это время прицелиться получше.

Овчарок в питомниках учат атаковать с прыжка, усиливая поражающее воздействие клыков инерцией массивного тела. Однако для этого необходим разбег, а псы в завале увязли. Мы встретили их плотным кинжальным огнем – в два, в три ствола на каждую овчарку. Собак оказалось четыре, но бурелом позволял протискиваться к нам поодиночке, отнимая последнее преимущество – превосходство в численности. Прочие достоинства: породистость, злобность и выучка на скорость пули не влияли. Под вой и визг агонизирующих животных мы сквозанули по краю болота и выскочили на не ожидавшее такого оборота правое крыло загонщиков.

Это были солдаты. Мальчишки в мешковатых хабэ, смятых дерматиновым ремнем с болтающимся в паху штык-ножом и подсумком. Они растянулись редкой цепью. По крайней мере, я ухватил взглядом всего троих. Сколько их могло прилететь на вертолете – взвод? Необъятная тайга способна поглотить куда большее количество. Чтобы надежно заблокировать завал, потребовалось бы не менее роты. Рассеявшись в густом лесу, ВВшники оказались обречены.

– Сдохните, суки!!! – заорал я, с максимальной скоростью нажимая на спусковой крючок карабина. На бегу мы смели их шквальным огнем и оказались в тылу у загонщиков. Такой дерзости от беглых заключенных не ожидали. Нам вслед полоснули автоматы, пуля смела кору прямо перед моей мордой. Мы, пригнувшись, лавировали в березняке.

– Ходу, ходу! – прохрипел Слава, пропуская меня вперед. Он подождал отстающего Вадика и ногой придал ему дополнительное ускорение. – Быстрее!

За деревьями показался просвет. Мы свернули туда, продрались сквозь березняк и вывалили на поляну, посреди которой сказочной птицей застыл пятнистый Ми-8 МТВ.

До него было метров двадцать. Я еще никогда так быстро не бегал. Тусовавшийся возле кабины летун не успел ухватиться за дверь, как я оказался рядом и врезал прикладом ему по затылку.

– Пилот, суки, кто пилот?!!! – заревел Слава, ворвавшись в грузовую кабину.

Двое белых как полотно членов экипажа безмолвно взирали на нас, а я ошалевшими, дикими глазами – на них. Оглушенный летчик валялся пластом.

– Поубиваю, если будете молчать!

Никого убивать Слава, разумеется, не стал бы, куда мы без пилота улетим? По крайней мере, мне так казалось. Но если уж меня корефан ввел в заблуждение грозным рыком, то экипаж поверил ему и подавно.

– Я пилот, – оттаял усатый вояка лет сорока. Его напарник, постарше, с мучнистым серым лицом и мешками под глазами, продолжал молчать.

– Запускай агрегат, мы взлетаем, – распорядился Слава. – А ты кто?

– Радист, – глухо процедил толстяк.

– Годится, – сказал корефан.

На нами заклекотал движок. Вадик ящерицей юркнул в кабину и почти сразу показался из дверей.

– Залезай, – крикнул он.

Я перепрыгнул через тело летуна и ухватил протянутую Вадиком руку. Лопасти раскручивались. Гольдберг что-то проорал, но за ревом турбин слова потерялись. На поляне появились солдаты. По вертолету стрелять не торопились – желающих навесить на себя статью за случайное убийство летуна среди них не нашлось. Ми-8 взлетел. Земля с дохлыми овчарками, ментами и спасительным буреломом осталась далеко под нами.

– В Усть-Марью! – донеслось из кабины. Корефан растолковывал воякам маршрут.

Перезарядив карабин и помянув добрым словом конструктора Симонова, я присоединился к другану. На вертушке я летал впервые. Адская машина дико вибрировала и на удивление быстро неслась по воздуху. Глядя через плексиглас на убирающийся под нас лесной ковер, я ощутил себя мчащимся в ведьмовской ступе. К горлу подступила тошнота, и я поспешно отвел взгляд.

– Ты что задумал? – крикнул я в ухо Славе.

– Чего?

– Что мы там забыли? – Я ткнул пальцем в сторону горизонта. – В Усть-Марье ментов полно и все бряцают оружием. Там сейчас настоящий муравейник: если везде стоят посты и на вертолетах возят солдат, значит, Проскурин все Управление на уши поставил. В городке сейчас мусорни – не продохнуть, нагнали отовсюду, чтобы нас ловить. А ты нас прямо к ним тащишь!

– Не дрейфь, – хмыкнул Слава. – Там-то нас и не ждут. Наш козырь – внезапность. С вертушкой мы сумеем обернуться и туда, и сюда.

– Куда?

– В городок и сразу же в пещеру. Я узнал, – и он хлопнул по кожаному плечу напрягшегося в страхе пилота, – горючкой они заправились под завязку. Думали, что нас с воздуха придется искать. Так что нам на все дела топлива хватит.

– А зачем нам в Усть-Марью?

– «Хозяина» заберем и музейщика этого, коллекционера.

– Да зачем они нам?!

– В заложники, – объяснил Слава. – Заодно узнаем, где золото. Может, они его в музей увезли. Чего зазря по пещерам мотаться?

Отчаянная безрассудность друга показалась мне не лишенной некоего непостижимого здравого смысла. Перипетии последних дней здорово надавили мне на чердак. Не исключено, что так и крыша могла потечь. Следовало мозги оставить дома, как сделал, по его уверениям, уходящий в армию корефан. Тем не менее логика в его словах имелась.

– А кто нам даст из Усть-Марьи взлететь и тем более разгуливать по улицам? – сделал я последнюю попытку вникнуть в Славины планы.

– А вот они вот, – снова похлопал летчика другая. – Заложники – великая сила.

– Так не годится, – пробормотал я, покоряясь судьбе.


* * *


Мы нашли Лепяго в музее, пробравшись туда скрытно, как индейцы. Я уговорил Славу посадить вертолет за Примой, и, оставив Вадика сторожить летунов, мы вошли в городок своим ходом. Я был вооружен ПМом, Слава – «кольтом». Через Усть-Марью удалось проскользнуть, не привлекая внимания мусоров. Нашего появления никто не ждал, ибо, по всем разумным прикидкам, беглецов ловили километрах в пятидесяти восточнее. Ну что ж, удачной в тех краях охоты!

Стискивая в кармане рукоять конфискованного у пилота «Макарова», я прошел по гулким комнатам краеведческого музея, чем-то напоминавшим теперь мрачную пещеру. Воздухом, наверное. Или… флюидами? Какие-то странные вибрации присутствовали в атмосфере залов – что-то темное, злое, то, с чем мы впервые столкнулись в пещере.

Только теперь ОНО освободилось.

Андрей Николаевич возился в дальней комнате, доводя до ума экспозицию. Он старался: ведь Проскурин его не убил и не съел заживо, а дело есть дело – к прибытию комиссии вверенный объект должен блистать. Тихий, невероятно запутавшийся учитель истории…

А мы пришли, чтобы запутать его еще больше.

– Андрей Николаевич! – Пол скрипел как оглашенный, и не заметить нашего появления было невозможно, но Лепяго повернулся, только когда я обратился к нему. Глаза у него были пустые и бездонные, лишь в бесконечной глубине их плескался страх.

– Вы живы, Илья Игоревич, – бесцветным голосом произнес он. То ли спросил, то ли констатировал. Взгляд медленно переполз на Славу. – И вы тоже. Странно…

– Странно, – согласился я, жестом останавливая готового вмешаться корефана. – Еще более странно, что мы появились вскоре после вашего приезда. И уж совсем необычно, вы даже не поверите, но мы перенеслись сюда по воздуху.

– Я верю, – пробормотал директор, не заметив иронии. – Я такого насмотрелся, что всему верю. Иудеи просили Христа: «Яви нам чудо», а он не хотел, и, надо сказать, напрасно. Наглядная демонстрация – вот лучшее подтверждение чего угодно. Я раньше не верил в чудеса. А вы, Илья Игоревич?

– Где рыжье? – бесцеремонно влез Слава, которому надоело слушать бредни директора.

– Что-что? – забеспокоился за экспонаты Лепяго. – Монеты лежат в зале, другого золота у меня нет. Хочу вас предупредить, что коллекция неприкосновенна. Она является личной собственностью Феликса Романовича и охраняется… им.

Странная улыбочка, промелькнувшая на лице Андрея Николаевича, неприятно поразила меня. Было в ней что-то зловещее, какая-то уверенность во всемогуществе покровителя. Директор не боялся, что мы ограбим музей. Он знал, что украденное обязательно вернется, и предупреждал нас об этом. «Наглядная демонстрация – лучшее подтверждение». Чего?

– А где Феликс Романович?

– Он уехал к горе.

– Золотые ворота еще там? – вмешался Слава.

– Наверное, – вздрогнул Андрей Николаевич. – По крайней мере, мне неизвестно, чтобы их привозили в Усть-Марью. Если бы их все-таки привезли в Усть-Марью, то доставили бы прямиком в музей.

Речь Лепяго все ускорялась, словно он, заговорившись, старался забыть о кошмаре, преследовавшем его.

– Значит, «хозяин» забирать их поехал, – рассудил Слава. – Как давно?

Я заметил, что при упоминании о Проскурине глаза директора наполнились смятением и страхом. Он замолчал. Меня вдруг осенило.

– Зачем Феликс Романович туда поехал?

Лепяго оставался нем, но я почувствовал, что он вот-вот заплачет.

– Зачем Проскурин туда поехал? – Я тряс за плечи директора, голова его моталась, изо рта выскользнула прозрачная нитка слюны. – Зачем? Зачем?!

Андрей Николаевич вцепился в мою одежду, лицо исказилось в мучительной гримасе. И тут его словно прорвало. Признание хлынуло потоком и было таково, что даже Слава остолбенел.

Лепяго рассказал, как его привезли на машине в Усть-Марью, как Проскурин заставил его до мельчайших деталей вспомнить раскопки и адский обряд в пещере с красным туманом. Он сообщил Лепяго, что это была не галлюцинация и не сон. Харги сделали его своим поверенным, потому что в его роду имелись шаманы, а теперь и он стал таким же. Проскурин сказал, что он не один такой ходит по земле, есть и другие, и их немало. Сделавшись шаманом, он обрел возможность общаться с богами и в доказательство приоткрыл директору завесу, отделяющую мир людей от мира духов. Длилось это секунду-полторы, но впечатление произвело неизгладимое. «Мир духов» не был чем-то отдельным, он существовал одновременно с привычным нам миром, но не параллельно, а как бы в одной с ним точке. Лепяго увидел на миг неописуемые красные существа вместо знакомых предметов, словно кто-то отдернул занавес, который тут же закрылся. Проскурин объяснил, что неподготовленный человек не может долго смотреть на мир духов, да это ему и ни к чему.

Андрей Николаевич покорно согласился. Он был доволен, что ему сохранили жизнь и оставили без наказания. Но на этом чудеса не закончились. Феликс Романович пригласил войти незнакомого человека, который обернулся огромным черным медведем. У Лепяго это вызвало ощущение, противоположное демонстрации мира духов, – теперь кто-то иной, чужеродный, заглянул к нему из-за шторки. Это было истинное обличие харги в мире людей, и Андрей Николаевич понял, насколько неестественным оказался созданный в пещере за сотни лет заточения мир Кровавой реки. Потому он и был так ужасен и отвратителен нам, людям, что являлся изготовленной из подручных материалов посредственной копией родины харги.

Люди и духи всегда сосуществовали, но редко соприкасались всерьез.

Познавший эту истину, а вернее, малый край ее смысла, Лепяго получил указание приводить в порядок музей. Проскурин же отправился хоронить распадающийся из-за отсутствия постоянного ухода мир, чтобы он никогда не напоминал своим творцам о сроке, проведенном взаперти.

Начальник усть-марьского лагерного пункта посадил в автозаки всех заключенных, забрал со склада двести килограммов аммонита и возглавил колонну, которая убыла к пещере около получаса назад.

Мы разминулись с ним на несколько минут. Возможно даже, что, когда наш Ми-8 заходил на посадку, грузовики еще не покинули Усть-Марью.

– Ну, чего? – обернулся ко мне Слава. Решение сложных инженерных вопросов, в которых фигурировала крупная партия взрывчатки, он почитал моей прерогативой.

– Если поторопимся, успеем.

– А его с собой берем? – Слава указал на Лепяго как на неодушевленный предмет.

Андрей Николаевич стоял неподвижно. Было похоже, что он тоже считает себя вещью.

– Берем, – решил я. – Пригодится.

Лепяго запер музей, и мы зашагали по улице странно притихшего городка.

– Мы так долго будем плестись, – буркнул Слава, заметив в проулке черный «Днепр» с коляской.

– Не стоит, – поосторожничал я. – Полный город ментов. Спалимся.

– Угон автотранспортного средства нам срок уже сильно не прибавит, – хмыкнул корефан.

– Владелец шум поднимет, нам светиться, на хрен, не нужно!

– А его дома сейчас нет, – подал голос Андрей Николаевич. – Уехал к пещере вместе со всеми.

Вмешательство директора определило судьбу мотоцикла. Заведя драндулет при помощи отвертки, мы заняли места: Слава за рулем, я – сзади, а Лепяго примостился в коляске. Басовито поревывая, «Днепр» вывернул на улицу и запрыгал по колдобинам.

Мелкие лесные дороги ветвились вокруг Усть-Марьи. Ведомые Андреем Николаевичем, мы обогнули Левую сторону, уйдя с моста на объездную тропу, а с нее на просеку, сделанную для линии электропередачи в заматеревшем березняке. Когда-то здесь была тайга. Лет пятьдесят назад ее срубили, а на месте пихт и кедров поднялись осины и березы. Лес был шумный, почти русский. На миг показалось, что я вернулся домой. Появилась уверенность, что все окончится хорошо. Насколько хватало моего умения ориентироваться, двигались мы почти точно к вертолету. Я прикидывал, где придется бросить мотоцикл, чтобы пойти через лес напрямик. Оставалось уже недалеко, когда из-за деревьев вышли трое в новеньких темно-зеленых плащ-палатках, с АК-74 на плече. Один из автоматчиков уверенным жестом регулировщика поднял руку. Слава затормозил.

– Я их не знаю, – шепнул Лепяго, когда он сбросил газ.

«Тогда не договоримся», – хладнокровно отметил я. Автоматчики подошли вплотную, равнодушно глядя на нас. За злодеев мы не канали, особенно притаившийся как мышь Андрей Николаевич.

– Кто такие? – спросил «регулировщик».

Слава расслабил спину и словно невзначай опустил правую руку на колено.

– Мы с комбината, – деловито начал я, – а это директор краеведческого музея.

– Куда торопитесь? – скользнул глазами по отвертке, торчащей из раскуроченного замка зажигания, любопытный мусор.

– На старую биржу, – нашелся Лепяго.

По лицу «регулировщика» я понял, что представление о новых, старых биржах и прочих лесосеках, равно как остальных достопримечательностях Усть-Марьи, он имеет весьма туманное. С одной стороны, это было плохо, ибо авторитет проскуринского протеже не имел для него значения, с другой – легче будет запарить ему мозги.

– А вы в курсе, что выезд за пределы городка запрещен? – огорошил нас «регулировщик». – Слезайте с мотоцикла, будем ждать машину до комендатуры. Документы с собой есть?

«С объяснениями в расчете», – пронеслось в голове, когда я неуклюже начал покидать сиденье, норовя незаметно добраться до запрятанного в кармане ПМ.

– Да зачем нам тут документы? – заныл я. – Всю жизнь без них ездим. Кому их показывать, когда все друг друга знаем?..

«Регулировщик» в дискуссию ввязываться не стал, а вытащил из-за пазухи новенькую японскую рацию.

Вот именно этот ультракоротковолновый передатчик малого радиуса действия да мелькнувший в распахнувшейся плащ-палатке коричневый офицерский камуфляж подточили мое терпение. Откуда он собирался вызывать машину? В лесу радиоволны гаснут быстро. Значит, машина ждет где-то неподалеку и, наверное, не одна, если пикетами заткнули все лазейки. И вообще, кто они такие? Коричневого камуфляжа я в Усть-Марье не видел. В плащ-палатки автоматчики закутались явно не от холода: куртка была толстой, утепленной. Значит, маскировались от усть-марьских ментов? Или – чтобы не привлекать внимания местного населения?

Пока я напрягал извилины, загадочные вояки обошли мотоцикл, и один, усмехнувшись, выдернул из замка инструмент. Мотор заглох, в наступившей тишине было слышно, как ехидно чирикает какая-то птичка да бормочет в микрофон старшой. Рация неразборчиво захрипела в ответ, связь в тайге оставляла желать лучшего.

– Ну, как хотите, мужики, – состроил я обиженную мину и сунул руки в брюки. Толстая рукоять «Макарова» аккуратно легла на ладонь. Большой палец выключил предохранитель.

Хотя поза моя была вполне естественной, отиравшийся у коляски боец заподозрил неладное. Что-то не понравилось ему в моем движении, а может, в выражении лица. Он рванулся ко мне, и тут же не выпускающий из-под контроля ситуацию Слава выдернул из кармана «кольт» и выстрелил в грудь стоявшему перед ним воину с отверткой. Тот упал и больше не шевелился, сорок пятый калибр срубал наглушняк, и корефан перенес свое смертоносное внимание на «регулировщика».

В скоротечной огневой схватке исход боя решают доли секунды. Я присел на полусогнутых и дважды придавил спуск. Бедро обожгло пороховым пламенем, бежавший ко мне вояка согнулся, будто его ударило молотом в живот, а я, вызволив из дымящихся штанов тупоносый ПМ, прицелился и всадил для верности еще две пули – в грудь и в голову. Обогнул застывшего соляным столпом Лепяго и стал вылавливать на мушку старшого, с которым Слава не мог пока справиться. «Регулировщик», не выпуская хрипящую рацию, дергался из стороны в сторону резкими непредсказуемыми скачками, ловко уходя с линии огня всякий раз, когда Слава нажимал на курок. Автомат уже сидел у него в руке, что мне чрезвычайно не понравилось. Держал он «калаш» легко и сноровисто, как привычную игрушку; ясно было, что сейчас откроет ответный огонь. Свалить такого матерого волчару оказалось не под силу даже многоопытному афганцу, и неизвестно, чем бы закончился их поединок, не вмешайся я со своей пукалкой.

На расстоянии более пяти метров пользы от «Макарова» в моих руках было мало. ПМ жестко отдавал в кисть, и все четыре раза я промахнулся. Иного, впрочем, от меня и не требовалось. Разделивший внимание на двоих противников, вояка проворонил Славу и в какой-то момент не успел уклониться на свои «полкорпуса». Бахнул в последний раз «кольт», кидая назад затворную планку, и «регулировщик» размашисто шагнул назад неестественным гренадерским шагом, наступил на полу плаща и повалился, разбросав свои причиндалы.

Затихающее в сосновых кронах эхо перекрыла серенада деловитого лязганья – мы с друганом перезаряжали оружие. Только загнав в рукоять заботливо прихваченную в рейс пилотом запасную обойму и дослав в казенник патрон, я позволил себе подойти к развалившемуся на траве воину, чтобы забрать автомат. Корефан поднял отвертку, вонзил жало в раскуроченный замок зажигания и дернул ногой педаль. Мотоцикл завелся.

– Садись, садись! – Я впихнул Лепяго в коляску, прыгнул на седушку и вцепился в нее обеими руками. Слава прогазовал, и мы чесанули по просеке, словно участвовали в некоем ралли. Отчасти так и было: гонка с препятствиями, каждое несло смерть.

Не знаю, как УКВ, а звуковые волны диапазона пистолетной стрельбы в лесу распространяются далеко – это я по собственному опыту знаю. Всю дорогу до вертолета мы ожидали появления таинственных спецназовцев. В их проворности мы уже имели несчастье убедиться. Сомнений в меткости также не оставалось – завалят, гады, им только волю дай, но вот этого как раз позволять им не следовало.

Мы выломились к вертолету, как лоси, пуганув заждавшегося Гольдберга. Бросив «Днепр» напротив посадочной площадки, немного заплутали в лесу и сделали крюк. Последние метров триста Лепяго пришлось тащить едва ли не на горбу, так что я устал как собака.

Спешно погрузились в вертушку и, пока не взлетели, дежурили у блистера. Боялись мести носителей плащ-палаток. Обошлось тем не менее. То ли не успел покойный «регулировщик» доложить все, что нужно, то ли пресловутая машина оказалась дальше, чем я думал. В блистере[15] медленно утекла под днище Усть-Марья, хаотичною застройкой напоминающая колонию одноклеточных. Замелькала разноцветными пятнами тайга, обезображенная следами деятельности царей природы. По грязной дороге тащилась длинная лента грузовиков.

– Успеваем!

Никто не услышал меня, кроме Вадика. Слава торчал в кабине, держа под наблюдением экипаж, а директор пластом лежал на клепаном алюминиевом полу. О том, что он жив, свидетельствовало учащенное движение грудной клетки. Гольдберг кивнул на блистер. Впереди, освещенная лучами предзакатного солнца, показалась величественная белая гора.

– Близко уже! – крикнул он.

Лицо у Вадика заострилось, взгляд стал жестче. В нем мало что осталось от капризного энтомолога, составляющего узоры из хрупких крылышек и с детским азартом лелеющего коллекцию револьверов. Должно быть, мы все изменились. Бурная жизнь накладывает неизгладимые отпечатки на любого. Кроме Славы, по-моему. Афганец был испытаниям неподвластен.

Вырастая, гора медленно поплыла, исчезая из поля зрения. Вертолет пошел по дуге, снижаясь. Я заглянул в кабину. Под нами уже пестрели длинные гряды отвалов. На площадке перед входом в пещеру стояла машина.

– Садись рядом с ней, – приказал Слава пилоту.

Я вернулся в грузовую кабину и распахнул дверцу. Гонимый лопастями воздух ударил в лицо, заставляя щуриться и прикрывать глаза. Закинув автомат за спину, я держался за комингс, разглядывая пригнанный невесть кем «Урал». Вихревой поток вздувал его брезентовый тент, трепал отстегнутый клапан, и было видно, что в кузове никого нет.

Но это еще не значило, что никого нет поблизости. У меня из головы не шли автоматчики в коричневом камуфляже. Теперь они наверняка знают, что бандиты, расстрелявшие пикет, улетели на Ми-8 и мечтают с нами разделаться. Шарахнут, например, из гранатомета – приземлившийся вертолет представлял собой великолепную мишень.

Едва колеса коснулись площадки, мы со Славой выскочили наружу, быстро осмотрели машину и понеслись к пещере. Сейчас все решала быстрота. Тот, кто сюда приперся, не мог не заметить нашей посадки. Любой ценой его надо было упредить, дабы не сожалеть, истекая кровью на холодных камнях, что гонка с препятствиями не удалась.

Вадика мы оставили сторожить экипаж. Если потребуется неотложная помощь, он должен был попытаться вооружить карабином Лепяго и присоединиться к нам. Пока же мы превосходно справлялись вдвоем – вокруг было на удивление безлюдно.

– Они в пещере! – понял я.

Предположения роились в голове самые дикие. Начиная с банального: любители сокровищ из числа осведомленной лагерной охраны решили обогнать начальство и украсть золото, и заканчивая догадками о вояках в коричневом камуфляже – группой специального назначения, прибывшей по наводке затесавшегося в проскуриновские ряды стукача для извлечения Врат с последующей доставкой в Госхран России. Похоже, идея спецназа становилась у меня навязчивой. Но кем бы ни являлись приехавшие, для меня они были конкурентами, а соперничества в своем деле я не терпел.

Обойдя гряду, мы нос к носу столкнулись с вышедшим из пещеры человеком. Реакция Славы оказалась на высоте – не задумываясь, врезал человеку прикладом в лоб. Не успев понять, с кем это довелось встретиться, тот без звука рухнул на гравий.

Рассмотрев его, я облегченно вздохнул. Представитель конкурирующей команды был одет в застиранный камуфляж и потрепанный свитер под ним. С коллегами-авантюристами управляться было сподручнее. Поговорим с ними по-мужски, и они сами золото к вертолету вынесут. Говорить будем коротко и жестко – колонна на полпути, минут через сорок автозаки начнут въезжать на площадку.

– Ну, погнали наши городских. – Я снял с плеча поверженного соперника аккумуляторный фонарь, проверил выключатель. Фонарь работал. Посмотрел на Славу. Корефан добродушно ухмыльнулся.

Мы прошли через лаз и увидели мелькающие огни. Конкуренты почему-то возились в сталактитовом зале. Под сводами звучали искаженные эхом голоса.

– Пять, – сосчитал огни Слава.

Мы уверенно двинулись к кучкующимся старателям. Сейчас, ребятушки. Вас ждет сюрприз. Побеседуем, как настоящие кладоискатели. Впрочем, вам такие терки в новинку.

– Чего там было? – спросили занятые работой мужики у засланного в разведку товарища.

– Вертолет, – как можно более равнодушным тоном ответил я. Однако мой голосок чем-то им не понравился. Меня осветили фонарем.

Сюрприз! Что, не ждали, гады?

– Стоять! – заорал я, вскидывая автомат на правой руке. Хорошо, что АКС – оружие не тяжелое, хотя и не сбалансированное. Ствол перевешивает, конечно, но удержать его можно. Левой я направлял фонарь. – Не двигаться, угроблю на месте!

Теперь, когда мы сблизились почти вплотную, стало видно, чем они заняты. О конкуренции и речи не было. В лучах застыли небольшие квадратные ящики характерного армейского образца и множество аккуратных мешков. На одном из них чернела трафаретная надпись «АММОНИТ СКАЛЬНЫЙ № 1». Рядом с ящиками громоздились похожие на куски мыла четырехсотграммовые тротиловые шашки, связанные изолентой. Поодаль стояли катушки с электропроводом. Его тонкие черные нитки змеились под ногами, пересекая пещеру. Мужики оказались не любителями легкой наживы. Это были подрывники.

– Сколько вас? – спросил Слава.

– Пятеро, – охотно ответил один. Ни о каком сопротивлении мужики не помышляли. Они даже не были вооружены. – Пятеро нас и шофер.

Постороннего вмешательства Проскурин не опасался. Тем более – нашего. Когда тебя недооценивает противник, это большая удача.

– Чего вы тут минировали? – наехал Слава на худосочного человека в очках, который командовал тут до нашего появления. Судя по всему, какой-нибудь горный мастер или инженер, специалист по проведению взрывных работ.

– Феликс Романович приказал засыпать пещеру. Мы устанавливаем заряды с таким расчетом, чтобы обвалить потолок в этом и соседнем зале.

Подземный холод продрал меня до костей. Теперь я понял, зачем Проскурин вез заключенных. Согнать в пещеру и обрушить на них свод, чтобы тонны породы похоронили людей навечно, – такое чудовищное жертвоприношение должно было умилостивить духов, наградивших потерявшего разум Феликса магической силой.

– Гекатомбы[16] не будет, – уверенно заявил я. – Но придется как следует поработать. Шевелите булками, господа саперы!

В дальней пещере мы перешли по каменной дорожке подземное озеро и ступили на пятачок. С замиранием сердца я посветил под ноги. Золотые Врата лежали на своем месте, никем не востребованные. Слегка искореженные лапой харги, огромные, они казались выросшими здесь – естественными порождениями этого странного мира кромешного мрака и тишины.

Какое-то время в зале был слышен только перестук капели. Саперы молчали, потрясенные таким количеством золота. Наконец я сказал:

– Тащите на тот берег. Сначала одну, потом другую половинку. Вместе вы ее поднимете.

Мужики нерешительно взялись за створку, сдвинули и, натужно кряхтя, потащили к воде. А мы со Славой вступили в дьявольский каземат.

Поначалу было жутковато соваться в нору, которая, казалось, должна до конца жизни сниться в ночных кошмарах, но болезненное любопытство одержало верх. Рассуждая логически, бояться было нечего: те, кто хотел вырваться, давно оттуда ушли.

В пещерке было темно. Красный туман угас или улетучился наружу. Голые стены были всего лишь каменными стенами, от страшного ручья осталась лишь бурая потрескавшаяся полоска, даже разделочный стол и каменные рубила не приводили в трепет. Мир Кровавой реки умер.

– Кончились черти, – цыкнул зубом Слава и сплюнул. – Пошли отсюда, Ильюха.

Тем временем саперы заканчивали переноску первого листа. Если я что-нибудь понимал в золоте, весить створка должна была центнера полтора.

– А ну, резче там! – крикнул Слава для профилактики. – Чего крутитесь, как подбитый танк? Клади на землю и бегом сюда.

Но никто и не думал удирать. Мужики опустили створку у выхода из зала и поспешили обратно.

Во вторую ходку впряглись и мы. Закинули автоматы за спину, с плеском вступили в воду и поволокли увесистую плиту. Ноги заломило от холода. «Простудимся», – подумал я, скидывая Врата на берег, и посмотрел на часы. Под землей мы находились примерно двадцать пять минут.

– Время, время! – поторопил я. Надо было обернуться до приезда Проскурина, иначе о золоте придется забыть. Обнадеживало только, что дальше будет легче. Самый трудный участок, озеро, остался позади.

Когда мы вынесли первый лист из пещеры, водителя снаружи не оказалось. Оклемался, небось, болезный да сделал ноги. И правильно, залеживаться здесь – все равно, что заснуть на рельсах.

Всемером мы доволокли плиту до вертолета и стали заправлять ее в дверной блистер грузовой кабины. На солнце золото сияло совершенно ослепительно, отчего Врата казались просто громадными. В проем створка не лезла. Вадик заорал на летунов, пригнал на работу, и вместе с Лепяго они стали принимать воротину. Наконец она оказалась в вертолете, и саперы изнуренно поплюхались на землю.

– Подъем, подъем, не филонить! – запаленно дыша, просипел я, хлопая по цевью АКС.

Раскатистый корефанов мат заставил мужиков подняться. За второй половиной отправились все вместе. Одиннадцать пар рук – это сила! Когда мы, облепив со всех сторон створку, единым махом вынесли ее наружу, я услышал вполне разборчивый гул приближающихся грузовиков.

– Давай-давай-давай-давай!

Мой речитатив возымел действие. Рабочие ускорили ход, однако едва мы обогнули отвал, из леса показался капот головной машины.

– Шире шаг! – гаркнул Слава, но горлом взять не удалось.

Мы уже вышли на финишную прямую, до вертолета было рукой подать, когда саперы, словно по команде, бросились врассыпную. Внезапно отяжелевшую ношу удержать не получилось, тем более что летуны последовали их примеру вместе с поддавшимся стадному инстинкту Лепяго. Лист вырвался и упал, глубоко зарывшись углом в землю.

– Куда? Стоять! – с кошачьей ловкостью перехватил Вадик дезертировавшего пилота, а Слава одним прыжком догнал радиста и швырнул назад. Директор, тряся задом, мчался к вертолету.

На поляну выезжали машины: ГАЗы-автозаки и «Уралы» с солдатами. Наше время кончилось.

– Взяли, быстро! – крикнул я. – Пилот, запускай двигатель! Быстрее! Подняли, понесли!

Для четверых плита стала неподъемной. Кое-как скрючившись, мы поволокли ее к Ми-8. Летун послушно занял свое место в кабине. Вертолет был все ближе, ближе…

– Подымай, – выдавил Слава, вздергивая свой край, чтобы он мог пролезть в дверной проем. – Не идет…

– Взлетаем! – запаниковал Вадик. Из машин, предусмотрительно остановившихся метрах в ста от нас, посыпались солдаты.

Провокационный выкрик внес разлад в наши ряды. Тужились все и так из последних сил, но эта капля переполнила чашу. Воротину снова бросили, и она уперлась округлой стороной в землю, прислонившись плоскостью к вертолету.

Как всегда, в боевой обстановке соображавший быстрее всех, Слава оценил наши возможности и запрыгнул в грузовую кабину. За ним, наступая на створку, полез Вадик. В вертолете суетился Андрей Николаевич. Мы с радистом пока стояли снаружи.

– Илья! – Вадик протянул руку.

– Принимайте, – я нагнулся, подсовывая пальцы под нижний край. Поднятый винтом ветер хлестал по ушам. – А ты что стоишь? – крикнул я радисту.

Летун вздрогнул и вцепился в лист, поверхность которого мелко вибрировала.

– Бросай его, Ильюха. – Из-за гольдберговского плеча показалась морда корефана. – Хрен с ним, бросай его, слышишь!

– Нет!

Забег с препятствиями был мной почти выигран. Я слишком долго мчался наперегонки со смертью, чтобы сдаться, когда до полной победы осталось всего ничего. Золото в моих руках. Теперь, когда его можно взять целиком, я не желал довольствоваться половиной. Золото было МОЕ, и я не мог его бросить.

– Убьют же! – вопль заставил радиста разогнуть спину. – Ильюха, залезай!

– Принимай!!! – в моем голосе было столько свирепой ярости, что бедный радист поспешно нагнулся, а Вадик со Славой оставили пререкания.

Солдаты, которых становилось все больше, тупо наблюдали за нами. Никто не знал, как реагировать на погрузку в вертолет больших желтых листов. Бывшие при машинах офицеры не горели желанием проявлять инициативу. Ждали Проскурина, имеющего власть решать, и до его прибытия не стремились обременят себя ответственностью. Сам того не зная, сибирский деспот подарил мне шанс, которым я не преминул воспользоваться.

Без Славы я вряд ли бы справился. Смекнув, что уговаривать меня бесполезно, быстрее будет помочь, друган выпрыгнул на землю и рывком поднял створку. Рискуя заработать грыжу, я впрягся на пару с радистом, Лепяго с Вадиком потянули изнутри, и мы впихнули вторую половинку Золотых Врат в вертолет.

Махнув Гольдбергу, мол, передай пилоту – взлетаем! – Слава последовал за воротами. Я тоже не заставил себя ждать. Теперь на этой грешной земле делать было нечего.

Вертолет ощутимо качнулся, поднимаясь. Я с трудом сохранил равновесие. Ухватился за комингс и в распахнутую дверь увидел бегущего прочь радиста. Навстречу ему от машины отделилась высокая грузная фигура, которой сторонились солдаты.

Сверху они казались невероятно одинокими посреди усыпанного гравием поля. Ми-8 уходил прочь от горы, в сторону леса, поэтому кошмарную сцену нам довелось досмотреть до конца.

Харги напал внезапно. Он сбросил человеческий образ, мгновение – и на беглеца кинулся огромный черный медведь. Он сбил несчастного радиста с ног и начал рвать – только кровавые ошметки полетели. Люди у грузовиков испуганно застыли, боясь своего грозного повелителя.

Харги-медведь прибыл с автоколонной не один. Странная птица с крыльями-бахромой взмыла в небо из-за машин, словно кралась за ними по пятам, а теперь поняла, что пришла пора действовать, и ринулась вдогонку за нами. Летающий демон приближался невероятно быстро, в несколько взмахов догнал вертолет, и вот уже его жуткое тело загораживало полнеба. Истошно заорал Лепяго. Птица скользнула мимо борта, едва не задев обшивку. Я отпрянул к дальней стене, ожидая, что ее затянет под винт и в клочья изрубит лопастями, но законы аэродинамики на нечисть, похоже, не действовали. Птица облетела вокруг вертолета, и я увидел, какая она уродливая, похожая на древнего ворона. В блистере мелькнул круглый злой глаз.

Завопил Лепяго, призывая лететь на остров. Он ринулся к кабине. Ми-8 заложил вираж, уходя от птицы, и пришлось нам с Вадиком цепляться друг за друга, чтобы не выпасть в открытую дверь. Андрей Николаевич каким-то образом удержался на ногах, заскочил в кабину и стал что-то горячо доказывать Славе. Вертолет здорово мотало. Пилот продолжал маневрировать. Столкновение с монстром грозило аварией, харги же повреждений не боялся и упрямо шел на таран. Впрочем, кто его знает, обитателя потустороннего мира. Может быть, пугал, не в силах причинить вреда прочному железному творению рук человеческих.

Вертолет разворачивался. В люке снова показалась белая гора, мрачное жерло пещеры и площадка перед ней. Машины сдавали обратно в лес. Без саперов жертвоприношение откладывалось.

Ми-8 приземлился на ровной песчаной отмели. Остров мог послужить укрытием. Как растолковал Андрей Николаевич, злые духи становятся сильнее во мраке, поэтому ночь безопаснее провести на святой земле. В путь лучше отправиться на рассвете, чтобы до темноты покрыть как можно большее расстояние и покинуть владения харги. После всего увиденного мы были готовы поверить во что угодно, даже вертолетчик смирился. Страшная гибель товарища доказала, что демоны не разбираются – под принуждением ты действовал или нет. Помогал врагу, значит, был заодно. Разорвут, как радиста. Урок запомнился, и больше разногласий среди нас не возникало.

Тайга, если ее не уничтожать, очень красива. На острове уцелел старый моховой бор, чистый, без высокой травы, в обе стороны на большом расстоянии просматривалась вода Марьи. Вскоре вышли к заросшей лесом часовне. Здесь начинался участок освященной земли, милостью Божией недоступной силам зла.

Постепенно опускались сумерки. Пилот, назвавшийся Лехой, сказал, что ночью нас не будут искать с воздуха. Уже темнеет, поэтому поднимать машины даже с ближайшего аэродрома бесполезно. Облаву отложат до утра. За это время перегруппируют наземные силы, так что за пределы Усть-Марьского района не проскользнем ни за какие коврижки. Горючего в вертолете осталось километров на триста с гаком. Улететь можно, но, по сибирским меркам, недалеко. Леша предложил сдаться на милость властей. Я напомнил об участи невинного радиста. Пилот нахмурился и вздохнул. Изуверская расправа над товарищем казалась ему жуткой галлюцинацией, порожденной пещерным газом. Мы были бы рады поверить, если бы раньше не убедились в обратном.

От часовни остался высокий обветшалый сруб. Под прикрытием святых стен Лепяго надеялся уберечься от демонов. Славу больше заботило появление оперативной группы, которая могла патрулировать по реке и ненароком набрести на остров – вертолет был штукой приметной. Решили караулить до утра: менять стоянку поздно – смеркалось, а выбирать место посадки в темноте слишком рискованно. Да и неизвестно еще, кто там ходит по ночному лесу. А тут изоляция, река со всех сторон как-никак.

Набрав сушняка, укрылись в часовне. У входа развели костер, отгородившись пламенем от враждебного внешнего мира. Небо мало-помалу темнело, к часу ночи высыпали крупные яркие звезды. Я грелся у костра, уставившись в ночной свод, и думал о золоте. Врата стояли перед глазами во всем своем великолепии, но очень хотелось жрать.

– Круто же я встрял, аж самому не верится, – сказал Леха. – Не знаю, как все это объяснить, а объяснять придется.

– Если живы останемся, – добавил Лепяго.

– Ерунда, перезимуем, – пробасил Слава.

– Конечно, перезимуем, – затараторил пилот. – Самому не верится, а как отцы-командиры это воспримут? Не представляю. Одними бумагами не отпишешься. От полетов отстранят, верняк, да еще в дурку на освидетельствование пошлют. Врачи теперь задолбают. А что я жене скажу? Без денег останемся, факт. Хорошо, что она в столовой работает, с голоду не пропадем. Верно ты говоришь, перезимуем! – Он нервно хохотнул и хлопнул себя по колену. – Черт его знает, что здесь творится, какую заразу Проскурин замутил. По всему управлению комиссия из Москвы ездит, а он что-то невероятное устроил. Побег какой-то, пещера, золото. И вас я, ребята, не понимаю, чего вы-то колбаситесь?

В ответ Слава цыкнул зубом. Получилось настолько неприятно, что по телу пилота заметно пробежал холодок.

– Нет, ну конечно, – от страха простил нам Леха своего заколотого товарища, – может быть, для вас так и нужно, но ведь я тоже с вами в историю попал. Я вот что скажу, нам из оцепления не вырваться.

– А почему нет? – отрешенным тоном спросил Вадик.

Я оторвался от созерцания небосвода и посмотрел на Гольдберга. Он сидел, зажав между коленями автомат, и усмехался язвительно и жестоко. Вечный студент возмужал. Такая циничная усмешечка не могла принадлежать лоховатому «ботанику».

– Ну… потому что. Я знаю, – попытался изобразить компетентность Леха, но голос его дрогнул. – Я вам нужен, потому что умею летать. Допустим, высажу вас, а что потом?

– Тебе-то какой интерес? – Слава явно не желал посвящать Леху в дальнейшие планы.

– Что со мной будет?

– Полетишь домой.

Пилот вздохнул, не поверил. Он тешил себя иллюзией, что, расставшись с нами, будет дальше жить с любимой женой-поварихой. Лично я в этом сильно сомневался. Проскурин, судя по размаху, задумал масштабные действия. Надо полагать, планы не ограничиваются одной Усть-Марьей. Будут попытки подчинить себе начальство, начиная с верхушки Красноярского управления, вплоть до министра. И если у шамана получится, он двинется дальше – в Кремль.

Кашу, которую заварил обезумевший хозяин зоны, придется расхлебывать не ему одному. С жертвами в его маленьком тоталитарном государстве не считались: для поддержания образцового порядка надзиратели-харги убивали много и охотно, в чем мы уже имели возможность убедиться, и готовы были убивать еще и еще. Если им в лапы попадет пособник, пусть даже невольный, ненавистного врага, его тут же растерзают. В назидание прочим и чтобы не сболтнул лишнего, когда попадет к отцам-командирам.

Пилот этого не понимал и продолжал тараторить, благо никто не перебивал.

– Здесь Сибирь, лагерный край, тут веками отлаженная система отлова беглых каторжан. На вас будут охотиться все оперативники, Внутренние войска, госбезопасность, даже местные жители, все эти эвены с юкагирами. За поимку беглых им платят, их прадедам платили, так что у них в генах закодировано всех подозрительных задерживать. В тайге вам от охотников не уйти, да и сколько вы по тайге находите – это же дебри! К тому ж у вас листы неподъемные с собой.

– Ну и чего теперь? – спросил Слава.

Леша сообразил, что сболтнул лишку, и промолчал.

– Боишься с нами? – Вадик хищно облизнулся.

– Боюсь, – честно признался пилот.

– И не напрасно, должен вам сказать, – подал голос Лепяго. – Я не знаю, друзья мои, всех ваших планов, но мне кажется, что сопротивляться не имеет смысла. Дело вовсе не в кагэбэ и милиции. Неужели не ясно, что вам противостоят силы неизмеримо большие, нежели обычные человеческие? Если вы до завтрашней ночи не успеете покинуть территорию, на которой властвовали харги до их заточения в пещере, то вас попросту растерзают.

– Две сотни километров хватит? – поинтересовался Слава. – И в какую сторону?

– Не знаю, – сказал Андрей Николаевич. – Но даже если вам повезет улизнуть от харги, милиция-то останется. Алексей прав, куда вы денетесь с золотыми воротами?

– Какие будут предложения? – уточнил Вадик.

– Добровольно вернуться в Усть-Марью и сдать находку в музей. Я встречался с Феликсом Романовичем после той перестрелки. Как видите, жив. Я могу с ним поговорить. Он поймет.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся я и переглянулся со Славой. – Выслушает, поймет, сделает выводы и посадит. Благо, есть куда.

– Нет. Ели вы добровольно передадите в музей драгоценный экспонат, я" уверен, Феликс Романович постарается вас простить.

– А как же демоны? – скептически хмыкнул я, – Они-то вряд ли простят.

– Феликс Романович сумеет с ними договориться, – убежденно заявил Лепяго. – Он имеет над ними власть. Нам надо только эту ночь пережить, а утром немедленно лететь в город. Я все обдумал, дело верное. Сейчас Феликс Романович может утрясти любой вопрос. Он получил особую силу и власть повелевать людьми. Даже комиссию из столицы обработает. Обставится, найдет крайних, зэков каких-нибудь, грохнут их в тайге, якобы при сопротивлении. На них все спишут. Загладят ситуацию так, что никто концов не найдет. Не впервой, скажу я вам, далеко не впервой. Вы все выйдете сухими из воды, и хозяин будет доволен. Он вознаградит, будьте уверены. Если не станете его злить, бегать и скрываться, а придете и повинитесь, вам это сойдет с рук. Характер у Феликса Романовича тяжелый, смею вас заверить, но с ним можно договориться. Это я беру на себя!

– Пошли спать, – оборвал его я.

Предложение было весьма актуальным. Силы требовали восстановления. Без еды мы сидели уже вторые сутки и все это время практиковали психованный биатлон: бегали, стреляли и вдобавок таскали неподъемные тяжести. Кроме дремоты в развалинах под дождем минувшей ночью, иного отдыха у нас не было. Мы оставили костер догорать и стали выискивать места поудобнее. Слава предложил выставить охранение, дежуря парами и сменяясь каждые полтора часа. По нашим прикидкам, рассвет должен был наступить максимум часов через шесть. В первую смену заступал он с Лепяго, в следующую – я с Вадиком. Пилоту оружия не доверяли, и ему посчастливилось давить хомяка всю ночь напролет. Пусть выспится. Завтра ему предстояла ответственная работа, требующая хорошей реакции и большой отдачи.

Слава заступил на пост, а я разгреб поровнее у стены гнилую труху и лесную грязь и угнездился на них, подложив под голову скрещенные руки. Небо надо мной было чистым и ясным. Хаотичный рисунок созвездий на миг заслонила трепыхающаяся тень. Я хотел сообщить о ней корефану, но глаза невольно закрылись, а состояние это было таким сладким, что хотелось протянуть его как можно дольше. Все тело ломило, до последней мышцы и косточки. Я подумал о Маринке, что она никогда не поймет, каким трудом даются сокровища, чего мне стоит ее беззаботная роскошная жизнь…

Открыв глаза, я увидел, что часовня озарена тусклым желтым светом. Друзей я не обнаружил – пол был пуст. У стены располагался невесть откуда взявшийся стол, заваленный кипами рукописных книг. Над столешницей склонился длиннобородый старец. Величественными точными движениями он выводил что-то гусиным пером. Перед ним в глиняной плошке горела свеча, но не она распространяла необычайное желтое сияние. Источником служила сама часовня, причем не стены, а словно бы воздух в ней.

Заметив мой взгляд, старец поднял голову и начал осматриваться по сторонам, словно пытаясь обнаружить что-то невидимое. Затем его глаза остановились на мне. Старец встал из-за стола. Отливающая серебром борода достигала пояса. Он шагнул ко мне, глаза смотрели твердым, проникающим, всезнающим взглядом. Раздался оглушительно громкий, глубокий, неземной чистоты благородный металлический звон.

– Тайхнгад, – строго предупредил старик.

Я проснулся от того, что меня трясли за плечо. Вокруг была темень. Голос Славы произнес:

– Подъем.

– Да-да, – пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями. Сказочное видение еще стояло перед глазами.

К ночи похолодало. Я продрог, мышцы затекли и болели.

Кряхтя, мы с Гольдбергом выползли из часовни и принялись раздувать угли. Наломав сушняка, с грехом пополам раскочегарили костер. Я наконец проснулся и в должной мере использовал опыт походной жизни. Вскоре мы тянули руки к огню, прижавшись плечом к плечу, чтобы побыстрее согреться.

– Вы с костром не балуйтесь, – посоветовал из глубины святой обители Слава. – Догорит, и больше дров не подкидывайте.

– Почему? – спросил Вадик.

– Убить могут. Вы после огня вокруг ни хрена не видите, а сами как на витрине. Лучшей мишени не придумать.

– Да, конечно, конечно, – пробурчал Вадик, притоптывая выкатившуюся из костра головню.

Слава угомонился, а мы как ни в чем не бывало кормили ветками пламя. Что нам на острове могло угрожать? Хотелось ненадолго забыть о постоянной опасности, хоть немножко отдохнуть, поэтому мы не разговаривали. Молча сидели и грелись. Постепенно растомило, навалилась зевота. Ночь была тихой, безветренной, ярко-красные искры летели вертикально вверх. В лицо пыхало жаром, и от этого стали слипаться глаза. Я осовело повертел головой, прогоняя дремоту. Все окружающее казалось нереальным. Словно нас обставили декорациями, которые через некоторое время должны будут смениться, а мы останемся.

Слава был прав, костер оказывал вредное воздействие, но вовсе не то, о котором он предупреждал. Пламя завораживало, погружало в оцепенение. Мы сидели бок о бок, вкушая невыносимую сладость охватившей нас истомы.

– Что мне не жилось с бабочками? – негромко проронил Гольдберг.

Мне захотелось рассказать о сне, который имел глубокий смысл, только я не мог понять его и надеялся, что Вадик растолкует. Я даже оглянулся, словно ожидал увидеть волшебный золотистый свет, но в часовне было темно. Меня вдруг охватила острая тоска, настолько сильная, что даже не удалось разомкнуть губы. Воспоминание о мире, который мне посчастливилось узреть, куда более чистом и совершенном, нежели тот, в котором я находился, наполняло душу невыразимой печалью. Хотелось вновь встретиться с чудесным светом, но доступ к нему был закрыт.

Ощущение недосягаемости испугало меня. Оно стремительно нарастало, и я услышал, как клацают мои зубы. Дрожь охватила все тело, внутренности сжались в комок, и подступила такая тошнота, что, казалось, они должны извергнуться. Я почувствовал, как меня тащат, затем напряжение чуть-чуть отпустило, послышался едва различимый, словно доносящийся издалека голос. В то время как спазм в животе исчезал, голос становился все громче. Я определил, что это отрывисто кричит компаньон:

– Дверь! Дверь держи! – И еще: – Лепяга, окна!

Размеренно и ровно прозвучала очередь в три патрона. Комом, который еще не рассосался в животе, я почувствовал ее мощную вибрацию – каждый выстрел отдельно. Наконец сделал глубокий вдох. Вливающийся в легкие воздух вернул грудной клетке упругость. Послышалась пальба, торопливая и беспорядочная, будто на железный лист высыпали пригоршню гороха. Кто-то что-то орал. Слава исчез. Я перевернулся на бок, постанывая от боли. Живот ныл, будто брюшной пресс сводило судорога. Обнаружил, что нахожусь в часовне. В дверном проеме виднелись разбросанные красные угли. Крики усилились. Орали теперь не в одно горло, кажется, ругались. Стрелять перестали. Густо пахло горелым порохом. Я втянул в себя его злой смрад и закашлялся.

– Ильюха, – Слава потряс меня за плечо. – Живой?

– Да, – дыхание перехватило. Я зажмурился, переждал. – Живой, только не пойму, на каком свете нахожусь.

– Здорово тебя скрутило, – констатировал Слава.

– Они не ушли, – прохныкал кто-то. – Видите, вокруг ходят… Ходят!

– Заткнись! – прикрикнул Вадик. Нытик принялся громко всхлипывать. Я узнал Лешин голос.

– Еле тебя вытащили, – заботливо поведал друган. – Хорошо, что вовремя заметили. Лепяга их первый заметил, между прочим.

– Кого?

– Их.

Только сейчас я обратил внимание на громкий хруст, доносящийся снаружи. Кто-то большой бродил вокруг часовни, ломая ветки. Кто-то или что-то двигалось, словно не переставляя ног. Треск палок был непрерывным, без топанья.

– Как Илья, уцелел? – спросил Андрей Николаевич.

Голос его звучал неестественно строго. Без прежней боязни и даже с некоторым торжеством.

– Ага, – сказал Слава.

– Уцелел, – сказал я.

– Вам не стоило покидать убежище. Я предупреждал, что с наступлением темноты сущности ночи становятся сильнее.

В той стороне, откуда доносился голос невидимого во мраке Лепяго, беззвучно возникли два ярко-красных пятна. Они показались мне исключительно красивыми; пятна мерцали, переливались, словно были наполнены жидким огнем, сродни неземному золотистому свету. Однако этим сходство исчерпывалось: тонкие материи, породившие обе формы свечения, были чужды друг другу и даже враждебны.

Пятна на секунду погасли, потом вспыхнули вновь, на том же месте, и продолжали ровно гореть. Я с ужасом понял, что из стены выступают глаза! Страх на краткий миг пронзил меня огромной иглой. Тело покрылось липким потом, а сердце болезненно сжалось. В этот момент я был один на один с пятнами. Казалось, никто, кроме меня, их не видит, и никто не сможет помешать существу кинуться на нас. А ведь обладатель горящих красных глаз был внутри часовни, проникнув сквозь стену подобно ветру или туману. Харги, не замеченный никем, стоял рядом и готовился напасть!

Я все-таки не закричал. Глаза канули вниз и пропали, а на их месте осталась неяркая белая точка – звездочка. Харги заглядывал в окно, не имея возможности ступить на священную землю. Посмотрел, моргнул и пошел дальше. Длилось это секунды три, не больше, но стоило мне, наверное, нескольких лет жизни.

– Хуже то, что стрельбой мы себя могли выдать, – продолжил Андрей Николаевич. – Если нас обнаружат солдаты, мы не долетим до Усть-Марьи.

– Откуда взялись эти твари? – свистящим шепотом выдавил Леша.

– Пришли из тайги, – растолковал всезнающий директор краеведческого музея. После знакомства с потусторонним миром ему ничто не было в диковинку. – Они всегда тут водились: мелкие повелители сопок, ручьев и болот. Аборигены боялись их и чтили.

– Северные наяды и дриады, – пробормотал я.

– Да, наяды и дриады. Сибирь в этом плане мало чем отличается от Греции или, скажем, американского континента. Просто люди со своим грубым восприятием замечают лишь отдельные их проявления. Составлять по этим фрагментам представление о мире тонких материй все равно, что оценивать роман по нескольким выбранным наугад буквам.

Речь Лепяго, тон человека, уверенного, что с нами ничего не случится, успокаивал. Возможно, этого эффекта он и добивался. В кошмарной ситуации затюканный учитель истории остался самым рассудительным, самым здравомыслящим среди нас.

– Эвенки принимали свой суровый мир таким, каков он есть. Они сознавали, как ничтожен человек в тайге, поэтому не пытались ничего менять и старались приспособиться. Жизненный опыт подсказывал аборигенам, что мир населен злыми духами, вредящими людям, и добрыми, у которых можно попросить помощи. Но были среди них такие, кто пытался бороться и достигал успеха. Древние шаманы вычистили участок тайги, заточив харги в глубине горы. На некоторое время им удалось избавить соплеменников от напасти, а потом на освободившееся место пришли другие демоны и заселили его. Выпустив прежних хозяев, мы нарушили баланс. Началась война духов. Она будет продолжаться, покуда равновесие не восстановится. Мы не знаем нюансы их отношений, но к демонам, которых мы освободили, присоединились другие, а кто-то, в свою очередь, противостоит им.

– Надо убираться как можно дальше, – заявил Вадик.

– И как можно скорее, – добавил Леша.

– А если вы не успеете покинуть землю войны до наступления ночи? Вы ведь не знаете, где кончается территория харги, – резонно заметил директор. – Выход один – обратиться за помощью к Феликсу Романовичу.

– Его помощь может слишком дорого обойтись, – ревниво проговорил Гольдберг. Заграбастав сокровища, стоившие жизни его отцу, он не горел желанием подарить их первому встречному.

– Но ведь вам все равно придется оставить золото. С ним вы не сумеете шагу ступить. Как вы потащите плиты, на себе? Вам не проскочить кордоны, – в голосе Андрея Николаевича звучала самая искренняя забота и участие.

Как в тот день, когда он рассказывал о пещере: этнография, детки, экскурсии, культура народов Севера… И тут же, глазом не успеешь моргнуть, давит на легавую педаль. Нормальный ход для ментовского поселка, и нечего расслабляться. Вот и теперь Лепяго агитировал, храня верность доброму барину, тем более что тот показал свое могущество. Неудивительно, что Проскурин оставался для него единственной надеждой.

– А в Усть-Марье мы что делать будем? – понять-то его доводы я мог, но принять – нет. – Господин Проскурин нас не отпустит, слишком много мы о нем знаем.

– Почему вы так к Феликсу Романовичу относитесь, как к прокаженному? – обиделся за покровителя Лепяго. – Если он стал шаманом и получил способность общаться с духами, это не значит, что он сделался чудовищем.

– Он чуть было им не сделался. Зачем понадобилось гнать в заминированную пещеру заключенных? – Меня осенило, и я сам же ответил: – Да чтобы похоронить Золотые Врата, долгое время препятствовавшие духам, сдобрив демоническое торжество потоками крови! Мы все видели, как медведь расправился с радистом, приняв его за похитителя Врат. Харги боятся золотых пластин, потому что ими можно снова запереть демонов. Вы полагаете, что Врата украсят экспозицию вашего музея? Глупо так думать после всего случившегося. Если они Проскурину и нужны, то только для немедленного уничтожения. Духов пугает, что створки когда-нибудь вновь сомкнутся перед ними. Их тревога не беспокоит подчиненного из мира людей. Я кое-что читал об этом. В подобных случаях одержимости, свойственной северным народностям, подключенного связывает с эргрегором нечто вроде энергетической пуповины. Через нее шаман получает информацию из своего источника и управляется им. Не Проскурин повелевает демонами, наоборот! Поэтому бесполезно надеяться на успешные переговоры. Как только мы прибудем в Усть-Марью, нас попросту съедят.

– Не съедят. Надо отдать Врата! – воскликнул Андрей Николаевич.

– Перестань, – отмахнулся Вадик. – Где гарантии?

– Ведь это я подсказал, где спрятаться от сущностей ночи, – вкрадчиво заметил Лепяго, набивая себе цену, – и я поднял тревогу, когда они стали захватывать вас у костра. Я знаю их свойства…

– А что бы с нами сделалось, если б нас захватили? – Вадик разглядывал его, как незнакомую диковинку.

– Стали бы их выражением. Бродили бы по острову как зомби, пока не умерли с голоду.

– Значит, они другие, не такие, как харги, – заключил я. – Харги растерзали бы нас в любое время суток. Эти же – только ночью.

В часовне повисла тишина, только снаружи доносилось похрустывание веток под тяжестью удаляющегося существа. Сущности ночи, как он выразился.

– Вы слишком хорошо знакомы с их повадками, Андрей Николаевич, – поймал я на слове разговорившегося директора музея. – Надо полагать, одним приоткрыванием завесы в мир духов господин Проскурин не ограничился. Мне кажется, он еще кое-что с вами сделал. Или не он, а харги?

Лепяго понял, что спалился, и промолчал.

– Вы скрывали. Зачем?

Андрей Николаевич не ответил. В темноте лязгнули антабки карабина – это Слава разоружил директора.

– Ну что, – небрежным тоном отпетого дроздовца, которому в лапы попался пархатый комиссар, спросил я, – будем запираться?

Лепяго по-прежнему не проронил ни звука.

– Давай его расстреляем, – предложил Слава.

Леша непроизвольно пискнул. Наши приколы произвели на пилота большее впечатление, чем на учителя истории.

– Лучше вытолкаем за дверь, – добавил Вадик, – полюбуемся, как сущности ночи его скушают.

– Да вы что, ребята? – разнервничался пилот. – Вы что, в самом деле!

– А чего? – даже во мраке я уловил на лице друга коронную кривую усмешечку. – Выведем в расход, если говорить не хочет. На кой ляд он вообще нужен?

В отличие от летуна, Лепяго оказался крепким орешком и стал отмалчиваться. Впрочем, без него было ясно – из Усть-Марьи, случись несчастье там оказаться, нам не выбраться. Тихий школьный учитель пытался нас провести.

Я задрал голову и обнаружил темнеющую на фоне неба полоску стены. Занимался рассвет.

Мы вышли, дождавшись восхода. Солнце еще не появилось над лесом, но утро уже наступило, и вся жуть ушла вместе с ночью. То, что она не была сном, мы поняли, едва переступив порог. Молодые деревца и кустарник оказались выломаны, будто вокруг часовни ползал огромный слизень. Дурно делалось при мысли, что могло случиться, окажись мы на его пути. Все разом заспешили, торопясь убраться подальше.

Ми-8 ждал нас на берегу. Бока его серебрились от росы, над рекою стлался туман, было жутко холодно и сыро. Вертолет уже не казался, как накануне, пришельцем с иных планет. Природа, томно пробуждаясь, мимоходом облагородила его, одарив защитным окрасом, словно сделала частью себя. Испохабив первозданную благодать, мы выкатились на отмель, и тут я вляпался в кал.

Нога скользнула, я споткнулся и выругался. Оценил масштабы катастрофы. Подошва была измазана полностью.

– Ты чего? – остановился Слава.

– На мину наступил, – я выругался. Ну надо же, выбрал в таежных просторах место ногу поставить. Только я так мог вляпаться. Как нарочно подложили!

Дерьмо было свежее, мягкое. Нетронутая гладкая поверхность уцелевшего куска влажно поблескивала.

– Кто это тут нагадил? – полюбопытствовал Вадик.

– И совсем недавно. – Слава спокойно оглядывался по сторонам. Он снял висевший поперек спины карабин и кинул пилоту: – На, лови.

Леша едва не выронил СКС, повертел в руках, не зная, что с ним делать.

– К вертолету ни шагу, – правильно уловил я ход мысли афганца.

Минуту назад выглядевший мирным, теперь вертолет казался опасным, притаившимся к прыжку хищником.

– За мной, – Слава двинулся обратно, но тут у тех, кто нас караулил, не выдержали нервы.

– Стоять, урки! – надсадно заорали из прибрежных кустов. – Оставаться на месте! Бросайте оружие!

Повинуясь не уму, а сердцу, я плюхнулся, где стоял. Слава тоже мгновенно залег, изготовившись к бою. Вадик же, сорвав с плеча автомат, выпустил наугад длинную очередь.

Воспользовавшись суматохой, пилот и Лепяго, не сговариваясь, припустили к вертолету. Я саданул по кустам, и конструктивные переговоры провалились. Сопротивляющихся преступников стали беспощадно уничтожать. Дверь вертолета открылась, коротко стегнул АКМ. Над моей головой противно свистнуло. Леша покорно замер, бросил СКС и поднял руки, а Лепяго несся к вертушке, ни на что не обращая внимания. Снова заработал «Калашников», засевшие в вертолете трусливо расстреляли бегущего к ним безоружного человека. Пули ударили Андрея Николаевича в грудь, он неловко повалился лицом вниз и сделал несколько конвульсивных рывков, упрямо добираясь до заветной цели. Целью были Врата. Я только сейчас понял, насколько они были ему нужны. Автоматчик пальнул по директору еще раз, для верности.

Я увидел, как встряхнулась на Лепяго одежда, а сам он дернулся. Больше я в ту сторону не смотрел, а пополз, как змея, в обход вертолета. Слава с Вадиком уже скрылись в прибрежных зарослях и садили очередями, удаляясь. Пилот опустился на колени. Руки в знак полной лояльности он задрал вверх. Карабин темнел рядом. Леше не было резона воевать. Он думал, что покорностью сохранит свою жизнь.

Я скользил по мокрой траве, до боли в коже ожидая пули. Казалось, что в меня можно попасть даже с закрытыми глазами. Однако ворошиловский стрелок был занят чем-то иным. Из вертолета донесся истошный крик, топот, я поднял голову. Дверь кабины раскрылась, из нее выпрыгнул Димыч. Отмахиваясь автоматом, он со всех ног бросился прочь от Ми-8. Почему-то ему было не до меня. Воспользовавшись ситуацией, я стал на колено и резанул от живота по убегающему. Димыч сломался в поясе и кувырнулся маковкой в землю.

Двумя гигантскими прыжками я оказался у вертолета и ворвался в кабину, выискивая цель стволом АКС. Я готов был защищать добычу, чего бы это мне ни стоило. Сражаться оказалось не с кем. Золото лежало на месте. Я обшарил вертолет, но ни притаившихся ментов, ни своего неожиданного союзника не обнаружил. Подождал, прислушиваясь, но в островных джунглях царила тишина. Засада, похоже, удалилась в дебри вслед за Вадиком и Славой и там сгинула. Я выпрыгнул из вертолета. Леша стоял на коленях, задрав руки, даже не пробуя скрыться. Хороший пленник оказался плохим союзником.

Андрей Николаевич не подавал признаков жизни. Я опустился на корточки и попытался нащупать пульс. Рука его была ватной, я знал, что это такое.

– Умер? – участливо спросил Леша.

– Да, – вздохнул я. – Понесли в вертолет.

– Зачем? – Леша наклонился ко мне и быстро зашептал: – Зачем с ним возиться, давай улетим. Нас же застрелят, к бесу. Лучше смоемся.

Сидевшая на хвосте Ми-8 ворона с хриплым карканьем слетела к нам.

«Чует поживу», – я покосился на птицу. Была она большой и, по-видимому, очень старой. Обтрепанные перья неряшливо торчали из спины, но не это было самым отталкивающим. На месте левого глаза у нее помещалась глубокая воронка, выложенная шелушащимися розовыми струпьями. Трудно представить, как птица выжила с таким увечьем и какой клюв его нанес, но занимающая полголовы впадина наглядно доказывала, что природа-матушка способна на чудеса. Ворона вытянула шею, раскрыла клюв и исторгла отвратительный вопль.

– Во падаль, – деланным тоном возмутился Леша. – Слышь, Илья, выстрелов-то нет. Твоих уже повязали, наверное. Давай поднимемся и с воздуха осмотримся. Тогда и решим, что делать. А, Илья?

Не выпуская вялой руки Лепяго, я перевел взгляд на пилота. Тот мгновенной осекся. Подумал, наверное, невесть что. Я же вовсе не хотел, чтобы Андрей Николаевич оставался тут, на поживу доходягам птичьего царства. Труп должен быть похоронен как положено в цивилизованном обществе.

– Понесли.

Леша сник. Ему страсть как не хотелось быть арестованным в компании с кладоискателями. Милиция пугала его ничуть не меньше харги. Единственным выходом для него была встреча с родным летным начальством, причем без всяких сомнительных спутников, не дающих спокойно спать. А спать Леша хотел по возможности дома и с женой, а не на тюремной шконке в объятиях татуированных уголовников. Не согласиться с ним было сложно. Поэтому спорить я не стал. И так жизнь ему изгадили сверх всякой меры.

– Понесли, – только и повторил я.

Мертвый Лепяго был тяжелый, как каменный. Мы едва доволокли тело до вертолета, когда из леса появился Слава, тащивший за собою едва перебирающего ногами Вадика. Рубашка на Гольдберге слева изрядно побагровела от крови.

– Аптечку давай, – заорал корефан, когда мы, оставив труп, бросились к ним.

– Что случилось? – Потеря Вадика не входила в мои планы. Печальный опыт общения с родственниками погибших компаньонов уже имелся, и я хотел доставить Давиду Яковлевичу двоюродного братца живым, дабы не возникало никаких осложнений.

– В плечо зацепило, – буркнул Слава.

Мы опустили Вадика на траву. Он часто и неглубоко дышал, закатывая глаза. Слава быстро расстегнул на раненом рубашку. Вадик застонал.

– Счас шок пройдет, орать будет, – сквозь зубы сказал корефан. – Ну, где там эти гребаные медикаменты?

– Может, лучше сначала взлететь, а перевязать в воздухе? – предложил я.

– А кого бояться? – бросил Слава, озабоченно изучая рану. Вопросы насчет засады у меня отпали. Боевой офицер вывел ментов из строя.

Леша принес чемоданчик с красным крестом, и Слава занялся перевязкой. Мы с пилотом усадили Гольдберга и поддерживали, пока афганец затыкал рану тампонами и бинтовал. Крови из крошечной дырочки вытекло чуть-чуть. Пуля прошла через мякоть, но Вадик изрядно ослабел.

– Готово, – Слава зафиксировал повязку. – Сам идти сможешь?

Энтомолог кивнул.

– Тогда встаем, – сделал нам знак Слава. – Аккуратно.

Мы подняли Вадика и повели к вертолету. С каждым шагом Гольдберг все больше бледнел. Рана вроде была легкой, но раскис он быстро. Когда мы затянули его в грузовую кабину, он потерял сознание.

– Готово, спекся, – констатировал Леша, помогая мне опустить Гольдберга на откидную пластиковую скамейку.

– Давай, заводи, – оборвал его Слава, запрыгивая следом. Он кинул на пол аптечку и снял с шеи автомат. – Нечего тут больше торчать.

Леша поспешил в кабину.

– Андрея Николаевича надо забрать, – сказал я. – Глупо все получилось. Его Димыч завалил, цирик, он в вертолете сидел.

– И еще трое в кустах, – угрюмо добавил Слава. – На моторке приплыли, опергруппа, засаду устроили. Я как чувствовал! Надо рвать, пока другие не набежали.

– В какую сторону?

– Сторону? – Слава наморщил лоб. – Домой, куда же еще? Ладно, ты посиди с Вадимом, а я за летуном присмотрю. Что-то он долго возится.

– А Лепяго?

– Что Лепяго?

– На борт возьмем, чтобы похоронили по-человечески. Не лежать же ему тут, чтобы всякая падаль его клевала. – Омерзительную ворону я забыть не мог.

– Его и без нас похоронят, – корефан сочувственно глянул на меня. – Скоро новые менты приплывут, всех найдут, даже звери не успеют попортить, а нам возиться нет нужды.

– Оно конечно, – вздохнул я в спину уходящему корефану. Слава скрылся в кабине и покрыл пилота трехэтажным матом. Загудела турбина, закрутился винт.

Я задвинул дверь и, наступая на измазанные кровью золотые листы, вернулся к Вадику. Он сидел, прислонившись затылком к вибрирующей стене, и скрипел зубами.

– Ты как? – спросил я.

– Терпимо, – еле слышно за гулом винтов отозвался Вадик.

Машину качнуло. Ми-8 взлетел. В блистере я увидел расходящуюся кругами рябь на воде и отплывающую от берега пустую лодку. Затем Марья исчезла из вида, вертолет набрал высоту, и под нами растянулся взъерошенный зеленый ковер, испещренный залысинами вырубок.

Гольдберг, малость оклемавшийся, наклонился к моему уху.

– Я вообще ничего не ждал здесь найти, – неизвестно к чему сказал он. – Думал, что мы приедем, потыкаемся бесполезно и вернемся в Питер.

– Тогда зачем же ты поехал?! – изумился я.

– Из-за отца. Я был совсем маленький, когда его не стало. Мне о нем только рассказывали, и я старался представить, каким был отец. Я думал, что если побываю на месте его гибели, то узнаю, каков он на самом деле.

Таким Вадик был для меня в новинку. И вовсе не потому, что события изменили нас, просто я почти не знал его раньше. Вот, значит, на чем сыграл Давид Яковлевич, чтобы заставить брата отправиться в гиблую тайгу. Таскать руками родственников каштаны из огня было у Гольдбергов в крови.

– Путем отца не боишься пройтись? – Вопрос с моей стороны был довольно рискованный, но Вадик не обиделся.

– Я обязательно вернусь, что бы ни произошло, – твердо сказал он. – Теперь я в этом уверен.

– Тоже мне Рэмбо! – крикнул я, перекрывая грохот агрегатов. – А если свалишься с температурой, кто тебя потащит? Лично я ни в чем не уверен. Раньше не был уверен, а теперь уж тем более.

– Вертолет, – слабым голосом сказал Вадик.

– И все же зря ты бабочек оставил, – заключил я.

– Вертолет!..

Заметив, как испуганно встрепенулся Вадик, я приник к блистеру, и сердце мое упало. Параллельным курсом с нами шел боевой вертолет Ми-24 в камуфляжной пятнистой раскраске.

Я метнулся в кабину.

– Слава, вертолет!

Сидевший на месте радиста корефан не обратил на меня внимания. На голове его был надет шлемофон, афганец напряженно вслушивался и что-то произносил в ответ. Переговоры с Ми-24 шли без моего участия.

Наконец Слава повернулся к пилоту и недвусмысленно ткнул большим пальцем вниз – садимся. Подобным жестом римляне выносили смертный приговор потерпевшему поражение гладиатору. Мы пошли на снижение, блеснула серебряной полоской на солнце Прима. Ми-24 висел на хвосте, готовый расстрелять из автоматической пушки конвоируемого, вздумай он заерепениться. Впереди показались разбросанные по берегам строения. Меж ними стояли грузовики, сновали многочисленные фигурки. Туда мы и приземлились.

Вышки, три ряда колючки. Да здесь просто смердело зоной! Это был заброшенный объект ГУИН, вероятнее всего, та самая старая лесобиржа, о которой упоминал Андрей Николаевич. Неудивительно, что «регулировщики» нам не поверили – здесь была их база. Здоровяки в коричневом спецназовском камуфляже встретили нас сурово.

– Руки за голову, – скомандовал гигантский боец, когда я спрыгнул на землю. – Ноги расставь!

Закинув за спину автомат, боец сноровисто обшарил меня, извлек из кармана «Макаров». Рядом обыскивали пилота и Славу. Позади раздался стон, из грузовой кабины вытащили раненого Гольдберга. Пилота Лешу, беспорядочно лепетавшего что-то в свое оправдание, отделил от нашей компании и увел с собой приземистый крепыш с южными чертами лица и черными усами, похожий на турка.

– Не крутись, – пробасил гигант.

Я утратил интерес к судьбе Вадика и уставился на реку, протекавшую через биржу. Там, где течение преграждала вбитая в дно решетка, вода кипела белыми бурунчиками. Зона… Снова я в зоне. Сердце ныло. Гладиаторы проиграли бой и теперь должны умереть. Но смерть бывает разной, и от лап демонов еще не самый худший вариант. Скорее всего, нас ждал остров Огненный, где находится тюрьма для приговоренных к пожизненному заключению. На каждом из нас висело немало эпизодов по расстрельным статьям, но нынче пошла мода вышку не давать, так что можно было рассчитывать на помилование. Главное, чтобы нас не прикончили сейчас, на месте.

Бесславно низвергнувшись на очередном препятствии, я понимал, что марафон закончен, и теперь мыслил категориями грядущей тюремной жизни, прикидывая шансы на спасение. Любая отсрочка давала надежду. Пусть призрачную, но в нашем положении выбирать не приходилось. Слава поступил мудро и дальновидно, пойдя на переговоры с экипажем Ми-24. Лучше поднять руки, чем склеить ласты. Сдадимся в плен, а там посмотрим.

– Давай их в барак пока! – скомандовал кто-то напористым голосом.

– Поворачивайся! – Меня дернули за плечо, развернули и толкнули вперед.

Нас обступили спецназовцы с автоматами в руках.

– Откуда такие подонки?

Я промолчал. Слава тоже ничего не сказал. Гольдберг побледнел совсем уже до прозрачности и едва держался на ногах.

– Шагайте! Руки, бля, не опускать! Смотреть вниз! Смотреть, на хуй, себе под ноги! – летел из разных глоток псовый лай.

Нас загнали в будку, где в крошечный тамбур выходили три двери, и рассадили по отдельным клетушкам. Такие будки заключенные поавторитетнее сами себе строят в рабочей зоне.

– Бля, сидеть тихо, поняли? – предупредил через дверь часовой. – Услышу шум, стреляю на поражение. Кто дотронется до двери, получит пулю. Я не пугаю. Предупреждать тоже не буду.

После такого напутствия спорить и огрызаться расхотелось. Стараясь двигаться как можно тише, я осмотрелся. Комнатушка была пуста. Когда-то здесь обитал зэк, бригадир какой-нибудь или учетчик, но теперь от него ничего не осталось. Биржу закрыли, и все оттуда вывезли, даже самодельную зэковскую мебель. Растащили вертухаи по домам. Осталось только прорубленное в стене окошко в два бревна высотой и шириной – такое же. Через него можно было разглядеть наш вертолет, зеленый «Урал» с непонятной эмблемой на дверце и запретку. За забором начинался сорный березняк, выросший на месте вырубленной тайги. Смотреть на колючую проволоку было слишком кисло. Я сел под окно на голый пол. Вздохнул. Было не то чтобы страшно, а здорово неуютно. Зона меня не пугала. После всего пережитого следственный изолятор и крытая тюрьма казались вожделенным санаторием. А вот провести остаток дней в белокаменном остроге с изуверским режимом содержания и соседом по камере убийцей-психопатом, самому свихнуться через пару лет и быть в конце концов погребенным в ведомственной могиле с номером на столбике… Такая перспектива тяготила. Она была вполне реальной, если нас передадут органам следствия. В наши дни отважным авантюристам, безрассудно идущим наперекор обстоятельствам и не отступающим перед смертельной опасностью, грозит остров Огненный навечно, а вовсе не богатство, слава, любовь и преподавательская должность на историческом факультете местного университета. Не та эпоха, и страна не та.

Хотя, даже если меня рано или поздно помилуют, например, к столетию Великой Октябрьской социалистической революции, каким я выйду из крытой тюрьмы? Я буду как космонавт, вернувшийся из звездных странствий. Ни дома, ни работы, а постаревшая жена нянчит чужих детей. Получается, что я навсегда выпал из привычной жизни.

– Ильюха…

Наш свободный полет завершился вынужденной посадкой.

– Ильюха!

Громкий шепот отвлек от похоронных мыслей. Я встрепенулся, скосил глаза. У самого пола в щели небрежно сколоченной из досок перегородки шуровала щепочка. Слава подавал знак. Я бесшумно лег на пол, прижал губы к стене.

– Слышу тебя.

– Это красноярский СОБР.

– Что?! – я поспешно приложил ухо к стене.

– Эти бойцы – красноярский СОБР.

– Откуда знаешь? – прошипел я, прислушиваясь к шагам в коридоре. Часовой еще не успел заскучать, но нас не слышал.

– По шеврону определил.

– И что теперь?

– Они проводят спецоперацию. Не по нам. Нас они не знают. Они отдельно от местных мусоров. Может быть, даже против них.

– Откуда знаешь?

– Слышал, как пилот с радистом разговаривали.

– И что еще?

– СОБР для сопровождения каких-то ценностей прибыл. Вместе с комиссией из Красноярска. А тут наша война. Они здесь базу устроили, выжидают.

– Что выжидают?

– Когда ясность будет. Или приказа ждут. Мы им все попутали.

– Что с нами сделают, как думаешь?

– В Красноярск отвезут, сдадут ментам. Не боись, не расстреляют. Попрессовать могут, если сами будут допрашивать.

У меня упало сердце. В Крестах довелось слышать немало страшных историй о том, как допрашивает спецназ. Берут здоровых, возвращают калек. Губят быстро и грубо, не всегда получая достоверную информацию. Маски-шоу – это не въедливый следователь прокуратуры и не прожженный опер, от которых трудно что-либо скрыть. Возможно, нам удастся обмануть СОБР, но какой ценой!

– Слава, не рассказывай им про патруль. Иначе СОБР нас убьет за своих.

– Понял тебя, Ильюха.

Шаги часового сбились с ритма. Наверное, заскучал. Через два часа его сменили.

Мы провалялись в камере целый день. Под вечер из-за тонкой перегородки донесся стон Вадика.

– Хули ты там, бля?! – От удара сапогом хлипкая постройка задрожала.

– Он ранен, – я не узнал свой голос, такой он был хриплый и низкий. – Он крови много потерял. Его надо перевязать.

– Расстрелять вас надо, а не перевязывать! – гавкнул в ответ часовой, судя по голосу, молодой парень. – Кто вы такие? Вы нам вообще не нужны, перхоть подзалупная!

Вадик застонал гораздо тише. Должно быть, мучился не столько от раны, сколько от душевных терзаний.

– Пасть закрой! – рыкнул спецназовец. – Счас, бля, с вами разбираться придут, осмотрят твою рану. Кто тебя ранил?

– Меня случайно, – простонал Гольдберг.

– Мы геологи! – затараторил я, еле успевая за бешено скачущими мыслями. – Мы из Петербурга, из Геологического института. Мы в пещере золотые изделия нашли, теперь за нами охотятся!

Я уже не боялся ни угроз, ни очереди в дверь, лишь бы озвучить легенду, которой будем прикрываться на допросе. Слова часового о том, что с нами начнут разбираться, подстегнули меня словно плеткой.

– Какое еще, на хуй, золото, хуль ты пиздишь, бля?! – пренебрежительно ответил спецназовец, но было заметно, что он заинтересовался.

– Две огромные золотые пластины. Они в вертолете лежат. Нас чуть не убили за них.

– Вы беглые зэки! Какие вы, на хуй, геологи, вас тут с собаками ищут!

– Мы не зэки, мы геологи. У Проскурина, начальника колонии, совсем башню снесло. Он хотел нас убить, чтобы свидетелей не осталось, а золото себе забрать. Он с ума сошел.

– Разберемся сейчас с вами и вашим ебнутым Проскуриным. Пизды всей вашей банде давно пора было дать, – утешил часовой. – Вон уже идут за вами.

Он вышел из тамбура. Я весь обратился в слух, но разобрать, о чем говорят на улице, было совершенно невозможно.

Конвой долго ждать себя не заставил. Дверь открылась, в комнату заглянула страшная черная рожа с раскосыми вырезами на маске. Я едва не обгадился, приняв бойца за новую разновидность харги. Почему-то с перепугу в голове возникла такая иррациональная мысль. Дверь закрылась.

– На выход! Руки за спину, – скомандовали Славе.

Корефана вывели. В тамбуре снова затопал часовой. Кажется, шаги были другие. Подметка тверже, что ли? На всякий случай я решил не разговаривать.

Теперь, когда за нас взялись любопытные спецназовцы, стало и вовсе тягостно. Их пристальный интерес мог самым губительным образом отразиться на наших беззащитных организмах.

Я снова приник к окну. За день к вертолету неоднократно подходили бойцы, заглядывали, а то и залезали внутрь и, насмотревшись на Врата, уходили. Наконец они подогнали «Урал», вытащили золото и погрузили в кузов. Машину отогнали к бараку. Вывернув шею, я даже рассмотрел, к какому именно.

Славу привели через полчаса.

– Заходи. Где ваш раненый?

– Там, – буркнул Слава.

– Все, рот закрой, – хлопнула дверь. – Раненый? На выход. Руки за спину.

Судя по спотыкающимся шагам, Гольдбергу совсем поплохело.

– Не шатайся, бля! Хуль ты шатаешься, сука? Пошел, бля!

Я улегся на пол, лицом к перегородке.

– Слава!

– Да, слышу тебя, Ильюха, – через некоторое время прошептал друган.

– Что там было?

– Ничего. Отдуплили.

– Просто так?

– Если ты весел и добр, приходи работать в СОБР, – сипло рассмеялся Слава. – Там целая комиссия заседает, в прокурорских кителях. Не прокатила легенда про геологов. Они все знают.

– О нас?

– О нас конкретно знают, что мы из Питера. Имена наши знают. Что золото искали в пещере. Про геологов не поверили. Когда я сдуру ляпнул, что мы из ГРУ, дуплить начали.

– Откуда?!

– Из ГРУ, геолого-разведывательного управления.

– Разведывательного… ой-е! Ну ты догадался.

– А какого?

– Разведочного. Геолого-разведочного.

– Как лучше хотел.

– Во-вторых, мы из Горного института.

– Про институт я забыл.

– И что дальше?

– После этого я стал бычить. Дали команду меня прессануть. Короче, под Проскурина они копают, но боятся его. Они сами не понимают, что происходит.

– Я тоже ничего не понимаю.

– Короче, Ильюха. Будут имена наши спрашивать, называй. Про патруль они ничего не знают. Начнут бить, не вздумай случайно сказать.

– Ерунда. Смерть, как и пиздюли, пугает только в первый раз, потом привыкаешь.

– Мудак ты, Ильюха, – хмыкнул Слава. – Тебе отдупляться скоро, а такую херню несешь. Ладно, метелят они не сильно. Так, для порядка, в присутствии прокурорских. Калечить не будут. Не бзди, Ильюха. Ночью убежим.

– Вадик далеко не уйдет.

– Придется оставить Вадика.

– Блин… – в голове промелькнула длинная череда проблем, возникающих от потери Гольдберга. С таким набором в Санкт-Петербург лучше не возвращаться.

– Нам все равно на дно ложиться, – правильно разгадал мои мысли корефан. – Будем тихариться в деревне. Главное отсюда выбраться.

– Как ты это думаешь сделать?

– Ночью убьем часового и пойдем на рывок через запретку. Она тут старая, я видел дырки в заборе.

– Застрелят!

– Если часового завалить по-тихому, в темноте можем проскочить.

– Как ты его снимешь?

– У меня нож в сапоге. При шмоне не нашли.

Я припомнил, что при поверхностном досмотре у вертолета ноги не прохлопывали. Не говоря уж о том, чтобы снять обувь и вывернуть носки, как при полноценном обыске. Вот и облажались маски. Да и не только они – у афганца всегда при себе был нож за голенищем берца, а я и не видел, чтобы он, разуваясь, оттуда что-нибудь вынимал. Молодец Слава!

Снаружи послышались голоса. В тамбуре затопали шаги.

– Э, бля, кто тут еще из ГРУ неотпизженный? – Дверь в мою клетушку открылась. – Вставай, пошли.

Я подчинился, машинально заложив руки за спину.

За мной пришли трое бойцов. Здоровенные, злые. Лица были затянуты масками.

– Пошел вперед!

Меня повели к длинному бараку, самому большому на запустевшей лесобирже.

– Ты тоже из спецназа ГРУ?

– Я не из спецназа! Мы геологи. Из Горного института.

– Ха-ха, а твой друг сказал, что вы из ГРУ. Борзый такой! – То ли это уже начался допрос и бойцы пытались меня разговорить, то ли просто глумились для собственного удовольствия.

– Мы из геологической разведки, только не из Красноярского управления, а из Петербурга. – Я упорно придерживался изначально выбранной версии, сожалея, что ничего не узнал заранее об административной структуре Горного института и геологии вообще. Один-два уточняющих вопроса легко могли разрушить легенду.

– Из разведки? Хуль ты пиздишь, сука! – удар в спину чуть не сбил меня с ног. Я споткнулся и закашлялся.

– Руки за спину! – тут же послышался лай.

– Из разведки он, бля, сука! Из управления ГРУ! – возмущался боец.

Похоже, меня не слышали. Или понимали из моих слов только то, что хотели понять.

У барака курили спецназовцы в черных вязаных шапочках. Над ними кружились редкие комары.

– За ГРУ ты потом отдельно пизды получишь, разведчик хуев! – обещал боец.

Барак был обжитой. В коридоре, куда выходили двери некогда административных помещений биржи, стояли зеленые ящики, валялось какое-то барахло. Боец постучался в одну из комнат.

– Разрешите войти? Доставлен… – Он выслушал ответ и оглянулся на меня, недобро зыркнув через прорезь маски. – Заходи.

Я переступил порог и оказался в кабинете размером чуть больше моей клетушки. Это был именно кабинет. Теперь стало ясно, куда стащили всю самодельную мебель с биржи. Напротив двери за грубо сколоченным столом примостился тщедушный мужчина лет тридцати, похожий на бывшего генпрокурора Юрия Скуратова. Мужчина был одет в синий прокурорский китель с майорскими погонами. На меня уставились серенькие, ничего не выражающие глазки. Морда у следака была постная, душа бумажная.

Введший меня спецназовец закрыл дверь и остался в кабинете. За дверью в углу обнаружилась табуретка.

– Садитесь, – предложил следователь и достал из папки чистый бланк протокола допроса.

Я сел. «Лет на двадцать», – мелькнула суеверная мысль, но подчинился беспрекословно. Желания качать права в присутствии бойца СОБРа не возникало.

– Фамилия, имя, отчество? – следователь взял шариковую ручку.

– Потехин Илья Игоревич.

– Число, месяц, год рождения?

Я назвал.

– Место рождения?

Канцелярская рутина нагоняла страх. Внешне безобидная, она была сильна неотвратимостью движения колосса государственной машины.

– Место работы?

Из наезженной колеи деваться было некуда, и я сказал:

– Санкт-Петербургский Горный институт.

«Что я несу! – ужаснулся я. – Это же учебное заведение. Впрочем, ничего другого все равно не знаю».

– Должность?

– Старший научный сотрудник.

Формальные вопросы давили, как асфальтовый каток. Уже на них можно было срезаться. Я благополучно миновал первый этап. Следователь не спорил, загоняя меня в ловушку. Если Слава сказал, что они не поверили в геологическую легенду, да еще ляпнул о ГРУ, бесстрастность следака можно было объяснить лишь желанием поймать меня на противоречиях, запутать и расколоть.

– Ну, рассказывайте, – следователь смиренно поднял глазки и застыл, не меняя позы: согнувшись над столом, держа руку над протоколом. Посадка была прочной и удобной. Следователю было комфортно, он в ней жил. Он был законченной канцелярской крысой.

– Что рассказывать?

Я мог только прикинуться валенком и попытаться узнать как можно больше, а сказать как можно меньше. Все равно терять было нечего. Хотелось потянуть время. Чтобы сегодня от меня отстали, а завтра время покажет. Почему-то отсрочка казалась важной.

– Все рассказывайте.

– Я прибыл в поселок Усть-Марья в составе комплексной геолого-разведочной экспедиции. Целью экспедиции являлась повторная геологическая разведка района и отбор проб. От местного жителя, директора усть-марьского краеведческого музея Лепяго Андрея Николаевича я узнал о так называемой пещере шаманов. Мы посетили пещеру и нашли завал явно искусственного происхождения. Об этой находке мы доложили Проскурину Феликсу Романовичу, представителю местной власти. Проскурин предложил нам задержаться и принять участие в разборе завала, для чего выделил необходимую рабочую силу и технику.

– Продолжайте, – следователь перестал строчить в протоколе, заметив, что я остановился.

– Дальше… Даже не знаю, – я замялся, рассказывать об этом было непросто. – Там такое случилось…. Не знаю, как сказать.

Я запнулся.

Следователь ждал.

Спецназовец недвижно высился у двери.

– Это было похоже на массовую галлюцинацию, – наконец выдавил я. – Как будто мы разом обезумели и наблюдали одинаковые бредовые видения. В дальней точке пещеры мы обнаружили две большие золотые пластины под натечной корой. Когда мы сняли пластины, открылась глухая полость. В ней были странные существа.

О Кровавой реке я упомянул кратко, чтобы меня не сочли вконец сумасшедшим. Следователь внимательно слушал, занося мои показания в протокол лаконичными казенными фразами, которые повторял вслух. Факт захвата вертолета я скрыл, так же как и применение оружия против солдат внутренних войск. Следователь не перебивал уточняющими вопросами. Когда я закончил, он придвинул к краю стола лист и ручку.

– Подойдите, прочтите и распишитесь.

Странно, подлавливать меня и колоть он, наверное, решил завтра.

Покосившись на спецназовца, переминавшегося с ноги на ногу, я несмело подошел к столу, взял протокол, вернулся на табуретку. Прочел. На двух страницах уместились все наши злоключения.

– Что писать? – Я решил играть простака и дальше.

– «С моих слов записано верно, дополнений и замечаний не имею».

Сколько раз я писал эти слова!

– Простите, как? Можно еще раз?

Следователь терпеливо повторил.

Я записал, неловко примостив протокол на колене.

– Число, подпись, – напомнил следак.

Он мельком глянул на мои каракули и кинул протокол в папку.

– Уводите, – сказал он собровцу. – И постарайтесь без эксцессов там.

Спецназовец открыл дверь.

– Руки за спину, – буркнул он.

В коридоре барака и снаружи царило оживление.

«Что-то произошло, – понял я. – Приехал кто-нибудь важный? Или поймали кого?»

Бойцы красноярского СОБРа скучились у барачной стены вокруг человека в парке с вышитой бисером красной каймой, подозрительно напоминающей об экспозиции усть-марьского краеведческого музея. Возле парки синел прокурорский китель, над которым в свете заходящего солнца поблескивала лысина. Пороившись, делегация двинулась к входу в барак.

– Шагай, – пробормотал спецназовец, к которому никто не спешил присоединиться для конвоирования особо опасного преступника. Более того, из всех собровцев в маске остался он один. Что-то изменилось. Мы с ним еще не поняли, что.

Когда ватага проходила мимо нас, я кинул взгляд на странную согбенную фигуру в парке с наброшенным капюшоном и инстинктивно шарахнулся прочь. Рука непроизвольно дернулась сотворить крестное знамение.

– Куда щемишься? – Локоть сжали железные пальцы и надавили на нерв. Я дернулся как от удара током.

Спецназовец толкнул в спину, и видение исчезло. Как завороженный, я снова и снова оборачивался, чтобы увидеть демонический оскал под капюшоном, но фигура уже скрылась в бараке. Я не мог поверить своим глазам. Андрей Николаевич Лепяго пришел в стан врага, и по лицу его гуляла блудливая усмешечка.

5

Жуткая встреча с Лепяго завершила мытарства вчерашнего дня.

Как только я оказался в импровизированной камере, так сразу лег на пол и прижал губы к переговорной щели.

– Слава! – позвал я. – Слава, ты меня слышишь?

За стеной завозились.

– Слышу тебя. Говори.

– Я Лепяго видел.

– Кого?! Кого видел?

– Лепяго. Директора музея.

– Чего? Труп сюда привезли?

– Нет! Он живой. Только странный какой-то. Улыбается очень жутко.

– Ты не перепутал?

– Нет!

– Не может быть, Ильюха, – после небольшой паузы заявил Слава. – Мы же сами видели, как его застрелили.

– Знаешь, Слава…

Я прикусил язык, собираясь с мыслями.

– Ну, чего?

– Помнишь, как Проскурина расчленили в пещере?

– Ну да. Такое не сразу забудешь.

– …А потом опять собрали, и он ходил живой, хотя мы считали его погибшим…

– Было такое, – нехотя признал Слава.

– Может быть, и Лепяго оживили? Эти харги, которых заперли в пещере… откуда мы знаем, на что они способны?

Слава так тяжело вздохнул, что из щели полетела труха.

– Да уж, кто знает…

– Как там Вадик? – спросил я после долгого молчания.

– Нормально. Слабый только. Перевязали его, антибиотиков дали, – сообщил афганец.

– Бежать сможет? – спросил я.

– Погоди ты бежать. Чую, какая-то поганка затевается. Посмотрим, что завтра будет.

По моим соображениям, бежать надо было сегодня, но без корефана с ножом одолеть часового я бы не взялся. А Слава что-то задумал. Приходилось его слушаться, тем паче что опыта выживания у него было больше.

Стемнело. Мы заснули, не поев. К счастью, мне от пережитых волнений ни есть, ни пить не хотелось. Слава за стеной ворочался, Вадик иногда стонал. Я подумал, что фамильное древо Гольдбергов разрастается исключительно в направлении спекулятивной торговли золотом и антиквариатом. Любое отклонение от родового бизнеса порождает чахлые ветви, которые спешит отрезать заботливый садовник. Смерть Вадика здесь или в тайге, неподалеку от места гибели беспутного отца, будет вполне закономерной. Нельзя отрываться от исконного дела! Небеса за это карают.

С такими мыслями я не заметил, как задремал.

Пробудился на рассвете, под скрип досок в тамбуре. Часовой расхаживал бодрой походкой, недавно заступил на пост, наверное. Я дрожал от холода. В прогнившей щелястой комнате было сыро и промозгло. Впрочем, никто не спал. За стеной ворочался Слава, снаружи тоже шла какая-то движуха. Я прислушался. Шумов было много. На бирже бряцали, топали, перекликались. Заработал двигатель «Урала», потом еще один.

Осторожно приподнявшись на руках, я встал и посмотрел в окошко. Бойцы рассаживались по машинам. Даже отсюда было видно, как топорщатся плотно набитые разгрузки.

Слава не ошибся, СОБР и в самом деле затевал с утра операцию. Не обладая боевым опытом корефана-афганца, я не мог замечать признаков подготовки к специальным мероприятиям и делать соответствующие наблюдениям выводы. В таких условиях оставалось лишь полностью полагаться на Славу и беспрекословно подчиняться ему.

Тем более что терять нам было нечего. Многолетние мучения в тюрьме на острове Огненном жизнью назвать было нельзя.

Пока я загорал в мрачном оцепенении возле своей амбразуры, собровцы расселись по машинам и колонна из трех грузовиков покинула биржу. Их рев быстро затих в густолиственном березняке. За стеной завозился Слава. «Ложится на пол», – определил я.

– Ильюха!

Я тоже лег, приблизил рот к переговорной щели.

– Слышу тебя, Слава! Говори.

– Уехали, – шепнул афганец. – Будем выбираться.

– Слава, – выдохнул я еле слышно, чтобы не запалил часовой. – Я. Тебя. Не понял.

– Ильюха, – корефан старался говорить разборчиво. – Я сейчас сниму часового. Ты будь готов. Понял?

– Понял, – не раздумывая ответил я.

По едва уловимому шороху стало ясно, что Слава отвалил.

Резко открылась дверь, в щель аж дунуло. Будка содрогнулась от удара о стенку. Я выскочил из своей клетушки и чуть не упал, налетев на сцепившиеся тела. Слава боролся с часовым, левой рукой прижав у спусковой скобы автомат, а правой как-то странно придерживая спецназовца возле шеи, словно за ручку. Я оттолкнулся от притолоки, чтобы не упасть, и резко попятился. В тесном тамбуре совершенно не осталось места. Часовой обмяк, и Слава задавил его по стене вниз. Выдернул нож, на стену брызнуло. Спецназовец захрипел, судорожно извиваясь. Слава ударил еще, повалил на пол и сел на грудь. Часовой сучил ногами все слабее. По полу растекалась блестящая, вишневого цвета лужа. Наконец он затих.

– Удачно попал! – афганец выдернул из горла собровца здоровенный «Скримиш», закрыл и убрал в карман. – Хорошо, что подбородок не прижал.

«Все, – подумал я, – конец. Теперь остров Огненный нам не грозит. Нас убьют здесь же, если поймают. Других вариантов нет».

Слава ловко приподнял труп, снял с него ремень автомата.

– Держи, – сунул мне оружие и расстегнул залитую кровью разгрузку.

Афганец освободил тело от разгрузочного жилета и надел его на себя. Застегнул. Проверил боекомплект.

– Держи, – подал мне ПМ и запасную обойму, забрал «Калашников», снял с предохранителя, слегка отвел затвор, проверил наличие патрона в казеннике. Патрон был. Слава дослал затворную раму вперед и прислушался. – Вроде никто не идет.

– На улице нет никого, – сообразил я. – Те, кто остался, сидят в бараке.

– Верно. – У Славы мелькнул оскал, и лицо сделалось на мгновение волчьим, раньше я такого не видел. – Почти все уехали, я считал. Остались какие-нибудь дневальные с дежурным и прокурорские… пидарасы.

Участь следователей стала ясна.

Слава сноровисто обшарил окровавленный камуфляж. Добыл зажигалку, пачку сигарет и немного денег.

– Давай раненого проведаем, – предложил корефан, рассовав добычу по карманам.

Я спрятал запасную обойму, проверил «Макаров». Указатель патрона в патроннике выступал, значит, пистолет был заряжен. Заступая на пост, часовой готовился стрелять с самовзвода из оружия «последнего шанса», но воспользоваться им Слава не дал.

– Ты живой там? – корефан заглянул в камеру Вадика.

Оттуда послышался слабый стон.

– Хреново, – скорчил сочувственную гримасу афгагнец. – Придется на себе тащить.

Мы зашли в клетушку, склонились над Вадиком.

– Как чувствуешь себя?

Гольдберг смотрел на нас тусклыми глазами. Лицо у него было совсем бледное.

– Поднимайся, Вадик, – сказал я.

Гольдберг пошевелился, но встать не сумел.

– За ночь задубел, – предположил Слава. – Сейчас ему много не надо.

Стискивая «Макаров», я прислушался, но никаких опасных шумов снаружи не наблюдалось. Убийства часового никто не заметил.

– Ты давай, эй, слышишь меня? Вставай! Нам побегать придется.

Вадик с видимым усилием заворочался и сел.

– Уже лучше, – одобрил Слава, подхватывая его под здоровую руку. – Давай, подъем!

Сделав с его помощью несколько шагов, Вадик слегка ожил. Во всяком случае, смог идти без посторонней помощи, когда Слава его отпустил. Разумеется, это не сильно повысило наши шансы выжить, но все-таки было лучше, чем таскать на себе раненого товарища.

– Ну-ка, стой, Ильюха, – придержал меня за плечо Слава, когда я собрался выглянуть в дверной проем. – Я сам.

Корефан внимательно изучил обстановку. Мы с Вадиком жались в пропахшем сыростью и древесной гнилью тамбуре. Вадик был взъерошен и тощ. Скулы выпирали, кадык нервно бегал по горлу. «Пить, наверное, хочет. Надолго его не хватит», – отметил я, и тут афганец скомандовал:

– Пошли!

Острое чувство, что все мосты сожжены и отступать некуда, накрыло меня, едва мы вышли из будки. После убийства часового нас не будут брать в плен. Разве что для быстрой и мучительной казни за погибшего товарища.

Отчаянно хотелось жить. А именно эту возможность мы только что свели к минимуму.

Биржа была пустынной. Прокурорские с охраной добирали сна по баракам, кроме дежурного, который сидел в будке возле ворот. Во времена ГУЛАГа там помещалась вахта. Однако, пока мы находились под прикрытием барака, спецназовец нас видеть не мог. Готовые выстрелить в первого встречного, мы двинулись к запретке. План был прост: скрыться в тайге и пешком дойти до трассы на Красноярск. В городе Вадик свяжется с Гольдбергом-старшим, который обеспечит нам стол и дом, там у Давида Яковлевича были какие-то влиятельные знакомые.

Мы были на полпути к ограждению, когда я увидел грузовик. «Урал» одиноко стоял возле следовательского барака. Золото было в кузове! Я очень четко ощутил его присутствие и остановился как вкопанный.

– Стойте! – шепнул я.

– Че?

– Золото, – я указал пальцем на машину.

– Хрен с ним! – отрезал Слава. – Уходим.

– Нет, – я не мог бросить Золотые Врата. – Надо проверить.

– Че, крыша поехала? Щас засекут. Валим!

– Уйдем на машине! – осенило меня. – Пробьемся сквозь ворота и помчим.

– На рывок хочешь? – засомневался было корефан, но затем посеянные мной рациональные зерна дали всходы. – А че, давай попробуем.

– Как вы ее без ключа заведете? – подал голос Вадик.

– Не ссы, – хмыкнул афганец, – это же армейская машина. Там кнопка вместо ключа.

– Это хорошо, – с неожиданным пониманием одобрил Вадик и сообщил: – У меня ноги подкашиваются.

Мы со Славой переглянулись. Путь с биржи был один – на колесах.

Поминутно оглядываясь на барак, из дверей которого мог появиться вооруженный автоматом боец, мы подкрались к грузовику.

– Что это? – спросил вдруг Вадик.

– Где?

– Слышите?

Я навострил уши и уловил знакомый гул винта:

– Вертолет!

Звук нарастал. На биржу кто-то летел. Сейчас шум услышат спецназовцы и выйдут встречать.

– В кузов! – скомандовал Слава.

Стараясь не греметь по железу, я схватился на задний борт, подтянулся и закинул ногу в кузов. Нырнув под тент, первым делом отыскал золотые пластины. Чутье не обмануло, Врата были на месте, и это меня сразу успокоило.

– Ильюха, принимай, – Слава подсадил Вадика, я схватил Гольдберга за здоровую руку, и мы совместными усилиями затащили товарища в машину.

В следующее мгновение афганец сноровисто взлетел под тент. Вадик сразу лег, экономя силы, а мы с корефаном прокрались к вентиляционным окошкам возле кабины. Отогнули плотную ткань, заглянули в щелочки.

Из-за деревьев появился вертолет. Небольшой пузатый Ми-2 с красным крестом на боку.

«Все, – подумал я. – Крандец!» Мы оказались в ловушке. Надо было сразу садиться в кабину и таранить ворота, тогда остались бы шансы уйти. А сейчас собровцы обнаружат нас и расстреляют в этой мышеловке, куда мы сами сдуру забились.

Из будки КПП выскочил боец и уставился в небо. Сзади послышались голоса – это высыпали из барака прокурорские, а потом их заглушил грохот движка. Ми-2 завис над биржей и опустился рядом с нашим Ми-8. Мы со Славой отпрянули от окошек и пригнулись. Брезентовые клапана било тугим ветром, затем пилот сбросил обороты, винт остановился, и мы снова приникли к смотровым щелям, не опасаясь быть замеченными.

К вертолету подтянулся оставшийся на бирже резерв – пятеро собровцев. Значит, гостей не ждали и были они непрошеными. Дверца Ми-2 открылась. Кряжистая, словно налитая свинцом фигура в зеленом кителе тяжело спрыгнула на траву.

Проскурин!

Следом вылезло нелепое существо в парке с накинутым капюшоном. Я узнал Лепяго. Покойный директор краеведческого музея злой волей сибирских богов превращался во что-то загадочное.

На санитарном вертолете к нам прилетели мертвецы. В кабине недвижно сидел пилот, и я бы не удивился, окажись он мертвым.

Собровцы и трое в синих прокурорских кителях приблизились к Проскурину. Тот заговорил, слов отсюда не было слышно, но люди подались вперед и стали выстраиваться в шеренгу. Что с ними делал проклятый шаман, забалтывал? Или…

Мы пропустили появление харги. Медведь вышел из «слепой зоны», от нас его скрывал тент, но не могли же его не видеть бойцы! А они, похоже, не видели, стояли, зачарованные словами злокозненного колдуна. Только сейчас я разглядел, какой медведь здоровый. Не с дом размером, конечно, однако в холке он достигал плеча самого рослого собровца и был черный, словно сгущенный из тьмы.

Адская клыкастая кабарга зашла с другой стороны строя. Древние демоны собирались на поживу.

В руке Проскурина блеснул клинок Сучьего ножа. Люди в шеренге не шевелились. То ли харги обездвижили их, то ли им уже неведом был страх смерти.

Проскурин приблизился к правофланговому – рослому бойцу с безвольно поникшими плечами и о чем-то его спросил. Боец отрицательно покачал головой. Из-за его спины ножа не было видно, но плечи Проскурина быстро двинулись, и спецназовец упал. Хозяин был строг и деловит. Шагнув вдоль застывшего строя, полковник обратился к следующему бойцу. Снова отрицательное движение, на землю валится еще одно тело. Третий собровец оказался покорнее. Кивок. Проскурин что-то говорит, боец опускается на колени и целует клинок Сучьего ножа в руке шамана.

– Он обращает их в свою веру! – шепотом вырвалось у меня.

Слава зыркнул в мою сторону и снова прилип к окошку. Вадик вяло заворочался на плитах, мягко, негромко лязгая золотом.

Проскурин меж тем продвинулся до конца строя, и еще трое легли, а остальные приняли позу покорности. Наблюдать за этим было невыносимо. Харги караулили пленных, своими демоническими чарами вводя в оцепенение. Пару раз испытав его, в пещере и в скиту, я догадывался, насколько сейчас тошно красноярцам. Мне стало их жалко. И еще – страшно: что примутся творить харги, покончив с ними? Разыскивать остальных, уцелевших и спрятавшихся, чтобы перекрестить Сучьим ножом?

Зэковский артефакт, обильно политый кровью сотен несчастных и впитавший их силу, снова был использован на злое дело.

Шаманский гипноз Проскурина дотянулся не до всех собровцев. Возле ворот бухнуло, и вертолет, возле которого казнили бойцов, исчез в ярко-оранжевой вспышке. Тент, словно поддутый ветром парус, хлопнул меня по морде. На секунду в глазах потемнело. Я очухался на полу. Пистолет был зажат в руке. В спину упиралось Вадиково колено и давило так, что я испугался за позвоночник. Сломан?! Это было первое сильное ощущение. Пошевелившись, я отметил, что могу двигаться, значит, с хребтом все в порядке. Источником второго сильного ощущения стал нормальный дневной свет и небо над головой. Тент исчез. Его сорвало и унесло что-то массивное, пролетевшее над кузовом. Стойки были погнуты. Не одной ли из них меня дополнительно приложило?

– Все живы? – командный голос Славы вывел нас из ступора.

– Живой! – откликнулся я.

– Жив, – простонал Вадик и выдернул из-под меня ногу.

– Целы?

– Вроде да.

– Осмотреться.

– Вроде нормально. – Ничего не болело, и кровь не текла. – Что это было, Слава?

– С КПП из «Мухи» саданули. Молодцы, обустроились, – спокойно и рассудительно произнес афганец.

Я приподнялся и сел. Посмотрел на вертолет. Вертолеты кончились. Санитарный Ми-2 развалился, а Ми-8 опрокинулся на бок и горел. Горели раскиданные дюралевые обломки, горели пятна керосина, горели тела. Ни одно из них не двигалось.

– Сейчас баки взорвутся, наш Ми-8 совсем пустой! – сообразил я. – Слава, заводи машину!

Корефана не надо было долго упрашивать. Оценив обстановку, он сиганул через левый борт, рванул на себя дверцу и скрылся в кабине. Закрутился стартер, кузов вздрогнул от принявшегося движка. Армейская машина в самом деле заводилась от кнопки!

– Вадик, держись! – крикнул я, но Гольдберг и так лежал неподвижно, обессилев окончательно.

«Урал» покатил, набирая скорость, прямо на ворота. С КПП ударила очередь. Пули защелкали о кабину, о жесть бортов. Я пригнулся и трижды выстрелил в сторону будки. Грузовик разгонялся. Собровец бил короткими очередями по кабине, но Славу, видимо, не доставал. Из бокового окошка высунулся ствол «калаша». Не целясь, корефан прижал чересчур ретивого бойца. Я до кучи пару раз саданул из «Макарова» и бросился на пластины, потому что в этот момент передний бампер протаранил ворота.

Удар, треск. Мелькнули столбы запретки. Мы оказались за территорией старой биржи!

Приподнявшись на карачки, я добил остатки обоймы по будке. С КПП уже не стреляли, видимо, собровец плюнул на беглую машину и переключился на более насущные задачи.

Слава давил на газ. «Урал», подкидывая груз на колдобинах, мчался по лесной дороге. Я сменил обойму и сунул «Макаров» в карман.

– Как ты? – склонился я над Вадиком, держась за скамейку.

– Порядок, – пробормотал Гольдберг и улыбнулся бледными губами.

Глаз зацепился за странный предмет, перекатывающийся возле правого борта. Это был явно не кусок дюраля от погибшего вертолета, но его также закинуло сюда взрывом. Я дотянулся, взял в руки прилетевший ко мне артефакт. Он зачаровывал законченностью линий, в нем чувствовалась сила и хищная красота.

Это был Сучий нож.


* * *


Порядком отъехав от старой биржи, Слава остановился. Мы пересели в кабину. Вадик заметно воспрянул духом и уже не выглядел так бледно, как при побеге. Корефан, к моему облегчению, оказался невредим, а вот стекла пострадали изрядно. Боковые рассыпались в крошево, лобовое зияло пробоинами.

– Хорошо, я пригнуться успел, – хмыкнул Слава, кивнув на дыру напротив его головы. – Иначе б остались вы без шофера.

– Я вон его за баранку посажу, – осклабился Вадик, подражая Горбатому из «Места встречи».

Чем дальше мы оказывались от биржи, тем больше к нему возвращалось сил.

– Ага, – только и сказал Слава.

Понимая, что на убитой в хлам машине путь лежит до первого мента, мы ехали в Усть-Марью. Решение созрело после встречи с дохляком. Он вышел на дорогу, странно переступая тонкими, не гнущимися в коленях ногами. Казалось, его качало ветром. Одет он был в грязную нижнюю рубаху и кальсоны.

Чтобы не сбить бедолагу, Слава сбросил скорость.

– Дистрофик какой-то, – пробормотал Гольдберг.

– Зимогор,[17] – высказался Слава. – Че за чудо?

Я положил на колено пистолет и снял с предохранителя.

Зимогор отступил к обочине, но все равно пришлось остановить машину, чтобы на него не наехать. Он подошел к кабине с моей стороны, явно намереваясь о чем-то спросить. Одичалый мужик был бородатым, волосы на голове свалялись колтунами. Лицо было высохшим, почти черным.

– Здорово, братва, – прохрипел зимогор, с ходу вычислив, что мы не менты, а вольные урки. – Я в лесу заплутал. Где лагпункт второй?

– Нет уже второго лагпункта, – припомнил я карту старого Гольдберга. – Закрыли давно, после смерти Сталина.

– Смерти? – Лицо зимогора слегка дрогнуло одеревенелыми мышцами. – Это что ж… крякнул Усатый?

– Было такое в пятьдесят третьем году, – невозмутимо ответил я, подняв ствол «Макарова» почти вровень с окном. Дернись этот чудной прохожий открыть дверь, мгновенно схлопотал бы пулю в голову. Я его боялся. Мир вокруг нас стремительно менялся и реагировать на его перемены следовало так же стремительно.

– В пятьдесят третьем?

– Какой сейчас год, по-твоему?

– Сорок восьмой.

– Как ты в лесу оказался, помнишь?

– В лесу-то?.. – дохляк с видимым усилием напряг память. – На больничке я был… Не, не помню, должно, занесло как-то… На работы, должно, вывели…

– Все понятно, – сказал я. – Слава, поехали.

Корефан без лишних слов переключил передачу, и странный бродяга остался позади.

– Че за наркоман примороженный? – спросил корефан.

– Он не наркоман, он просто мертвый, – после встречи с Лепяго я уже ни в чем не сомневался. – Знаете, господа, похоже, мы выпустили из пещеры очень нехорошую силу.

– Да я уже понял, бляха, – угрюмо буркнул Слава и сплюнул в окошко.

– Предлагаю ехать в Усть-Марью. Если этот зимогор действительно пришел оттуда, откуда я думаю, то есть отрылся с зэковского кладбища, в поселке сейчас полный Армагеддон и Апокалипсис. Они все туда пойдут, и ментам не поздоровится. А нам представляется возможность половить рыбку в мутной воде и, если сильно повезет, поймать шанс выбраться не пустыми. Сделаем как в прошлый раз, остановимся на окраине, Вадик будет охранять груз, а мы пойдем на разведку.

– Лады, – сказал афганец.

– Пистолет дай, – заартачился Вадик. – Чем я буду охранять?

– Крестом и молитвой, – я справедливо считал, что «Макаров» в поселке пригодится куда больше.

– Я атеист! – гордо ответил Гольдберг.

– Тогда посылай их чеканить шаг в направлении мужских гениталий и в выражениях не стесняйся. Нечисть мата сильно боится.

– Иди ты знаешь куда со своими советами!

– Вот, уже получается!

Усть-Марья встретила нас настороженной тишиной. Загнав машину в лес, мы со Славой вышли через задворки, с огородов частного сектора.

– Не слишком людно, – заметил я.

Действительно, поселок будто вымер. Вдалеке, наверное, за Примой, поднимались в небо столбы черного дыма. Там горели дома. Где-то в той же стороне простучала очередь. Потом еще. Работали уже два ствола. Автоматы молотили яростно, а потом вдруг смолкли. Мы стояли, прислушиваясь.

– Ладно, – выждав, Слава двинулся вперед. – Похряли. Ильюха, поглядывай в левую сторону, я буду правую держать.

Труп мы увидели, выйдя из проулка. Человек в окровавленном камуфляже приткнулся под забором, рука была неестественно заломлена за спину.

– Из местных, «прапорщик», я его знаю. – Слава успел перезнакомиться со всеми надзирателями, выделяемыми на работы в пещеру, а я и половины в лицо запомнить не смог.

Мы стояли над трупом, представляя, какую страшную и мучительную смерть принял этот бедняга.

– Руку сломали, – заметил я.

– Его грызли, похоже, – Слава пригляделся. – Точняк, грызли. С ума сойти! Потом башку свернули. Или душили и шею сломали…

– Жуть! – сказал я.

– В натуре, беспредел, – вздохнул корефан.

– Ну, а чего бы ты хотел от шаманской администрации?

– Думаешь, демоны его так? – покосился на меня Слава. – Эти… харги твои?

– Отнюдь, – указал я. – Вот разгадка шкандыбает.

По соседнему двору на негнущихся ногах ковылял голый до пояса, обросший седой человек, здорово смахивающий на встреченного по дороге зимогора. Он направлялся к нам.

– Гля, вон еще, – как-то весело сказал Слава, кивнув на бредущего с другого конца улицы дохляка в нижнем белье.

Афганец улыбнулся, и я понял, что он готов к бою. Сейчас загремят выстрелы, и для нас все кончится, как для тех собровцев за рекой. Я уже догадался, куда поехали утром спецназовцы и кто стрелял на правом берегу Примы. Однако проверять на собственной шкуре живучесть умерших еще при Сталине зэков не хотелось.

– Не гони коней, Слава, – я вспомнил лесного зимогора и сунул руку с пистолетом в карман. – Опусти ствол. Попробуем поговорить.

Я двинулся к седому, который выглядел более авторитетно. Сорокадневная борода при ближайшем рассмотрении оказалась вымазана красным. Мы остановились друг напротив друга, нас разделял забор. Седой был высок и широк в кости. Из под татуированной кожи выпирали ребра и ключицы с воровскими восьмиконечными звездами. Кальсоны были выпачканы землей. В руке блатной упырь держал большой кухонный нож, чиф из толстой нержавейки, весь в потеках и разводах.

– Здорово, – сказал я. – Менты в Усть-Марье еще остались?

– Здоров, – прохрипел седой. – Ментов тут нет. Ментов я режу.

– Добро, – согласился я, сзади вразвалочку подошел Слава, держа автомат на плече. – Ты машину грузовую видел здесь где-нибудь?

– С какой целью интересуешься? – медленно, но внятно спросил седой. Напротив сердца у него виднелся еле различимый на темной коже профиль Сталина. На лице Сталина была дырка. Еще две дырки оказались на животе. Они были крошечные, словно игольные, от пуль 5,45 мм, со стянувшейся вокруг пробоя кожей.

– Хотим с корефаном сорваться отсюда.

– Обоснуй, почему я должен тебя греть?

«Начались кружева, – подумал я. – Точно – из блатных и засиженных. Сейчас будет ходить вокруг да около, а потом про воровское благо зальет мне в уши. Вот она арестантская натура, даже после смерти хочет что-нибудь вымогнуть! Неправду говорят в народе, что горбатого могила исправит. Жадность могилой не лечится».

– Извини, если побеспокоил, – вежливо сказал я. – Я по воле воровской ход поддерживал и к тебе чисто по-босяцки обратился.

– Там стояла, – махнул когтистой лапой седой куда-то за дом. Когти у него были длинные, белые, отросшие в могиле. – Легавые на нем приехали.

– Благодарю, – серьезно и с признательностью ответил я. – Удачи!

– И тебе всех благ. – Седой утратил к нам интерес и отчалил от забора.

– Эй, уважаемый, мы через твой участок пройдем? – окликнул упыря Слава.

– Конечно, – разрешил седой. – Участок не мой, ходи где хочешь.

Сохраняя невозмутимый вид, мы со Славой просквозили через двор, обошли дом и выбрались через покосившуюся калитку на следующую улицу. Там копошились сразу три зимогора над красной кучей в канаве. Наше появление они восприняли мирно, осмотрели с любопытством и вернулись к прерванному занятию. Из чердачного окошка за ними наблюдал перепуганный местный житель. От дохляков его отличало розовое выбритое лицо и нормальная гражданская одежда. Сами зимогоры почему-то не спешили принаряжаться, а ходили в лагерном исподнем, в котором их похоронили.

«Сюр, – крутилось у меня в голове, пока мы шли по улице. – Не впервой меня в Усть-Марье охватывает ощущение сюрреализма. Это место с такой судьбой или нам не по-детски фартит как избранным?»

Машину мы увидели – знакомый собровский «Урал». Кабина была нараспашку.

Держа наготове оружие, мы обошли грузовик, заглянули в кузов, – пусто, только вещмешки валяются. Мы развязали один. В мешке был сухпаек.

– Хавка, зашибись! – Слава распотрошил картонную коробочку, достал банку с колбасным фаршем и ловко взрезал ее «Скримишем». – Порубаем сейчас, Ильюха, а то ноги еле таскаем.

Я не стал возражать. Мы открыли другую консерву и умяли прямо в кузове, заедая каменными галетами.

– Вон там они держали оборону, – указал афганец на избу с выбитыми окнами.

Забор напротив окон был выметен взрывом, уцелевшие доски с краев покрошены пулями. Приглядевшись, я увидел, что на крыльцо вылезает нижняя половинка сорванной с петель, упавшей внутрь двери.

Возникла мысль зайти и поискать оружие посерьезнее моего ПМ… И тут же пропала. Даже если зимогоры принимали нас за социально близких, соваться в устроенную ими бойню было небезопасно. Вдруг в избе сидит агрессивно настроенный упырь, не отошедший от мясни и жаждущий крови?

Поев, мы переместились в кабину спецназовского грузовика.

– Давай, нажимай свою кнопку, – сказал я.

– У них тумблер, – спокойно ответил Слава. – Видишь, слева под рулем?

С ленцой вытянув руку, он поднял вверх тумблер зажигания, удобно расположенный рядом с рулевой колонкой. Закрутился стартер. Когда движок схватился, отпустил.

– Ну, поехали, – корефан двинул длинный рычаг переключения передачи.

«Урал» двинулся по узкой улице Левой стороны. Нам оставалось только развернуться и полным ходом помчаться к заждавшемуся нас Вадику, когда в голову мне пришла блестящая идея.

– Поехали в музей!

– Ты че, Ильюха, с дуба рухнул? – удивился корефан.

– Слава, – рассудительно и проникновенно сказал я. – Там, в музее, уникальная нумизматическая коллекция лежит. Глупо бросать такое сокровище на произвол судьбы. Золотые Врата – это хорошо, спору нет, но если придется убегать, их по-любому надо будет бросить. А монеты можно унести с собой. Тогда хоть как-то наваримся на экспедиции. Кроме того, монетами не надо делиться с Гольдбергом. Об этом договора не было.

– Понял, – Слава закрутил баранку в другую сторону.

Клоака левобережных кварталов показалась пасторальным раем в сравнении с благополучными прежде районами ментовской части Усть-Марьи.

Чем дальше мы ехали по поселку, тем сильнее меня охватывал мандраж. Идея посетить музей уже не казалась мне такой разумной. Однако при воспоминании о монетах на витринах нумизматического зала страхи тут же развеивались. Жадность и в самом деле была сильнее смерти.

За окошком «Урала» проплывали виды разоренной Усть-Марьи. Буквально за сутки шаманской власти Проскурин навел в своей вотчине новые порядки. Поселок из милицейского красного стал беспредельно черным, и не только в смысле воровской масти. Поднятые с гулаговского кладбища зимогоры истребили ненавистных ментов, начиная с сотрудников колонии и заканчивая собровцами, так некстати выдвинувшимися на захват мятежного хозяина с его золотом. Только вот на Правой стороне цириками не ограничились, порвали и членов семей, нутром чуя социального врага. Если на Левой стороне мы обнаружили двух убитых, то здесь даже из едущей машины были видны валяющиеся на тротуаре окровавленные тела, жуткие в своей неестественности обломки мебели, черные провалы выгоревших окон. На дальнем краю, у реки, что-то отчаянно и мощно горело. Очаги пожаров поменьше обсадили Правую сторону гибельной сыпью. Я не думал, что за день так много можно сделать. Теперь это стала земля мертвых. Почти все дома носили следы штурма. Хотя, скорее всего, не одни зимогоры постарались, наверняка в погроме активно участвовал лагерный контингент, мстивший легавым за свое прошлое. Только люди куда-то делись. Может быть, спали в алкогольном коматозе после пира во время чумы, а может быть, свалили из Усть-Марьи еще вчера. Зимогоры встречались повсюду, но враждебности не проявляли, должно быть, наши рожи способствовали. И все равно мои нервы были на взводе, и нумизматическая коллекция не казалась достойным оправданием глупого риска.

Зашипев тормозами, «Урал» остановился возле Дома офицеров.

– Прибыли. – Слава спрыгнул с подножки, повертел головой.

Я последовал его примеру. Аура поселка была страшной. В машине это не так сильно чувствовалось, но сейчас я ощутил себя в царстве мертвых. Гнетущая, мрачная тишина. Выбитые стекла. Зимогоров и трупов возле Дома офицеров почему-то не было, но все равно атмосфера была сырой и холодной, как в стылом погребе.

– Давай в музей, – я поежился. – Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Мы вошли в Дом офицеров, ступая по выбитой с косяком двери. Кажется, ее изнутри запирали на засов, но не помогло. Держа оружие наготове, мы прошли по гулкому коридору. Расслабляться не стоило, внутри здания можно было встретить кого угодно – кладбищенских зэков в исподнем или потерявшего рассудок цирика с дробовиком, стреляющего во все, что движется.

Двустворчатые двери музея были распахнуты настежь.

– Похоже, зря ехали, – Слава осторожно оглядел первый зал и только тогда переступил через порог.

Музей после визита своего преобразившегося директора претерпел плачевные изменения. Экспозиция, посвященная быту аборигенов, оказалась обобранной. Парка, которую я видел на Лепяго, была явно сорвана с чучела. Оттуда же ушли штаны и унты. Кукла эвенка валялась распотрошенной, во всей своей неприглядной красе. Она были сшита из матрасовки, сквозь швы и разрывы торчала солома. Некогда с любовью расставленная утварь была разбросана, словно ее грубо столкнули с дороги, а потом в гневе распинывали ногами по всему залу.

Пока я осматривался, Слава прошел через анфиладу комнат до нумизматического зала. Заметив, как разочарованно опустились плечи друга, я поспешил к нему.

У меня захолонуло сердце.

Интересно, на что я надеялся, как наивный юноша, когда решил ехать в музей? Можно было даже не гадать, залежится или нет знаменитая на всю округу денежная коллекция, когда наступит смута. Я вошел в нумизматический зал, оглядел разбитые витрины. Грабители забрали все: золото, серебро, медь и банкноты. Наверное, решили толкнуть коллекцию в сборе. Целой оставалась только витрина в углу, на которой экспонировался мамонтовый свитер. Я остановился напротив нее. Уникальная одежда, сделанная ради забавы начальника геологической партии, ворам оказалась не нужна.

Зато пригодится черному археологу!

Резкий удар пистолетной рукоятью расколошматил стекло. Я бережно достал с витрины свитер, отряхнул осколки.

– Зачем он тебе? – с недоумением спросил Слава.

– Носить буду, холодно ночью в тайге, – я скинул куртку и облачился в мамонтовый свитер. Он доставал мне до середины бедра и был тяжелый, как кольчуга. Куртка, надетая поверх, будто заковала меня в латы. – А что? Полезная вещь! Хоть не зря съездили.

– Ништяк, прибарахлился, – сказал Слава. – Теперь давай-ка валить отсюда, пока нас зимогоры не выщемили.

– Правильно, Вадик нас заждался.

Мы просквозили через разгромленный музей. Напоследок окинув его взглядом, я заметил, что, помимо эвенкской одежды, пропала пальма и боевой лук со стрелами. Вероятно, кому-то из мародеров понравились. Впрочем, какое мне дело до причуд устьмарьских крадунов!

С такими мыслями я выскочил на крыльцо и нос к носу столкнулся с серым человеком. Я сначала его не узнал в гражданской одежде, лишь по нездорово серому лицу, навеки заклейменному зоной, определил шныря, постоянно клянчившего у нас сигареты. Только поэтому и не выстрелил, хотя рука машинально рванулась вверх и палец потянул спусковой крючок. Серый отпрянул – срез ствола чиркнул его по носу.

– Так это вы… а я думаю, кто приехал? – зачастил шнырь. – Слава, вы из Усть-Марьи собираетесь сдернуть? Возьмите меня с собой. Куда угодно, а? Я в кузове притырюсь и мешать не буду.

– Сейчас бы я тебя завалил, – выдохнул я, опуская ПМ. – Тебе сказочно повезло, что я не дотянул спуск.

– Возьмешь меня, Слава? – шнырь проигнорировал мое откровение.

– Тебе же только что объяснили, что ты чудом жив остался, – разъяснил афганец. – Ты нам на хрен не нужен, братэлла. У тебя сегодня, считай, второй день рожденья. Иди, празднуй.

– Ты че, командир, какой на фуй праздник! Видал, че творится? Тут зомби в кровавом угаре по улицам шастают и рвут всех подряд.

– Не всех, – сказал я. – Это зомби с понятиями. Они только ментовских валят по старой памяти да по указу Феликса Романовича. Тебя если не тронули, то и дальше не тронут, не ссы.

Имя Проскурина произвело на шныря сильное впечатление. Он оглянулся, словно боялся, что нас подслушивают.

– А вы слышали, что хозяина… – серый выдержал драматическую паузу.

– Короче! – нетерпеливо одернул Слава.

– …что хозяина в пещере подменили?

– Знаем, – ответил я. – Мы там были.

– И че там?

– Ничего хорошего. А что с зоной? Гляжу, ты на воле, и прикид у тебя вольнячий.

– Зона вчера взбунтовалась. А потом эти… зомби через запретку полезли и всех ментов чкр-р!.. – Серый красноречиво резанул себя ребром ладони по горлу. – Загрызли!

– Ну вот, сам видишь, что творится, – сказал я. – В пещере было то же самое.

– Вот и я о том же, – зачастил шнырь. – Когти рвать надо. Возьмите меня с собой, все равно куда. На трассе высадите, я там уж своим ходом. Попутку поймаю…

– Отставить! – отрезал Слава.

Командирский тон серый понял и смирился. Обмяк, словно из него вынули хребет, понуро сошел с крыльца.

Не обращая больше на шныря внимания, мы сели в грузовик.

– Хорошо, что он про тумблер не знает, – я покосился в боковое зеркало, но ничего там не высмотрел. – Иначе нам попутку пришлось бы ловить.

– Может, он водить не умеет, – пожал плечами Слава. – Уебан тот еще по виду.

– Ну и храни его Господь! – Я постарался выкинуть этого придурка из головы.

Ситуация, когда я чуть было не замочил шныря, чем-то напомнила пьяную разборку на ночном проспекте, после которой «ниву» пришлось отмывать от крови.

Мы развернулись и покатили назад. Серый исчез, наверное, забежал в Дом офицеров. Решил еще чем-нибудь поживиться или спрятался от зимогоров. Ходячие мертвецы были слишком большим испытанием для слабых нервов. После виденной в пещере Кровавой реки они не казались чем-то ужасным, но всем остальным нормальным людям, не посвященным в таинства харги, зимогоры должны были представляться наглядным подтверждением конца времен в полном соответствии с Апокалипсисом.

Убитые кварталы Правой стороны, мост, клоака Левой. К моему удивлению, кроме зимогоров в исподнем, из бараков повылезали вполне человеческого вида обитатели босяцкого района. От дохляков они старались держаться подальше, но в целом страха не выказывали, а занимались своим делом – таскали воду из колонки, рубили дрова, шли по улице, будто ничего не случилось. Жизнь налаживалась, пусть даже при новой, шаманской власти.

Вадик прятался в кустах на расстоянии прямой видимости от машины.

– Я уже думал, вы не приедете, – простонал он, выходя навстречу, когда мы составили грузовики вплотную задними бортами и вылезли, чтобы перетащить Врата.

– Мы в музей заезжали, – сказал я.

– Зачем?! – изумился Вадик.

– За свитером, – язвительно хмыкнул Слава. – Ильюха замерз.

– Ну вы даете! Вообще страх потеряли.

Я ухватился за покореженную стойку и запрыгнул в кузов. Золотые пластины басовито звякнули под ногами. Корефан, повесив автомат за спину, присоединился ко мне. Я откинул тент нашего нового грузовика. И тут же отпрянул. В кузове кто-то ждал!

В ближнем бою доставать и снимать с предохранителя пистолет уже не было времени. Я инстинктивно рванул из-под свитера заткнутый за ремень Сучий нож и тут же о него порезался.

– Стой, командир! – взмолился серый.

Я замер, сердце колотилось. Ранку на пальце щипало, из нее показалась кровь.

Шнырь торопливо выбирался на свет.

– Ты че творишь? – Слава выругался. – На хрен ты здесь оказался?

– А там я что буду делать? – прохныкал серый.

– А тут нам что с тобой делать?

– Пусть пользу приносит, – шипя от боли и слизывая текущую из пореза кровь, я осторожно засунул клинок под брючный ремень сбоку и прикрыл мамонтовым свитером. – Давайте грузить.

Втроем ворочать золотые плиты было сподручнее, хотя все равно тяжело. Пыхтя и матерясь сквозь зубы, мы перекантовали Врата в новую машину. Укрытые брезентом, пластины были в относительной недосягаемости для посторонних глаз, а мы, соответственно, в безопасности.

Закончив погрузку и слив горючее с раздолбанной машины в новую, собрались на короткий перекур. Слава угостил шныря сигаретой из найденной в вещмешке пачки.

– Что же с тобой делать? – афганец задумчиво выпустил тонкую струю дыма.

– А че? – глаза серого забегали. – До трассы бы меня докинули, а там я…

– До какой трассы? – грустно сказал Вадик.

– А че?..

– Да ниче, – безразличным тоном обронил Слава.

Только что наглый, как стая колымских педерастов, шнырь окончательно посерел лицом до оттенка ржаной муки. Он видел золото. Он знал, что мы увозим Врата с собой.

– Беги в лес, – неожиданно для себя сказал я.

– Что?

– Если ты сейчас убежишь, никто тебе в спину стрелять не будет.

Слава шумно вздохнул.

Это было неправильно, но проклятый шнырь ассоциировался с несчастным пацаном, перед которым я был виноват.

– Сделай так, чтобы мы тебя долго искали.

– Бегом! – рыкнул Слава.

Серый человек, словно подстегнутый плеткой, бросился наутек. Слава бросил руку назад, зацепил цевье, потянул «Калашников».

– Нет, – я схватил корефана за руку. – Пусть уходит.

– Ты че?

– Жизнь за жизнь, – сказал я. – Он здесь все равно никому ничего не расскажет.

Мы долго смотрели друг другу в глаза.

Тем временем серый скрылся за деревьями.

– Наигрались в гляделки? – спросил Вадик.

– Поехали, – я первый отвел взгляд, потому что дело было сделано.


* * *


Мы провели ночь в грузовике, съехав с дороги в лес. Вадику дали отоспаться в кабине, на широком зиловском диване, а сами улеглись в кузове. Давить на массу можно было без боязни – ехали весь день и от Усть-Марьи оказались слишком далеко, чтобы нас беспокоили зимогоры.

На рассвете я пробудился от леденящего озноба. Не спасал и мамонтовый свитер. Ночью я долго корчился от холода на жесткой скамейке и заснул, подогнув колени к животу. Четвертая по счету ночевка в спартанских условиях далась тяжело. Спину ломило, и дальше лежать, скорчившись в эмбриональной позе на узких досках с широкой щелью посередине, было невыносимо.

Кряхтя и постанывая, я спрыгнул с борта и наконец-то смог разогнуться.

– Ох-ох-ох, что ж я маленьким не сдох! – вырвался из груди крик души.

Размяв спину, я сорвал охапку листьев помягче и присел под кустом.

Было зверски свежо. Лес еще дремал. Со стороны дороги понизу веял легкий ветерок, подмораживая открытые части тела. Я дрожал, обхватив руками плечи, и старался расслабиться. Так я пропустил появление зверя, заметив только когда он приблизился почти вплотную.

Сначала я принял его за длинную черную собаку, но толстый пушистый хвост, который он держал на отлете, как все лесные животные, разубедил меня в этом. Зоолог я никудышный, но росомаху определить сумел. Настоящую, живую, а не харги, к счастью, но тоже хорошего мало. Зверь подходил все ближе, ветер дул в мою сторону, донося его смрадный запах.

Процесс у меня уже пошел, и я застыл, не зная, что делать. Кидаться с криком к машине было неразумно. Во-первых, со спущенными штанами я был как стреноженный конь; во-вторых, неизвестно, как росомаха отреагирует на убегающего. Вдруг инстинкт сработает, примет за добычу, кинется вдогонку и покусает за голую жопу! Росомахи славятся своим злобным и подлым нравом. Недаром северные народы верят, что в росомах вселяются души особо вредных шаманов.

Зверь шел прямо на меня, его уже можно было коснуться рукой. Я затаил дыхание. Хищник остановился, задрал голову и посмотрел прямо в душу. Морда у него была совсем не звериная, и все из-за глаз. Я понял, что поверья не лгут – на меня смотрел Проскурин!

Лязгнув, открылась и громко хлопнула дверца «Урала». Вадик выбрался из кабины. Звук сорвал напряжение. Я громко вскрикнул и по-настоящему обосрался. Крик, вонь и появление постороннего вспугнули росомаху. Зверь отпрянул и метнулся прочь, неся свой хвост параллельно земле. Все-таки росомахи – бздиловатая порода. Правда, на моем примере схожее представление можно было составить и о человеке.

Черная шкура еще мелькала среди деревьев, когда из кузова выпрыгнул Слава. Тяжело, гулко притопнул подошвами, приземлившись. Я пустил в ход листья и покинул укрытие, едва не ставшее ловушкой.

– Чего орешь? – широко зевнул друган.

– Росомаху видел. Подошла вплотную, вот так, – показал я.

– Да ну?

– В самом деле! – Страшные человеческие глаза лесного чудовища и острый частокол длинных желтых зубов все еще стояли перед моими глазами.

– А че не сцапал?

– Это меня чуть не сцапали, – я никак не мог успокоиться.

– Че не стрелял?

– Про пистолет я даже не вспомнил, – хмыкнул я, машинально поддернув штаны. Не осрамился хоть, и слава Богу!

Вадик сидел на подножке и задумчиво глядел в чащу.

– Как близко звери подходят, – изрек он. – Совсем людей не боятся.

– Тайга, – напомнил я.

– Да тьфу на нее, – Слава бодро помочился на переднее колесо. – Скоро мы из тайги уедем!

– Хорошо бы. Задерживаться в лесах, где шастают звери, похожие на умерших врагов, не хотелось ни минуты.

Над головой захлопали крылья. На ветку сосны прямо надо мной опустилась ворона, поерзала, переступая лапами, и сипло каркнула.

Облегчившись, Слава залез в кабину и стал прогревать движок. Мучимый болезненной слабостью, Вадик поспешил присоединиться к нему, и на какое-то время я остался один.

Я стоял, прислушиваясь к звукам пробуждающегося леса. Поднялся ветер и шумел в кронах сосен, словно море, катящееся ровными волнами на мягкий песок. Я попытался представить лазурную воду, блестящую мелкой рябью на жарком солнце, но дело не шло. Никак не удавалось оправиться от встречи с Проскуриным. Вернее, с очередной его ипостасью. Или чем-то другим, каким бы оно ни было.

Иллюзия безопасности рассеивалась довольно болезненно. В какой-то момент мы с компаньонами ощутили свободу от мира Кровавой реки. Теперь, когда Усть-Марья была далеко, а демонический зверь появился совсем рядом, я стал подозревать, что невозможно убежать от напасти, если тащишь ее источник с собою. И еще я решил по прибытии в Санкт-Петербург вплотную заняться изучением вырезанных на Вратах рисунков. Возможно, расшифровка пиктограммы даст немало полезной информации о харги и научит, как с ними бороться. Опыт показывал, что древние шаманы умели это делать успешно.

Я обернулся на негромкий треск. Мечты о курорте развеялись. В других обстоятельствах хрупнувшая под ногой веточка вряд ли была услышана за ревом ураловского мотора, но теперь мое ухо ловило любой мелкий звук.

Позади меня стоял старик, настоящий эвенкский шаман: в дохе, расшитой кожаной бахромой, с костяными погремушками на шнурках, в высокой меховой шапке и сапогах, похожих на виденные в усть-марьском музее. Плечи по-стариковски сутулились, руки свисали вперед, словно крылья дохлой птицы.

С виду старец был не опасен, маленький, дряхлый, с тонкой морщинистой шеей, но его изуродованное лицо, вся левая часть которого представляла собой сплошной вдавленный шрам, если не внушало отвращение, то заставляло задуматься, какой заразой он переболел и как ухитрился выжить. Старик выглядел убогим, но перед ним я чувствовал слабость. И еще – одиночество. Друзья не видели меня и не могли прийти на помощь.

Эвенк не был похож на старца, пригрезившегося в часовне. Он не был связан с восхитительным золотым светом, но и не имел ничего общего с красным туманом харги. Он был совершенно иным, однако столь же потусторонним.

Я понял, что должен его выслушать.

– Тайхнгад! – прокаркал древний шаман.

ЧАСТЬ 3. ПОЛКОВНИКУ НИКТО НЕ КНОКАЕТ[18]

1

Летящий с кухни сквознячок овевал щеки чадом горелого сала. Навстречу смраду в распахнутое окно влетали слова русского шансона из соседней квартиры. Борин отец-алкоголик слушал свое любимое радио. Неведомый гитарист пел о том, что жизнь удалась и он с друзьями хорошо сидит, особо отмечая, что сидят они «не в шерсти, но в шоколаде». Под этот дебильный аккомпанемент в детском саду галдели малыши. Наверное, водили хоровод под блатняк, сызмальства привыкая к тюремной тематике.

Наконец-то я был дома!

Раньше, когда я видел людей, много в жизни мучавшихся, а потом наслаждающихся шелестом листвы и пением птичек, мне казалось, будто у них в душе что-то умерло, освободив место для наслаждения птичками и листвою. Теперь освободилось место в душе у меня, но я не считал, будто там что-то умерло. Наверное, просто не замечал. Однако сегодня я мог наслаждаться привычными вещами, которым раньше не придавал значения.

И мне это нравилось.

Закутавшись в одеяло, я лежал в постели и рассматривал книжные полки. Книг было много, но места оставалось достаточно. Это моя вторая библиотека. Первая, детская, осталась у мамы.

Хлопнула входная дверь. Супруга пришла из магазина.

– Илья?

Я лежу на тротуаре,

Лаская деснами кирпич.

Зря пошел я чужими дворами,

Вся моя жизнь – это злобный кич.

– Илья! – Маринка не дала дослушать по радио хулиганскую историю, в которой я уже начал находить что-то увлекательное. – Ору, ору… Ты есть будешь?

– Буду, дорогая.

Приятно, когда о тебе заботятся. Человеку нужно много, чтобы почувствовать себя счастливым.

Много пострадать, многого лишиться. Только потом начинаешь по-настоящему ценить скромные мелочи жизни.

Чистую постель. Обед, приготовленный заботливой супругой. Крышу над головой… Даже музыкальные увлечения соседа-алкаша вызывали не раздражение, а снисходительную улыбку.

После пещерных ужасов, кутузки СОБРа и инфернальной Усть-Марьи я решительно ко всему относился доброжелательно.

Два с половиной центнера золота достались нелегко. Однако дело было сделано. Мы вернулись из экспедиции живыми и привезли в Санкт-Петербург Золотые Врата!

Тут было чем гордиться, но почему-то по возвращении домой все эмоции кончились. В душе была усталость, пустота и отстраненность – широкая, глобальная, до абсолютной благожелательности ко всему окружающему.

– Милый, ты пойдешь обедать или мне принести? – в дверях показалась Маринка.

– Спасибо, я пойду.

Не спеша я поднялся и побрел на кухню. Жареное мясо с картошечкой и шкварками – пища простая и здоровая. Дымится, наваленная горкой в тарелочке, и вилка наготове, в самый раз! Я сел за стол.

– Приятного аппетита. – Маринка с легким беспокойством поглядывала в мою сторону.

– Спасибо. – Я взял вилку, отломил хлеб.

– Ты как себя чувствуешь?

– Превосходно, дорогая.

Дом, еда. Что еще нужно? Да ничего! Чувство самодостаточности было настолько полным, что я улыбнулся.

– Илья, ты как не от мира сего, – заметила Маринка далеко не впервые.

Вместо ответа с улицы донесся вопль Шнура:


Я алкоголик и придурок!

Алкоголик и придурок!


Борин отец давал газу.

– Конечно, – мирно ответил я и принялся кушать.

– Ты так странно улыбаешься все время. Думаешь о чем-то своем и улыбаешься.

– Да, дорогая. Так и есть.

– Что с тобой произошло?

Этот вопрос Маринка задавала уже много раз, а я не знал, что ответить. Поначалу казалось, что рассказывать слишком долго и лучше отложить историю на потом. Затем я отогрелся, и чувства стали таять, пока не истаяли вовсе. Теперь я не находил слов.

– Не знаю, – бесхитростно отозвался я.

– Вы вернулись какие-то странные. Ксения говорит, что Слава замкнулся, ничего не рассказывает, только пьет. Ты лежишь в постели целыми днями и молчишь. Что с вами случилось, Илья? Из тебя слова не вытянешь. Ты как-то изменился.

– Наверное.

– Когда ты приехал, у тебя глаза были ожесточенные, а сейчас…

– Отлежался, – пробормотал я. – Отмяк.

Харги казались кошмарным сном. Но вот сон закончился, а явь оказалась такая уютная…

– Илья!

– Спасибо, дорогая, – я отодвинул пустую тарелку. – Было очень вкусно.

– У вас что-то настолько страшное произошло, о чем ты стараешься забыть? – проникновенно спросила Маринка.

Интересная мысль. Не иначе как супруга популярных книжек о психологии начиталась на досуге. Время у нее было.

– Как у тебя сегодня день прошел? – совершенно невпопад спросил я и посмотрел на Маринку невинным взором.

Вопрос привел жену в совершеннейшее смятение. Маринка замерла и только было открыла рот, как телефон, в который я упирался локтем, пронзительно зазвонил.

– Возьми узнай, кто там. – Вибрация от звонка неприятно отдавала в кость, но совершенно не хотелось двигаться, и я даже руку не убрал.

Маринка схватила трубку. Я заметил, что глаза у жены на мокром месте.

– Тебя, незнакомый мужской голос.

Вот как… Обычно супруга безошибочно определяла всех моих партнеров по бизнесу. Непрошеный звонок не предвещал ничего хорошего, но мне и это было безразлично.

– Алло, – я взял трубку.

– Здравствуйте, Илья Игоревич, – сухим казенным тоном приветствовал меня Ласточкин. – С возвращением в Санкт-Петербург.

– Спасибо, – сказал я и подумал, что у криминального прошлого очень цепкие когти. Иногда оно может ослабить хватку, и тогда жертве кажется, что она освободилась. Однако это вредная иллюзия: воспользовавшись беспечностью добычи, прошлое все глубже запускает свои длинные кривые кинжалы в душу несчастного. Вырваться из его захвата практически невозможно. Особенно если тебя давит хорошо знакомый со старыми грехами человек. Например, твой следователь.

– Как прошла поездка на дальние севера? – ехидно поинтересовался легавый.

– Спасибо, хреново, – радостно ответил я.

– Место выбирал для отсидки? – не унимался следак.

– Ага.

– Нашел?

– Угу.

– Делиться будешь?

Только сейчас я заметил, как двусмысленно прозвучал предыдущий вопрос. Что я, собственно, нашел? Беседа с Ласточкиным подобна прогулке по минному полю, каждый шаг грозит бедой, и надо быть чертовски внимательным. Даже весело стало.

– Чем, сроком поделиться? – поспешил исправиться я. Ошибок допускать было нельзя.

– Что, много накрутил?

Ласточкин лупил в десятку, будто следил за мной всю дорогу. Но откуда ему знать, не мог же он в самом деле меня пасти? Глупости. Просто берет на понт, пробивает, уверенный, что в моей работе без криминала не обойтись.

– Нисколько. Я закон чту, – самым благочестивым тоном ответил я.

– Врешь ведь, – Ласточкин вдруг стал серьезен. – Я знаю, какие у тебя дела с еврейской семьей. Ты слишком круто попал. Это не твой уровень, Потехин.

– О чем вы говорите? – Я постарался изобразить праведное негодование, хотя на сердце кошки заскребли.

– О золоте, – веско уронил следователь.

Знал или угадал? Я попробовал уточнить:

– Вы чрезвычайно расплывчато говорите. Еврейских семей в Санкт-Петербурге много, а еврей без золота не еврей, – краем глаза я заметил стремительно растущее выражение тревоги на лице жены. – Если хотите ясности, будьте конкретны, иначе нам не достигнуть взаимопонимания.

Тут я немного приоткрыл свои карты, зато поставил Ласточкина перед выбором: проявить осведомленность или уйти не солоно хлебавши. Прямой, открытый, мужской разговор.

– Твой лепший кореш Гольдберг – высокого полета птица, – предупредил следователь. – Он потомственный антиквар, а ты мелочь пузатая. Тебе пока везет.

– Я знаю.

– Но это временно, – заверил Ласточкин. – Здесь игра пошла на миллионы долларов. Давид – папик тот еще! Таких, как ты, он как семечки лузгает.

– Ну-ну, – сказал я.

– Тебе по неопытности все в розовом свете видится, – наставительно заметил следак. – Ничего ты, милый мой, про теневиков не знаешь, а я всю жизнь с ними проработал и, уж поверь мне, знаком с этим каннибальским племенем до тошноты. Они только на первый взгляд такие респектабельные да любезные, а когда до разборок дойдет, жрут друг друга, как пауки.

– Это предупреждение? – спросил я.

– Совет.

– Пауки друг друга не жрут, – брякнул я, не подумав.

– Жрут, да еще как! Особенно ЭТИ, положись на мой опыт, – вздохнул следователь. – И тебя сожрут. Ты для них вообще муха. Они из таких, как ты, всегда соки тянули, это по жизни расклад такой. Пищевая пирамида. Сверху антикварные дельца, внизу армия мародеров. Так что сожрут тебя, любезный. Давид жалеть не станет. И врагов ты нажил немало. – Ласточкин опять вздохнул, с укоризной. – Если тебя убьют, следствие запутать можно.

Какое следствие? Чушь! Я привык доверять своим партнерам, и Давиду Яковлевичу, который спас наши шкуры в Красноярске, склонен был верить. А ведь Ласточкин меня почти убедил. Впрочем, у него работа такая – убеждать. Может быть, старый обэхаэсник[19] и нынешний убэповец относительно своих подопечных не врал. Может быть…

Вот так мусора для достижения своих низменных целей вносят раздор в среду подельников.

– Ты хоть частично контролируешь свой хабар? – снисходительно осведомился Ласточкин, видимо решив меня добить.

– Вообще-то мы говорим «хабор», – поправил я и заметил, что конкретно о найденных ценностях не было сказано ни слова. Ласточкин превосходно умел заговаривать зубы, и я чуть было не попался на крючок. – Это во-первых, а во-вторых, с чего вы взяли, что я что-то нашел?

– Знаю, – без прежней уверенности заявил следак. – Даже у стен есть уши.

– Дятлы, которые вам стучат, в эти самые уши долбятся, – я развеселился. – Мне нечем вас порадовать. Увы, нечем!

– Зря вы так, Илья Игоревич, – снова переключился на официоз Ласточкин. – Работали бы вы лучше со мной. Гольдберг серьезный уголовник. Он вас жалеть не станет. Хорошо, если кинет, а не убьет. Но вряд ли так легко отделаетесь, деньги там большие.

– Какие деньги? – удивился я. – Где? О чем вы?

– Звоните, если надумаете, – посоветовал на прощание Ласточкин. – Только смотрите, чтобы не было поздно. С богатыми евреями сейчас шутки плохи.

Благодетель! Заботливый следователь – настоящий клад. Который должен лежать в земле.

– Кто это был? – спросила Маринка, когда я положил трубку.

– Клад, – машинально ответил я и тупо посмотрел в стол, раздумывая.

Надо позвонить Славе.

– Это Ласточкин, – пояснил я. – Следователь мой, помнишь?

– Зачем он звонил? – Маринка побледнела.

– Мусорской ход наладить. Чтобы я ему стучал и при этом максал регулярно. Предлагает свою крышу за раскопки. Да только зря старается. – Я оскалился в улыбке, утратившей благость. – Я никогда никому не платил и не буду! Стучать тоже.

Маринка сморгнула слезу и обняла меня.

– Ты упрямый, – прошептала она. – Ты хороший, умный, только очень упрямый.

– Да, – сказал я. – И что?

– Он… Он может тебя снова… посадить?

– Может. – В способностях Ласточкина я был уверен. – Но не будет. Красиво жить, конечно, не запретишь, но помешать можно. У отдельных людей, вроде Кирилла Владимировича, это превращается в некий вид спорта.

– Я так за тебя волнуюсь, – голос Маринки дрогнул. – Лучше бы мы жили как все.

– Я бы рад жить как все, да совесть не позволяет, – вздохнул я.

– Ты слишком гордый.

– Может быть, это и к лучшему?

– Другим бы я тебя не любила, – призналась Маринка.

Наши губы встретились, и я с удивлением обнаружил, что еще не все потеряно.

Через час, накрыв спящую Маринку одеялом, я вышел на кухню, чувствуя прилив сил.

«Жить стало лучше, жить стало веселее», – говорил товарищ Сталин. «Шея стала тоньше и в два раза длиннее», – отвечал ему советский народ. Юмор висельников вполне соответствовал теперешней ситуации.

А ведь действительно настроение поднялось! Жизнь наполнилась смыслом, душа наполнилась эмоциями. Положительными эмоциями, бодростью и радостью.

Так мой организм реагировал на опасность.


* * *


От запаха 646-го растворителя башка кружилась. Не иначе как мозги размягчались. Вместе с краской.

Длинной щепкой я соскреб жирную полоску набухшего красочного слоя, обильно смочил из бутылки комок ваты, вмиг ужавшийся, и стал дочищать следы. В свете стадвадцатисвечовой лампочки Врата наполняли гараж чудесным, неземным сиянием.

«На сегодня хватит!» – Я бросил ватку в таз, закупорил бутылку с растворителем и пошел к двери в дом. Перед тем как выключить свет, обернулся, чтобы полюбоваться на результат.

Врата сверкали. Одна створка была прислонена к стене, другая, наполовину очищенная, лежала на полу. Нижние стороны были еще закрашены. Работы предстояло море.

Ласточкин спрашивал, контролирую ли я хабор? Ответ лежал здесь, в дачном гараже Гольдберга, куда я наведывался раз в три дня, по очереди со Славой и Давидом Яковлевичем подышать вонючей номерной дрянью.

Гольдберг сотворил тогда чудо, вытащив нас из Красноярска. В город мы приехали без приключений – гибэдэдэшники приветливо реагировали на ведомственные номера и собровскую эмблему. Им было все равно, что за люди в гражданском сидят в кабине, а злодейская морда Славы за рулем только укрепляла уверенность ментов в специальном назначении пассажиров.

Грязные и зловонные, побитые и раненые, возвращались мы в город из кошмарного леса. Остановились возле первого же узла связи. Карманных денег зарезанного часового набралось на междугородний звонок. Вадик поговорил с братом и сообщил нам, куда ехать. Мы совершенно не ориентировались, поскольку были в Красноярске всего второй раз, а первый – по пути в Усть-Марью, и города не знали. Кое-как разобрались по карте, купленной в газетном киоске. На нее ушли последние гроши, а это было стремно, потому что стрелка уверенно показывала нулевой уровень отметки топлива. Обсохнуть посреди улицы с нашим грузом и полуживым Вадиком на руках было смерти подобно.

Нам повезло. Горючки хватило, чтобы добраться до спасительного убежища. Нас встретил хмурый пожилой человек, похожий на старого черта. Отличный врач, как выяснилось позже. В качестве жилища отвел большой кирпичный бокс где-то на отшибе. Места хватило не только «Уралу», но и нам, чтобы размять ноги. Благодетель, представившийся Михаилом Соломоновичем, наспех обработал Вадикову руку средствами из автомобильной аптечки и отбыл на своей новенькой «десятке», пообещав вскорости вернуться. Он привез пару матрасов, одеяла, еду и тогда занялся Вадиком уже по-настоящему. Прочистил рану, залил мирамистином, причиняя Гольдбергу невыносимую боль, сказал, что дело пойдет на поправку, если держать раневой канал в чистоте. Вопросов лишних не задавал, будто принимать увечных беглецов на угнанных у СОБРа грузовиках было для Михаила Соломоновича заурядным событием. В этом суровом краю люди и заведенные ими порядки полностью соответствовали природе и климату. Сталкиваться с ними вновь мне больше не хотелось ни при каких обстоятельствах.

На матрасах мы провели четыре долгих дня. Чтобы чем-то занять себя, отскребли от корки кальцита Золотые Врата и покрасили шаровой краской, банок двести которой стояло штабелем возле стены. Теперь Врата выглядели совершенно непрезентабельными чугунными плитами, мятыми и неровно обрезанными. Тягать их и тем более интересоваться, что скрыто под слоем краски, никому бы в голову не пришло.

Гольдберг вызволил нас из гаражного заточения, явившись, словно жирный и деятельный ангел, посланник Бога и судьбы. Кроме него, надеяться нам было не на кого.

– Ну что, разбойники? – спросил он, внедряясь в гараж через приоткрытую Михаилом Соломоновичем створку. Вадик при его словах испуганно дернулся и чуть не обгадился от страха, услышав такие речи. – Залегли на дно и думаете, что вас никто не найдет?

Я напряженно замер, ухватившись за рукоять Сучьего ножа, а потом узнал голос и на душе сразу полегчало. Пришла уверенность в том, что мы выберемся.

Гольдберг-старший приехал выручать брата не с пустым кошельком. Иначе как объяснить, что все делалось быстро и качественно, будто по мановению волшебной палочки. И если с транспортировкой нашей компании проблем не возникало (посадил на поезд – и вперед!), то доставка золота казалась проблемой нерешаемой. Но только не для Давида Яковлевича.

– Ого, – только и сказал он, когда мы отскребли кусочек краски, обнажив истинное лицо Врат. – И это обе плиты? Тогда что же мы сидим? Приступаем к делу!

Молчаливый Михаил Соломонович привез «газель» досок, и к вечеру мы зашили обе створки в прочную тару, изнутри обмотав для полной конспирации рубероидом, рулон которого валялся в гараже.

Ночь мы со Славой провели на матрасах возле Врат, а Гольдберги отбыли в более комфортабельные условия. Сон не шел. Мы дружно чесались. Хотелось в баню, ведь не мылись больше недели, а только бегали по лесу и спали в одежде. От ведра с испражнениями несло. По крыше скрежетала когтями ночная птица.

– Слава, – сказал я, – а ведь мы богаты!

– Разбогатеем, когда домой вернемся. – Осторожность не покидала корефана.

– Разбогатеем! – с уверенностью заявил я.

На рассвете ворота гаража лязгнули. Мы спросонья схватились за оружие.

– Выспались, я надеюсь? – бодрый голос Давида Яковлевича полился елеем на наши душевные раны. – Тогда подъем, собираемся в дорогу.

Протяжно зашипев тормозами, у гаража остановилась пафосная «скания». Водитель был под стать Михаилу Соломоновичу – поджарый, молчаливый, в годах. Обращаться к нему надо было Валерий Палыч и на «ты». Впятером мы заволокли в кузов надежно упакованные Врата. Они весили удивительно много.

– Готово, – радостно объявил Гольдберг. – Сейчас мы поедем грузиться, а вы с Мишей позавтракайте в кафе на выезде.

Он забрался в кабину к Валерий Палычу и укатил на склад.

– Нам тоже пора, – лаконично заметил хозяин. – Волыны в гараже оставьте. Нехорошо получится, если менты на трассе запалят.

Мы с корефаном переглянулись. Достали из-под одежды стволы, протерли, сложили в углу и прикрыли ветошью. У нас еще оставались ножи. О них разговора не было, да и милиция в последние годы стала относиться к пикам спокойно.

Когда мы вышли на дневной свет, Михаил Соломонович оглядел нас с головы до ног и вздохнул.

– Ну, че, совсем завшивели в подполье? – Слава правильно его понял.

– Вроде того, – вежливо съехал Михаил Соломонович. – Предлагаю перед завтраком в баню. Сауну не обещаю, но душевая работает.

– Большего нам и не надо, – сказал я.

В машине, старом «шевроле тахо», ждал Вадик. Вид у него был нездоровый, но чистенький и нарядный. Двоюродный братец позаботился о нем, пока мы гнили на матрасах.

– Приве-ет, – сонно протянул он, когда я устроился рядом на заднем сиденье.

– Привет. Ты что такой вялый?

– Я ему димедрола вколол, чтобы тряску легче переносил, – пояснил Михаил Соломонович. – Что, тащит тебя, волка?

– Та-ащит, – пробормотал Вадик.

За минувший вечер они познакомились, и между ними что-то произошло. Судя по бойкому виду Давида Яковлевича, ничего слишком плохого и непоправимого, но отношение к Вадику явно ухудшилось. Должно быть, рассказал о наших подвигах.

Как бы то ни было, ко мне с корефаном Михаил Соломонович продолжал относиться вежливо, наверное, боялся. Мы посетили душевую на задворках автокомбината, открытую по первому же стуку пьяным сторожем. Зеркало в раздевалке отразило чью-то страшную чумазую рожу. Я даже не сразу понял, что мою. Надо же так изгваздаться! Впрочем, это было легко исправить. Горячая вода, мыло и старая мочалка – что еще нужно вышедшему из леса партизану? Разве что бритва. Одноразовый станок нашелся у запасливого старого черта. Мы привели внешность в порядок и почувствовали себя бодрее. Даже КПМ на выезде из Красноярска перестал нас пугать.

Из города выехали беспрепятственно. Дорожный инспектор мельком глянул документы Михаила Соломоновича и отпустил машину. Все было подозрительно мирно. Казалось, сюда не дошли известия ни об усть-марьском побеге, ни об усть-марьской резне. Во всяком случае, на пассажиров менты не обратили ровным счетом никакого внимания. Мы отъехали от поста и остановились возле дорожной закусочной. После бани зверски хотелось есть. «Скания» с Гольдбергом-старшим подвалила аккурат к десерту. Мы сели в «шевроле», и поездочка началась.

Меньше всего я хотел бы повторить этот забег. Если уж поездка в мягком вагоне из Москвы до Красноярска показалась мне безумно долгой, то что говорить о затяжном пути на машине! Перегоны, перекусы в придорожных гадюшниках и – дорога, дорога, дорога, перемежаемая редкими и короткими ночевками в мотелях. В детстве я никогда не хотел быть шофером-дальнобойщиком, в отличие от других мальчишек, наверное, инстинктивно понимал тоску бесконечной трассы. Решительно не принимаю этой романтики. Впрочем, trahit sua quemque voluptas.[20]

На второй день сидячего образа жизни расклеился Вадик. Мы со Славой переместились в «сканию», предоставив Гольдбергу-старшему вести машину посменно с другом, а Гольдбергу-младшему позволив улечься на широком диване «шевроле». Однако к Перми Вадику сделалось совсем хреново. Его трясло, мутило и подташнивало. Рана загноилась, он заметно ослаб. После Ижевска перестала помогать волшебная аптечка Михаила Соломоновича, и мы стали всерьез обсуждать – вернуться в город и сдаться на милость врачей или дотянуть до Казани, чтобы передать больного на руки каких-то сомнительных корешей Давида Яковлевича. Оба расклада были мутными, а первый так и вообще губительный: о пациенте с пулевым ранением в больнице сразу телефонируют ментам. И мы решили везти Вадика дальше. Золото в кузове не оставляло возможности выбора.

Вадиковы мучения кончились в Москве. Пока мы с грузом ждали в мотеле, «шевроле» умчался в город и к вечеру вернулся без раненого пассажира. Усталый, но довольный Давид Яковлевич предложил немедленно выдвигаться в Петербург. Мы домчали до него к полудню, трижды остановленные мусорами и один раз подвергнутые досмотру питерским ОМОНом с выворачиванием багажника и проверкой документов. Наши со Славой паспорта успешно заменила пятидесятидолларовая банкнота. Выглядели мы опрятно, вели себя скромно и претензий не вызвали. Да здравствует коррупция!

Я так и не узнал, что мы везли на «скании» от самого Красноярска. В накладной были указаны обои и плинтуса. Не исключено, что так оно и оказалось на самом деле.

Главный груз наконец оказался в гараже Давида Яковлевича, реализовав семейную легенду Гольдбергов в трех центнерах чистого золота.

Сибирская экспедиция закончилась.


* * *


Только сейчас, в спокойной обстановке, я смог оценить величие своей находки. Из дальнего угла гаража Врата являли собой потрясающее зрелище. Электрический свет отражался от них волшебный сиянием, в котором окружающие предметы теряли грубую реалистичность и обретали неземную эфирную красоту.

В то же время сияние Врат не имело ничего общего с мягким золотым светом из моего сна в часовне. Врата сверкали холодно, но неодолимо притягательно – зримое воплощение земной власти.

– Прекрасно, – позади отворилась дверь. – Я тоже все никак не могу привыкнуть.

Гольдберг зачарованно стоял на пороге. В пальцах дымилась толстая сигара.

– Становится понятно, почему евреи переплавили все украшения в золотого тельца, – хрипло сказал я, от долгого молчания и ядреного растворителя сел голос. – Пока Моисей получал инструкции на вершине горы Синай, стоявшим у подножия было явлено истинное божество всех времен и народов.

Давид Яковлевич улыбнулся.

– Странные мысли приходят в голову, если несколько часов подряд работать согнувшись, в парах токсичной летучей дряни, – с пониманием заметил он. – Пора сделать перерыв. Пойдемте кофе пить.

– С удовольствием. – Я прошел в дом мимо Гольдберга, который замер, затянувшись сигарой, и наслаждался картиной.

Не берусь утверждать, что его больше грело: красота золотого блеска или сознание размеров богатства в своем гараже. В любом случае, золотой телец снискал в лице Гольдберга искушенного поклонника. Давид Яковлевич разбирался в золоте. Через его руки прошло достаточное количество изделий из благородных металлов, чтобы сформировать и накопить тайное знание.

Мы расположились у камина, в котором догорали толстые головни. Два кресла, между ними столик с серебряным подносом, чашками и сахарницей. Гольдберг отвалил к столу возле дальней стены, на котором были расставлены кофейные причиндалы, и занялся ручной мельницей, массивной, старой, явно не XX века. По комнате поплыл запах свежемолотого кофе. Гольдберг засыпал его в объемистую медную джезву с длинной ручкой, залил водой, еще раз затянулся сигарой и подошел к камину.

– Пока Донны нет, можно посвинячить, – заговорщицки подмигнул Давид Яковлевич, присел на корточки и угнездил джезву на углях.

Пузатая посудина для варки кофе смотрелась в камине на удивление естественно. Ее сделали в те времена, когда пищу было принято готовить на живом огне, когда еще не было пластмасс, а электрическое освещение и самодвижущиеся экипажи существовали только в воображении ученых чудаков.

Выдыхая из себя зловонную отраву, я тосковал по этим благословенным временам и все лучше понимал тягу Гольдберга к антиквариату. Вот кто знал толк в вещах! На даче (да и в городе тоже) у Давида Яковлевича я не заметил ни одного предмета из синтетических материалов. Все было настоящим, в отличие от современных изделий, превращающих свежеотремонтированную и заново обставленную квартиру в безликий кукольный домик.

Трижды подняв пену, Давид Яковлевич поставил джезву, по начищенным бокам которой потянулся налет копоти, на серебряный поднос. Сходил к дальнему столу за хрустальной пепельницей и опустился в кресло.

– Может быть, хотите есть?

– Нет, спасибо, – от растворителя слегка мутило, – а вот капельку выпью с удовольствием.

Давид Яковлевич жестом фокусника выудил с нижней полочки кофейного столика бутылку «Багратиони» и пару коньячных бокалов.

– За успех нашей работы, – сказал он.

– Ох, пора бы! – вздохнул я. – Ибо трудом праведным не наживешь палат каменных.

Гольдберг фыркнул. Трехэтажная дача его была выстроена из кирпича и обложена понизу тесаным гранитом.

Легонько стукнулись стенки бокалов. Выпили. Я посидел немного с закрытыми глазами. От камина шел жар. В голове все плыло от растворителя, но алкоголь с кофеином должны были взбодрить. Гольдберг развалился в кресле, благодушно попыхивая сигарой. Выждав, когда заваренный кофе настоится, Давид Яковлевич размешал гущу длинной серебряной ложкой. Я втянул ноздрями аромат, взвившийся из-под проломленной пенной коры. Настоящий мокко, выращенный в нужных землях, умело поджаренный, правильно смолотый и сваренный в аутентичной посуде качественно превосходил ту бурду, которую я привык потреблять ежедневно.

– Божественно, – не сдержался я. – Наверное, сегодня такой день, что все прекрасно удается. Вы видели Врата?

– Видел. Сегодня они выглядели особенно впечатляюще. В них действительно есть нечто божественное. Вам недаром пришли в голову мысли о золотом тельце. Определенно, из Сибири вы привезли подлинную симфонию потустороннего!

– Даже не верится, что это творение рук дикарей… гм, в смысле, культурное наследие коренных малочисленных народов Севера.

– Столько золота сразу производит сильное впечатление, – заметил Давид Яковлевич. – На самом деле его не так много, как мерещится. Врата, хоть и широкие, но плоские и довольно тонкие. Большими они только кажутся.

– Представляю, какое воздействие они должны были производить на дикарей в их подземном храме! Или что у них там было в пещере.

– Вы не находите их странными?

– Странными? – переспросил я. – Разве в них есть что-нибудь не странное? Начиная от назначения – закрывать вход в пещеру демонов, в существование которых я теперь уже боюсь поверить, и заканчивая их формой и происхождением. Насколько я знаю, кузнечное дело в ранние эпохи существовало у коренных малочисленных народов Севера, но на очень примитивном уровне. О литье, да еще золота и в таком масштабе слышать не доводилось. Хотя, возможно, это просто не моя специализация.

– Относительно аномального феномена судить не берусь, – осторожно сказал Давид Яковлевич, – но литье у народов Севера было. Тем более в такой максимально простой форме, как отливка пластины. Единственная трудность – нагреть одновременно много тиглей, но она при известном старании преодолима.

– Что же тогда должно было показаться странным?

– То, что Врата выглядят разрезанными.

– Почему бы им не быть разрезанными?

Да, при близком изучении я заметил, что пластины носят следы множественных надрубов, словно их пытались разделить широким зубилом. Типичные следы доработки, придания створкам законченной формы. Наверное, их отлили единой полукруглой пластиной. Затем полукруг разрезали и получили две створки Врат, которые были подогнаны по размеру, чтобы закрыть ход в пещеру харги.

– Мне кажется, – Гольдберг наклонил голову и впился в меня проницательным взглядом, – что Вратами наши пластины стали позднее, а изначально это был диск. Огромный золотой диск, с неведомой целью рассеченный на четыре части. И где-то еще хранится вторая половина золотого круга.


* * *


Домой я приехал на автобусе. От дачи до метро «Проспект Просвещения» ходил рейсовый, а в городе я поймал маршрутку. Прогулка на общественном транспорте выдула из головы остатки химии. От тел дачников-неудачников в автобусе было тесно, душно и зловонно, и я решил в самое ближайшее время купить машину. Тоже «ниву», взамен сгинувшей у языческого капища. Ну и сезон выдался, прости господи! Кому рассказать, не поверят, еще и засмеют!

– Илья, здравствуй.

В голосе была печаль и скрытая надежда. Погруженный в думки, я смотрел под ноги, не замечая ничего вокруг, и сначала услышал приветствие, затем узнал Ирку, а только потом поднял голову и увидел ее, выгуливающую трехлетнюю дочь по двору.

– О, привет! Привет, Соня, – я изобразил самую умильную улыбку, но малышка только оторопело уставилась на меня круглыми голубыми глазами и засунула палец в рот. С детьми у меня никогда не ладилось, наверное, потому, что я их не люблю. Они это чувствуют, Сонька тому пример. Попытки установить с ней контакт были заведомо обречены на провал, и я переключил внимание на мамашу: – Здорово выглядишь!

Ирка выглядела сногсшибательно. По меркам спальных районов рабочей окраины. У нее был мощный макияж и потрясающая воображение укладка – тщательно распущенные волосы придавали ей соблазнительный и слегка хищный вид. Словно не на прогулку с ребенком, а на охоту за мужиками вышла. Видать, крепко приперло, раз ни минуты зря не теряет.

– Спасибо, – откровенно блядски улыбнулась Ирка. – Как ты поживаешь?

– Путем… – выдавил я.

Ира застала меня врасплох своим охотничьим нарядом. Настолько, что я не мог отвести от нее взгляд.

– Какой-то ты замученный.

Ира приблизилась вплотную. От нее веяло духами. Резкий, будоражащий аромат. Я окончательно стушевался.

– Я тебя давно не видела. Уезжал на свои раскопки?

Для Ирки я оставался перспективный ученым, сумевшим вписаться в новую экономическую систему. Знала бы она, на какие раскопки я езжу!

– Точно. Был в экспедиции.

– Устал? – В голосе прозвучало неприкрытое сочувствие.

– С чего ты взяла?

– Я же вижу. Похудел весь. – Она нежно погладила меня по щеке. Ладошка была удивительно теплой и ласковой. – Приходи сегодня ко мне.

Смелость города берет. Похоже, Ирка превосходно это усвоила и была решительно настроена затащить меня в постель. Не без успеха, между прочим. Сопротивляться такому искушению было трудно. «Да и нужно ли?» – заколебался я.

– Придешь? – Глаза у Ирки были совершенно бесстыжие.

– Вообще-то я человек женатый, – нашелся я.

– А твоя уехала, – бесхитростно выдала Ирка.

Похожий на ежа ком встал поперек горла. Откуда она узнала?! В голове завертелся бешеный круговорот страшных догадок. Неужели зашла ко мне и устроила скандал? Все рассказала… Все-все. Вот будет семейная сцена. Что она могла такого наговорить, чтобы Маринка сорвалась с места? Это не в ее духе. По опыту совместной жизни я знал, что Маринка в любом случае осталась бы выяснять отношения. Убегать ей несвойственно. Тогда что Ирка могла начудить?

Я проглотил ежа и строго спросил:

– С чего ты взяла?

– Видела ее утром, когда в магазин ходила, – Ирка была сама невинность. – Такая приоделась и расфуфыренная с сумкой куда-то уплыла. Видно, что надолго, я разбираюсь.

– Эксперт, тоже мне… – выдохнул я. – Ты меня своими шуточками с ума сведешь.

Вальяжно подпрыгивая на колдобинах, во двор въехала черная «Волга» тридцать первой модели.

– Какими шуточками? – наигранно удивилась Ирка. – Ой, Илья…

«Волга», обогнувшая детскую площадку, подкатила ко мне сзади. Из нее быстро вылезли три молодых спортсмена-крепыша и целеустремленно ринулись ко мне. Двоих я не знал, а третьим был тот веснушчатый боксер, которого я отмахал когда-то монтировкой. Он двигался неуклюже, должно быть, кости все еще болели. Патриоты явились за добавкой.

– В сторону! – скомандовал я. Ирка тотчас повиновалась. Пролетарское воспитание приучило ее не вмешиваться в мужские разборки, чтобы рикошетом самой не получить в лоб.

Намерения патриотов не оставляли ни тени сомнения. Не добившись положительного результата телефонным разговором, Ласточкин применил более радикальные методы убеждения. А пегого боксера послал, чтобы у бойцов имелся веский повод вложить в дело душу. Намерение вложить свою, чтобы вытрясти душу из меня, ясно читалось на веснушчатой морде. Один против троих, махач намечался серьезный, и шансов выйти победителем у меня не было. Пистолет лежал в тайнике за счетчиком, светошоковый фонарь я оставил дома. Впрочем, сбоку за брючным ремнем, прикрытый курткой, пригрелся Сучий нож. Я теперь не выходил из дома без финки.

– Что, пацаны, Ласточкин опять понты колотит? – Накатила злая решимость не отступать и действовать. Силы были неравны, физические, но существовала еще и сила духа. – Прислал вас зарамсить проблему. А чего сам не приехал, зассал?

– Кто зассал? – Пегий боксер был уже рядом, но приостановился. Глядя на него, тормознули остальные бандиты.

– Ласточкин зассал прийти ко мне потереть? Или впадлу ему, так он вас прислал?

– Ты че со мной так дерзко разговариваешь?

– А как с тобой говорить, сявка ментовская?

Боксер рефлекторно прижал подбородок к груди, что означало неминуемую атаку, когда его перехватил за руку высокий бледный боец с красными пятнами на скулах. Судя по внешности, да и по возрасту, старший.

– Ты че словами кидаешься? – строго спросил он. – Мы патриоты, бандитская движуха нам без разницы.

– Если вы патриоты, то почему вас мент гоняет на пробивку? Если вот ты конкретно русский патриот, а я не хач, не китаец какой-нибудь, то какие у тебя ко мне могут быть претензии?

– А сам ты кто?

– Я? Археолог!

– Ты с базара не съезжай. Ты по национальности кто?

– Русский.

– Какой ты русский? Че ты гонишь? Тебя Ильей зовут, а это еврейское имя.

– Да неужели? А тебя как зовут?

– А тебе зачем?

– В России половина имен еврейские, из Ветхого Завета.

– Гонишь, не половина.

– Ну тогда треть, какая разница.

– У тебя с евреями дела. Ты с жидами корешишься и русские ценности им толкаешь.

– Это тебе Ласточкин сказал?

– Да хотя бы и он.

– А он тебе сказал, что у него мама еврейка? А кто педофила Мозеля в восемьдесят седьмом году за взятку на волю нагнал? Не знаешь? Ну так это Ласточкин Кирилл Владимирович был.

Трискелионовский старший замолк. Молодые головы переваривали компромат. Я понял, что победил.

– Ладно, говори, что тебе Ласточкин поручил сказать, я ему позвоню, – достижение надо было закреплять немедленно.

– Звонить ему не надо. С тебя десятка гринов за пацанов в кабаке, на лечение. Срок неделя. Я к тебе сам приеду. Не отдашь, сразу привалим. Базаров больше с тобой не будет.

– Понял.

Патриоты развернулись и пошли к машине.

Я не верил, что все так быстро кончилось. Я выстоял против троих. Остался жив и здоров, хотя меня собирались бить. И сделали бы это, заметив испуг. Но страха не было. Была лишь злость и решимость. Сибирь закалила меня. Я видел смерть и теперь всегда был готов ее встретить.

Когда вражеская «Волга» покинула двор, я отдышался и увидел Иру на скамеечке возле парадного. Она все видела и слышала. С образом воспитанного ученого произошедшее никак не вязалось.

К моему удивлению, Ирка встала, взяла на руки Соньку, подошла и бойко заявила:

– Круто ты их, Илья. Я тобой горжусь.

Гордится она мной! Я усмехнулся. Тон собственника слегка задел.

– Ну а чего ты хотела? Шуганул их. Они как тараканы побежали.

Я еще не остыл, и получилось немного резко.

– Я думала, тебя побьют, – со свойственной ей прямотой выдала Ирка, – а ты их вон как!

В ответ я холодно оскалился. Возможно, слышала она не все. Нет, вряд ли вообще что-то слышала, отсюда до парадного далековато.

– Да я им просто зубы показал и даже не покусал, а мог насмерть загрызть! Пусть знают, с кем связываются.

– Да, ты настоящий мужик. – В Иркином голосе прозвучало неподдельное уважение. – Если честно, я даже не ожидала, что ты троих бандитов прогонишь, и вообще… Слушай, – голос у нее сделался совсем медовый, – пошли сейчас ко мне, а?

Это было чертовски заманчиво, но беспокоило известие об ушедшей Маринке.

– Я домой пойду.

– Да? Ну как знаешь, – разочарованно протянула Ирка. – Ты меня не забывай, ладно?

– Посмотрю, ушла ли жена, – ехидно добавил я.

– А потом? – с надеждой спросила Ирка.

– Если ее не будет, я приду.

– Я буду ждать. – Ира была сама нежность.

– Ну, смотри. – Я шутливо погрозил пальцем. Устоять было невозможно.

Ира звонко рассмеялась и, опустив Соньку на землю, уверенной походкой направилась домой.

А я поднялся к себе. Я чувствовал себя окрыленным… будто помолодевшим. Хотя вроде бы не стар. Но так или иначе меня после свары с патриотами словно обдули свежим ласковым ветерком. От недавнего напряжения не осталось следа. Общаться с Иркой было подобно утолению жажды из целительного источника. Представлялось, что с ней легко и приятно проводить время.

Я задержался на лестничной площадке, взвешивая на ладони связку ключей, нажал кнопку звонка. Если Маринка дома, она откроет.

Тест номер один.

Однако же как быстро Ира заставила меня усомниться в собственной жене. Что-то меня в последние дни слишком часто стремятся разубедить в близких людях. Слабость почуяли?

Я выждал. Тишина. Никто не открыл мне дверь. Я вошел в пустую квартиру, включил свет и молча стал раздеваться. В кабинете на столе нашел записку: «Милый! Я уехала к маме, она просила навестить. Вернусь завтра. Буду тебе звонить! Я очень без тебя скучаю. Пока! Целую, Марина».

…Раздевшись, залез в ванну и долго там лежал, пока вода не остыла. Потом врубил душ и начал яростно тереться мочалкой. Вспомнились бандюки и как я их отбрил. Победил без оружия, одной силой духа! Наезд повзрослевших скинхедов с требованием десяти тысяч долларов всерьез не воспринимался. В следующий раз приду на стрелку вместе со Славой и ствол не забуду прихватить. Денег им, видишь ли, захотелось. На фиг нищих, сам в лаптях! Пушки им будут вместо масла. Преисполненный гордости, я закрыл воду и принялся энергично растираться махровым полотенцем. Даешь здоровый образ жизни! Mens sana in corpore sana.[21] А дух мне нужен здоровый и сильный, чтобы гонять бандитов по всему Питеру. Надо же, долгов на меня понавесили, оброк пришли брать!

Телефонная трель прервала процесс самолюбования. В мгновение ока вернувшись с космических высот на грешную, полную опасностей землю, я осторожно выглянул из ванной. Никак спортсмены связались с Ласточкиным и передали ему мой бред? Сердце бешено застучало в предвкушении неприятного разговора.

Обмотав полотенце вокруг бедер, чтобы мой срам не узрел никто посторонний, случайно оказавшийся в квартире, я на цыпочках подошел к телефону и снял трубку. Не исключено, что это Маринка. Она обещала звонить.

Тест номер два.

– Алло?

В трубке молчали.

– Алло! Слушаю.

Звонильщик молчал. Динамик исправно доносил шумы улицы, очевидно, звонили по сотовому или из таксофона.

– Будем говорить?

Безмолвие было мне ответом.

– Нет? – Я положил трубку. – Ну тогда и на фиг вас, дорогой товарищ.

Черт знает, кто это, но явно не Маринка. На остальных мне сейчас было откровенно плевать.

Я быстро прошелся по комнатам, поддергивая сползающее полотенце, и распахнул дверцы платяного шкафа. Внутри царили чистота, порядок и ухоженность. На плечиках висели разноцветные рубашки, с правой стороны теснились костюмы. Их было у меня пять, три пары и две тройки. Немного для состоятельного джентльмена. Я пощелкал вешалками и выбрал светлый, из тонкой шерсти. Для романтического свидания сойдет.

Разложил белье на постели, набрал Иркин номер. Тест номер три, проспорил – плати. Откликнулись сразу:

– Але!

– Это Илья.

– Ой, – обрадовалась Ирка. – Так ты придешь?

– Разумеется, – бархатистым тоном ловеласа заверил я. – Когда?

– Прямо сейчас приходи. – Судя по голосу, Ирка таяла, как масло в жаркий солнечный день.

– Через полчаса буду.

– Жду. Целую!

Я стал облачаться в наряд для любовных утех. Душа трепетала в предвкушении. Неужели я могу вот так запросто изменить Маринке? «Да, могу! – решил я. – Во-первых, она сама виновата; во-вторых…» Запретный плод был так сладок, а Ирка столь доступна и привлекательна, что устоять действительно было невозможно. Мир полон соблазнов, а я человек слабый.

Я повязал галстук и тщательно расправил его перед зеркалом.

Полчаса быстро истекали, а надо было заскочить в магазин, чтобы не приходить с пустыми руками. Я заторопился, выскочил из квартиры, закрыв за собой дверь, вызвал лифт, вспомнил, что забыл деньги, вернулся и, поминутно поглядывая на часы, помчался в ближайший маркет, сожалея, что не обзавелся машиной.

Я уложился в тридцать минут.

С большим букетом цветов и дежурным набором Казановы я стоял у двери Иркиной квартиры. Сердце радовалось, что такая суперская барышня так легко мне досталась, а рассудок говорил, что само плывет в руки только то, что не тонет.

Чувствуя себя повесой, я надавил кнопку звонка и был встречен восторженным Иркиным возгласом.

– Где все твои? – Я скинул в прихожей ботинки.

– Мама с Сонькой к бабушке умотали, – бесхитростно отчиталась Ирка.

Она была уверена, что я приду. В другое время сознание собственной предсказуемости покоробило бы меня, но не сегодня.

– Надолго?

– На всю ночь.

Ирка обняла меня за шею, потянулась губами. В облаке особым образом растрепанных волос плавал густой возбуждающий аромат.

– У тебя красивые волосы, – прошептал я.

2

Открыв глаза, я не сразу определился на местности. Только повернув голову и увидев рядом сладко посапывающую Ирку, понял, где нахожусь. Навалился страх и стыд. Страх разоблачения со стороны Маринки и стыд перед ней же.

Я полежал немного, отходя от нахлынувших переживаний. Первое чувство, по идее – самое искреннее, было не что иное, как похмельный опасюк. Вполне заслуженное, кстати, возмездие. Отвязались мы вчера с Иркой по полной. Захваченное мной вино незаметно кончилось, зато в холодильнике нашлась бутылка водки, которую мы уговорили за ночь. У водки присутствовал ярко выраженный привкус металла, сказывалась выдержка в железной бочке, но нам было все равно, хоть граната, лишь бы шибало. В результате я намешал, и с утра мутило.

С утра… Я сдвинул чугунную отлежанную руку и посмотрел на часы. Десять минут второго! Ничего себе… Хотя, учитывая бессонную ночь, нормальное такое утро. Ирку вон пушками не разбудишь. Я тяжело перевалился на бок, опустил ноги на пол, сел. Подруга продолжала сопеть, дыхание не стихло, как бывает у проснувшегося человека. Я выждал, приходя в себя. Осмотрелся. Комната носила следы бешеного загула. Да-а, будет о чем вспомнить на старости лет. Что же мы так отрывались-то, как в последний раз?

Не найдя ответа, я поднялся и побрел в сторону ванны. Пора было принимать душ и убираться восвояси. Если Маринка дома, не хватало только, чтобы она учуяла запах Иркиного парфюма. А что я ей скажу? Скажу, что у Гольдберга на даче остался. Нанюхался растворителя и решил не ехать, пока не выветрится. Чай, беседа, забухали. Мобильник выключил, дабы не тревожили.

Наспех соорудив отмазку, я залез под душ. Снова напал опасюк. В правдоподобность отмазки не верилось. Казалось, что Маринка раскусит ложь и все поймет. А вдруг, разыскивая меня, она созвонилась с Гольдбергом? И хотя я точно знал, что телефон Давида Яковлевича ей взять неоткуда, подозрение терзало сердце голодной крысой. Я сознавал, что это всего лишь действие похмелья, и от этого мучился еще больше.

Зачем нужно было пить дрянную водку? В нормальных странах спиртные напитки выдерживают в дубовых бочках, и только у нас – в железных. И пьют такие напитки только самые отчаявшиеся люди, которым нечего больше терять и остается завивать горе веревочкой. Но мне-то оно зачем? Мне, удачливому археологу, обладателю огромного богатства, зачем заливать горе паленой водкой с привкусом ржавчины? На фига вообще сдалась эта ебля с плясками? Что за странная тяга к пролетарскому времяпрепровождению? Как же низко я пал!

Ирка… Vulgus, proles![22] To, что для меня безобразно, для нее естественно. В Римской республике такие, как она, производители, не способные дать государству ничего, кроме своего потомства, являлись низшей категорией граждан. В развитом советском обществе пролетарии превратились в господствующий класс – гегемон, призванный служить опорой нового строя и самый многочисленный. Проще говоря, пролетариев у нас как грязи. И в этой грязи – я. По самые уши.

Захваченный самоистязанием, я зажмурился под струями воды. Мир тут же ухнул в бездонную пропасть. Я чуть не навернулся, что в мокрой ванне было совсем просто и чревато травматизмом. Чудом устоял, опершись о стену. Не хватало еще погибнуть из-за этой дуры! А что, если я стану отцом дауна, порожденного вследствие алкогольного зачатия?! Это будет катастрофа. Маринка сразу уйдет. Дальше что? Женитьба на Ирке? Matrimonium liberorum quaerendorum causa?[23]

Как человеку порядочному, именно так мне и следовало поступить.

– О, persepae accidit ut utilitas cum honestate certer![24] – простонал я. Как обычно, по синему состоянию в голову лезли расхожие латинизмы, которые я зазубрил в университете.

Но к чему мне теперь образование и хорошие манеры, ведь я становлюсь чернью, собираюсь жениться на пролетарке? Буду по вечерам в заблеванной майке давить на кухне граненый стопарь. Malum necessarium – necessarium.[25] Если у Гольдберга была тяга к антиквариату, то у меня – к пролетариату. Каждому свое, как говорится!

Преисполненный мрачного сарказма, я вытерся подвернувшимся под руку полотенцем и посмотрел в зеркало. Щетина еще не отросла. Из Зазеркалья на меня глядел утомленный напряженным трудом научный сотрудник. Хорошо иметь такую морду, ничто ее не берет!

– Илья?

Это проснулась Ирка.

– Илья!

Я не спешил откликаться на зов гегемона. Надо с пролетариями завязывать. Иначе действительно станешь алкашом в майке и трениках, и вернуть назад образ приличного человека будет невозможно.

– Ты где?

Довольно творить глупости направо и налево. Женятся только дураки. Умные выходят замуж.

– Что бывает, когда встречаются умный мужчина и умная женщина? – шепотом спросил я и сам себе ответил: – Всего лишь легкий флирт! А глупый мужчина и умная женщина? Правильно, рогоносец. Глупая женщина и умный мужчина? Мать-одиночка. Сочетание же глупого мужчины и глупой женщины порождает многодетную семью. Запомни эту мантру, дружок, и повторяй ее чаще.

– Илья, ты дома? – устала звать Ирка.

Пролетарии пусть пролетают мимо!

– Ах, вот где ты спрятался. – Ирка распахнула дверь ванной комнаты. – Ты меня не слышишь.

«Определенно, у нее был умный муж, – решил я. – Пора поумнеть и мне».


* * *


Когда я вернулся, Маринки дома не было. Пролистал на АОНе список входящих и, к большому удивлению, тещиного номера не обнаружил, зато увидел серию звонков с неопределившегося – примерно в десять вечера, в полночь, в час и в три ночи. Я готов был голову прозакладывать, что это нападал безмолвный звонилыцик, который вчера застенчиво молчал в трубку. Кто он? Спортсмен из патриотического клуба?

Или как-то связан с красноярскими делами?

Последняя мысль привела меня в беспокойное состояние. Я слонялся по квартире, мучаясь пустыми догадками. Какие красноярцы могли добраться до моего номера? Михаил Соломонович? Но он позвонил бы Гольдбергу. Следователь прокуратуры? Он отмалчиваться бы не стал, и, скорее всего, по его наводке меня сначала приняли менты из отдела и немного погнобили в ИВС, чтобы продолжить разговор в приватной обстановке. Может быть, они и звонили? Да вряд ли, знаю я мусорские прокладки, легавые меня к телефону попросили бы по имени-отчеству, дабы убедиться, что дома именно я, а потом только выдвинулись в адрес. Значит, не менты.

Отчего-то подумалось про Лепяго, но это были вообще глупости и параноидальный бред. Смешно даже думать такую чушь! Лепяго давно мертв.

Тогда кто? Маринка с мобильника? А почему не с домашнего мамочкиного телефона? На всякий случай я включил свой сотовый и обнаружил поступивший вызов аккурат с тещиного аппарата. Один. В двадцать два сорок семь. Маринка подергала меня за поводок, но средство привязи не сработало, и она успокоилась. Но почему не позвонила домой? Решительно не понять женскую логику!

Кстати, куда моя благоверная пропала?

Я задержал палец над кнопкой вызова, раздумывая, дергать за поводок или не дергать, и в последнюю секунду отвел. Негоже уподобляться ревнивой женщине. Мы, мужчины, не такие.

С улыбкой смотрим мы

На десять лет тюрьмы,

А дома ждут голодные детишки.

Красавица жена льет слезы у окна,

Листая тонкие листы сберкнижки, —

пропел я на мотив из «Джентльменов удачи».

Мы, джентльмены удачи, люди великодушные. По пустякам не тревожим.

Что же это за чудак с неопределившегося всю ночь названивал?

– Да нет, чушь! – встряхнул я головой.

Дурацкая уверенность, что молчание в трубке, настойчивые звонки и мертвый директор краеведческого музея крепко связаны вместе, неотступно сверлила мозг.

– Гон, это гон! – громко сказал я. – Все, завязываю пить! До белочки уже допился, гоню всякое.

Страшная мысль пришла мне в голову.

– А что это я сам с собой разговариваю? – спросил я и в испуге замер, бегая глазами по сторонам.

В комнату било солнце, за окном был день, но на душе сквозило чем-то жутеньким. Ведь, наверное, не просто так. Но отчего же тогда?

«Слушай сердце», – учил меня Афанасьев.

Сердце мне подсказывало лечь на пол и затаиться.

Эх, Петрович, сгинул ты со своими советами. Что же мне теперь делать-то?

Может быть, Славе брякнуть? Уж не он ли пытался меня выцепить на пьянку? Но почему тогда на мобильник не звонил? Нет, это не Слава. И не патриоты. Ласточкин знал номер моей трубы, а молчаливому придурку был известен только домашний.

Что же это за такой отсталый реликт цивилизации?

Интуиция подсказывала только одно – Лепяго. Перед глазами сразу возник образ согбенного шута в парке с наброшенным капюшоном, из-под которого недобро поблескивают паучьи глаза и кривится глумливая улыбка. Это было невыносимо.

Сердце чуть не разорвалось, когда в замке заворочался ключ. Мелькнула догадка, что сейчас войдет Андрей Николаевич, вооруженный длинной эвенкской пальмой. Но где он взял ключ? Ясно – отобрал у Маринки, подкараулил во дворе, изрубил ее и обыскал труп! Мысль была настолько абсурдной, что я сначала испугался, а потом с облегчением рассмеялся. Пальма у северных народов просто сельскохозяйственный инструмент вроде нашей косы, ее можно использовать в качестве оружия, но никто не использует.

Не говоря уж о вероятности появления на пороге воскресшего директора усть-марьского краеведческого музея.

А Маринка – вот она! В мешке полиэтиленовом что-то тащит.

– Здравствуй, дорогая! Как съездила? Как мама?

– Отлично. Тебе привет передает.

Должно быть, после избавления от призрака Лепяго я просто сиял. Маринка даже удивилась, приписав столь неуемную радость привету от тещи.

– Что ты такой?..

– Какой? – насторожился я.

– Довольный.

– Давно тебя не видел, вот и рад. Что в пакете?

– Кабачков купила по дороге. Пошли на кухню.

Кабачков! Как немного оказывается нужно человеку для полного счастья. Достаточно встретить вместо мертвого пришлеца живую и здоровую жену.

– Ты никого во дворе не видела? – ни к селу, ни к городу брякнул я.

– Никого, – удивилась Маринка. – А кого я должна была увидеть?

– Н-ну… не знаю, – проблеял я. – Просто.

– Какой-то ты нервный сегодня, – заметила супруга, вываливая в раковину мелкие белые кабачки. – То смеешься, то вопросы странные задаешь. Что с тобой?

– Сложно сказать, – пожал я плечами. – Наверное, растворителя нанюхался.

– С какой стати ты теперь растворитель нюхаешь?

– Надо. По работе.

– По РАБОТЕ??? – Понятие работы и моей личности определенно не сочеталось в голове Маринки. Она даже овощечистку отложила. – Куда это ты устроился?

– Как ты правильно догадываешься, мое отвращение к производительному труду непобедимо, – начал я с вкрадчивой проникновенностью. – То, чем я занимаюсь, можно назвать реставрационными работами.

– Реставрационные работы с растворителем? – Кабачковые шкурки споро летели в раковину. – Старую мебель восстанавливаешь?

Совместная жизнь с кладоискателем не прошла впустую.

«Что я восстанавливаю, тебе лучше не знать, – подумал я. – Иначе крыша поедет от жадности».

– Угадала, – изобразил я полную капитуляцию перед неумолимой поступью железной логики. – Поскольку кладов найти не удалось, пришлось набрать антикварной мебели. Сибирские купцы знаешь какими монстрами свои апартаменты обставляли! Вот и привезли целый грузовик. Здесь отреставрируем, в Москве продадим. По-моему, неплохое вложение денег.

– А этот кабачок оставим на развод, – по-хозяйски прикинула Маринка.

Развод! Столь много в этом слове для сердца моего слилось, что и вспоминать противно.

– Нет, – сказал я. – Ну его на фиг, этот развод. Давай лучше сейчас съедим.

– Сейчас? А грузовик старой мебели… это ведь много ты заработаешь?

«Зря я про грузовик ляпнул, – раскаяние было запоздалым. – Теперь начнет подсчитывать, фантазировать, запуская мне в мозг хищные склизкие щупальца алчности и хитрости, высасывая баблос и заполняя образовавшуюся пустоту глянцем. Жаль, но Врата с таким подходом к жизни тебе увидеть не суждено. Не та ты женщина, к ногам которой бросают миллионы. Вернее, я не тот мужчина. Толку от бросания все равно не будет, вред один».

– Поживем – увидим, – смиренно ответил я. – Пока вместо доходов расходы одни. Мы привезли грузовик старого хлама, который надо отремонтировать и продать. Сам я, конечно, не буду осквернять руки столярной работой, но кое-что сделать необходимо, а потом придется специалистов нанять. Время… Деньги… Сама понимаешь. Так что быстрого отката не жди.

Почему-то я с теплотой подумал об Ирке, нежадной и бесхитростной.

– Ты так и не рассказал, что с вами произошло в Сибири, – Маринка решила воспользоваться случаем и вывести меня на откровенность.

Делая вид, будто ей совершенно не интересно, она деловито выгребла из раковины очистки и бросила их в мусорное ведро. Я зажег огонь и поставил на плиту сковородку.

«Тайхнгад!» – прокаркал одноглазый сморчок.

– Поверь, – сказал я супруге, – тебе об этом лучше не знать.


* * *


Звонильщики не тревожили меня почти сутки. Наконец возмутители эфира протянули паутину связи в мою сторону.

– Алло? – я поднес к уху мобильник, игравший мелодией Гольдберга.

– Добрый вечер! – судя по голосу, Давид Яковлевич был доволен. – Закончил! Подъезжайте со Славой.

– Сей момент. – Я поднес трубку ко рту, как рацию, и нажал отбой.

Полистал записную книжку. Нашел корефанов номер. Нажал кнопку вызова.

Глядя, как растет черная линия под надписью «Выполняется соединение», нетрудно было вообразить незримую ниточку, пронизывающую мировой эфир. Щупалец назойливости растянулся на десятки кварталов и уперся в телефон Славы. Тот быстро отреагировал.

– Здорово, Ильюха! – донесся из динамика голос друга.

Воистину, демоническое изобретение эти эфирные аппараты. Один только телевизор немало, должно быть, принес почестей своему создателю в аду.

– Ильюха?

– Да, слышу тебя, – опомнился я. – Нас Гольдберг в гости приглашает. Заезжай за мной.

На даче Давида Яковлевича было оживленно. Помимо Донны Марковны, готовившей обеденный стол, в кресле у камина развалился Вадик, немного хмурый, но вполне здоровый с виду.

– Ого, какие люди! – даже Слава обрадовался.

Вадик легко поднялся из кресла. Двигался он слегка скованно, оберегая плечо, но не более того.

– Как ты в целом?

– Как сука последняя, – усмехнулся Гольдберг-младший, покосившись на братца, вероятно продолжая тему, известную только им двоим.

– В смысле, заживает как на собаке? – Надо было разрядить обстановку.

– В смысле, все мои бабочки сдохли.

– Не все, не надо, Вадик! – незамедлительно откликнулась Донна Марковна. – И не сдохли, а заснули.

– И не проснулись. Остались самые неприхотливые виды. – Вадик послал убийственный взгляд в сторону временной попечительницы и язвительно добавил: – Главным образом, самые невзрачные.

– Ну вот он какой! – всплеснула руками Донна Марковна. – Сам уехал на сафари, а я нянчись с его червяками.

– Гусеницами, – ледяным тоном поправил Вадик.

– Ну гусеницами. – Донна Марковна посмотрела на меня, словно ища поддержки: – Каждой не угодишь. Они у тебя такие капризные!

– Они не капризные. – Энтомолог, закаленный в огне кладоискательства, железной стеной встал на защиту своих любимцев. – Они хотели жить в естественных для них условиях. Они всего лишь хотели жить как привыкли, а ты устроила у меня дома концлагерь. Устроила настоящий Холокост!

– Кто бы говорил о Холокосте! Да вы только посмотрите на него! Я старалась, а он – «концлагерь, Холокост»!

– Вадик, бабочки – дело прошлое, – встрял Давид Яковлевич. – Тебе давно было пора включаться в семейный бизнес, так включайся.

Вадик только обреченно махнул рукой. Донна Марковна заулыбалась. Спор был немедленно забыт. Очевидно, Вадик уже не раз проигрывал на этом поле.

– Господа, пока мы не сели за стол, приглашаю взглянуть на результат нашей работы, – Гольдберг величественно проплыл к дальней двери, ведущей в тамбур между гаражом и жилой половиной.

Когда мы столпились перед темным проемом, Давид Яковлевич шагнул внутрь, щелкнул выключателем и быстро отошел, чтобы не заслонять сюрприз.

Сияющий золотой диск до половины зарылся в пол. Словно не до конца откопанное египтологами солнце с фасада дворца фараона. Или маленький космический корабль инопланетян, в незапамятные времена врезавшийся в поверхность Земли. Почему-то именно такие ассоциации вдруг возникли. Сочетание невероятной роскоши и чего-то потустороннего. Небесного. Неземного.

– Божественно! – вырвалось у меня.

– Ух, бля! – выдохнул Слава.

Давид Яковлевич подсветил Золотые Врата парой ярких переносных ламп, заэкранированных сзади фольгой. В отраженном от Врат свете окружающие предметы утрачивали всю свою низменную сущность и становились прекрасными, словно волшебными, будто на них ложились частички благодати.

– А что, впечатляет, – подчеркнуто скучный голос Вадика прозвучал особенно скептически. Должно быть, видел сегодня не в первый раз, вот и выпендривался, беря реванш за поруганных бабочек.

– Еще бы не впечатляло, – снисходительно ответствовал непутевому двоюродному братцу Гольдберг-старший. – Двести девяносто семь с половиной килограммов чистого золота. Чистого золота!

– Вообще-то, не такого уж и чистого, – заметил я. – Шлихтовое золото, из которого туземцы отлили Врата, должно включать массу примесей.

– Ну и где вы их видите?

– Кого?

– Примеси.

– В каком смысле?

– Вы когда-нибудь видели самородное золото? – Давид Яковлевич с любопытством посмотрел на меня. За стеклами очков его глаза напоминали крупные черные смородинки.

– Не доводилось, – смутился я под его пристальным взглядом.

– Давай, Яковлевич, не томи, в чем секрет? – Слава взял ситуацию под уздцы. – Че там с самородным золотом?

– Оно совсем не похоже на ювелирное, – растолковал Гольдберг. – Самородное золото не желтого цвета. В зависимости от соотношения примесей, оно может быть и красным, и зеленоватым, и вообще оно не блестит, а наши Врата видите как блестят! Они чисто золотые.

– Насколько чисто? – осведомился я.

– Настолько, насколько может быть чистым золото и даже больше. – Давид Яковлевич пожевал губами. – Я отдавал пробу на анализ. Знаете, что такое спектрографический анализ? – Вопрос был обращен главным образом к Славе. – Сжигают образец на электрической дуге, свет разлагают на спектральные составляющие, и специальный прибор их анализирует, сплошная электроника, я в подробности не вдаюсь. Результат оказался неожиданным. В спектрограмме была одна жирная яркая линия, в графике только один пик. Такого чистого образца эксперт еще не видел. Это даже не четыре девятки, это абсолютный аурум.

– Разве такое золото бывает?

– Не бывает, Илья Игоревич. В сущности, это даже не ювелирное золото, это элемент Таблицы Менделеева в совершенном виде. Его невозможно выделить даже плавкой в условиях невесомости. Теоретически, как мне сказал эксперт, такое золото можно получить методом бомбардировки атомов свинца, но это, сами понимаете, доступно только в лаборатории ядерной физики и в микроскопических размерах, а не триста килограммов и в тайге!

– Как такое могло получиться? – поинтересовался Слава.

– Не знаю, – развел руками Давид Яковлевич. – Логично было бы спросить у того, кто нашел. У вас то есть.

– Ладно, Яковлевич, ты стрелки не переводи!

– Я не перевожу, Слава. Я говорю, что не знаю, откуда взялось золото. Но его не малые народности из самородков выплавили.

– А ты, Давид, что думаешь? – скрипучим голосом спросил Вадик.

– Я ничего не думаю, я просто теряюсь в догадках.

– Вообще-то, господа, – прервал я начавший подгнивать спор компаньонов, – надо задумываться не о том, откуда взялось золото, а откуда взялся артефакт, который мы называем Вратами, и что он из себя представлял изначально, потому как сейчас мы имеем дело с поврежденными его частями. Отсюда хорошо видно, что по форме это мог быть диск, но каково его назначение и откуда он взялся – вот кардинальный вопрос.

– Диск? – Вадик кинул взгляд на удачно подсвеченные створки, составленные вплотную, так что не видно было щели. – Согласен, похоже на разрезанный диск. И зачем, как ты, Илья, думаешь, его сделали?

– Это был солярный символ! – осенило меня. – Золотой диск обозначал солнце, источник света, тепла и жизни. Ему могло поклоняться какое-нибудь племя палеоазиатов, истребленное в результате междоусобных войн. Я где-то слышал, что у оседлых аборигенов были полноценные земляные крепости, а у кочевников-чаучей что-то типа драгун: передвигались верхом на оленях, спешивались и шли в бой. Предки наших чукчей могли ездить далеко и быстро. Вот и разгромили племя солнцепоклонников. Захваченную святыню разрезали, чтобы вывезти, а заодно осквернить и уничтожить вражеский культовый предмет.

– Звучит убедительно, – подумав, сказал Давид Яковлевич.

– Сказка! – Вадик был непреклонен.

– Надо будет уточнить, встречаются ли отголоски культа солнцепоклонников в культуре народов крайнего Севера, – Гольдберг-старший поспешил смягчить реакцию младшего братца. – К сожалению, я не припомню что-либо подобное в наше время. Там все больше шаманизм и примитивный анимализм – духи животных и прочая первобытная чепуха.

– Вот не надо про первобытную чепуху! – взорвался Вадик. – Ты там был? Ты ничего не видел! Ты не знаешь, какие они страшные на самом деле! Какие они… настоящие!

– Харги, мертвецы… Вадик, такое невозможно, – мягко сказал Давид Яковлевич. – Вам привиделось. Извините, господа, но я готов поверить в коллективную галлюцинацию, но…

– Да что ты… – Вадик заткнулся и только рукой махнул.

– А мне плевать, – сказал я. – Чем бы ни были все эти харги, и мертвецы вдобавок, плевать! Золото зримо и осязаемо. Вот оно. Можно подойти и потрогать. Давайте не будем спорить по пустякам и сосредоточимся на главном.

– Откуда тундрюки взяли чистое золото? – подал голос корефан. – Вот ты, Ильюха, сказал, что они поклонялись символу Солнца. Откуда у них диск из чистого золота?

– С неба, – язвительно буркнул Вадик.

– С неба… – задумчиво повторил Давид Яковлевич.

– Ладно, кладоискатели, хорош буровить. – Слава обеими руками хлопнул по спине Гольдбергов. – Яковлевич, гаси свет, пошли в дом.

– Правда, господа, – спохватился Гольдберг-старший, – пора за стол! Донна все приготовила, наверное.

– Ну, где вы, мужчины? – встретила нас Донна Марковна и рассадила за столом. – Все в Индиану Джонса и ковчег Завета играетесь?

С божественным происхождением артефакта она угадала в точку!

Разумеется, жена Гольдберга крутилась в теме и видела Золотые Врата. В ее присутствии можно было свободно разговаривать о деле.

– Мы хорошо поработали, – Давид Яковлевич величественно выпятил живот, держа перед собой рюмку водки. – Сокровище найдено, доставлено и приведено в надлежащий вид. Подготовительную часть прошу считать завершенной. Предлагаю поднять бокалы за работников переднего края и за работников, так сказать, тыла.

– За всех нас! – добавил я, и мы выпили.

Началась легкая застольная суета, а с нею праздные разговоры.

– Понятно, что на аукцион мы товар не выставим, но хотелось бы знать примерный порядок цен. – Я принял на тарелку заботливо отрезанный Донной Марковной самый жирный кусок утки и присовокупил рассыпчатое печеное яблоко.

– Примерно два с половиной ляма, – сказал Давид Яковлевич. – Конечно, мы поторгуемся, затраты на экспедицию тоже надо учесть, но рассчитывать можно на два с половиной миллиона долларов чистой прибыли. Золото девятьсот девяносто девятой пробы сейчас котируется по восемь долларов восемьдесят центов за грамм. Но это банковские расценки, а у нас предмет, представляющий историческую и культурную ценность. Это хорошо, так как повышает стоимость, но тот факт, что Врата золотые, существенно осложняет ситуацию. За вывоз такого количества драгметалла светит третья часть по статье о незаконных валютных операциях. Вот если бы мы торговали на территории США или Японии, вот тогда был бы рай. Коллекционеры в очередь бы к нам стояли. А если везти надо через границу, тогда тяжело. Янки и япошки – трусливые, мало кто возьмется, а те, кто возьмется, тоже акулы. Это не коллекционеры будут, а перекупщики.

– Антикварные барыги, – вставил Слава, набивая рот салатом.

– Именно! – с удовлетворением заклеймил Гольдберг своих заокеанских коллег. – У них много не выжмешь. Лям, максимум полтора. Хотя интерес, конечно, к нам будет.

– Почему бы нам самим не переправить Врата через границу? – спросил я. – Если Петербург – это окно, через которое Россия барыжит герыч в Европу, то можно и золото перетащить контрабандой.

– Таких каналов у меня, к сожалению, нет, – признался Давид Яковлевич. – Продавать придется здесь, на условиях самовывоза. Впрочем, если подождем, поторгуемся, то тогда возьмем дороже, но вот боюсь, как бы нас не накрыли.

– Вы имеете в виду ментов? – в лоб спросил я.

– И ментов, но больше меня беспокоит контора. С иностранцами в любой развитой стране опасно дело иметь. Спецслужбы пасут… У нас в России всех толковых антикваров фээсбэшники давно знают, и когда перекупщики приедут к нам, чекисты могут приставить наружку, просто так, чтобы посмотреть, с кем те будут встречаться. В лучшем случае нас сольют в прокуратуру. В худшем – займутся сами. Мы весьма нехило попадаем под второе.

– Ну ты уже чепуху говоришь, – укоризненно заметила Донна Марковна.

– Нет, ластонька моя, – вздохнул Давид Яковлевич, – это жизнь. А почему вы, Илья Игоревич, спросили?

– Вы знаете Ласточкина? Кирилла Владимировича? Управленческий следак УБЭПа?

– Знаю ли я Ласточкина? А кто его не знает? Ну, конечно, знаю, а что?

– Про спортивно-патриотический клуб «Трискелион» вам слышать доводилось?

– Патриотический? Это нацисты какие-то?

– Что-то вроде того.

– Так, мельком. Мало ли у нас в России нацистов. А что произошло?

– Господину полковнику никто не кнокает, из-за этого он жутко переживает и суетится… – и я вкратце рассказал трискелионовскую эпопею, начиная с первого наезда, лишь опустив эпизод с гранатой.

– Ах, ну-ну, – только и сказал Давид Яковлевич. – Ну, Илья Игоревич, это сущая ерунда. Эпоха старых обэхаэсников ласточкиных давно миновала. Потому он и пошел на сделку с нацистами, что найти себя в новой системе не сумел. Пока он был чистым следователем, за ним была сила, а теперь за ним стоит только… как это вы выразились? – спортивный клуб.

– Позавчера на меня эти спортсмены наехать пытались. Третьего дня Ласточкин позвонил, потом бандосы подъехали.

– Ну и как вы с ними разошлись?

– Сначала хотел их резать, потом зарамсил проблему. На пацанов не нужен нож, их на базаре разведешь и делай с ними, что хошь.

– И все? – Гольдберг приподнял брови.

– Не все. Счет мне выставили на десять тысяч долларов и неделю сроку дали.

– Вот так, значит, – обронил внимательно прислушивающийся к разговору Слава и угрюмо замолк.

– Не принимайте всерьез, Илья Игоревич, – заключил Гольдберг, поразмыслив. – Националистические формирования – это даже не бандиты. Они просто молодые люди с улицы. Не принимайте всерьез. Скажите лучше тост!

Пока наливали, я собирался с мыслями.

Взял рюмку, поднялся.

– Известный гурман Филоксен Сиракузский устроил по случаю празднество, на котором подали осьминога длиной три локтя. Филоксен съел одно щупальце, другое, и так все восемь, и от излишества крепко занедужил к ночи. Когда врач сказал, что жить обжоре осталось несколько часов, Филоксен потребовал голову спрута, оставшуюся от обеда. Он съел ее целиком и почил со словами, что не оставил на земле ничего, о чем стоило бы сожалеть. Ну, за то, чтобы не останавливаться на достигнутом!

На зависть несильно захмелевший Слава подбросил меня до дома.

– Не пропадай, – хмыкнул он, останавливая «Волгу» возле парадного. – Если фашисты наедут, звони.

– Не пропаду, – заверил я, осматривая детскую площадку. Ирки с дитем не обнаружил, можно было вылезать без опаски. – Пока, Слава, обязательно позвоню.

– Удачи!

«Волга» мягко тронулась с места, плавно перекатилась через колдобину и вывернула со двора.

Приободренный отсутствием Ирки, я взлетел по лестнице на свой этаж и неладное почувствовал, лишь закрыв за собой дверь.

– Здравствуй, дорогая! – громко позвал я.

В квартире царила настороженная тишина. Как будто несколько человек одновременно задержали дыхание и затаились по команде.

Вместо Маринки из комнаты вышел Ласточкин, держа руки в карманах плаща.

– Здравствуй, дорогой, – с издевкой приветствовал он.

Из коридорчика, ведущего на кухню, появился долговязый бледный патриот.

Я стремительно протрезвел.

– Где моя жена? – Криминальное прошлое запускало когти все глубже в мою жизнь, и вот, дотянулось до близких.

– С нами, не волнуйся, – мотнул головой следак, и тут же за его спиной возник веснушчатый боксер, придерживая под локоть Маринку. – Ничего мы ей не сделали.

– Это захват заложника, – отчеканил я. – По предварительному сговору, группой лиц. Вы в курсе, что подняли тяжелую статью, Кирилл Владимирович?

– Отпусти, – не оборачиваясь, бросил Ласточкин.

Боксер тут же убрал руки. Впрочем, Маринка оставалась на месте, догадываясь, что так просто ее не освободят, и не провоцировала боксера на повторное пленение.

– Каким ветром вас сюда занесло? – холодно спросил я.

– Попутным. – Ласточкин отступил с дороги и махнул рукой в комнату. – Проходи, Илья. В ногах правды нет.

– Ее и в словах нет.

Долговязый нацик двинулся на меня, загоняя в комнату. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться радушному жесту следователя и устроиться в кресле. Боксер с Ласточкиным сели на диван, зажав плечами Маринку, а высокий остался стоять в дверях, перекрыв пути к бегству.

– Точно подмечено, в словах правды нет, – зацепился Ласточкин. – Об этом сейчас и перетрем. Что ты давеча нагородил про мою маму?

– Нагородил? Нельзя ли поконкретнее?

– Про ее национальность. – Ласточкин закурил, стряхивая пепел в пустую спичечную коробку. – Уже не помнишь? Ты сказал, что она еврейка.

– Разве нет? – нервно изумился я и с удовольствием подметил, как переглянулись нацики, длинный и веснушчатый.

– Она хоть и покойница, но этого не заслужила, – сдержанно ответил мусор.

– Зачем правды стесняться, Кирилл Владимирович? – Я достал носовой платок, вытер предательски выступивший пот.

– Ну, ебла-ан… – Ласточкин выдохнул толстую струю дыма. – Какой же ты еблан, любезный!

Я ступил на тонкий, как лезвие сабли, мост разумного риска, простирающийся над бездной увечий к берегу спасения.

– Кирилл Владимирович, – мне удалось выдержать убедительный, проникновенный тон, – ваше семитское происхождение и давняя поддержка криминальных космополитов еврейской национальности, включая педофилов из числа курируемых вами антикварных барыг с двойным российско-израильским гражданством, вовсе не отменяет вашего же активного и добровольного участия в русской патриотической организации…

Ласточкин покраснел и встал, чтобы дать мне в морду. Сказывалось общение с юнцами. Поступить иначе без урона для авторитета старший следователь не мог.

Патриоты замерли. Я убрал платок в боковой карман куртки, выдернул оттуда светошоковый фонарь, зажмурился и полыхнул им в глаза ослепительной вспышкой.


* * *


Ласточкина я бить не стал, все же мент, а вот нацистам досталось. Особенно не повезло боксеру. Ему я вломил с особым рвением, по старой памяти. К тому же он пытался на ощупь сопротивляться, единственный из всех контуженных. Долговязого я тоже не пощадил. Я вынес их на пинках из квартиры и сбросил по ступенькам. Ласточкина усадил на лестничной клетке. Запер дверь. Поменял одноразовую лампочку в фонаре. Позвонил Славе и попросил срочно приехать. Почему-то казалось, что потерпевшие рванутся в свой «Трискелион» за подмогой. Слава, чтобы не пугать нас, предупредил о своем появлении по мобилке:

– Открывай, я у дверей.

– Никого на лестнице не видел? – опасливо спросил я.

– Вообще никого нет. А че, должны лежать?

Сожалея, что не удосужился врезать глазок, я отворил. Слава вошел и хмыкнул:

– Ну, у тебя, Ильюха, и видок нашороханный!

– Как живу, так и выгляжу.

Пока Маринка собирала вещи и приводила себя в порядок, я в красках описал корефану визит патриотов.

– Нормально развлекся, – заключил Слава.

– Ласточкин, падла, всю кровь выпил, сука! Мент поганый! Это вообще характерно для нашей власти: люди хотят хорошей жизни, а им все время устраивают веселую.

– Да ладно, затихарись на пару недель. Потом нацисты отгниют со своими понтами и снова будешь жить спокойно.

– Отгниют они, как же! На меня долгов навесили за лечение увечных пацанов, через три дня отдавать.

– Ты всерьез, что ли, заморочился с деньгами? – удивился Слава.

– Да плевать на них, теперь-то что об этом думать… Плохо, что Ласточкин после такого позора в залупу полезет. Зачем он разборку устроил? Знал ведь, что гестаповские методы со мной не прокатят, так на фига такой казачий стос?!

– Зря ты про его еврейскую маму фашистам наговорил. Представляешь, как он разозлился, когда пацаны ему рассказали? Ильюха, ты не ссы против ветра, лица потом от соли не оближешь.

– А что мне еще в той ситуации было говорить, чтобы патриотов вштырило? Их же трое было против меня одного. Вот и пришлось мести метлой, не думая о будущем.

– В другой раз все же думай. – Из комнаты появилась Маринка с сумкой в руках. – Обо мне подумай.

– Обещаю, – сказал я. – Голова сильно болит?

– Болит.

Адский чудо-фонарь своей вспышкой превратил Маринку из яркой жизнерадостной женщины в тихое существо с красными слезящимися глазами.

– Представляешь, каково сейчас этим уродам? – утешил я ее как сумел. – Им побольше твоего досталось, Ласточкин вообще почти вплотную стоял и тебя частично загораживал, а бойцам я вдобавок навалял.

– Ты просто Бэтмэн! – хмыкнул Слава.

– Vivere militare est, – провозгласил я, забирая сумку и подхватывая под локоток все еще неважнецки видящую Маринку. – Жить – значит бороться!

– А еще говоришь про то, чтобы жизнь была хорошая, а не веселая, – вздохнула супруга.

– Без приключений мы не можем, – признал я и добавил по возможности энергичнее, чтобы приободрить жену: – Но тот, кто с риском по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!

– Ой ли, – снова вздохнула она.

Мы отвезли Маринку отдыхать от приключений к родителям, а сами поехали к метро.

– Хочешь, у меня перекантуйся, – предложил друган. – Ксения не будет против.

– Благодарю, но это на крайний случай. Без необходимости не хочу твою хату попалить. Высади меня сейчас у метро.

– Давай я тебя до дома подброшу?

– Не надо. – Мне категорически не хотелось вылезать при свете фар у самого подъезда, наоборот, тянуло прогуляться по дворам, осмотреться возле дома на предмет засады, просто подумать в тишине и одиночестве. Объяснить всего этого Славе я не мог. – Просто тормозни сейчас, дальше я сам.

В припозднившемся павильоне со всякой всячиной я купил свежие батарейки и перезарядил светошоковый фонарь. Кроме проверенного средства самообороны, я прихватил на случай встречи с патриотами ТТ и, после некоторого колебания, Сучий нож. Поначалу я хотел оставить его дома. У него была одна пренеприятная особенность: доставая, я всякий раз резался о его злое лезвие. Нож был с характером и не упускал возможности проявить свою сучью натуру. Давно пора было сшить ему ножны или хотя бы обмотать клинок бумагой и поверх скотчем, чтобы носить в кармане, но руки никак не доходили и я продолжал таскать финку по-жиганячьи – за ремнем. Если бы меня решили обыскать менты, я не задумываясь пустил бы в ход оружие. После всего содеянного в Усть-Марье препоны в виде морали и сострадания исчезли окончательно, зато появилась ненависть к мусорам. К этому также приложил руку Кирилл Владимирович Ласточкин.

Провонявший смрадом бедноты метрополитен с отвычки не радовал. Как я раньше в нем каждый день ездил? По факту позднего часа пассажиров было немного, но и те напоминали «Едоков картофеля» Винсента Ван Гога: морды у них были совершенно собачьи. Единственным светлым лучом в царстве деградантов была двадцатилетняя куколка, сидевшая напротив меня. Всю дорогу она читала глянцевый журнал, шевеля губами. Не в силах вынести это зрелище, я вышел на остановку раньше.

Не знаю, в чем была моя ошибка: то ли выскочил пригнувшись, то ли чересчур суетливо, однако едоки картофеля, пресытившиеся своей пресной диетой, решили подзакусить моим мозгом. По рассеянности я оказался на одной ступеньке эскалатора с пьяной женщиной, чья красота была сравнима лишь с красотой ее наряда.

– Вы коренной петербуржец?

Она была одета в заношенный джинсовый костюм и лицо имела тоже изрядно потасканное, нуждающееся как минимум в стирке.

– Хули надо? – максимально вежливо, насколько было возможно в данной ситуации, осведомился я.

– Вы коренной петербуржец?

– Почти год уже.

– Так коренной?

– Пристяжной, – вздохнул я.

– Чем занимаетесь? – проигнорировав несущественный для затравки разговора ответ, продолжила беседу несвежая мадам.

– Груши околачиваю.

– Получается?

– Более или менее.

– Вы не хотите со мной говорить?

– Даже не знаю, что сказать тебе по этому поводу. – Я начал терять терпение.

– Я знаю, ничего не говори! – озлилась синяя дама и тут же перешла к делу: – У тебя есть деньги на массаж?

– Мне твой массаж, в общем-то, сегодня не нужен и завтра не понадобится, – брезгливо ответил я.

– Так мы гуляем?

– Только сами по себе.

– Че, денег нет совсем?

– Я не настолько скучно живу, чтобы заниматься благотворительностью, – ответил я.

– Ты гад, ты пидарас! Ты ненавидишь! Ненавидишь меня! Ненавидишь! – Очевидно, между задницей, где у синьоры находился мозг, и ртом, в котором находился язык, произошло короткое замыкание.

На нас косились другие пассажиры.

– Вот манда…тная комиссия, – пробормотал я.

Мы синхронно сошли с эскалатора и покинули станцию.

– Ты че, мужчина, слышь, ты ебанись! – продолжала без умолку отравлять воздух помятая сука, поскольку я оказался одним из немногих доступных для нее развлечений.

Я резко остановился, алкашка по инерции сделала шаг и развернулась в мою сторону.

– Ты вот что, держи язык за зубами, – сказал я. И, подумав, добавил: – Пока у тебя есть зубы… и язык.

– Ты теперь с говном не смешаешь меня! – скороговоркой заявила мадам. – Нечего меня с говном смешивать! – и громко заругалась самыми паскудными словами.

С чужой глупостью гуманными методами бороться было невозможно.

Я повернул голову вправо, влево. Пассажиры, с которыми мы ехали, прошли, и на нас никто не смотрел. Разве что продавщица в пивном киоске, но ей еще работать. Убедившись в отсутствии наблюдателей и ментов, я резко хлопнул ладонями по ушам пьяной дуры.

От пронзительной боли женщина взвизгнула. Скрючилась, держась за голову, и с мощной вонью обоссалась. Я стремительно сквозанул к светофору, радуясь, как технично все у меня получилось. Если бы стали опрашивать свидетелей, никто не смог бы рассказать, что произошло.

По ту сторону Политехнической улицы простирались неосвещенные дворы, и я нырнул в спасительную тьму.

«Неужели я так беззащитно выгляжу, что любая ханыжка отваживается на меня напасть?» – всплыла запоздалая догадка.

Сзади послышался стук дешевых копыт.

Меня не пугали спившиеся люди в возрасте от восемнадцати до сорока лет с повадками подростков, нашедшие свое место в жизни на самом дне. Для встречи с ними у меня было все, что только может потребоваться в темном переулке: зажигалка, часы, деньги, нож, пистолет и чудо-фонарь.

Возможно, это были просто бегуны. Мало ли куда они торопятся? Например, в гости опаздывают.

– Стоять!

Бегуны были все же по мою душу.

– Стоять, я сказал!

Их было двое. Я развернулся, и они с разбегу налетели на меня, рванули за плечо.

– Ты че женщину бьешь?! – Кричавший не почувствовал, как заточенный острее бритвы Сучий нож влетел в его тело по самую рукоятку.

Когда я выдернул клинок и воздух вошел в рану, синий рыцарь резко смолк, разжал пальцы. Я рывком освободился и пырнул второго защитника женской чести. В темноте ножа совершенно не было видно. Клинок на удивление мягко утонул в груди, наверное, попал между ребер.

Я вырвал нож и отпрыгнул. Гопник схватился за грудь, его приятель согнулся и застыл, покачиваясь.

– Что, понтанулись, полудурки?

– «Скорую»… вызывай, – прохрипел хулиган, судя по его сообразительности, он имел опыт уличных битв. Судя по голосу, ему было примерно лет тридцать.

– Сам вызывай, – я был занят тем, что протирал клинок носовым платком. Скомкал и убрал грязный платок в карман, а Сучий нож пристроил за ремнем.

– Бля… – выдохнул гопник и без сил повалился на асфальт.

Раненный в живот налетчик покачивался рядом, затаив дыхание от боли.

– Вот же, два долбоеба, – прокомментировал я и спросил: – Мобильник есть?

– Ессь, – прошипел согнутый.

Шпана обычно таскает сотовые телефоны на поясе. Чехол я нашел сразу. Достал и раскрыл засаленную раскладушку. Звонить по 03 со своего было крайне неразумно.

– На улице Шателена двое раненых с проникающими полостными ранениями, – проинформировал я диспетчершу. – Одно колотое в грудь, одно в брюшную полость. Приезжайте скорее, пожалуйста, пока они не издохли, если вам не трудно, конечно. Оба за универмагом в темноте лежат.

– Вызов принят, – ответил прокуренный женский голос и глупых вопросов не задал.

– Спасибо, – вежливо сказал я, сложил трубку и сунул за пазуху. Мои пальцы числились в дактилоскопической базе данных ГУВД, и не имело смысла упрощать работу органам следствия.

Я поторопился смыться с Шателена. Перебежал улицу Курчатова и укрылся в темноте помоечных дворов родного квартала. Я нырнул в ночь, как в теплую реку. На своей земле было покойно и безопасно. Фонари почему-то не горели, однако борьба за экономию электроэнергии меня вполне устраивала. Лучше остаться невидимым для милицейского экипажа, а фары патрульной машины я замечу издалека и успею скрыться. Больше всего мне сейчас хотелось забиться домой, под крышу, не зажигая свет, залезть в постель и уснуть, оставив в прошлом сегодняшние кошмары. А завтра будет новый день!

Я скользил по неосвещенным тропинкам, как призрак. Возле маминого дома появилась мысль не испытывать судьбу, но так не хотелось врать, где Маринка и почему заявился один, что я пошел к себе. Кроме того, было интересно, караулят меня патриоты или оставили в покое. Я обогнул дом с тыльной стороны, куда выходили окна моей квартиры, рассмотрел их на предмет отблесков свечи, фонарика или телевизора, не найдя, осторожно прокрался вдоль стены и завернул под арку. Сбавил ход и принялся вдумчиво изучать припаркованные автомобили. Во тьме было решительно невозможно различить сидящих внутри наблюдателей, даже если б они там были. Никто не закуривал, не затягивался сигаретой, не болтал по сверкающему, как новогодняя елка, мобильнику и не включал подсветку часов. Машины оставались темны. В каждой из них могло скрываться по пять головорезов, а могло вообще никого не быть. Проверить это можно было только на практике. Практика – критерий истины, как учили нас в Университете. Лечь в теплую постельку хотелось так сильно, что я признал справедливость марксистско-ленинской теории, переложил ТТ в левый карман куртки, в правом сжал светошоковыи фонарь и, не колеблясь более ни секунды, направился к стоявшим у парадной автомобилям. Если засада и была, то только там. Нападение – лучший способ защиты!

Веселая злоба быстро сменилась разочарованием. В машинах у подъезда никого не было. Я вглядывался в салон каждой, готовый к схватке с превосходящими силами противника, но сражаться оказалось не с кем. Боевой задор иссяк. Проклятый «Трискелион» не приехал.

Обескураженный и опустошенный, я побрел к крыльцу, когда навстречу от стены отделилась нелепая фигура в куртке с капюшоном. Пока она неподвижно стояла под темными окнами первого этажа, ее совершенно не было видно. Я даже испугался. Почудилась хитрая ловушка нацистов, затаившихся возле дома и готовых наброситься на меня со всех сторон. Однако фигура двигалась так неуклюже и выглядела столь жалко, что ни о какой принадлежности к спортивному клубу речи быть не могло.

«Наверное, бомж или алкаш, сейчас мелочь станет клянчить», – подумал я и нарочито грубо спросил:

– Чего тебе?

Бомж приблизился. Руки у него при ходьбе не двигались и были чуть расставлены, как крылья у пингвина. Вероятно, напялил под куртку сто одежек, невзирая на теплую погоду. Бездомные любят кутаться. Я не стал подпускать его вплотную и отступил чуть назад и влево, чтобы можно было садануть по затылку рукояткой пистолета, если бродяга окажется агрессивным, а потом сразу нырнуть в парадняк. Бомж по-прежнему молча повернулся ко мне и оказался совсем рядом. В нос шибанула тяжелая звериная вонь. Не амбре давно не мытого тела и сопревшей одежды, а что-то совсем запредельное. Нечеловеческое.

В комнате на первом этаже включили люстру, и я увидел лицо под капюшоном. Не целиком, но знакомые черты различил мгновенно. Ко мне шел Лепяго!

– Стой! – Я отскочил, наставив на него пистолет.

Лепяго прыгнул, вытянув руки. Я трижды нажал на спусковой крючок. Чехословацкие патроны с усиленной пороховой навеской для ППШ били громко и сильно. Лепяго замер, навылет прошитый пулями. Я считал, что он должен упасть, но злокозненный директор краеведческого музея кинулся на меня. Я увернулся, проскочил мимо двери, упустив шанс спрятаться в парадном. Может быть, оно и к лучшему. В подъезде я оказался бы в ловушке: времени ждать лифт или возиться с квартирным замком преследователь мне не даст, догонит и схватит. О том, что он сделает дальше: загрызет, задушит или разорвет голыми руками, даже думать не хотелось. Уклонившись очередной раз от лап Лепяго, я сорвался что есть мочи, слыша позади тяжелый топот. Выстрелил, не оборачиваясь, и, кажется, промахнулся. Стук каблуков был совсем близко, уже различалось громкое дыхание, хриплое, нутряное, словно у загнанного коня. Пальцы лапнули за плечо, но соскользнули с куртки. Я пригнулся. Шмальнул из-под локтя. Попал! Преследователь споткнулся, но тут же восстановил темп. Пули его не брали!

Пальцы снова сцапали за куртку, но я рванулся и высвободился. В отчаянии я отмахнулся светошоковым фонарем, крепко зажатым в правой руке. Не задел. Лепяго совсем по-лошадиному всхрапнул, то ли так запаленно рыкнул, – над самым ухом! Я выстрелил еще раз и машинально полыхнул фонарем за спину. Отблеск ослепил меня самого, правый глаз перестал видеть, а левый только различал неясные силуэты, но преследователь остановился, и на весь двор раздался тоскливый и утробный вой упустившего добычу голодного упыря.


* * *


Сквозняк, ублюдочный потомок залетающего в форточку ветра, с хулиганской настырностью терзал босые ноги, а я стоял у окна и слушал, как визжат под дождем разбегающиеся дети.

Ливень налетел внезапно и почти сразу стих, превратившись в мелкий ситничек. Он даже не разогнал прохожих. Мокрые люди шли себе дальше по делам и не думали прятаться. Они заметно повеселели, приняв удар стихии. После ливня теплый дождик не казался досадной неприятностью.

Наконец прекратился и он. Выглянуло солнышко. Дети повалили во двор, играть в грязи и веселиться. Я вышел на захламленный балкон, облокотился на перила, вдохнул парную сырость, поднимавшуюся от влажной прогретой почвы и мокрой травы. На душе стало покойно и славно. Мимо головы беззвучно просквозил трехгранный напильник и воткнулся в землю. Я оторопело задрал башку, но никого не увидел. Значит, не обронили: если бы упустили, сейчас таращились бы вниз, силясь узреть пропажу, а тут спрятались. Значит, кто-то сверху специально в меня запустил. Прицелился и разжал пальцы, урод! Ребенок какой-нибудь дебильный, взрослому такая хрень в голову не придет. Что за сучий мир! Надо будет узнать, живет ли наверху молодой дегенерат. Если живет, поймать и искалечить.

Я вернулся в комнату злой. Расслабляться и вообще чересчур радоваться жизни было делом преждевременным. Только возрадовался, а тут тебе на! – напильником по башке. Вот же отморозь юная! Что из этих беспредельщиков вырастет? Next-generation[26] прогрессивных клерков, которые, напившись в пятничном баре, будут хвастать таким же неудачникам, как кидались напильниками в детстве? И ностальгически вздыхать в пивную кружку, стыдливо потупив глаза… Мутанты моральные!

– The mutant child of a twisted state![27] – припомнил я Оззи Осборна, по которому, как все культурные молодые люди моего поколения, фанател в юности.

Мобильный телефон заиграл «Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены». Я поторопился к нему. Сейчас было самое лучшее настроение для разговора с Ласточкиным.

– Слушаю вас, Кирилл Владимирович, – устало сказал я.

– Что же ты творишь, чудило? – вместо приветствия наехал Ласточкин. – С тобой по-хорошему договориться хотели, а ты быкуешь.

– По-хорошему – это с захватом заложников?

– С каким захватом? Проснись, ты бредишь, любезный! Ты меня ни с кем из своих приятелей не попутал по телефону?

– Да что вы, Кирилл Владимирович, вас разве спутаешь. Такое бычье, как вы, еще надо поискать. Это у вас называется «по-хорошему»?

– Черт с тобой, пусть это называется по-плохому. Но ведь по-хорошему будет хуже, если я сам за тебя возьмусь.

– Что же вам мешает? Милости просим, копайте, заводите дело. Только у вас все равно ничего на меня нет.

– Есть выше крыши. Трудно, что ли, на тебя материала нарыть?

– Ну так кто же вам мешает проводить следственные мероприятия? Вперед, с песнями!

– Считай, ты себя неприятностями обеспечил на много лет вперед. Понимаешь, о чем я?

– Да мне вообще пофиг, что ты говоришь, – ответил я и нажал отбой.

Вот и поговорили. На душе стало кисло, словно выдавили туда лимон.

Угроза Ласточкина звучала недвусмысленно. Если с его сопливыми нациками я находил силы справиться и потому их всего лишь слегка опасался, то карательных органов я боялся всерьез. С государственной машиной бороться бесполезно. Раздавит в пыль и покатит безмятежно дальше. С другой стороны, осмелится ли старый прожженный следователь давать официальный ход делу после того, как самолично засветился в бычьих хулиганских наездах?

Я задумчиво повертел в руках мобильник и кинул на кровать.

Почему старый прожженный следователь засвечивается в компании бритоголовых радикально настроенных патриотов?

Я замер посреди комнаты в полушаге. Мысль, посетившая меня после первого визита Ласточкина, вернулась с невиданной ясностью. Кирилл Владимирович, человек пенсионного по милицейским меркам возраста, пусть даже не сделавший особой карьеры, но все равно изрядно проработавший при Советской власти, лезет в игру с нациками, которые еще не родились, когда он вовсю валютчиков сажал! Я раньше думал, что Ласточкин от бедности и разочарования в жизни ерундой занялся. Теперь эта версия осталась за бортом.

От «Трискелиона» не дождешься ни денег, ни авторитета. Реальной силы за патриотами нет.

Значит, у Ласточкина сильная личная заинтересованность.

Кровная.

Сын.

В «Трискелионе» состоит крепко повязанный с организацией отпрыск Ласточкина.

Догадка всплыла из подсознания, как всплывает на поверхность пруда отцепившийся от коряги вздутый труп. Р-раз! – и вот картина во всей красе, блестит и дурно пахнет.

Ласточкин влип и потому таскается повсюду с бойцами, даже на самые мутные разборки. Деваться ему некуда. Сынуля что-то начудил в нацистской команде и связал по рукам и ногам отца.

Это значит, что давить на меня через УБЭП Кирилл Владимирович не сможет. Вряд ли коллеги знают о проблемах отцов и детей в его семье, и Ласточкин постарается изо всех сил отдалить момент ознакомления.

Если мое интуитивное озарение верно, то следователь может только пугать. Что он, кстати, и делает, старательно избегая пользоваться служебными полномочиями. А ведь точно! Неужели я его раскусил?

Нужно только проверить, есть ли у Ласточкина дети.

Будет очень нехорошо, если я ошибся.

У кого это можно узнать? Через Гольдберга?

Взгляд обратился на мобильный телефон, который сразу засветился и заиграл, словно активированный силой мысли. От неожиданности внутри все сжалось. Телефон играл «Money-money-money», со мной хотел связаться Давид Яковлевич!

Испытывая почтение и священный трепет перед знамением судьбы, я взял трубку и включил соединение.

– Илья Игоревич, – Гольдберг был заметно растерян. – Не могли бы вы вместе со Славой подъехать ко мне на дачу? У меня в гостях странный молодой сибиряк. Он интересуется Вратами.

3

Мы со Славой приехали во всеоружии. «Странный сибиряк» мог быть кем угодно, а после страшной встречи с Лепяго даже слово «молодой» звучало для меня настораживающе. Однако Кутх оказался вполне дружелюбным и располагающим к себе дальневосточным аборигеном без возраста.

– Кутх Иван Сергеевич. – Он энергично встал с кресла у камина, подошел к нам и протянул руку. Пальцы у него были длинные, сухие и крепкие. Не испорченные тяжелым физическим трудом. Рука бизнесмена, управленца или аристократа.

Внешность может быть обманчива, но рука расскажет правду.

Привычным до элегантности движением он выудил из бумажника визитки, протянул Славе и мне.

«Совместное предприятие „Иянин Кутх amp; Steel beak", генеральный директор», – прочел я.

– Я с Камчатки, – уловил мои мысли Кутх. – Прилетел обсудить вопрос, связанный с вашей находкой.

Я внимательно посмотрел на гостя. Да, этот мог обсуждать вопросы и привык успешно их решать.

Очень живой, подвижный и смуглый, Иван Сергеевич лицо имел круглое и плоское. Маленький чукотский нос, хитроватые антрацитовые глаза-щелочки, на губах извечная улыбка, будто Кутх только что отпустил хорошую шутку или обдумал и придерживал наготове остроту. Черные прямые волосы генеральный директор стриг под горшок, подчеркивая национальную самобытность. Вероятно, занимался туристическим бизнесом и эксплуатировал имидж преуспевающего современного эскимоса по полной. Он носил светло-серый костюм, белую рубашку в полоску, красный галстук и запонки с крупными рубинами. По нашим европейским меркам, вид экзотический, но стильный. Туристов и деловых партнеров с Запада должно впечатлять.

– Какой вопрос вы хотите обсудить, Иван Сергеевич? – осведомился я у странного азиата.

– Знаю, что вы нашли в Усть-Марье, и хочу купить, – едва дослушав, отозвался Кутх.

– Откуда вы о нас узнали?

– Мы с Давидом Яковлевичем как раз перед вашим приходом говорили об этом. Шороху в Красноярском крае вы наделали! Областная администрация до сих пор справиться с ситуацией не может.

«Как он пронюхал? – голова работала в бешеном темпе. – Шнырь! Только серый зэк видел, как мы золото грузили, больше никто. Он и растрепал, сучара! Надо было дать Славе его грохнуть. Ну вот, пошли слухи. Или это Михаил Соломонович информацию слил? Вообще-то, похоже. Выход на солидного ком-мерса это скорее его уровень, чем мелкого урки. Михаил Соломонович и с Гольдбергом знаком, наверное, в курсе, где Давид Яковлевич живет и где у него дача. Все больше друзей нашу тайну хранит, прав поэт! Кто еще об этом знает?»

– Иван Сергеевич, что вы, собственно, хотите приобрести? – Я не мог поверить, что Гольдберг все начистоту выложил незнакомцу о золоте и тем более показал ему Врата. – В Усть-Марье мы нашли пещеру, наполненную ядовитым газом или черт знает чем. С этого и начались беспорядки в поселке и окрестностях, а тут еще зона взбунтовалась, в общем, совпали инциденты. Ничего ценного мы оттуда не вывезли. Только рассказы. Если накроете поляну в кабаке, могу поведать занимательную историю. Вот и весь наш с вами гешефт.

Кутх слушал, по-птичьи склоняя голову то к одному, то к другому плечу. У него это смешно получалось. Что-нибудь из арсенала наработанных ужимок для обаяния деловых партнеров. Я на его кривлянье старался не вестись.

– В Усть-Марье вы подняли половину гонга морского Тайхнгада, – с плутовским задором глянул на меня Кутх. – Это реликвия народа нивхов, на земле которого я живу и о культуре которого забочусь.

– О, вы коллекционер? – воскликнул я.

– Господа, давайте за стол, – захлопотал Давид Яковлевич, почувствовав, что атмосфера разрядилась.

Мы охотно приняли приглашение.

– Да, собираю всякие забавные вещи. – Кутх прихватил свой стакан с остатками виски, и мы разместились за круглым обеденным столом, на который Гольдберг тут же поставил бутылку «Джонни Уокера». – Предметы культуры и быта, всякие нативные штучки, которые так привлекают клиентов. У меня целый музей в конторе. Гонг Тайхнгада тоже пригодится.

– То есть вторая половина у вас есть? – уточнил я.

– Раздобыл по случаю. – Кутх отхлебнул вис-каря и так залихватски подмигнул, что при всей своей внешней несхожести чем-то напомнил Остапа Бендера.

– Тайхнгад, он кто? – вмешался Слава.

– Он море создал, рыбу и морского зверя, – Кутх был невозмутим. – Золотой гонг, большой и сияющий, как солнце, людям дал, чтобы те могли позвать его и попросить, о чем надо. Так старики рассказывают.

– Если я правильно понял, – пришла моя очередь высказать осведомленность, в детстве я читал много сказок, в том числе и малых северных народностей, – Тайхнгад создал море там у вас, на Камчатке. Половину гонга мы нашли в Усть-Марье, от нее до ваших краев больше тысячи километров. Как золото там очутилось?

– Чаучи могли вывезти. У нас издавна оленные живут – чаучи и эвены.

– А кто этот гонг разрезал и с какой целью, старики не рассказывали?

– Там у нас сначала люди жили, им Тайхнгад и дал гонг, а потом четыре народа стали жить. Они гонг поделили между собой. Эвены и чаучи увезли свою долю на запад. Как они две части сложили, я не знаю. Слышал только про шаманов, которые закрыли троих голодных милков в горе. Вы, наверное, эту легенду знаете.

Иван Сергеевич смиренно вел подготовку к многомиллионной сделке. Я понял, что тот, кто сейчас одолеет оппонента, тот и выиграет торги.

– Вы там были, в Усть-Марье, Иван Сергеевич! – Я в упор смотрел азиату в глаза. – Вы в курсе, что там случилось.

– Да, я прилетал в Усть-Марью. – Кутх выдержал взгляд, не дрогнув лицом.

– Про пещерных демонов и повальное безумие вы знаете больше нас, так же как и о золоте. Что там было на самом деле? Что там произошло?

Сказал и заметил, как Слава слегка расслабился, что означало готовность к драке.

– Вы раскупорили пещеру, в которую давно засадили очень сильных милков. Вы освободили милков, а они порвали-порезали начальника и собрали из него шамана-милка, такого же, как они.

– Кого собрали? – спросил мой друган.

– Шамана. Он утратил много человеческого и сам стал как милк.

– И что значит этот милк, ну, новый, который шаман? – продолжал давить я.

– Он был сильный шаман, – задумчиво ответил Кутх. – И еще у него была одна вещь, очень сильная. Он там наделал шороху в Усть-Марье.

– Я сам видел, как Проскурин погиб…

– Погиб он не весь, – перебил Кутх, у которого словно заранее был готов ответ на любой вопрос, – он сильный шаман был, такого не легко убить. Он потерял почти все человеческое, и видят его теперь как росомаху. Большую, злую и с человеческими глазами.

– Встречал такую, – отчетливо вспомнилось утро на карачках возле машины.

– Милк ходит за тобой. С чего бы? – быстро склонил голову к плечу Кутх, стрельнув в меня испытующим взглядом.

– Вчера ночью я наткнулся возле дома на Лепяго. Андрея Николаевича, директора усть-марьского краеведческого музея. – Гольдберг при этих моих словах обалдело прикрыл рот ладонью. – Я не мог ошибиться, он за мной гонялся и пытался сцапать, пока я не ослепил его фонарем. Перед этим я всадил в него всю обойму из ТТ. В Усть-Марье его на моих глазах застрелили. Потом я видел его живым. А потом он стоял рядом с Проскуриным у вертолета, когда тот взорвался. С кем мы имеем дело, Иван Сергеевич?

– Ый, это уньрки, – многозначительно усмехнулся Кутх и на мгновение показался очень старым. – Уньрки ходит за тобой. Он даже сюда добрался.

– Это еще что за тварь такая? – спросил Слава.

– Уньрки, так нивхи называют людоеда вроде вашего Лепяго. Шаман-милк поднял его и заставил служить. Уньрки кровь человеческую пьет и ест мясо. Уньрки, который был мертвым, очень трудно убить, потому что он покойник, хотя выглядит как будто живой.

– Что ему от меня-то понадобилось?

– Что-то есть у тебя такое, что ему нужно. Уньрки просто так ходить не будет. Ты брал у него что-нибудь?

– Нет. Хотя, да, было дело. Мамонтовый свитер забрал из музея. Все равно его мародеры украли бы, – пояснил я Гольдбергу на всякий случай. – Или сожгли вместе с музеем, там по всей Усть-Марье пожары были.

– Что за мамонтовый свитер? – заинтересовался Кутх.

Я пояснил про геологов и про экспедицию на остров.

– Нет, не за этим уньрки приходил, – уверенно отверг Кутх. – У тебя что-то еще есть более важное, чем свитер из шерсти мамонта.

– Золотые Врата? – я впервые назвал нашу находку в присутствии чужого.

– Нет, за гонгом он сюда пришел бы, да ему не нужен гонг.

– Что же ему нужно? У меня из его вещей больше ничего нет. Разве что Сучий нож, который был у Проскурина, но он сам ко мне при взрыве улетел.

– Что за Сучий нож? – Кутх весь подобрался, даже пальцы поджались, как птичьи когти.

– Да вот он. – Я вытащил из-за ремня финку и при этом порезался. – Гадина!

Все уставились на пику, которую я положил на стол между собой и Кутхом.

– Могу я посмотреть? – вежливо спросил Иван Сергеевич.

Пока я заматывал палец носовым платком, он бережно повертел нож и вернул на место.

– Хорошая вещь, – сказал он. – Вот за ней уньрки приходил.

– Что теперь с ним делать? – При воспоминании о вчерашней встрече мурашки пробежали под кожей. – Отдать ему эту хреновину? А то он теперь не отвяжется, и убить его нереально.

– Почему нереально? Можно убить уньрки, только нужно знать как.

– Вы в этом разбираетесь. Что я должен делать? Отдать ему нож?

– Так вы беды натворите. Лучше мне отдайте, я спрячу.

– Это даже не смешно, Иван Сергеевич. – Обмануть кладоискателя хочет каждый, сколько раз меня пытались надуть! – Я вам отдам нож, а Лепяго не отстанет. Где гарантии, что он не будет дальше за мной охотиться?

– А вы отдайте нож Давиду Яковлевичу, – хитровато глянул Кутх на испуганно отпрянувшего Гольдберга. – Увидите, куда уньрки в следующий раз пойдет.

– Да завалить его надо, че тут думать! – не утерпел Слава. – Че там такого сложного для этого надо знать? Вот ты знаешь, Иван Сергейч?

– Знаю.

– Поможешь завалить людоеда?

– Не бесплатно.

– Сколько денег вы хотите? – перевел я разговор в русло конкретики.

– Что – деньги?.. – с философским пренебрежением отозвался Кутх. – Деньги это… – Подбирая слова, он пошевелил пальцами, словно через них лилась вода или сыпался песок, пыль и прочая труха жизни. – Деньги – это человеческий мусор, который лежит под ногами, и его всегда можно нагрести полный карман. Мне не нужны деньги. Деньги у меня есть, а толку от них нет.

– Тогда что вы хотите за помощь? – Я приготовился к худшему. То, что не меряется деньгами, стоит очень дорого.

– Да хотя бы вот этот нож, – безразлично кивнул Кутх на финку Короля.

Так или иначе ушлый коммерсант получил желаемое.

– Договорились! – выпалил я, пока странный туземец не передумал брать старый нож взамен за соучастие в убийстве. Должно быть, в его первобытном краю человеческая жизнь совсем не ценилась.

Наверное, для того чтобы я не подумал, будто продешевил, Кутх обвел нас пристальным взглядом и остановил его на мне.

– Тебе опасно ходить за уньрки, пока на тебе лежит проклятие, – объявил он.

Я похолодел.

– На мне?

– Ты проклят, – подтвердил Кутх. – Ты приносишь несчастье.

– Какое несчастье? – только и смог проблеять я. Мозги переклинило.

– Неудачи и беды преследуют тебя, не заметил? Дела сначала идут хорошо, а потом горе. Беды растут. Они тебя скоро погубят.

– Когда, – выдавил я, – это произойдет?

– Скоро, если не снять беду, – черные глаза Кутха смотрели в упор, гипнотизировали. – Тебя прокляла баба со злым языком, которая портит людей грязным словом.

– Это кто тебя так, Ильюха? – с насмешкой вклинился в наш торг Слава, и от его добродушного тона на душе полегчало.

Кутх сразу отвел глаза.

– Баба без дома. Ты пролил кровь, и на крови получаешь возмездие.

Гольдберг таращился на меня через очки с растерянностью и испугом, а Слава с интересом и любопытством.

– Ты сам должен знать, – добавил Кутх.

– Цыганка. – В памяти всплыла сцена, как я отбиваюсь от бешеной стаи лопатой, тыкаю злобной дуре в живот и через платье проступает кровь, а самая старая цыганка рычит на своем темном наречии и с руганью возвращает украденные деньги. – Что вы хотите получить за это?

– Свитер из шерсти мамонта, – хищным вороном выкружил все мои сибирские трофеи Кутх.

Его решительно не интересовали деньги.


* * *


– Что-то я ни хрена не понимаю, – помотал башкой корефан. – Кто кого сегодня развел?

Мы ехали готовиться к охоте на уньрки. Уже опустился мрачный сентябрьский вечер. В салоне, освещенном зелеными огнями приборной доски, было удивительно уютно. Мягко подвывал движок на прогазовке, да мерно пощелкивали поворотники, когда Слава шел на обгон.

– Вот, – назидательно молвил я, – налицо столкновение культур! С присущим оному разногласием в системе ценностей.

– Чего?

– Нашему дальневосточному знакомцу настолько понравилась финка, что он готов пойти на убийство ради обладания ею, а человеческая жизнь для него – тьфу и растереть. Тем более что Лепяго и не человек вовсе, а какой-то вурдалак, по его словам.

– Чукчи, они на всю голову ушибленные, в натуре. Правильно про них анекдоты рассказывают.

– Иван Сергеевич, вообще-то, не чукча, а нивх, если я правильно понял.

– Какая, на хрен, разница?

– In re[28] разница есть. Это два разных народа, каждый из которых считает себя настоящими людьми, а всех чужаков неполноценными, близкими к животным.

– Вроде как фашисты?

– Ты тоже чукчей за людей не считаешь, а они не считают за людей нас. Признание – это очень древний культурный феномен. Механизм его крайне сложен и практически не поддается изменениям. Ни у чукчей, ни у фашистов, ни у австралийских аборигенов.

– Фашисты же вообще были гады и беспредельщики!

– Ты, как эсэсовец, тоже педерастов за людей не считаешь и из одной посуды не станешь с пидором есть.

– Ильюха, они же в очко жарятся!

– Видишь, основание для культурного неприятия более чем серьезное.

– По всем понятиям тоже серьезное основание. Воры узнают, не простят.

– С евреями примерно та же картина.

– Ну, ты сравнил! – хмыкнул Слава, потом вдруг замолчал и через некоторое время добавил: – Хотя, в общем, да.

– Культурная пропасть, созданная евреями, чтобы не ассимилироваться с народами, среди которых они жили, со временем вышла им боком. Научить людей терпимости очень сложно. В цивилизованных странах пробуют, но без особого успеха. Чужаков везде не принимают. Даже деревенские не понимают городских.

– Блин! Это сколько же нам открытий чудных готовит просвещенья дух! Ешкин ты кот! – Корефан резко крутнул рулем, чтобы не врезаться в «хонду» с белокурой барышней, решившей вдруг сманеврировать. – Хорошо, что здравый рассудок не все потеряли.

– Вот-вот, Слава, неприятие всего инородного очень сильный фактор. Скорее лев возляжет рядом с ягненком, чем за одним столом воссядут иудей, фашист и гомик.

– Да ладно! В новостях только их и видишь. Сидят рядышком и за мировую интеграцию трут.

– Гм… Ну, есть изменения, – пробормотал я. – Хотя это только политики, что с них взять?

Слава подвез меня к парадному. Ему очень хотелось посмотреть на Лепяго. Мы вылезли и стали оглядываться. Нелепой фигуры с капюшоном не приметили, зато позади зажглись фары, высветив нас, как зайчишку на дороге. Машина катила, горя желтым взглядом из-под насупленной морды.

«Волга»! – определил я и заметил передний номер Е 676 ТТ.

– Слава, фашисты!

Мы нырнули в тачку.

– Они за деньгами приехали!

– Понял. – Корефан со второй передачи рванул по двору, теплый движок позволял такие выкрутасы. – Неохота через край борщить, а чувствую, борщануть придется.

– Ты что удумал? – забеспокоился я.

– Не ссы, Ильюха, все будет путем. Где мы, там победа!

– Где мы, там война, – вздохнул я.

– Никто, кроме нас! – изрек Слава очередной девиз ВДВ и так жизнеутверждающе заржал, что я приготовился к бойне.

Он притормозил перед выездом на Светлановский проспект. Трискелионовская «Волга» тоже остановилась.

– Только не здесь! – Выходки с гранатой в кафе мне хватило, чтобы понять беспредельную глубину отмороженности афганца. – Нечего в моем дворе Бабий Яр устраивать! Всю жизнь в тайге отсиживаться – ну его на фиг!

Отговаривать корефана было бесполезно. Заматерелый милитаризм и просушенные в боях мозги двигали Славу на подвиги. Да только подвиги в России зачастую уголовно наказуемое деяние. Друган это уже испытал на своей шкуре, но не вразумился и на все удары судьбы отвечал ударами по ней же. Меня этот оголтелый подход не устраивал, к тому же по стрельбе во дворах я был у здешних ментов первый подозреваемый.

– Давай их в лес лучше вытащим, – предложил я.

– В лес? Можно и в лес. – Слава пропустил транспорт и выехал на проспект. – Тебе в какой?

– Давай в Ручьи.

– Лады. – Корефан повернул направо. – Если только они за нами поедут.

В боковое зеркало я увидел, что «Волга» двинулась следом.

– Фигня! Где наша не пропадала? – поспешил рассеять я сомнения другана. – Везде пропадала, и ничего!

– Верно, не век же от них прятаться. Они с тебя получать приехали?

– Да, вроде пора им платить.

– А ты от них когти рвешь. Они за тобой гонятся, – продолжал рассуждать Слава. – Значит, и в лес за нами поедут. Быки комолые!

– Молодые, глупые. Что с них взять? – Я вытащил ТТ, дослал патрон и пристроил пистолет за ремнем на животе, чтобы его можно было легко достать. Прикрыл курткой на случай, если в салон заглянет автоинспектор.

К счастью, на перекрестке Светлановского и Тихорецкого проспектов мусоров не случилось. Я вспомнил, как летел здесь пьяный, по уши в крови несчастного пацана. Теперь я держал обратный путь. К стрельбе, пацанам и кровопролитию.

За рынком мы свернули направо, на совершенно пустой по случаю позднего часа Северный проспект. «Волга» противника, как привязанная, висела на хвосте. Патриоты не наглели, но и отпускать нас не собирались, решив преследовать должника, пока он не выпадет из машины с поднятыми руками и не сдастся на милость победителя. Им ведь от меня деньги нужны, а не жизнь. К тому же интуиция подсказывала, что у трискелионовцев кишка тонка кого-то убить.

От этих мыслей я успокоился и даже радио включил, чтобы пропадать с музыкой. Вместо бодрой мелодии из колонок выполз меланхоличный шансон:


Эх, яблочко, да куда котишься?

В Губчека попадешь, не воротишься!

Эх, яблочко, да наливной бочок.

Информацию на вас слил один торчок.


От этого откровения камень вернулся на сердце. Я немедленно вырубил приемник и нервно обернулся. Трискелионовская «Волга» мрачно зырила в заднее стекло нахмуренными мутными фарами. Слава вырулил на проспект Руставели. Там было оживленное движение, встречались и милицейские экипажи. Меньше всего нам сейчас хотелось оказаться остановленными и досмотренными автоинспекцией, это была прямая дорога в Губчека. К счастью, судьба решила не обламывать нам рога, а может, захотела посмотреть на гладиаторские бои. Железнодорожный переезд в Ручьях оказался открыт. Мы проскочили мимо автобазы и свернули на Пьяную дорогу, змеящуюся между сетчатыми заборами дачных участков. В темноте, на безлюдной местности, нацисты осмелели. «Волга» осторожно стала нас прижимать к огородам. Корефан уворачивался и одобрительно ругал борзую молодежь, стараясь не поцарапать машину и не влететь в кювет. Пьяная дорога изобиловала крутыми поворотами и была узкой – две машины с трудом могли бы тут разъехаться. Это осложняло маневр нашим преследователям, которые вовсе на стремились уделать в хлам свою тачку.

– Щас к крематорию выйдем, там и потолкуем! – с азартом сообщил корефан то ли мне, то ли нацистам.

Пьяная дорога кончилась. Впереди показались угрюмые ворота погоста. Слава сбавил скорость, прижался к обочине и остановил машину. Метрах в пяти позади затормозила вражеская «Волга».

– Готов, Ильюха?

– Всегда готов!

– Тогда пошли. – Слава вытащил из кармана куртки «Вальтер ПП», я достал ТТ, мы синхронно распахнули дверцы и выскочили из машины.

Молодежь, похоже, не ожидала от нас такой прыти, потому что только начала покидать свой рыдван. Задняя дверца открылась, в салоне включился свет, из машины появилась знакомая фигура веснушчатого боксера. На переднем сиденье маячил долговязый патриот. Он с чем-то копался и лишь успел высунуть за порог ногу, когда я подскочил и что есть силы пнул по дверце.

– Ложись, падла! – Я дважды выстрелил в землю перед боксером.

У того хватило ума не рыпаться, а может быть, выработался страх передо мной. Он пал мордой вниз, а я рванул на себя переднюю дверь и обнаружил долговязого с короткой «Сайгой» на коленях, лихорадочно пытающегося сдвинуть флажок предохранителя. Как оно бывает с перепугу, рычажок залип. Долговязый сбледнул с лица и судорожно дрочил упрямую железяку, перестав обращать внимание на окружающее. Я схватил его за плечо и ткнул стволом в рожу:

– Брось, завалю!

Долговязый покорно замер.

Слава выволок водителя и потащил за шкирку на мою сторону.

Я забрал у долговязого «Сайгу», уткнув ему под нос пахнущий горелым порохом ТТ.

– Выходи!

Долговязый засуетился.

– Видал? – показал я Славе трофей.

– Ого, – обрадовался афганец. – Валить нас приехали!

– Ты что, петух, – рыкнул я долговязому, который стоял, держась за дверцу, и трясся. – Ты грохнуть меня хотел?

– Н-нет, – быстро ответил долговязый.

– Что же ты тогда за «Сайгу» хватался? За оружие хватаются, когда хотят кого-то убить. Вот я, например, хочу тебя убить, поэтому у меня в руках пистолет. Это значит, что я тебя убью.

Слава пинком в сгиб ноги поставил водителя на колени рядом с лежащим ничком боксером и стал с интересом наблюдать за нами.

– Лавэ с меня приехал получать?

– Д-да, – долговязого колотило.

– А «Сайга» тебе зачем? Хотел деньги забрать и меня завалить?

– Нет…

– Ты же меня грохнуть обещал, если денег не будет, помнишь?

– Нет! – затараторил долговязый. – Это на всякий случай… так… потому что ты это…

– Что я «это»? Что ты молотишь, нервный поносный кролик?

Долговязый забуксовал, белея на глазах. Я несильно ударил его рукояткой ТТ в нос. Потекла кровь.

– Пидорасина тупая! Я тебя с волыной в руках поймал, а ты метешь, что убить меня не хотел! Кто у Ласточкина сын? Как его зовут? Имя!

В тусклом свете, пробивающемся из салона «Волги», я увидел, что зрачки долговязого со страха расплылись во всю радужку.

– Не знаю, – пробормотал он.

– Кирилла Владимировича! Ласточкина! Знаешь?!

– Д-да, знаю, – закивал долговязый, капая кровью на рубашку.

– Его сына как зовут?

– Какого сына? Я не знаю.

– Он в «Трискелионе» у вас! В клубе! Сын Ласточкина! Его имя?!

– Имя? – долговязый побелел еще сильнее, хотя казалось, что больше некуда. – Не знаю.

– Сука ты, – выдавил я с разочарованием. – Становись на колени.

Долговязый торопливо бухнулся, как подрубленный, не чувствуя боли.

Я наставил ему между глаз ствол ТТ.

– Выбирай, как с тобой поступить. Грохнуть тебя, пидораса, или еще нам послужишь? Хотя, что с тебя толку…

– Послужу, – с готовностью заявил нацик.

– Поставь-ка этого на колени, – кивнул я Славе на боксера, – пусть тоже посмотрит.

Недовольный боксер был вздернут за шкирятник и с некоторым трудом приведен в рабскую позу.

– Окрестим вас сейчас по полной. – Я передал корефану «Сайгу», переложил ТТ в левую руку и достал Сучий нож, держа его над головой нациста. – Тебя как зовут, долговязый пидорас?

– Андрей, – пробормотал трискелионовский бригадир.

– Отрекаешься литы, сука Андрей, от своего нацистского «Трискелиона»?

– Отрекаюсь.

Мы со Славой даже переглянулись, так легко это было сказано.

– Готов ли ты, сука, всеми силами, верно и преданно служить великому делу истории и археологии?

– Да. Готов. – То ли служить делу науки было не западло для патриота, то ли он был готов сейчас согласиться с чем угодно.

– Целуй, сука, нож и будешь наш!

Долговязый так истово облобызал окровавленными губами поднесенный клинок Сучьего ножа, будто принимал посвящение в рыцари.

Финка Короля, казалось, отяжелела в моей руке.

– Вставай, сука, и бери нож, – торжественно произнес я.

Трясясь от страха и унижения, долговязый поднялся, принял Сучий нож и по моему жесту проследовал к водителю.

– Вы чего это, эй? – забеспокоился тот.

– Не ссы, фашист, – хмыкнул Слава.

– Я не фашист, я русский патриот!

– Если ты такой патриот, чего не в армии? Иди, Родину защищай.

– А ты чего сам не в армии? – огрызнулся водила.

Похоже, мы его мало пугали.

– Моя война в восемьдесят девятом закончилась, – спокойно ответил Слава.

– Как тебя зовут, мудила? – перешел я к продолжению церемонии.

– А тебе зачем?

– Затем… Да что мы с ним разговариваем, – оборвал я себя. – Слава, застрели его!

– Эй, а… – проблеял водитель, когда к его лбу стремительно взмыл дульный срез «Вальтера».

– Хуй на! Во всем вини свою тупость, быкота! Как твое имя?

– Артур.

– Ты русский вообще-то, Артур?

– Русский. Из Баку.

– Что-то не похож. Из Баку? Ты же азер! Андрей, сука, как у тебя в русском патриотическом клубе затесался азербот? Непорядок.

– Он русский, – пробубнил долговязый. – Мы проверяли, родители русские. Просто так назвали, там традиция.

– Я русский, – закивал Артур. – Я не азер!

– Ну, если ты не азер, тогда повторяй слова клятвы, – отчеканил я. – Отрекаешься ли ты, сука Артур, от своего корявого «Трискелиона»?

Водила кивнул.

– Не слышу!

– Говори: «Отрекаюсь», – настоятельно посоветовал Андрей, стоя рядом с ножом в руке.

– Отрекаюсь, – повторил водила.

– Готов, сука, археологам земли русской служить свято и преданно?

– Готов.

– Целуй, сука, нож!

– На, целуй, – заторопился долговязый и чуть не испортил всю церемонию.

Артур заколебался, но все же приложился губами к клинку Сучьего ножа, и мы заполучили еще одного.

Он встал с колен, и мы все столпились вокруг боксера, который инстинктивно прижал подбородок к груди.

– Я не буду целовать нож, – буркнул он.

– Да и черт с тобой, – пожал я плечами. – Не хочешь, не целуй. Только как ты будешь дальше со своими товарищами жить? Мы сейчас тебя наедине с ними оставим и посмотрим, что они с тобой сделают, если ты не хочешь нож целовать. Хотя было бы лучше, если бы ты его поцеловал.

– Что они сделают? – насупился боксер.

– Да то, что для девушки может быть заманчиво, а для мужчины позор, по-любому. Не хочешь нож целовать, они тебя по-другому окрестят, как Ермак татар крестил, хуем по лбу. Не хочешь нож целовать, будешь целовать хуй. Как ты будешь ходить в свой спортивный клуб опущенным? Подумай своими мозгами, прежде чем принимать решение. Подумай, в этом нет ничего плохого, чтобы пару слов сказать. Твои друзья сказали, и ничего. Подумай правильно.

– Да, правда, – подтвердил долговязый, страстно желавший разделить тягость падения.

– А ты что молчишь? – дыбанул я на Артура.

– Чего ты, в натуре, Олежа? – прогундосил тот.

– Хуль ты ломаешься, как целка, Олег? – спросил я. – Все твои друзья уже сделали выбор, от которого ты отказываешься как дурак. Не будь ты быком пробитым! Начинай уже ворочать мозгами, делай выбор. Давай, говори, отрекаешься от своего «Трискелиона», который тебя предал вот только что?

– Ну, не молчи, Олег! – взмолился длинный.

– Эта… да.

– Что «да»? – надавил я. – Отрекаешься? Ясно говори!

– Отрекаюсь.

– Будешь, сука, служить археологам и кладоискателям?

– Буду… служить.

– Целуй, сука, нож!

Долговязый торопливо, словно я мог передумать, ткнул плашмя Сучий нож в лицо боксера. Веснушчатый нехотя клюнул в него губами.

– Не сачкуй, просученный подонок, целуй нормально. Еще раз! – велел я.

Боксер с видом величайшей покорности судьбе поцеловал лезвие Сучьего ножа, громко чмокнув и порезав губы.

– Вот это, я понимаю, засос! – Я забрал у долговязого финку и сунул за ремень. – Теперь вы все мои. Вставай, – разрешил я боксеру и повернулся к долговязому: – А ты скажи мне, что это за тип такой Кирилл Владимирович Ласточкин? Что молчишь, ссученный твой рот!


* * *


– Охренеть, блин! – признался Слава, когда мы прогремели через рельсы железнодорожного переезда. – Даже не верится, что такая хрень бывает! Круговая разруха в чистом виде.

– Порука, Слава, порука, – машинально поправил я. – Впрочем, дело не в этом.

– А ловко ты нацистов уболтал, – в который раз одобрительно хмыкнул корефан.

– На пацанов не нужен нож, их на базаре разведешь… – Я вздохнул и стал смотреть в окно. За окном было темно. Потом мы свернули на освещенный Академический проспект и стали удаляться от Славиного дома. Отсюда до него было езды минут пять. Там ждали водка, Ксения и прочий уют. – Докинь меня до метро. Дальше я сам.

– Да ладно, Ильюха! – возмутился друган. – Че ты как неродной!

– Устал. Все соки как будто выпили, – признался я. – Правильно Кутх сказал, что я проклят. Жить вообще не хочется.

– Совсем ты расклеился. – Слава покачал головой и вдруг заржал: – Здорово ты прогнал с этой клятвой! Третьего дурака мощно прессанул. Сделался весь такой блатной, гурчим-пурчим, и пошел его грузить! Удивительно, Ильюха, как из такого интеллигента вроде тебя прут такие козлячьи понты.

– Сучьи, Слава, – задавил я лыбу. – В тихом омуте… да и вообще. Не знаю, с таким ножом все само получилось.

– Качественно ты задвинул и с ножом придумал здорово! Нож жиганский, старая такая зоновская финка, авторитетная, внушает. Недаром этот чукча на него глаз положил.

– Наверное, он просто ценитель всякой сибирской фигни. – Корефану удалось меня расшевелить, стало веселее. – Кутх уже богатый человек, собирает для забавы всякие редкости, напоминающие об истории края. Помнишь, как Лепяго нас на экскурсию по музею водил?

Вспомнив Лепяго, мы вспомнили все остальное.

– Да, – помрачнев, ответил Слава.

– Не к ночи будет помянут, – сплюнул я.

На Светлановском проспекте Слава остановил машину напротив моего дома.

– Давай до завтра. – Я посмотрел на часы. – Точнее, до сегодня. С утра я тебе звоню.

– Лады. – Корефан пожал руку. – Не прощаемся.

Я выбрался из «Волги», перешел дорогу и побрел, засунув руки в карманы куртки. За моей спиной Слава лихо развернулся и погнал к жене и уюту. Другану можно было только позавидовать. У меня не было ни уюта, ни верно ждущей возле очага супруги. Маринка залечивала душевные раны под родительской опекой, так что ждать меня могла…

Только Ирка!

«Кому ж еще встречаться, как не нам?!»

Я даже остановился. Почему бы не пойти к ней? Правда, там ее мамаша, но нам не впервой. Отчего-то вспомнился кабачок, который Маринка хотела оставить на развод, а я не позволил. Развод! Я отчаянно не хотел потерять Маринку снова. Неужели Кутх прав и я действительно проклят? Нет, хватит с меня Ирки! Эта женщина-загадка может основательно загадить всю мою жизнь.

Стиснув зубы, я зашагал к своему парадному. Пусть меня никто не ждет, но безумным гулянкам надо положить конец, пока в самом деле до развода не дошло. К тому же какие могут быть гулянки, когда дел еще полно и устал как собака.

Занятый своими мыслями, я слишком поздно сообразил, что за мной идет охота. Когда от стены отделилась неуклюжая тень, я шарахнулся, но было поздно. Когтистая лапа вцепилась в левый рукав. Я рванулся и потащил за собой то, что недавно было Андреем Николаевичем Лепяго. Он дернул меня обратно и зарычал. В лицо пахнуло смрадом забродившего в желудке мяса, перемешанного с тухлой кровью.

– Этого ты хотел?! – В отчаянии выхватил я Сучий нож. – Этого?! Так на, сука, на!

И дважды что было силы саданул упыря в горло. Клинок с противным треском протыкал куртку и вонзался в шею. Неглубоко, до Лепяго еще надо было дотянуться, но я попадал. То ли от неожиданности, то ли чтобы схватить вожделенный нож, уньрки выпустил рукав и лапнул перед моим лицом воздух.

– На! – Я рубанул по пальцам и отскочил.

Уньрки взвыл и бросился на меня. Я врезал ему ногой в живот. Ботинок утонул в мягком, но Лепяго только хрипло выдохнул и попытался поймать ногу. Пальцы скользнули по штанине. Чудом вывернувшись, я отпрыгнул и выхватил из-под куртки ТТ.

– Сдохни, тварь! – Я выпустил пулю ему в грудь и три в ноги.

Лепяго упал, но тут же начал подниматься. Я добавил еще пару в колени, свалив уньрки, и побежал от него по двору.

Вот Иркин подъезд! В отличие от моего, здесь работал кодовый замок. Я вдавил кнопки, влетел в парадняк и захлопнул за собой дверь. Подергал – заперто! – и помчался вверх по лестнице. Вот ее квартира. Нож и волыну в карман! Звонок.

– Ждала? – спросил я, задыхаясь и блестя глазами.

Ирка опешила и только кивнула.

Вопреки моральным устремлениям, ночевать у любовницы уже входило в мою привычку. Цыганское проклятие продолжало работать.


* * *


В квартире Вадика было светло и холодно. Шторы оказались раздернуты, инсектарий пуст.

– Я выпустил всех бабочек, – опережая предсказуемый вопрос, сообщил Гольдберг. – Все равно уцелели самые невзрачные. До заморозков далеко, пусть воле радуются, пока птицы не склюют.

– Чем ты теперь заниматься будешь?

– Антиквариатом. Давид меня давно приглашал влиться в бизнес.

Оплот свободолюбивых Гольдбергов пал.

– Давай делом заниматься, раз пришел. Давид мне муфель вчера подогнал со всеми причиндалами.

– Пробки не полетят?

– Не должны. Я спрашивал. Говорит, не сильно мощная печка, на 1,8 киловатта, специально для двухфазной розетки, металлы в домашних условиях обрабатывать. Как думаешь, справимся?

– Тебе виднее, ты у нас мастер пули отливать.

Об этом хобби я узнал вчера от Давида Яковлевича, когда обсуждали под руководством Кутха охоту на уньрки.

Страстный коллекционер диковинных револьверов, Вадик был любителем бабахинга и давно освоил перезарядку стреляных гильз. В свете открывшихся знаний, мои ухищрения с экономией боезапаса к мокрому «Удару» показались дремучей наивностью. Если Вадик успешно изготавливал пули для своих «кольтов», что ему стоило снарядить укороченный патрон заурядного тридцать второго калибра! Впрочем, теперь я был рад, что задача упростилась. Это было довольно важным фактором в затеянном нами рисковом предприятии.

– Показывай, что принес, – по-хозяйски распорядился Вадик, когда мы переместились на кухню, неопрятную, испещренную следами работы с расплавленным металлом. Повсюду на полу, на столе и даже отчего-то на буфете виднелись подпалины. Кухней много и лениво пользовались и никогда не мыли.

На расчищенном от хлама древнем монументальном столе гордо возвышалась на кирпичах грязноватая электрическая лабораторная печь.

– Вот, все нажитое непосильным трудом. – Я достал из куртки увесистый брезентовый мешочек, дернул шнурок, распустил устьице и вывалил на березовую столешницу предметы из серебра.

Здесь было на что посмотреть не особенно взыскательному коллекционеру. Я принес в жертву всякий хлам, раскопанный давным-давно, но так и не сбытый по причине убогого состояния. Серебряный лом стоит гроши, и я предпочел оставить его себе, не ожидая извлечь уже никакой выгоды. Просто ради воспоминаний о счастливых днях, проведенных в поиске, о радости удачливого копателя, когда нет предела восторгу от пустяковой находки.

А теперь я хотел переплавить все это в смертоносные слитки.

– Не густо. – Вадик с презрением разглядывал материальные доказательства моего кладоискательского успеха, для него они были всего лишь бесформенными кусочками почерневшего серебра. Сырье для тигля.

– Сколько есть, – сухо ответил я.

– Придется пару ложек добавить.

Вадик скрипнул ящиком дубового буфета, выложил на стол темные чайные ложечки.

– Остались от деда, – легкомысленно сообщил он. – Будем их рубить и добавлять по мере надобности, ложек много. Как ты думаешь, сгодятся ложки?

– Кутх сказал, что сгодится любое серебро.

– Тогда держи. – Вадик присел на корточки, раскрыл нижние дверцы буфета и стал подавать инструмент. У него там хранилось оборудования на целую мастерскую. – Надо было Давида растрясти, у него этого серебра вагон.

– Спрашивали вчера, сказал, что накануне запродал большую партию.

– Это он тебе так говорит, – Вадик хихикнул. – А мне сказал, что ты принесешь.

Первым делом мы постелили на стол толстый асбестовый лист. Гольдберг водрузил на него тяжелый керамический стакан с широкой закраиной – тигель. Выложил специальные щипцы.

– Сделаем первую плавку с твоим материалом, а потом по мере надобности ложек настрижем, – решил он, включая муфельную печь. – Засыпай.

Я побросал свои находки в стакан. Вадик поставил тигель в печь, закрыл массивную дверцу.

– Серебро плавится при девятистах шестидесяти градусах, у нас тут максимум тысяча сто, – сказал он, выставляя температуру. – Пускай раскочегарится, а мы пока чаю попьем. Или тебе кофе?

– Кофе.

Вадик заварил в алюминиевой кофеварке что-то довольно вкусное из диковинного красного пакета с африканскими масками. Мы сели пить кофе с пирожными-корзиночками, дожидавшимися своего часа в холодильнике. Чтобы не возиться с уборкой, расставили посуду прямо на асбестовом листе возле гудящей муфельной печи и принялись кофейничать.

– Как твоя рука? – спросил я из вежливости.

– Нормально. Побаливает немного.

– М-да, съездили в экспедицию… – Я понял, что разговор свернул не в ту степь, и попытался исправить: – Вообще-то, клады не так ищут. Все гораздо более занудно и мирно протекает. Да и не находят ничего, как правило, только деньги и время впустую тратят.

– Мне до сих пор кошмары снятся, – признался Вадик, и взгляд его остекленел. – Спишь и думаешь, выбрался я в Питер или до сих пор по тайге бегаю? Понимаешь, что спишь, но продолжаешь гадать. Все равно монстров боишься, а еще просто так страх ночью нападает. Бывает это с тобой?

– Редко. В смысле, сны про Усть-Марью не снятся. А страх во сне бывает, это нормально. Лежишь не так или в комнате душно…

– Ага, конечно. – Вадик кивнул, оскалился и замер, погрузившись в свои воспоминания. Держал в себе что-то, не верил мне, но и спорить не хотел. Должно быть, двоюродный братец с супругой задушил своими задушевными разговорами.

– Забей, Вадик, – с проникновенной легкостью изрек я и добавил загробным голосом: – Не тот мертвец, что в кухне на столе лежит, а тот мертвец, что в поле за тобой бежит.

– А?! – встрепенулся Вадик, оказывается, он все слышал. – Это ты о чем?

– Это я о Лепяго, из-за которого мы здесь собрались. Меня каждую ночь караулит людоед, причем не во сне, а на самом что ни на есть наяву, и то я не расстраиваюсь. Видишь, сижу перед тобой бодр и весел