Book: Увези меня на лимузине!



Увези меня на лимузине!

Анна Ольховская

Увези меня на лимузине!

Пролог

Аппаратура пищала, потрескивала и пульсировала разноцветными огоньками. Очень хотелось бы, конечно, принять все это великолепие за молодежную дискотеку в курятнике, устроенную для цыплят-пискунов, если бы не одно «но».

«Но» при ближайшем рассмотрении оказалось вовсе не цыпленком, а мертвенно-бледным, едва различимым под многочисленными повязками мужчиной, ставшим центром паутины проводов, капельниц и прочих медицинских приспособлений. В незакрытые бинтами поверхности тела жадно впились иголки и катетеры разных размеров и конструкций. Пощадили только лицо, да и то лишь по одной простой причине – вены подходящей не было, иначе иголки торчали бы и из носа. Но без дыхательных трубок не обошлось.

И не надо было быть семи пядей во лбу… Впрочем, семь пядей – это к инопланетянам, именно лоб размером с казан для плова отличает их от жителей Земли. Так что семь пядей и голова в форме лампочки нам не нужна. Будем проще – не требовалось специального медицинского образования, чтобы понять: человек, лежащий в окружении неимоверного количества всевозможного медицинского оборудования, плох, очень плох.

Заострившиеся черты лица, восковые кисти рук, загипсованные ноги на вытяжках, мерно сопящий аппарат искусственного дыхания и прочий страх оптимизма не внушали.

Стоявший у кровати мужчины врач еще раз просмотрел показатели давления и пульса, удрученно покачал головой и повернулся к медсестре:

– Оля, будете дежурить здесь постоянно, глаз с больного не спускайте. Если понадобится выйти, позовите кого-нибудь подменить. Он очень плох, я вообще не знаю, почему он еще жив. Травмы, полученные им, считаются несовместимыми с жизнью. Но он борется, и мы поможем, сделаем все возможное и невозможное.

– Ну конечно, Петр Семенович, – девушка с сочувствием посмотрела на пациента, – я все поняла. Ой, как же мне его жалко! Я ведь его так люблю! Я на все новые его программы хожу, все диски покупаю! Когда узнала, что он разбился, так плакала! Ведь вначале сообщили, что он погиб. А потом прихожу на работу и – вот он! Да я ни минуточки его без присмотра не оставлю, да я…

– Оленька, спокойнее, – доктор снял очки и протер их краем зеленой пижамы, подобные пижамы давно заменили привычные белые халаты медицинского персонала больниц. – Особо радоваться пока нечему, пациент в коме. И когда он придет в сознание, да и придет ли вообще – известно одному Богу.

– Он вернется, Петр Семенович, он обязательно вернется! – Медсестра погладила безжизненную руку мужчины. – Мы все этого ждем, все, кто любит его, его творчество. У больницы сотни людей собрались, многие плачут. Свечей море, некоторые молятся. Журналисты в корпус прорываются, во все дыры лезут. Наша охрана едва справлялась, хорошо, кто-то из его друзей прислал своих людей. Теперь в реанимацию никто посторонний не попадет. Но люди стоят, дежурят. Разве можно уйти, когда тебя так любят, так за тебя переживают! Он поправится, вот увидите!

– Будем надеяться, Оленька, будем надеяться, – врач тяжело вздохнул, еще раз посмотрел на не подающего признаков жизни мужчину и вышел вон.

У дверей реанимации ему навстречу поднялись сидевшие на кушетках люди: две заплаканные женщины, одна постарше, другая помоложе, бледные, с покрасневшими глазами мужчины, в руку одного из них судорожно вцепилась тоненькая девчушка с распухшим от длительного рева носом.

Пожилой мужчина, судя по выправке – военный, начал было говорить, но горло перехватило, он откашлялся и смог наконец произнести:

– Доктор, ну как он?

– Обнадеживать не стану, состояние очень тяжелое. Но он борется.

– Дядька Алька сильный, он не умрет, так нельзя! – сорванно выкрикнула девочка и зарыдала, уткнувшись в руку отца.

– К нему, конечно же, нельзя? – комкая платочек, робко спросила молодая женщина.

– О чем вы! – взмахнул руками врач. – Ни о каких посещениях и речи быть не может! Мы даже жену не пускаем пока, в коридоре ей кушетку поставили, она там ночует.

– Жену?! – встрепенулся мужчина, обнимавший девочку.

– Улечка приехала? – на зареванной мордашке ребенка появилась недоверчивая улыбка.

– Почему Улечка, ее зовут иначе.

– Да, доктор, мы знаем, – улыбнулась женщина с платком. – Это моя дочка ее Улечкой зовет, на самом деле она Анна.

– Странно, – врач с недоумением посмотрел на собеседников. – Она представилась Ириной.

– Что?!! Да как она посмела!

Часть I

Глава 1

Уф, как же я понимаю сейчас персонажей сказки «Три толстяка»! Если бы я ВСЮ жизнь имела такой же вес и габариты, как сейчас, я тоже была бы злой, мерзкой и противной теткой. Козни всякие строила, словно башню из кубиков. А в качестве кубиков выступали подлые, местами просто гнусные замыслы. Надо же отомстить стройному и подтянутому большинству. Ишь ты их, прыгают легкими козочками, скачут резвыми козликами, а тут передвигайся со скоростью и грацией асфальтового катка, да еще пыхтя и отдуваясь при этом. Какая, на фиг, сексапильность и женская привлекательность, просто иллюстрация к идеалу славянской женщины – босая, беременная и на кухне.

Единственное исключение – не босая. А в остальном – верно. Сижу вот, сильно беременная, на кухне, пью свежевыжатый яблочный сок и мрачно смотрю на мир.

Почему мрачно? А как еще на него, на мир, смотреть за две недели до родов? Живот огромный, дышать тяжко, дочура выросла, судя по ощущениям, крупненькая, да к тому же и вертлявая. По всем правилам вынашиваемый ребенок на таком сроке просто обязан угомониться, дисциплинированно занять предстартовую позицию и замереть в боевой готовности, активно набирая вес и силы. Но моя малышка, в точности как и ее мамуля, чихать хотела на правила. Она крутилась и вертелась, как ей заблагорассудится, что, учитывая немаленькие размеры деточки, не добавляло мне позитива в мироощущении.

К тому же это очень беспокоило моего врача, он боялся обвития пуповины вокруг шеи ребенка.

И вообще доктор Литке, который вел мою беременность последнее время, был очень недоволен почти трехнедельным перерывом в наблюдении и все еще ворчал и бухтел по этому поводу. А заодно свирепствовал, перестраховываясь. Загрузил меня по полной программе: специальная гимнастика, витаминные уколы, посещение коллективных занятий по подготовке к родам. Даже диету специальную мне подобрал, ужаснувшись размерам моего дитяти.

А неугомонность этого дитяти вызывала у милейшего Литке нервную почесуху. Ох, ах, если так будет продолжаться, придется делать кесарево сечение, есть риск для жизни ребенка!

Славный хлопотун даже в страшном сне не смог бы увидеть, ЧТО пришлось пережить нам с дочкой за эти три пропущенные недели[1].

Ох, простите, все «я» да «я»! А кто «я», не объяснила. Позвольте представиться – Анна Лощинина, работавшая когда-то журналисткой на вольных хлебах, затем, совершенно неожиданно для себя, открывшая в себе поэтические способности. Оказалось, что я могу писать не только стихи, но и тексты песен, причем неплохие тексты. И моим творчеством заинтересовался мегазвезда российского шоу-бизнеса Алексей Майоров. Так мы с Лешкой и познакомились. Ближе и роднее человека с тех пор у меня не было, нет и не будет. На нашу с Лешкой долю выпало столько испытаний, что создатели бразильского «мыла» удавились бы от зависти. Судьба оказалась самым талантливым и изобретательным сценаристом, подбрасывая нам все новые и новые испытания.

Вот и сейчас она, судьба, никак не может угомониться, несмотря на мое весьма заметное уже положение. Вначале меня похитили, перепутав с моей подругой, Сашей Голубовской, у которой я жила в Германии. Саша, неожиданно став наследницей многомиллионного состояния, очень интересовала определенных личностей. Нет, не мафию, все было гораздо круче. За Сашей охотились типы из ЦРУ. Когда-то она совершенно случайно попала в их тайную лабораторию, расположенную в чешских горах. Над ней начали проводить чудовищные эксперименты, но Саша сумела вовремя сбежать, когда воздействие на ее организм было еще обратимым. Узнав из газет, что сбежавшая подопытная стала миллионершей, Стивен МакКормик, главный мозговой центр лаборатории и, между нами, та еще крыса, решил завершить начатое, полностью подчинив Сашу своей воле.

Обычно «отловом» подопытного материала занимался Винсент Морено, полевой агент ЦРУ, но в этот раз Винсент перепоручил операцию по «изъятию» Саши своим подручным. Я думаю, это связано с тем, что Морено явно симпатизировал моей подруге и потому не захотел лично заниматься неприятным ему делом. Подручные же его, не отличавшиеся умом и сообразительностью, умудрились нас перепутать, и в итоге в лаборатории оказалась я.

И понеслось! Налет арабских террористов на лабораторию, они забирают меня с собой, тоже приняв за Сашу. Я убегаю, успев позвонить своему знакомому, генералу ФСБ Сергею Львовичу Левандовскому. Сбежать мне помогает сторожевой пес террористов, существо, жуткое внешне и бесконечно преданное внутри, ирландский волкодав, получивший от меня имя Май. До меня его никто никогда не любил, парень не знал, что люди могут не только бить и орать.

Сбежать-то я сбежала, но по пути в город меня вызвался подвезти милый улыбчивый толстячок, оказавшийся маньяком-людоедом. И от него мне сбежать вряд ли бы удалось, поскольку предусмотрительный и хозяйственный мужичок откармливаемую жертву сажал обычно на цепь в подвале. Но и здесь на помощь пришел Май. Как пес смог меня найти – не знаю, но он спас меня дважды и, тяжело раненный, сумел привести помощь. Причем именно тех, кто меня безуспешно пытался найти: Сергея Львовича и его людей.

Меня немедленно отправили в Москву, а моим псом занялись Саша и помогавший меня искать Винсент Морено. Я поправилась гораздо быстрее, а вот Май возвращался долго. Но через две недели мы с ним снова гуляли по берегу Балтийского моря, дышали свежим влажным воздухом и радовались, что мы живы.

Так что треволнения доктора Литке кажутся мне теперь просто смешными.

Я допила сок и задумчиво посмотрела на аппетитно пахнущий апельсиновый кекс. Домоправительница Саши, фрау Мюллер, печет возмутительно вкусные кексы, которые совершенно не вписываются в диету доктора Литке.

Ну и пусть не вписываются! И вообще, «вписываться» – на редкость противное слово, вызывающее вовсе не кулинарные, вкусно пахнущие ассоциации, а совсем другие, пахнущие совершенно иначе. Туалетом. Поэтому забудем про диету!

Я, воровато оглянувшись, отрезала себе кусочек выпечки. Май, валявшийся в дверях неопрятной грудой, немедленно оживился и уселся рядом, гулко стуча хвостом.

Еще бы не гулко, вон хвостяра какой! Я вот сижу на стуле, Май – на полу, а наши глаза – на одном уровне. Вывалил язычару и пыхтит мне в лицо, свинтус. Голова пса, и так не очень красивая, изуродована глубокими шрамами, один глаз почти не видит, ухо разорвано – и это все из-за меня. Кто самый лучший в мире пес? Мой Май.

Мы теперь неразлучны, зверь сопровождает меня всегда и везде. Даже к врачу, что поначалу слегка нервировало герра Литке. Но, увидев, как Май гипсовой статуей дисциплинированно сидит у входной двери, доктор успокоился и даже стал припасать для пса что-нибудь вкусненькое.

Почему я живу у подруги? Так получилось. Еще совсем недавно, пару месяцев назад, я была счастлива. Счастлива, потому что любима. И любила. Мне несказанно повезло – я нашла свою половинку, своего единственного мужчину, для которого родилась на этот свет. Понимаю, звучит пафосно, но что делать, если это правда? Мы с Лешкой долго шли друг к другу, очень долго, но нашли, не потерялись. И почти три года были счастливы.

А когда Лешка узнал, что у нас будет ребенок!

Но… оказалось, что я, несмотря на свой не такой уж юный возраст, тридцать четыре года все-таки, по-прежнему щеголяю в розовых очках. В одночасье моя счастливая жизнь треснула и разлетелась вдребезги. Лешка, мой Лешка, которого я любила и люблю, без которого не могу дышать, поверил клевете и выкинул меня из своей жизни, словно старую тряпку. И я ушла в никуда, практически в чем была. У меня есть своя квартира, не в Москве, правда, но своя. Однако туда я не поехала, потому что хотела спрятаться ото всех. Ведь мои друзья – это и Лешкины друзья, а отвечать на бесконечные вопросы, переживая все снова и снова, я не хотела. Именно по этой причине я сменила номер телефона и сбежала к Саше.

Почему из всех друзей я выбрала ее, а не, скажем, Таньского, свою самую давнюю, самую близкую подругу, почти сестру? Наверное, потому, что Таньский счастлива, у нее прекрасный, обожающий ее муж, очаровательные двойняшки, и они с мужем – наши общие с Лешкой друзья. Таньский немедленно рванет устраивать разборки с Лешкой, Хали, ее муж, попытается поговорить с ним по-мужски, а я этого не хочу. Лешка предал меня, и на этом ВСЕ.

Саша Голубовская, пережившая недавно разрыв с мужем, оказавшимся редким мерзавцем, понимала меня в этой ситуации лучше всех. И оказалась ближе всех – на тот момент она была в Минске, а Таньский жила в Швейцарии.

Это потом уже мы с ней перебрались в Германию, в Варнемюнде, на унаследованную Сашей виллу.

А Лешка, Алексей Майоров, суперзвезда российского шоу-бизнеса и мой бывший муж, утешился довольно быстро. Теперь с ним рядом Ирина, профессиональная заменительница. Поначалу она заменила подозрительно вовремя заболевшую костюмершу Майорова, затем стала помощницей администратора, а вскоре, словно кукушонок в чужом гнезде, выкинула вон всех прежних обитателей этого гнезда: администратора и друга Алексея Виктора, свою родную тетю Катерину, много лет проработавшую у Майорова домоправительницей, меня. Причем я совершенно точно знаю – к фабрикации якобы компрометирующих меня материалов Ирусик имеет непосредственное отношение. Но моя попытка открыть Лешке глаза была им избита и выброшена вон. Я ушла следом.

И с тех пор Алексея Майорова больше нет в моей жизни. В нашей с дочкой жизни.

А вот кстати. Почему я ничего не видела по телевизору и не читала в газетах о нашей звезде? Ведь Алексей Майоров – персона медийная, и чтобы за три недели я ни разу не наткнулась на упоминание о нем? Это более чем странно.

Я закинула в бездонную пасть Мая последний кусочек кекса и завопила:

– Саша! Сашуленция! Сашуридзе!

– И незачем так орать, – прогундосила появившаяся подруга, подражая Кролику из мульта про Винни Пуха, – я и в первый раз прекрасно слышала.

Сашка подошла поближе и с удовольствием потрепала лохматую башку Мая:

– Приятель, а ты что такой довольный? Ну-ка, ну-ка, что это? Ага, крошки от кекса в бороде! Анетка, – она строго сдвинула брови, – ты опять собакевича балуешь, Мюллершин кекс скормила? Я бы на твоем месте сидела после подобного кощунства тихонечко, а ты орешь на весь дом.

– Ору, потому что надо.

– И чего тебе надобно, старче?

– За «старче» отомщу, причем жестоко, но попозже. А сейчас меня интересует вот что…

– Ох-ти мне! – Сашка всплеснула руками. – Страсть что деется! Анну Лощинину в этой жизни что-то еще интересует!

– Не кривляйся, блиблизяна, а ответствуй – почему я за три недели ничего не слышала о Лешке? Он что, умер, что ли?



Глава 2

– Типун тебе на язык! – Сашка вздрогнула и странно посмотрела на меня. – Что мелешь-то! Жив твой Майоров.

– Во-первых, он уже не мой. А во-вторых, – я, отодвинув животом Мая, подошла к подруге вплотную (ну, почти вплотную) и сурово посмотрела ей в глаза, – ты чего дергаешься, а? Да еще мерзостей всяких бедной женщине желаешь. Ты же знаешь, я сейчас очень ранимая и впечатлительная, могу и в обморок обрушиться от чувств-с.

– Это когда я тебе плохого желала? – подбоченилась Саша.

Ха, боченится она! Пусть сначала бока отрастит, а потом боченится!

– А кто типун мне на язык накаркивает?

– Что я делаю? Накар… Накак…

– Вот-вот, именно накак. Да знаешь ли ты, что такое типун?!!

– Знаю. Мой бывший муж. На редкость отвратительный типун, в отличие от твоего.

– Кстати, о моем. Вернее, уже не моем, – я попыталась сложить руки на груди, получилось в целом забавно. – Декабрь уж на дворе, Новый год приближается, тусовка наша светская, бомонд вперемешку с гламуром давно уж отряхнули курортную пыль со своих ног и слетелись в Москву. Самое раздолье для папарацци. А Майоров в последнее время подкидывал им сладкие кусочки довольно часто. А тут – тишина.

– Твой он все-таки, Анетка, твой, – усмехнулась Сашка. – Что бы ты тут ни декларировала, как бы ни пыталась убедить себя и окружающих в своем полном безразличии к Алексею свет Майорову, а жить без него по-прежнему не можешь. Не видела милого по телику пару недель, и пожалуйста – имеет место быть громкое хлопанье крыльев и озабоченное кудахтанье. Упс, – она ловко увернулась от полотенца, нацеленного ей в лоб, – даже не пытайся, все равно промахнешься. Где уж скарабею тягаться с вертким муравьишкой.

– Значит, жуком навозным меня назвала?

– Я?!! Никогда!

– Ну, Сашулечка, попомни, – я угрожающе надвинулась на подругу животом. – Беременность – явление временное, скоро я снова буду легка и грациозна, словно юная, неопытная лань…

– Эк тебя, матушка, заносит, – нахалка на всякий случай отскочила в сторону. – Юная, неопытная! Про лань я вообще молчу.

– Лучше молчи. У меня уже и так обидок в твой адрес безответных накопилось на нанесение тяжких телесных повреждений, а будешь и дальше языком трепать – инвалидность на горизонте замаячит, грозно и неотвратимо. А что касается Майорова, – я попыталась вспомнить, какие мышцы лица задействованы в создании индифферентного выражения, – то гнусные намеки в мой адрес я проигнорирую. Пока. А газет российских, публикующих светскую хронику, я действительно в последнее время не видела. Даже когда в больнице в Москве лежала, вы мне почему-то желтушку не приносили. Книгами в основном баловали. И телевизора в палате не было. Видите ли, мне, бедняжке, после пережитого нужно спать побольше, а не в телевизор пялиться. Ну-ка, признавайся, – я ухитрилась схватить подругу за руку и подтянуть поближе, – вы от меня что-то скрываете?

– Кто это «вы»? Я и фрау Мюллер? – попробовала трепыхнуться Сашка.

– Ты и Винсент. Ты и Левандовские. Ты и Виктор. Продолжать?

– Ничего мы не скрываем, просто так совпало. – Ох, слишком уж честные глаза, что-то тут не так!

– Я в совпадения в последнее время не очень верю. Скажи прямо – Лешка что, женился на этой своей Ирине?

– Дурочка ты! – Саша совершенно искренне расхохоталась. – Не женился твой Лешка, успокойся!

– Он не мой, – привычно буркнула я и расслабилась.

Нет, не полностью, что вы. Полностью расслабляются в день получки некоторые представители гегемонов. Лежат себе у магазина в подозрительной луже, блаженствуют, персональную перевозку ждут. Но перевозчиков в милицейской форме подобный контингент мало интересует, уж больно вонюч.

А я всего лишь, мысленно ругнувшись на вмиг ставшие ватными ноги, плюхнулась на ближайший стул и аристократично, буквально намеком, усмехнулась. Почти Джоконда.

– Нет, вы только посмотрите! – вредина ехидно хихикнула. – Расплылась киселем на стуле, на физиономии – блаженство, и все почему? Милый все еще свободен.

– Выбирай.

– Что выбирать?

– Какую тебе ногу сломать в недалеком будущем – левую или правую?

Мадам Голубовская почему-то совсем не испугалась, не побледнела от ужаса, а нагло фыркнула и выпорхнула из кухни.

Ничего, я тоже скоро так смогу. А пока понесу себя и дочку медленно, с достоинством. Ладно, без достоинства, зачем мне лишняя тяжесть, все равно никто не видит.

Май, разумеется, потащился следом. Вместе мы несокрушимы. Зато попадающиеся нам на пути предметы очень даже сокрушимы. Табуретки там разные, не успевшие вжаться в угол горшки с цветами, прочие хрупкие аксессуары и предметы быта. Мы не идем с Маем, мы проламываем себе дорогу, словно два шалуна-гиппопотама.

Конечно, основную роль в этом играет пес, я всего лишь пытаюсь подхватить сшибленные Маем предметы, но попытки мои заранее обречены на провал. Разрушения приобретают катастрофические размеры. Фрау Мюллер нервничает все больше.

Но до моей комнаты мы не дошли. Май вдруг остановился, приподнял здоровое ухо и, радостно бухнув в колокол, ломанулся к входной двери. Нет, собакевич не умеет, встав на задние лапы, звонить в колокол, да и нет у нас ничего подобного, даже дверного колокольчика нет. Просто мой милый песик так лает.

Смахнув между делом вибрировавшую от ужаса этажерку, грациозное животное с размаху впечаталось в только что вошедшего Винсента Морено. Но завершить до конца задуманное псу не удалось, Морено был готов. В прошлый раз, подвергшись опрокидыванию, затаптыванию и зализыванию, он очень долго потом отчищался. Даже одежду пришлось снять, вот бедняга! И довольное выражение его физиономии, когда Винсент на следующий день сидел утром на кухне в махровом халате, было вызвано исключительно вежливостью. А счастливая улыбка Сашки, пристроившейся рядом, была всего лишь улыбкой гостеприимной хозяйки.

Я так рада за них! И Май рад, ему тоже Винсент нравится. Пес помнит, что именно этот человек вынес его, истекающего кровью, на руках из того жуткого подвала, и платит за добро искренней любовью.

А что любовь эта выражается так импульсивно – тут уж ничего не поделаешь, не болонка все-таки.

В этот раз тоже была предпринята попытка опрокидывания. Но Винсент сгруппировался, оперся спиной о стену и встретил удар судьбы достойно. Но в стену все-таки немножечко влип. И избежать тщательного умывания ему не удалось.

– Аннета, – Морено звал меня так же, как и Сашка, но на свой манер, – тебе не кажется, что пора оторвать это милое создание от столь понравившегося ему занятия. Я слышал, что собачья слюна обладает лечебными свойствами, но мое лицо вовсе не нуждается в лечении. Тьфу, Май, – ага, зверь умудрился лизнуть неосмотрительно заговорившего любимца прямо в рот, – это слишком интимно! Ты что себе позволяешь! Алекс! Спасай! Иначе для тебя ничего не останется!

– Еще чего! – со второго этажа уже спускалась Саша. – Май! Фу! Прекрати!

Пес угомонился и уселся рядом, восторженно глядя на обслюнявленного Морено. Тот, вытащив из кармана аккуратно сложенный носовой платок, принялся приводить себя в порядок, ворча под нос:

– Вот почему «фу»! Неужели моя физиономия вызывает у окружающих такую реакцию? Кошмар какой-то! Я-то думал, что нравлюсь женщинам…

– Винни, не ной. – Саша подошла к своему мужчине и нежно пригладила его разлохмаченные волосы. – Ты очень нравишься женщинам. За всех, правда, не поручусь, но одной женщине ты ТАК нравишься!

– Как ты его назвала? – Я грубо нарушила наметившуюся было идиллию, фыркнув от смеха. – Винни? Это который Пух? А ты тогда кто? Пятачок? Тигра? Ослик?

– Когда как, – с достоинством ответила Сашка, утаскивая Морено в свою комнату. – В зависимости от фантазии и настроения.

– Скрытая эротоманка!

– Почему скрытая? – Донеслось до меня, прежде чем дверь в спальню захлопнулась.

Мы переглянулись с Маем и тяжело вздохнули. Теперь ребятки появятся не скоро. Придется себя пока чем-нибудь занять.

Вот только чем? О, придумала. Составлю-ка я гороскоп. Сашка любит в эту ерунду заглядывать. Кричит, что не верит, но всегда просматривает, когда увидит.

Но то, что выходит из-под пера жалких дилетантов… Впрочем, из-под пера ничего, кроме перьевых клещей, выползти и не может. А вот когда за дело берется профи, получается шедевр. Итак.

ОВНЫ. Звезды пророчат вам удачу, так что если найдете на улице сумку с деньгами, берите без угрызений совести. Это удача. Если будете работать в огороде, используйте тяпку.

ТЕЛЬЦЫ. Тяжелый месяц, лучше не ходите в гости с мокрой головой. Обострение отношений с любимыми. Перепрячьте заначку.

БЛИЗНЕЦЫ. Судьба не на вашей стороне, поэтому в этом месяце воздержитесь от прыжков с пятого этажа. Если дети не слушаются, бейте их.

РАКИ. Прекрасный месяц для гонок на комбайнах. С РАКАМИ… смешное сочетание предлога и существительного.

ЛЬВЫ. Постарайтесь меньше времени уделять работе и больше – любимым людям, это доставит вам удовольствие; особенно если вы ассенизатор. Если увидите розовых кроликов на пуантах, знайте: третья бутылка была лишней.

ДЕВЫ. Женщины, приведите себя в порядок, отпуск не вечен, а в таком виде уважение коллектива вам не получить. Мужчины… как вас угораздило родиться под таким знаком?!

ВЕСЫ. Хороший месяц для лепки из глины. Если живот перетягивает вас вперед, пора худеть.

СКОРПИОНЫ. Не самый благоприятный месяц для кровавого убийства, лучше отложить свои планы до декабря, тогда вы заручитесь поддержкой чужой планеты-покровителя. Если пойдет снег, вы можете замерзнуть.

СТРЕЛЬЦЫ. Можете помириться со СКОРПИОНАМИ, до декабря они не опасны. Если встретите прекрасную незнакомку, вспомните о жене и расстройтесь.

КОЗЕРОГИ. Сейчас у вас благоприятный месяц для карьерного роста, так что хотя бы попытайтесь устроиться на работу. Если вы как раз взяли отпуск, вы свой шанс упустили.

ВОДОЛЕИ. Хороший месяц для обращения в буддизм. Если вы только что пожертвовали все свои накопления Фонду защиты диких пингвинов, умом вы не блещете.

РЫБЫ. У вас все плохо. Или все хорошо. Если вы дочитали гороскоп аж до этого знака, вам совсем нечего делать.

Глава 3

Парочка осчастливила своим появлением лишь к ужину. Их вид напомнил мне фразу из школьного диктанта: «Усталые, но довольные, они возвращались домой». Очень довольные, очень. И голодные. Просто мечта кухарки – со стола сметалось все, я едва успела перехватить пару лакомых кусочков для Мая.

Подсунула им гороскоп.

– Ну вот, – расстроенно протянул Винсент, – всегда так. Только соберешься кого-нибудь убить с особой жестокостью и реками крови – на тебе! Звезды против.

– Ага, – я разоблачительно прищурилась, – суду все ясно. Оказывается, мистер Морено у нас Скорпион. Впрочем, я в этом не сомневалась.

– Это еще почему? – Саша с подозрением посмотрела на меня.

Ожидание пакости радужным пятном разливалось по лицу подруги. Никогда не заставляйте людей ждать!

– Ты МЕНЯ спрашиваешь? По-моему, тебе об этом должно быть известно гораздо лучше. Скорпиошки к какому отряду живности относятся?

– А я откуда знаю!

– Членистоногих, кажется, – блеснул эрудицией Винсент.

– Что и требовалось доказать, – я безмятежно посмотрела на Сашку. – Еще вопросы будут?

Безупречно выстроенная логическая цепочка, извиваясь, вползла в Сашкино сознание. Реакция последовала незамедлительно, в качестве метательного снаряда выступила пухлая нежная булочка. Слегка офонарев от навязанной ей роли, булочка просвистела мимо и весьма удачно приземлилась прямо в зверскую пасть. Во всяком случае, расстроиться она не успела, Май продукты такого размера обычно не смакует, заглатывает сразу.

– Буржуйка клятая, – проворчала я, – капиталистка хренова. В Африке дети от голода пухнут, а она свежей выпечкой швыряется. И ведь что обидно – разве я не права?!

Винсент как раз закончил рыдать от смеха, обнял Сашку и чмокнул ее в нос:

– Алекс, не обижай меня своим недовольством. Твоя подруга – сплошное очарование!

– Так меня еще никто не оскорблял! – немедленно расстроилась я.

Сашка, проявив чудовищное бездушие, показала мне язык и опять утащила мужика к себе. Хоть бы погуляли, что ли. Подумаешь, погода в декабре на Балтийском побережье для прогулок не очень комфортная! Вечерний моцион обязателен для всех. Для всех, кто бережет свое здоровье. А эти двое относятся к собственному здоровью совершенно наплевательски. К моему, между прочим, тоже. Душевному. Опять придется гулять в компании Мая, а с ним душевная беседа превращается в придушенный монолог.

Ладно уж, пусть шалят! Они так долго шли друг к другу. Впрочем, нет. Они шли своими путями, не подозревая о существовании друг друга. Пути располагались немыслимо далеко, и вероятность их пересечения равнялась одной тысячной процента.

И в самом деле – полевой агент ЦРУ, рыскающий по всему свету в поисках мерзавцев самой высокой пробы, выбранных в качестве подопытных кроликов Стивеном МакКормиком, и самая обычная женщина, уставшая и запутавшаяся в личной жизни. Двое почти взрослых детей, муж, решивший, что жена больше не соответствует его высоким требованиям, и выкинувший женщину, которая была рядом в самые трудные годы, годы нищеты и убогого существования, вон, словно отслужившую свой срок вещь. В новой, богатой жизни нужна новая жена. Сашка переехала к матери и подала на развод.

И в это время Андрей, ее тогда еще муж, узнает, что Сашу, вернее, ее мать, разыскивает поверенный недавно умершего в Германии мультимиллионера Зигфрида фон Клотца, который завещал все свое состояние внебрачной дочери, рожденной в годы Второй мировой войны. Как вы понимаете, этой дочерью и была мать Саши.

И пути Винсента Морено и Александры Голубовской начали стремительно сближаться, пока не пересеклись в горной реке неподалеку от чешского города Клатовы, из которой Винсент вытащил полумертвую, израненную Сашу. А потом моя подруга попала в цепкие лапки МакКормика, тот почти изуродовал Сашку, превратив ее в холодного, бездушного, тренированного биоробота. Почти превратив. Сашке удалось вернуться к себе прежней, но Винсент об этом не знал, потому и согласился помочь МакКормику вернуть сбежавший объект, пусть даже опосредованно, с помощью своих помощников.

А дальше – вы знаете. Помощнички выловили меня. От меня Морено узнал о том, что Саша снова прежняя, и перешел на нашу сторону окончательно и бесповоротно. Он вместе с Сашей разыскивал меня, он оказался в том злополучном подвале вместе с людьми генерала Левандовского, он взял на себя все заботы о Мае, определив его в лучшую ветеринарную клинику. И только благодаря Винсенту Морено мой пес выжил.

Саша, поначалу с недоверием относившаяся к человеку, втянувшему ее в неприятности, вскоре с удивлением обнаружила, что больше не представляет своей жизни без него. А он – без нее.

И теперь они вместе. Нет, не официально, поскольку Морено по-прежнему остается полевым агентом ЦРУ, и времени на личную жизнь у него мало, катастрофически мало. Да и обнаруживать перед родным коллективом свою близость с наплевавшим на этот коллектив объектом не стоило. Так проще отслеживать планы того же МакКормика в отношении этого объекта.

Поэтому и встречаются Саша с Винсентом на уединенной вилле, весьма насыщенно и плодотворно проводя отпущенное им время. Ведь норма отпуска этого времени очень и очень скудная, словно хлеб по карточкам. Потребляется все, до последней крошечки.

Мы же с Маем в эти периоды и бываем брошены на произвол судьбы. А если учесть, что в отношении меня этот произвол переходит всякие границы, падать на него я не люблю. И если бы не мой пес, ни за что бы не упала.

Гулять мы со зверем в этот вечер не пошли, слишком уж темно, ветрено и в целом паршиво было за окном. Шумно сопя и отдуваясь, перетащили прогулку на утро.

А утром к нам присоединилась грустная Сашка. Морено уехал очень рано, еще до завтрака, оставаться одной подруге не хотелось, и теперь вдоль береговой линии брели три особи. Вернее, брели две, а третья прыгала и резвилась, не обращая никакого внимания на ледяную воду и пронизывающий ветер.

– Сашка, а Сашка!

– Чего тебе?

– Ответствуй мне честно, – я бросила в воду небольшой камешек, что вызвало невероятный прилив энтузиазма и макание в воду пса, – почему у нас дома нет ни одного российского канала телевещания?

– Для максимально полного погружения в языковую среду, – уныло проворчала подруга. – На урок немецкого мы с тобой ездим два раза в неделю, этого мало для свободного владения языком.

– Так я же с Мюллершей общаюсь.

– Ох, общается она! Здрасьте – до свидания – спасибо. И все. Остается один телевизор.

– Да надоело мне это немецкое телевидение! Тошнит уже!

– Смотри англоязычное.

– Тоже надоело!

– Пошарь в испанском и итальянском.

– Заранее надоело, русского хочу!

– Не нуди. Поставь какой-нибудь диск и смотри. Я же тебе три килограмма дисков с фильмами, сериалами и записями самых интересных программ притащила, чего тебе еще надо?



– Новостей хочу наших, а не вражеских! Все, попрошу сегодня фрау Мюллер, чтобы техника по обслуживанию спутниковых тарелок пригласила, пусть настроит русские каналы. И буду смотреть!

– Я тебе посмотрю! – Сашка почему-то забеспокоилась. – Не вздумай!

– Отстань, зануда! Я не собираюсь торчать часами, наслаждаясь родным телевидением, но новости смотреть буду, вот.

Сашка промолчала, но лицо ее приобрело хорошо знакомое мне выражение упертости. Будет мешать, это понятно. Но так даже интереснее, хоть какое-то разнообразие.

А то скучно до ломоты в зубах. Хожу с трудом, следовательно, двигательная активность исключается, в моем распоряжении только двигательная пассивность. В зеркало стараюсь смотреть пореже – отменяется любимое развлечение всех женщин под названием «Раскрась звезду».

Почему я не люблю смотреть в зеркало? Это явление временное, одно из осложнений, связанных с беременностью. Надеюсь, это пройдет, очень надеюсь.

Потому что у одной моей знакомой дамы изменения в психике оказались необратимыми. Впрочем, скажу честно, до декретного отпуска Люси Укроповой я с ней знакома не была. Судьба подбросила мне этот увесистый подарочек уже после облагодетельствования Люсей человечества. Поэтому гарантировать, что особенности психики этой мадам вызваны именно беременностью, не могу.

Году эдак в двухтысячном, еще до того, как я с размаху влетела на скользкую дорожку журналистики, я работала в рекламном агентстве. Фирма была довольно солидной, с хорошей репутацией, клиентов имела денежных, заказы сыпались один за другим, словно переспелые груши в ветреную погоду. Коллектив подобрался дружный, работа шла слаженно, все было более чем нормально.

Пока из декретного отпуска не выпала Люся Укропова. Где наш шеф нашел это сокровище – не знаю. Думаю, вопрос следует ставить иначе: какая сволочь устроила шефу подляну? Потому что вместо обещанной Укроповой когорты влиятельных и богатых клиентов агентство получило геморроидальную шишку фантастических размеров.

В предвкушении грядущего нашествия солидных корпоративных клиентов шеф создал под будущие заказы отдельную группу, во главе которой и поставил шишку Люсю.

И первое, что выдала на-гора Укропова, была цидулька следующего содержания (стиль автора, а также особенности правописания сохранены):

«Корпоративный внешний вид сотрудника.

На заметку работающим:

1. Избегайте надевать на работу следующие вещи: слишком откровенные и слишком соблазнительные платья и юбки. Мини. Топы с открытым животом. Низко сидящие брюки. Обтягивающие фигуру юбки, блузки и брюки. Одежду, которая слишком высоко поднимается/опускается, когда вы сидите. Все прозрачное. Всегда носите лифчик.

2. Не приветствуется компанией так же, не стандартные решения в одежде, а именно:

Красавки, джинсы – все, за исключением классики, спортивные футболки, домашние кофты.

По цветовой гамме – ничего кричащего и пестрова, приветствуется – максимально спокойные тона, как в одежде, так и в обуви.

3. Волосы должны быть чистыми и ухоженными, нормального цвета (не зелеными и не синими), аккуратно причесанными или собранными.

4. Должен присутствовать минимальный не кричащий макияж.

5. Руки так же должны быть ухоженными с аккуратно обработанными ногтями, как у женщин, так и у мужчин.

6. Допускается использование парфюмерных композиций исключительно не в выраженной форме.

Женщины, работающие в офисе или занятые бизнесом, всегда должны выглядеть элегантно, а во время беременности они могут просто прийти в отчаяние от своего вида, и поэтому – найдите свой стиль и строго его придерживайтесь. Сейчас не время для экспериментов».

Шеф, ознакомившись со столь лакомым образчиком эпистолярного творчества, долго ржал, потом, исправив «лифчик» на «бюстгальтер», велел распечатать опус и распространить среди сотрудников. Мстительная, я стала ежедневно проверять у мужчин наличие требуемой части одежды и макияжа.

Глава 4

Наивный! Он думал, что Люся пошутила, и, оценив чувство юмора новой сотрудницы, подыграл ей. Вот только Укропова в начальственном угаре восприняла поступок шефа как полную и безоговорочную поддержку проводимой ею политики.

И Люся развернулась с шумом и пылью, словно свернутый и забытый на время ковер. Хлопнувшись на пол, она заставила подчиненных сначала чихать, потом плакать, а вскоре народ потянулся стаей перелетных птиц в другие фирмы. Потому что выдержать Укропову в больших количествах оказалось курсом на выживание, причем на выживание с работы.

Руководитель из Люси, как пуля из продукта жизнедеятельности. С подчиненными она общалась только криками, визгами и истеричными воплями, щедро украшенными матерными вкраплениями. Новых, обещанных клиентов она так и не привела, а прежних, проверенных, постепенно начала распугивать. Чем? Привожу примеры ее бесед с заказчиками:

– Надеюсь, вам нравятся женщины с большой грудью? Да? А я именно такая, так что вопрос мы решим быстро.

– В свое время я занималась гимнастикой на бревне, при встрече могу показать пару упражнений на вас. Вам понравится! (Особенно сравнение с бревном.)

– Женщины – это другое качественное удовольствие, и я вам это докажу.

В общем, все вопросы Люся Укропова собиралась решать вполне определенным образом, будучи железобетонно уверенной, что это единственно верный способ.

Вот только клиенты почему-то пугались и бросались в объятия фирм, ведущих дела скучно и цивилизованно.

Не знаю, как долго шеф терпел Укропову, поскольку уволилась, не дожидаясь развязки. Причиной моего ухода была вовсе не Люся, я как раз пробовала себя на ниве журналистики.

Конечно, пробовать себя – дело неблагодарное и весьма болезненное, гораздо лучше пробовать что-либо более аппетитное.

К примеру, очередной кулинарный шедевр фрау Мюллер – запеченную курочку. Эх, в былые времена я бы эту курочку! А теперь, увы, живу по принципу: «Видит око, да зуб неймет». Съесть за один раз я могу совсем немного, места для еды все меньше. В данном конкретном случае – только крылышки. Только.

После обеда Саша укатила в город по делам, а я приступила к осуществлению коварного замысла, направленного на возвращение в дом Российского телевидения.

Правда, мой замысел основывался на подставе Мая, но пес согласился участвовать, причем совершенно добровольно. Он и так был постоянным источником головной боли нашей домоправительницы, поэтому одним грехом больше, одним меньше – наказующей швабры все равно не избежать.

Воспользовавшись отсутствием фрау Мюллер, отправившейся выбирать заслуживающую доверия рождественскую елку, мы с Маем пробрались в гостиную, где окном в мир служил огроменный домашний кинотеатр. Кабель от спутниковой антенны с немецкой тщательностью был упрятан в стену, но кусок шнура все же наличествовал.

Вот на этот кусок мы и покусились. Вернее кусал и грыз его пес под моим чутким руководством. Я даже мясом шнур натерла, чтобы вкуснее покушаться было.

Май справился легко и непринужденно, через пару минут поруганный и изжеванный шнур уныло торчал из стены. Все, теперь мы лишились возможности смотреть телевизор. Потеря для фрау Мюллер почти катастрофическая, она ведь лишилась своего любимого сериала, который смотрит у нас. И у себя дома восполнить потерю она не сможет, поскольку сериал идет около пяти часов пополудни, то есть до ужина, а домой фрау уходит после ужина.

В общем, гром и молния, ад и буря. Именно это обрушилось на моего пса, когда вредительство было обнаружено. Разъяренная Мюллерша гонялась за Маем со шваброй наперевес, чем доставила зверю огромное удовольствие. Пес вернулся в убежище, то есть в мою комнату, лишь набегавшись до затоптанного языка.

Фрау Мюллер бушевала за дверью, я сидела тихой мышью, боясь высунуться, зато Май, совершенно не обращая внимания на угрозы и проклятия в свой адрес, валялся на полу, устало раскинув лапы. Намаялся, бедолага, громя дом.

Вернувшаяся Саша увела домоправительницу вниз, выслушивая жалобы и согласно поддакивая.

Мы с Маем решили дождаться полного штиля в комнате. До ужина еще полтора часа, фрау Мюллер, занявшись любимым делом, успокоится, а завтра с утра для устранения повреждений в дом придет мастер.

И я приступлю к следующему этапу осуществления коварного плана. Попрошу мастера настроить российские каналы. И никакая Сашенция мне не помешает!

К ужину я вышла одна, заперев Мая в комнате. Ему сегодня лучше на глаза фрау Мюллер не попадаться, вкусняшек со стола я парню и так принесу.

Домоправительница, увидев меня, обиженно поджала губы и отвернулась. Я попыталась извиниться за выходку пса, но по сухому кивку поняла, что окончательное примирение состоится не раньше завтрашнего дня.

Треволнения и гонки по пересеченной местности не сказались, к счастью, на количестве и качестве блюд. Похоже, фрау все же решила мне отомстить, наготовив горы вкусностей. Знает ведь, что мне будет мучительно больно видеть это великолепие и не иметь возможности потребить его.

– Это просто издевательство какое-то! – проворчала я, усаживаясь за стол.

– Не все коту масленица. – Сашка мстительно улыбнулась.

– Во-первых, не коту, а псу, а во-вторых, ему и так масленица, а мне, несчастной, пинки и зуботычины.

– Это кто ж тебя пинает и в зубы тычет?

– Морально, Сашечка, морально. Мои до предела истончившиеся нервы и так натянуты до звона, а вокруг цветут махровым цветом жестокость и бездушие. Собачка слегка пошалила – а шуму, а крику! И почему-то я опять виновата оказываюсь! – Я пригорюнилась, подперев рукой подбородок.

– Не придуривайся, подруга, – Саша ехидно прищурилась. – Это все твои козни злокозненные, Май по доброй воле провода грызть ни за что бы не стал, он давно вышел из щенячьего возраста.

– Мои козни?! Так это что, я теперь буду виновата всегда и во всем?! – Я хотела даже возмущенно вскочить и с грохотом бросить вилку, но потом передумала.

Во-первых, резкие быстрые движения мне сейчас не даются, а во-вторых, перебор получится. «Не верю!» (К.С. Станиславский.) Пришлось ограничиться судорожным всхлипыванием в салфетку.

– Продолжай, продолжай, очень впечатляет. – Сашка положила себе горку салата. – Прямо как в ресторане: тут тебе и еда, тут и шоу. А насчет кабеля и твоих плавающих на поверхности хитростей, учти – я фрау Мюллер насчет российских каналов предупредила, даже не надейся.

– Каких еще каналов, о чем ты? И почему хитрости плавают?

– Уже хуже, но тоже ничего. А плавают потому, что оно не тонет. Лицедействуй дальше, а я пока поем.

– Я на тебя Винсенту пожалуюсь, – буркнула я и занялась ужином.

Стараясь, чтобы обиженное выражение лица не соскользнуло ненароком в тарелку, я тихо ликовала. Если Сашка поручила домоправительнице проследить за мной, значит, она и завтра собирается уехать из дома. Так это же просто замечательно! Если бы подруга осталась дома, выполнение коварного замысла было бы сопряжено с немалыми трудностями. Заманиванием ее в подвал и последующим «случайным» запиранием там, к примеру. Последствия, конечно, обещали быть суровыми, но бить беременную женщину не станут.

А уж с фрау Мюллер мы справимся одной левой. Лапой. Передней или задней – неважно. Там что-нибудь придумаем.

Естественно, придумали. Домоправительница, для которой воля хозяйки – закон, сопровождала телемастера на протяжении всего пути следования и временной дислокации. Когда кабель был заменен и мастер принялся заново настраивать сбившиеся каналы (как же им не сбиться, если Май соседского кота загнал прямо на спутниковую тарелку!), я подошла к окну гостиной. Увидев меня, скучавший в ожидании пес резво подбежал к привезенной накануне пушистой елке и задрал лапу. Левую.

Я заблажила дурным голосом, барабаня в окно. Телемастер, слегка сомлевший от монотонной работы с пультом, от неожиданности упал со стула и замер на полу, испуганно глядя на меня. Фрау Мюллер, почувствовав неладное, подбежала к окну.

Увидев готовящееся надругательство, она присоединила свой трубный глас к моему, и теперь мы вопили дуэтом. Мастер попытался уползти за диван.

В следующую минуту самонаводящаяся ракета под кодовым названием «фрау Мюллер» стартовала, производя по дороге значительные разрушения. Жертв, к счастью, удалось избежать.

Если не брать в расчет заледеневшего на полу телемастера. Бедняга, судя по всему, мысленно прощался с многочисленной родней. На «милой Гретхен» прощание было прервано мной.

Я помогла мужчине (ха!) подняться, вкратце объяснила ему причину нашего не совсем адекватного поведения и попросила в первую очередь настроить хоть какой-нибудь российский канал. Бумажка номиналом в двадцать евро кокетливо украсила просьбу.

Немец согласно закивал и, вцепившись дрожащими руками в пульт, защелкал кнопками.

Хоть каким-нибудь российским каналом оказалось НТВ. Ну и нормально, хватит пока. Я попросила присвоить ему номер, который никогда не наберешь случайно. Мастер пожал плечами, но просьбу выполнил. Вряд ли кто-нибудь наберет на пульте 0007 просто так, и мой канал будет только моим.

Ох, какая же я коварная!

К моменту возвращения домоправительницы у нас было все отлично: я со скучающим видом сидела в кресле и грызла яблоко, мастер заканчивал настройку телеканалов.

Когда он ушел, фрау Мюллер, подозрительно покосившись на меня, пощелкала пультом. Убедившись, что все осталось по-прежнему, она успокоилась и занялась привычными делами.

А я, отыскав заснеженного пса, угостила его кексом с корицей и благодарно потрепала по холке:

– Умница ты моя, у нас все получилось! Надеюсь, елочку не обрызгал по-настоящему?

Май снисходительно фыркнул и облизнулся, глядя на мои руки.

– Извини, но кекс у меня был только один. Зато на кухне их много, так что потерпи, скоро еще получишь.

За ужином Сашка победно посмотрела на меня:

– Ну что, Анетка, обломилось тебе? Погружайся и дальше в немецкий язык.

– Ага, с головой булькнусь. – Я угрюмо ломала на кусочки коричный кекс и «машинально» бросала их на пол. Ешь, псяк, ты заслужил.

Глава 5

Вот только уединиться и посмотреть наконец родное телевидение мне удалось только через два дня. Никак не совпадали необходимые условия: отсутствие Сашки и полная занятость фрау Мюллер.

В основном в доме торчало и не желало соблюдаться первое, самое вредное, условие – Сашка. Бизнес накануне Рождества активно готовился к отдыху, поэтому управляющие оставили мою подругу в покое, и она с энтузиазмом выполняла обязанности внимательной и до судорог заботливой подруги.

А все почему? Меня, видите ли, нельзя оставлять без присмотра за неделю до родов. Я что, овца безмозглая, которую пасти надо, иначе она в канаву забредет и замерзнет? Впрочем, этот вопрос лучше Сашке не задавать, дабы ветхие заплатки на измочаленном чувстве собственного достоинства не расползлись под напором отвратительно бездушных инсинуаций в мой адрес.

Надо ли говорить, что любая попытка посмотреть телевизор сопровождалась утомительной нагрузкой в лице мадам Голубовской.

И ладно бы только в лице, но ведь были задействованы и остальные части тела, а заодно и органы всякие, из которых самыми зловредными и опасными были слух и зрение.

Жест отчаяния в виде нуднейшего немецкого документального фильма, повествующего о труднейшей судьбе турецких эмигрантов, ничего не дал – Сашка не заснула. Международный жест, означающий глубочайшее возмущение действиями противоположной стороны, зудевший в моих руках, на волю так и не был выпущен, иначе противоположная сторона могла бы что-то заподозрить.

Пересидеть ее у экрана тоже не получалось, мой отягощенный треволнениями и дочкой организм сдавался первым.

Но – терпение и труд все перетрут. Не знаю, как насчет труда, лично я ничего не терла, но терпение, уже приготовившееся лопнуть, победило.

За три дня до Рождества фрау Мюллер вдруг обнаружила, что в доме нет рождественских украшений. Ни электрических наружных гирлянд, ни пушистых внутренних, ни шаров, ни бантов – ни-че-го! Это кощунство привело домоправительницу в ужас, хорошенечко вымочило в этом ужасе, а затем отвело к Сашке.

Подруга долго не могла понять, чего хочет возмущенно шпрехающая Мюллерша. Видимо, подлое кощунство подрезало фрау кончик языка, и речь получилась очень невнятной.

Но в конце концов они все же договорились. Договорились срочно ехать в город с целью тотальной закупки рождественских аксессуаров (и почему это слово мне всегда хочется заменить на «писсуары»?). Собирались взять с собой и меня, но я отказалась, сославшись на неважное самочувствие.

Отказалась, если честно, с огромным сожалением. Я очень люблю всю эту предновогоднюю праздничную суету, пахнущую мандаринами и детством. Нарядные, разукрашенные витрины магазинов, продавцы в колпачках Санта-Клаусов, возбужденные ребятишки возле прилавков, заваленных разнообразнейшими игрушками, а главное – елки! Елки всех размеров и видов, живые и искусственные, элегантно-сдержанные и варварски-роскошные – а-а-а, хочу в город!

Только ради просмотра российского канала я бы ни за что не отказалась от возможности окунуться в предпраздничную суету. Но не в моем нынешнем положении тусоваться в толпе. Увы, увы, увы…

Проводив оживленных, предвкушающих супершопинг дам, я посмотрела на часы. Программы НТВ на сегодня, впрочем, как и на завтра, и на послезавтра, у меня, естественно, не было. Но сегодня суббота, а значит, грядет неизменный блок программ, начиная с «Сегодня» и заканчивая «Ты не поверишь!». Хорошо, что здесь, в Германии, время сдвинуто по отношению к Москве на два часа. Значит, успею посмотреть почти весь блок. Сашка с Мюллершей укатили в половину четвертого, вернутся не раньше девяти, если не позже. Ужин для меня фрау приготовила, сами перекусят в городе. Что перекусят? Разумеется, не провода.

Итак, в нашем с Маем распоряжении целый вечер. И я наконец услышу родную речь не только в Сашкином исполнении. Конечно, иногда ее тарахтенье разбавляет Винсент, говорящий по-русски практически без акцента, но мне этого мало. Я даже по нашей рекламе соскучилась, вот до чего ностальгия замучила!

Фрау Мюллер терпеть не может, когда мы едим в гостиной. Да, конечно, в доме есть отдельная столовая, но ведь так хочется во время просмотра особо захватывающего фильма что-нибудь нервно жевать. Идеально подходят чипсы, но крошек от них! У нашей фрау сразу начинается нервный тик, когда она видит слегка засвиняченую гостиную. Слегка – когда рядом нет Мая. А в полном составе наша троица безобразничает с максимальным эффектом.

Сегодня от троицы осталась двоица, но зато какая! Один псякище чего стоит.

Дабы не отвлекаться пробежками на кухню во время просмотра, я загрузила сервировочную двухэтажную тележку целиком и полностью, для себя и для того парня.

Парень нетерпеливо переминался и пускал слюни. Если учесть, что буквально двадцать минут назад он смел тазик сухого корма, подобное поведение выглядело, мягко говоря, несолидным.

– Май, у тебя совесть есть?

Вопрос из разряда риторических. Зверь даже ухом не повел. И носом не повел. Лишь слегка хвостом помел. Я возмутилась:

– Вот так, да? Тогда сам и тащи, тут основная часть – твоя.

«Ты уверена? – Одно ухо все же повелось вверх: – Жалеть не будешь?»

– Давай-давай.

«Ну ладно».

Май подошел к тележке, аккуратно прикусил ручку и потянул, пятясь боком. Тележка поупрямилась для виду, приличная дама все-таки сразу не ведется, но потом сдвинулась с места и, бренча посудой, нехотя последовала за псом.

Тянуть-то он тянул, и получалось вполне пристойно (если не обращать внимания на угрожающее раскачивание), вот только на пути с неумолимостью утеса стоял дверной проем. В который композиция пес-тележка целиком не вписывалась. Либо пес, либо тележка.

Пришлось вмешаться и забрать у Мая гужевой транспорт. Наградой мне стала щедро обслюнявленная ручка тележки.

Теперь надо идти мыть руки!

Пес смотрел на меня хитрыми глазами: «Иди, иди, мой тщательно, не спеша. Я подожду тебя здесь».

– Ага, счаз! Прям разбежалась!

«Бежать не надо, тебе нельзя».

– Вот спасибо! Какой ты у меня заботливый! Ну-ка, вперед, проводи любимую хозяйку.

«Черт, сорвалось!»

Пес тяжело вздохнул, поднялся и уныло поплелся в ванную комнату, где неблагодарная хозяйка забрызгала бедолаге всю мордуленцию. Женщины!

Наконец все приготовления были завершены. Мы с Маем удобно устроились на широченном диване, тележку со стратегическим запасом провианта я предусмотрительно пристроила со своей стороны, иначе запас слизал бы пес.

Вот кстати, почему говорят «словно корова языком слизнула»? Во-первых, нудно придерусь к словосочетанию «языком слизнула». А чем еще можно слизнуть, кроме языка? Во-вторых, корова отнюдь не чемпион по слизыванию, ей более свойственно вдумчивое пережевывание пищи. А что язык у нее длинный, так вы языки моих подруг не видели!

Поэтому следует говорить «как ирландский волкодав слизнул». Так будет грамотно по форме и по содержанию.

Вот и заветный секретный канал 0007. На экране снова маялись члены семьи, чем-то прогневившие мать семейства. Она накормила их «вкусненьким», а теперь у бабули ноет и болит живот, у сына вздутие, а у папы диарея. И мамуля с иезуитской улыбкой щедро потчует бедняг лекарством. Будете знать, как мне перечить!

Реклама, родненькая, я ведь и по тебе соскучилась!

С удовольствием, пусть даже ничего не понимая в происходящем, посмотрела концовку какого-то фильма. Потом пошел анонс вечерних программ, и я отвлеклась на прицельное метание чипсов в широкую пасть Мая.

И в этот момент что-то царапнуло слух. Я посмотрела на экран – ничего особенного, вздрюченный ведущий «Программы Максимум» перечисляет ожидающую благодарных зрителей чернуху. Обычный набор: махинации какие-то, скандалы со знаменитостями, заказные убийства. И что могло выступить в качестве царапучей кошки, врезавшей мне по ушам? Непонятно.

Пошли новости, мы с Маем внимательно следили за происходящим в мире. Как же здорово все же смотреть телевизор спокойно, не напрягаясь в попытке понять – а что ж они говорят там такое?

Предпраздничная атмосфера ощущалась во всем. И мне внезапно до слез, до истерики захотелось оказаться дома, в Москве, украшать вместе с Лешкой елку, вдыхая умопомрачительный аромат Катерининых пирогов…

Истерику удалось выдворить вон, на мороз, а вот слезы предательски закапали. Май разволновался, тоненько заскулил и принялся вылизывать мне щеки.

– Пес ты мой милый, – совсем разнюнилась я, – если бы ты только знал, как мне плохо без Лешки! А вот ему, к сожалению, без меня очень даже хорошо.

Май недоверчиво посмотрел на меня, укоризненно фыркнул и продолжил начатое. В общем, программу «Профессия – репортер» мы успешно пропустили, поскольку были очень заняты: я – плачем, пес – вылизыванием.

Заухал ведущий максимальной программы. Я в последний раз судорожно вздохнула, заела тоску шоколадным пирожным, угостила таким же зверя, и мы продолжили просмотр.

И вдруг… Что это?!

Я с такой силой вцепилась в лапу Мая, что парень даже взвизгнул от боли.

А я от боли задохнулась.

Потому что на экране происходило невозможное. Кажется, я только что сказала, что Лешке хорошо без меня? Как же я хотела сейчас, чтобы эти слова оказались правдивыми!

Потому что видеть Лешку, моего Лешку в инвалидном кресле, с безжизненным одутловатым лицом, с пустыми глазами растения было невыносимо.

А ведущий захлебывался:

– Прошло уже почти два месяца после чудовищной автокатастрофы, в которой едва не погиб суперзвезда российского шоу-бизнеса Алексей Майоров. В тяжелейшем состоянии певец был доставлен в больницу, где за его жизнь больше месяца боролись врачи. Три недели комы, несколько сложнейших операций, и Алексей постепенно пошел на поправку. Правда, он пока не в состоянии ни ходить, ни общаться, но его близкая подруга, Ирина Гайдамак, говорит, что…

Жуткая боль, на этот раз физическая, судорогой свела все тело. И больше я не видела и не слышала ничего…

Глава 6

В темноте мельтешили вертлявые разноцветные спирали и загогулины, иногда они что-то говорили, но что именно – разобрать было невозможно. Да и не хотелось разбирать, зачем? Иногда темнота становилась более разреженной, и в сером тумане колыхались размытые силуэты. Они склонялись ко мне, потом куда-то пропадали. Но главным действующим лицом, королевой окружавшей меня ночи была боль. Поначалу она горделиво восседала на троне, огромная и всеобъемлющая, но постепенно начала усыхать и сжиматься. Однако покинуть меня окончательно гадина отказывалась категорически.

Но вернуться в реальность наконец позволила.

Осталось только донести эту радостную весть до механизма открытия век. Видимо, там что-то заржавело, потому что открываться глаза отказывались категорически.

Но слух уже включился. И в мой монотонный мир ворвались пикающие звуки явно медицинского происхождения. Больше ничего слышно не было.

Ну-ка, голубушка, постарайся! Вот и хорошо, вот и умничка, справилась наконец-то с упрямыми глазками. Так, теперь слегка сфокусируем, и можно смотреть.

Что ж, палата как палата. Само собой, это больничная палата, у меня в комнате интерьер несколько иной. Шторки другие, обои, мебели побольше, а пульта управления космическим кораблем вообще нет.

Да знаю я, что это пульт управления мной, но уж больно похоже на космический корабль – сложное хитросплетение проводов, мониторов, кнопок и рычагов. И все это для управления, вернее – слежения и поддержания. Слежения за состоянием и поддержания основных функций жизнедеятельности. Причем осуществлялось все это с дурным энтузиазмом, трубки торчали даже из носа.

И вообще слишком уж много всего для одного несчастного тельца, распластавшегося на кровати и почти не видного из-под одеяла.

Стоп. Распластавшегося? Я – плоская?! А где же…

– Саша! – закричала я что было сил.

А поскольку сил было мало, крик превратился в хриплый стон.

Но меня услышали. Дверь распахнулась, и в палату вбежала осунувшаяся, побледневшая Сашка. Глаза у нее были подозрительно красными, веки – опухшими.

– Анетка, милая, ты очнулась! – Саша упала возле кровати на колени и дрожащей рукой погладила меня по щеке.

– Сашка, ты чего? – Я так удивилась необычному поведению подружки, что на мгновение забыла о главном.

Но только на мгновение. В следующую секунду меня затрясло, аппаратура моментально среагировала и зашлась истерическим писком. Сашка вскочила и бросилась к дверям, видимо, хотела позвать врача. Но врач уже сам вбежал в палату, сопровождаемый перепуганной медсестрой. Они тарахтели на немецком, суетились вокруг меня, в руках врача хищно оскалился здоровенный шприц. Сашка держала меня за плечи и что-то говорила прямо в ухо, но я не слышала и не понимала ничего.

Потому что упорно пыталась подняться с кровати, срывая с себя все провода и катетеры.

И кричала, хрипела одно:

– Где моя дочь?!!

Врачу никак не удавалось сделать мне укол, Сашка с медсестрой не справлялись, надежно зафиксировать меня не получалось. Тогда врач что-то коротко приказал медсестре, и та выбежала из палаты.

Чтобы через пару минут вернуться с ребенком на руках. Одетый в забавный костюмчик, очаровательные носочки с помпошками и крохотную розовую шапочку, малыш крепко спал. Вернее, малышка.

Моя дочка.

В палате сразу стало тихо: я пыталась вдохнуть, врач делал свое дело, Сашка улыбалась сквозь слезы, а медсестра положила малышку рядом со мной.

Лапыш мой родной, наконец-то… Мы сделали это, несмотря ни на что, мы справились! Правда, я не помню, как прошел завершающий этап, но главное – ты здесь, рядом, сладко сопишь у меня под боком. Спасибо тебе, Господи.

Я с восторгом рассматривала крупную, красивую девчушку. Неужели это я смогла выносить и родить это чудо? И где она там помещалась, такая большая? И почему она вовсе не красная и сморщенная, как положено быть новорожденному? Почему она такая хорошенькая?

Причмокнув во сне, дочка раскинула ручонки и повернула ко мне голову. Да, понимаю, это – материнская эйфория, но все равно: передо мной был самый лучший в мире ребеныш!

Маленькая папина копия. Из-под шапочки виднелись слегка вьющиеся каштановые волосы, брови, нос, губы – Лешкины черты четко проступали в этом крохотном личике. Длинные темные реснички отбрасывали тень на щеки. Может, хотя бы разрез и цвет глаз мой?

Словно услышав мои мысли, малышка смешно сморщилась, чихнула и распахнула глазенки.

Ну вот, даже этого мне не оставили. Меня с любопытством рассматривал маленький Леша Майоров. Именно с любопытством, взгляд моей малышки был осмысленным и фиксированным. Понимаю, этого не может быть, новорожденные ведь еще не умеют различать лица, но дочка смотрела на меня, знакомясь.

В следующее мгновение любопытство сменилось радостью узнавания, и малышка улыбнулась. И потянулась к моему лицу ручками.

– Сашка, она меня узнала! – всхлипнула я, не в силах пошевелиться.

А пошевелиться хотелось, и не просто пошевелиться, а обнять моего ребеныша, прижать, накормить, убаюкать. Но не было сил.

– Да ладно тебе, узнала! – шутливо проворчала Сашка, шмыгнув носом. – Узнавать она начнет месяца через два-три.

– Это другие дети, а моя – уже сейчас.

– Ладно-ладно, как скажешь. Только не волнуйся, тебе нельзя.

– А что со мной было-то?

В этот момент в наш разговор совершенно не по-джентльменски вмешался доктор. Строгим, безапелляционным тоном было велено прекратить болтовню и отдыхать: мне – здесь, а Сашке – дома. Оказалось, что подруга дежурила в больнице все это время. Какой промежуток вмещался во «все это» – я пока не знала.

Вернее, не успела узнать, потому что подействовало лекарство, введенное мне врачом, и я отключилась.

И только на следующий день, когда свежая, отдохнувшая Саша навестила меня вместе с фрау Мюллер, я узнала, что произошло.

Сашка в компании домоправительницы, обвешанные свертками, пакетами и коробками, оживленно переговариваясь, шли к входной двери. И вдруг по их нервам хлыстом стеганул жалобный вой, полный тоски и безнадежности.

Сашка выронила пакеты и бросилась к двери. Естественно, ключ от замка затерялся где-то на дне сумки, пришлось вывернуть содержимое на снег и выкопать из груды вещей искомый предмет. Затем подруга попыталась отпереть замок, но руки тряслись все сильнее, Май, который услышал пришедших, бесновался с той стороны, вышибая дверь телом. Сотрясающаяся дверь и трясущиеся руки, сговорившись, сделали возможность попасть внутрь практически неосуществимой.

И тут на помощь пришла фрау Мюллер. Домоправительница забрала у Сашки ключ, мягко оттерла ее плечом от двери, и через пару секунд препятствие было устранено.

Совершенно обезумевший Май, едва не сбив Сашку с ног, ухватил ее зубами за рукав и потащил в гостиную.

Где на полу в луже крови лежала я.

Увидев это, моя мужественная и сильная подруга, «стальная бабочка», стойко перенесшая самые тяжелые испытания, начала сползать по стене.

И снова спасибо фрау Мюллер. Пара увесистых оплеух – и Сашка снова была в состоянии действовать решительно и четко.

Она велела домоправительнице вызвать моего личного врача, Литке, а заодно и местный аналог 911. Сама же бросилась ко мне и попыталась определить пульс. С первого раза не получилось, потому что пульс был очень слабый. Но был. А вот кровь… Ее было так много, что Сашка едва не разревелась. Неужели все? Неужели ребенка не будет?! Неужели они опоздали?!!

К счастью, нет, приехали вовремя. Как сказал потом доктор Литке, еще полчаса – и спасти никого бы не удалось. Ни меня, ни ребенка.

«Неотложка» прилетела через восемь минут, следом ворвался доктор Литке. Меня погрузили в реанимобиль и с завыванием сирен отвезли в лучшую клинику Варнемюнде, где сразу же положили на операционный стол.

К немалому изумлению ассистировавшего на операции доктора Литке, малышка появилась на свет крепенькой и здоровенькой, о чем с ходу сообщила сомневающимся громким воплем. Доктор рассказывал мне об этом потом с искренним восторгом, он ведь ожидал самого худшего, учитывая всю историю.

В общем, для ребенка все обошлось. Но не для меня. Организм, до предела измотанный предыдущими потрясениями, последнего удара не выдержал. И обрушилось все, что только могло. Я даже дышать самостоятельно не могла, взбунтовались сердце, почки, резко ухудшился состав крови. Необходимо было срочное переливание, и оказалось, что у Сашки резус и группа крови такие же, как у меня. Так что теперь мы сестры не только по духу, но и по крови.

Но ничего не помогало, я уходила. И тогда Сашка попросила приносить ко мне в палату дочку, хотя бы на полчаса в день.

Малышку приносили и укладывали со мной рядом. Она просто лежала рядом, спала. А я начала постепенно возвращаться.

И на пятый день открыла глаза.

Глава 7

М-да, новогодние праздники у меня в этом году получились довольно своеобразными. Что-то похожее было лишь три года назад, когда я вместе с несколькими девчушками стала лотами на рождественском аукционе в одном премерзейшем отельчике в Таиланде. От весьма печальной участи нас тогда спасло, если можно так сказать, то самое разрушительное цунами Юго-Восточной Азии.

Но тогда я все-таки успела вернуться до тридцать первого декабря, и Новый год мы с Лешкой встречали вместе. И это был самый лучший Новый год в моей жизни…

А в этот раз я побила собственный рекорд. Избитый рекорд забился в угол и обиженно всхлипывал, я же, обнаглев окончательно, Рождество встретила в обнимку с аппаратом искусственной вентиляции легких, а Новый год собиралась встречать все еще в лежачем положении. Правда, дышала уже сама, говорила сама и даже могла дочку держать на руках, правда недолго.

Саша постаралась максимально сделать все возможное, чтобы встреча Нового года прошла хоть чуть-чуть празднично.

Меня уже перевели из реанимационной палаты в обычную, где все было гораздо демократичнее. Поэтому подруге и разрешили украсить помещение и даже накрыть стол, причем накрыть не только скатертью, но и тарелками, бокалами, шампанским и разными вкусностями.

И помещение превратилось в жилую комнату. Почти превратилось, от капельницы и пульсометра никуда не денешься. Но в целом получилось очень славно: пушистая елочка пахла хвоей, горделиво качая на лапах шарики, сосульки, колокольчики и прочую красоту. Стены увивали блестящие гирлянды и мишура. А еще в комнате появилась настоящая упряжка Санта-Клауса: олени во главе с Рудольфом и сани. В сани была вмонтирована детская кроватка для Ники Алексеевны. Всю эту красоту принес и установил Винсент.

Я решила назвать дочь Никой, в честь богини победы, ведь моя малышка своим рождением смогла победить обстоятельства, смогла уцелеть. И пусть побеждает всегда.

Надолго со мной в палате дочу пока не оставляли, я пока была слишком слаба, но приносили все чаще, и этих моментов мы ждали с нетерпением. Говорю «мы», потому что Ника радовалась нашим встречам не меньше меня. И пусть мне никто не хотел верить, пусть медсестра, приносившая малышку, снисходительно улыбалась в ответ на мои восторги, пусть. Но не меньше трех раз в день мы с дочкой минут по тридцать-сорок наслаждались обществом друг друга. Ника теперь никогда не спала, когда ее приносили. Она радостно размахивала ручками, пускала пузыри и по-голубиному гулькала.

Тридцать первого декабря моей дочке исполнилось десять дней. По случаю праздника ее нарядили в крохотную копию наряда Санта-Клауса: белый комбинезон, красную курточку с опушкой, красные носочки-сапожки и красный же колпачок с белой окантовкой и уложили в кроватку-сани. Счастью ребеныша не было предела, она что-то возбужденно вскрикивала и улыбалась.

Вместе с нами Новый год разрешили встречать только двоим: Саше и Винсенту. Фрау Мюллер не пустили, Мая, увы, тоже.

А мой пес тосковал, страшно тосковал. Саша говорила, что он целыми днями лежит в гостиной у того места, где я упала. В первые дни, когда я была на грани жизни и смерти, пес ничего не ел и не пил. И почти не двигался. Выходил один раз в день во двор, а потом опять возвращался на то же место. Он отощал, шерсть свалялась, даже фрау Мюллер, всегда недолюбливавшая пса, от жалости плакала. Говорят, плакал и Май. Он лежал, положив морду на вытянутые лапы, и шерсть возле глаз была мокрой.

И только тогда, когда неотлучно находившаяся в клинике Саша вернулась домой отдохнуть, пес, увидев ее, встал и, шатаясь, побрел на кухню, где впервые за все время попил воды и съел немного мяса.

С тех пор Май стал постепенно оживать, начал гулять во дворе подольше, есть и пить. Но по-прежнему возвращался в гостиную. Только теперь он притащил туда трубку радиотелефона и положил рядом с собой, потому что оттуда пес мог слышать мой голос. И не только мой.

Как только мне разрешили пользоваться мобильным телефоном, я обзвонила всех своих друзей, чтобы поделиться с ними радостью. Им совершенно необязательно было знать, что предшествовало этой радости, но появления на свет моей малышки с нетерпением ждали в Москве и в Швейцарии. В Москве – Алина, Артур, Инга (она же Кузнечик), Сергей Львович и Ирина Ильинична Левандовские, Виктор, бывший Лешкин администратор. В Швейцарии сходила с ума Таньский. Она еще злилась на меня за то, что я скрыла от нее свою беду, поэтому я спешила реабилитироваться.

А еще я несколько раз в день болтала с моим псом. Сашка говорила, что, стоило ей появиться на пороге дома, как из гостиной выходил Май с телефонной трубкой в зубах и таскался за ней, куда бы она ни пошла. До тех пор, пока Саша не забирала у него трубку и не набирала мой номер. Пес мог часами слушать меня, что бы я ни говорила.

Разумеется, часами я не болтала, но минут на двадцать меня хватало. А если звонок совпадал с визитами Ники Алексеевны, то беседа получалась более насыщенной. Я подносила трубку к малышке, и та гулькала прямо в микрофон.

Сашка рассказывала, что, услышав «разговор» Ники в первый раз, Май вздрогнул, насторожил уши и склонил голову набок, а потом, припав на передние лапы, оттопырил попу, завилял хвостом с бешеной скоростью и начал потешно поскуливать.

В общем, дома нас ждали с большим нетерпением. И это было здорово, вот только… Единственный в мире человек, которого я ждала и безумно хотела видеть, об этом не знал. Как не знал о рождении дочери. Как не знал больше ничего…

Говорить об этом я пока не хотела, не было сил. Сашка тоже не касалась событий того страшного вечера, хотя, думаю, она догадывалась о причинах происшедшего, ведь когда они вернулись и нашли меня, телевизор все еще работал. А для того, чтобы сложить два и два, большого ума не требуется.

Но Сашка молчала, молчала и я, решив отложить разговор до полного выздоровления.

И только по ночам, когда я просыпалась в поту, с пересохшим ртом и рвущимся наружу сердцем, я переживала боль снова и снова. Потому что с тех самых пор, как я вернулась в реальность, мне снился один сон: на Лешкин джип медленно и неотвратимо надвигается гигантский грузовик и сплющивает джип самым чудовищным образом. Я пытаюсь остановить его, предупредить, но вязну в каком-то тягучем сиропе, не в силах пошевелиться. И смотрю, немея от горя, на груду покореженного железа, в середине которой умирает Лешка…

Я не знала реальных обстоятельств автокатастрофы, как там все происходило на самом деле, но в моем сне все было очень и очень жутко.

Я больше не хотела видеть этот сон, он опустошал меня, не давал встать на ноги как можно быстрее, тормозил выздоровление. И приходил снова и снова.

Но сегодня праздник, сегодня мы встречаем Новый год. И я очень надеюсь оставить все плохое, в том числе и сон, в старом году, который оказался весьма урожайным на всяческие гнусности и подлости. Но одновременно подарил мне дочь. И это обстоятельство делает уходящий год счастливым, несмотря ни на что.

Винсент, который, кстати, принес костюмчик для Ники вместе с кроваткой-упряжкой, едва только вошел в палату, как сразу же вытащил малышку из кроватки и не спускал теперь с рук. Он ходил с ней по палате, показывал украшения, а возле елки они зависли надолго. Винсент что-то тихо говорил, склонившись к Нике, а девчушка не спускала с него внимательного взгляда.

Господи, но ведь это же Лешка должен был показывать дочери первую в ее жизни елку, Лешка, ее папа, а вовсе не посторонний, пусть и симпатизирующий ей мужчина!

Я отвернулась и постаралась незаметно вытереть предательские слезы. Но глазастая Сашка все же увидела:

– Эй, подруга, ты чего подушку просаливаешь? Все ведь хорошо, посмотри, какая у тебя красавица!

– Ничего я не солю, это так, навеяло. Ты лучше обрати внимание на то, как твой любимый мужчина с Никой тетешкается. Тебе не кажется, что он созрел для отцовства? Как насчет своей крохи?

– Ну тебя! – смутилась и покраснела подруга. – Какая еще кроха, о чем ты?

– Ох ты, батюшки, мать двух почти взрослых детей не знает, откуда берутся крохи? Или забыла, возраст все-таки!

– Пользуешься своим бедственным положением, да?

– Естественно. Хоть какую-то пользу я должна из него извлечь, из положения этого горизонтального! А то всю спинушку уже отлежала.

– Не расстраивайся, встанешь на ноги – получишь по этой спинушке за все гадости.

– Ой-ой-ой!

– Эй, дамы, брек! – К нам подошел Винсент с Никой на руках. – Разве можно в присутствии этого очаровательного ребенка ругаться, пусть даже в шутку?

– Только не говори вслед за Анеткой, что малышка все понимает, – усмехнулась Сашка, с нежностью глядя на мою дочку.

– Скажу, – совершенно серьезно ответил Винсент. – Она действительно все понимает. И видит хорошо, и слышит, и узнает окружающих.

– Да с чего ты взял? – Подруга даже слегка рассердилась. – Этого не может быть, я все-таки двоих детей родила, знаю.

– Алекс, ты только не злись, – Морено поцеловал надувшуюся Сашку в щеку, – но твои дети – они такие же, как мы.

– Так ты что, хочешь сказать, что моя дочь – инопланетянка? Что она – ненормальная? – Я тоже начала заводиться.

– Нет, она нормальная. Просто она – другая.

– В смысле?

– Она – из нового поколения людей, их еще называют дети-индиго.

Глава 8

– Кто?

– Индиго.

– А что это?

– Не что, а кто. Индиго – это, предположительно, качественно новая раса людей.

– В смысле – новая раса? Инопланетяне, что ли? Фокс Малдер был прав? – хихикнула я. – Подлые пришельцы с помощью прививок вводят детишкам свой генетический материал! Ужас, что деется! Надо срочно прикупить диск со всеми сериями «Секретных материалов», может, еще каких откровений там начерпаюсь!

– Резвишься? – Винсент посмотрел моей дочери в глаза. – Видишь, малышка, твоя мамуля не желает знать правду. Будем продолжать бороться с косностью или ну ее?

Ника возбужденно загулькала и замахала ручонками. Она словно отвечала Морено.

Мы с Сашкой недоуменно переглянулись. Да, я с моим ребенком общалась ментально практически весь срок беременности, я видела, что дочка узнает меня, реагирует, проявляет эмоции. Но, поскольку это мой первый ребенок, я предполагала, что так бывает у всех.

Но реакция окружающих на Нику заставила меня засомневаться. А я не люблю, когда меня заставляют, поэтому активно сопротивлялась сомнениям, делала вид, что все нормально.

Думала, что это я делаю вид, а на деле вид сделал меня.

Винсент тем временем посмотрел на часы, потом – на накрытый стол и снова обратился к Нике:

– Вижу, ты хочешь, чтобы я как можно скорее рассказал твоей маме все, что знаю о детях-индиго?

Малышка улыбнулась.

– А может, потом, в будущем году? Праздник все-таки, а на столе столько вкусного! Дядя ведь слюной изойдет, захлебнется, и никто ничего не узнает.

Ника обиженно засопела, сморщилась и приготовилась заплакать.

– Все-все, понял. Только я коротко, самую общую информацию, ладно? Остальное мамусь из Интернета узнает. Значит, так. В последние годы на планете отмечается увеличение количества появлений на свет необыкновенных детей. Во Франции их называют «тефлоновыми» (потому что к ним не пристают общепринятые нормы поведения), на Британских островах – «детьми тысячелетия» (потому что после двухтысячного года их количество возросло в разы). У вас, в России, они – «дети света». Но общепринятое их название – дети-индиго.

– Почему «индиго»?

– Потому что их аура нового, необычного цвета – фиолетового. А еще у них – иной рисунок радужки глаз, он имеет форму звездочки.

– А у нас разве по-другому? – огромные глазенки своей дочки я изучила в первый же день знакомства и звездочку вокруг зрачка, естественно, видела.

Но я думала, так у всех. Просто свои собственные глаза я с такой тщательностью никогда не рассматривала.

Вместо ответа Морено взял с прикроватной тумбочки зеркальце и сунул мне под нос. Действительно, у меня звездочек не было. Тот же результат оказался у Сашки. Подруга немедленно проинспектировала Винсента и уже совсем по-другому посмотрела на мою дочь.

Ника, которую Морено положил рядом со мной, снова улыбнулась. У меня, если честно, загарцевали по спине мурашки. Я чуть было не испугалась собственного ребенка. Но в этот момент ребенок выдул потрясающих размеров пузырь и восторженно замахал ручками. Ах ты мой баклажанчик! Аура у тебя фиолетовая? Ну и пусть! Индиго ты или нет, ты – мое солнышко, мой самый родной человечек!

А Винсент тем временем продолжил:

– Так вот. Раньше такие дети тоже появлялись на свет, но их было один на миллион, и их называли гениями. Моцарт, Леонардо да Винчи, Винсент Ван Гог – их причисляют к типичным индиго. Из более поздних, почти современников – ваша Ника Турбина, которая начала писать «мудрые» стихи в четыре года. Но, еще раз повторюсь, все случаи были единичны, тогда как сегодня сообщения о таких детях поступают со всех уголков планеты. В США и Канаде существуют специальные центры, где выявляют индиго.

– И, судя по тому, что ты так хорошо знаком с этой темой, эти центры курирует твое ведомство? – Саша с подозрением посмотрела на мужчину. – Надеюсь, ты не успел сообщить своему начальству о Нике?

– Алекс, ты хочешь поссориться со мной? – скулы Винсента закаменели. – Если ты так плохо обо мне думаешь, зачем вообще со мной общаешься?

– Извини, – подруга смущенно улыбнулась и чмокнула насупившегося Морено в нос. – Я просто так ляпнула, не подумав.

– А она у нас вообще редко думает теперь, она в основном кулаками машет, – я не удержалась от ехидства. – От частых тренировок кровь к мышцам прилила, а мозг голодает.

– Скорее бы ты поправилась! – мечтательно протянула подруга.

– Мне продолжать или пойдем кушать?

– Продолжай.

– Все дети-индиго проявляют свои способности с младенчества. Если обобщить, чем они отличаются от обычных детей, то это следующее: высочайший уровень интеллекта (IQ в среднем сто тридцать), иммунитет во много раз выше (были даже случаи самоизлечения «фиолетовеньких» от СПИДа), они понимают язык птиц, рыб, животных и растений, владеют экстрасенсорикой, телекинезом и даже телепортацией…

– Это уже полный бред! – не выдержала Сашка.

– Нет, Алекс, это документально подтвержденные факты. Конечно, не все подряд показывают одинаковый набор способностей. Дети-индиго разные, как и обычные дети. Я перечисляю лишь общий перечень выявленных способностей. Еще дети-индиго имеют врожденный дар целительства и активно его используют, иногда даже не подозревая об этом. В чем, кстати, вы могли уже убедиться на личном опыте. Ты, Анна, пошла на поправку с того момента, как тебе стали приносить дочку. Ника лечила тебя интуитивно. Дети-индиго могут читать других людей, как открытую книгу, быстро замечают и незаметно нейтрализуют любые, даже сильно завуалированные, попытки манипулировать собой. Что еще необходимо знать родителям таких детей? Они настойчивы и решительны, у них потрясающая интуиция, они способны принимать единственно верные решения. Индиго независимы и горды даже в унизительных для себя ситуациях. Они способны на ярость и жестокость в том случае, если натыкаются на непреодолимую стену равнодушия. У индиго часто возникают проблемы в школе, поскольку они категорически отвергают авторитарные методы обучения. В таком случае они просто не слышат своего учителя, блокируя аудиальный и визуальный информационные каналы. Дети-индиго отличаются от нас генетическим кодом. У них включены тридцать пять и более кодонов – единиц генетической информации, тогда как у нас – всего двадцать…

– Давайте лучше выпьем, – слабым голосом произнесла я, прерывая лекцию увлекшегося Морено. – Новый год скоро.

– С удовольствием. – Винсент оживленно потер ладони. – Ну-ка, Анна, подъем! Хватит валяться, вставай. А я пока твою дочку в кроватку переложу, она спит давно.

– Это ты ее уболтал. – Сашка с трудом развела глаза от переносицы. – Впрочем, нас тоже. И предложение выпить поступило как нельзя кстати.

В общем, Новый год я встретила в слегка озадаченном состоянии.

А уже через неделю нас с дочкой отпустили наконец домой. Можно сказать – почти год в больнице пролежала, с прошлого года дома не была! Надоело – не то слово. Осточертело!

Из клиники меня вывезли на кресле-каталке. У них, у западников, так положено. Неудержимо захотелось накрыть ноги клетчатым пледом, склонить голову на плечо и, пуская обильные слюни, захрапеть. Дряхлая ведь совсем, немощная, сама не передвигаюсь.

А я, между прочим, не только могу удерживать себя в вертикальном положении, но даже перемещать это сооружение (то есть себя) в пространстве. Причем довольно ловко, почти не натыкаясь на мебель и углы.

К православному Рождеству погода в Варнемюнде была почти идеальной: легкий морозец, много пушистого снега на земле и легкое кружение безупречных снежинок в воздухе.

Сашина машина была обильно завешана розовыми и белыми шарами. Возле нее смущенно переминался с ноги на ногу Винсент с гигантским букетом белых роз, завернутых в розовую бумагу. Сашка разговаривала с кем-то в незнакомой машине, склонившись к окну. Интересно, с кем это она?

Заметив доставленный на кресле-качалке груз, встречающие оживились. А когда в дверях показалась медсестра с Никой Алексеевной на руках, дверцы незнакомой машины распахнулись, и оттуда с радостным визгом вылетела…

– Господи, Кузнечик, как же ты выросла! – Я, едва поднявшись с кресла, тут же плюхнулась обратно, практически сбитая с ног моей маленькой подружкой, Ингой Левандовской.

– Улечка, как же здорово! Поздравляю, поздравляю, поздравляю! Я так по тебе соскучилась! – девочка тормошила меня и радостно смеялась. Она зовет меня Улей, и только ей я это разрешаю, потому что имя «Уля» связано с очень неприятными воспоминаниями. – Почему ты не звонила?

– Инга, оставь Аннушку в покое. – Алина, смеясь, оттащила дочку и поцеловала меня в щеку. – Ну, показывай свою красавицу.

Подоспевший к раздаче Винсент обменял букет на малышку и теперь держал ее, гордо поглядывая по сторонам. И опять он вместо Лешки! Опять чужой дядя вместо отца…

Но долго расстраиваться по этому поводу мне не дали. Одетую в желтый меховой комбинезон Нику уже забрали у Винсента, и в данный момент происходило бурное знакомство семьи Левандовских с моей дочерью.

– Мама, посмотри, какая она хорошенькая! – возбужденно тараторила Инга. – И как на дядьку Альку похожа!

– Это точно, – прогудел Сергей Львович, соглашаясь с внучкой. – И смотрит в точности, как отец! Как будто что-то понимает!

– Вот как раз отец ее сейчас ничего не понимает! Ой! – Инга прикрыла рот ладошкой и виновато посмотрела на меня. – Извини, Улечка! Я не хотела!

– Ничего страшного, – через силу улыбнулась я.

Пушистого желтого медвежонка передавали с рук на руки, восхищались, смеялись, целовали. Наверное, так нельзя обращаться с детьми, которым от роду нет еще и месяца, но моей малышке происходящее очень и очень нравилось, она возбужденно гулькала, вскрикивала и размахивала ручками, а еще смешно дергала ножками, словно прыгала.

Наконец дочку вручили мне. Я уютно устроила ее на сгибе руки и потерлась носом о ее щечку:

– Ну что, Ника, пойдем жить дальше?

Глава 9

Когда мы подъехали к дому, первое, что я услышала, – странно высокий, заливистый лай Мая. Обычно мой пес лает гулко, внушительно, но сейчас! Зверь аж подвывал от нетерпения.

Он метался вдоль ограды, давно уже вытоптав в снегу широкую трассу, похожую на работу снегоуборочной машины. Заметив приближающийся автомобиль, пес взвыл, встал на задние лапы и принялся скрести ворота, стараясь открыть их побыстрее и активно мешая сделать это садовнику.

Понадобилось минут пять и человека три, чтобы оттащить упирающегося пса от ограды. И кортеж аж из двух автомобилей медленно въехал на территорию виллы.

Выбраться из машины нам с дочкой помогали все имеющиеся в наличии мужчины: Сергей Львович, его сын Артур и Винсент. Такое скопление галантных кавалеров на одном квадратном метре дало эффект, обратный ожидаемому. Мужчины топтались и сопели, активно мешая друг другу. Но, несмотря на их усилия, из машины мы все же выбраться смогли.

И наше появление придало Маю дополнительные силы. Радостный взвизг, мощный рывок – и все три фиксатора валятся в снег, а к нам несется гигантская мохнатая торпеда.

– Май, осторожнее! – едва успела выкрикнуть я, прижимая дочку покрепче.

Но, как оказалось, приготовиться к встрече надо было вовсе не нам. В следующее мгновение в снег полетели все мои кавалеры, а вокруг нас образовался снежный торнадо.

Май нарезал круги, пытаясь выплеснуть переполнявшие его эмоции. Он лаял, он повизгивал от счастья, он умудрялся извиваться всем телом во время прыжков.

– Звереныш мой хороший, я тоже рада тебя видеть! – оказалось вдруг, что я реву.

Нет, ну ничего себе! Такими темпами я скоро начну выписывать журнал «Счастливая домохозяйка», рыдать над женскими романами и печь пироги по воскресеньям. Нет, пироги – это уже слишком!

Уставший пес наконец угомонился, шлепнулся на попу и радостно разулыбался, свесив язычище. Но хвост успокаиваться не желал и продолжал интенсивно мести остатки снега.

– Май, познакомься, это – Ника, – я поднесла малышку поближе к собакевичу.

– Аннушка, осторожнее! – Сергей Львович, отряхивавший снег с одежды, рефлекторно дернулся к нам. – Ты с ума сошла!

И ошарашенно замолчал.

Потому что Ника улыбнулась и, глядя псу в глаза, что-то заворковала. Май натопырил уши и внимательно слушал ее! Потом его страшненькая, исполосованная шрамами мордуленция осветилась бесконечной нежностью и преданностью, он смешно притявкнул и лизнул малышку в нос. Ну как в нос – учитывая размеры языка, вместе с носом было зализано все, не спрятанное в комбинезоне.

– Улечка, она что, с собакой разговаривала сейчас? – Инга не сводила восторженного взгляда со сладкой парочки.

– Ну что ты, доченька, – улыбнулась Алина, – Ника просто гулит, как все младенцы.

– Нет, мам, ты ничего не понимаешь, они разговаривают!

– Ага, – хмыкнул Артур, – обсуждают последние новости.

Винсент многозначительно посмотрел на меня и промолчал.

Наконец мы вошли в дом, и я не удержалась от восторженного «ах!». Так, срочно надо восстанавливать форму, иначе воскресные пироги из виртуальных станут реальными.

Но дом Сашка и компания украсили все же здорово! Много бело-розового: цветы, шары, драпировка, подушки. А моя спальня преобразилась полностью. За то время, пока я отсутствовала, Саша сделала там ремонт. Теперь это была наша с дочкой комната, и это отразилось и на отделке, и на меблировке. Рядом с моей кроватью появилась детская, завешенная полупрозрачным пологом, кроватка. И много еще всего нужного и очень красивого.

Пока внизу готовили праздничный стол, я переодела дочку, покормила и уложила спать. Индиго она или нет, но покушать и поспать любит, как и положено здоровым малышам.

А потом пошла в душ, потому что очень хотелось побыстрее смыть с себя и оставить в прошлом запах больницы, немощи и смерти. Вот только шрамы в прошлом, увы, не оставишь. Ну и ладно, ну и пусть. Зато с моей дочкой все в порядке.

Вниз я спустилась где-то через полчаса. Народ, скучавший в гостиной, увидев меня, оживился и потянулся в столовую. И немудрено, ведь сегодня фрау Мюллер превзошла себя, завалив кулинарными изысками стол. А учитывая, что «себя» нашей фрау и так довольно впечатляющая, атака на вкусовые рецепторы была явно заимствована из плана «Барбаросса». Гены, ничего не поделаешь.

Но и у нас гены имеются! Мы «Барбароссу» в свое время отправили к Барбосам, справились и сейчас. Тем более что союзник второй фронт открыл – Винсент Морено держался достойно.

Трапеза растянулась почти на три часа. Ели – болтали, болтали – ели, а горячее, а горячее номер два, а десерт, а кофе, а десерт номер два, а глинтвейн, в конце концов! Правда, мне от конца концов пришлось отказаться. Да, знаю, что потеряла, но Нике пить пока рановато.

Словно в ответ на мои страдания сверху послышался вначале призывный лай, а потом – возмущенный плач. Май, не отходивший теперь от малышки ни на шаг и дежуривший у кроватки, сигнализировал, что мамаше пора вернуться к исполнению прямых обязанностей. А то ишь ты ее, увлеклась кривыми, а ребенок проголодался!

Выспавшаяся Ника оставаться в кроватке не желала категорически, она бузила и хныкала. Пришлось взять ее с собой и спуститься к народу под конвоем Мая.

Появление главной виновницы торжества было встречено коллективным сюсюканьем. Виновница же виноватой себя не чувствовала, радостно агукала, ворковала и гулькала. Вьющиеся темные волосята распушились, щечки раскраснелись, глаза широко распахнулись – ребенок активно радовался жизни. И с удовольствием переходил с рук на руки.

А я, воспользовавшись ажиотажем вокруг дочки, села в кресло рядом с Сергеем Львовичем, который блаженствовал у камина с кружкой глинтвейна в руках.

– Ну что, Аннушка, – Левандовский, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени, улыбнулся, – все хорошо?

– Вы же знаете, что нет.

Раздался звучный «чпок». Это генерал с трудом оторвал-таки взгляд от огня и подарил его мне. Взгляд от столь бесцеремонного обращения получился слегка удивленным:

– Почему?

– Сергей Львович, вы отличный профессионал в своей области, но актерские способности у вас на нулевом уровне, если не ниже, – усмехнулась я.

– А ниже это как?

– А это когда монолог Чацкого в исполнении чайханщика Исмаила из Ферганы звучит убедительнее, чем ваши слова. И не пытайтесь увести разговор в сторону, не получится.

– Никого никуда я не веду, – Сергей Львович тяжело вздохнул, – просто надеялся, что этой темы мы касаться не будем.

– Будем, – я помолчала, собираясь с духом. Дух никак не мог сообразить, зачем, куда и как быстро надо собираться, бестолково метался и мешал говорить. Но я справилась. – Я не стану спрашивать, почему от меня все это время скрывали правду, лишив газет и телевидения. Разумеется, для моего же блага.

– А вот сарказм здесь неуместен, вспомни, в каком состоянии тебя привезли в Москву.

– Но потом-то мое состояние улучшилось!

– И что? Что ты могла сделать? Что изменить? Ситуация практически безнадежная. Алексей жив, и в то же время его нет. Того, прежнего Алексея нет.

– Пожалуйста. Прошу вас, – я с трудом сдерживала слезы, – расскажите мне все, что произошло. Начиная с момента автокатастрофы и по сегодняшний день. Я ведь толком ничего не знаю.

– Ну хорошо, – Левандовский допил глинтвейн и поставил кружку на пол. – В тот день, буквально за полчаса до случившегося, Алексей впервые за долгое время позвонил мне. Предупреждая возможные вопросы, скажу – твой муж…

– Бывший.

– Твой муж, – с нажимом повторил генерал, – прекратил все отношения с теми, кто знал тебя. А может, это мы прекратили, впрочем, не суть важно. Короче, ни мы, ни уволившийся Виктор больше с Майоровым не общались. И вдруг он звонит и просит меня собрать всю возможную информацию на свою новую подружку, Ирину Гайдамак. Пообещал прийти к нам вечером и что-то рассказать. Не успел, – Сергей Львович с силой провел ладонями по лицу. – В момент аварии он говорил по телефону с Виктором, просил его тоже подъехать к нам. А потом случилось это. Его джип подрезал огромный грузовик, водитель которого, кстати, сбежал с места аварии. Удар был такой силы, что Лешу пришлось извлекать из сплющенного автомобиля с помощью резака. Держись, девочка, – он ободряюще сжал мою руку, – ты же сама хотела знать. В общем, вначале по всем каналам прошло сообщение, что Алексей Майоров погиб. Я сразу же позвонил своему знакомому в ГИБДД, и тот сказал, что Леша жив, но в тяжелейшем состоянии. Мы с Артуром поехали в клинику, куда отвезли Алексея. Там уже был Виктор. Но нас, конечно же, никуда не пустили, потому что Лешу как раз оперировали. Потом было еще несколько операций и – кома. Мои несколько дней подряд приезжали в больницу, надеясь услышать хоть что-то обнадеживающее. А я в это время был занят твоими проблемами. В общем, Аннушка, получилось так, что вы с мужем одновременно лежали в больницах. И мы разрывались между вами, стараясь уберечь тебя, не дать узнать. Ведь ничего обнадеживающего мы сказать не могли. А тем временем Ирина, назвавшись женой Майорова…

– Но почему? Она же юридически ему никто! – я с трудом справилась с дрожащими губами.

– Юридически – да, но в последние недели перед случившимся все газеты кричали о связи Алексея Майорова с его новой администраторшей. И потому, когда Ирина, сутками не отходившая от Лешиной палаты, назвала себя его женой, все восприняли это как должное. Алексей около месяца находился в коме. Потом очнулся, но… – Генерал помолчал, только перекатывавшиеся желваки выдавали его состояние. – В общем, Аннушка, он совсем плох. Передвигается с трудом, ничего не говорит, мало что соображает. Восстановились лишь основные функции жизнедеятельности, а в целом Алексей Майоров пока – полурастение. Извини, но это так. Незадолго до твоих родов его выписали из больницы, и Ирина увезла Лешу в какой-то супердорогой закрытый частный санаторий, где он будет проходить курс реабилитации. Вот такие вот дела, доченька.

Глава 10

День выдался на редкость теплым и солнечным, просто Анталия, а не Варнемюнде! Август в этом году нас баловал такими деньками, какие для Балтийского побережья Германии не совсем типичны. Во всяком случае, так сказала фрау Мюллер, а не доверять словам старожила у меня оснований не было. Хотя наша фрау совсем не старая, да и не такая уж и жила. Она просто очень экономная, ей по должности экономки положено.

Впрочем, у нашей фрау неожиданно даже для нее самой проявился еще и талант няни. Правда, няня получилась с диктаторскими замашками, но замахивалась она в основном на нас с Сашкой, когда гоняла из-за Ники. Попытки управлять моей дочкой заканчивались плачевно. В смысле – плачем. Иначе мой ребеныш высказать свое возмущение пока не мог, словарного запаса не хватало.

Хотя к восьми месяцам доча говорила довольно хорошо, но только отдельные слова. Видно было, что она злится, не имея возможности сказать все, что хочется, но развитие речевого аппарата никак не поспевало за умственным развитием. Бедный речевой аппарат, скрипя морально устаревшими сочленениями, старался изо всех сил, но увы… Он и так уже работал с перегрузкой, выдавая столько слов, но целые связные фразы – нет уж, увольте!

А Никуська напрягала не только его, она заставляла опережать график все свое тело. Встала на ножки в шесть месяцев, в семь уже шустро перемещалась в ходунках, готовясь к первым самостоятельным шагам, которые случились в восемь месяцев.

Дочка росла, черты лица становились все четче, цвет глаз определился окончательно, и ее сходство с Лешкой, всепобеждающее при рождении, сейчас немного потеснилось, уступив мне процентов десять. В эти проценты входили посветлевшие до золотистого оттенка волосы и цвет радужки глаз: ореховой, отцовской, осталась только та самая звездочка вокруг зрачка, а остальная часть радужки была теперь серо-голубой. Необычные глаза, ничего не скажешь, их взгляд притягивал, завораживал, казалось, малышка смотрит внутрь тебя, читает мысли.

Но я, если честно, подобной ерундой не заморачивалась. Даже если и читает, как якобы могут индиго, что с того? У меня от дочуры секретов нет, я ее просто люблю. Зато мне ничего не надо доказывать, мой ребенок знает об этом с рождения. И даже дольше.

В общем, по дому носился в ходунках светловолосый очаровательный Леша Майоров. Волосы у дочки отросли до плеч, кудряшки превратились в крупные завитки, а если добавить к этому необычные глаза – ребенка смело можно было готовить к карьере кинозвезды.

Но надо ли это Нике – неизвестно. А если понадобится – она своего добьется, характер у девчушки формируется настойчивый, упертый. О чем знают все друзья и знакомые, но никак не может смириться фрау Мюллер. Где это видано – считаться с мнением восьмимесячного младенца! Девочке в таком возрасте положено хорошо кушать, много спать и пачкать памперсы. И все ее желания обязаны сосредоточиться вокруг этого нехитрого времяпровождения!

Вот только моя дочка памперсы исключила из своего обихода уже в шесть месяцев. И сейчас тягает иногда за собой на веревочке горшок на колесиках, чтобы не пришлось далеко бежать в случае необходимости. А уж когда из дома выходим – наличие персонального туалета обязательно. Никаких «пись-пись» под кустик, слишком унизительная поза!

Сегодня мы снова выбрались на пляж. Горшком навьючили Мая, он же тащил в зубах сумку с пляжными принадлежностями и перекусом. Очень хотелось окунуться в море, и не просто окунуться, а хорошенько поплавать. В августе это было уже вполне осуществимо, причем для Ники тоже. Она обожала плескаться на мелководье под присмотром пса.

Дочка ехала у меня на руках, поскольку ходунки ее по песку передвигаться отказывались категорически, а самостоятельные шаги были пока медленными и не очень уверенными. Саша пыталась пару раз перехватить ценный и довольно тяжелый груз, но попытки были пресечены категоричным «неть!». Каюсь, наплевав на мудрые советы известнейших младенцеведов в лице доктора Спока и иже с ним, я свое дите с рук не спускала. Дочка была со мной всегда. Поначалу – в кенгурушке, потом – просто на руках или в детском креслице. Она иногда даже спала на руках, достаточно было закрыть девочке лицо тонкой пеленкой, чтобы свет не бил в глаза. И ей не мешали ни наши разговоры, ни звук работающего телевизора. Главное – мама рядом.

Поэтому и в качестве транспортного средства для поездки на пляж Никушонок выбрала маму. Хотя Сасу (ох уж этот хилый речевой аппарат!) дочка очень любила. Впрочем, как и Виню (Винсента), Мулю (фрау Мюллер), не говоря уже о Вике и Сяве (Славе), Сашиных детях. Причем Сяву малышка особенно выделяла, да и парень, пребывавший в возрасте «крутого мачо», когда всякие там сюсюканья и проявления нежности категорически отметаются, с Никой возился с огромным удовольствием. Забавно было наблюдать за высоченным пятнадцатилетним парнем, весело игравшим с крохой.

Вика и Слава на каникулах жили у мамы. Вику ждал второй курс университета, Славу – школа, но это потом, в сентябре, сейчас ребята целыми днями пропадали на пляже. Если, конечно, погода позволяла. А погода, как я уже упоминала, в этом году позволяла многое, словно отчаявшаяся старая дева.

Ребята перезнакомились с местными мальчиками-девочками, у них образовался слаженный молодежный коллективчик, и подкидывать им малышку я не хотела. К тому же дочка мне совсем не в тягость, наоборот, я слишком уж привязана к ней. Ничего, со временем все нормализуется. Надеюсь.

Молодежная тусовка гомонила неподалеку. Заметив нас, загоревшие до черноты Вика и Слава приветственно замахали руками:

– Мама, тетя Аня, идите к нам!

– Сява! – подпрыгнула на моих руках дочка. – Сява! Вика! Там!

– Вижу, что там, – проворчала я. – А ты будешь себя хорошо вести?

– Да!

– Врушка ты маленькая! А кто в прошлый раз Бригитту песком засыпал? И вещи ее в воду бросил?

– Ника.

– Знаю, что Ника. А зачем?

– Надо.

– Между прочим, ревновать в твоем возрасте очень глупо. Слава старше тебя на четырнадцать лет, неужели ты думаешь, что он должен ни с кем не встречаться и терпеливо ждать, пока ты вырастешь?

– Да.

– Не надейся. А Бригитта Славе нравится, она девушка симпатичная…

– Неть!

Ясно. Поговорили. Аргументы и логические построения отметаются, как вражеские и оппортунистические. Значит, козни в адрес юной голубоглазой немки будут продолжаться.

На пляже Ника вместо ходунков использовала пса. Она цепко держалась за его длинную густую шерсть, и забавный тандем передвигался по территории довольно шустро. И пакостил несимпатичным дочке личностям.

К таковым относилась не только Бригитта. Ника невзлюбила еще одну парочку: огромную мужеподобную тетку и ее сыночка, откормленного наглого пацаненка лет пяти. Такие мамаши встречаются всегда и везде, в любой стране. Они живут под лозунгом: «Этот мир существует лишь для того, чтобы служить мне и моему ребенку. Мы правы всегда и во всем!»

И противный белобрысый толстяк, кожа которого от солнца приобрела пикантный оттенок задницы макаки, терроризировал весь пляж. Он, затаившись, поджидал, пока кто-нибудь из малышей построит замок или крепость из песка, и как только счастливый ребенок поднимался, чтобы позвать маму и показать дело рук своих, откуда-то из-за спины выбегал юный свин и затаптывал всю красоту. Он кидался в детей камнями, он пачкал чужую одежду, норовя вытереть об нее грязные руки. Он справлял нужду прямо на песок.

На корректные замечания мамаша не реагировала вообще. На возмущенные вопли отлаивалась, прижимая к себе сыночку и гладя гаденыша по голове. А если кто-то осмеливался отвесить деточке увесистый подзатыльник или хорошенечко отшлепает его, тетка немедленно бежала за полицией.

Этой парочке Ника с Маем мстили особенно вдохновенно. Если в отношении Бригитты допускались вполне безобидные шалости, то в данном случае все методы партизанской войны шли в ход. Песок в глаза мальчишке, щипки, интенсивное отряхивание мокрой собаки рядом с пузаном – было все. Дать сдачи паршивец не решался, видя беззвучный оскал гигантского пса. Парень с ревом бежал к мамаше, та поначалу пыталась предъявить претензии мне, но я удивленно таращила глаза: «Фрау, вы в своем уме? Моей дочери всего восемь месяцев, она и ходить толком не умеет, ползает вон под присмотром собаки. Следите лучше за своим ребенком и не придумывайте ерунды!» Волоча за собой непринятые претензии, немка летела к полицейским, но те, увидев «обидчицу», больше на жалобы не реагировали вообще. И сынишка получал теперь по полной.

Надо ли говорить, что мою дочку и ее телохранителя обожал весь пляж?

Я опустила Нику на песок, разгрузила Мая, и малышка, вцепившись в друга, отправилась к Сяве, смешно загребая песок загорелыми ножками.

Мы с Сашей, расстелив махровую простыню, улеглись на нее и приготовились к ответственнейшему занятию – горячему копчению себя, любимых.

Я за эти восемь месяцев смогла наконец хорошенечко отдохнуть и набраться сил. Хотя иногда, скажу честно, хотелось до поросячьего визга набраться чего-нибудь другого, и покрепче. Очень трудно выживать без Лешки…

На лицо упала и охнула тень, потом – несколько капель воды. Я открыла глаз и улыбнулась:

– Никуська, ты уже успела в воде повозиться?

– Папа!

– Что?! – я мгновенно села столбиком.

– Папа!

– Где?!

– Воть.

У Мая в зубах – журнал «Караван историй». На обложке – то, что осталось от Алексея Майорова. Ника показывает на изображение пальчиком:

– Папа. Плачет. Папа.

– Но… Как ты… Откуда… Славка, это ты ей показал?!!

Глава 11

– Что показал? – Слава, увлеченно что-то рассказывавший Бригитте, недоуменно оглянулся.

– Вот это! – Я выхватила из пасти Мая журнал.

– Нет, конечно, – парень нахмурился. – Что я, дятел тупой, что ли?

– А разве нет? – хихикнула Вика, не упустив возможности подколоть брата.

– Но тогда кто? Кто сказал Нике?! – Я чуть не плакала.

– Тетя Аня, честное слово, – посерьезневшая Вика вместе со Славкой подошли к нам, – ей никто ничего не показывал. Мы даже из сумки журнал не вытаскивали, Ника сама его умыкнула.

– Но зачем, почему?

Ребята лишь пожали плечами. А я, едва сдерживая слезы, смотрела, как моя девочка гладит изображение человека-растения и что-то бормочет.

Как она смогла узнать в этом безжизненном манекене отца? Я, разумеется, показывала ей фотографии Лешки, но те, прежние, на которых изображен веселый, умный, добрый и счастливый Алексей Майоров. Дочка обожает их рассматривать, а еще она любит слушать папины песни.

Но такого Алексея Майорова, каким он стал сейчас, ни я, ни остальные не показывали ей никогда. Зачем пугать кроху видом одутловатого чужого лица, пустых глаз, перекошенного тела? Этот человек совершенно не походил на того папу, которого знала Ника, он вообще мало походил на человека.

Процесс реабилитации Алексея Майорова, проводимый в супердорогом закрытом санатории, проходил плохо. Если честно, он вообще никуда не проходил, а топтался на месте. За восемь месяцев улучшения не было. Первое время журналисты еще следили за тем, что происходит с суперзвездой отечественного шоу-бизнеса, но постепенно интерес к ничего не соображающему телу стал утихать. Ну сколько можно показывать радостно щебечущую Ирину, с упоением рассказывающую, что Алешенька уже сам ходит, что Алешенька занимается с логопедом, и пусть пока ничего не получается, но скоро он заговорит и даже запоет. А еще Алешенька теперь и шагу не может ступить без нее, без Ирины, стоит ей отлучиться по делам, и он места себе не находит, стоит у дверей и ждет. Совсем скоро, как только Алешенька научится говорить и писать, они поженятся и даже обвенчаются!

А на заднем плане маячил Алешенька, только что не пускающий слюни. Он иногда размахивал руками и мычал, словно пытался что-то сказать. Ирина оживлялась и «переводила» речи, используя это как доказательство прогресса в состоянии Майорова.

Всех друзей и знакомых Алексея Майорова из прошлой жизни Ирина постепенно выкинула из нынешней, изолировав его окончательно. И что происходит там на самом деле, никто не знал.

В общем, суперзвезда российского шоу-бизнеса появлялся в новостях все реже и реже, его постепенно стали забывать. И вдруг – публикация в «Караване историй», одном из популярнейших глянцевых изданий! Интересно, кто за этим стоит, кто озадачился напоминанием о Майорове?

Но гораздо интереснее другое: как Ника смогла узнать своего отца в ЭТОМ? Почему она вытащила из сумки журнал?

Я взяла дочку на руки и попыталась забрать у нее журнал, чтобы посмотреть статью.

– Неть! – и Ника прижала трофей к груди. – Папа!

– Кто тебе сказал, что это папа? Кто показал журнал?

– Ника сама.

– Но откуда ты узнала?

– Папа звал.

– Кто звал? – я почувствовала, как волоски на руках встали дыбом. По спине, несмотря на августовскую жару, пробежал холодок.

– Папа, – дочка серьезно посмотрела мне в глаза. – Давно. Папа плачет.

– Никуська, ты что такое говоришь? – Слава присел перед нами на корточки. – Папа далеко, и он сейчас не может тебя позвать. Может, потом, позже.

– Неть, – малышка нахмурилась и упрямо выпятила подбородок. – Папа звал. Папа плачет. Папе больно. Ника помогать. Мама ехать. К папе. Брать Нику.

Сердце остановилось, потом подпрыгнуло, упало и забилось в конвульсиях. Я даже не обратила внимания, что дочка заговорила фразами, пусть и короткими. Сумасшедшая, невозможная надежда захлестнула меня, не давая вздохнуть.

Не в силах произнести ни слова, я беспомощно посмотрела на Сашку. Но подругу тоже, видимо, слегка ошарашило. Неужели… неужели информация об индиго – не вымысел? И моя дочь может мысленно общаться с кем угодно? И Лешка вовсе не растение, он мыслит, он рвется, он… плачет?!!

– Тетя Аня, мама, вы чего? – Вика испуганно смотрела на нас. – Почему вы так побледнели? Это из-за того, что лопотала Ника? Да мало ли что она напридумывает, она же маленькая совсем!

Саша решила ничего пока не рассказывать детям о возможных способностях Ники, о том, что она – ребенок-индиго. И поэтому им, естественно, непонятна была столь бурная реакция теток на лепет малышки. Ну узнала она папашку, ну и что? Способная девчушка, сообразительная, радоваться надо, а они чуть в обморок не падают.

– Ничего, все в порядке, – Саша даже смогла улыбнуться, вот ведь молодец, чувствуется общая тренированность мышц, в том числе и лицевых. А мои вот совершенно хозяйку не слушаются, ведут себя, как им заблагорассудится, – вы идите к своим. Но к двум часам чтобы были дома, будем обедать. А мы пойдем сейчас, жарковато становится.

– Да ладно, мам, ничего не жарко, мы ведь с Никой и Маем еще не плавали! – заныл Славка. – С ними так прикольно! Ника, пойдем купаться? Без Бригитты! – раньше это был беспроигрышный аргумент.

– Неть! – ничего себе! – Ника домой. Ехать к папе. Папа плачет.

– Фантазерка, – усмехнулся парень, поднимаясь. – Ну, как хочешь. Иди домой, к своему папе.

– Ты что говоришь такое! – сестра толкнула его в бок.

– Подумаешь! Она же маленькая совсем, что она понимает!

– Побольше некоторых!

Беззлобно переругиваясь, Сашины дети отправились к своей компании. А мы быстренько свернули бивак, навьючили Мая и пошли домой. Я несла притихшую Нику, так и не выпустившую из ручек журнал.

Шли молча, говорить не хотелось. Да и вряд ли получилось бы, потому что лично у меня в голове нагло бесчинствовал полный сумбур. Вообразив себя тамбурмажором, сумбур размахивал оглоблей с пушистой пупочкой на одном из концов, пытаясь дирижировать неадекватными от потрясения мыслями. Результат был трагичен. Передвижением в пространстве тела с драгоценной ношей руководило теперь подсознание.

Но ничего, у нас с подсознанием все получилось, до виллы добрались без потерь. А там нас встретила фрау Мюллер, попытавшаяся сразу же утащить Нику в ванную купаться. Первая попытка оказалась неудачной, дочка, обычно обожавшая плескаться, на этот раз отказывалась категорически, твердя одно: «К папе!»

Пришлось объяснить ей, что к папе ехать сразу не получится, тем более такой грязной! Подумав, малышка согласилась с аргументами и позволила себя унести. А поскольку с журналом купаться не очень удобно, источник волнений она доверила маме.

Оставалось только выгнать из головы сумбур и навести там порядок. Не могу сказать, что справилась с этим легко и непринужденно, но главное – справилась.

Саша, собиравшаяся поначалу читать журнал вместе со мной, посмотрев на меня, тяжело вздохнула и ушла к себе в комнату.

А я, оставшись одна, еще минут пять сидела, не решаясь открыть нужную статью. Дать себе на рефлексию побольше времени не имело смысла, скоро из ванной принесут розовую накупанную дочку, и в следующий раз я смогу уединиться лишь вечером, когда Ника заснет. Нет, не выдержу столько.

Восхищенная статья описывала явный прогресс в состоянии Майорова. Он, оказывается, уже может общаться, кивая или отрицательно качая головой в ответ на вопросы. О роли Ирины в жизни звезды тоже упоминалось, причем трактовалась эта роль не так однозначно, как раньше. Автор статьи Константин Марский явно относился к мадам Гайдамак без особой симпатии. Но и откровенно обхаивать ее не стал. А еще было довольно много фотографий: Алексей Майоров на прогулке, Алексей Майоров обедает, а вот – прелестная семейная пара: напряженно выпрямившийся в кресле Алексей и Ирина, сидящая на ручке кресла и обнимающая любимого мужчину за плечи.

В статье говорилось, что поклонники суперзвезды российского шоу-бизнеса могут порадоваться за своего кумира – Алексей Майоров возвращается! И пусть он по-прежнему практически не разговаривает, но для нашего корреспондента он приготовил сюрприз, который, похоже, стал сюрпризом и для Ирины. Но об этом – в конце статьи. А пока посмотрите, как ловко Алексей управляется в спортзале!

На фото был крупный план Майорова, занимающегося на велотренажере. Сосредоточенное лицо, пустые глаза. Пустые?

Я поднесла журнал поближе. Наверное, я выдаю желаемое за действительное, а эта подмена всегда недолговечна. Ничего в них нет, они и на самом деле пустые. А бесконечное отчаяние и тоска мне почудились.

Так, что тут про сюрприз для читателей и Ирины? Ага, вот. После долгих занятий с логопедом Алексей выучил целых три слова и теперь произносит их четко и внятно. Конечно, выбор слов довольно необычен, но это очередное доказательство того, что Майоров возвращается. Он всегда был эпатажным и непредсказуемым. Причем, судя по реакции Ирины, непредсказуемым даже для нее. Ее реакция, кстати, была довольно забавной.

В следующую секунду журнал выпал у меня из рук.

Три слова, всего три слова.

Зайцерыб, люблю, прости…

Часть II

Глава 12

Пустота была страшной. В ней не ощущалось конечности, не было верха, не было дна. Не было ничего, лишь неопределяемая душная тьма. Она колыхалась и утробно чавкала. И выпускала длинные липкие щупальца при малейшей попытке пошевелиться.

Но шевелиться по-любому не получалось. Боль обездвижила и туго спеленала, не позволяя ни одному движению вырваться на волю. Жуткий кокон был монолитным и гладким. И душа билась о стены кокона, металась в леденящей пустоте и выла, выла от ужаса, от безысходности, от отчаяния…

А брошенное на произвол судьбы тело Алексея Майорова, множеством проводов пристегнутое к системе жизнеобеспечения, из последних сил цеплялось за жизнь. Правда, сил осталось совсем мало, держать тело на грани бытия получалось все хуже, оно соскальзывало в бездну.

И в мгновение, когда едва тлеющая искорка жизни почти угасла, откуда-то издалека протянулась сияющая тонкая ниточка, нежно обволокла искру и не позволила ей исчезнуть. И искра неожиданно в первую очередь для себя самой вспыхнула, разгорелась, и победить ее теперь было довольно трудно.

Постепенно уходила боль, жуткая пустота наполнялась звуками, запахами, у входа весело гомонили в ожидании своей очереди цвета.

Алексей возвращался. Но об этом знал только он сам. Для окружающих он по-прежнему находился в коме. Медицинские приборы фиксировали лишь улучшение физического состояния пациента, о восстановлении мозговой деятельности речи пока не шло. Эти приборы не могли уловить ни малейших изменений в этой области.

Алексей же все слышал, все понимал, но… тело отказалось подчиняться душе. Когда, в какой момент произошел разлад, Алексей не знал, впрочем, как и причину разлада. Но кокон, в котором задыхалась душа, оставался по-прежнему непроницаемым. Прозрачным и непроницаемым. Когда тело соизволило наконец покинуть кому и открыть глаза, Майоров смог в этом убедиться. Он теперь не только все слышал, но и все видел. И понимал. И не мог ничего сделать, не мог показать это врачам, считавшим его растением.

Когда Алексей впервые открыл глаза, первое, что он увидел, было лицо человека, которого он хотел видеть меньше всего. Лицо Ирины.

Она сидела у кровати и лениво перелистывала какой-то глянцевый журнал. Все это Майоров мог фиксировать лишь периферическим зрением, поскольку даже глаза ему не подчинялись. Они тупо таращились в потолок, мерно моргая, чтобы не пересыхала слизистая оболочка. Тело, восстанавливаясь, строго следило за правильным функционированием.

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем Ирина, мельком взглянув на опутанное проводами тело поверх журнала, не заметила широко открытые глаза.

– Алешенька! – она отбросила чтиво в сторону и наклонилась над телом. – Милый, ты очнулся! Алешенька!

Ирина с минуту вглядывалась в пустые глаза, затем, сняв с лица маску восторга и нежности, выпрямилась и с отвращением отшвырнула ее в угол. После чего, брезгливо передернув плечами, вытащила мобильный телефон и набрала номер:

– Алло. Это я. Ну что, он очнулся. Нет, не волнуйся. Все так, как и говорил его врач. Повреждения мозга необратимы, он – овощ. Да, милый. Действуем по плану. Не волнуйся, его денежки рано или поздно будут нашими, главное – терпение. Ну все, мне пора. Надо изображать ошалевшую от счастья женушку и бежать к врачу с радостной новостью. Целую, родной. Потерпи, мы скоро будем богатыми.

Женщина захлопнула телефон-раскладушку, спрятала его в сумочку, подняла с пола журнал и аккуратно положила на стол. После чего, секунду постояв у двери, выбежала в коридор, радостно голося:

– Петр Семенович, миленький! Оленька! Скорее сюда! Алешенька очнулся! Он открыл глаза! Господи, радость-то какая!

Зевая и потягиваясь, поднялась суматоха. Задумчиво потопталась на вихляющихся в разные стороны ногах и зигзагами понеслась по коридорам, заполняя собой все помещения. Не прошло и пяти минут, как суматоха добралась до холла больницы, где дежурили скучающие журналисты. Замелькали вспышки фотокамер, затрещали, возбужденно таращась в рыла видеокамер, репортеры с телевизионных каналов.

После месячного пребывания в коме Алексей Майоров пришел в себя! Эксклюзивные подробности в наших следующих выпусках!

А у постели ньюсмейкера собрался консилиум во главе с Петром Семеновичем, лечащим врачом звездного пациента. Они уже проверили все реакции вернувшегося в реальность тела, и прогноз был отнюдь не оптимистичен. Точнее, препоганейший намечался прогнозик.

– Ну что, Петр Семенович, – комкая в руках платочек, Ирина с надеждой смотрела на мрачного эскулапа, – как он?

– Знаете, Ирочка, – доктор снял очки и принялся тщательно протирать и без того идеально прозрачные стекла, – как бы вам сказать…

– Говорите правду, я ко всему готова.

– Если вы помните, я вам сразу после операции говорил, что мозг поврежден очень сильно, и полное его восстановление весьма сомнительно. Так вот, похоже, мой печальный прогноз подтверждается.

– И… И он никогда не будет прежним?! – Ирина прижала дрожащие пальцы к губам и с отчаянием оглянулась на тело Майорова.

– Боюсь, что да. Двигательные функции, безусловно, восстановятся, но все остальное… Длительные упорные занятия с логопедом, с реабилитологом, с психологом, тренером, месяцы выматывающего труда, и в результате максимум, чего вы добьетесь, – уровня развития трех-пятилетнего ребенка. Вы готовы к этому?

– Да! – Ирина, не замечая слез, ручьями бегущих по щекам, благодарно улыбнулась. – Спасибо вам огромное, Петр Семенович! Спасибо!

– Ну что вы, – доктор с уважением посмотрел на женщину, – это вам спасибо.

– Мне?! Но за что же?

– За то, что не отказываетесь от него, несмотря на практически безнадежное в житейском плане состояние. За то, что готовы бороться.

– Но как же иначе? – Ирина с недоумением посмотрела на врача. – Ведь я люблю его! И буду рядом до тех пор, пока буду ему нужна!

Надо ли говорить, что эти слова на следующий день были на страницах сотни печатных изданий? А фотографии измученного, заплаканного женского лица не сходили со страниц этих изданий? Ирину приглашали на всевозможные ток-шоу, ей аплодировали, шумно сморкаясь в платки размером со скатерть, растроганные тетки в студиях.

И право Ирины Гайдамак быть рядом с Алексеем Майоровым больше не оспаривалось никем. Все попытки друзей и знакомых Алексея пробиться к пациенту были безуспешными. Вернее, поначалу их пускали, но там всегда была Ирина, державшая за руку безвольное тело. Общаться с Майоровым не получалось по причине полной выключенности его сознания. Ирина особо на контакт не шла, ограничиваясь коротким «да» или «нет».

Затем она, сославшись на слабость Алексея, попросила лечащего врача не утомлять пациента частыми посещениями, и друзей перестали пускать вообще. Конечно, генерал Левандовский мог бы добиться отмены этого распоряжения, но он не видел смысла. Зачем? Алексей все равно ничего не понимает, никого не узнает.

А Алексей узнавал. И понимал. И пытался достучаться, докричаться из своего кокона. Но у него ничего не получалось…

От отчаяния не хотелось жить. Единственный человек, который был ему нужен сейчас, необходим как воздух, не желал ничего знать о Майорове. Анна не появилась в больнице ни разу. И удивляться было нечему. И обижаться было не на что. За что боролся, на то и напоролся.

Он ждал, царапая от нетерпения стенки своей одиночки, когда же навещавшие его поначалу друзья хоть что-нибудь скажут о зайцерыбе, хоть намекнут, что ли. Но рядом всегда торчала ненавистная Ирина, а в ее присутствии говорить об Анне никто не собирался.

Потом друзья перестали приходить вообще, и возле Алексея осталась только Ирина.

И желание уйти из жизни, сдохнуть наконец, стало просто невыносимым. Потому что невыносимой была сама жизнь. Вернее, не жизнь, а существование, растительное существование.

Но даже покончить с собой Майоров не мог. Как?! Как можно это сделать, когда тело живет своей собственной жизнью, исправно функционируя. И заставить его, к примеру, отказаться есть невозможно по двум причинам: во-первых, само тело ни за что не подчинится приказу на уничтожение, а во-вторых, его в любом случае кормили бы насильно, через шланг.

Другие способы уйти из жизни тем более не были подвластны. И запертая в одиночке кокона душа, поначалу метавшаяся и бившаяся о стены до крови, теперь апатично лежала на полу, свернувшись в клубочек. Выхода не было. Ты заслужил это, предав свою любовь, предав самое себя. Так тебе и надо.

А тело тем временем оживало все больше и больше. Оно уже в состоянии было не только сидеть, но и ходить. Пусть медленно, неуверенно, но совершенно самостоятельно. А еще оно с удовольствием, пусть и несколько неопрятно, ело. Вернее, жрало, понемногу жирея. Сохранило основные навыки гигиены, но душ принимать тело не очень любило, хотя раньше эта процедура была ежедневной.

Ирину же вполне устраивало нынешнее положение вещей. Алексей сам ел, сам себя обслуживал, передвигался тоже самостоятельно. А главное – был полностью ей подконтролен. Он послушно, словно робот, выполнял все распоряжения своей жены. Ирина позиционировала себя теперь только так, тем более что Алексей и не думал возражать. А если и думал, то там, в одиночке, откуда голос не долетал. Неподвластное же тело говорить категорически отказывалось. И подчинялось почему-то только приказам Ирины, брошенной собачонкой сидя у двери, когда «жена» куда-нибудь уходила.

И Ирина теперь чувствовала себя в присутствии Алексея Майорова совершенно свободно. Она, не стесняясь, звонила своему сообщнику, обсуждая дальнейшие планы.

А в дальнейшие планы входило только одно – срочно забеременеть от Алексея, причем обязательно от него, дабы любая генетическая экспертиза подтвердила отцовство Алексея Майорова и, соответственно, право наследования ребенком всего состояния и имущества упомянутого Алексея Майорова после его смерти.

Разумеется, последующая смерть Алексея была запланирована сообщниками. Зачем им эта обуза пожизненно? Но только после выполнения им основной задачи.

Как же злилась Ирина теперь на свою дурацкую поспешность! Не сделай она тогда аборт, сейчас не пришлось бы ждать, пока осточертевший ей Алексей Майоров сможет восстановиться до такой степени, чтобы вернуть способность к детопроизводству.

Глава 13

Выписка Алексея Майорова из больницы была назначена на восемнадцатое декабря. Ирина позаботилась о том, чтобы об этом событии узнали все желающие. А желающих было много, интерес к событиям вокруг одного из самых заметных персонажей российского шоу-бизнеса пока еще не зачах. Полноценный такой был интерес, упитанный, умело подогретый.

И утром восемнадцатого декабря, когда Алексей, сидящий в кресле-каталке, был вывезен на крыльцо больничного корпуса, он едва не ослеп от вспышек фотокамер. Хорошо, кто-то (впрочем, почему «кто-то», Ирина, больше некому) сообразил выставить милицейское оцепление, оставляющее свободным пространство от крыльца до автомобиля. Иначе толпа журналистов, телерепортеров, а также фанатов Алексея Майорова просто затоптала бы немощного кумира. И так над головами милиционеров тянулись в сторону искомого объекта меховые помпоны микрофонов, насаженные на длинные штыри. До Алексея долетали сиплые выкрики, похожие на карканье ворон:

– Алексей, как вы себя чувствуете?

– Это правда, что Ирина ваша официальная жена?

– Скажите пару слов для нашей программы!

– Ирина, неужели Майоров и в самом деле ничего не говорит?

– А он хоть что-нибудь понимает?

И так далее и тому подобное. А какому Тому было это подобно, не знал никто.

И в первую очередь сам Алексей. Он безразлично смотрел из своей одиночной камеры на волнующееся внизу людское море. Где-то слева промелькнули знакомые лица: Артур, Алина, Кузнечик. Зачем пришли? Зачем пришли без Анны?

Выражение лица узника одиночки полностью совпадало с выражением лица тела, что случалось в последнее время довольно часто. Пустые безразличные глаза, неподвижная, одутловатая физиономия, своей нездоровой бледностью напоминавшая снятое молоко, оплывшее вялое тело – все это великолепие Майоров видел теперь довольно часто, раза два-три в неделю, когда брился у зеркала. В той, прежней жизни он, скорее всего, возмутился бы, содрогнулся от отвращения, разбил кулаком зеркало, разбил себе морду. Выбери нужный вариант и пометь птичкой.

А сейчас… Сейчас его могла пометить целая стая птичек, причем хорошо покушавших накануне альбатросов, Алексей этого бы не заметил. Так бы и остался сидеть, обтекая, в ожидании Ирины. Ей надо, пусть она и чистит.

Майоров смирился. Он все равно не мог ничего сделать, все попытки разбить стекло кокона и вернуть себе управление телом оказались безуспешными. Алексей Майоров отныне и навсегда был заперт в теле безвольного кретина, единственным интересом которого в этой жизни было удовлетворение плотских желаний. В том числе и тех, которые требовались Ирине для осуществления ее замысла.

Правда, с этим пока ничего не получалось. Научившись ходить самостоятельно, без костылей, Алексей дальнейшие занятия с врачом лечебной физкультуры прекратил. Кретину больше всего нравилось жрать и спать, и потому атрофированные мышцы едва справлялись с задачей поддержания оплывающей туши в вертикальном положении. Впрочем, до состояния туши кретину себя раскормить не удалось, пока это было дряблое тельце с отвисшим пузцом.

Какие уж тут сексуальные утехи! Ирина особо не расстраивалась по этому поводу, в запасе у нее времени было более чем достаточно. Алексей подчиняется ей беспрекословно, выполняет все желания, выполнит и это, причем с удовольствием. Как только сможет.

А о том, чтобы он смог, Ирина позаботится. Она растрезвонила везде и всюду, что увозит Майорова в закрытый частный санаторий, где с ним будут заниматься лучшие специалисты-реабилитологи. Конкретное месторасположение этого санатория госпожа Гайдамак никому не озвучивала. Алешеньке ведь необходим покой и полная сосредоточенность, настырное любопытство папарацци ему сейчас категорически противопоказано. Она, Ирина, будет держать всех желающих в курсе состояния их кумира. А пока – полное уединение и работа. Работа до седьмого пота ради возвращения к себе!

К сожалению, частный суперэксклюзивный закрытый санаторий существовал только в фантазиях Иришки. Разумеется, такие заведения существуют, например, Хали Салим, знакомый Алексея, предлагал лечение в швейцарской клинике, специалисты которой обладают огромным опытом реабилитации после подобных травм. Но Ирина, получившая право решать судьбу Майорова, отказалась. Журналистам она, пренебрежительно сморщив носик, объяснила свое решение нежеланием зависеть от милости арабского миллионера. К тому же нашим, отечественным специалистам госпожа Гайдамак доверяет гораздо больше. Их методика выглядит убедительнее.

Спорить с ней Хали не стал, хотя упереться желание было. Но… Близких официальных родственников у Алексея Майорова не было, а Ирина в глазах общественности являлась женой кумира. И ее желание сделать для любимого все возможное, чтобы вернуть его, прежнего, публике, сомнению не подвергалось. Поэтому воевать с ней за право лечить Алексея было делом, заранее обреченным на провал.

Попозировав минут десять перед телекамерами, Ирина рассказала о ближайших планах. Самостоятельный проход Алексея Майорова от кресла-каталки до машины был встречен восторженным ревом толпы. А когда кумир, остановившись на секунду у авто, по просьбе Ирины вяло махнул собравшимся рукой, ликование достигло апогея.

Автомобиль звезды, завывая клаксоном, с трудом пробивался сквозь толпу. В окна заглядывали любопытствующие, стучали руками по стеклу, пытаясь привлечь внимание Майорова. Но Алексей, забившись в угол машины, свое внимание расходовал экономно. По большому счету, он его вообще не расходовал ввиду полного отсутствия оного. Ведущие растительное существование кретины подобной ерундой не заморачиваются.

Автомобиль вырвался наконец на волю и, повернув на главную улицу, затерялся среди себе подобных. Следом рванули несколько журналистских экипажей, надеясь проследить, куда же повезут звезду. Людское море обмелело довольно быстро, оставив на земле лишь небольшие лужицы. Одна из таких медленно текла по направлению к припаркованной за территорией больницы машине.

– Папа, – Инга, шмыгнув носом, умоляюще посмотрела на мрачного Артура, – ну почему эта противная тетка распоряжается? Она ведь дядьке Альке никто, у него есть Улечка!

– Кузнечик, мы с тобой уже не один раз это обсуждали. Во-первых, Анна сейчас не в том состоянии, чтобы заниматься делами Алексея…

– Ничего подобного! – Девочка едва сдерживала слезы. – Это все из-за вас! Вы сами решили за Улечку, что ей можно, а что нельзя! Вы скрываете от нее правду, не даете мне поговорить с ней! А она помогла бы дядьке Альке!

– Солнышко мое, – Алина попыталась обнять дочку, но девочка, сердито дернув плечом, сбросила ее руку, – Аннушка слишком много пережила в последнее время. Ей ни в коем случае нельзя волноваться, иначе может случиться беда. Да и потом, они же с Алешей развелись вполне официально, и теперь никаких прав на него Аннушка не имеет.

– Неправда, имеет! Их дочка имеет! Улечка увезла бы дядьку Альку к Хали, и он не стал бы таким… таким… – девочка все же не выдержала и горько расплакалась, уткнувшись в отцовский рукав.

Папа с мамой, огорченно переглянувшись, обняли свою девочку с двух сторон и усадили в машину. Домой ехали, завернувшись в молчание. А что тут скажешь? Кто может решить, что лучше в данной ситуации? Да, Ирина всем друзьям и знакомым Майорова крайне несимпатична, но она, похоже, совершенно искренне заботится о здоровье Алексея. Что ж, время покажет.

Журналисты, увязавшиеся за автомобилем ньюсмейкера, бензин потратили зря. Из клиники звезду доставили на его же, звезды, квартиру. И когда состоится выезд к месту назначения, не знал никто. Сегодня, завтра, через день? Дежурить в машине возле дома во второй половине декабря желающих не нашлось. Реабилитация, судя по состоянию кумира, предстоит длительная, дело явно не одного месяца, обнаружить дислокацию интересующего объекта настоящим профессионалам труда не составит. А игрушечным в этом бизнесе места нет.

Возвращение в квартиру, из которой вышел около двух месяцев назад здоровым человеком, видимого изменения эмоционального состояния Алексея не вызвало. Он, сбросив верхнюю одежду прямо на пол, сразу направился в сторону кухни. Где и обосновался прочно и надолго, жадно уничтожая все съедобное, что подавалось на стол.

Ирина, брезгливо поглядывая на неопрятно жующего и чавкающего Майорова, разговаривала по телефону:

– Ну что, все готово? А место и в самом деле уединенное? Что, серьезно? Его когда-то уже готовили для изоляции этого козла? Это же надо, вот совпадение! Кто же еще так любит моего Алешеньку? Михаил Карманов? А где он? Тоже сидит? Благодаря Майорову и его женушке? Ну что же, надо ему передать радостную новость: господин Майоров проведет в этом месте свои последние дни. Когда едем? Завтра в десять утра? Отлично. Только смотри мне, чтобы без проколов. Охрана надежная? А обслуга? Молчать умеет? Да ладно тебе, не психуй, это я так, перестраховываюсь. Ты обо всем позаботился, знаю. Все-все, целую. Пока.

На следующее утро, ровно в десять, Ирина вывела тепло одетого Майорова из лифта. Она сухо кивнула подобострастно вскочившему консьержу, подхватила сонно моргавшего Алексея под руку и направилась к поджидавшему у подъезда огромному джипу с затемненными окнами.

– Ну что, придурок, – нежно прошептала Ирина на ухо своему любимому, – в последний путь? Живым ты сюда больше не вернешься. Но похороним мы тебя по высшему разряду, не волнуйся.

А Алексей и не волновался. Он даже хотел этого, лишь бы все наконец закончилось.

Душа, запертая в своей одиночке, машинально отметила, что место, куда привезла Майорова Ирина, ему знакомо. Супердорогой частный закрытый санаторий располагался в двух часах езды от Москвы, в глухом лесу. К нему вела узкая, незаметная с трассы дорога, упиравшаяся в сплошной высоченный забор, за которым спрятался просторный двухэтажный дом, отлично приспособленный для длительного автономного проживания. Территория участка была тщательно распланирована, у ворот стоял домик охраны, возле которого хрипели и рвались с цепи две здоровенные овчарки.

На шум подъехавшей машины из дома вышел человек, показавшийся Алексею смутно знакомым. Душа слегка приподнялась, всматриваясь в хозяина «санатория», задохнулась, узнавая, а потом опять вяло сползла по стенку. Еще и это…

– Привет, родственничек, – мерзко ухмыляясь, навстречу шел Андрей Голубовский.

Глава 14

Первые две недели после ареста Андрей Голубовский отсиживался в эмоциональном ступоре. Неожиданное воскрешение Саши, изменения, происшедшие с его женой, а самое главное – сокрушительный, глобальный облом, превративший радужные перспективы грядущего богатства в грязные замасленные обрывки, – все это и загнало Андрея в тупик ступора.

Он механически отвечал на вопросы следователя, ничего не скрывая, покорно подписывал все бумаги, в общем – активно сотрудничал со следствием, что на фоне упорно молчавшего подельника, Фридриха фон Клотца, выглядело весьма выигрышно.

Ступор ступором, а свою выгоду Голубовский мог учуять в любом состоянии, и упускать ее не собирался. Он цепко ухватил выгоду за пушистый хвост и употребил по назначению.

В результате главным гадом, покушавшимся на убийство Александры и Владислава Голубовских, а также Анны Лощининой, издевавшимся над Викторией Голубовской, оказался Фридрих фон Клотц. Это он все придумал, это он заставил отца так гнусно поступить с собственными детьми, это он отправил в пропасть жену Андрея. А сам Андрей сопротивлялся, не хотел, он страдал, не спал ночами! Практически рыдал в подушку. Он хороший, просто слабый!

Посыпание головы пеплом и гулкий стук кулаками в грудь начались на третьей неделе следствия, когда Андрюшенька окончательно пришел в себя, осмотрел всего себя, увиденное ему не понравилось, и он решил украсить мурло розочками и рюшечками вранья.

Но мерзкие бабы, его бывшая уже жена и ее подружка, пообрывали почти все рюшечки и растоптали розочки. Их свидетельства сводили усилия Голубовского почти к нулю. Конечно, своим поведением Андрей смог слегка уменьшить себе срок, по сравнению с фон Клотцем – очень даже не слегка, однако пять лет строгого режима, да еще в родной, белорусской, колонии, а не в санаторной немецкой – это вам не шуточки! А ведь если бы не бабье, вполне можно было рассчитывать на три года заключения.

Правда, Голубовский, злившийся на весь белый свет, с идеей страшной мести не носился. Не в его это было характере – заниматься чем бы то ни было ради любви к искусству. Вот если месть бежит в одной упряжке с выгодой, тогда – да, тогда Андрейка готов положить на золотой алтарь возмездия все свои силы.

Но, сидя в колонии строгого режима, хорошенечко раскинуть мозгами и продумать возможные перспективы довольно проблематично. Гораздо проще там раскинуть мозгами в прямом смысле, украсив ими стены и пол. В колонии были свои порядки, и новичку Голубовскому пришлось выгрызать себе место на нарах с кровью. Повадки и поведение гиены, ярко проявившиеся там, сделали свое дело, и Голубовский, чуть было не получивший в первые дни кличку Голубок, обязывавшую ко многому, через две недели стал Гнусом. Эта кличка, хоть и не особо льстила, но от вышеупомянутого «многого» избавила.

Угнетало поначалу только одно: ему никто не писал и ничего не передавал. С бывшей женой и детками все понятно, но Галя, его Галчонок, ради которой он пошел на это все! Она исчезла бесследно сразу после ареста Голубовского, сменила адрес и номер телефона, короче – вычеркнула Андрея из записной книжки и жизни раз и навсегда.

Родители? А что родители! Этих полунищих малограмотных стариков господин Голубовский, став успешным бизнесменом, совсем забросил. Не так, чтобы совсем уж на помойку, скорее в пыльный угол чулана. Изредка подбрасывал немного денежек, и, собственно, на этом все. Несчастья и проблемы стариков сыночка не волновали абсолютно. Его отец, инвалид первой группы, уже три года не вставал с постели – болезнь Бехтерева. Причем Андрейке вполне по средствам было облегчить жизнь и отцу и близким, пригласив хорошего врача, массажиста, грамотную сиделку, купив специальную кровать для лежачих больных, современное инвалидное кресло, жесткий корсет. И старик смог бы хотя бы сидеть и частично себя обслуживать. Но… Оно Андрюше надо? Лучше он любовнице золотишка подбросит или себя чем побалует. А отец пусть гниет и дальше заживо, раз немощная мамаша и старшая сестра, живущая с родителями, не справляются. Подумаешь, тяжело им ворочать грузное неподъемное тело! Ерунда какая!

Сам Андрей о своем аресте родителям сообщать не стал, и не потому, что стыдно, просто – что с них возьмешь? Передачку хорошую они не потянут, впрочем, плохую тоже. А слушать причитания и нудеж мамаши особого желания нет.

В колонии Голубовский сблизился с Игорем Гайдамаком, прохиндеем и мошенником. Парень был родом с Украины, но последние три года резвился на территории Белоруссии, потому и сидел по месту шалости. Его нары располагались над нарами Андрея, и вынужденное поначалу соседство вскоре стало приятельством. На настоящую дружбу гиены не способны, против природы не попрешь.

В отличие от Андрея, Игоря на свободе ждали мать и сестра Ирина. Он показывал приятелю фотографии, и сестра привлекла пристальное внимание Гнуса. Чем? Сложно сказать, ведь особой красотой она не блистала. Собственно, Ирина вообще не блистала, так, слегка поблескивала. Обычная, заурядная внешность, некрасивая фигура – но вот глаза… Вернее, их выражение.

Рассматривая фото Ирины, Голубовский видел в ней родственную душу, человека, который поймет его и поддержит во всем. И так же, как и он, пойдет по головам ради достижения своих целей.

Самка гиены собственной персоной, прошу любить и жаловать. А Голубовского и просить не надо было, он уже созрел для этой светлой и чистой любви. Даже перезрел и с чвяком переспевшей груши плюхнулся в перегной неземной страсти.

Для начала он упросил Игоря дать ему адрес сестры, написал ей письмо, ответ пришел довольно быстро, и понеслось! К середине июня парочке удалось даже добиться свидания.

На котором, собственно, и было положено начало операции под кодовым названием «Алексей Майоров».

Андрей, приняв около полулитра сосудорасширяющего, в очередной раз вспомнил, как его обидели:

– Твари! – шмяк кружкой об стол. – Такой был план, такой план! А деньжищи какие перли! Сейчас бы не Сашка миллионами ворочала, а я! Живучая ведь какая оказалась, гадина!

– Кто, женушка твоя бывшая? – усмехнулась Ирина, которая пила мало.

– И она! – Гнус икнул. – И подружка ее, Анька Лощинина! Это по ее милости мне пятерик дали, я же тебе рассказывал! А сама, дрянь такая, как сыр в масле катается! Да знал бы муженек, как я ее в Чехии употреблял, выгнал бы поганой метлой, звездун наш!

– Стоп, Андрюша, погоди, – заинтересовалась Ирина, – кто звездун?

– Так этот, муж Лощининой, Майоров, – злобно ощерился Голубовский.

– Алексей Майоров?! А разве он женат?

– Женат, женат. На Аньке. Только это большо-о-ой секрет! – перешел на шепот Андрей. – Меня предупредили, чтобы не болтал особо, а то вместо пяти лет все десять получу.

– Кто это тебя предупредил, грозный такой? – Ирина скептически усмехнулась.

– Да уж поверь мне, этот может, – Гнус помрачнел. – Генерал ФСБ России, на минуточку, а не участковый Анискин.

– Генерал ФСБ – это серьезно. Но ты не переживай, – подруга погладила его по плечу, – я никому не скажу. Хотя из этой истории можно было бы вытрясти неплохие денежки, очень неплохие!

– Ты о чем?

– Алексей Майоров – не просто имя, это бренд, причем дорогостоящий. Поверь мне, у этого типа на счету цифра с шестью нулями. А квартира в Москве, а загородный дом?

– Откуда ты знаешь?

– Точной информации пока нет, но я соберу. А в целом – газеты читать надо.

– Что – действительно миллион?

– И не один.

Андрей присвистнул, откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. Он даже протрезвел от радости:

– Ну все, господин Майоров, готовь денежки! Я тебя доить буду, Буренка ты моя из Масленкина!

– И как ты собираешься его доить?

– С помощью рук и подойника.

– Я серьезно!

– Помнишь, я тебе рассказывал, как Аньку Лощинину тогда в Чехии поймал, отвез в одно уединенное местечко, накачал наркотиками и…

– Помню, помню, – слегка поморщилась Ирина. – Ты говорил, что она тебя так достала за время пребывания в замке фон Клотца, что, когда ты ее неожиданно встретил в городе, целую и почти невредимую, решение пришло спонтанно. Решил показать этой верной и безупречной жене, кто она и что она, а заодно обеспечить себе своеобразную страховку на случай необходимости. Вот только воспользоваться не успел.

– Ну, ну, – нетерпеливо заерзал Гнус, – и что было этой страховкой?

– Точно! Вспомнила! – оживилась подруга. – Ты заснял все это на видео! Но разве запись у тебя?

– Нет, конечно, иначе я бы тут не сидел! Кто же знал, что впереди – такой облом, что нас повяжут в тот же вечер! Я и оставил запись в тайнике замка фон Клотца.

– Думаешь, она все еще там?

– А куда она денется! – Андрей вытащил сигарету из пачки и закурил. – Сашка вряд ли станет перестраивать замок, там все идеально. Случайно в тайник никто не влезет, так что компромат на святошу в целости и сохранности. И нам с тобой остается только решить, с кого тянуть деньги – с Аньки или с ее мужа?

– Шантажировать решил? Мелко плаваешь! – Ирина победно улыбнулась. – Зачем нам часть, нам надо все!

– Что ты имеешь в виду?

– Все, что есть у Майорова, будет наше! Конечно, ради этого придется много потрудиться, на еще большее пойти, но такие бабки просто так не даются!

– Так вот ты о чем! – Гнус понимающе сощурился, схватил подругу за руку и подтянул к себе: – Какая же ты у меня умница! Обожаю!

Брачные игры гиен видели? Нет? Поверьте, вы ничего не потеряли.

Глава 15

Гнус не знал, кого ему благодарить – бога или дьявола за встречу с Ириной. Хотя Всевышний вряд ли стал бы принимать столь активное участие в судьбе господина Голубовского. Скорее всего, ОН просто вычеркнул этого типа из списков небезнадежных.

И Андрюша перешел в мохнатые лапы антипода. Который, как известно, обожает гадить людям и использует для этих сладких целей всех вновь обращенных. А также объединять товарищей по партии, тем самым усиливая их гнилостное, разрушающее влияние.

Покопавшись в липких запасниках, обитатель тьмы вытащил две перспективные особи, соединил их и выставил на шахматную доску жизни. Слишком там, на доске, кое-кто расслабился, наслаждаясь любовью и теплом. Слишком много света, слишком. Пора плеснуть грязи. И, мерзко хихикая, помочь парочке всем, что в его власти.

Ирина Гайдамак, уроженка города Конотопа, давно уже мечтала вырваться из своего затоптанного конями города. Во всяком случае, она его, город, таким видела. Ирине казалось, что здесь, где все знают ее как облупленную (и где многие, особенно мальчишки, принимали активнейшее участие в процессе облупливания, лупася Ирку часто и за дело), она никогда не сможет занять достойное ее ума и внешности место. Госпожа Гайдамак искренне считала себя весьма привлекательной девушкой, просто ее внешность – не для быдла. Рассмотреть изысканную прелесть ее черт сможет только умный и состоявшийся мужчина. А таких в родном Конотопе по определению быть не может. Эти мужчины живут в роскошных домах, имеют солидные банковские счета и ездят на навороченных автомобилях. А все это вместе возможно только в Москве, в крайнем случае – в Киеве.

И для того, чтобы переселиться в один из таких домиков, Ирина Гайдамак была готова на все. Причем на все без исключений. Она была уверена, что рано или поздно такой шанс появится, а пока Ирина готовилась к судьбоносной встрече, активно поглощая знания и навыки, которые, как ей казалось, могли пригодиться.

В число поглощенных вошло и прекрасное владение компьютером. Не эстетически прекрасное, когда компьютер гламурно-розового цвета стоит на изящном столике и ежедневно протирается специальными салфеточками. Ирина была в отличных отношениях с информационными технологиями. Конечно, не на уровне продвинутого хакера, но выудить из бесконечных виртуальных нагромождений информации необходимые крупицы она могла.

И уже через неделю после судьбоносного свидания у мадам Гайдамак на руках были все интересующие ее сведения об Алексее Майорове и его ближайшем окружении. А также о сотрудниках колонии, в которой сидел Андрей.

И Ирина разработала скрупулезнейший план, состоявший из двух направлений. Одно касалось непосредственно Майорова, второе было посвящено претворению в жизнь русской народной сказки «Репка». Причем заключительной части сказки, поскольку дед репку уже посадил, и теперь его, репку, надо было вытягивать с места отсидки. Цепочка дедка-бабка-внучка-Жучка-кошка-мышка выстраивалась около полугода. На всех был припасен компромат. Можно было бы и побыстрее, занимайся Ирина только этим. Но основные силы оказались стянуты на направление «Алексей Майоров».

Самый первый шаг в этом направлении был сделан в Чехии, в замке близ городишка Клатовы. Попасть туда большого труда не составило, поскольку в замке как раз проходил набор нового персонала взамен полностью уволенного старого. И народу там толклось немало, так что вытащить из тайника запись у Ирины получилось легко и непринужденно. Минут за пять, ну, может, за шесть с половиной.

Следующим этапом на пути к Майорову было внедрение в ближний круг Алексея. И здесь Ирине ошеломляюще повезло. Хотя, возможно, этим везением управлял их главный.

Оказалось, что у Катерины, давней и преданной домоправительницы Алексея Майорова, есть родная племянница, полная тезка Ирины. Даже отчества у них совпадали. Жила племянница Катерины в Днепропетровске, с теткой не встречалась больше пятнадцати лет. Родственные отношения поддерживались лишь с хилой помощью поздравительных открыток, и от этого они, отношения, здоровьем не блистали.

Ирина немедленно выехала в Днепропетровск. И снова «удача»! Тезка, оказывается, в одночасье стала сиротой, опознать подмену будет некому. Под большим вопросом придушенно хрипела судьба самой племянницы, единственной теперь помехи на пути к Майорову.

Но убивать никого не пришлось. Девушка, выросшая в неблагополучной семье, лет с пятнадцати приобщилась к выпивке и наркотикам и в данный момент представляла собой опустившееся, ничего не соображающее существо. Она давно уже не жила дома, слоняясь по разным притонам, и опасности не представляла никакой.

Операция «Алексей Майоров», благополучно миновав период подготовки, вступила в основную стадию. У заговорщиков все получилось, в том числе и побег Гнуса из колонии.

И в конце декабря, в уединенном месте в двух часах езды от Москвы, начался завершающий этап операции.

Лощинина, теперь уже бывшая жена Алексея, жила сейчас у ненавистной Саши. Она получила по полной программе и больше помешать не могла. Во всяком случае, пока сидит тихо и ни на что не претендует. А претендовать Анька вряд ли на что-то будет, она же гордая, ушла в свое время, в чем была. И потому еще жива. И детеныш ее, когда родится, сможет выжить только в том случае, если не помешает планам Ирины и Андрея Гнусов.

А пока в их распоряжении – безмозглое, обожающее пожрать тело Алексея Майорова. Послушное и готовое на все. Теоретически готовое, а на практике пока не получалось ничего. Но это пока. Тело отдохнет, окрепнет и – вперед.

Голубовский совершенно спокойно относился к интимной связи Ирины с Алексеем. А что тут такого? Обычный физиологический процесс, результатом которого станут миллионы купюр.

На искусственное оплодотворение Ирина не соглашалась из-за болезненности, высокой стоимости и отсутствия стопроцентной гарантии результата данной операции. Естественный путь гораздо приятнее.

Тело никак не отреагировало при встрече с Голубовским. Впрочем, запертый в одиночке Алексей воспринял эту встречу как само собой разумеющееся. И дом Михаила Карманова, дом из прошлого, тоже вполне вписывался в «само собой разумеющееся». Иначе и быть не могло. Для придания картине целостности не хватало собственно господ Кармановых, но Мишутка с Жанночкой еще и половины срока не отсидели, увы-увы.

В принципе, Алексею вполне можно было вообразить себя осликом Иа и уныло констатировать: «Я так и знал. С этой стороны то же самое». Но воображать не хотелось. Зачем?

Пусть все идет, как идет.

Пару дней все и шло, как шло. Тело жрало, спало, ползало по дому. Голубовский гонял тело Майорова в тренажерный зал и пытался ускорить процесс физического восстановления Алексея. Однако попытки оглушительного успеха не принесли, поскольку тело жрало больше, чем двигалось.

И все же к двадцать первому декабря тело в состоянии было гулять по территории участка. Оно и гуляло, тупо глядя прямо перед собой. Ирина с Андреем стояли на крыльце, наблюдая за передвижениями объекта.

– Давай, не ленись, еще пару кругов по двору! – Ирина повернулась к Голубовскому и, раздраженно похлопывая снятыми перчатками по ладони, прошипела: – Как же мне все это надоело! Быстрей бы покончить с ним!

– Ириша, детка, – Андрей приобнял подругу за плечи, – не требуй от него слишком многого. Ты своей тогдашней истерикой и так чуть все дело не завалила. Ну зачем было устраивать автокатастрофу? Да еще так жестко? Ведь чудо, что этот тип выжил. А сдохни он – и все наши старания к… матери!

– Ох, рыба моя, не напоминай, – поморщилась Ирина. – Я тогда просто запаниковала, все ведь один к одному: эта старая калоша, Катерина, нашла мой тест на беременность, пришлось в темпе устроить ей отравление, а самой – бегом на аборт. И здрасьте – приехали, этот урод, – кивнула она на бредущего по двору Майорова, – откуда-то узнал об этом! После чего мне грозила славненькая перспектива получить под зад коленом. И это в лучшем случае, очень уж он свою Аньку любил. Мне позвонил врач из частного медицинского центра после того, как Майоров устроил там разнос, я и психанула. Как видишь, экспромт оказался не очень удачным. Ну да ладно, на ошибках учатся. Как говорится, поспешишь – людей насмешишь.

– Вот и не спеши сейчас. Все равно он никуда от нас не денется, да и внимание к нашей звезде пока не ослабло. И журналисты, а в первую очередь – его дружки заподозрят неладное, если практически здоровый физически Алексей Майоров вдруг гигнется. Рассчитывай, что полгода-год придется провести в компании этого баобаба.

– Сколько?!

– Столько, лапочка, столько. – Гнус нежно чмокнул перекосившуюся лапочку в щечку. – Ничего, время пролетит – сама не заметишь. А следующий Новый год мы с тобой будем встречать на вилле в Испании. Вашего с этим золотого ребеночка отдадим нянькам, пусть растет. Пока. А там видно будет. Что-то я замерз. Пойдем в тепло?

– Пойдем. Эй, ты, хватит гулять, в дом!

Тело резко затормозило, повернулось и послушно побрело в указанном направлении.

За ужином, глядя на посвежевшего Алексея, Ирина задумчиво протянула:

– А знаешь, давай-ка уже сегодня положим его в мою постель. Вдруг получится? Смотри, он вполне здоров, вон, жрет как!

– Попробовать можно. – Голубовский брезгливо осмотрел чавкающее тело. – Только пусть хотя бы душ примет.

– Тебе-то что? – усмехнулась боевая подруга. – Не тебе же с ним спать!

– А я о тебе беспокоюсь.

– Тронута вниманием.

Часов в десять вечера Андрей с боем загнал Майорова в душ, после чего лично отконвоировал его в спальню Ирины.

Алексей безучастно наблюдал за стараниями ненавистной ему женщины. А вот тело безучастным не осталось, очень даже не осталось.

И процесс почти пошел. Почти…

Глава 16

Внезапно в коконе Алексея стало светло. А еще – очень тепло. Вспышка была такой оглушительно радостной, что Алексей замер, не веря своим ощущениям.

Эти ощущения нарастали, заполняя пространство личной тюрьмы, заставив замереть в ступоре пыхтевшее тело.

– Что? В чем дело? – недовольно подняла голову Ирина. – Продолжай, не останавливайся! Ну же, миленький, ну!

Но миленький странно дернулся, выгнулся дугой, закатил глаза и потерял сознание. Скорее, отключился, потому что сознание его, запертое в камере-одиночке, сидело сейчас на полу и блаженно щурилось, купаясь в теплом солнечном свете.

А потом… Потом откуда-то из дальнего, пустого доселе далека, из океана безнадеги донеслось:

– Папа!

И сознание взорвалось на миллионы частиц счастья. Внутри кокона завертелся, набирая скорость, радужный вихрь. Он рос, расправляя крылья, пока не разорвал ненавистную тюрьму в клочья.

Но тело Алексея никак пока не отреагировало на произошедшие изменения, оно по-прежнему валялось в отключке.

А вокруг кровати металась полуодетая Ирина, злобно нападая на ни в чем ни повинную мебель. Все хрупкие и легкие вещи давно уже были разбросаны и частично затоптаны. Пора было предпринимать ответные меры, и обстановка, перегруппировавшись, подсунула фурии, а может, гарпии, угол массивной кровати. Расположен угол был стратегически очень удобно: низко и вне поля зрения.

Стычка с ним оказалась весьма болезненной, гарпия взвыла. Ошалевшая от ужаса мебель замерла, боясь скрипом привлечь к себе внимание. А затем облегченно вздохнула: леди оседлала помело и, используя в качестве топлива ненормативную лексику, вылетела из спальни.

Правда, через пару минут вернулась, волоча следом заспанного Андрея.

– Нет, ты видишь? – она возмущенно тыкала пальцем в ничком лежавшее тело Майорова. – Валяется! А ведь почти получилось! И момент сейчас такой, что одного раза могло хватить!

– Ты можешь внятно, без визга, объяснить, что здесь произошло? – Голубовский приподнял веки лежащего, пощупал пульс и озабоченно нахмурился: – Черт! Я, конечно, не специалист, но очень похоже, что наш парень вернулся в кому. Надо срочно вызывать врача! Допрыгалась? Подождать не могла?…!

– Не ори на меня! – автоматически огрызнулась Ирина, испуганно глядя на запрокинутое лицо Алексея. – Ты же сам был не против! И этот выглядел совершенно здоровым, и в процесс включился лихо. А потом…

– Что, что потом?

– Знаешь, такое впечатление, что его током шарахнуло. Выгнулся вдруг дугой, глаза закатил и – брык! В отключке.

– …!…! Звони, вызывай медпомощь. Тот врач, с которым ты договорилась, надежный? Ведь если узнают, что Майоров опять в коме, его у нас в момент заберут. Генерал Левандовский только и ждет малейшего прокола.

– Твою мать! – Ирина даже ногой топнула от злости. – Это же какие бабки придется потратить! Организовать здесь медицинскую палату, закупить специальное оборудование, поселить твоего врача, платить ему дурные деньги не столько за работу, сколько за молчание! А где взять столько налички, где? Я потратила уже почти все деньги, которые нашла у Майорова в домашнем сейфе! От тебя же пока толку мало.

– Вот только не надо! Я тоже вкинулся неслабо, домишко этот прикупил. – Голубовский вытащил из кармана мобильный телефон и протянул подельнице. – На, звони своему врачу. А насчет бабок – что еще там в сейфе есть, кроме денег?

– Анькины цацки, она же ничего не взяла, гордая.

– И очень хорошо, что гордая, благодаря таким идиоткам у нас всегда все получается. И что там? Я не думаю, что Майоров дарил своей обожаемой женушке серебро с фианитами.

– Разумеется, нет. Там, между прочим, великолепные бриллианты. Но я хотела их себе оставить, особенно одно колье, оно такое красивое!

– Может, и оставишь себе колье, как получится, – Андрей успокаивающе погладил до слез расстроившуюся подружку по щеке. – Начнем с других побрякушек и будем надеяться на лучшее. Звони.

Врач, выбранный для наблюдения за состоянием Майорова и прикормленный Ириной, работал в одной из частных клиник Москвы, но на время нахождения пациента в «супердорогом закрытом санатории» он снял квартиру в ближайшем районном центре. Поэтому, несмотря на поздний час, приехал довольно быстро.

К этому времени Майорова уже перенесли в отведенную ему комнату, расположенную в конце коридора на втором этаже. Обстановка комнаты была довольно спартанской, ничего лишнего, гостиничные номера – и те уютнее. Кровать, письменный стол, чьи плечи были совершенно свободны от какого-либо хлама – компьютера, предположим, или книг, пара стульев и шкаф для одежды. На окнах – самые простые жалюзи, на полу – только пол.

Врач, тучный, одышливый мужчина лет шестидесяти, явно не имел в числе своих жизненных приоритетов занятия фитнесом, а если и имел, то только в виду.

Поэтому после восхождения на чудовищную высоту – второй этаж над уровнем моря! – Аркадий Натанович Надельсон минут пять шумно сопел, пытаясь восстановить дыхание. А еще одной интересной особенностью физиологии Аркадия Натановича было место запотевания. Собаки, к примеру, потеют языком, а Надельсон потел лысиной.

Во всяком случае, носовой платок, которым эскулап промокал макушку, к моменту полного физического восстановления Аркадия Натановича промок насквозь.

Ирина брезгливо поморщилась, когда толстяк, тщательно расправив, повесил тряпицу на батарею отопления. Но, поскольку это была не ее батарея, возмущаться не стала.

Прежде чем приступить к осмотру звездного пациента, доктор отправился в ванную, вымыл руки, обстоятельно, не пропустив ни одного пальца, вытер их и только потом подошел к кровати Алексея.

На осмотр ушло около десяти минут. Потом подошли еще пять и отправились туда же.

Ирина и Андрей выжидающе смотрели на доктора, доктор же, скрипя стулом, усиленно тер переносицу. Видимо, именно там располагалась активная точка, трение которой стимулировало мыслительный процесс Аркадия Натановича.

– Ну? – не выдержала наконец Ирина. – Как он? Он скоро придет в себя?

– Главное, чтобы было куда приходить, – проворчал Надельсон, оставив переносицу в покое.

– Что вы имеете в виду?

– Меня очень беспокоит именно физическое состояние господина Майорова. Раз его выписали из клиники, следовательно, в этом отношении все было в порядке?

– Да, – Ирина переглянулась с партнером, – он сам уже гулял, чувствовал себя превосходно.

– А сейчас он чувствует себя отвратительно, поверьте опытному специалисту. Пульс, давление, реакции организма – все очень и очень неутешительно.

– Но почему? – совершенно искренне разволновалась Ирина.

– Знаете, деточка, – Надельсон задумчиво перебирал ампулы с лекарствами, – после того, что пережил этот человек, чудо, что он вообще в состоянии ходить и обслуживать себя…

– Да знаем, слышали уже! – Андрей раздраженно заходил по комнате. – Но он же поправился, он был почти здоров!

– Вы меня не дослушали, юноша, – доктор брюзгливо поджал губы, – а я не люблю, когда меня перебивают!

– Извините, – буркнул сорокалетний юноша, – я просто волнуюсь очень, он ведь муж моей сестры.

– Сестры? – Брови Аркадия Натановича отправились в путешествие к вершине мира, то есть лысины. – Ну да, ну да. Так вот. Я уже говорил вашей, гм-гм, сестре, что случаев полного восстановления после подобных травм пока не было. Даже случаев выживания – считаные единицы, поэтому дать абсолютно точные прогнозы состояния господина Майорова вам не сможет никто. По-хорошему – ему нужна солидная, прекрасно оборудованная клиника…

– Доктор, мы же с вами это обсуждали, – Ирина нервничала все больше, – стопроцентной гарантии дорогостоящее лечение в клинике все равно не дает, а тишина, свежий воздух, покой, любовь и забота близких людей плюс ваш, Аркадий Натанович, профессиональный опыт могут совершить маленькое чудо.

– Ну да, ну да, – опять покивал Надельсон. – Любовь и забота – это замечательно. Только вот не любовь ли послужила причиной ухудшения состояния пациента?

– А… А как вы догадались? – слегка обалдела Ирина.

– Я мог бы, конечно, сослаться на сверхчутье прекрасного диагноста, – усмехнулся доктор, – но все гораздо проще. Вряд ли господин Майоров, даже будучи не очень полноценным человеком, не в состоянии был справиться с нижним бельем и натянуть его задом наперед. Или бывало такое?

– Нет, с бельем он справлялся неплохо, – буркнул Андрей. – В общем, вы правы. Моя сестра так истосковалась по мужу, что… Алексей тоже этого хотел, очень хотел, он ведь так любит Ирочку!

– Он хотел! – всплеснул руками Надельсон. – Нет, вы слышали? Да мало ли кто чего хотел! Я вот, например, не прочь с восемнадцатилетней блондинкой махнуть на Гоа, так и что теперь? Надо реально смотреть на вещи, дорогие мои, и тогда не будет проблем. А сейчас проблемы есть, и большие. Господину Майорову снова необходимо постоянное медицинское наблюдение, так что придется вернуть его в Москву, в клинику.

– Аркадий Натанович, миленький! – Ирина присела на край кровати и молитвенно сложила руки: – Я не хочу, не могу снова видеть Алешеньку в этой ужасной атмосфере, атмосфере тлена и немощи!

Даже Андрей слегка поморщился от синтетического пафоса фразы, лицо же Надельсона осталось по-прежнему озабоченно-внимательным.

А Ирина продолжала трагический монолог:

– Там просто нечем дышать. А еще эти вездесущие папарацци! Они не дают Алешеньке покоя, нервируют его! А здесь так хорошо и спокойно!

– Но пациенту необходима поддерживающая аппаратура, другое медицинское оборудование, различные лекарства, постоянное наблюдение, в конце концов! – доктор скептически осмотрел полупустую комнату. – Здесь, конечно, можно все обустроить, но это будет стоить очень больших денег, очень!

– Мы справимся, Аркадий Натанович, – Ирина вцепилась в заросшую густым черным волосом руку эскулапа, – я ничего не пожалею, только помогите нам! Выберите себе любую комнату в доме и живите здесь, пожалуйста! В клинику мы всегда успеем. А пока давайте попробуем справиться самостоятельно!

– Ну что ж, – доктор внимательно посмотрел на женщину, затем перевел взгляд на безжизненное лицо пациента, – давайте попробуем.

Глава 17

Через два дня комната Алексея меньше всего напоминала жилую. Это снова была больничная палата со всем сопутствующим оснащением. И тело Майорова снова напоминало муху, опутанную паутиной проводов. И снова мерно посвистывали пульсометр сотоварищи.

И снова Алексей был в коме.

В общем, внешне все было по-прежнему, но только внешне. Внутренний шторм не утихал. Сознание Алексея, вырвавшись на свободу, бушевало и билось, пытаясь вернуть контроль над телом. Но… Не получалось. Не получалось НИЧЕГО. И это приводило Алексея в ярость, и хорошенечко вымачивало в этой ярости, превращая сознание в ослепительный сгусток, не способный контролировать чувства и эмоции, не способный мыслить и рассуждать.

И заставляющий Алексея балансировать на узком и обрывистом краю, за которым притаилось необратимое безумие.

Но Майоров не замечал этого, беснуясь и хрипя, разбивая в кровь руки, изранив босые ноги осколками надежды. И безумие почти получило его.

Но в последний момент родное «папа!» укутало пылающий разум прохладным уютным облаком, успокоило звенящие нервы, вернуло уверенность в себе, превратило кипящую лаву ярости в холодный металл гневной силы.

«Спасибо, солнышко, я в порядке!»

Какое-то время Алексей занимался наведением внутреннего порядка и скоростным залечиванием повреждений, а затем решил начать с малого: вернуть контроль над зрением.

На это ушло еще три дня, тело тупо уперлось и подчиняться разуму отказывалось категорически. Но ясным морозным утром двадцать седьмого декабря Алексей Майоров открыл глаза. Именно Алексей, а не его тело.

В комнате было пусто. Ставший уже привычным писк аппаратуры оказался единственным звуком, обитавшим в этом пространстве. Хотя нет, с ним явно диссонировал какой-то посторонний хрип. Спустя какое-то время, выстроив длиннющие затейливые логические цепочки и пройдя вдоль них, Алексей приплелся к неутешительному выводу: автором и исполнителем сиплого надрывного хрипа является он сам. Дышит он так, оказывается. Мило.

Глаза, сопя от усердия, старались изо всех сил. Удалось рассмотреть почти всю комнату, вот только ракурс был не очень удобным. Чтобы увидеть входную дверь, приходилось измываться над глазными шариками самым подлым образом, загнав их в правый крайний угол.

Очень хотелось повернуть голову, но увы… Мало ли кому чего хочется? Терпение, друг мой, терпение.

А вот его как раз осталось очень мало. Сложив на груди руки и нахмурившись, над Алексеем нависла необходимость срочно провести в себе комплекс изыскательских мероприятий по поиску нового, практически неисчерпаемого месторождения терпения.

Потому что Майорова буквально разрывало на части желание снова быть здоровым и сильным, вернуть себе способность управлять своей жизнью и расставить в этой жизни все по своим местам. Место госпожи Гайдамак и господина Голубовского очень дурно пахло, поэтому было пока прикрыто массивной задвижкой. Несмотря на все зло, причиненное этой парочкой, самым мучительным, выворачивающим наизнанку стремлением Алексея была вовсе не месть. Это потом, это никуда не уйдет.

А вот оказаться рядом со своей семьей, уткнуться в колени жены, взять на руки долгожданного ребенка…

Алексей мучительно застонал, его затрясло, лоб покрылся испариной, а из глаз потекли предательские слезы. И вдруг он почувствовал, что его руки судорожно сжимают край одеяла. Неужели…

Слезы мгновенно высохли. Затаив дыхание, Алексей попытался повернуть голову. Получилось!!! Слабо, едва-едва, но получилось!

После срочной ревизии обнаружилось, что тело сдалось на милость победителя. И пусть все было пока очень плохо, пусть тело напоминало кучу выброшенных, отработавших свое деталей, пусть внятная речь вообще еще не вернулась, но отныне предпринять хоть что-то без воли на то хозяина тело не могло.

За дверью послышались тяжелые, вызывающие жалобный стон половиц, шаги. Алексей закрыл глаза и замер.

Скрипнула дверь, кто-то, дышавший еще хуже Майорова, подошел к кровати. Прошло минуты три, затем сипловатый тенорок насмешливо произнес:

– Нет, вы на него посмотрите! Он таки думает, что он тут самый хитрый! И что доктор Надельсон – дешевый поц! Таки неужели все эти приборчики принесли сюда, чтобы доктор Надельсон мог поиграть в больничку? Или господин Майоров хочет, чтобы я немедленно… Хотя нет, немедленно я не могу, я могу медленно, но, на минуточку, верно и весьма солидно повернуться, выйти таки из комнаты и скучным голосом сообщить дорогой Ирочке, что ее любимый очнулся.

Алексей распахнул глаза и слабо качнул головой. Стоявший перед кроватью грузный пожилой мужчина, чья обширная лысина укуталась в облачко черных с проседью кудряшек, удовлетворенно кивнул:

– Вот так уже лучше. С возвращеньицем, Алексей Викторович! Признаться, не ожидал. Этого не может быть, но это таки есть! И что мне теперь делать? Жадность старого еврея заставляет меня бежать к нанимательнице и требовать премии за успешное лечение. И что? Я бегу? Нет, я стою тут лысым пнем и почти рыдаю от умиления! Что вы мне будете говорить за мой профессионализм? И вы будете таки правы! И потом, – толстяк хитро прищурился, – мне почему-то кажется, что от уважаемого господина Майорова бедный старый еврей получит гораздо больше пенсии, чем от несимпатичной дамочки. Или я не прав?

Алексей слабо кивнул и попытался улыбнуться. Ничего пока не получилось, рот поехал в сторону, но доктор успокаивающе погладил пациента по руке:

– Не делайте резких движений, Лешечка! Надеюсь, меня простят за мою фамильярность. Все будет хорошо, если вы будете меня слушаться. Я ничего пока не скажу нанимательнице за истинное положение вещей. Почему старый еврей так решил? Про деньги я уже говорил? Вот. А еще доктор Надельсон не любит, когда его держат таки за идиота. Брат, сестра! Тогда тут по ночам такой инцест творится, что мне даже неудобно за это говорить! А еще моя жена Симочка очень любит песни певца Алексея Майорова, и я хочу, чтобы она таки слушала их и дальше. Как только вам стало хуже, я хотел вернуть вас в больницу, но Ирочка и Андреечка уперлись. И я понял, что они не сильно беспокоятся за здоровье моего пациента. За его душевное здоровье. Им нужно только физическое. Я не хочу грузить свою старую больную мигренью и давлением голову, зачем им это надо. Но я был спокоен за это, потому что не верил, что вы вернетесь. Но это случилось, и доктор Надельсон сделает все от него зависящее, чтобы поставить Алексея Майорова на ножки, заставить слушаться ручки и научить его разговаривать, а если получится, то и петь. Будет трудно, потому что вам нужна помощь самых разных специалистов: и логопеда, и невролога, и ортопеда, и травматолога. А у вас есть только доктор Надельсон. Но он на вашей стороне. Хотя вы можете мне возразить – а почему доктор Надельсон не сообщит друзьям господина Майорова за его состояние, чтобы те смогли принять меры?

Алексей вопросительно смотрел на толстяка.

– А я вам отвечу. Уж простите меня, но старому еврею нужны деньги, у него большая дружная семья. А вдруг у вас ничего не получится? Вдруг самые лучшие специалисты не справятся, и вы так и останетесь парализованным калекой? Еще раз дико извиняюсь за такие слова, но этот вариант развития событий очень даже вероятен. Чудес много не бывает, а одно большое чудо вы уже потратили, вернувшись. И что, мне кто-то заплатит за мою доброту, если вы останетесь таким? Нет, не пытайтесь меня убедить, что заплатите. Вам никто не даст денег, ваши банкиры на шевеление век, бровей и носа реагировать не будут, им нужен ваш красивый полноценный автограф, выведенный твердой рукой. Так что пока доктор Надельсон будет получать денежку от Ирочки и честно лечить Алешечку. И не надо думать за меня плохо, у меня большая семья, я же говорил. А какой у доктора Надельсона чудесный внук Женечка! Мальчику всего три года, а он уже умеет считать до ста! И не просто считать, а денежки считать! Этот вундеркинд знает все купюры вплоть до тысячной банкноты! Рублевые, конечно, где ж вы видели тысячную долларовую, я уже не говорю за евро! И я…

– Аркадий Натанович, ау! Вы где?

Павианий вопль из-за двери прервал восторженный панегирик юному вундеркинду Женечке. Доктор наклонился к Майорову и прошептал:

– Ну все, Лешечка, поехали. Закрывайте глазки и будьте послушным мальчиком, доверьтесь мне и…

Дверь распахнулась, но посетителя Алексей не увидел, поскольку выполнил совет своего врача. Собственно, смотреть на то, что осчастливило своим появлением его убогую келью отшельника, Майоров не хотел в любом случае. Выражение глаз могло выдать его, а месторождение терпения пока обнаружено не было.

– Мне показалось, или вы тут с кем-то разговаривали?

Голос Ирины вызвал дрожь вдоль позвоночника, словно кто-то водил пенопластом по стеклу. А ведь раньше тембр этой женщины не казался таким отвратительным.

– Конечно, разговаривал, вам не показалось, дорогая моя Ирочка. Никто ведь толком не знает, что происходит с человеком, находящимся в коме: слышит ли он окружающих, понимает ли. В любом случае от моих бесед с пациентом хуже не будет. Я внушаю господину Майорову, что с ним все будет хорошо, что он обязательно вернется, ведь нельзя не вернуться, когда тебя так любят и ждут!

Последние слова доктора заставили сердце Алексея обезумевшим зверьком заметаться в груди, гулко стукаясь о решетку ребер, о чем немедленно доложил медицинский фискал.

– Доктор, что это?

– Ничего страшного, сбился сердечный ритм. Я ему сейчас укольчик сделаю, а вы идите, Ирочка, идите. Все будет хорошо.

Глава 18

Почти до конца января Алексей изображал удобную, как разношенные тапки, кому, обеспечивающую ему полную дипломатическую неприкосновенность, как моральную, так и физическую. Что возьмешь с бесчувственного тела? Нет, кое-что взять, конечно, можно. Анализы, например. И еще кое-что.

Возможно, Ирина, которой осточертело бесконечное ожидание, и покусилась бы на это кое-что, но доктор Надельсон настучал по кусалу довольно эффективно, а главное – доходчиво. Ужасы, которые с большим натягом (аж швы трещали) втиснулись в цивильную одежку под названием «возможные последствия столь бесцеремонного вмешательства в физиологию пациента, находящегося в коме», так напугали чету Гнусов, что больше ни покусительства, ни поползновений, ни прочих стратегических выпадов предпринято не было.

Вот только самому Алексею спасительная кома к концу января больше не казалась такой привлекательной, как в начале совместной жизни. Что поделаешь, он оказался так же ветрен и непостоянен, как все мужчины. В первые дни – восторг и восхищение, а потом – как же она меня достала! А ведь кома так старалась, отдавала себя мужчине целиком, буквально растворилась в нем! А он – в ней.

Но ведь так надоело лежать пластом в опостылевшей комнате, уделяя физической активности короткие промежутки времени, когда ни Андрея, ни Ирины в доме не было!

Конечно, можно было бы заниматься этим по ночам, поскольку парочка по ночам тоже занималась этим, правда, совсем другим этим. Но физически активничала, и весьма. Причем Ирина оказалась плодовитой как крольчиха и уже успела в очередной раз забеременеть от Андрея и сделать мини-аборт.

Естественно, «брат и сестра» не кричали об этом на каждом углу, но особо и не скрывались. Они больше не стеснялись Аркадия Натановича, решив, что внушительная сумма гонорара сделала доктора слепым и глухим. Сам Надельсон активно цементировал это мнение, делая его прочным и незыблемым.

В общем, ночью Алексей вставать с постели самостоятельно не решался. Ну, почти не решался, поскольку интимное общение с медицинской уткой вовсе не входило в целостную систему жизненных ценностей Алексея Майорова. Иногда приходилось предпринимать длительные вылазки, минут на сорок, а то и больше.

Быстрее справиться со сложнейшим мероприятием не получалось, ведь надо было:

1. Встать (три минуты, не меньше);

2. Обойти кровать (еще три минуты), чтобы добраться до стенки;

3. Судорожно вцепившись в стену, тянуть, тащить, толкать тяжелое, непослушное тело (с остановками – десять минут) целых два с половиной метра до двери в санузел;

4. Пребывание в искомой точке (десять-пятнадцать минут);

5. См. пункты 1, 2 и 3 в обратном порядке.

Управление собственным телом, хоть и перешло под контроль сознания, но уверенным все еще не было. Сбои в системе продолжались, руки и ноги отказывались выполнять команды мозга. И вовсе не из-за врожденной вредности, просто повреждения в рубке управления оказались слишком серьезными, и связь с удаленными от нее, рубки, объектами работала отвратительно.

Аркадий Натанович разработал для пациента специальную систему упражнений, которая требовала максимальной сосредоточенности и ангельского терпения. Либо, если с ангелоподобностью напряженка, того самого, остро необходимого месторождения терпения.

С геологоразведкой Алексей справился довольно успешно, открытие месторождения произошло в новогоднюю ночь, когда «брат и сестра» особенно раздухарились, а Надельсона не было на месте, он отпросился, чтобы встретить Новый год вместе со всей своей многочисленной семьей.

Алексей тогда был еще слишком слаб, чтобы самостоятельно себя обслуживать, о том же, чтобы встать с кровати, и речи пока не шло. Прошла всего неделя с момента обретения себя и четыре дня после возвращения контроля над телом. Самое большое, что Майоров мог пока сделать самостоятельно, – это сгибать и разгибать руки и ноги. Да и то после каждого такого упражнения приходилось отдыхать около часа.

Но Алексей не сдавался. Сжав зубы, он повторял движения снова и снова. Пульс зашкаливал, давление поднималось, Надельсон ругался и топал ногами, но пациент не обращал на это никакого внимания.

И Аркадию Натановичу пришлось в очередной раз применить на практике старую, перемотанную изолентой, но по-прежнему актуальную истину: «Не можешь изменить ситуацию – измени свое отношение к ней».

Изменить пациента он не мог, да и не хотел, этот искалеченный, изолированный от всех и вся, но не сломленный человек внушал Надельсону все больше уважения. И вот тогда-то доктор, обложившись специальной литературой, приступил к разработке системы реабилитации Алексея Майорова, которую обещал закончить к Новому году, чтобы с первого января приступить к началу процесса.

Он и закончил, о чем радостно сообщил Алексею накануне отъезда. Если честно, доктор вообще не должен был никуда отлучаться от тяжелого пациента, но дома его с нетерпением ждал обожаемый Женечка, а что может случиться за ночь?

Надельсон собирался вколоть Алексею снотворное, чтобы ночь прошла незаметно, но тот отказался категорически. Во всяком случае, мычал и таращил глаза Майоров весьма экспансивно. И никакие аргументы в пользу такого способа вхождения в следующий год не помогли. Спать Алексей не собирался.

И, как оказалось, напрасно. Впрочем – с какой стороны посмотреть. Не случись такой ночи – открытия безграничных запасов терпения могло и не произойти.

За окном пьяно орали охранники, в доме им вторили Ирочка с Андрюшкой. Празднование, начавшееся, судя по разговорам, с романтического ужина при свечах возле таинственно поблескивающей шарами елки, довольно быстро переросло в банальную оргию.

Визг, крики, хохот не особенно докучали Алексею, он умел отключаться от постороннего шума. Вид за окном, щемяще-прекрасный, был для него сейчас лучше любой телепрограммы. С погодой в эту ночь повезло, липкая метель, превращавшая все вокруг в серую неразборчивую слякоть, прекратилась, небо прояснилось, ветер утих. И деревья, дрожавшие от холода под ударами вьюги, гордо выпрямились, укутались в пушистые белоснежные шубы и надели все фамильные драгоценности.

Мороз при виде такого великолепия решил приударить, и лес засверкал, запереливался радужными искрами. И это было так…

Где-то далеко, в неизвестном Алексею месте, встречали Новый год два его самых близких, самых родных человечка: жена и дочь. Душа тянулась туда, но оторваться от вериг тела не могла. Как они, что они? Как прожил зайцерыб эти месяцы без него? Проклинает ли она своего кретинского мужа, из-за собственного гадства ставшего бывшим, или хоть чуть-чуть еще любит его? Есть ли у него шанс вернуть семью? И… И как выглядит, на кого похожа его дочь?

Родившаяся поздним вечером двадцать первого декабря, Алексей знал это совершенно точно. И каким-то непонятным, невероятным образом нашедшая его, согревшая и поддержавшая. Удержавшая на краю пропасти.

Солнечное теплое «папа!» по-прежнему прилетало из ниоткуда, иногда один раз в день, иногда чаще. Больше ничего, только это, причем не само слово, а его смысл, пушистый комочек счастья и любви, дающий силы, дающий желание жить.

И оно прилетело снова, за пять минут до наступления будущего. И оставалось с ним вплоть до боя курантов, согревая отца, гладя пушистыми ладошками его мокрые от слез щеки…

А потом загрохотал фейерверк за окном, радостно заорали все обитатели дома-тюрьмы, и облачко растаяло.

Минут через двадцать топот и невнятный мат на лестнице предупредили о приближении Ирины с сожителем. Конечная цель их путешествия пряталась в тумане, причем в тумане от выхлопа проспиртованных мозгов. Но Алексей все же счел нужным подготовиться к возможному визиту. Тем более что сделать это в мгновение ока он не мог, око замоталось бы мигать, пока господин Майоров поднял тяжеленную ручищу, доволок ее до лица, раза три промахнувшись при этом, и вытер щеки от слез.

Он едва успел проделать все это и закрыть глаза, как дверь распахнулась, причем, судя по звуку, получив при этом пинок в копчик.

Алексей максимально сконцентрировался и попытался снова отключить звук. Но в этот раз не получилось, орали слишком громко и слишком близко, практически в судорожно зажмурившееся ухо. Тогда концентрация была с сопением перенесена на поиски залежей терпения. Иначе выдержать происходящее вряд ли удалось бы.

Комната моментально заполнилась разнообразнейшими запахами, не имеющими никакого отношения к благородным ароматам лучших парфюмеров Франции. Слух и обоняние оставались в гордом одиночестве совсем недолго, расслабившееся было осязание вскоре кубарем вкатилось в их компанию, потому что Ирулька, судя по всему, не смогла разминуться со стоящим у кровати стулом, споткнулась и кулем свалилась прямо на ноги Майорова.

В данной ситуации Алексей был даже рад тому, что управление телом давалось пока с трудом, иначе ему вряд ли удалось бы сохранить безжизненное выражение лица.

– …! – Ирина икнула и визгливо захохотала. – Глянь ты, как меня к этому полену тянет!

– Осторожнее, дура! – Андрей веселья подруги не поддержал. – Повер… поври… короче, сломаешь Буратину, че делать будем? Слезай с него!

– А может, не хочу! – копошение и возня на ногах Майорова продолжались, причем передвинулись выше. – Может, мне тут нравится! Знаешь, Андрюха, ик! а ведь этот парнишка кое-что умеет делать гораздо лучше тебя.

– Вот же…! Тварь! А ну, слазь! Слазь, кому говорю!

– Не хочу! Его хочу!

– Ах ты…! – похоже, Гнус окончательно взбесился, следом за дурным ревом ногам резко стало легко и свободно, а со стороны пола прилетел глухой тяжелый звук шлепка, следом – визг Ирины:

– Ты чего, совсем…? Чуть руку не выдернул! Я же пошутила! Ты самый лучший, ты. Иди ко мне, ик! любимый! А помнишь, как мы смеялись, когда этот кретин повелся, ик! Так уж трясся над своей женушкой, так уж, ик! любил, а стоило подкинуть ему фотки, и где та любовь? Ну иди же ко мне, иди! Рядом с ним мы еще не…, это, ик! так возбуждает! Да, да, ик! да!

Запасы терпения Алексей нашел, и очень быстро.

Глава 19

Второго февраля, посоветовавшись с Надельсоном, Алексей решил выпасть из комы. Или все же торжественно выйти? Хотя нет, торжественный выход сучковатого, хорошо просушенного полена – картинка довольно сюрреалистичная. Полено может только выпасть: из рук, из поленницы, из машины, из комы.

Соответствующее дереву выражение лица Алексей оттачивал достаточно долго и усердно. Сдув последние опилки и отполировав маску тряпочкой, Майоров утром второго февраля выдохнул и нацепил ее на себя. Поначалу маска села кривовато, но Аркадий Натанович заботливо поправил камуфляж и для надежности прибил его ко лбу пациента гвоздиком сантиметров так на десять:

– Будете халтурить, Лешечка, доктор Надельсон не сможет вас выцарапать из похотливых лапок Ирочки. Оно вам надо?

Алексей отрицательно покачал головой, нашел на потолке небольшую трещинку и выбрал ее в качестве центра Вселенной. Глаза слегка закосили, загоняя проблески мыслей за переносицу. Для целостности образа пришлось пустить слюну.

Надельсон критически осмотрел пациента, удовлетворенно кивнул и направился к двери, звучно оповещая своих работодателей:

– Ирочка, Андрюшечка, таки боже ж мой, радость какая! Алексей Викторович очнулся! Вышел из комы, вышел!

В коридоре хлопнула дверь, послышался топот ног, и в комнату ворвались, толкая друг друга, Ирочка с Андрюшечкой.

Они топтались где-то на периферии зрения, вытоптав ее, периферию, до состояния танцплощадки санатория «Шахтерские зори». Алексей видел только силуэты. Силуэты сосредоточенно сопели, рассматривая явление Майорова народу.

Похоже, явление народ не очень впечатлило:

– Аркадий Натанович, – в голосе Ирины дребезжало раздражение, – и чему вы так радуетесь? Он же, по-моему, стал полнейшим овощем. Вон слюней напустил сколько, фу!

– Ирочка не играйте мне и себе на нервах, они не струны! Поверьте доктору Надельсону: то, что Алексей Викторович пришел в себя, – огромное счастье. Люди находятся в таком состоянии – я говорю за кому – годами, подчеркиваю, годами! А тут – какой-то жалкий месяц!

– Мда? – раздражение, шипя, уползло, но восторг сменить его не спешил. – И что теперь, как скоро его можно будет показывать людям? А то его друзья меня телефонными звонками просто достали! Я уже и номер менять пробовала – бесполезно, от ФСБ не скрыться.

– ФСБ? – аж привизгнул доктор. – А при чем тут ФСБ? Вы мне ничего за ФСБ не говорили! Мне не нужны неприятности!

– Успокойтесь, что вы так разнервничались? Просто папаша одного из приятелей Майорова – генерал ФСБ.

– И вы таки хотите, чтобы доктор Надельсон не нервничал! Генерал ФСБ! И он недоволен!

– Да, между прочим, – судя по голосу, Ирина оживилась, – генерал очень недоволен! Он хочет навестить вашего пациента, а что тут навещать?

– Ну и при чем тут доктор Надельсон? Я и так делал и делаю все, что только возможно в таких условиях…

– И, между прочим, неплохо за это получаете!

– Ой, не говорите мне за деньги! Что, деньги вам Господь Бог? Они могут поставить на ноги почти безнадежного больного? Так надо было везти его в дорогую клинику и не трогать доктора Надельсона!

– Все-все, Аркадий Натанович, не обижайтесь, мы довольны вашей работой, очень довольны. Но, сами понимаете, нам очень нужен результат.

– А что, мне не нужен результат? Господину Майорову не нужен результат? Всем нужен результат! Будет вам результат, теперь я могу за это говорить уверенно. Алексей Викторович очнулся, и это главное. Полегоньку, потихоньку начнет вставать на ножки, потом – ходить.

– А соображать хоть что-то он будет? А говорить?

– Насчет соображать – не знаю. Нет, если под «хоть что-то» вы держите способность себя обслуживать, то тогда – да, соображать будет скоро. Насчет способности мыслить…

– Это необязательно.

– Что вы имеете в виду? Вы таки хотите показать генералу ФСБ вместо его знакомого идиота? И думаете, генерал будет просто счастлив через это?

– Нет, идиота мне не надо. Мне надо, чтобы он стал таким, каким был до комы.

– Постараюсь сделать все, что от меня зависит. Но сразу хочу говорить за одно условие: не мешать мне, не торопить и не влезать в процесс.

– Обещаем. И когда можно ждать первых подвижек?

– А я знаю? Может, два месяца, может, пять, а может, – целый год.

– Лучше бы через два, Аркадий Натанович, для вас лучше, – прошипел Гнус.

– Или я чего-то не понял, или мне тут угрожают?

– Нет-нет, что вы, – залебезила Ирина, – вам показалось, да, Андрей? Ты же ничего такого в виду не имел?

– Угу.

– Работайте, мы мешать не будем.

Шаги, звук захлопнувшейся двери.

– Лешечка, не увлекайтесь, вы таки промочили подушку насквозь! И откуда у вас столько слюны? Вы что, шашлычок под коньячок представили? Ладно-ладно, можете не отвечать. Но глазки открывайте, да. Ой, что я говорю! Они ж открыты, хотя, конечно, так сразу и не скажешь.

Алексей криво улыбнулся (ровнее пока не получалось, левая и правая половины тела никак не могли достичь консенсуса и потому действовали вразнобой) и с трудом оторвался от созерцания внутреннего мира трещины на потолке.

Надельсон попытался вытереть ему лицо, но, наткнувшись на мрачный взгляд пациента, упреждающе поднял руки вверх:

– Все, Лешечка, все, я понял! Вы сами справитесь. Значит, договоримся так. Из комнаты вы начнете выходить недельки так через две. И не возражайте! Не забывайте выглядеть полным, пардон, кабачком. Тогда мне легче будет отбивать атаки вашей любимой женщины. Ой, не надо так смотреть, а то от доктора Надельсона останется неаппетитная куча пепла. Так, я сейчас запру дверь, и можете вставать. С полчасика позанимаемся физкультурой, а потом переключимся на речь.

Вот только очень плохо переключалось на речь, практически совсем не переключалось. Возможно, коровы мычание господина Майорова и поняли бы, с людьми же было гораздо сложнее. И это мучило Алексея больше всего. Ведь если бы он смог полноценно общаться с окружающими! Но ничего, кроме еле заметных кивков и покачиваний головой, Майоров изобразить пока не мог.

Хотя лично он считал, что этого вполне достаточно для встречи с друзьями. Артур, Виктор, Сергей Львович – они поймут. И будут задавать вопросы. А он сможет отвечать «да» или «нет».

Но Аркадий Натанович, очень боявшийся упустить свою выгоду, связаться с друзьями Алексея не спешил. Мало ли что! Рисковать тепленьким местечком и ежемесячной весьма внушительной суммой без стопроцентной гарантии Надельсон не собирался. К тому же… Майоров, в порядочности которого доктор не сомневался ни секунды, все равно вручит Аркадию Натановичу большой мешок денежек после выздоровления, так и зачем спешить? Если Надельсон позвонит сейчас, он получит-таки этот мешок сейчас, но лишится ежемесячных бонусов. А дотянув до более-менее нормального состояния пациента, мудрый Аркадий Натанович получит и бонусы, и мешок.

Поэтому доктор вытряхивал на Алексея целый ворох аргументов, пыль от которых поначалу заставляла Майорова чихать без остановки и вследствие этого не вникать в суть вещей и верить своему доктору.

А с другой стороны – что ему оставалось? Ведь Надельсон – его единственный союзник, он же – шанс на спасение. И пусть даже маленький бизнес доктора довольно быстро очистился от пыли аргументов и стал виден четко и ясно, но… и что?

Вот и приходилось Майорову делать вид, что он согласен с доводами Аркадия Натановича, и работать, работать над собой. До изнеможения, до вздувшихся от неимоверных усилий вен. До истерики. Истерики доктора Надельсона, справедливо опасавшегося за состояние сердечно-сосудистой системы пациента.

К середине марта внешний вид и некоторые восстановленные навыки Алексея, в целом выглядевшие довольно убого, Ирина сочла вполне приемлемым для презентации господина Майорова журналистам.

Но только журналистам, попытки друзей Алексея принять участие в заявленной презентации были подвергнуты обструкции за возможное деструктивное влияние на едва наметившиеся конструктивные подвижки. Разволнуется еще, перевозбудится от радости, и все лечение – насмарку. Или к насморку?

В общем, нечего тут сопли распускать.

Говорить к этому времени Алексей по-прежнему не мог. И хотя реальный прогресс в его состоянии был гораздо больше показываемого, но это касалось только физических возможностей. Причем тех, которые относились к двигательным навыкам и самообслуживанию. Алексей ходил уже вполне уверенно, освоил вело– и гребной тренажеры. Комплекс его ежедневных упражнений становился все сложнее и сложнее. Но ощущение здорового, послушного и тренированного тела все еще маячило на горизонте, кривляясь и дразнясь.

Майоров ненавидел собственное физическое убожество, ненависть являлась его вечным двигателем, гнала на тренажеры, выматывала до донышка. Но не могла заставить корявые пальцы удержать ручку и написать хотя бы одно слово. А еще – выговорить это слово. Да что там слово – слог. Мычание, гудение, хрип, вой – зоопарк в одном разбитом и кое-как перемотанном скотчем флаконе.

Если бы у него был доступ к компьютеру! Минут хотя бы на пять, он успел бы. Но увы… В комнату Ирины, где находился единственный в доме компьютер, Алексей проникать не решался. Да и не выходил он без сопровождения, по роли положено. А на время своего отсутствия мадам Гайдамак комнату запирала.

Но зато у Алексея было его солнышко, его окошко в мир любви и тепла, в утраченный мир семьи. Его дочь.

Малышка росла, ей исполнилось уже три месяца, и вместе с ней росла необъяснимая способность девочки общаться с отцом на расстоянии.

Теперь до Алексея долетало не только пушистое «папа!». Появились радость, удивление, жалость, и – любовь, и – тоска по отцу…

И – нежный образ мамы.

Глава 20

Это произошло около недели назад. Вечером, когда Алексей уже почти заснул, а может, и не почти. Вдруг стало необычно светло. Прямо на потолке завертелся странный круговорот, который постепенно увеличивался, сияя все сильнее. Пока…

Пока не появилось изображение. А еще – звук.

Похоже, это была ванная комната, причем, судя по виду – в богатом доме. Прямо над Алексеем склонилось улыбающееся, до краешков полное нежности лицо Анны:

– Любишь купаться, да, доча? Ну-ка, закрой глазки, я тебе водичку на макушку полью. Шампунь смоем, волосики заблестят, будут пушистые, кудрявые, как у папы. Как же ты на него похожа, лапа моя родная! – она говорила еще что-то, но Алексей уже не слышал: сердце бухало в груди так, что заглушало все звуки.

А потом картинка исчезла. И стало темно. Так темно, как бывает, когда после яркого солнечного дня попадаешь в подвал без окон. И так же пусто…

Был ли это сон? Или явь? Но, господи, как изменилась хомка! Похудевшее, осунувшееся лицо, заострившиеся черты, скорбные морщинки у крыльев носа, а еще – боль и тоска, пусть и хорошо спрятанные, но след их в глазах остался.

Что, что произошло за эти проклятые месяцы?!

Вдруг вспомнилась непонятная маета накануне аварии. Сердце тогда трепыхалось обезумевшим мотыльком, пытаясь вырваться на волю и лететь, мчаться. Куда? Алексей не знал, он вообще не мог понять, что происходит. Но виски стали гонгом, в который гремело: «беда, беда, беда!!!» Происходило что-то страшное, что-то непоправимое. А потом были авария, кома, заключение в личной тюрьме-коконе.

А потом родилась его дочь.

Что же происходило тогда? Какой кошмар спровоцировал своим кретинизмом господин Майоров? Может, лучше не знать, иначе можно сойти с ума? Ведь все теперь нормально, зайцерыб почти в порядке, пусть и выглядит, словно после тяжелой болезни. Но ведь после, после, а не до. И живет хорошо, в деньгах не нуждается. И, скорее всего, в нем, Алексее, тоже больше не нуждается.

А его дочь похожа на папу…

Первую демонстрацию выздоравливающей суперзвезды Ирина назначила на конец марта. Местом демонстрации был выбран крупный фитнес-центр в ближайшем областном центре. После проведения небольшого аукциона к телу Алексея Майорова были допущены представители трех наиболее богатых телевизионных каналов.

Которые быстро поняли, что деньги оказались потрачены бездарнейшим образом. Показывать оказалось особо нечего. Трескотня Ирины никого не интересовала, как, собственно, и сама госпожа Гайдамак, активно позиционировавшая себя как жену Алексея Майорова. Эта сентенция кривой строчкой исполосовала всю простыню откровений мадам. Роль любящей женщины в жизни калеки была всеобъемлющей, без нее, Ирины, Майоров ее, жизни, не представлял.

Сам Майоров впечатления выздоравливающего не производил. А вот странные телодвижения и еще более странные звуки очень даже производил. Зрелище довольно печальное, однако для некоторых любителей перебирать и нюхать чужое грязное белье – самое то. Пованивающий эксклюзивчик.

Но таких любителей надо постоянно баловать свеженьким гуано, а один и тот же вид человека-растения довольно быстро приедается. Да и запах выветривается.

Так что к началу лета интерес к бывшему ньюсмейкеру преодолел нулевую отметку и устремился к минус бесконечности. В чем проявляется минусовой интерес? А доплачивать журналистам приходится, чтобы они материал нужный в газете разместили или по телевизору показали.

Тратиться же Ирина не желала категорически. Она много чего теперь не желала категорически, а особенно – видеть и слышать Алексея. Но нужда гнала плетью жадности. Положительную динамику в состоянии Майорова невооруженным глазом увидеть было невозможно. Двигался он уже неплохо, обслуживал себя самостоятельно, даже есть стал более опрятно, но достичь прежнего уровня умственного развития пока не получалось.

Больше всего Ирина бесилась из-за потери беспрекословного послушания и первейших физиологических потребностей самца. Алексей ел, пил, часами занимался с доктором Надельсоном, но – и все! Больше он не хотел ничего.

Несколько попыток, предпринятых Ириной втайне от доктора, с грохотом провалились в пыльный подвал. Где и остались лежать, охая и постанывая. Вылезать попытки отказывались категорически.

Потому что смысла не было. Майоров соблазняться явно не собирался. При виде обнаженной Ирины он забивался в угол между кроватью и стенкой и начинал жалобно подвывать. Вой иногда перемежался странным кашлем, отдаленно напоминающим смех, но для того, чтобы смеяться, надо хоть немного соображать.

Когда доведенная до отчаяния мадам атаковала Алексея в очередной раз, она сразу заняла излюбленный им угол, где и начала медленно раздеваться, не забывая физически воздействовать на застывшего на краю кровати Майорова.

Тот минут пять сидел спокойно, но когда Ирина потянулась к самому дорогому, громко заорал, кулем свалился на пол и довольно шустро заполз под кровать, где зашелся в приступе кашля.

Видимо, на этот раз его вопль оказался достаточно громким. В предусмотрительно запертую Ириной дверь забарабанил озабоченный дятел, он же – доктор Надельсон:

– Что с вами, Алексей Викторович? Что случилось? Боже ж мой, Ирочка, Андрюшечка, скорее сюда! Майоров заперся изнутри и страшно кричит! Нет, теперь хрипит! Я таки ломаю дверь!

– Не надо, – взбешенная Ирина, быстренько накинув халатик, открыла дверь.

– Ирочка? – Брови Аркадия Натановича заполошно хлопнулись друг о друга. – Что… Что вы делаете здесь? Да еще в таком виде!

– В нормальном я виде. – Женщина намеревалась пройти мимо, но доктор цепко ухватил ее за руку.

– Нет уж, не спешите. Я, как лечащий врач, имею право знать, что тут происходит! Почему Алексей Викторович так кричал? Это таки связано с тем, что вы скорее раздеты, чем одеты? Ирочка, я сто миллионов раз говорил вам за ваше желание поскорее получить его как мужчину. Да-да, именно за это я и намекаю. Доктор Надельсон все прекрасно понимает, он еще помнит, как дети делаются…

– Что вы имеете в виду? – Ирина неожиданно побледнела и попыталась выдернуть руку. – При чем тут дети? Какие еще дети? Вы о чем?

– А что вы так нервничаете? – совершенно искренне удивился Аркадий Натанович. – Почему слова за детей вас так возбудили? Или вы не знали, что они случаются после секса?

– Пустите, что вы вцепились!

– Ирочка, зачем вы форсируете события? – доктор укоризненно покачал головой. – Ну не может Алексей Викторович пока быть мужчиной, не может! Чисто физически он сейчас, прошу прощения, импотент. Я изо всех сил пытаюсь вернуть ему драгоценное мужество, а вы мне мешаете! Почему Майоров спрятался под кровать и плачет? Вы что, били его?

– Никто его не бил! – Ирине удалось-таки освободить руку, она отбежала подальше от доктора и, топнув ногой, заорала: – Хватит! Мне все надоело! Вы ни черта не смыслите, вы отвратительный специалист! Прошло уже полгода, как вы приступили к лечению Алексея, и чего вы добились?! Как ползал по дому слюнявый дебил, так и ползает! Вы уволены, выметайтесь вон!

– Ой, да ради бога! – Надельсон аккуратно прикрыл дверь в комнату Алексея и повернулся к бешеной самке гориллы: – Я сегодня же уеду, но вы усомнились в моих профессиональных качествах, поэтому я буду вынужден проконсультироваться по поводу лечения господина Майорова у лучших специалистов в этой области, сверю свой план лечения с предложенным ими. А если профессора и академики немножечко удивятся за то, что господин Майоров, оказывается, полгода лечился у доктора Надельсона, а не у них – так и что я смогу с этим сделать! Пусть удивляются. Пусть рассказывают об этом коллегам, друзьям, родственникам. А если новость дойдет до того самого генерала ФСБ – таки я тут при чем?

– А вы постарайтесь держать свой длинный язык за зубами, – по лестнице поднимался Андрей со стаканом виски в руках. – У вас ведь большая семья, кажется? Если после вашего ухода господин Левандовский проявит к нам слишком пристальный интерес, ваша семья может для начала уменьшиться на одного члена. Скажем, на самого младшего. Женечка, кажется?

– Вы… – Аркадий Натанович задохнулся и схватился за грудь в области сердца. – Вы посмеете?!

– Не сомневайтесь, – холодно усмехнулся Гнус. – Посмеем. А будете молчать – плодитесь и размножайтесь, сколько хотите. Увеличивайте семью.

– Но что будет с моим пациентом? – Лишь мертвенная бледность выдавала теперь состояние Надельсона, голос же его был ровным и спокойным. Слишком спокойным. – Его ни в коем случае нельзя оставлять без медицинского наблюдения. Возможен рецидив комы. Особенно после сегодняшнего.

– Ничего. То, что нам от него надо, от состояния не зависит, – Ирина безмятежно смотрела на доктора. – А вас это больше не касается. Убирайтесь.

– Я вызову такси. – Надельсон направился к своей комнате, затем, словно что-то вспомнив, остановился. – Но учтите, что вышеупомянутый генерал ФСБ не забыл о своем друге и в любом случае будет интересоваться им и его состоянием.

– А это уже не ваша забота.

– Но я могу хотя бы попрощаться с пациентом?

– Зачем?

– Ему надо объяснить мое исчезновение.

– Он все равно ничего не понимает, так что не напрягайтесь особо.

– Понимает или нет, но он ко мне привык, даже, думаю, привязался, и мое отсутствие может ухудшить его состояние. Особенно после того, как вы пытались его изнасиловать.

– Плевать. Вам же четко и ясно сказали – убирайтесь!

– Уже убрался. Только вот…

– Ну что еще?!

– Я понял, что вы имели в виду, когда говорили, что можете получить от него то, что вам надо, в любом состоянии. Учтите, для осуществления последующей процедуры вам понадобятся услуги специализированной клиники, одним домашним врачом здесь не обойдешься.

– И что с того?

– А то, любезная Ирочка, что благодаря вашему мельтешению в средствах массовой информации вам вряд ли удастся сохранить инкогнито. В клинике вас узнают, а всему персоналу рот не заткнешь, как доктору Надельсону. И если у вас все получится, то вопрос – а почему процесс происходил искусственно? – непременно встанет. И тогда за денежки господина Майорова можете забыть. Так что мой вам совет – лечите Алексея Викторовича и не занимайтесь ерундой.

Ирина переглянулась с Андреем и ничего не ответила.

А Надельсон, с жалостью посмотрев на дверь, за которой остался его пациент, тяжело вздохнул, покачал головой и ушел.

Глава 21

И Алексей остался один. Жалел ли он о том, что издевался над Ириной, заходясь от смеха? Нет. И пусть это взбесило особь женского пола до такой степени, что она вышибла доктора Надельсона, попавшегося под горячую руку, пусть. Зато ощущение собственного бессилия, тотальной зависимости от омерзительной парочки, вдребезги разбившей его жизнь, было теперь не таким безнадежно монолитным.

В нем, в монолите, появились поначалу совсем крохотные, едва заметные трещинки, которые разрастались все больше, становились все шире по мере обретения Алексеем себя.

Надо отдать должное старому прохиндею Аркадию Натановичу, специалистом он оказался превосходным. Разработанная им методика реабилитации пациента, многократно усиленная фанатичной упертостью этого пациента, давала впечатляющие результаты.

Двигался теперь Алексей вполне уверенно, его не шатало и не трясло. Координация улучшилась настолько, что он уже мог удерживать в руках карандаш и даже выводить каракули, отдаленно напоминающие буквы. С речью было похуже, но динамика радостно пританцовывала и там.

Мычание постепенно распалось на отдельные звуки, в которых иногда узнавались слоги. Майоров часами повторял упражнения для развития речи, пока связки не объявляли забастовку. Но желание говорить, говорить четко и внятно, могло сравниться только с желанием лично набить морду господину Голубовскому.

Оба желания, объединившись, не давали Алексею ни минуты отдыха. Практически все время бодрствования было отдано войне с реальностью. И небольшие развлечения являлись жизненно необходимыми.

Поэтому и устраивал Майоров шоу во время сеансов страсти Ирины. Если честно, теперь Алексей с недоумением пытался понять, как он мог после зайцерыба позариться на ЭТО? Понимание отрицательно трясло головой и дрожало от омерзения. Да-а-а, год назад Алексей Майоров, по-видимому, страдал водянкой головного мозга.

Вот и получи. Расхлебывай теперь цистерну дерьма чайной ложкой.

Развлечения закончились печально. А ведь доктор обещал в июле связаться с кем-нибудь из друзей Алексея, поскольку теперь был совершенно уверен в положительном результате. Тянуть дальше было опасно для мешка денег от Майорова.

Но после слов Гнуса Аркадий Натанович вряд ли решится на подобный поступок. И пусть даже вероятность выполнения угрозы была ничтожно мала, поскольку Алексей совершенно точно знал – генерал Левандовский разговоры разговаривать не будет. Он просто явится сюда в сопровождении скромного автобусика с зашторенными окнами, из которого черным горохом выкатится спецназ. И дальнейшее существование сладкой парочки будет простым и безыскусным, но очень и очень насыщенным, времени на бесчинства не останется. Оба получат личную опеку генерала, как получили ее в свое время супруги Кармановы, и выбраться на свободу раньше срока им не удастся.

Но в этом был уверен Алексей, угостить же своей уверенностью Надельсона ему так и не удалось.

И рассчитывать теперь Майоров мог только на себя, хотя прощальный подарок Аркадия Натановича ему очень пригодился.

Доктору удалось все же убедить господ Гнусов, что экспериментировать с искусственным оплодотворением не стоит. И это избавило (пока, во всяком случае) Алексея от унизительнейшей процедуры, избежать которой не удалось бы никак, а тем более нацепив опротивевший до рвоты имидж кабачка. Или тыквы. Кому что больше по душе. Главное, чтобы большое было и с семечками внутри.

А Ирина решила в последний раз запечатлеть себя в памяти людской как жену Алексея Майорова, имеющую все права как на собственно Алексея, так и на его собственность. Для этого было выбрано популярное и солидное издание – журнал «Караван историй», статья в котором могла стать довольно внушительным камешком на весах Фемиды. А в том, что судебное разбирательство по делу о наследстве неизбежно, ни Ирина, ни Андрей не сомневались ни минуты.

Продав очередное украшение Анны, мадам Гайдамак договорилась с журналом о большой иллюстрированной статье. И приступила к подготовке материала, то есть Алексея Майорова, для этой статьи.

Для чего пригласила тренера, задачей которого была прекрасная физическая форма Алексея. Умственная Ирину волновала постольку поскольку. На время интервью постольку надо совсем чуть-чуть, граммов сто. Лишь бы слюни не пускал и делал то, что скажут. А поскольку будет позже.

В том, что будет, Ирина не сомневалась. Другого решения задача не имела. Потрачено уже столько сил, средств, времени, и – сдаться?!! Нет уж, дудки. Полено, он же Алексей Майоров, пусть до жути медленно, но идет на поправку. Цацок его бывшей жены осталось вполне достаточно, надо только запастись терпением.

А статья эта будет последней оплаченной. Больше Ирина тратиться на пиар не желала, материала накопилось более чем достаточно. Нет, если кто-то из журналистов сам захочет взять интервью либо сделать фотки – всегда пожалуйста, но собственные (вернее, Алексеевы, что, в принципе, одно и то же) деньги на это расходовать глупо. Все силы – на осуществление главной задачи.

Приезд журналиста был намечен на середину июля, сама статья должна была выйти в октябрьском номере. Сроки Ирину поначалу вполне устраивали, но потом она вспомнила все про тех же, набивших оскомину, друзей-приятелей Майорова, с уродским упорством достававших ее звонками, и оплатила срочный выход статьи. Пусть почитают, успокоятся и хоть на время оставят ее в покое.

Тренер гонял Алексея до седьмого, иногда даже до восьмого, пота. Сам же Алексей тоже готовился к интервью. Он понимал, что рискует, дико рискует, но это был единственный шанс подать весточку на волю. Ну не убьют же они своего золотого тельца?

И Майоров часами занимался, стараясь сложить слоги в слова. В четкие, ясные слова, произнесенные внятно и разборчиво. Хотелось сказать многое, но… желание слиться в экстазе с возможностями пока не спешило, и Алексей, выбрав три слова, сосредоточил все свои силы на них. И рвал, рвал связки до хрипа.

Погода в день интервью выдалась образцово-глянцевой: небо умылось синевой, солнце протерло себя тряпочкой, листва соревновалась с травой за право называться самой зеленой. Создавалось впечатление, что природа, которой по рангу положено фанатеть от журнала «Растениеводство», предпочитает гламурное чтиво.

В общем, все было до тошноты красиво, что совершенно не соответствовало настроению Алексея, и его терзало и мучило почесухой желание заказать на соседней свиноферме машину навоза и вывернуть ее прямо посреди идеально выстриженной лужайки, чтобы ажурная свежепостроенная беседка брезгливо вздернула деревянный подол и завизжала.

Но пришлось плохо вылепленным истуканом сидеть на пластиковом кресле в этой самой беседке. Нервная почесуха не прекращалась, а возможно, это была аллергия на удушливо-приторные духи Ирины.

Мадам Гайдамак, с раннего утра зависавшая в салоне красоты, деньги потратила зря. Хотя ей самой так не казалось, она периодически вытаскивала из сумочки зеркало и любовалась изображением.

– Ну, и где твой журналюга? – Андрей вытащил очередную сигарету из практически пустой уже пачки и раздраженно защелкал зажигалкой. – Договаривались на два часа, а уже почти три!

– Не нервничай, Андрюша, – Ирина мизинцем поправила ресничку, – он же звонил, предупредил, что слегка задержится.

– Ни фига же себе «слегка»!

– Ты лучше иди-ка в дом. Забыл, что в розыске? Решил в журнале засветиться?

– Ай, успею еще насидеться! – отмахнулся Гнус. – Ворота все равно закрыты, они посигналят – я и пойду.

Словно издеваясь, за оградой заквакал автомобильный сигнал. Голубовский торопливо затоптал окурок в пепельнице, тихо дремавшей на пластиковой спине стола, и вскочил с кресла.

– Эй, пепельницу-то забери! – зашипела боевая подруга, цепляя на лицо ослепительную, по ее мнению, улыбку. – Я же не курю, этот – сейчас тоже.

Кстати, единственным положительным последствием аварии стало отсутствие тяги к табаку. Видимо, оказался поврежден и участок мозга, отвечавший за никотиновую зависимость, и теперь сигаретный дым раздражал Майорова неимоверно.

Он остался сидеть на месте, безразлично глядя на приближавшегося мужчину. Лицо журналиста показалось Алексею смутно знакомым, кажется, когда-то он уже брал у Майорова интервью.

И сейчас корреспондент не смог полностью контролировать свои эмоции, рассмотрев сидевшего в кресле человека. Разница, с телеэкранов выглядевшая не такой уж большой, в жизни оказалась просто шокирующей. Журналист запомнил Майорова как умного, ироничного собеседника, чья внешность вызывала зубовный скрежет у многих его ровесников. Сильное, тренированное тело, свежий цвет лица, белоснежная улыбка, длинные ухоженные волосы, собранные в хвост, – певец выглядел гораздо моложе своего реального возраста.

Сейчас же в кресле сидел почти старик. Неровно отросшие после операции пряди волос, одутловатое бледное лицо, мешки под глазами, тусклый безразличный взгляд.

На миг журналисту показалось, что Алексею Майорову лучше было погибнуть в той автокатастрофе, чем стать таким…

Но только на миг.

А потом на первый план, оттолкнув в сторону слабонервных хлюпиков, вышли профессиональные навыки.

И следом пошел процесс.

Глава 22

– Скажите, Ирина, – журналист, удобно устроившись в кресле, включил диктофон. – Сегодня четырнадцатое июля…

– Во Франции праздник! – Мадам Гайдамак, видимо, решила блеснуть умением вести светскую беседу.

– В смысле? – слегка оторопел собеседник.

– Ну, четырнадцатое июля – это ведь день взятия Бастилии, верно? – эх, ей бы веер сейчас, чтобы прикрыть оскал, выдаваемый за кокетливую улыбку.

– А, ну да, – ответная улыбка выдавилась с трудом, словно остаток зубной пасты из почти пустого тюбика.

Судя по застывшему, устремленному в пуп взгляду, светская атака Ирины внесла смятение в стройные ряды мыслей корреспондента, и теперь он собирал разбежавшуюся армию.

Его фотограф тем временем свихнувшимся кенгуру скакал по двору, запечатлевая все, что попадало в видоискатель камеры: ажурную беседку, в которой расположились участники действа, участок, дом, ограду, цветочки, небо… процесс, похоже, был практически неуправляемым.

Корреспондент наконец навел порядок на позициях и повернулся к Майорову:

– Здравствуйте, Алексей. Меня зовут Константин, и два года назад я уже имел честь беседовать с вами. Помните?

– К сожалению, Алешенька пока не в состоянии вести беседу. Он очень много занимается с логопедом, но увы… – затрещала Ирина.

И в этот момент Майоров, безучастно смотревший куда-то вдаль, повернул голову к журналисту, улыбнулся и… кивнул!

Мадам Гайдамак от неожиданности захлебнулась собственным ядом и закашлялась. А корреспондент просиял и протянул Алексею руку:

– Здравствуйте еще раз! Господи, это же чудо!

Ответное рукопожатие оказалось довольно крепким. Константин свистнул фотографу и попросил запечатлеть судьбоносный момент. Затем, мельком глянув на застывшую Ирину, обратил внимание на пунцовый отсвет от ее физиономии:

– Что с вами? Вы так покраснели! Это от кашля, да? Может, вам минералки налить?

– Да, пожалуйста, – сипло выдавила та, стараясь не смотреть на Майорова.

Лишь побелевшие костяшки судорожно вцепившихся в ручки кресла пальцев сигнализировали о едва сдерживаемой истерике.

Журналист открыл стоявшую в переносном холодильнике бутылку минеральной воды, ловко погасил бурное возмущение шипучки и разлил искрящуюся пузырьками влагу в три высоких стакана, один из которых протянул Ирине. Она взяла стакан, но рука ее так тряслась, что половина содержимого выплеснулась.

Зато Алексей справился с задачей прекрасно. Он спокойно взял стакан, отпил немного воды и остался сидеть, поглаживая запотевшие стеклянные бока.

Константин внимательно посмотрел на него, затем – на Ирину, слегка улыбнулся краешком рта и снова повернулся к основному объекту интереса его читателей:

– Алексей, от имени всех, кто любит ваше творчество, кто искренне переживал за вас все это время, хочу искренне поздравить вас с победой над болезнью!

Майоров благодарно кивнул, затем показал рукой на горло и сожалеющее покачал головой.

– Я понял, – улыбнулся журналист. – Разговаривать вы пока не можете. Но, надеюсь, сдвиги в этой области есть? – Очередной кивок. – Очень хорошо. Тогда я буду задавать вопросы, а вы – соглашаться или нет. Договорились? – «Да».

– Но ведь я могу рассказать вам все, что вас интересует! – Ирина, оправившись (в психологическом плане, конечно, а не в физиологическом) наконец от шока, решила вернуть так беспардонно выхваченную из рук инициативу. – Алешенька, конечно, чувствует себя гораздо лучше, но переутомлять его не стоит, а то опять случится кризис, у него уже так бывало. Алешенька очень нетерпеливый, он так хочет побыстрее вернуться к нормальной жизни, что постоянно торопит события. А учитывая тяжесть травм после аварии, спешка приводит к резкому ухудшению состояния. Уже была повторная кома, между прочим. Мы с его лечащим врачом решили не сообщать об этом, чтобы не расстраивать всех, кто любит Алексея Майорова…

– А где его лечащий врач? – с трудом вклинился в мутный поток откровений госпожи Гайдамак журналист.

– В санатории, конечно! – удивленно приподняла брови та. – Неужели вы решили, что мы с Алешенькой все это время находились здесь? – Если бы в этот момент корреспондент посмотрел на Майорова, то увидел бы частые кивки, но, увы, внимание его было сосредоточено на Ирине, и момент был упущен. – Сюда мы приехали в конце мая, когда необходимость в постоянном медицинском контроле отпала. Теперь нужные специалисты приезжают сюда. В основном это логопед и тренер. И, как видите, Алешенька добился потрясающих успехов!

– Безусловно, – улыбнулся Константин. – Но, Ирина, это ведь настоящая сенсация! Зачем вам понадобилось проплачивать материал? Да за такой эксклюзив вас просто озолотили бы!

– Ну… – мадам слегка замялась, но довольно быстро выправила вмятину: – Я же проплатила не сам материал, а его срочный выход, чтобы статья появилась в ближайшем номере, а не к Новому году.

– Впрочем, это ваше дело, – пожал плечами журналист. – А насчет выхода материала даже не сомневайтесь – такую конфетку мы подарим нашим читателям уже в августе. Конечно, это будет не очень просто, но ради вас, Алексей, мы сделаем все возможное. А сейчас, если не возражаете, давайте-ка проведем небольшую фотосессию. Или для вас это пока слишком сложно?

Вместо ответа Майоров довольно легко поднялся с кресла, вышел из беседки и, развернувшись, застыл в приглашающем полупоклоне.

Константин даже зааплодировал от восторга. Он действительно был искренне рад явным успехам недавнего калеки. Оказалось, что первое впечатление было обманчиво. Да, внешний вид звезды ощутимо потускнел, но журналист прекрасно знал, что это – дело легко поправимое. Если есть внутреннее здоровье, да плюс к этому – достаточное количество денежных знаков, внешняя оболочка восстанавливается фантастически быстро.

И Алексей попал в безжалостные лапы фотографа. Но для него это дело было привычным, навыки, наработанные годами, напомнили о своем существовании, поэтому процесс оказался вовсе даже не утомительным, а скорее – упоительным. Он возвращал Майорову его прошлое, становясь своеобразным мостиком в будущее.

Главное, чтобы оно было – будущее.

Фотосессия продолжалась около часа, и если бы не Ирина, то могла бы продлиться и дальше. Но фотографироваться с ней еще и еще, на чем настаивала мадам, Алексей больше не мог и поэтому показал знаками, что устал.

– Ирочка, а как насчет чуточку подкрепиться? – оживленно потер ладони Константин. – Потрудились мы славно, снимки получились классные…

– Мне бы хотелось просмотреть их и самой выбрать наиболее, на мой взгляд, интересные, – Ирина улыбнулась и взяла журналиста под руку, придушив ее, руку, хилой грудью, в стратегических целях усиленной поролоновыми вкладками, – да и саму статью не забудьте прислать мне на согласование.

– Это еще зачем? – Константин, ненавязчиво пытавшийся освободиться от поролоновой примочки, удивленно посмотрел на плотно приклеившуюся даму, а затем – на Алексея. – Если уж с кем и следует согласовывать текст, так это с господином Майоровым. Вы-то тут при чем?

– Как это – при чем?! – Ирина мгновенно отлипла и раздула капюшон кобры. – А кто оплатил ваше появление здесь, Майоров?!

– А разве нет? – журналист ехидно прищурился.

– Но он пока не в состоянии распоряжаться своими средствами!

– Зато вы, как вижу, ими неплохо распоряжаетесь. Или вы надеетесь убедить меня, что полгода живете на личные сбережения администратора? Оплачиваете дорогостоящее лечение, этот дом, статьи в прессе? О друзьях Алексея даже не заикайтесь, от их помощи вы публично отказались.

– Нет, я… – запальчиво начала было Ирина, но потом, словно опомнившись, криво улыбнулась: – Да, конечно же, вы правы. Мы живем на деньги Алешеньки. На наше счастье, у него осталась определенная сумма наличными, но почти все они потрачены на лечение. Слава богу, что Алешенька скоро вернется к нормальной жизни и снимет с меня эту тяжкую обязанность. А сейчас, – она снова подхватила корреспондента под руку, попыталась проделать то же и с Алексеем, но тот отошел в сторону, – хватит болтать, к столу, к столу!

Стол накрыли все в той же беседке. Зачем идти в дом, если на воздухе такое благолепие? Легкий ветерок, погода не жаркая, а весьма комфортная, в лесу за воротами щебечут птицы – пастораль, только овечек не хватает для завершенности картины. Нет, не тех, неопрятных, с грязными подбрюшьями и обкаканными курдюками, а чисто вымытых, белоснежных кудрявых ангелочков с голубыми и розовыми бантиками на шеях.

Возле тарелки Алексея лежала только вилка. Майоров надменно приподнял брови и постучал ею по стакану, указав на нож.

– Ирочка, Алексею забыли нож положить.

– Да, Костя, я вижу, одну минуточку, – и мадам, свирепо глянув на Майорова, побежала в дом.

– Простите, если я буду бестактен, – корреспондент внимательно смотрел вслед торопившейся Ирине, – но у меня создалось впечатление, что не все так безоблачно в ваших с женой отношениях.

Алексей дернулся, уронил вилку и судорожно замахал руками, мыча что-то невнятное.

– Что, что случилось? – подался к нему Константин. – Я что-то не то сказал? Я не понимаю!

Майоров замер на секунду, затем несколько раз вдохнул и выдохнул, и медленно, не очень внятно, но вполне разборчиво произнес:

– Не же на.

– Что, простите?

– Не же на.

– Ирина вам не жена? – сообразил наконец журналист.

Частые кивки головой.

– Тогда кто же она вам?

Вдох-выдох, и:

– Ни кто.

– Но почему… – начал было Константин, но в это время из дома выбежала Ирина со столовым ножом в руках.

Когда она, слегка запыхавшись, села за стол, отдав нож Майорову, журналист с невинным видом фрекен Бок сообщил:

– А мы тут с Алексеем беседой балуемся.

– Да? – Ирина криво улыбнулась. – И как беседа?

– Алексей мне сообщил, что вы ему не жена.

– Разумеется, – кивнула мадам, – официально мы пока свои отношения не регистрировали. Но это – вопрос времени.

– Думаете? Но господин Майоров уверяет, что вы ему никто, – Константин выжидающе смотрел на собеседницу.

– Вот бессовестный! – грустно усмехнулась явно пришедшая в себя Ирина. – И тебе не стыдно, Алешенька? Ну поссорились мы с тобой сегодня утром – и теперь я никто? Полгода я не отходила от тебя, смотрела за тобой, плакала над тобой – и никто?!! – губы ее задрожали, на глазах выступили слезы.

Корреспондент, не знавший, что это не слезы, а слюна при виде еды, как у крокодила, сочувственно протянул ей салфетку, в которую Ирочка шумно высморкалась, а затем, тиская униженную салфетку дрожащими руками, пролепетала:

– Знаете, Костя, давайте закончим на этом. Пишите, что хотите, мне теперь уже все равно. Раз человек, которому я посвятила всю себя, считает меня никем, что ж…

И в этот момент Майоров, крепко сжав руку журналиста, громко и четко произнес:

– Зайцерыб, люблю, прости.

– Что, что вы сказали? – опешил тот.

Алексей указал на диктофон и вопросительно поднял брови.

– Работает, не волнуйтесь, – кивнул корреспондент.

И Майоров, наклонившись к записывающему устройству, повторил:

– Зайцерыб, люблю, прости.

Часть III

Глава 23

Руки и ноги слегка подрагивали, словно гоночный автомобиль на старте. Не было только мощного рева двигателя, рвущегося с поводка.

Впрочем, нет, рев был, но беззвучный. Выла, стонала, криком кричала душа. Она металась внутри, пытаясь заставить шевелиться, вскочить, бежать… Но получалось только то самое подрагивание рук и ног.

Я по-прежнему квашней сидела в кресле, тупо глядя на растопырившийся журнал, с обложки которого смотрел на меня измученный Лешка. Шоры обиды и злости обгорелыми хлопьями слетали с глаз, слезы вымыли осколок кривого зеркала.

И теперь я видела истинную картину…

Лешка, мой Лешка, я злилась на тебя, обида и горечь жгли изнутри, чувства и эмоции повредились. Я видела то, что хотела видеть. Раз ты не со мной, если с тобой рядом по-прежнему все та же Ирина, значит, ты – овощ. Тупое, неспособное мыслить существо.

А ты, оставшись один на один с женщиной, разрушившей нашу жизнь, оказался в полной ее власти. Не способный сказать ни слова, беспомощный и искалеченный. И мы все, и твои друзья, а главное – я, поверили Ирине, бросили тебя, самоустранились.

И только наша дочь каким-то непостижимым, невероятным образом нашла тебя, слышала тебя, жалела тебя. И ничего не могла сообщить мне, пока не научилась говорить.

Но почему? Почему малышка смогла общаться с отцом мысленно на чудовищном расстоянии, но не смогла так же дать об этом знать мне? Или не захотела? Чувствовала мои эмоции, мои обиду и злость?

Тогда почему она сейчас так себя ведет? Почему переживает, почему говорит, что папа плачет, почему рвется к отцу именно сейчас, почему, почему, почему?!!

Ответ возможен только один.

Там, далеко, происходит что-то плохое, очень плохое.

А я – здесь. И ничего не могу изменить. Помочь, заслонить от беды.

НИЧЕГО. Ничего?!! Нет уж, дудки. А еще лучше – барабаны. Как там – барабан на шею, свисток в зубы – и вперед! Но не навстречу поезду, наоборот – поездом на тех, кто посмел влезть своими уродскими клешнями в нашу с Лешкой жизнь, кто разорвал наше единое целое на две кровоточащие половинки, и кто наивно думает сейчас, что все у них получилось. Фиг вам, вот.

В дверь тихо постучали. Вместо приглашающего «входи» из горла вырвался сиплый клекот. Я откашлялась и одновременно с повторным стуком смогла наконец издать что-то внятное.

Саша заглянула в комнату, не решаясь войти.

– Ну, чего встала, заходи, – криво усмехнулась я. – Только ничего по пути не сверни, спортивная ты наша, а то Нику разбудишь. И не ори громко.

– Ты чего такая противная? – Сашка осторожно прикрыла за собой дверь. – Бухтишь ерунду всякую, инсинуациями обидеть норовишь. Что, статья впечатлила? Ой, Анетка, ты чего? – подруга, приблизившись, рассмотрела то, что сидело в кресле, получше. – Что случилось?

– Да ничего не случилось, с чего ты взяла? – я попыталась беспечно улыбнуться, но, судя по плеснувшемуся в глазах подруги недоумению, получилось довольно коряво.

– Это что, из-за журнала, да? Ну-ка, где он, дай посмотрю! – Она тут же откопала томагавк войны и приготовилась к бою. – Печатают ерунду всякую, а впечатлительные тетки и не в меру способные девочки сразу начинают истерить.

– Ну да, ну да, – покивала я. – Такие вот мы с дочкой психозы.

Сашка подняла с пола журнал и уселась в соседнее кресло.

– Плед и трубку дать? – я все еще пыталась хорохориться.

Или ерепениться?

Но подруга не обратила на мои покосившиеся и дряхлые построения внимания, а без подпорок внимания построения тут же с грохотом обрушились, подняв тучу едкой пыли, от которой моментально защипало в носу и захотелось плакать. Но я лишь мужественно шмыгала носом, старательно сдерживая атаку бабства. Не буду реветь, не буду! Не дождетесь ни фигушечки!

Буду.

А все Сашка. Она подняла на меня мгновенно налившиеся слезами плошки глаз и, прижав пальцы к губам, утопила меня в сочувствии.

Ну и как прикажете оставаться жесткой, решительной и суровой в таких условиях? Я много чего могу перенести, не потратив ни одной слезинки, но жалость и сочувствие всегда открывают шлюзы в соленом водохранилище.

В общем, прошло минут двадцать, прежде чем наш коллективный рев перешел в стадию судорожных всхлипов.

Потом мы попили. Нет, не водички. Потом решили, что мало, и еще попили, очень уж в горле пересохло.

Потом не помню.

И это самое лучшее, что мы могли предпринять, ведь иначе бессонная ночь, мокрая от слез подушка и распухшая к утру физиономия были бы обеспечены. А появляться в таком виде перед дочкой не хотелось.

Ребеныш мой проснулся, как всегда, рано. И слабая надежда на то, что она забыла о вчерашнем, не оправдалась.

– Мама!

Я попыталась отшторить шторки век, но с первого раза не получилось.

– Мама! Ника на горшок!

– У тебя же памперс надет, – прокряхтела я, сражаясь с веками. – Действуй!

– Неть! Нельзя! Горшок!

– Иду, иду.

Ну, здравствуй, утро. Все, как обычно: летнее солнце украшает нашу комнату уютным светом, в своей кроватке стоит недовольная Ника и пытается ее, кроватку, разломать. Пушистые кудряшки после сна взъерошились, левая щека примята подушкой, брови насуплены, ручки трясут перекладины кровати.

Вообще-то давно пора было заменить дочке младенческую кроватку на нормальную, без выгородки, но как-то все собраться не могли. Чувствую, мой свободолюбивый ребенок скоро раздобудет лобзик и перепилит деревянную решетку.

А пока каждое утро начинается с возмущенного требования удовлетворить санитарно-гигиенические нужды. Что же касается памперса, то его Ника Алексеевна соглашается надевать исключительно ради маминого спокойствия, хотя терпение дочки явно заканчивается.

Потом мы умывались, потом одевались, завтракали. Завтракали в одиночестве, остальные обитатели дома еще спали. Вика и Слава вообще поднимались не раньше одиннадцати-двенадцати часов, отсыпаясь накануне учебного года.

Я поначалу решила, что дочка и на самом деле забыла о вчерашнем. За столом Ника, сосредоточенно сопя, съела манную кашу, выпила сок, после чего потребовала снять ее с высокого персонального креслица и уверенно потопала к двери.

– Доча, ты далеко собралась? – улыбнулась я.

– Да, – серьезно кивнула малышка. – Далеко.

– И насколько далеко? Одна решила на пляж пойти? Славу не подождешь?

– Неть, – Ника добралась уже почти до двери, но на пути мохнатой добродушной стеной встал Май. Дочка уперлась ему в бок ручонками и попыталась сдвинуть с места: – Пути! Пути меня!

– Куда тебя пустить? – я подошла к дочери и взяла ее за руки. – Что за спешка, малыш?

– К папе, – от серьезного взгляда странных глаз мне стало холодно. – Ника ехать. Папа плачет. Мама ехать? Брать Нику?

– Но куда, куда ехать, солнышко? Я же не знаю, где твой папа! – Губы задрожали, и я поспешила уткнуться носом в родную пушистую макушку.

– Ника знать, – дочка обеими ручками повернула мое лицо к себе. – Папа там.

– Да где – там, господи! – ну вот, не удержалась-таки, заплакала. – Где, в каком городе?

– Там, – теплая ручка вытерла мне слезы и махнула в сторону окна, – там!

Я не выдержала и, чувствуя себя последней идиоткой, вышла с дочкой на крыльцо:

– Где он, Ника, покажи?

Малышка закрыла глаза, прижалась ко мне всем тельцем и пару минут не шевелилась. Затем подпрыгнула так, что я едва удержала ее, и, потянувшись куда-то мне за спину, возбужденно затараторила:

– Папа! Папа! Там! Больно! Папе больно! Ехать! Мама, ехать!

Ледяной озноб мгновенно сковал меня.

Ребенок совершенно четко указывал на восток.

Где непостижимо огромным ковром лежала Россия…

– Хорошо, доченька, мы обязательно поедем, только вот так сразу нельзя, надо собраться, билеты купить, дедушке Сереже позвонить…

Я успокаивающе гладила бьющегося в руках ребенка по плечам, по спинке и говорила, говорила, говорила. Надо было отвлечь малышку, помочь ей справиться с той болью, которую она ощутила при контакте с отцом. Физическая это была боль или душевная, я не знала. Да и не все ли равно? Наш с дочкой самый близкий, самый родной человек где-то там, далеко, мучился и страдал. Мне, взрослой и довольно много пережившей женщине, с трудом удавалось справиться с этим, а что же говорить о нашей сверхчувствительной, настроенной на одну волну с отцом крохе?!

Я вбежала с вырывающейся девочкой в дом, навстречу уже спешила встревоженная Саша:

– Что происходит? Почему Ника так кричит? Она упала, ударилась? Ей больно?

– Да, ей больно, – я села на диван, прижала к себе дочку и, баюкающе покачивая теплое тельце, зашептала-запела песенку.

Какую? Не знаю. Такой песни нет, я пела первое, что, задыхаясь, прибегало на ум, что могло отвлечь и успокоить ребенка.

Уставшая от неожиданного отчаяния малышка, всхлипывая, прижалась ко мне и смотрела, смотрела своими невозможными глазами, жадно вслушиваясь в ласковые слова, пока не задремала, судорожно вздыхая время от времени.

К этому моменту вниз спустились заспанные Вика и Слава. Они начали было шумно выяснять, что случилось, но мать нейтрализовала вопли детишек, затащив их на кухню.

Минут через пять все трое на цыпочках вошли в гостиную и с индифферентным видом расселись вокруг. Завершал общую картину «А мы тут случайно, не обращайте на нас внимания» Май, притворившийся гипсовой собакой.

Проползли еще несколько минут тишины. Индифферентный вид пошел продольными трещинами, пока наконец не лопнул, трухой осыпавшись на ковер.

Первым не выдержал Славка:

– Тетя Аня, что с Никуськой? – шепот у парня смешной, похож на сип молодого петушка. – Мама сказала, что она ударилась. Что-то серьезное, да?

– Все нормально, не волнуйтесь. И вообще, что вы тут собрались? Ну, поскандалил ребенок, поплакал, бывает. Сейчас уже все хорошо, она поспит, и мы пойдем гулять. Впрочем, нет! – интересно, неожиданное озарение получилось достаточно правдоподобным? – Я вот что придумала. А не съездить ли нам с дочкой в гости к Левандовским? Мы же в Москве с ней еще ни разу не были. Вернее, были, но не по отдельности. Вернее… Ну, вы поняли.

– Да вы вообще нигде еще не были, – пожал плечами Слава. – Давно пора. А то скоро осень, дожди, не самое лучшее время для путешествий. Кстати, я с вами! Можно, мам? – он состроил глазки кота из «Шрека».

– И я, и я! – подскочила Вика. – Мы, между прочим, тоже в Москве ни разу не были!

– Эй, народ, – Саша потрепала детей по макушкам, – а Левандовских вы спросили? А, тетя Аня?

– Спросим, – я бодро улыбнулась, но подруга после моей улыбки вдруг нахмурилась и внимательно посмотрела на меня: – Что, снова вчерашняя история?

– Даже хуже.

Глава 24

– Какая история? – моментально навострила ушки Вика.

– И что хуже? – уши Славки оказались не менее острыми.

– Так, – Саша поднялась и потянула за собой детей, – вам на пляж, по-моему, давно пора. Смотрите, какой день хороший! Такой день – подарок для этой поры в Германии, так что нечего тут торчать, марш на SPA-процедуры!

– Мама! – укоризненно посмотрела на нее Вика. – Не пытайся нас вытурить отсюда, мы не маленькие, все понимаем. И замечаем, между прочим, тоже. Та ерунда, что началась вчера на пляже, судя по всему, не закончилась. Кстати, наши друзья балдеют от Никуськи. Ей всего восемь месяцев, а она не только свободно бегает, но и говорит! А ее глаза? Вальтер первым предположил, что она – ребенок-индиго. Мы пошарили по Интернету и теперь, особенно после вчерашнего, абсолютно убеждены, что Вальтер прав.

– С чего вы взяли? Что еще за индиго? – Из Сашки актриса такая же фиговая, как и из меня.

– Ладно, мам, – Славка боднул ее в плечо, – у тебя плохо получилось.

– Что именно у меня плохо получилось? Дети?

– Вот с этим ты как раз справилась отлично, дети у тебя – гении и красавцы…

– Скромник ты мой.

– Ага, – невозмутимо кивнул парень, – я такой. Так вот. А плохо у тебя получилось удивление. Или что ты там пыталась изобразить?

– Предположим, вы правы, Ника – ребенок-индиго. И, надеюсь, вы и ваши приятели трепаться об этом не будут.

– Само собой!

– Но вот все остальное вас, вы уж меня извините, совсем не касается.

– Как это? – воинственно встрепенулся Славка. – Мы что, посторонние для Никуськи и тети Ани, да?

– Ну почему… – начала было Саша, но ее сын повернулся ко мне.

– Тетя Аня мы вам чужие, да, чужие?! – забывшись, парень перешел с шепота на крик.

– Тш-ш-ш!

– Неть!

Грозное шипение матери и возглас Ники налетели на Славку одновременно.

– Ну вот, разбудил, олух! – Вика ткнула смущенного брата в бок. – А потом он хочет, чтобы с ним считались!

– Я не хотел, – Слава подошел к нам, присел на корточки и взял малышку за руку: – Никусь, ты как? Больше не болит?

– Неть, – дочка улыбнулась и потянулась к парню: – Сява! Не чужой! Сява мой!

– Ого, – хихикнула Вика, подмигнув мне. – Похоже, с будущим зятем у вас, тетя Аня, вопрос уже решен.

– Не язви, – Саша с улыбкой наблюдала за сыном, немного неуклюже державшим девчушку на руках. – Ребенок просто ответил на Славин вопрос.

– Думаешь? – Славка недоверчиво посмотрел на мать. – Она же спала.

– И тем не менее…

– Мама! – моему ребенку явно не терпелось продолжить. – Ехать! Брать Нику! Папе больно!

– Хорошо, доча, мы же договорились, – я успокаивающе улыбнулась малышке. – Но сразу не получится. Ты поиграй пока со Славой и Викой, а мама займется поездкой. Договорились?

Ника всмотрелась мне в глаза, потом кивнула:

– Да.

– Нам кто-нибудь объяснит наконец, что происходит? – Вика подошла к брату и встала рядом.

– Саш, ты уж тут разберись, ладно? – я поднялась с места и направилась к лестнице на второй этаж. – А я пойду с Левандовским поговорю.

– С которым?

– Со старшим. Он, думаю, знает гораздо больше Артура.

– Ладно, иди, – подруга тяжело вздохнула и повернулась к детям: – И почему вы у меня такие въедливые? Отдыхали бы себе, веселились, а мы с тетей Аней…

– Опять влипли в неприятности, – почти хором продолжили детки, переглянулись и засмеялись.

– Хиханьки им все…

Сашка бухтела еще что-то, но я уже не слышала, поскольку сосредоточилась на предстоящем разговоре.

Разговор от подобного усиленного внимания застеснялся и попытался спрятаться за штору, но его выдали длинные дрожащие уши, за которые трусливую особь и извлекли из убежища.

– Здравствуйте, Сергей Львович, – я в который уже за сегодняшний день раз попыталась придать своему голосу легкость и безмятежность.

Но сегодняшний день явно не был моим. Или легкость и безмятежность не соответствовали расположению звезд?

– Здравствуй, Аннушка, – устало проговорил генерал. – По голосу слышу, что статью ты каким-то образом уже умудрилась прочитать. Угадал?

– Да, – на более развернутый ответ не хватило мужества и стойкости защитников революции.

– Я так надеялся, что там, в Германии, ты достаточно далека от российской глянцевой прессы и у меня будет достаточно времени в запасе.

– Времени на что?

– На то, чтобы вернуть тебе Алексея, пусть не совсем в целости, но в сохранности.

– Вернуть? – Я же говорю, просто лектор Всесоюзного общества «Знание», а не женщина! Краснобай. Или краснобайка? – Это как?

– Потеряли мы его, дочка…

– Что?!! – Телефонная трубка неожиданно раскалилась, удержать ее не было возможности, и пластмасска грохнулась на пол.

Следом довольно неуклюже последовала и я. Нет, грохаться не стала, просто кости из ног куда-то исчезли, а оставшийся кисель выдержать мой вес не мог никак.

Я сидела на полу и тупо смотрела на заходившуюся криком трубку. Затем из микрофона вылетели и ввинтились в уши короткие гудки.

А потом заголосил мой мобильный. Перетащила взгляд на него. И чего прыгает, чего елозит? Безрезультатно пошебуршившись минуты три, телефончик обиделся и угрюмо замолчал.

Но долго сидеть в позе капусты (на лотос не претендую) мне не позволили. Вскоре из коридора донесся дружный топот, дверь распахнулась, и в комнату ворвалась армия спасения, во главе которой несся Май.

Заметив безмятежный и приветливый взор кочана капусты, подруга облегченно выдохнула:

– Слава богу, ты в порядке!

– Неть! – Ника ужом вывернулась в руках у Славы, парень едва успел подхватить малышку и поставить ее на пол.

Дочка подбежала ко мне, обняла за шею и поцеловала в щеку. Потом в нос. И снова в щеку.

И с каждым теплым нежным чмоком кочан капусты постепенно снова становился женщиной.

И возвращалась боль…

Видимо, возвращаясь, она наследила на лице, потому что Ника отрицательно затрясла головой и закричала:

– Неть! Неть! Не плакать! Папа есть! Папа есть! Папа ждать!

– Анетка, – ко мне подсела Саша и обняла за плечи, – ну ты что творишь? Не дослушала, в панику ударилась, причем этим ударом задела и Сергея Львовича! Генерал мне звонит, орет, что тебе плохо, что ты все неправильно поняла. Требует, чтобы ты срочно ему перезвонила, как только сможешь. Что-то ты, мать, совсем на голову плоха стала. Я тебя просто не узнаю. Может, начнем любовные сериалы серий эдак на двести смотреть и на женские сентиментальные романы перейдем? С чего начнем? «Любовь в серале»?

– Где? – хрюкнул от смеха Славка.

– Там, где твоя мама скоро окажется, – мрачно пообещала я, – причем с головой.

– Фу, какая ты грубая! – Сашка укоризненно покачала головой. – Сераль, сынок, это гарем на Востоке, а не то, на что намекает эта малообразованная тетка, которая до сих пор в документах крестиком подписывается.

– Стукну все-таки, – я тяжело вздохнула и обратилась к прижавшейся дочери: – Ника, деточка, принеси маме вон ту штуку со стола. – Штука – это довольно увесистая ваза, – только не урони. Ее надо на тетю Сашу уронить.

– Ты чему дитя учишь?! – возмутилась подруга, опасливо отодвигаясь. – Не слушай ее, Никусь. Тетю вазой бить нельзя.

– Да, – важно кивнуло дитя.

– Умница, девочка! – начала было восхищаться Сашка, но в этот момент девочка, хитренько улыбнувшись, подбежала к кровати, взяла там плюшевого кота довольно внушительных размеров и, сопя от усердия, притащила его мне:

– На.

– Зачем?

– Ваза – нельзя, кот – можно, – деловито сообщила малышка, невинно глядя на тетю.

– Гены пальцем не раздавишь, – грустно констатировала подруга. – Это же надо – от горшка два вершка, а уже козни против бедной несчастной тети Саши строит. Вся в мать!

– И папа! – подпрыгнула Ника.

– Кто бы сомневался, – буркнула Сашка. – Тоже тот еще змей.

– Неть! Папа хороший!

– Ладно, ладно, хороший. Недаром мама твоя на него не надышится. Ну что, истеричка, – подруга, с сомнением разглядывая кота, на всякий случай встала и отошла к детям, – успокоилась? Теперь в состоянии спокойно поговорить с генералом или опять в обморок хлопнешься?

– А кто хлопался, никто и не хлопался, – забормотала я, тоже поднимаясь. – Ну присела чуток, отдохнула на полу, так сразу – обморок. Ура! – Отвлекающий маневр удался, раскрученный за хвост кот угодил точнехонько в Сашино плечо, а потом отрикошетил в Славку.

– Эй! – покачнулся тот, перехватывая плюшевое орудие возмездия. – Поосторожнее! Я-то ни сном ни духом, и в мыслях не держал наезда на вас! Вы уж постарайтесь в следующий раз поточнее в маму целиться.

– Вот спасибо, сынок! Тетка совсем сдетинилась, а он еще и поощряет. В следующий раз! – Саша свирепо посмотрела на меня. – Звони давай, Зоркий Сокол – гроза бледнолицых.

– А вы в гостиную вернуться не хотите? – робко поинтересовалась я.

Дружное «нет!» многотонным валуном придавило чахлые ростки сопротивления. Ну и ладно.

– Сергей Львович, это снова я.

– Ну слава богу! – обрадовался Левандовский. – Ты что творишь, а? Решила старика до инфаркта довести?

– Прям уж, старик, – проворчала я. – Все бы старики такими были – Пенсионный фонд давно бы разорился.

– Ты чего психанула-то?

– А вы чего пугаете?

– Чем это?

– А кто сказал, что Лешу потеряли?

– Ну и что? Да, плохо, конечно, но не смертельно.

– Так выражаться яснее надо, Сергей Львович! Тогда нежные и слабые женщины, издерганные суровой действительностью, перестанут нервничать.

– Ладно, нашлась нежная и слабая, – добродушно проворчал Левандовский. – Да ты любого моего бойца в гроб загонишь и на могиле семечки щелкать сядешь.

– Кто? Я?!

– Ты, ты. Для начала скажи, как сама-то? Как дочь?

– Если коротко – все отлично.

– А подробнее?

– А подробнее – при встрече. Мы с Никой выезжаем в Москву.

– Ты уверена, что надо брать дочь?

– Абсолютно. Она нужна.

– В смысле?

– Потом объясню. А пока вы вкратце обрисуйте ситуацию.

Глава 25

– Вкратце? – хмыкнул Сергей Львович. – Что ж, попробую. Знаешь, Аннушка, я – болван. Причем, что еще обиднее – старый, опытный болван. Меня, профессионала, обвела вокруг наманикюренного пальчика ушлая девица из Конотопа!

– Откуда? – я невольно хихикнула.

– Из Конотопа. Что смешного-то? Между прочим, на Украине еще и Крыжополь есть, так что название родного Ирининого города звучит вполне цивильно.

– Извините, это нервное. Что же касается болвана – вы не правы.

– Ох, Аннушка, – Левандовский тяжело вздохнул, – давай не будем спорить на эту не очень симпатичную тему. Предваряя твои попытки самобичевания, договоримся так: мы вывернули себе на головы ведро пепла, печально покурили бамбук и закрыли эту тему.

– Хорошо, вывернули-покурили.

– Теперь по сути. И я, и Артур, и Виктор – да все мы, включая Кузнечика, сразу после аварии дежурили в больнице почти постоянно. Но Алексей первое время находился в коме, длительность которой не мог прогнозировать ни один врач. А возле него прочно обосновалась Ирина. И когда Леша пришел в себя, он был, если честно, мало похож на человека. Мы навещали его, разговаривали с ним, но с таким же успехом можно было разговаривать с гиббоном в зоопарке. Да и, думаю, от гиббона было бы больше эмоциональной отдачи. Инга так плакала после каждого посещения, что мы решили больше ее с собой не брать. А потом и сами перестали ходить, поскольку Ирина ограничила посещения. В общем, мы самоустранились, увидев, что Леша и на самом деле ходит за ней, как собачонка, и так же подчиняется. На нас он не реагировал вообще. В глазах же общественности Ирина являлась женой Майорова и имела право распоряжаться его судьбой. Черт, надо было настоять тогда, вопреки всем и вся, на лечении в Швейцарии! – судя по грохоту, раздавшемуся в трубке, генерал избил кулаком стол. – Но неохота было скандалить, тем более что мадам из Конотопа педалировала патриотическую тему. Не нужен нам берег швейцарский и клиника их не нужна! Свои, российские специалисты ничуть не хуже. Супер-пупер-санаторий! А был ли тот санаторий или дело ограничилось хутором в лесу? Который, между прочим, уже готовился когда-то в качестве тюрьмы для Майорова господами Кармановыми.

– Что?!!

– Да, Аннушка, да. Не знаю, простое это совпадение или нет, но в итоге Леша оказался-таки в персональной тюрьме один на один с Ириной. Я не знаю, что там происходило все эти месяцы, информации нет пока никакой, поскольку я сам всего неделю назад увидел этот журнал. И понял, что Алексей вернулся. И что он очень сильно рисковал, сказав то, что сказал. Разумеется, я тут же связался с Константином Марским, автором статьи. И уже через полчаса наши сотрудники из того региона подъезжали к Лешиной тюрьме. Но там никого не было.

– Вообще никого? – Я изо всех сил дула на едва тлеющий уголек надежды.

– Пусто. Причем видно, что уезжали в спешке, дом не был законсервирован. Повсюду валялись вещи, а в домике охраны зарастали плесенью остатки еды.

– И… – Я с трудом проглотила комок ужаса, застрявший в горле. – И никаких следов, никаких намеков? Может, Леша что-то оставил, что могло бы помочь в поисках?

– Увы, Аннушка, ничего. Они просто исчезли. И где их теперь искать – не знаю. Но, думаю, да что там – уверен, Леша жив. Этой крысе нужны деньги. Деньги Майорова. Это теперь совершенно ясно.

– Мне это было ясно сразу, – прошелестела я. – Кстати, поинтересуйтесь Андреем Голубовским, они явно связаны. Может, удастся найти ниточку.

– Уже интересовался, – и генерал запнулся, словно не хотел говорить дальше.

– Не тяните, Сергей Львович, – никак не удавалось придать шелесту эмоциональную окрашенность, поскольку с эмоциями у меня сейчас тоже было никак. – Все равно ведь узнаю.

– Сбежал Голубовский из колонии, еще в конце прошлого года сбежал. В розыске он, но безуспешно.

– Кажется, я знаю, где он скрывался до последнего времени.

– Я тоже знаю.

– Господи, Леша, родной мой, как же ты так! – Шелест неожиданно взорвался воем, дочка испуганно подскочила и обняла меня ручками за шею:

– Неть, мама, неть! Не надо!

– Это кто там, неужели Ника? – недоверчиво пробасил Левандовский. – Она что, уже разговаривает? Подожди, но этого не может быть!

– Сергей Львович, я понимаю ваше желание сменить тему, – выть я уже перестала, говорила почти нормально, – но давайте пока вообще закончим разговор.

– Но ты…

– За меня не беспокойтесь, я в порядке. На днях вылетаю с Никой в Москву. Примете? Мне же идти некуда.

– Обидеть хочешь старика, да? Ждем вас, девочки наши, очень ждем. А уж Ирина Ильинична как рада будет! Она же малышку вообще не видела. А мы – только сразу после рождения, и все. Позвони сразу, как возьмешь билеты.

– Только вот еще что, – я посмотрела на гипсового пса с умоляющими глазами, – мы с собакой едем. Можно?

– Это с Маем, что ли? Конечно, можно, куда ж вы без него. Правда, на пса документы оформлять придется, но с этим я постараюсь помочь.

– Спасибо.

– Не за что. Ждем вас, родные наши. И помни – мы найдем Лешу. Обязательно.

– Я знаю.

Ника забрала у меня телефонную трубку и отбросила в сторону, после чего деловито направилась к шкафу с одеждой. Саша подняла трубку, нажала отбой и аккуратно вставила в гнездо телефонного аппарата, после чего присоединилась к остальным зрителям, с любопытством наблюдавшим за моей дочкой, которая воевала с чемоданом. Силы были явно неравными, поскольку размер кофра превышал рост ребенка раза в два, не меньше. Ника несколько раз шлепалась на попку, но упорно поднималась и, словно муравьишка, тянула громоздкую штуковину ко мне.

– Никуська, зачем это тебе? – первым не выдержал, конечно, Слава.

– Ехать. К папе, – отвлеклась малышка и тут же опять бухнулась на пол.

Где и осталась сидеть, жалобно глядя на меня:

– Ника устала.

– Еще бы, такую махину перла! – Слава хотел взять девочку на руки, но его опередил Май.

Пес подбежал к своей любимице, лизнул ее в нос и улегся рядом, обняв лапами. Малышка звонко рассмеялась и, зарывшись в густую шерсть собаки, решила отдохнуть.

– Саш, – я повернулась к подруге, – узнай, пожалуйста, рейсы на Москву, вылет из Берлина.

– А на какое число?

– Ты пока просто узнай ситуацию с билетами, а заодно – какие бумаги надо оформить на собаку. Думаю, мы сами справимся с вывозом Мая, не привлекая генерала, верно?

– Само собой, – кивнула Саша. – Только учти – я еду с вами.

– Мама, небольшое уточнение: мы едем все вместе, – Вика напряженно смотрела на мать.

Слава подошел к сестре и встал рядом. Судя по их решительному виду, настроены ребята были весьма серьезно. Но и мама их давно перестала быть мягкой и безвольной женщиной:

– Вам на учебу меньше чем через две недели, забыли? Я не против вашей поездки в Москву, но не сейчас. Давайте съездим на рождественские каникулы, договорились?

– Нет, – набычился Славка, – не договорились. Мы все равно едем сейчас.

– Сын, послушай, – Саша решила воззвать к разуму детей, – я прекрасно понимаю ваше желание помочь, но в данной ситуации вы будете только мешать. Только без обид, ладно?

– Ну чем мы помешаем, чем?

– А чем поможете? Давайте, аргументируйте! Ведь если просто не будете мешать, то бесполезный балласт нам ни к чему. Сейчас нужна реальная помощь. Итак? – Саша уселась на стул, заложила ногу за ногу и выжидающе смотрела на детей.

– Ну… А с Никой посидеть, чтобы вы могли отлучиться? – Вика забросила пробный мяч.

– Там есть кому нянчиться: и Алина, и Ирина Ильинична, и Инга, – отбила подачу мать.

– Тогда… Тогда последить за кем-нибудь? – В голосе Славы появились просительные нотки.

– Ты считаешь, что у генерала ФСБ такая напряженка с кадрами, что он воспользуется услугами подростка?

– Кстати, тетя Аня, – парень решил отвлечься от проигрышной для него дискуссии, – я слышал, вы про папашку у генерала спрашивали. Он что, сбежал? И с какого боку он вообще в этой истории? Этот гад что, не угомонится никак?

– Слава! – подруга резко поднялась с места. – Как бы там ни было, но Андрей Голубовский – ваш отец, и постарайся отзываться о нем в более корректной форме.

– Так он же… – запальчиво начал парень, но мать жестко оборвала его:

– Но ты же – не он, верно?

– Верно, – мрачно кивнул Слава. – Совсем не он. И не Голубовский, между прочим, давно уже. Но, мама, как ты не понимаешь! Не можем мы с Викой сидеть тут и ждать у моря погоды!

– А тут сидеть и не надо, пора возвращаться в Берлин, к бабушке, готовиться к новому учебному году. Это самое лучшее, что вы можете предпринять в данной ситуации.

– Но…

– Никаких «но»! Решение окончательное, и отменить его можно только в случае появления достаточно весомых аргументов в вашу пользу. Ясно?

Брат с сестрой упрямо молчали, глядя в сторону. Не знаю, что они там, в стороне, видели, она ведь не хрустальный шар гадалки, но рассмотреть там спасительную подсказку не смогли.

Саша подошла к детям, обняла их за плечи и чмокнула в щеку сначала Вику, потом – Славу:

– Все, золотые мои помощнички, нам пора. Я вас прекрасно понимаю, но поймите и вы меня – как мне жить, если вы по горячности своей вляпаетесь в неприятности? Или попадетесь на глаза отцу, что вполне реально в данной ситуации? Так что не дуйтесь и не злитесь, мы с вами наверстаем упущенное в Москве по полной программе! Но потом. ОК?

Ребята переглянулись, уныло вздохнули и кивнули.

– А теперь идите-ка на пляж, вас друзья давно заждались, – Саша подтолкнула их к двери. – Пользуйтесь последними перед учебой солнечными деньками по полной программе, скоро дожди начнутся. А я поеду в «Люфтганза». Все, Анетка, встретимся за обедом.

– Мама, а может…

И семейство утопало из моей комнаты, не прекращая пререкаться. А я решила присоединиться к сладко сопевшей дочери и прилегла на кровать. Но там не спалось, компашка на полу казалась более заманчивой. Без них было пусто и одиноко. И думалось тоскливо, и хотелось кукситься.

Не хочу, надоело!

Я пристроилась к другому теплому мохнатому боку пса, поерзала немножко, устраиваясь поуютнее, и мгновенно отключилась.

Глава 26

Все аэровокзалы мира одинаковы. И неважно, что одни надменно сверкают хайтеком, а в других сиротливо ютятся убогие кресла, выпущенные в семидесятых годах прошлого столетия. Общая атмосфера одинакова. Мяукающие объявления, толпы у регистрационных стоек, треск багажной ленты и – гомон, не стихающий ни днем, ни ночью. А еще нездешние лица. Нет, я не имею в виду космопорты с обилием инопланетян. Просто люди, ожидающие вылета самолета, уже не здесь. Они – там, куда летят.

И поэтому аэропорт Берлина мало чем отличался от аэропорта Улан-Удэ. Если, конечно, в Улан-Удэ есть аэропорт.

Разумеется, Вика со Славой увязались нас провожать. Хорошо хоть, Римма Григорьевна, новоиспеченная миллионерша, она же – Сашина мама, не увязалась с ними. Дама она довольно специфическая, а с обретением нового жизненного статуса специфика усугубилась. Но в целом окружающих Римма Григорьевна не очень утомляла, а главное – не вмешивалась в бизнес. Иначе хорошо отлаженная педантичным фон Клотцем машина давно бы уже съехала в кювет.

Вещей мы с Сашей набирать не стали, лишний багаж нам ни к чему. Для того чтобы справиться с Никой и Маем, нужны свободные руки, и мы ограничились парой чемоданов и небольшими рюкзачками.

К нам собирался присоединиться Винсент, чья помощь оказалась бы совсем не лишней. Но Морено пока был занят на основном месте службы и поэтому собирался прилететь дня через два-три сразу в Москву.

В аэропорт мы прибыли за полчаса до начала регистрации на наш рейс и устроились пока в зале ожидания.

– Ну, зайцы, – Саша по очереди чмокнула детей, – помните, что вы мне обещали?

– Конечно, мам, – бодро ответил Славка.

На мой подозрительный взгляд, даже слишком бодро. Я попыталась перенастроить зрение и сделать взгляд более благодушным, но паршивец уперся и исключительно из вредности стал еще более подозрительным.

А заодно напомнил мне, что Вика и Слава, без конца теребившие мать в надежде убедить ее в собственной полезности, за день до нашего отлета неожиданно угомонились. Конечно, это можно было объяснить тем, что билеты уже взяты, вопрос решен окончательно и дальнейшее нытье выглядело бесперспективным.

Но слишком уж нарочито бодрыми и веселыми выглядели Сашины детки, слишком уж смиренными. Они явно что-то задумали, и оставалось только надеяться, что они не натворят глупостей.

Саша, разумеется, поручила начальнику собственной службы безопасности на всякий случай проследить за детишками. Вот только немец, явно не воспринимавший Вику и Славу всерьез, мог расслабиться. Поэтому Саша собиралась периодически напоминать секьюрити о поручении, так что, думаю, джуниорам придется-таки приступить к скучному и унылому занятию – учебе.

Я объяснила все это своему зрению, но увы… Подозрительности не убавилось. Что-то мне не давало покоя, причем это не относилось к ситуации в целом.

Разумеется, я переживала из-за Лешки, но загнала пока боль поглубже, иначе бы было трудно дышать.

Мне не нравилось что-то именно здесь и сейчас. Но что? Народ вокруг обычный, нездешний, бегают детишки, сидят возле чемоданов скучающие взрослые. Неподалеку о чем-то разговаривает со спутником красивая, дорого и со вкусом одетая мулатка. Беседа идет на английском, обрывки фраз долетают до меня, но смысл их мне непонятен. И вовсе не потому, что я не знаю языка, с английским-то мы давно на «ты», просто мне это не нужно, я не люблю подслушивать чужие разговоры.

Вика и Слава, подхватив Нику, отправились в небольшой магазин игрушек. Дочка же просто млела от восторга, она ведь впервые в своей коротенькой жизни оказалась в таком людном месте.

Малышка смешно ахала, взмахивая ручками, подпрыгивала у меня на коленях, что-то возбужденно лопотала, но разобрать, что именно, не получалось, слишком уж девочка торопилась.

Правда, на пару минут Ника затихла, когда встретилась взглядом с красивой мулаткой. Они рассматривали друг друга так сосредоточенно и серьезно, словно пытались узнать, вспомнить. Чувство душевного дискомфорта усилилось, виртуальная шерсть на загривке встала дыбом, но как раз в этот момент Сашины дети и уволокли Нику в магазин.

К моей персоне женщина столь пристального интереса, к счастью, не проявила. Она вообще его, интерес, тут же выбросила в мусорку, вернувшись к беседе со своим попутчиком. Или провожающим? А впрочем, не все ли равно, кем приходится мулатке мрачный блондин с грубым, обезображенным шрамом лицом.

Ребят не было минут десять. Объявили уже регистрацию на наш рейс, я занервничала. И даже заерзала.

– Да успокойся ты! – улыбнулась Саша. – До вылета еще почти два часа, что за курятник ты тут пытаешься устроить?

– Это в смысле? – возмутилась я.

– А вон, перья уже за ушами растут, нос на клюв похожим стал. Червячка хочешь, курица?

– Скажите, Александра, – я задумчиво обвела взглядом окрестности, и теперь это был крест, обведенный кружочком, то есть наше точное местонахождение на схеме аэровокзала, – вас прилюдно унижали?

– Никогда в жизни!

– Все когда-то случается впервые…

Но осуществить задуманное не удалось, на горизонте появились дети. Моя дочка гордо восседала на руках у своего верного пажа, Вика шла чуть позади.

И вдруг раздались странные звуки: вой, шипение, переходящее в рычание, испуганные крики. Там что, тигра везут?

Почти. Кота. Который по непонятной причине взбесился, каким-то образом освободился из своей переноски и сейчас, прижав уши и выгнувшись самым невероятным образом, завывал и рычал, забившись в угол.

Судя по располосованным рукам нескольких человек, наивные пассажиры надеялись сами справиться с кисуней. Ага, как же!

У Славки в мобильном телефоне есть заставка, на которой озверевший кот поливает огнем из базуки. И над ним надпись: «Аццкий кот».

Вот такой же аццкий кот бесчинствовал сейчас в углу. И я бы лично посоветовала всем держаться подальше до подхода специальных служб, поскольку милая домашняя киса – по сути своей серьезный хищник, и порвать может тоже серьезно. Что именно ввело животину в состояние амока – уже неважно. Сейчас важно убраться отсюда побыстрее.

Внезапно вопли стихли, все замерли. И, по-моему, даже затаили дыхание. Кто-то истерически вскрикнул, но тут же замолчал, словно захлопнул рот ладонью. Мне показалось, что это был голос Вики. Теперь слышалось только завывание и угрожающее рычание кота.

Да что же там происходит-то? Мне с моего места ничего не было видно, обзор заслоняла плотная толпа набежавших зевак.

А потом сердце мое провалилось в бездну.

Потому что я услышала голос Ники:

– Кися! Кися хорошая! Иди! Кися!

– Да остановите же ее кто-нибудь!

Это прохрипел Славка.

Как я оказалась в первом ряду толпы – не знаю. Но в следующую секунду я уже молча билась в руках каких-то мужчин, пытаясь прорваться к дочери.

В стороне так же бились Вика и Слава. А рядом хрипел и рвался с поводка Май.

Там, в углу, возле раздувшегося от ярости животного стояла моя дочь, казавшаяся неправдоподобно крохотной.

– Ника! – сдавленный стон.

– Анетка, не кричи, – горячечно зашептала едва справляющаяся с псом Саша. – И не делай резких движений, не провоцируй зверя.

– Но ведь там…

– Может, малышку и не тронет. Господи, как же они могли?!!

Казалось, что даже сердца собравшихся стучат в одном ритме.

А Ника остановилась перед захлебывающимся безумием котом, потом присела на корточки и замерла. Она смотрела прямо в глаза животного, не отрываясь. Но ведь, насколько мне известно, это может спровоцировать еще большую агрессию?!!

Но… Кот начал сдуваться! Вот опустилась шерсть на загривке, выпрямилась спина, стал нормальным хвост. Вот уши отлипли от головы, а из глаз ушло безумие.

– Кися хорошая! – засмеялась Ника и протянула к коту ручки.

И животное, жалобно мяукнув, подошло к малышке и уткнулось лбом ей в грудь. Ника подхватила кота под передние лапы и, радостно сияя всеми восемью зубами, потащила его ко мне:

– Мама! Это кися! Она хорошая!

Что за идиотская привычка у западных людей аплодировать по поводу и без повода? Это что им, театр? Цирк?

Но сначала робкие, аплодисменты переросли в овацию. Замелькали фотовспышки. Ника, совершенно не обращая на них внимания, доволокла-таки до меня зависшего в жутко неудобной позе кота:

– На! Май, неть!

Пес, едва сдерживаемый Сашкой, хрипло клекотал, гневно разглядывая противный комок шерсти, только что чуть было не порвавший его девочку! Его маленькую и самую любимую хозяйку! Да я!..

– Неть!

Тут к нам подбежала седенькая фрау в букольках, судя по всему, хозяйка кота. Экзальтированно всплескивая руками, она быстро-быстро зашпрехала.

Дословно я не поняла, но суть в целом за хвост ухватила: «Спасибо, о, спасибо, это чудо, ваша девочка, спасибо, мой Либхен, спасибо…» И так далее.

Я с облегчением вручила ей повисшего тряпкой кота, и дама обрыдала пушистую шерстку. Если она сейчас туда высморкается, я Либхена очень даже понимаю. Я бы тоже взбесилась.

К нам подошли виноватые Славка и Вика.

– Ну? – грозно сдвинула брови их мать. – И как вы умудрились?

– Мам, не надо, – Славка судорожно вздохнул. Видно было, что парень сильно перенервничал, он все еще был бледным до синевы. – Я чуть не сдох сейчас. Не знаю, как это получилось. Вот только что она у меня на руках сидела, а потом смотрю – она уже там! И ведь никто не остановил, все стояли и пялились, как стадо баранов!

– Сам ты баран! – замахнулась на него Вика.

– Неть! – ну конечно, моя дочь не потерпит, чтобы ее любимчика обижали. – Слава хороший!

– Ух ты, молодец! – просиял парень. – Получилось! Я уже Слава, а не Сява!

– Все-все, – заторопила нас Саша, – побежали, а то на регистрацию опоздаем.

Мы подхватили свои манатки и побежали. Но внезапно что-то толкнуло меня в спину. Я оглянулась.

Толкался пристальный взгляд мулатки.

Глава 27

Первый в своей жизни авиаперелет моя дочура перенесла легко. Она его проспала. Я, кстати, заметила, что после каждого проявления необычных способностей малышка отключается, причем даже если хорошенечко выспалась накануне. Восстанавливается, наверное.

Те пассажиры нашего рейса, которые стали свидетелями сцены в аэропорту, проявили поначалу к Нике нездоровое любопытство. Пока мы ждали в накопителе посадки, несколько человек попытались завязать с нами беседу, но для того, чтобы завязать полноценный узел из двух веревок, необходима вторая веревка, а такую роскошь мы незваным собеседникам предоставлять не собирались. Поэтому им пришлось удовлетвориться плетением сплетен. Чем народ благополучно и занялся, периодически поглядывая в нашу сторону.

Но тема без подпитки быстро иссякла. Объект обсуждений мирно уснул на руках у мамы и подбрасывать дровишек в костер чужого любопытства явно не собирался.

А в самолете нашлось много других развлечений для пассажиров. Раздача корма, к примеру.

Москва, вернее, Домодедово, встретила нас унылой серостью. Плотный облачный войлок растянулся на много километров. Солнце запутывалось в пухлых облаках, и к моменту выхода из облака уставало настолько, что светило едва-едва.

Депрессивное, в общем, светило оказалось на родной сторонушке. Да и облака простудно моросили дождем.

Вот же гадство! Мне это совсем ни к чему, настроение и так на нуле, еле балансирует на его, нуля, скользкой маковке, норовя ухнуть в минус.

А ведь я не была дома целый год. Год назад я бежала из Москвы, бросив все, практически в чем была. Бежала от боли, от предательства самого близкого мне человека. Кратковременное осеннее пребывание в московской клинике – не в счет. Тогда я сразу после выздоровления улетела обратно в Германию. Не хотелось оставаться на одной территории с бывшим мужем ни одной лишней минуты. Если бы я тогда знала, что этот самый бывший, но по-прежнему любимый муж умирает сейчас на больничной койке!

А сегодня я вернулась, вернулась надолго. Надеюсь, навсегда.

И, прекрасно осознавая, что это невозможно, я все равно выискивала в толпе встречающих теплый любящий взгляд Лешки…

Радостные нашла, любящие – тоже, но – это были Левандовские. Прибыли встречать всем семейством, вернее, его молодой веточкой: Алина, Артур и, разумеется, Инга-Кузнечик.

Моя маленькая подружка, за прошедшие с нашей последней встречи восемь месяцев вытянувшаяся в голенастого тинейджера, увидев нас, завизжала от радости. Ультразвуковая волна разметала всех, находившихся в радиусе полутора метров, и пространство между нами очистилось.

И в него, в пространство, тут же ввинтилась Инга, чтобы в следующую минуту налететь на нас шумным вихрем:

– Улечка! Ника! Ой, какая она! Мам, смотри – копия дядьки Альки, только покрасивее будет! А глаза! Обалдеть! Я таких никогда не видела! Можно, я ее возьму?

– Неть! Ника сама! – сердито сообщила моя дочка и потянулась к полу.

Я выполнила ее требование, и крохотная малышка, подтянув джинсики, победно посмотрела на слегка обалдевшую Ингу:

– Вот! Ника сама! – и показала язык.

– Улечка, это как? – отмерла, наконец, моя маленькая подружка. – Она что, уже разговаривает?! И ходит?! И… и кривляется?!!

– Ты же видишь, – усмехнулась я, – и слышишь. Зачем спрашивать?

– Но ведь ей только восемь месяцев! – это не менее озадаченная Алина присоединилась. – В этом возрасте детишки обычно лопочут и агукают, в лучшем случае – пару слогов выдают. И ходить ей еще рано, тело не готово!

– Это ты Нике попытайся объяснить, что ей рано, а что – нет, – подошла Саша, забиравшая Мая из багажного отделения.

Соскучившийся пес тоненько повизгивал, обиженно глядя на нас поверх намордника, что, учитывая его размеры и общую завершенность облика, выглядело довольно забавно.

– Май! – малышка заторопилась к другу.

Пес припал на передние лапы и попытался сквозь намордник расцеловать обожаемую хозяйку. Не получилось. Расстроился.

– Снять! – Ника вцепилась в сооружение, больше напоминавшее металлическую корзинку для покупок в универсаме, чем намордник. – Снять! Маю плохо!

– Снимем, но потом, позже, – я снова подхватила дочку на руки. – Здесь нельзя.

– Пусти! Ника сама!

– Солнышко, ты же у меня умница и должна понимать, что, если ты пойдешь сама, мы до машины будем добираться очень долго. А значит, и намордник с Мая снимем не скоро. Ну что, сама или на маме?

– На маме, – важно согласился ребеныш.

– Ребята, вы хоть рты-то закройте, – хихикнула Сашка, глядя на семейство Левандовских.

– Ни фига ж себе! – вот так высказал общее мнение утонченный эстет и музыкант Артур.

– Ничего, привыкнете. Машина-то где? Или мы на автобусе? – я нетерпеливо притопнула, словно стреноженная лошадь.

– Обижаешь! – возмутился Артур, уцепил наши чемоданы и направился к выходу.

Оказалось, что нас встречают на мини-вэне.

– Молодцы, сообразили, да, Никуська? – я поудобнее усадила дочь. – А то твоя мама уже засомневалась в адекватности и полноценности тети Алины и дяди Артура. Очень уж они смешно выглядели, когда тебя рассматривали.

– Вот ведь злыдня! – рассмеялась Алина, повернувшись к нам с переднего сиденья. – Как же мы рады вас видеть, Аннушка! Мы так соскучились! Не уезжай больше так надолго, ладно?

– Улечка, ты теперь останешься дома насовсем? – Инга, устроившаяся рядом, прижалась ко мне и умоляюще заглядывала в глаза.

– Где тот дом? – Губы неожиданно задрожали.

– Ну как это! – девочка аж подпрыгнула от возбуждения. – А ваша с дядькой Алькой квартира?

– Там есть кому жить.

– Нет! Ничего подобного! Эта гадина там жить не будет! Она вообще…

– Инга! – строгий оклик отца прервал возмущенные вопли Кузнечика. – Не лезь, куда тебя не просят!

– Ну и пожалуйста, – девочка обиженно надула губы и замолчала.

Долго расстраиваться ей не позволил Май. Пес, освобожденный наконец от намордника, почувствовал настроение Инги и, приподнявшись с пола, лизнул ее в нос. А потом уложил громадную башку девочке на колени и довольно прикрыл глаза.

Мир был восстановлен, мы поехали домой. К Левандовским. Где, как обычно, необъятным полем раскинулся посреди гостиной стол, на котором не было ни одного свободного сантиметра. Товарищ Лукулл удавился бы от зависти при виде этого изобилия.

Хлопотунья Ирина Ильинична – женщина строжайших принципов, отступать от которых не собирается. Гостя нужно накормить!

Хотя в ее исполнении гостей скорее откармливали. И беднягам после обильнейшей трапезы приходилось туго. Под беднягами я имею в виду животы гостей.

Внешне ни Ирина Ильинична, ни Сергей Львович особо не изменились, и это было здорово. Моложавый, подтянутый генерал и его статная супруга встретили нас у порога.

Но при виде Ники они мгновенно превратились в восхищенных бабушку и дедушку. Какой там генерал, где та супруга! Сомлевшие от восторга, теплые лица, сияющие глаза. Они, отталкивая друг дружку, пытались забрать и потискать малышку.

Они действительно любили мою дочь, искренне и нежно. И от всего этого мой нос зашмыгал, губы задрожали, а в уголки глаз заспешили слезы.

Ведь так случилось, что родных бабушек и дедушек у Ники нет.

Зато есть Левандовские.

Тем временем дочка, пару минут озадаченно рассматривавшая воркующих стариков, разулыбалась и, по очереди показывая пальчиком, обозначила:

– Деда! Баба!

Восторг зашкалило.

А потом мы рассаживались вокруг стола, а потом, перебивая друг друга, рассказывали о том, как жили, что было. Шумели, смеялись, ели, пили.

И ни разу, ни единым словом не коснулись пульсирующей болью темы.

Пока раскрасневшаяся Ника, сверкая глазенками, не соскочила с коленей дедушки Сережи и не побежала к изящному секретеру, вальяжно устроившемуся у противоположной стены.

– Ника, деточка, ты куда? – всполошилась Ирина Ильинична. – Пирожочек возьми, вкусный!

– Там! – малышка уже стояла возле секретера и тянула руку вверх. – Дай!

– Что тебе дать, Куська? – Инга, моментально придумавшая для моей дочки персональное имя (я же, к примеру, для нее Уля), выскочила из-за стола и подбежала к малышке. – Это?

– Неть! – Ника оттолкнула забавную фарфоровую собачку, протянутую Кузнечиком. – Там папа! Дай!

– Но… – растерялась Инга. – Какой папа, где?

– Ручки! – скомандовала дочка.

Подошедший Артур поднял ребенка. Следующая команда, сопровождаемая указующим жестом:

– Дай! Папа! Дай!

– Как она увидела? – Артур вытащил из частокола фотографий в рамках, стоявших на секретере, снимок хохочущего, здорового, радующегося жизни Алексея Майорова. – Он же заставлен другими фотографиями!

– Дай!

Ника выхватила фото отца и погладила картинку. Потом прижала к груди и повернулась ко мне:

– Папе больно!

Тяжелеющей каплей повисла тишина. Ирина Ильинична прижала ко рту морщинистую ладонь, пальцы мелко-мелко тряслись. Генерал с силой провел левой рукой по седой шевелюре, а потом помассировал сердце.

Капля тишины становилась все тяжелее и тяжелее, пока не шлепнулась грузно на пол, разлетевшись на возгласы:

– Откуда она знает?

– Как, как могла заметить?

– Что это значит?

– Господи, деточка, да кто же ты?

Последний вопрос, который тихо выдохнула Ирина Ильинична, прозвучал неожиданно громко. Или это мне показалось?

Я подошла к замершему Артуру, забрала у него серьезную, сосредоточенно разглядывающую всех дочку и направилась с ней к большущему мягкому угловому дивану. Следом зацокал когтями по паркету Май. Хотя оторваться от одуряюще пахнувшего стола для нормального пса – дело немыслимое, но любимые хозяйки нуждались в его поддержке, зверь это чувствовал. Поэтому и улегся, навалившись на мои ноги, когда мы с дочкой расположились на диване.

– Саш, ты расскажи им о Нике, а мы пока отдохнем.

Подруга ободряюще улыбнулась мне и повернулась к Левандовским.

Глава 28

К счастью, отношение семейства Левандовских к моей дочери после Сашкиного рассказа совершенно не изменилось. Я, конечно, не предполагала, что Ирина Ильинична, к примеру, при виде Ники начнет осенять себя крестным знамением и кричать: «Чур меня!», не тот типаж, генеральская жена все-таки. Но вполне можно было ожидать некоторого отчуждения. Или нездорового любопытства. Или… Да мало ли таких «или»!

Но Левандовские просто приняли информацию к сведению, Сергей Львович и Артур тут же бросились к компьютеру, шарить в Интернете и собирать информацию о детях-индиго.

А женская составляющая семейства только порадовалась за ребенка. Особенно Кузнечик – ведь с Никой уже можно было общаться!

Чем она немедленно и занялась, перебравшись к нам на диван:

– Знаешь, Куська, у тебя классный папа!

– Да, – улыбнулась малышка. – Папа хороший.

– Не то слово! После моего папы он самый лучший! Он мой друг! И твоя мама – моя лучшая подружка. А ты… А давай, ты будешь моей младшей сестренкой?

Ребеныш серьезно посмотрел на ерзавшую от возбуждения Ингу, потом – на меня, на Алину, на Артура – на всех. И кивнула:

– Да.

– Ур-р-ра! – девочка схватила малышку в охапку и повалилась вместе с ней на диван.

Я еле успела забрать у дочки фотографию отца. И мне самой неудержимо захотелось погладить его смеющееся лицо. А еще – услышать родной голос. Уткнуться носом в пульсирующую подключичную ямку и сказать: «Где же ты был все это время?»

В этот вечер мы так и не смогли обсудить дальнейшие планы. Слишком много впечатлений сразу. И планы, обидевшись на такое невнимание, на следующий день с грохотом обрушились. Думаю, у каждого из нас было свое изящное, логически выверенное построение: что предпринять дальше, как, где и с кем. Но увы…

Утром следующего дня в уши ввинтился настойчивый звон. И какой идиот завел будильник в субботу?

Я завозилась в постели, пытаясь отыскать голосившую штуковину и убить ее подушкой, но штуковина не находилась и продолжала орать.

Рядом захныкала спросонья Ника. Она тоже не любит, когда ее будят. Дочка любит будить сама.

Звон стих, сменившись недовольным голосом Сергея Львовича. Ага, это был не идиотский будильник, это был идиотский телефонный звонок.

Нашарила на тумбочке мобильник, чтобы узнать, насколько обнаглел звонивший. Зашаренный телефончик никак не хотел освещать окошко, но все же сдался.

Восемь утра! Суббота!!!

Будь я одна – повернулась бы на другой бок, свернулась уютным клубочком и часок-другой сна урвала. Но меня уже тормошила дочка, спавшая вместе со мной:

– Мама! Не спать!

– Ника, – недовольно проворчала я, пытаясь спрятаться под одеялом, – ты не ребенок, ты старшина.

– Кто?

– Неважно. Все, не тряси, уже встаю. Эй, ты куда это?

– Туда.

Коротко и ясно.

Несмотря на еще не очень уверенное управление нижними конечностями, дочка босиком, в одной пижамке, успела убежать из комнаты, пока мама сгребала себя в мало-мальски транспортируемое целое.

Наспех накинув халат и тапочки, я бросилась за дочерью. Надеюсь, она больше никого не разбудит. Если, конечно, кто-то еще спит после оглушительной телефонной трели.

Ночевали мы в апартаментах Левандовских-старших, расположившихся на одной лестничной клетке с квартирой детей. Причем бой за право поселить нас у себя разгорелся нешуточный. Особенно усердствовала Инга, требовавшая устроить свою младшую сестренку в ее, Кузнечиковой, комнате. Но оставались еще мы с Сашей, комнат же было три.

А у старших – четыре. Так что, несмотря на обиду Кузнечика, выбор шлепнулся на квартиру дедушки с бабушкой. Где и для нас с дочкой, и для Саши нашлось по отдельной комнате. Маю достался просторный коридор.

Мой ребенок никого не разбудил, с этой задачей, похоже, великолепно справился звонивший. Заглядывать во все комнаты не пришлось, я шла на звук. Голоса доносились из гостиной, у порога которой нетерпеливо переминал лапами Май. Псу, привыкшему к вольнице обширного участка, приходилось нелегко. Вчера – самолет, переезд, короткая прогулка перед сном, а теперь вот – никто явно не собирался заняться нуждами несчастного животного.

– Ну что, псяк, – я потрепала рваное ухо, – народ проснулся, а на тебя – ноль внимания? Ничего, потерпи еще немного, я сейчас переоденусь, и мы пойдем.

Но я ошиблась.

Когда я вошла в гостиную, оказалось, что там собрались все обитатели квартиры. Причем, судя по перевернутым лицам и схожей с дочкиной амуниции, ранний звонок радужных известий не принес.

Нику прижимала к себе баба Ира, кутая девочку в теплую шаль, хотя большой необходимости в этом не было, в доме достаточно тепло, конец августа все-таки за окном, а не середина октября. Но свободолюбивая обычно дочка, в другое время обязательно вывинтившаяся бы из шали, сейчас испуганным воробьенышем жалась к теплой груди. Из-под шали блестели встревоженные глаза.

– Что? – еле выдохнула я, судорожно вцепившись в дверь. – Что случилось? Леша?! Он жив?!!

– Господь с тобой, Аннушка, – отмахнулся Сергей Львович, – что говоришь-то такое! Жив твой Леша, жив. Вот только…

Генерал хмыкнул и пристукнул кулаком по колену. Потом взъерошил волосы. Потом пригладил их.

– Да говорите же! – не выдержала я. – Что ж вы душу из меня тянете!

– А ты не кричи на старика, ишь ты, моду взяла! – проворчал Левандовский. – Накричишься еще.

– Где я накричусь? – Я побежала к генералу, сидевшему рядом с женой на диване, но неожиданно ноги подкосились, и я упала, больно стукнувшись коленкой.

И осталась сидеть на полу, сил подняться не было.

– Что ты, девочка, что ты! – Сергей Львович подхватился с места, помог мне встать и подвел к дивану. – Ну нельзя же так бурно реагировать! Все в порядке с господином Майоровым, венчаться собрался.

– Что? – я непонимающе посмотрела на Сашку, на Ирину Ильиничну. – Что он говорит такое? Кто венчается?

– Понимаешь, Аннушка, – генерал приобнял меня за плечи, – сейчас позвонил мой человек с телевидения. Сегодня канал НТВ приготовил сенсацию, с раннего утра идут анонсы. В двенадцать часов состоится венчание Алексея Майорова и Ирины Гайдамак.

– Фу, ерунда какая, – я словно раздвоилась. Одна «я», сжавшись в пылающую от боли точку, спряталась в глубине другой «я», облегченно вздохнувшей и рассмеявшейся. – Какое еще венчание? Вы же говорили, что они исчезли, скрылись! И потом – слова в журнале, те, наши с Лешкой!

– Они исчезли из того дома, но это еще ничего не доказывает. Ведь от момента собственно интервью до дня выхода журнала прошло около месяца. Они могли просто переехать. А все остальное, в том числе владение Кармановым тем домом – простое совпадение.

– Вы так говорите, словно хотите, чтобы это было правдой, – пылающая точка начала разрастаться, выжигая душу в серый, злой пепел.

– Дочка…

– Нет! – я сбросила с плеча руку Сергея Львовича, выхватила у Ирины Ильиничны Нику и, прижав к себе родное тельце, направилась к выходу почти бегом. – Я вам не дочка! Я вам никто! Мы уезжаем, можете не беспокоиться! А вы поторопитесь, авось – и на венчание успеете.

– Артур, задержи эту кошку бешеную! – скомандовал генерал только что вошедшему в квартиру сыну. – Алина, забери у нее ребенка! Инга, пойди, погуляй с Маем, а то несчастный пес сейчас лопнет!

Вот что значит генерал! Ничего не понимающая семья Левандовских-младших беспрекословно выполнила все распоряжения. Даже Кузнечик, хотя видно было, что ее буквально распирает изнутри от любопытства.

Девочка молча нацепила на еще более распираемого изнутри пса поводок и вышла.

В то время как ее папа сражался со мной. И поверьте, ему пришлось нелегко! Но он справился.

Ника, которая вообще вела себя на удивление тихо, перекочевала в руки Алины и вернулась на этих руках на диван. Туда же Артур подтащил и меня, хотя я продолжала оказывать стойкое сопротивление, элегантно брыкаясь и изящно пинаясь.

– Детский сад какой-то! – пропыхтел взъерошенный и запинанный Артур, водружая меня рядом со слегка ошалевшей Сашкой. – Взрослая вроде женщина, а ведет себя, словно малолетняя хулиганка! Ты еще плеваться и кусаться начни, горе луковое!

– Ага, подскажи ей, подскажи, – усмехнулся Сергей Львович, – она и на самом деле укусит. И плюнет. На нас с твоей матерью она уже наплевала.

– Ничего подобного, – мрачно пробурчала я, вдруг сразу обессилев. Неожиданный для меня самой эмоциональный взрыв выжал меня насухо, оставив лишь пустую оболочку. – Я не плевалась. Я же не верблюд.

– Ты, уж извини за прямоту, вздорная упрямая ослица! – генерал встал и заходил по комнате туда-сюда.

При этом он заложил руки за спину, что, учитывая его веселенькую полосатую пижаму, сделало гостиную похожей на тюремный дворик.

– Это же надо, а! – бушевал Левандовский-старший. – Не дослушав до конца, не обсудив – подорвалась с места, нахамила и понеслась! Бессовестная ты, вот что я хочу сказать!

– Простите, я больше не буду, – я удрученно шмыгнула носом. – Честно.

– Я же говорю – детский сад! – Артур не выдержал и расхохотался.

Следом грохнул Сергей Львович, а потом облегчающая смеховая волна захлестнула всех остальных. Пару раз хихикнула даже оболочка Анны Лощининой.

Только маленькая Ника Алексеевна не смеялась. Она тихо сидела на коленях у Алины и грустно смотрела куда-то в сторону.

Это заметила вернувшаяся с Маем Инга.

– Вы что, над Куськой смеетесь? – возмутилась девочка.

– Почему ты так решила? – Алина удивленно посмотрела на дочь.

– Да потому что вы все ухохатываетесь, а она чуть не плачет!

– Разве? – Ирина Ильинична заглянула в личико малышки. – Действительно. Кошечка, что с тобой?

– К маме. – Губки ребеныша задрожали, она потянулась ко мне. – Ника к маме!

И, едва я взяла дочку на руки, она горько расплакалась.

Глава 29

И это был не обычный младенческий рев маленького капризульки, не было это и плачем от боли телесной. Ребенок плакал от горя!

Да что такое, в самом-то деле! Почему именно моей дочке достались дурацкие, никому не нужные способности! Почему в восемь месяцев она может рыдать от душевной боли, в то время, как нормальные, обычные малыши в этом возрасте плачут от кишечной колики, режущихся зубов или мокрого памперса! Что же с ней дальше-то будет?! Господи, зачем?! Почему именно она?!!

Поначалу все присутствующие пытались успокоить Нику, отвлечь, насмешить. Но привычные методы не срабатывали, веселые игрушки и тетешканье не помогли.

Я унесла дочку в комнату и снова баюкала и пела, как уже было недавно. И это снова помогло. Несмотря ни на что, а под «ни на что» я имею в виду все те же сверхспособности, мой ребеныш отчаянно нуждался во мне, в маминой теплой, уютной энергетике, заворачивающей беззащитное пока перед жестокостью окружающего мира тельце в надежный кокон.

И мы с дочкой снова справились. И даже умылись самостоятельно, забрызгав раковину и зеркало. А потом полчаса одевались, отталкивая мамины руки и путаясь в штанинах, пуговицах и рукавах. Если бы Ника занялась еще и обувью, из комнаты мы выбрались бы только к вечеру. Но, слава богу, ребенок удовлетворился плотными носочками.

И где-то около одиннадцати мы вышли в люди. Люди к этому моменту тоже смогли привести себя в порядок и даже управиться с завтраком. Не в том смысле, что уже все съели, а – приготовили. И накрыли на стол. И терпеливо ждали нас.

Приставать с расспросами не стали, думаю, все и так поняли причину горя ребенка.

Мы просто сели и позавтракали. Ника, послушно нацепив фартучек, без которого пришлось бы снова переодеваться, управлялась с кашей самостоятельно, чем вызвала очередной всплеск умиленного квохтанья бабушки Иры. Фиг бы с ним, что девчуша умеет говорить и ходить, что слышит и чувствует отца на расстоянии, но она ведь сама кушает! И пьет чай!! И вытирает рот салфеткой!!!

Мы старательно не принуждались, то есть старались вести себя непринужденно. Но, вот удивительно, все присутствующие за столом приобрели легкое косоглазие, причем глаза косили по-разному, в зависимости от месторасположения владельца глаз по отношению к висящим на стене часам.

И чем ближе короткая стрелка подползала к двенадцати, тем сильнее мы не принуждались.

Ника, последние минут десять смотревшая на нас с возрастающим удивлением, наклонилась к терпеливо затекающему слюной Маю и доверительно сообщила:

– Мама боится. Дед, баба, Саша, Иня, тетя, дядя – боится.

Пес переступил лапами и согласно гавкнул.

– Вот так вот, – усмехнулся Сергей Львович, – устами младенца глаголет истина.

– Она не только глаголет, эта истина, – мрачно констатировала я, – она еще и гавкает. В общем, пора идти к телевизору и наблюдать за клоунадой. Я хочу, чтобы вы все лично убедились, что заявленное венчание – полная ерунда.

– Что ж, мы с удовольствием убедимся, – генерал поднялся со стула и направился к телевизору. – Кстати, сейчас Виктор подъедет. Увидел анонс по НТВ и позвонил. А когда узнал о вашем приезде, поставил перед фактом, что программу будет смотреть у нас.

Подтверждая слова Левандовского, забулькал звонок. Инга бросилась открывать, ей Виктор очень нравился. Девочка, по-моему, даже была по-детски влюблена в умного, симпатичного и очень порядочного парня.

Я тоже направилась к выходу, чтобы встретить приятеля, ведь с ним мы виделись в последний раз незадолго до нашего с Лешкой разрыва, и я успела соскучиться. Виктор – очень преданный и верный друг. Я знаю, что он ушел с должности администратора Майорова, как только Ирина заняла мое место рядом с Лешкой. Когда я лежала здесь, в Москве, в больнице после общения с маньяком-людоедом Мирчо, Виктора как раз не было в городе. Он сейчас работает в довольно крупной концертной фирме, занимающейся организацией гастролей западных звезд. Несколько лет работы у Алексея Майорова стали лучшей рекомендацией.

В гостиную влетел взъерошенный Виктор, мы с ним едва не попали в ДТП, столкнувшись лбами, но он вовремя затормозил, потом сгреб меня в охапку и закружил по комнате:

– Анюта! Как же здорово, что приехала! Так, ну-ка, дай на тебя посмотреть. Похудела, смотрю. Ты что, на диете, что ли? С ума сошла?

– Неть!

– Ой, кто это? – Виктор отпустил меня и удивленно посмотрел на Ингу. – Кузнечик, это ты балуешься?

– Нет, – хихикнула девочка и кивнула в сторону Мая. – Это оттуда.

– Ага, – серьезно кивнул приятель, – понятно. Совсем меня тут за дурака держат. Говорящая собака!

– Неть! – И тонкий хихик откуда-то из середины пса.

– Не понял, – удивленно протянул Виктор и посмотрел на меня. – Это как?

– Это – Ника Алексеевна.

– Где? – оживился парень. – Мне еще не представили главную героиню дня. Ну-ка, несите малышку, где прячете?

– Тут, – снова хихикнул пес.

Вот теперь Виктор обалдел всерьез. Он растерянно переводил взгляд с меня на Мая и обратно.

А потом из-за спины гиганта важно вышла моя дочь, подошла к Виктору и, улыбаясь, протянула к нему ручки:

– Дядя!

Дядя беспомощно оглянулся на меня, я кивнула:

– Знакомься. Это и есть Ника Алексеевна.

– Но… – Виктор присел, подхватил малышку на руки и поднял, всматриваясь в улыбающееся личико: – Но ведь ей всего восемь месяцев!

– Да.

– Ходит? Говорит? Ну ни фига ж себе! А глаза! Я никогда не видел таких глаз! Господи, малышка, да ты же папина копия! Какой же он идиот, твой папуля!

– Неть! – Ника нахмурилась и дернула дядю за нос. – Папа хороший!

– Ах ты мой заяц! – Виктор прижал к себе ребенка, на глазах заблестели слезы.

Он смущенно отвернулся и, не выпуская из рук девочку, отошел к окну.

В наступившей тишине легкое поскуливание пса казалось невозможно громким.

Артур мельком глянул на часы, потом – еще раз и вскочил:

– Время! Включайте телевизор!

Кузнечик, не выпускавшая из рук пульта, нажал на кнопку.

Программа уже началась. Возбужденно тараторивший репортер рассказывал о том, как накануне, в пятницу утром, ему лично позвонила Ирина Гайдамак, гражданская жена Алексея Майорова, и сообщила, что в субботу они с Алексеем венчаются. Поначалу они хотели все осуществить втайне, но потом передумали. Алексей настоял на том, чтобы об этом знаменательном для него событии узнали все, кому не безразлична его судьба. Он бесконечно благодарен за ту любовь и поддержку со стороны своих поклонников, которую он ощущал во время болезни. Но еще более Майоров благодарен своей любимой женщине, Ирине, неотлучно находившейся рядом. Проявив невероятные терпение и настойчивость, Алексей смог вернуть себе способность говорить. И первые слова, которые он произнес, посвящались ей, Ирине. Ласковое, интимное прозвище «зайцерыб», которым Майоров называл свою любимую женщину, произнесенные с таким трудом, вместе с признанием в любви и извинением за все прошлые обиды, стали для Ирины настоящим потрясением. Она плакала от счастья, а Майоров готовил для любимой еще один сюрприз. Он захотел узаконить их отношения. Официальная регистрация в ЗАГСе пока невозможна, Алексей еще плохо владеет руками и не может писать. Но это – вопрос времени. А пока Ирина и Алексей решили стать мужем и женой перед Богом. И выбрали для этого маленькую церквушку в Нижегородской области, куда и пригласили съемочную группу телеканала НТВ. А еще – несколько самых близких друзей.

И действительно, возле маленькой деревянной церкви было пустовато. Может, потому, что она располагалась в довольно густом лесу, на небольшом холме. Я не знаю, кто выбрал здесь место для храма, но дорога к нему вела узкая, лесная. И никакого населенного пункта не видно. Возможно, он располагался за лесом, совсем рядом, прихожане ведь должны быть, если есть церковь. И утренняя субботняя служба должна бы собрать этих прихожан. Но по церковному дворику прогуливались человек десять, все с цветами и принаряженные. И все незнакомые. Впрочем, ожидать, что находящийся в розыске Андрей Голубовский будет светиться на телеэкране, мог только очень наивный человек.

– Ну, и где же наши молодые? – Я старательно скребла по сусекам скептицизма, но сусеки явно оскудели после болтовни репортера.

– Вон, едут, – криво улыбнулась Саша, кивнув на экран.

И действительно, из леса на дороге, ведущей к церкви, появились две машины. Впереди сверкал черным лаком вальяжный лимузин, а следом торопился джип «Мерседес» с затемненными окнами. В лесу эти городские франты выглядели, словно инопланетные корабли.

Репортер оживился и бросился к автомобилям, остановившимся у крыльца церкви.

Из первой машины выпорхнула нарядная Ирина. Фату дамочка цеплять не стала, на это ума хватило. Впрочем, что это я – чего-чего, а ума у госпожи Гайдамак более чем достаточно. Свою партию она ведет безупречно.

И оделась подобающим образом: длинное, закрытое платье нежно-кремового оттенка, ажурная тонкая шаль. Гладкая прическа и умеренный макияж завершали образ пусть не очень красивой, но интеллигентной, обладающей чувством стиля женщины.

Ирина заторопилась к джипу, возле которого уже толклись репортер и телеоператор.

Задняя дверца медленно открылась, и оттуда немного неуклюже, но вполне самостоятельно выбрался…

Лешка?!!

Глава 30

Я недоверчиво всматривалась в экран телевизора, пытаясь понять: кто этот слегка скособоченный человек с застывшим взглядом? Стопроцентной уверенности не было, как, впрочем, и семидесяти, и даже пятидесятипроцентной. Ведь воочию я в последний раз видела живого, здорового, пусть и не очень веселого Майорова больше года назад. Человек, вышедший из джипа, на него походил очень мало.

Но зато на последнем фото Алексея Майорова, на фото из журнала «Караван историй», он казался весьма похожим. Неровно отросшие волосы, сейчас хорошо подстриженные и уложенные, мало напоминали шевелюру того, прежнего, Алексея, отекшее и нездоровое лицо стало, по-моему, еще более одутловатым, дорогой костюм не скрывал механической скованности движений.

Лицо неподвижно, глаза пустые, руки слегка дрожат. Рядом с ним – какой-то мужчина, слегка поддерживает под локоть.

– Это же не Лешка! – я не выдержала, подбежала к телевизору и, тыча пальцем в неуклюже ковыляющего человека, рассмеялась: – Обалдеть! Мадам Гайдамак, смотрю, даже и не напрягается особо. Притащила какого-то ярмарочного уродца и пытается его выдать за Лешу!

– Аннушка, этот, как ты говоришь, уродец и есть Леша, – Сергей Львович, сморщившись, массировал виски.

– Нет! – Я, упав на колени перед телеэкраном, всматривалась в человека, стоявшего у церковного крыльца. – Не может быть! Ника, где папа?

– Там, – розовый пальчик показал на экран, где сейчас приставал к брачующимся репортер:

– Алексей, вы счастливы?

– Да, – невнятный, едва различимый ответ, подтвержденный кивком. И взгляд в сторону сияющей Ирины. – Очень.

– А почему такая спешка? Подождали бы полного выздоровления!

– Ионок, – прожевал Майоров.

– Простите, что?

Небольшая пауза, человек на экране закрыл глаза, пытаясь, видимо, сосредоточиться, потом довольно четко, по слогам, произнес:

– Ре-бе-нок, – и положил ладонь на живот засмущавшейся Ирины.

– Серьезно? – микрофон повернулся к ней.

– Ой, Алешенька, ну зачем ты! – мадам, довольно быстро справившись со смущением, поцеловала Майорова в щеку. – Да, это правда. У нас будет ребенок. Но срок еще очень маленький, поэтому я не собиралась об этом говорить. Но Алешенька так счастлив, что, видите, не утерпел.

– Поздравляю! – репортер аж привизгнул от возбуждения. – Это же просто замечательно! Зарождение новой жизни, причем двойное! Отец, можно сказать, родился заново, и его ребенок пришел вместе с ним! Алексей, это ведь ваш первый ребенок?

– Да, – опять секундная пауза с закрытыми глазами, и: – Зай-це-рыб, спа-си-бо.

В голове что-то взорвалось, в ушах зашумело, больше я не слышала ни звука. Сугробом боли застыла у телевизора, машинально следя за происходящим на экране.

Кто-то подошел ко мне, обнял за плечи, поднял с пола и подвел к дивану. Потом меня усадили, что-то успокаивающе бубнили, но я не слышала, не понимала. А знаете, в ступоре находиться очень даже хорошо. Тихо, пусто, бесчувственно. Не болит ничего, информация идет только зрительная, да и та фиксируется механически.

Вот Майоров с дамой вошли в церковь, вот – сам процесс венчания, Алексей все с тем же неподвижным лицом кивает, ходит по кругу, целует жену… Мужчина, вышедший вместе с ним из джипа, оказался шафером. Ирина сияет, ее муж, наверное, тоже, но внешне этого не видно. Вот надеты обручальные кольца, все присутствующие поздравляют молодых.

Что-то громко стрекочет репортер, Майоров, криво улыбаясь, односложно отвечает. Все уже снова в церковном дворике, идут к лимузину. Поздравления, поцелуи, улыбки. Алексей даже сумел пару шагов пронести молодуху на руках, чем вызвал аплодисменты всех присутствующих. Вот они садятся в лимузин, водитель которого предупредительно придерживает дверцу. Вот водитель, обежав машину, устраивается за рулем, гости набиваются следом за молодыми, и свадебный экипаж трогается с места. Съемка идет от крыльца, видимо, для того, чтобы был общий план происходящего. Не поместившиеся в лимузин гости, среди которых и шафер, спешно грузятся в джип, и он старается догнать головное авто.

Автомобили отъезжают все дальше, вот лимузин скрывается за деревьями, репортер, радостно улыбаясь в камеру, говорит завершающий текст, и в этот момент над лесом вспухает уродливый огненный гриб, плюющийся черным дымом…

Крики и суета на экране. Обожженные ужасом лица наших с Лешкой общих друзей. И сосредоточенно-серьезное лицо Ники.

А потом показ смерти в прямом эфире прервали. На экране появилась цветная заставка. Кто-то из присутствующих в комнате выключил телевизор.

Но ничего этого я уже не видела. Я ушла, убежала, улетела в спасительную черноту небытия. Я металась в чавкающей тьме, натыкаясь на что-то непонятное, я искала, я звала. Я отчаянно пыталась найти там Лешку, уговорить его вернуться. Пусть не ко мне, пусть! Главное, чтобы он жил.

Не нашла. Не смогла. Не успела вернуть. Меня вернули. Меня…

Возвращение было весьма некомфортным. Дышалось трудно, в горле торчала какая-то трубка. Веки, похоже, превратились в мезозойские окаменелости, и открыть их удалось с громким скрежетом. Это сколько же меня не было? Может, я уже бабушка? И у кровати сидит сорокалетняя Ника?

Если честно, я даже захотела этого. Жаль, конечно, что малышка выросла без меня, но зато мне не придется жить в мире, в котором нет Лешки. Доскриплю как-нибудь пару-тройку лет и – туда, к нему.

У кровати не было никого, зато чего было более чем достаточно – все того же медико-космического оснащения, ставшего за последний год привычным. Леживали, знаем.

Правда, дыхательной трубки мне в горло раньше не засандаливали. Видимо, мои дела совсем никудышные.

Ну и пусть.

Каменные веки с грохотом обрушились друг на друга, и я опять отключилась. Но это было уже больше похоже на сон.

Следующий раз оказался гораздо позитивнее. Из горла исчезла посторонняя гадость, и ассоциаций с фильмом «Чужой» больше не возникало. Веки вернулись в исходное состояние и вели себя вполне корректно.

А еще я могла уже шевелить всем, что шевелится. Но это распространялось только на физическую активность, мозг шевелиться и думать отказывался.

Поэтому мне было никак. Дышу, смотрю, шебуршусь потихоньку – ну и нормально.

В палату вошла медсестра с очередной пластиковой бутлей в руках. Она деловито подошла к капельнице, заменила пустую бутлю на полную, запустила процесс и повернулась, чтобы уйти.

– Вы уверены, что я не лопну? – стараясь придать сиплому кряканью светские интонации, поинтересовалась я.

Медсестра вздрогнула, уронила опечаленную своей бессодержательностью бутлю на пол и на секунду замерла, глядя на меня. Потом всплеснула руками:

– Господи, вы очнулись!

– Я бы не стала утверждать это так уверенно, – попытка лечь поудобнее раскачала всю квелую систему похожих на моделей капельниц.

– Ой, осторожнее! – девушка бросилась к дистрофичным приспособлениям. – Вам нельзя делать резких движений, вы еще слишком слабая!

– Скажите, какое сегодня число?

– Пятое октября.

– А год?

Медсестра озадаченно посмотрела на меня и попятилась к двери:

– Я сейчас Иннокентия Эдуардовича позову, это ваш лечащий врач. Вы лучше с ним поговорите, хорошо?

В следующую секунду ее в палате уже не было.

И чего я такого сказала?

Иннокентий Эдуардович оказался рослым, почти двухметровым мужиком, больше похожим на мясника с рынка, чем на лечащего кого-либо или что-либо врача. Ему гораздо больше подошло бы имя Федор Степанович, к примеру. Или Дормидонт Фомич. Это был типаж, к которому применим суффикс «ищ»: не руки, а ручищи, не ноги, а ножищи, далее – по списку. Плечищи, голосище, кулачище… гм, да.

Здоровый такой мужик, короче. Докторскую пижамку по размеру ему, судя по всему, подобрать не смогли, светло-зеленая ткань трещала под напором всех «ищей».

– Ну-с, дорогуша, – доктор подхватил трусливо жавшийся к стенке стул, пристроил его возле моей кровати и с размаху впечатал себя в бедолагу, – с возвращеньицем! Вы что же нашу Полиночку пугаете, а?

– Никого я не пугаю, – кряканье все еще не успело меня покинуть. – А если вы намекаете на шокирующую внешность, так это я не попудрилась просто.

– Замечательно! – Иннокентий Эдуардович сочно расхохотался. – Вот теперь я за вас спокоен, личностные характеристики в порядке. А испугалась наша сестричка именно этого.

– Излишней креативности мышления?

– В целом – да, – врач по-прежнему улыбался.

– И что же могло заставить сие прелестное создание усомниться в моем душевном здоровье? Подушкой в нее я не бросала, матом не ругалась, с грязными намеками не приставала. Да и с чистыми, в общем, тоже. Всего лишь спросила сегодняшнюю дату.

– И год.

– Ну да. И что? Хотела узнать, сколько меня тут не было.

– Вы, конечно, отсутствовали довольно долго, но не настолько. Чуть больше месяца. Вас привезли тридцать первого августа, а сегодня – пятое октября.

– А что было-то? Почему я ничего не помню?

– Потому что вы, голубушка, – доктор успокаивающе похлопал меня по руке, – умерли.

Глава 31

– Ага, – кивнула я, – а вы – архангел Гавриил, партийная кличка – Иннокентий Эдуардович. Чтобы враги снизу, из преисподней, не опознали. Только почему в раю так некомфортно? Почему вместо крыльев и арфы – медицинская утка? И почему я крякаю, а не услаждаю слух нежнейшим сопрано?

– Потому что умерли вы ненадолго, вас вовремя доставили к нам, и остановка сердца произошла уже здесь. А я своим пациентам шалить не позволяю. Что же вы, драгоценная моя, так по-свински к себе относитесь?

– Это не я, это жизнь такая.

– Ой, вот только этого не надо! – Иннокентий Эдуардович протестующе поднял руку. – Чтобы довести сердечно-сосудистую систему, нормальную, заметьте, без патологий, до такого чудовищного состояния – это что за жизнь должна быть? Агента 007? Вы же мать, у вас маленький ребенок, вы о дочери в первую очередь думать должны, а не о своих заморочках!

– Судя по громогласному ору, – усмехнулась я, – сейчас со мной уже все в порядке.

– Извините, – проворчал доктор, поднимаясь, – погорячился. Просто обидно было, когда никак не удавалось стабилизировать ваше состояние: все вроде в норме, все работает, а жизнь еле теплится, уходит постоянно, ускользает. Что, почему – непонятно. Ваши друзья приносили дочку, уверяли, что это поможет. Не помогло, да еще ребенок все время плакал.

– Как она?

– Кто, дочка? С ней как раз все нормально. Конечно, немного заторможенный ребенок, плачет часто, но это, по-видимому, из-за зубок. Режутся, вот она и капризничает.

– Бегает? – я невольно улыбнулась.

– Господь с вами, голубушка! – Иннокентий Эдуардович вернул мне улыбку. – Ей же всего девять месяцев, какая может быть ходьба в этом возрасте! Она умеет стоять, держась за стул, возможно, дома передвигается в бегунках, но не более того.

– Говорит? – с надеждой посмотрела я на доктора.

– Вы, я вижу, думаете, что за один несчастный месяц, пока вас рядом с дочерью не было, ребенок уже в школу пошел! Конечно, ваша дочка еще не говорит. Хотя некоторые в девять месяцев уже умеют произносить односложные слова, «мама», к примеру, или «папа», но ваша девочка, как я уже упоминал, несколько заторможена. Она пока не освоила ни одного слова. Впрочем, еще успеет, все впереди.

– Я хочу ее видеть, немедленно! – на этот раз я смогла-таки победить хилые капельницы, и от моего совершенно не гламурного рывка они упали в обморок.

Из вены вылетели иглы, мимолетная боль последовала вслед за ними. А я, сжав зубы, вступила в схватку с медведищем. Медведище победил, конечно, но на это ему понадобилось минуты две, а не десять секунд.

– Значит, так, Анна, – доктор, тяжело отдуваясь, наблюдал за суетой младшего медицинского персонала, наводившего порядок и пристегивавшего меня к капельницам и кровати, – для обеспечения вашей же безопасности вас придется отныне жестко фиксировать. Еще одна такая выходка – и все мои труды отправятся на свалку истории. А еще я приглашу психиатра для консультации.

– Я не сумасшедшая!

– Все так говорят.

– Я серьезно! Понимаю, моя реакция на упоминание о дочери показалась вам не совсем адекватной…

– Это еще мягко сказано!

– Поверьте, у меня были причины вести себя подобным образом, но даю слово – такого больше не повторится! – я умоляюще смотрела на доктора. – Не привязывайте меня, пожалуйста!

– Вот только не надо на меня так смотреть! – проворчал Иннокентий Эдуардович, приблизившись. – Я дрогну, разжалоблюсь, отвяжу вас, а вы выкинете очередной фокус!

– Я не буду ничего и никого выкидывать, честное слово! Я хочу побыстрее встать на ноги, увидеть дочь.

– Если бы вы не устроили недавнее шоу, то уже сегодня могли ее увидеть, я ведь позвонил вашим друзьям, сообщил, что вы очнулись. Теперь же свидание придется отложить.

– Но…

– Никаких «но»! – доктор наклонился, отщелкнул фиксирующие ремни, после чего направился к выходу из палаты. – Лечитесь, послушно выполняйте все мои предписания. А дальше – посмотрим.

Дверь закрылась. А минуты через три закрылись и мои веки, видимо, мне ввели очередной транквилизатор. Поэтому старательно выклевывать себе печень переживаниями из-за Ники не получилось.

Впрочем, вполне возможно, что в присутствии постороннего дядьки моя дочура не захотела показывать свои знания и умения.

Господи, о чем это я? Ребенок вряд ли осознает, что она отличается от других, она просто такая, какая есть, и все. И ничего изображать не будет.

Я ловила себя на том, что старательно концентрируюсь на дочери, трусливо обходя гигантскую обугленную воронку, оставшуюся в душе. «Себя» ловиться не хотела, скользкая оказалась очень, верткая, все время норовила соскользнуть на дно воронки, выбраться откуда уже не удалось бы, тягучая трясина боли добычу не выпустит.

Следующие два дня я была самой послушной в мире пациенткой. Из тех, кто в сознании, конечно, поскольку бессознательные пациенты вне конкуренции. Сама была такой, знаю.

На третий день Иннокентий Эдуардович смилостивился. И вечером ко мне должны были прийти посетители. Доступ к телу открывался.

Но его, тело, хоть немного надо было привести в порядок, особенно его верхнюю часть, где у большинства людей расположен мозг. А еще там находятся лицо с прической, это уже стопроцентный охват населения земли. Хотя…

В общем, мне понадобилось зеркало. До этого я прекрасно обходилась без него, я и до душа-то дойти не могла, штормило слегка. Впрочем, все эти прелести в любом случае были запрещены врачом. Раньше. Сегодня – можно.

В палату принесли и поставили на тумбочку небольшое зеркало. Овальное такое, в трогательной цветочной рамочке. Наверное, Полинка расстаралась, мы с ней успели подружиться.

Зеркало появилось тогда, когда я наслаждалась одним из важнейших достижений цивилизации – душем. Очень кстати появилось, ведь далее следовал не менее ответственный этап сушки и укладки волос. У меня ведь свидание скоро, с дочуней!

Поудобнее устроив на тумбочке зеркало, я с минуту полюбовалась порозовевшей после душа физиономией, а потом размотала полотенце, высвобождая волосы.

И чуть не заорала от ужаса.

Густые, теплого ольхового оттенка волосы, то немногое, чем я могла по праву гордиться, были совершенно белыми! Полностью, до последней волосинки.

Я машинально причесала их, потом привычно уложила. Монотонное жужжание фена вгоняло меня в еще большее оцепенение. Это – я?!!

Понимаю, есть краска для волос, выбирай любой цвет, но… но ведь Лешка так любил цвет моих волос!

И забрал их с собой…

А меня оставил. Но теперь я не жалею об этом, потому что есть наша дочь, маленькая папина копия. И с ней что-то не так, я знаю, я чувствую это. Смерть отца, которую малышка видела лично, отца, с которым поддерживала ментальную связь, чью боль ощущала как свою, не могла пройти бесследно.

И не прошла. Бесследно, в смысле. Оставила липкий, мерзкий, не зарастающий забытьем след.

Вечером ко мне пришли Сергей Львович, Артур и Саша с Никой на руках. Понимаю, каких трудов стоило удержать дома Ингу, но у них получилось. На амбразуру кинулись Алина и Май.

– Аннушка! – оживленно забасил генерал, торжественно втаскивая в палату большущую корзину с цветами. – Прекрасно выглядишь!

– Не надо, – я постаралась втиснуться в гордую королевскую осанку, а заодно и выражение лица у королевишен позаимствовать, – не получается у вас. Слишком наигранно. Уроки актерского мастерства вы брали, видимо, там же, где и Сашка. Деньги только зря потратили. И вообще…

– Анетка! – всхлипнула подруга, прижимая к себе Нику. – Господи, родная ты моя!

Я уже говорила, что меня нельзя жалеть? А, да, говорила.

Королевские причиндалы полетели в угол, я подбежала к Сашке, выхватила у нее ребеныша и, уткнувшись в сладко пахнувшее тельце, разревелась.

Понимаю, так нельзя, а что делать? Меня спровоцировали. Провокаторша, между прочим, присоединилась ко мне.

Сергей Львович и Артур, которые, как и подавляющее большинство мужчин, в принципе не выносили женских слез, поначалу просто растерялись. Потом попытались успокоить. Потом – совали воду.

А потом Сергей Львович применил старый, добрый, не раз испытанный метод: набрал воды в рот и фуркнул на нас.

Подействовало. Потому что расплакалась попавшая под принудительный дождь Ника.

Мои слезы моментально высохли, и я приготовилась петь нашу с дочкой песенку ни о чем. Но в этот момент Саша, виновато глянув на меня, вытащила из сумки плюшевого мишку и… соску?!

Ника выхватила это безобразие из Сашкиных рук и умиротворенно зачмокала.

Ника? Сосет?! Соску?!!

Да она не употребляла сей предмет с рождения!

– Анетка, я тебе все объясню, ты только не психуй, ладно? – Саша подошла ко мне и обняла.

– Да, дочка, такое бывает, – тяжело вздохнул Сергей Львович. – Послестрессовая регрессия, кажется, так это называется.

– Все восстановится, мы узнавали, – Артур начал вытаскивать из огромного баула разнообразные вкусности. – Ты лучше посмотри, чего тут тебе мама напаковала. Еле отбился от второй сумки!

– Погодите, не все сразу! – я рассматривала безмятежно гонявшую во рту соску дочку.

Затем поставила ее на пол:

– Солнышко, принеси маме вон то зеркальце с тумбочки.

Ника покачнулась, шлепнулась на попку и осталась сидеть, безучастно глядя на плюшевого мишку.

– Что с моим ребенком? – я беспомощно посмотрела на Сашку.

На Артура. На Сергея Львовича.

На Нику…

Глава 32

– Значит, так, – Сергей Львович уселся на стул, прихлопнул ладонями по коленям и, откашлявшись, начал: – Когда ты потеряла сознание в тот день, мы, занятые тобой, забыли, если честно, о малышке. Но не переживай, с ней все время был Виктор. Он и накормил Нику, и спать уложил, а потом остался у нас ждать новостей. Мы вернулись поздно, с тобой все было очень плохо, поэтому на странности в поведении девочки внимания никто не обращал. Заметили только тогда, когда по рекомендации Саши решили принести к тебе дочь. Когда-то в похожей ситуации это помогло, верно? – я кивнула. – Ну вот, а в этот раз малышка при виде такой, гм, не совсем прежней, мамы расплакалась. Мы никак не могли ее успокоить, и тут медсестра притащила из детского отделения соску. Новую, в упаковке, не волнуйся. И, не обращая внимания на наши протесты, сунула соску Нике. И девочка успокоилась! А мы, наконец, обратили внимание на то, что Ника разучилась ходить и говорить. Мы забили тревогу, потащили ребенка к специалистам, но они ничего особенного в состоянии девочки не находили. Если только некоторую заторможенность, да еще нетипичное для этого возраста безразличие. Когда мы в общих чертах обрисовали положение вещей, то нам объяснили, что в стрессовых ситуациях дети очень часто регрессируют. Трехлетняя девочка, попав в больницу и лишившись общения с мамой и папой, тоже вернулась в младенческое состояние. Но потом, когда к ней стали пускать родителей, все наладилось. Так что мы надеемся, что теперь, когда ты вернулась, Ника тоже восстановится.

– Обязательно, – я действительно была в этом уверена. – А теперь расскажите мне, пожалуйста, о Леше.

– Ты уверена, что об этом стоит говорить именно сейчас? – генерал встал со стула и заходил по палате. – Ты еще слишком слабая, может, хватит потрясений на первый раз? Из-за малышки вон как расстроилась, я же вижу. Доктор твой нам по голове настучит.

– Ничего, – я очень старалась выглядеть мужественным комиссаром, но боюсь, что за таким комиссаром не пошел бы в атаку ни один боец, – я справлюсь. Вы же знаете – неизвестность хуже всего. Хотя о чем это я, – горло перехватило, – что тут неизвестного? Но подробности происшедшего я имею право знать. Кто, что, зачем, почему? Вряд ли это можно назвать случайностью, верно? Саш, дай, пожалуйста, мне Нику.

Подруга подняла все так же сидевшую на полу девочку и пристроила ее на моей кровати. Малышка перевела на меня старчески безучастный взгляд и, не переставая смоктать соску, привалилась к моему боку. Я обняла родное солнышко покрепче и повернулась к генералу:

– Ну же, смелее! Артур, а может, ты расскажешь?

– Нет уж, – губы Левандовского-младшего дрогнули, и он, отвернувшись, глухо проговорил: – Я не могу. Не сумею.

– Какие мы нежные, – проворчал Сергей Львович, возвращаясь на стул. – Один я чурбан бесчувственный.

– Отец!

– Сергей Львович!

– Ладно, ладно, это я так. Ну что ж, вижу, быть мне сегодня единственным акыном. В общем, когда на место взрыва прибежали те, кто остался у церкви, они увидели жуткую картину: развороченный взрывом лимузин полыхал так, что подступиться к нему не было никакой возможности. Видимо, бензобак был полным. Пока приехали пожарники, выгорело все дотла. Дальше рассказывать?

– Да, – прошелестела я.

– Идентифицировать останки не было никакой возможности. Люди сгинули, словно в топке крематория. Как потом установило следствие, горел не только бензин, в автомобиле находилось, помимо пластиковой взрывчатки, какое-то химическое вещество, дающее очень высокую температуру горения и интенсивность огня. От тел остался только пепел с небольшим количеством костных фрагментов. Так, Аннушка, я вижу, что на сегодня информации больше, чем достаточно. Сейчас я врача позову.

– Нет! – я прижала к себе дочку, словно хотела слиться с ней. – Я в порядке, я справлюсь. Продолжайте.

– Точно?

– Да, да!

– Короче, приехавшая следом за пожарными бригада «Скорой», убедившись, что помощь врачей никому уже не понадобится, собралась уезжать. И тут из густого кустарника, расположенного неподалеку от места взрыва, раздался стон. Нет, это был не Леша, это была Ирина. Исцарапанная, в изорванном платье, но абсолютно целая и почти невредимая. Она находилась в глубоком шоке, «Скорая» увезла ее в больницу. Потом она рассказала, что за мгновение до взрыва Алексей, словно что-то почувствовав, вытолкнул ее на ходу из машины.

– И ей поверили?!! – откуда-то из самых дальних закоулков души черными ручейками начала стекаться ярость.

– В основном – да.

– Да одно то, что она осталась, как вы говорите, целой и невредимой, тогда как Леша… Леша погиб – уже подозрительно! Бредни о том, что полупарализованный человек вдруг стал экстрасенсом и могучим толчком выкинул вовсе не похожую на пушинку тетку, просто абсурдны!

– Тише, дочка, тише, не горячись, – генерал подошел ко мне и, присев на краешек кровати, погладил по голове. – Ей поверили все. Кроме меня.

– И меня, – сквозь стиснутые зубы обронил бледный до синевы Артур.

– И меня, – это Сашка. – И Алины, и Виктора, и всех, кто знает ситуацию изнутри. В том числе – Винсент. Он и взял на себя частное расследование, Сергей Львович ведь официально не может этим заниматься, хотя очень помогает.

– Есть какие-нибудь результаты?

– Вот об этом, Аннушка, точно потом, после выписки из больницы.

– Скажите, – слова расползались на кусочки, словно ветхая тряпка, – Лешу хоть похоронили?

– Условно, – тихо проговорил Артур. – То, что осталось после огня, разделили на количество погибших. И урны раздали родственникам.

– Где он?

– На Ваганьковском, – Саша прислушалась. – Так, господа, сюда идет Иннокентий Эдуардович, ему медсестра наябедничала про крики из твоей палаты. Если не хотите, чтобы наши визиты запретили, быстренько улыбаемся.

– Попробуем.

Мы, конечно, попробовали, и придраться мрачному Иннокентию Эдуардовичу оказалось особо не к чему. А то, что улыбки получились косые, кривые и в целом довольно уродливые, никого не касается!

В общем, визиты не запретили.

На следующий день Сашка притащила мне краску для волос, и мы немедленно опробовали ее. Почему-то ничего не получилось, шевелюра по-прежнему сияла белизной.

За время нахождения в больнице мы перепробовали краски всех известных фирм, но моя седина уперлась.

Ну и пусть, я уже привыкла к не совсем обычному собственному облику. А главное, привыкла моя дочь. Все остальное меня не волновало.

Поправилась (в смысле здоровья, а не веса) я довольно быстро, через десять дней Иннокентий Эдуардович отпустил меня домой, строго-настрого запретив волноваться.

Смешной.

Разумеется, встречали меня у Левандовских в привычном уже стиле. С небольшой, хотя нет, что это я – очень большой, поправкой.

Радостное повизгивание, переходящее в возбужденный лай, я услышала еще на лестничной клетке. Поправка по имени Май сражалась изнутри с дверью, бросаясь на беднягу всем телом. Металлическая дверь содрогалась от ужаса, но держалась.

Я же предусмотрительно прислонилась к стене, поэтому атаку обезумевшего от счастья пса смогла перенести в вертикальном состоянии. Правда, потом в ванной пришлось отмывать зализанную физиономию. Хорошо, что я ее, физиономию, не раскрасила.

Охи, ахи, причитания, поцелуи, еда, еда, еда.

А на секретере – та самая фотография Лешки, перевязанная черной лентой.

И старательное замалчивание запретной темы.

Но я больше не хочу так. Боль есть, она никуда не делась. И с ней мне жить дальше.

– Сергей Львович, вы сможете отвезти меня завтра на могилу Леши?

Просьба, произнесенная вполголоса, рванула старым фугасом Второй мировой, разметав осколки тихой беседы за чашкой чая.

Затем Ирина Ильинична преувеличенно бодро начала предлагать всем присутствующим отведать ее фирменных пирожков. И, хотя все те же присутствующие давным-давно стали по отношению к выпечке генеральши профессиональными отведунами и отведуньями, они старательно поддержали дискуссию.

– Эй, народ, что происходит? – они что, забыли, что по упертости и целеустремленности я давно оставила позади рыдающего от унижения носорога? – Что за репетиция драмкружка при доме ветеранов? И почему вполне ожидаемая просьба вызвала столь странную реакцию?

– Понимаешь, Аннушка, – так, я смотрю, семейство Левандовских и примкнувшая к ним Саша окончательно выдвинули в спикеры главу семьи, – тут такое дело… Не знаю, как тебе и сказать.

– Словами, а еще лучше – связными предложениями.

– Это долгий разговор.

– А вы куда-то торопитесь? Если да, то я подожду вашего возвращения.

– Ладно, – генерал, обреченно вздохнув, поднялся с места, – пойдем поговорим. Думаю, это удобнее сделать в твоей комнате.

– А почему это? – разумеется, это пошла в атаку Инга. – Что, опять тайны? Дед, но я ведь уже не маленькая, мне двенадцать лет, между прочим!

– Кузнечик…

– Не называй меня так! Я не ребенок, сколько можно повторять!

– Инга! – В голосе Артура блямкнул металл. – Ты как с дедом разговариваешь! Что за капризы, в самом-то деле! Ты еще на пол упади и ногами постучи.

– Папа! – девочка покраснела. – Ты что? Я никогда так не делала. Просто я очень хочу помочь Улечке, а для этого должна знать, что происходит.

– Совершенно необязательно, – Алина мягко улыбнулась и обняла дочку, – ты и так помогаешь, когда занимаешься с Никой или гуляешь с Маем.

– С Маем теперь гораздо интереснее, – буркнула девочка, а потом, став совсем уже пунцовой, виновато посмотрела на меня: – Ой, Улечка, прости, я не хотела!

– Ничего, подружка, все наладится, не переживай, – я тоже поднялась из-за стола. – А пока, может, все же поиграешь с Никой? Возьми ее к себе.

– Ну конечно! А Мая можно?

– Само собой.

– Май, идем!

Но соскучившийся пес не желал отходить от так долго отсутствовавшей хозяйки. Он лишь побарабанил хвостом по полу и не двинулся с места. Инга понимающе улыбнулась. Подхватила на руки апатично сидевшую в углу дивана малышку и утащила ее к себе в квартиру. А мы с Сергеем Львовичем, сопровождаемые неотлучным Маем, направились в отведенную нам с дочкой комнату.

Глава 33

– Ну что ж, дочка, ты готова слушать? – Сергей Львович пристроился на краешек стула, словно собирался в любой момент упорхнуть за нектаром.

Собираться можно сколько угодно, но, учитывая возраст и комплекцию генерала, осуществить это на деле оказалось бы делом весьма проблематичным. Если только с помощью подъемного крана, но в этом случае жилое помещение восстановлению бы не подлежало.

– Я-то готова, во всяком случае, сижу гораздо удобнее, чем вы.

– В смысле? – Левандовский осмотрел композицию «упитанный шмель на краешке лепестка» и усмехнулся: – М-да, ты права. Обещал долгий разговор, а сам готов бежать с поля боя. Это уже подсознание шалит, не желает возвращения в то время. Приятного мало, если честно, – он устроился поудобнее. – Ох, Аннушка, я теперь, когда самое страшное уже позади, даже рад, что ты пропустила этот жуткий месяц. И хотя история, к сожалению, еще не закончена, ты не бойся – мы тебя в обиду не дадим.

– А меня что, кто-то собирается в обиду окунуть?

– Ты молодец, девочка, улыбаться не разучилась. Это правильно. Значит, справишься и в этот раз.

– С чем справлюсь? Сергей Львович, миленький, ну не тяните вы кота за все, что тянется!

– Ладно, слушай. Лешу, вернее, урну с частью праха, похоронили около двух недель назад. Почему так поздно? Надеялись все же хотя бы по обгорелым фрагментам разделить останки с помощью экспертизы ДНК. Но увы, подходящего материала оказалось слишком мало, потому и решили сделать так, как мы тебе рассказали. Прощаться с Алексеем пришло столько людей! Все подходы и подъезды к Ваганьковскому кладбищу были забиты народом, милиции с трудом удалось расчистить дорогу для траурной процессии. Разумеется, мы все там были, а еще пришла Катерина, домоправительница Алексея, само собой – Виктор, музыканты Майорова, Саша с детьми, Татьяна с Хали – да что там! – Сергей Львович отвернулся и несколько секунд молчал. – Но эта женщина умудрилась обгадить даже такой момент!

– Ирина?

– Кто же еще? Ее, видимо, сильно напрягло то, что все друзья и знакомые Алексея, даже Катерина, ее родная тетя, к ней не подошли. Понимаю, наверное, следовало бы, ведь перед лицом смерти все прошлые обиды должны уйти, но видеть в качестве безутешной вдовы эту женщину, только изображающую горе, в то время как в больнице умирала от горя ты… В общем, никто к ней не подошел, никто. И это было очень заметно, хотя возле Ирины и находились несколько ее друзей. А если учесть, что журналистов и телевизионщиков там тусовалась целая толпа, изоляция «вдовы» Майорова могла стать предметом для обсуждения и, видимо, каким-то образом помешать дальнейшим планам Ирины. И она пошла в атаку. Когда урну захоронили, могилу завалили цветами и собрались уже расходиться, мадам Гайдамак вдруг резко бросилась в нашу сторону, и если бы не Виктор, перехвативший ее в последний момент, дамочка вцепилась бы в меня. Ирина билась у Виктора в руках, расцарапав беднягу до крови, и орала, визжала, бесновалась. Причем изо всех сил пытаясь добраться именно до меня и акцентируя внимание на мне. Суть ее воплей заключалась в следующем: она, ни много, ни мало, обвинила в смерти Алексея меня.

– Что?!!

– Да я сам поначалу слегка ошалел. Горе ведь такое, Ирина Ильинична совсем сомлела, Алинка ее лекарствами отпаивает, и тут – эта дрянь с чудовищными обвинениями. В общем, по ее словам, задумала убийство ты, а осуществил его я.

– Ага, – я не знала, смеяться мне или плакать.

Способность адекватно реагировать на происходящее утонула в болоте абсурда.

– Вот так вот. В общем, Виктор оттащил Ирину от меня и вручил плюющуюся ядом кобру ее дружкам. С кладбища мы уехали, чувствуя себя искупавшимися в дерьме. Лешу помянули тут, у нас. Народу набилось! Иринушка моя заранее постаралась, наготовила всего, но после похорон ей совсем плохо стало, и застольем руководила Катерина. Они с Иринушкой, кстати, очень сдружились за этот месяц. Помянули мы Лешу и вернулись к начатому. К начатому частному расследованию. С ума сойти! – генерал криво усмехнулся. – Если бы мне кто сказал пару месяцев назад, что я буду тесно сотрудничать с полевым агентом ЦРУ, я бы отправил предсказателя в психушку. А потом пришлось бы с извинениями вытаскивать беднягу оттуда, поскольку сотрудничество идет полным ходом. И, надо отдать Морено должное, профессионал он классный. Хотя появляется у нас наездами, стараясь не светиться, но сумел добыть все материалы следствия по делу о гибели Алексея Майорова. Причем я не помогал ему абсолютно, и не потому, что не хотел, а потому, что не было необходимости. Как я уже говорил, следствием было установлено, что в свадебном лимузине было заложено радиоуправляемое взрывное устройство, плюс неимоверное количество химического реагента, превратившего в итоге место взрыва в выжженное пепелище. Человек, нажавший на кнопку пульта управления, должен был находиться неподалеку.

– К примеру, возле церкви.

– И там, и в лесу. Хотя я склонен думать, что все же в лесу, ведь сообщник Ирины, если принять за аксиому ее причастность к взрыву, должен был убедиться в том, что мадам благополучно покинула экипаж.

– А сама Ирина не могла сделать это?

– Что?

– Нажать на кнопку.

– В принципе, могла. Пульт вполне помещается в дамской бальной сумочке, которая была у новобрачной. Ирину, как пострадавшую, никто ведь не досматривал. Да и местность вокруг места взрыва прочесали только часа через два. Ничего не нашли, конечно, поскольку в основном все было затоптано. Вместе с машиной сгорели и все возможные улики. Морено сейчас разрабатывает единственный перспективный след – химический реагент. В магазине его не купишь, в школьном кабинете химии не украдешь. Вещество достаточно редкое и труднодоступное. Следствие тоже идет в этом направлении, но, если честно, довольно вяло. А вот версией, подброшенной Ириной, господин следователь увлекся с подозрительным энтузиазмом. Вполне вероятна дополнительная финансовая стимуляция следователя со стороны госпожи Гайдамак, но со стопроцентной уверенностью утверждать не буду. Я вообще вынужден наблюдать за всем со стороны, поскольку после сольного выступления Ирины на похоронах у меня неприятностей больше чем достаточно. Упоминание моего имени в желтой прессе, как ты понимаешь, поощрений на службе мне не принесло. Боюсь, выпроводят меня скоро на пенсию, если не выгонят с позором.

– Да бросьте вы!

– Я, конечно, слегка утрирую, но обмусоливание скандала, учиненного Ириной на кладбище, продолжается до сих пор. Вездесущие папарацци выжали из воплей этой дамочки максимум возможного, впрочем, и невозможного тоже. Они раскопали сведения о вашем с Алешей браке – одно это стало сенсацией. Дружба Леши и Артура, чей Артур сын – все это тоже попало в поле зрения акулешек пера. Сама Ирина, правда, сейчас молчит, изображая вдову-затворницу, уединившуюся в квартире Алексея, но она папарацци и не нужна теперь особо. И паршивка активно прощупывает почву на предмет наследования имущества Майорова.

– Кто бы сомневался!

– Но в том-то и дело, что юридических оснований надеяться на это у нее почти нет, поскольку церковный брак – не гражданский. Активная пиар-кампания, проведенная ею, возможно, и могла бы ей помочь, но, пока есть вы с Никой, есть и угроза ее планам. И поэтому мы опасаемся активизации кампании против тебя. Хотя активней уже вроде бы и некуда, телепрограммы и печатные издания соревнуются друг с другом, выдвигая версии одну нелепее другой. Шторм разыгрался не меньший, чем тогда, когда Кармановы атаковали Лешу, твои фотографии повсюду, возле могилы Майорова дежурят репортеры в надежде встретить там тебя. Одно хорошо – папарацци уверены, что ты скрываешься где-то за пределами страны. Иннокентий Эдуардович, твой врач, оказался, на наше счастье, очень порядочным человеком, к тому же он лично мог наблюдать, как ты пережила смерть Леши. Вернее, еле пережила. И доктор искренне сочувствует тебе, волнуется за тебя, поэтому и речи не шло о том, чтобы сдать тебя прессе. Он, если честно, вообще не хотел тебя выписывать, тянул, сколько мог. И настоятельно рекомендовал нам срочно увезти тебя из страны, чтобы ты ничего не узнала.

– Я что, чемодан, что ли?

– Вот и я о том же. Этот вариант был бы наиболее предпочтительным, но наименее вероятным. Я же тебя знаю. Или, может, все-таки уедешь, а? Хотя бы на время, пока все успокоится. Дочку подлечишь, сама окрепнешь. А мы тем временем узнаем, что и как. Как только соберем достаточное количество неопровержимых доказательств в отношении истинного виновника происшедшего, кем бы он или она ни были, – ты и вернешься.

– Нет. Я сама.

– Почему я не удивлен? Скажи, пожалуйста, вот что ты сама, что?

– Докажу, что Лешу убила эта гадина, убила ради денег.

– Аннушка, пожалуйста, не надо. Ведь сейчас ты не сможешь даже спокойно по городу передвигаться, ты же знаешь людей! Ну побереги ты себя, у тебя же дочь, ты ей сейчас нужна как никогда!

– Я знаю, – слова падали, словно камни, неловко и с трудом. – Но я не уеду.

– Тогда хотя бы пообещай не выходить из дома одна!

– Домашний арест?

– Называй, как хочешь. Главное, не создать дополнительных проблем. А ты это можешь, я знаю.

– Так когда мы поедем к Леше?

– Ты меня слушала или нет?

– Можно уже собираться?

Глава 34

В тот день мы все же никуда не поехали. Мешок невозможной, дикой, чудовищной информации, вытряхнутый мне на голову по моему же требованию, оказался компьютерным вирусом, червем, источившим сознание вдоль и поперек, разорвавшим его в клочья. Клочья эти валялись теперь жалкой кучкой, свить из которой веревку и достать способность соображать из болота абсурда не получалось.

Я тупо твердила одно и то же, рвалась ехать на кладбище, не слышала, не воспринимала доводы и уговоры друзей. Я оделась и направилась к входной двери, уточняя месторасположение могилы.

Сергей Львович позвонил моему врачу и попросил его срочно приехать. А я тем временем пришибленным страусом бегала по квартире, пытаясь найти другой выход, поскольку в дверь меня, естественно, не пустили. Перехватили у балкона, перекрыли доступ к окнам. Применить ко мне физическую силу пока не решались. Потом рассказали, что вид у меня был совершенно безумный, глаза не фиксировались на окружающих, высматривая что-то свое, невидимое остальным. И бубнила, бубнила без конца о том, что мне срочно надо к Леше.

Я лично ничего этого почти не помню. А вот появление Иннокентия Эдуардовича запомнила, потому что врачище без разговоров сграбастал меня ручищами, затащил в указанную генералом комнату и с помощью Артура, фиксировавшего пациентку, вкатил мне лошадиную дозу какого-то снадобья.

А потом – все. Тишина, мрак и покой. Никаких кошмаров.

Утром мое сознание оказалось целеньким и крепеньким, а болото абсурда превратилось в озеро холодной ярости, утопившей слабость, душевную вялость и апатию. Туда же отправились обмороки, истерики и прочие проявления бабства.

Теперь я вернулась, окончательно и бесповоротно.

Так-с, вижу, дочку мне доверить побоялись, Ники в комнате нет. И правильно, между прочим, бешеным ослицам детей оставлять не рекомендуется.

Я прислушалась. В квартире было тихо, только со стороны кухни доносились приглушенные голоса. Один из них, уже полузабытый, но такой родной, на мгновение вернул меня в ту, прошлую, полную любви и света жизнь.

Я оделась за сорок секунд, хотя в армии никогда не служила, и заторопилась туда, откуда журчал голос Катерины, Лешиной домоправительницы.

К кухне я подошла тихо-тихо, хотела послушать разговор. И ничего не подслушать! А впрочем, почему нет?

Дверь была приоткрыта, и я могла не только подслушивать, но и подсматривать.

Ирина Ильинична и Катерина решили, видимо, кофейку утреннего с плюшками откушать в тишине и покое.

– Ох, Ирочка, да если б я знала, что племяшка моя такой гадиной окажется, разве я привела бы ее в дом Алеши! – Катерина, подперев могучей дланью подбородок, всхлипнула. – А ведь как они любили друг друга, как любили! Я Алешу никогда таким счастливым не видела, а проработала ведь у него больше десяти лет! А Анечка! Такая добрая, веселая, ласковая! А я… эту дрянь…

Шумное сморкание в гигантский платок, успокаивающее воркование Ирины Ильиничны.

Я открыла дверь пошире, бесшумно проскользнула в кухню, подошла к пригорюнившейся Катерине, обняла ее за плечи и чмокнула в свекольную щеку:

– Как же я по тебе соскучилась!

– Анечка!

И я затерялась где-то в области пышной груди.

– Господи, похудела-то как! А волосы! Бедная ты моя девочка, да как же это! Такая дочечка у вас! Просто вылитый Алеша, а эта дрянь на тебя поклеп наводит! Ох, не верю я теперь, что Ирка моя племянница, не верю! Племяшка моя всегда добрая была, пусть не очень умная, пусть непутевая, но подлости в ней не было! Не могла она так измениться, никак не могла!

– Между прочим, Сережа попросил Винсента уточнить происхождение мадам Гайдамак, – оказалось, что Ирина Ильинична уже налила мне кофе и положила на тарелочку горку румяных пирожков. – Так что скоро мы все узнаем. Ну, как ты сегодня, дочка?

– Все нормально, не волнуйтесь, – прохлюпала я. Ну да, всплакнула, а вы попробуйте удержаться, когда вас так искренне любят и жалеют!

– Слава богу, а то напугала ты нас! Кушай, кушай.

– А Ника где, у Алины?

– Да, мы решили, что так лучше будет.

– Правильно решили, но теперь я в порядке. Куда, кстати, Сашу подевали? Вместе с Сергеем Львовичем?

– Саша с утра куда-то умчалась, обещала вернуться к обеду. А Сережа – на службе, хоть и суббота. Он вчера только с утра был, а потом тебя поехал из больницы забирать. Вот сегодня и пришлось уехать, правда, ненадолго.

Мы очень душевно посидели, а потом я отправилась в соседнюю квартиру, где ночевала сегодня моя дочь и куда переселили на это же время пса, чтобы не разбудил квелую хозяйку.

Не успела я подойти к двери квартиры Левандовских-младших, как она распахнулась. Очередная атака Мая, настороженные взгляды Артура и Алины.

– Да не смотрите вы так, со мной все в порядке! – улыбнулась я. – Происки врагов успехом не увенчались, я снова с вами и готова к свершениям.

– Вот этого и следует опасаться больше всего, – проворчал Артур, но в уголках его рта хихикала улыбка. – Заходи давай, ужас, летящий на крыльях ночи.

– Я Черный Плащ! – провыла я и бодро поскакала в квартиру. – Где тут мой грустный утенок?

– У Инги в комнате, недавно позавтракали. – Алина улыбнулась и боднула меня в плечо. – Как же я рада видеть тебя прежней!

– Предположим, не совсем прежней, волосенки другие, но это даже лучше, – я постучала в комнату Кузнечика, Май толокся рядом и активно мешал.

– Кто там? – преувеличенно серьезный голос Инги.

– Тут мамы своих девочек потеряли, открывай сейчас же, а то как сломаю дверь, как пойдут клочки по закоулочкам!

Кузнечик засмеялась, открыла дверь и повисла у меня на шее:

– Улечка! Это ты!

– Интересно, а кого ты ожидала увидеть?

– Вчерашнего зомби с выпученными глазами.

– Инга! – слаженный возмущенный вопль родителей.

– Да ладно вам, ребенок прав.

– Я не ребенок!

– Хорошо, тетка Инга права. Но я все же хочу увидеть ребенка. Моего ребенка. Ника, лапушка, мама пришла!

Я заглянула в комнату. Дочка направлялась ко мне, скрипя колесиками ходунков. И пусть она не сияла счастливым солнышком, как раньше, но она улыбалась! Слабо, едва-едва, но улыбалась!

Я выхватила малышку из ходунков, затормошила ее, защекотала, зацеловала. Май не выдержал и присоединился к веселью, об Инге и говорить нечего, в результате мы оказались на полу.

Артуру с женой едва удалось растащить на составные части хохочущий и повизгивающий клубок. И до возвращения генерала и Саши болтали о детях, о здоровье, о событиях в семействе Левандовских.

Но только не о том, что болит.

На обед собрались, естественно, у старших. Ирина Ильинична с Катериной постарались от души. Они – каждая по отдельности – вдохновенные кулинарки, а уж вместе – страшная сила! Тучная угроза смерти от обжорства нависла над столом.

– Сашка, а ты где была? – Пока все рассаживались, я решила учинить блиц-допрос. Уж очень подруга сияющая вернулась.

– Винсент на полдня в Москву заскочил, – мурлыкнула она.

– Так что ж он не пришел? И вообще, почему господин Морено не появляется здесь?

– Мозг включи, – фыркнула злыдня. – Не хватало еще, чтобы его засекли в доме генерала ФСБ, а, учитывая нынешний интерес к персоне Сергея Львовича, это более чем вероятно.

– Понятно.

– Удивительно!

– Стукну, пусть поначалу и не очень сильно. Но потом наверстаю упущенное. Ты лучше скажи, новости твой Виня в клювике принес?

– Сказал, что все сведения – у Сергея Львовича. Я и не стала приставать, все равно узнаю.

– Ага, нашлось занятие поинтереснее.

– Болтухи, вы есть-то собираетесь? – усмехнулся генерал.

– Если честно, не хочется, я еще после утренних пирожков не отошла, – я оглянулась в поисках дочери. – А где мой ребеныш?

– У бабы Кати, – развернулась ко мне сияющая Катерина.

И действительно, малышка обнаружилась у нее на руках. После недавней возни она порозовела, волосы распушились, и Ника стала почти прежней. Но только почти. Девочка по-прежнему молчала, взгляд снова стал отсутствующим.

Правда, баба Катя этого не замечала, она же не знала прежней Ники и потому млела от радости, нежно тетешкая малышку.

После обеда я, виновато улыбаясь, подошла к генералу:

– Сергей Львович, вы извините меня за вчерашнее.

– О чем ты, дочка! – смутился тот. – Хорошо, что ты снова в норме.

– Но я все равно буду просить свободы передвижения. Выслушайте меня, прошу вас! – я заторопилась, увидев, как брови Левандовского поехали к переносице. – У вас есть хоть одна газета с моей фотографией?

– Предположим.

– Дайте ее, пожалуйста.

Артур, покопавшись в секретере, протянул мне желтушное издание. Я нашла статью, пестревшую снимками Алексея, Ирины, меня, и, не читая, показала всем:

– А теперь смотрите внимательно. Разве женщина на фото похожа на меня? Здесь – веселая, счастливая, довольно симпатичная дамочка, может, слегка полноватая, но в целом ничего. А я сейчас? Старуха седая, цветом лица напоминающая упыря. Тощая, изможденная. А если очки какие-нибудь дурацкие нацеплю, как это делал Леша, меня вообще никто не узнает! Ну, что молчите? Разве я не права?!

– Прям уж, старуха, – проворчала Катерина, так и не выпустившая из рук Нику. – Никакая наша мама не старуха, правда?

– Аннушка, не горячись так. У меня, между прочим, новости от Винсента есть.

– Не меняйте тему, пожалуйста. Давайте все же решим вопрос по поводу моего свободного выхода из дома. Разве я не права?

Глава 35

– Ох, Аннушка, – генерал устало потер ладонями лицо, – поступай, как знаешь. Ты человек взрослый, на первый взгляд – адекватный, хотя это впечатление обманчиво…

– На том стоим, – я скромно потупилась. Хотя куда уж дальше-то тупить?

– Если бы стояла, а то носишься, словно ведьма на помеле. Что же касается твоих доводов – в целом, как это ни прискорбно, ты права. Узнать тебя по снимкам сейчас практически невозможно. Надеюсь, через пару месяцев ты окончательно поправишься, причем во всех смыслах. А сейчас – можешь выходить, когда захочешь и куда захочешь, только одна просьба – предварительно посоветовавшись со мной. Или хотя бы предупреждай – куда направляешься и зачем.

– Обязательно!

– Что же касается посещения кладбища…

– Сергей Львович, я пойду сегодня, и пойду одна.

– Это еще почему?

– Понимаете, если, как вы говорите, меня могут ждать там папарацци, то появление особы женского пола вместе с кем-либо из Лешиных друзей привлечет их внимание в первую очередь. И тут уж никакая маскировка не поможет. А одинокая поклонница, решившая посетить могилу своего кумира, вряд ли заинтересует наблюдателей.

– В принципе, ты права, – задумчиво проговорил Сергей Львович, затем поднялся, подошел ко мне и ласково провел рукой по моей седой шевелюре: – Иди, дочка. Леша, думаю, заждался. Может, хотя бы пса возьмешь?

– Я бы с удовольствием, но, боюсь, с ним на кладбище не пустят.

– А ты его в машине оставь.

– В какой машине?

– Неужели ты предполагала, что я разрешу тебе передвигаться по городу своим ходом? – усмехнулся генерал, достал из кармана мобильный телефон и набрал номер: – Алло, Виталий? Что у нас есть из свободных машин? Так, «Тойота» подойдет. Оформи ее, пожалуйста, на имя Лощининой Анны Николаевны. У тебя права с собой? – я кивнула. – Все данные я тебе сейчас отправлю на электронный адрес. Когда сможешь подогнать машину? Через полчаса? Отлично. Только оставь ее не у меня во дворе, а возле аптеки, той, что на углу. Знаешь? Отлично. Потом позвони мне, я пришлю за ключами и документами Артура. Все, жду. Ну вот, дочка, – улыбнулся Сергей Львович, – через полчаса тебя ждет персональное авто, темно-вишневая «Тойота Королла». Устроит?

– Спасибо, – я уткнулась носом в широкую грудь генерала.

В носу защипало, отцовская забота Сергея Львовича активизировала слезоотделение. Пришлось ущипнуть себя за ногу, чтобы отвлечь организм от носа. Слезы ведь в ногу не загонишь, правильно?

– Ну что ты, Аннушка, что ты, – Сергей Львович обнял меня и прижался щекой к макушке, – ты же для нас с Иришей давно уже как дочка, а малышка твоя – наша внучка. Вы – наша семья, неужели ты еще не поняла этого?

– Хлюп, – вразумительный ответ, правда?

– Я сейчас пойду, сброшу твои паспортные данные для оформления документов на машину, а ты собирайся. И учти – с тобой всегда должен ездить талисман-собачка.

– Май?

– Он самый.

Генерал ушел, а я стала собираться на свидание с Лешей. Так, что же надеть такое нейтральное, не бросающееся в глаза с визгом и тявканьем? Вторая половина октября, за окном сыро, моросит мелкий, противный дождик. Значит – плотные джинсы, свитер под горло, а главное – куртка с глубоким капюшоном. Такая есть у Алины, я видела. И цвет подходящий, серо-стальной, под цвет седины.

Я оделась и подошла к зеркалу. Седая, бледная, с темными кругами под глазами, без макияжа я производила удручающее впечатление. Голубой свитер щедро поделился оттенком с моим лицом. Эх, мне бы еще дурацкие очки с простыми стеклами, в старомодной роговой оправе, такие были у Леши. Очки, бейсболка с длинным козырьком – и он смело мог передвигаться по городу неузнанным.

Ладно, я и без очков достаточно убогая, сама себя не узнаю.

Ну что же, пора. Леша заждался уже.

Я вышла из комнаты. Народ, видимо, предупрежденный генералом, приставать с расспросами не стал. Вот только лица нацепили соответствующие, по их мнению, моменту. Скорбные такие у всех получились физиономии, трагические даже.

Одна Ника, увидев меня, вдруг оживилась. На минуту мне показалось, что она стала прежней – так радостно ребенок потянулся ко мне.

Я прижала к себе теплое тельце, дочка сопела мне в ухо. И вдруг… Мне показалось? И снова, тихо-тихо:

– Неть, мама, неть.

– Что, что ты сказала? – я заглянула Нике в глаза и разочарованно вздохнула.

Все-таки показалось, взгляд ребенка прежним не стал. Из прежнего был только цвет глаз.

– Ничего, котенок, мы еще наговоримся, – я поцеловала вкусно пахнущую щечку. – А сейчас маме надо идти. К папе.

– Неть!

Громкий, испуганный крик не услышать было невозможно. Суета, охи-ахи, радостное ожидание новых слов, но – это было все. К чему относилось дочкино «неть», я так и не поняла.

Но разбираться не стала, поскольку генералу позвонили на мобильный. Меня ждала моя машина. Артур набросил куртку и выбежал на встречу с Виталием.

Я еще раз поцеловала дочку и отдала ее квохчущим бабушкам. Безумно хотелось взять Нику с собой, показать ее Леше, но, увы, – нельзя, ребенок слишком похож на отца.

Знакомство с информацией, добытой Морено, я решила отложить на вечер. Будь там что-то судьбоносное, Сергей Львович давно рассказал бы.

А сейчас мне не до того.

Я нацепила на радостно запрыгавшего пса поводок и, не оглядываясь, вышла. Бледные, напряженные лица, слезы в глазах женщин, жалость и сочувствие сейчас меня только расслабят. Вести машину, заливаясь слезами и соплями, – дело весьма рискованное, особенно на дорогах Москвы.

На лестнице встретила Артура, он вручил мне ключи и документы на машину, объяснил, где та стоит.

Прежде чем сесть в машину, следовало хорошенько выгулять Мая. Парню ведь придется достаточно долго провести в тесном замкнутом помещении, можно сказать – в коробке, зачем же мучить животное!

Да и самой хотелось пройтись немного, сосредоточиться, подготовиться.

Леша, Лешка, жизнь моя, сердце мое, ну как же ты так?! Почему я даже на твоей могиле не могу остаться с тобой наедине?!! Почему, почему, почему…

Май, чувствуя мое настроение, носиться гигантской лохматой торпедой по ближайшему скверу не стал. Он торопливо обежал обычные, видимо, свои метки, а затем вернулся и потрусил рядом, изредка шумно вздыхая и поглядывая на меня из-под бровей.

И мы направились к машине. Так, вспомним объяснение Артура. Через двор, в арку и направо до угла. Ага, вот аптека, а вот и поблескивающая чисто вымытыми боками темно-вишневая «Тойота Королла». И как только удалось неведомому Виталию доехать сюда, не заляпавшись грязью? Моросит дождь, сыро, противно, на дорогах – лужи, а машина сияет! Ничего, это ненадолго. Обычно все лужи – мои.

Вытащила из кармана ключи, отключила сигнализацию и хотела уже запустить пса в машину, но, увидев брезгливо сморщившиеся чехлы цвета топленого молока и сравнив их с лапами Мая, поняла, что поторопилась. Следовало срочно предпринять защитные меры, нельзя же засвинячивать чужое авто. Впрочем, свое тоже не стоит.

Так, что у нас в багажнике? Обязательный набор автомобилиста: запаска, буксировочный трос, огнетушитель, аптечка, знак аварийной остановки. И все.

– Май, нам срочно нужен хозяйственный магазин. Ты согласен?

Пес переступил лапами и склонил голову набок.

– Тогда пойдем, поищем.

К счастью, искомая торговая точка оказалась неподалеку. Я привязала Мая у входа, совершенно не беспокоясь за сохранность мохнатого имущества. Скорее, сотрудникам магазина следовало беспокоиться, поскольку пройти в магазин теперь никто не решался. Я видела через окно, что у входа начали скапливаться опасливо поглядывающие на страшноватенького гиганта люди.

Поэтому с покупками пришлось управляться очень оперативно. Прозрачная парниковая пленка для защиты сидений, пушистый коврик на прорезиненной основе – для комфорта пса. Все, побежали.

А потом – поехали. Май устроился на заднем сиденье. Поначалу он с любопытством смотрел по сторонам, потом ему это надоело, и пес развалился во всю длину сиденья.

Москву я за время жизни с Лешей изучила неплохо, день был субботний, машин на дороге не так чтобы очень много, поэтому до Ваганьковского кладбища я добралась относительно быстро.

Припарковавшись, минут десять сидела, пытаясь вернуть взбесившееся сердце на место. Но оно отказалось слушаться и по-прежнему металось по всему телу.

Кровь прилила к лицу, сердце решило остановиться в висках и грохотало там до боли.

Та-а-ак, милочка, а ну хватит! Забыла, где и с чем только что отлежала? Хочешь у Лешкиной могилы сознание потерять?

Я закрыла глаза и, глубоко дыша, стала вспоминать наши самые счастливые мгновения. А потом появилось смеющееся личико Ники, и от него вдруг пошел такой поток любви и тепла, что я смогла, я справилась.

Вышла из машины, объяснила рванувшемуся было следом псу его обязанности, захлопнула дверцу, предварительно чуть приоткрыв окно, чтобы Май не задохнулся, и направилась к длинному ряду торгующих цветами.

Да, еще надо отключить мобильный телефон.

Глава 36

Уже начинало смеркаться, все-таки вторая половина октября, день по своей длине стремится к размеру воробьиного клюва.

Но городское освещение пока не включили, и я поначалу боялась заплутать на кладбище, я ведь здесь никогда не была. И на похоронах Лешки не была…

Двадцать пушистых желтых хризантем, купленных у излишне говорливой для такого места торговки, пахли дурманяще горько. Вот так, родной, я все же несу тебе цветы. А ведь когда-то клялась, что никогда, ни в коем случае не буду дарить букеты кумиру миллионов, и так на каждом концерте заваливаемому охапками цветов. И вообще, их, цветы, должен дарить мужчина любимой женщине.

Лешка и дарил. Причем делал это постоянно, а не по праздникам. Он не тащил в дом хрустящие целлофаном гламурные букеты, розы, тюльпаны, герберы и прочие ароматные кокетки попадали ко мне трогательно обнаженными, с капельками воды на листьях.

Такими, как эти хризантемы, похожие на лохматые звезды.

Так, теперь надо свериться со схемой, нарисованной Алиной. Прямо по главной аллее до первого поворота направо я прошла. Свернула, метров пятьдесят до небольшого перекрестка, а потом…

А потом схема мне не понадобилась. Октябрьские сумерки пугливо разбежались, атакуемые десятками свечей, фонариков, огоньков зажигалок.

Здравствуй, родной.

Усыпанное цветами мраморное надгробие, с которого улыбается глянцевой улыбкой Алексей Майоров. Алеша. Лешка…

Ноги задрожали, заражая тремором все тело. Вибрация передалась сердцу, сознанию, эмоциям. Захотелось по-бабьи заголосить, завыть, упасть на могилу. Будь я одна здесь, я бы, наверное, так и сделала. Но я была не одна. И это еще мягко сказано.

У могилы колыхалась небольшая толпа. Люди держали в руках зажженные свечи, фонари, зажигалки. Среди цветов тоже мигали светлячки огней.

Крупная, рослая женщина что-то тихо говорила, остальные ее слушали, периодически хлюпая в платки.

И что теперь делать? Как подойти, не привлекая к себе внимания?

А впрочем, чего бояться? Уже достаточно стемнело, меня и днем-то узнать довольно сложно, а уж при таком-то освещении – и подавно.

Тетка продолжала перечислять количество потерь, связанных с уходом из жизни Алексея Майорова. Голос ее показался мне смутно знакомым. Я подошла к могиле с другой стороны, где народу было поменьше, и замерла, судорожно стиснув в руках цветы. Бухтенье тетки и тихий плач остальных слились в монотонный гул. Лешкино лицо на снимке неожиданно приблизилось почти вплотную, искусственная улыбка стала живой, теплой, моей…

Цветы выпали из рук и рассыпались по земле, я шлепнулась следом на колени. Слез не было, голоса не было, меня не было!

Наверное, я все же издала какой-то звук. Плач, крик, хрип – не знаю. Не помню.

Но потом чьи-то теплые сильные руки обняли меня за плечи и подняли с земли:

– Плачь, сестренка, плачь, не держи в себе, – ласково гудел мне в ухо все тот же смутно знакомый голос. – Мы все здесь с одной бедой. И тоже не знаем, как будем жить без него.

– А я не хочу жить! – прохрипела я сквозь сведенные судорогой боли зубы. – Я стараюсь, честно, но не получается.

– Ну-ну, не надо так, – широкая ладонь погладила меня по плечам, потом сняла капюшон. – Что ж ты занавесилась-то так, дышать небось нечем. Зареванная вон какая, все лицо мокрое. Давай вытру. Постой… Анна?!!

Это была Александра, она же Шурочка, Лапченко, многолетний бессменный президент самого многочисленного фан-клуба Алексея Майорова. Она обожала своего кумира совершенно искренне, была абсолютно вменяема и адекватна в отличие от многих других товарищей по партии. И потому Алексей поддерживал с ней почти приятельские отношения. В свое время он даже воспользовался помощью ее клуба в критической ситуации. И она единственная из поклонников Майорова, кто знал правду о нас. И никому не сказала ни слова, а это, согласитесь, говорит о многом.

– Господи, Анечка, ты… – Губы Шурочки задрожали, она обняла меня еще крепче и прижала мою голову к могучей груди. – Бедная ты моя, как же ты так, а? Что с твоими волосами? Ой, прости дуру, что ж я спрашиваю-то!

– Пожалуйста, не говорите никому, кто я, – слегка придушенно просипела я.

– Конечно-конечно, я все понимаю. Эта сволочь против тебя такую гнусность учинила, а сама аборт прошлой осенью делала.

– К-какой еще аборт, от кого?

– Да от него же, наверное, от Алексея. Во всяком случае, он как узнал об этом, побелел весь, затрясся и в тот же день в аварию и угодил! Я так плакала тогда, прям жить не хотела! – Голос Шуры поплыл. – Если бы я тогда не сказала ничего, он, может, и уцелел бы! И не было бы всего этого кошмара!

Дальше мы ревели сводным хором. Солировали мы с гражданкой Лапченко, остальные были на подпевках.

Выплакавшись до донышка, я буквально повисла на Шуриной руке. Она утащила меня от могилы насильно, сама бы я не ушла.

Потому что забыла в тот момент обо всем и обо всех. И о Мае, мерзнувшем в запертом автомобиле, и о волнующихся за меня друзьях, тщетно пытавшихся дозвониться через отключенный телефон. И о потерявшей себя от горя дочери.

Кое-как я оклемалась лишь у кладбищенских ворот.

– Ну, куда тебя? – Шура заботливо поправила на мне капюшон. – На такси?

– Нет, я на машине. Вон она, на стоянке.

– Вести-то сможешь?

– Смогу.

– Анечка, – Шура робко заглянула в глаза, – можно спросить?

– Спрашивай. Только если о причине разрыва с Лешей – не отвечу.

– Нет, что ты! С этим как раз все ясно, – она нахмурилась и погрозила кулаком куда-то в темноту. – Ирка, дрянь, подсуетилась. Я про другое. Ребеночек-то у вас родился?

– Молчать обещаешь?

– Ты же меня знаешь, могила! Ой! – Шура виновато прихлопнула ладонью рот. – Прости!

Я невольно улыбнулась, потом достала из кармана портмоне, а оттуда – фотографию Ники.

– Господи! – И откуда у Александры столько слез? Казалось, выплакали все, что есть, и – здрасьте, приплыли: из глаз горохом покатились крупные слезинки. – Какое чудо! Это же копия Алексея! Девочка?

– Да.

– Я так и подумала. Нежное такое личико, кудряшки, а глаза! Анечка, но почему же ты молчишь? Почему позволяешь самозванке занять ваше место?

– Шура, мне ничего не надо. У меня есть дочь от Леши, и это – главное. В дрязги влезать я не буду. Меня и так уже облили грязью ни за что, ни про что.

– Нет, Анечка, ты как знаешь, а мы, наш фан-клуб, будем бороться за права дочери Алексея!

– Ты же обещала молчать!

– Но я же не знала, что ты не хочешь для дочери положения, которое она заслужила по праву рождения!

– Шура, что ты несешь!

– Нет! – Так, похоже, у гражданки Лапченко появилась новая цель в жизни, в глазах зажегся фанатичный огонь. – Мы не позволим! Эта паучиха, может, сама и укантропупила Алексея, а теперь тебя с дочкой укантропупить решила!

– Что сделать?

– Неважно. Ты мне номер своего мобильного дашь? Буду держать тебя в курсе.

По опыту общения с предводительницей фанатов я знаю: возражать Шуре, вышедшей на тропу войны, – занятие бесперспективное, а порой и опасное. Поэтому я продиктовала ей затребованный номер, тепло распрощалась и направилась к машине.

Машина при виде меня затряслась и разразилась возмущенным лаем.

– Извини, Май, – я виновато потрепала обиженную морду пса, – так получилось. Знаешь, я ведь не на пикник ходила. Сейчас печку включу, и все будет отлично.

Салон прогрелся очень быстро, пес благодарно лизнул меня в ухо, и мы поехали к дому Левандовских.

Ощущения после посещения кладбища остались двойственные. С одной стороны, я смогла выплакать хоть немного горя, вязко колыхавшегося внутри. А с другой – не получилось остаться с Лешей наедине, поговорить с ним, рассказать, как мы жили. Привести к нему дочь.

Так, знаю! Завтра я поеду на место гибели Леши. Вряд ли там такое же столпотворение, как на кладбище. Можно будет и Нику захватить. А чтобы Сергей Львович не беспокоился, пусть едет с нами. Все равно ведь кто-то должен показать дорогу.

Я не знаю, почему мне так нужно было побыть с Лешей наедине. Может, из-за Ники? Надеюсь вернуть ее прежнюю? Надеюсь, конечно. И думать о будущем без этого я не могу.

Естественно, я забыла включить выключенный перед посещением кладбища мобильный телефон. За что и получила от Левандовских-всех, а также примкнувших к ним Саши и Виктора по полной программе. И даже сверх того.

Вероятно, по этой причине к месту гибели Леши мы отправились всем коллективом, для чего к моей машине добавился мини-вэн. Хорошо хоть, удалось оставить дома Ирину Ильиничну, и то только с помощью Катерины.

Выехали рано, в семь утра, поэтому на месте были в начале одиннадцатого.

Страшное, черное, выгоревшее пепелище, о силе огня свидетельствует оплавленная земля. Мрачный, дрожащий от холода лес вокруг. Церковь, в которой происходило венчание, почему-то закрыта, несмотря на воскресный день.

Говорить не хотелось. Стыдно, ужасно, но мне сейчас мешали друзья. Очень хотелось остаться одной. Нет, вдвоем. С дочерью.

Пожалуй, я так и сделаю. Завтра, к примеру. Никому не скажу, возьму Нику с Маем и приеду. Вот тогда наконец и поговорим с Лешей.

Я чувствовала его. Странно, дико, непонятно, но именно здесь я ощущала присутствие Леши. На кладбище этого не было. Наверное, потому, что в могиле находилось что или кто угодно, но не он. Не Алексей Майоров.

А здесь он был. И тихо переговаривающиеся Саша с Артуром, бледный Сергей Львович, плачущая Инга, гонявший желваки Виктор – все они мне очень мешали. Простите, друзья, простите за такие чувства.

Прильнувшая ко мне всем телом дочь – вот единственный человечек, который необходим нам с Лешей.

Остальные – потом. После.

Глава 37

Следующий день, понедельник, полностью оправдал свою репутацию тяжелого. Он вывернул на головы целый грузовик кирпичей. В смысле – нерешенных проблем, накопившихся за прошлую неделю. В семье Левандовских все, кроме Ирины Ильиничны, люди работающие, а одна девчура еще учится. И теперь пора было наверстывать упущенное. А если учесть, что упущенное наверстываться не желало, поскольку слабо представляло себе эту процедуру (впрочем, как и я), утро понедельника встретило меня полной тишиной. Только на кухне слегка позвякивала посуда. Ирина Ильинична, как всегда, на боевом посту.

Вчера мы вернулись около пяти вечера, а в шесть Саше позвонил управляющий. Оказалось, что маявшаяся от скуки Римма Григорьевна, Сашина мама, человек старой, партийной закалки, все же не выдержала и решила поруководить. Почти две недели удавалось избегать разрушительных последствий ее руководства, но на момент звонка Саше управляющий находился на грани нервного срыва.

И Саша утренним рейсом вылетела в Берлин.

Так что все складывалось на редкость удачно. Я была предоставлена самой себе, а уж с собой договориться я всегда смогу. Ну, почти всегда.

В кроватке завозилась Ника. Обычный перечень утренних процедур – и мы готовы завтракать. Я взяла дочку за обе ручки и повела ее на кухню.

Где, как всегда, вкусно пахло плюшками. Баба Ира нежно заворковала при виде Ники. Малышка тоже потянулась к ней, и потому завтрак прошел довольно быстро.

– Ирина Ильинична, мы с Никой и Маем пойдем в парк, прогуляемся, – ох, и вкусный же кофе получается у бабы Иры!

– Так ведь холодно же! Вчера не нагулялись?

– Мы же не гулять ездили.

– Ох, прости.

– Ничего. Малышка очень устала вчера, все-таки несколько часов в машине, ей надо развеяться. Походим, с Маем поиграем. Гуляющих там хватает, одни мы не останемся, не волнуйтесь. Да и мобильный всегда со мной, я на связи.

– Не знаю, – Ирина Ильинична смущенно отвела взгляд. – Неспокойно как-то на душе, не хочется тебя отпускать. Может, завтра пойдете? А сегодня побудьте дома, отдохните.

– Милая наша баба Ира, я за последнее время только и делала, что отдыхала, уши уже опухли.

– Тогда давайте я с вами пойду! – оживилась та, вытирая замурзанное Никино личико.

– Вы считаете себя лучшей защитой, чем Май? – я улыбнулась, встала, подошла к бабуле и поцеловала ее в морщинистую щеку. – Видимо, я что-то пропустила, да? Вы – замаскированный боец спецназа по кличке Громобой?

– Трепуха! – и по моей, хм, филейной части хлопнуло полотенце. – Идите уж, погуляйте. Пес у детей, его утром Инга перед школой выгуляла. Они с Маем так подружились, что я не знаю, как Кузнечик переживет разлуку. А может, останетесь с нами насовсем? Места у нас более чем достаточно, пропишем вас, и живите! Только не отказывайся сразу, подумай.

– Давайте обсудим это позже, хорошо?

Ох, представляю, как мне влетит вечером, ведь «гулять» мы будем целый день. Ничего, отбрешусь как-нибудь, фантазия у меня богатая. Да и что такого? Что может с нами случиться? Погода нормальная, дорога чистая, нападать на нас никто не собирается, потому что смысла нет. А что путь неблизкий, так ведь и я водитель не из последних. Или, учитывая последние события, из последних?

В голову попыталось пробраться сомнение: а может, оставить все же Нику здесь, дома, с бабой Ирой? Съезжу пока одна, побуду с Лешей, а потом привезу и дочь.

Почувствовав ослабление решимости, сомнение повело себя совсем уж по-кукушиному: уселось посреди гнезда и начало выталкивать прежних обитателей вон.

И у него почти получилось, я уже хотела позвать Ирину Ильиничну, но неожиданно неизвестно откуда прилетел весомый аргумент – булыжник с надписью «надо!». И раздавил сомнение в неаппетитный блинчик. Рассудком я понимала, что мое поведение не совсем адекватно, что никакой спешки нет, что поехать можно и позже, но… Сердце не слушало рассудка, оно стучало одно – туда, скорее, к Леше. НАДО!

Я одела Нику потеплее: пушистый костюмчик из ангоры, солнечно-желтый комбинезон, белые шапочка, шарфик и сапожки. Золотистые кудряшки выбивались из-под шапки, необычные глаза притягивали внимание, кукла, а не девочка!

Сходство усиливалось безжизненным выражением лица и безмятежно пустыми глазами.

Ничего, малыш, мы едем к папе, он поможет.

Так, проверим содержимое рюкзачка: паспорт, документы на машину, ключи от нее же, памперсы для Ники. Карта автомобильных дорог, на которой я вчера отметила маршрут. Еду и питье брать не будем, перекусим по пути. Все, можно ехать.

М-да, перекусывать ничего и не понадобится, Ирина Ильинична напаковала целую сумку снеди.

– Зачем столько, мы же в парк идем, а не в Антарктиду едем! – вяло рыпнулась я.

– Ничего-ничего, покушайте сами, Мая покормите.

– Если только Мая. Кстати, выпустите его, а то он своим возмущенным лаем скоро весь дом на уши поставит.

Лохматый гигант очень старался держать себя в лапах, очень. Он видел – на пути пожилая, не слишком здоровая женщина, поэтому заложил максимально возможный на тесной лестничной клетке вираж и в итоге влепил в стену меня. Ничего, не впервой.

Так, теперь – поводок на собакевича, и в путь.

Ирина Ильинична проводила нас до подъездной двери, расцеловала Нику в обе щечки и передала девочку мне.

Машина моя была стратегически припаркована вчера не возле подъезда, а за углом дома. Туда же вела дорога в ближайший парк.

Поэтому Ирина Ильинична ничего не заподозрила, помахала нам рукой и вернулась в квартиру.

А мы пошли к машине. Увидев, что я отпираю дверцу, Май недовольно заворчал. Он не забыл, как позавчера проторчал один в этой железной коробке бесконечно долго.

– Как хочешь, дружище, – я усадила Нику на заднее сиденье, – мы можем и без тебя поехать. Возвращайся в дом и лопай от пуза плюшки, но потом не обижайся.

Пес осуждающе фыркнул и уселся на пол автомобиля, рядом с обожаемой девочкой.

Он, конечно, не позволит Нике упасть, но необходимо срочно купить детское автомобильное сиденье, иначе первый же гаишник придерется.

Покупка задержала нас еще на час. Потом мы долго выбирались из Москвы. Будний день на дорогах кардинально отличается от воскресного утра.

Погода была довольно сносной, пусть без солнца, но и без дождя. И без тумана. Обычный серый осенний день.

Ехали мы в итоге дольше, чем вчера. Но Ника, похоже, этого не заметила. Она сидела в своем кресле тихо и спокойно, не крутилась, не ныла, не просила попить и поесть. Вялый, безучастный ребенок.

Леша, что же ты наделал!

А вот и церковь. И опять она закрыта, странно.

Вокруг – ни души. Впрочем, это-то как раз неудивительно. До ближайшего населенного пункта здесь, как оказалось, километров пять. День рабочий, все заняты. Хотя вчера, в воскресенье, тут, кроме нас, тоже никого не было.

Может, в другой ситуации я бы побоялась останавливаться одна в лесу, в таком страшном месте, месте гибели нескольких человек.

Сейчас же мне стало удивительно легко, впервые за последнее время. Я остановила машину неподалеку от жуткого черного пятна, выпустила Мая и взяла на руки дочь.

– Пойдем к папе, солнышко.

– Да. Папа рядом.

От неожиданности я чуть не выронила Нику. Повернула ее к себе – на меня в упор смотрели серьезные, совершенно взрослые глаза.

– Господи, ты вернулась! Леша, это Ника, твоя дочь, мы так долго шли к тебе! Познакомься!

Неожиданно девочка уперлась ладошками мне в грудь, запрокинула голову и странным, горловым голосом произнесла:

– Уходи! Сейчас же!! Зайцерыб, беги отсюда!!!

– Что?! – озноб ледяной шкурой прилип к телу, я ошалело смотрела на выгнувшуюся дугой дочь.

В следующее мгновение Ника повисла у меня на плече плюшевой игрушкой. Из нее словно вынули все кости, тельце, казалось, держал только плотный комбинезон.

– Родная, доченька, да что же с тобой такое?!!

Слава богу, она дышала. И была в сознании. Но неожиданный, невозможный всплеск, казалось, иссушил ребенка полностью.

И эти слова… КТО говорил со мной?!

Май тоже вел себя странно. Шерсть на загривке встала дыбом, он оскалил внушительные клыки и глухо рычал.

Оставаться сразу расхотелось. Недавнее облегчение сменилось страшным напряжением, от которого свело мышцы спины.

Я усадила вялую, безучастную, как и прежде, дочь обратно в автомобильное креслице, запустила в машину Мая и села за руль.

Руки ходили ходуном. Впрочем, они же не ноги, ходить не умеют. Они тряслись трясуном. И в строгом соответствии с киношными штампами никак не могли вставить ключ в прорезь замка зажигания.

Да что такое, в самом-то деле?! Что за истерика?! Вокруг по-прежнему ни души… Нет, вот в этом я как раз и не уверена. Но все равно – так паниковать не стоит.

Усиленный штурм самоконтроля особого успеха не принес, трясун продолжался. Но ключ все же попал куда надо, машина не капризничала, движок послушно заурчал.

Что ж, надо признать, что затея оказалась неудачной. Ожидаемого эффекта не последовало, а о том, что последовало, думать не хотелось.

Я осторожно развернула «Тойоту» и двинулась обратно. На переднем сиденье сначала запрыгал, а потом задилинькал мобильник. Ну понятно, дома спохватились.

– Да, Сергей Львович, слушаю.

– Что за фокусы, Анна? Зачем ты соврала моей жене? – Голос генерал похрустывал снежком.

– В смысле? – буду держаться до последнего, признаваться, куда на самом деле поехала, не стоит. Последствия будут катастрофическими.

– Не юли! Ты сказала, что пойдешь гулять в парк…

– Да.

– Но твоей машины нет на месте, говори, куда тебя понесло?!

– В зоопарк мы поехали, в парке быстро стало скучно.

– Все равно пора бы уже домой, Нике спать надо. Вы сейчас где?

– Ну-у-у… – что же придумать, а?

Нам до дома еще часа три, не меньше. А то и больше.

– Анна, хватит врать! Отвечай правду, и немедленно!

– Ой, только не злитесь! Я сейчас за рулем, движение напряженное. К вечеру будем дома – все расскажу.

– К вечеру?!!

– Все-все, впереди пост ГАИ, пока!

Тут я не соврала, пост действительно был.

Часть IV

Глава 38

Ну вот, накаркала! Из будки выскочил Полкан… Хотя нет, полканы на дороге не мерзнут, они в кабинетах сидят. А в будках – младшие чины и подчинки, которые еще жирок не накопили, и потому, видимо, новенькая «Тойота» на абсолютно пустой дороге не могла не привлечь внимания.

Они что, в бинокль за мной наблюдали? Ведь, кроме болтовни по мобильному телефону, никаких нарушений правил дорожного движения вроде не было. Скорость у меня нормальная, ребенок ведь в машине, еду себе потихоньку, никого не трогаю. Так нет же, вон, выскочил, палкой полосатой машет, на обочину приглашает.

Ладно, остановимся.

Бравый инспектор дорожного движения, на помощь которому уже торопился его напарник (а как же, вон какая банда в машине: бой-баба, ребенок-каратист и собака-убийца), вразвалку подошел к «Тойоте» и заговорил на языке, больше понятном Маю. Ни приветствия, ни представления, сразу злобный гавк:

– Ваши документы!

– Нет уж, сначала представьтесь и покажите ваше удостоверение! – а чего он грубит!

– Старший сержант Мокрицин, ваши документы! – Физиономия парнишки начала отливать свеклой.

Фу ты, гадость какая получилась! Физиономия в принципе отливать не может, а если такое случается, да еще и съеденной накануне свеклой!

Чертова мимика, вечно она меня подводит.

– Чего кривитесь, дамочка, – прошипел Мокрицин, – за людей нас не считаете? Думаете, если из Москвы, так остальные – грязь? А ну, выйти из машины!

– И не подумаю! – я тоже начала злиться. – Какое право вы имеете хамить? Вам служба надоела?

– Ой, как страшно, – теперь уже кривлялся гаишник. – Крутая дамочка на крутой тачке с крутыми покровителями. Имел я таких, и неоднократно!

– Вот молодец, целых три раза с женщиной был! Или все же два? – ну куда меня несет, куда?

На дороге пусто, редкие автомобили проносятся мимо, не обращая на нас никакого внимания, местечковый хозяин жизни с кучей комплексов звереет все больше, а я?!

Остановиться уже не могла.

– Я понимаю, старший сержант Мокрицин, у вас, похоже, в интимной жизни сплошные обломы, но это не значит, что вы имеете право так разговаривать с женщиной! Вы ребенка напугали!

– Ничего с вашим ребенком не случится, вон, сидит себе, в небо смотрит, – это подошел второй инспектор. – А собачка вот как раз нервничает.

Нервничает! Да Май просто клокочет от ярости. Лаять громко он не мог, боялся испугать Нику, и потому лишь скалил зубы и рычал. Зато как! Взгляд пса обещал парням в форме долгую и вдумчивую беседу.

Совершенно не обращая на него внимания, безымянный напарник Мокрицина деловито открыл переднюю дверцу машины, взял с переднего сиденья мой рюкзак, а также прихватил мобильный телефон.

– Эй-эй, что за шутки! – я отстегнула ремень безопасности и выскочила из машины. – Вы что, совсем с ума сошли?!

– Ага, – кивнул Мокрицин и врезал мне дубинкой по голове.

Оказывается, это жутко больно! Я бесформенным кулем свалилась на землю. И последнее, что смог зафиксировать мой ошарашенный в прямом и переносном смысле мозг, – слова напарника Мокрицина: «Пса пристрели, да не в машине! Кровищей все угваздаешь!»

На перроне поезд «Небытие—Реальность» первой встречала жуткая, невыносимая вонь. Мое сознание выглянуло из вагона, задохнулось и забилось обратно. Но к вони подбежали болезненный пинок под ребра и длинная, безупречно выстроенная фраза, составленная в основном из наследия татаро-монгольского ига. На языке цивилизованных людей это могло звучать приблизительно так: «А ну, продажная женщина, вставай, иначе тебе грозит принудительный половой акт со мной, причем в извращенной форме! Ах ты, самка собаки, выпачканная калом… ишь, развалилась тут!» И еще много чего интересного и познавательного.

Если учесть, что речь сопровождалась несильными, но унизительными пинками под ребра, то понятно, почему сознание кубарем выкатилось из вагона.

У меня так шустро вскочить не получилось, жутко болела голова. И со зрением были проблемы, один глаз почти не видел. Вместо голоса – хриплый стон, поэтому с ответной речью выступить не удалось. Попробуйте простонать что-то вразумительное!

Второй же глаз транслировал совершенно невероятную картину: грязный длинный барак, двухъярусные нары вдоль стен, заваленные каким-то гнилым тряпьем, крохотные оконца, грудью ставшие на пути дневного света. Я лежала на полу возле входной двери, надо мной возвышалось человекообразное существо, пол которого сразу не определялся. Оно чем-то напоминало приснопамятную матушку маньяка Мирчо: громоздкое, бесформенное, в засаленных портках, стоптанных опорках и рваной телогрейке. На нижней губе висел прилипший окурок. Интересно, он свежий или вчерашний?

Именно это очаровательное создание и изрыгало теплые дружественные слова, причем делало это монотонно и уныло. Так же монотонно оно било в бубен моих ребер.

Я что, перенеслась в прошлое? Это сталинские лагеря? А может, еще более ранний период, какая-нибудь сибирская каторга?

Вряд ли. Портки, мешком висевшие на нижней половине существа, в прошлой жизни были джинсами.

Я не удержалась от очередного стона, слишком уж болела голова, при малейшем движении грозившая взорваться. А движение я совершила совсем не малейшее: приподнялась, опираясь на руки, и подволокла себя к стене барака.

– О, очухалась, прынцэсса! – наверное, душка с окурком все же был самцом.

Потому что при ближайшем рассмотрении его физиономия оказалась щедро запачканной неопрятной щетиной. Ближайшее рассмотрение было навязано насильно, особь просто склонилась ко мне и, нокаутируя мое обоняние изысканными ароматами изо рта, дорыгнуло речь:

– Чо расселась…! Тута тебе не катеджа твоя, подымайся и…уй на нары. Вона, с краю, свободные. Там Людка жила, на днях окочурилась. А работать кто будет? Я хозяину соопчил, и вона – новая бабенка. Только на этот раз какую-то хилую отловили, да еще и старую, вона, седая вся. И к работе, видать, непривыкшая, ручки-то холеные, нежные, ноготки розовые. Ничо, я нежные ручки люблю, они все делают нежно. Надо тя попользовать, покамест руки не изнахратила. И… с тобой, что седая, зато из богатеньких, я же вижу. К нам такая… впервые попадает, все больше бомжих тянут, а тута – гля, цаца какая! И шмотки все фирмовые! Я кому…, сказал – встать!

Очередной пинок претендовал на почетное звание волшебного пенделя, придающего максимальное ускорение любому объекту приложения.

Так, одним синяком больше, в этот раз украшение досталось бедру.

Вцепившись в стену, я потащила себя вверх. Эх, мне бы пальцы с присосками, как у геккона, я бы мигом до потолка домчалась, плюнула сверху на овеществленный кошмар и рванула на свободу.

А пока термины «домчалась» и «рванула» в моем случае неуместны. Мне сейчас не с гекконом брататься, а с улиткой. Я невольно прощупала стену после своего проползания – широкого следа из слизи нет? Вроде сухо.

Так, вертикально утвердилась. Захотелось роскоши человеческого общения. Я сдержала очередной нетерпеливо переминавшийся у выхода стон, затолкала его за миндалины и просипела:

– Где я?

– В…! – на удивление оригинальный ответ. – Причем в полной.

– А можно чуть вразумительнее!

– Чего? – Морда самца человекообразной особи приблизилась, очередная атака на обоняние, затем моему алчущему прекрасного взгляду явился почерневший трухлявый оскал, означающий, видимо, улыбку. – Умничаешь, значицца? Эт хорошо, эт я люблю. Такие вот грамотные… поначалу завсегда кочевряжатся, а как засадишь…

Далее пошло описание сексуального поведения данной особи в брачный период. Все очень просто, незатейливо, никакого тебе изыску и прелюдий. Скучно мне стало, и я решила отлепить себя от стены и донести до указанной лежанки почившей в бозе Людмилы.

В какой бозе почивала предыдущая обитательница этого лежбища, думать не хотелась.

Оно, думание, вообще пока не входило в насущные потребности. Мозг пульсировал болью, и, добравшись до нар, я рухнула на них, не обращая внимания на плохо выглаженные бельгийские кружева постельного белья.

Чмо еще что-то бубнило, но я не слушала. Мне надо было сжимать виски, удерживая голову от разрыва. Ладонь влезла во что-то липкое. Ага, теперь понятно, почему один глаз перестал видеть – кровью из разбитой головы залило.

А потом мне стало совсем худо. Судя по симптоматике, щедро изгваздавшей опорки подошедшего слишком близко самца, сотрясение головного мозга я все-таки получила.

К нему добавились еще несколько тычков кулаком, и я села в обратный поезд «Реальность – Небытие».

Надежда на то, что все было бредом, глюком, кошмарным сном, а на самом деле я сейчас открою глаза и окажусь дома у Левандовских, где с удовольствием приму нагоняй от Сергея Львовича, не оправдалась. Она вообще в последнее время перестала оправдываться, надежда, думают, ее фамилия все еще Крупская.

Все та же вонь, все тот же барак, только сейчас – ночь. Со всех сторон слышится храп обитателей этого элитного жилого комплекса. Фоном для сокрушительного многоголосого сна служили и другие звуки, о происхождении которых можно строить массу версий, но верной являлась самая похабная.

Боль в голове слегка уменьшилась, но, скорее всего, потому, что у нее было много других точек приложения на моем теле.

Способность соображать по-прежнему пряталась в тамбуре, поэтому, угрюмо бурча, руководство мной на себя взяло подсознание.

Оно заставило меня подняться с нар, заткнуло рот при попытке застонать и погнало к выходу. Где я, кто эти люди, что случилось, и самое больное: где моя дочь – все эти вопросы булыжниками гремели в голове, дожидаясь своей очереди. Подсознание на них не обращало никакого внимания. У него была одна цель – убраться из этой клоаки.

Все остальное – потом.

Глава 39

Хорошо, что отведенные мне нары располагались недалеко от выхода, путь до него забрал не очень много энергетических ресурсов, всего каких-то пятьдесят два процента.

Интересно, заперта дверь или нет? Судя по отсутствию сияющего кафелем санузла, места медитации обитателей барака расположены вне стен этого небогоугодного заведения. Значит, дверь запирать вряд ли будут, вонь здесь и так в сотни раз превышает предельно допустимую концентрацию.

Ха, да на этих дверях вообще не было никакого замка, ни внутри, ни снаружи. Даже хиленького крючка или засова.

А и правильно, зачем?

Копошащиеся и пыхтящие представители рода, увы, человеческого на ковыляющую к выходу фигуру не обратили никакого внимания.

Видимость была почти нулевая, да еще кровь эта! Вытирать ее тряпьем с нар я не рискнула, потому что тряпье это передвигалось самостоятельно, шурша и потрескивая. Во сколько там раз количество насекомых превышает народонаселение Земли? В этом же бараке соотношение было на пару порядков больше.

Поэтому кровь с глаза я кое-как стерла собственным свитером. Куртки моей, естественно, не было, спасибо, хоть джинсы со свитером оставили и обувь спереть еще не успели. И то из-за размера – он у меня тридцать шестой. Но еще день-два, и желающие найдутся, ботинки удобные, хорошей кожи, тонкая теплая подбивка.

И пусть моя одежда была испачкана и кое-где порвана, но это была МОЯ одежда.

Уф, доковыляла наконец. Осторожно толкнула дверь, та послушно открылась. Вот ведь умница, сделала это тихо, а могла ведь возмущенно заскрипеть: «Чаво толкаисси?!»

Я выглянула наружу. Так, что имеем на этой руже? А ничего хорошего.

Барак находился возле высоченной бетонной ограды, по верху которой была натянута колючая проволока. Ограда тянулась по всему периметру территории, заключив в бетонные объятия не только барак, но и добротный кирпичный дом, и какие-то подсобные помещения, и длинные ряды теплиц. А еще – сторожевые посты по всему периметру. И собаки…

Огромные черные ротвейлеры свободно перемещались по дополнительной выгородке, тянущейся вдоль ограды. На территории их, слава богу, не было. Но и покинуть это славное местечко без ведома псов не мог никто.

И что теперь? Обратно на нары? Нетушки, туда по доброй воле и без принуждения не пойду ни за что. И ни за то. И даже за это не пойду.

Я вышла и прикрыла за собой дверь. Сквозь дырки в свитере мгновенно просочился влажный холод, выгнал из норок толпу мурашек и отправил резвиться по моему несчастному, избитому телу. Зимно-то как, бр-р-р!

Сейчас бы пробежаться для сугреву, но это не мой случай. Я и быстрым шагом не смогу.

Побрела пока вдоль стены барака, оглядываясь по сторонам в поисках хоть какого-то решения. Но вместо решения набрела на смердящую деревянную будку. Символично. Ближайшая перспектива действительно выглядела именно так. И пахла так же.

Но мне нельзя здесь оставаться, я должна выбраться и найти дочь. Значит, перспективу придется обойти, как и эту будку.

Ротвейлеры, не обращавшие на меня внимания, пока я плелась к сортиру, после моего выхода из зоны обонятельного поражения сбежались со всего периметра и бесновались теперь за довольно хлипкой на вид металлической сеткой, хрипя и брызжа слюной. Песиков было штук пять или шесть, считать мускулистые черно-коричневые тела я не собиралась, мне и одного хватило бы.

Рассчитывать встретить среди этой своры еще одного Мая не стоило. Таких больше нет. Совсем нет.

Не плакать, слышишь? Не смей расслабляться, ты нужна дочери! Ника и так перенесла слишком много, а ведь ей нет еще и года! Иди, слюнтяйка, иди!

Иду, размазывая по щекам слезы с кровью. Видок еще тот, для Хэллоуина самый подходящий, смело можно идти просить конфеты. Но до Хэллоуина еще несколько дней, так что конфет за костюм мне никто не даст.

Потянулась к дому, чтобы уйти подальше от совсем свихнувшихся псов. Надо куда-то спрятаться, такой бешеный лай не может не привлечь внимания.

Часов на руке у меня, естественно, не было. Лешин подарок, золотой «Шопард», сейчас, думаю, там же, где и рюкзак, деньги, мобильный телефон. И куртка. Но, судя по отсутствию света в окнах, ночь сейчас глухая. И слепая, но это ненадолго. Глухоту и слепоту мерзкие псы сейчас вылечат.

Так и есть. Сначала свет вспыхнул в одной из сторожек, потом – в доме.

Ближайшим укрытием оказался стоявший у дома джип. Вспугнутой кошкой я метнулась к нему (спасибо адреналину) и хотела уже, шипя и распушив хвост, забиться под угрюмую черную махину самого бандитского вида. Но потом, видимо, вдохновленный адреналином, включился разум, и я решила проверить, заперта ли машина.

А зачем ее запирать в такой крепости? Задняя дверца гостеприимно распахнулась, и я проскользнула внутрь.

Едва я захлопнула дверцу и притаилась на полу, как почти одновременно из сторожки и из дома выбежали люди. То, что их несколько, я поняла по голосам.

– Эй, что происходит! – судя по тому, что орали возле джипа, это был обитатель дома.

– Видать, ходит кто-то чужой!

– А где, внутри или снаружи?

– Щас гляну!

– Ты…, не гляди, ты псов выпусти, они покажут!

Топот ног снаружи молотом барабанил по голове. Вот и все, первая попытка побега оказалась неудачной. Сейчас славные друзья человека приведут аборигенов прямиком к цели. Эх, будь у меня ручной пулемет… нет, пулемет не подниму. Тогда – автомат. Я бы героически выскочила из джипа и от бедра – тра-та-та по сволочам.

А пока тра-та-та выбивали зубы, а в бедро уперлась какая-то бутылка.

Ну, и чего они медлят? Но топот ног, хриплый лай и веселая матерная речь почему-то не приближались, а удалялись. Такое впечатление, что они передвигались вдоль ограды. Неужели что-то или кто-то отвлек псов?

Потом, судя по звуку, собак снова загнали в выгородку, а вяло переругивающиеся аборигены вернулись к машине.

– За… уже твои псы! На любого зверя заходятся! Ты бы их научил, что ли, людей от зверей отличать.

– Ага, и как ты это представляешь? Думаешь, хозяин разрешит бомжар с конопли и мака снять и на дрессировку кинуть? Так собачки их погрызть могут, придется новых отлавливать.

– Ладно, разберемся. К тому же это необязательно зверь, ты же знаешь…, у нас тут чертовщины хватает.

Потянуло сигаретным дымом, плантаторы решили покурить. А в том, что это нелегальная плантация по выращиванию конопли и мака, где в качестве бесплатной рабочей силы используются бомжи, я уже не сомневалась.

Причем расположились ребятки не в сибирской тайге, а в центре России, ведь вряд ли меня сюда доставили на самолете, как когда-то в Таиланд. И чувствуют себя, судя по всему, спокойно.

Хотя чему я удивляюсь, ведь в лесу, неподалеку от моего родного города, который находится всего в двух часах езды от Москвы, достаточно долго работала тайная лаборатория талантливого, но гнусного фармацевта Михаила Карманова. Там Миша разрабатывал по заказу криминальных структур и просто богатых уродов различные препараты, используя в качестве подопытных кроликов таких же никому не нужных людей. Кто у нас бомжей считает?

Конечно, для того, чтобы подобный объект, пусть и расположенный в глухом лесу, мог спокойно функционировать, нужна солидная такая, капитальная крыша. Судя по тому, что меня сюда отправили сотрудники органов внутренних дел, крыша у этой плантации измеряется погонными метрами. И погоны эти должны иметь нужное количество звездочек, старший сержант Мокрицин с приятелем крышевать в состоянии разве что местных ротвейлеров, братьев, так сказать, по духу.

Возбуждающе-согревающее действие от выброса в кровь адреналина постепенно проходило. Болтовня местных хозяев жизни новой полезной информации не принесла. Обо мне, свежем поступлении, вообще не упоминали. Значит, мое появление здесь действительно плановое, для замены умершей рабочей единицы. Правда, непонятно, зачем такой риск, я ведь не бомж, меня будут искать.

А слова Ники там, на месте гибели Леши? «Уходи, беги!» Кто-то знал, что мне грозит опасность, и этот кто-то предупреждал меня. Леша? Ника?

Не знаю.

Но в одном я уверена совершенно точно – нас с Никой заказали. Меня, скорее всего, на кладбище узнала не только Шура. А может, следили за домом Левандовских, выжидая, когда там появлюсь я.

Потом, заметив, что я поехала одна к месту гибели Леши, организовали на обратном пути захват.

Кому это понадобилось – вопрос из разряда риторических, класс идиотских, семейство хордовых.

Видимо, у мадам Гайдамак и месье Голубовского в этом регионе налажены теплые, нежные отношения с местным криминалом и их крышей. Поэтому и Лешу убили здесь, и нас с дочерью устранили.

Думают, что устранили. Не на-дей-тесь. Меня уже устраняли, причем неоднократно. Но моего мнения при этом, как обычно, не спрашивали, поэтому у них ничего не получилось. И сейчас национальная индейская изба «фигвам» – тот максимум, которого Ируське с Андрюшкой удастся достичь.

Я и дочь заберу. В том, что Ника жива и здорова, сомнений у меня не было. Я чувствовала и понимала свою дочь с первых месяцев беременности, поэтому знала и сейчас – с малышкой все в порядке. Где она, что с ней собираются сделать – понятия не имею. И не хочу иметь, жизнь по понятиям – для местной братвы. Я лично живу по заповедям.

Аборигены давно ушли спать, собаки тоже затихли, но я пролежала на полу джипа еще довольно долго, прежде чем рискнула хотя бы перебраться на сиденье. И то только потому, что замерзла до онемения. Нет, говорить, пусть и с трудом, я пока могла, а вот руки, ноги и прочие составляющие тела онемели до бесчувствия.

Кряхтя и стараясь не раскачивать джип, я сначала осторожно выглянула в окно, а потом смело плюхнулась на заднее сиденье. Ну как плюхнулась – если бы сиденье было не кожаным, а деревянным, послышался бы глухой стук. Потому что мое личное заднее кожаное сиденье смерзлось в ледышку.

На территории наркоплантации было тихо и пусто. Значит, можно смело обследовать джип на предмет чего-нибудь теплого. Или хотя бы согревающего, иначе воспаление легких моему ослабленному организму обеспечено.

Спасибо, братки! И за брошенную на полу недопитую бутылку бренди, которая, правда, оставила в моем боку приличную вмятину, и за куртку, забытую за сиденьем. Пусть янтарной жидкости осталось совсем немного, граммов двести, мне хватит.

В кармане куртки нашелся на удивление чистый носовой платок, который я смочила бренди. Стараясь не рассматривать себя в зеркало заднего вида целиком (обморок от ужаса сейчас не в тему), шипя и неприлично выражаясь сквозь зубы, я промыла рану на голове и протерла лицо.

Все оставшееся употребила внутрь, завернулась в куртку. Перебралась в багажник джипа, по габаритам больше похожий на комнату в студенческой общаге, ощутила наконец блаженное тепло и тут же уснула.

Глава 40

Спасибо тебе, родненькое! Спасибо, вредненькое! Выручило в очередной раз носительницу, не подвело.

И опять тебе, мое многострадальное подсознание, пришлось нелегко. Потому что, если судить по жутким кошмарикам, посетившим мой сон, разум уснул крепко.

Но лапулько справилось, пусть для этого и понадобилось проорать мне в ухо много чего нелицеприятного. Причем в речи неприятно упоминались не только лицо, но и другие части тела. Обидно стало, я и проснулась.

И очень вовремя, как оказалось. Возле джипа опять послышались голоса:

– Слышь, Игорян, а какого… ты в такую рань поднялся? Вон, бомжары – и те еще дрыхнут. Темень, глянь, какая, ни… не видно!

– Ай, не…! Мне Соколик позвонил, там проблемы какие-то с последней партией. Надо срочно разобраться.

– Ага, срочно. Я ж говорю – темень, дорога лесная, узкая, а ты на своем танке вечно ломишь не глядя!

– Не боись, я – Шумахер!

– Вот и я так думаю, только без «Шума»!

Дружный здоровый гогот, ребятишки, восхищенные собственным остроумием, еще минут пять искрометно шутили, пока невидимый, но, судя по сотрясению джипа, весьма упитанный Игорек не бухнул свое туловище на переднее сиденье.

Этого времени мне вполне хватило, чтобы замаскироваться под груду ветоши. Для этого пришлось подгрести весь хлам, валявшийся в багажнике, поближе к себе. В принципе, если не искать меня специально, можно проскочить.

А специально меня начнут искать, как только объявят утреннюю побудку. Конечно, пройдет еще минут двадцать-тридцать, прежде чем мой недавний собеседник, занимавший, видимо, почетную должность старосты барака, обнаружит пропажу вновь прибывшей единицы с нежными ручками.

И если бы не неведомый Соколик, вырвавший Игоряна из пушистых объятий Морфея, долго скрываться мне вряд ли бы удалось. Ночью собак кто-то отвлек, что в принципе неудивительно, зверья в лесу хватает. Правда, аборигены упоминали о какой-то чертовщине, но постоянно рассчитывать на столь непредсказуемую субстанцию не стоит.

Поэтому снова выпущенным собакам на поиск беглянки понадобится максимум пять минут. Ну, может, шесть.

Спасибо, Соколик!

Плавно заурчал движок джипа. Мерно загудела печка. К слаженному дуэту добавилась фальшивая нотка. Вернее, много ноток – Игорян запел что-то из репертуара радио «Шансон», потом включил эту же радиостанцию, и мы наконец поехали.

Только бы на выезде собаки меня не учуяли. Спите, щеночки, спите, сладенькие!

Не сладенькие. И не щеночки. Тупое солдафонское креведко.

Захлебывающийся лай псов окружил остановившийся (надеюсь, у ворот) джип.

– Да что такое сегодня с твоими кобелями! – раздраженно заорал Игорян. – Какого… они бесятся?

– А… их знает! – хрипловатый заспанный голос охранника богатством эмоций не отличался. – Я ж говорю – барабашки опять появились. В лесу вчера Михалыч три шарика видел. Говорит, чуть не… от страха. Никогда же не знаешь, как эти… себя поведут. Как вспомню, что осталось от этой бомжи, бр-р-р!

– Ладно, хорош…, открывай. О, гляди, кабыздохи твои опять куда-то ломанули!

– Я ж говорю – чертовщина. Ты там по сторонам глядеть не забывай.

– Лады.

Фу-у-уф, пронесло. Вернее, повезло. В прямом и переносном смысле. Кто бы ни отвлекал в эту ночь ротвейлеров, спасибо ему. Даже если это не кто, а что.

Поехали! Эмоции, хлеставшие меня по щекам и провоцировавшие на радостный вопль, были, видимо, из арсенала первого космонавта Земли Юрия Гагарина. Бурный восторг, ощущение чуда, сбывшаяся мечта – эта радуга летала много лет вокруг планеты, чтобы сегодня влететь в меня.

Игорян, несмотря на недавнюю браваду перед приятелем, вел джип очень осторожно. Если честно, от него исходили такие волны напряжения, что первоначальная эйфория, испуганно ойкнув, забилась следом за мной под лавку.

Абориген явно чего-то боялся. Сразу после того, как автомобиль покинул лагерь, парниша положил рядом с собой пистолет. Откуда я это знаю? А у него обнаружилась милая привычка беседовать тет-а-тет с собой, любимым. И комментировать свои действия.

Интересно, что же тут происходит? Впрочем, неважно, главное, Игоряну сейчас не до меня.

Заоравший дурниной мобильный телефон спровоцировал мощный выброс лингвистической агрессии со стороны владельца телефона. Отматерившись всласть, водила схватил трубку:

– Але! Да, я! Что?! А при чем тут я? Думаешь? Щас проверю. Если что – перезвоню.

Упсик, кажется, приплыли. Обнаружилось отсутствие боевой, вернее, трудовой единицы. И не надо быть гениями сыска или титанами логики, чтобы сообразить, куда могла исчезнуть непослушная цифирь.

Джип остановился. Судя по кряхтению и пятибалльным толчкам, абориген обыскивал салон. Может, ограничится этим, а?

Б. И все остальные буквы алфавита, участвующие в образовании нелитературной речи. Может, уже начать вести себя неприлично? Все равно ведь найдет, раз не ограничился обыском салона.

Хлопнула передняя дверца, шаги вокруг джипа, затем в багажнике посвежело. Это осенний холод радостно ломанулся через открытую крышку багажника. Хотя у джипа это не крышка, а целая дверь.

– Ну-ка, посмотрим, что у нас тут. Опаньки! Вылазь, выдра, приехали!

По глазам хлестнул наотмашь свет фонаря. Глазные нервы истерически взвизгнули и немедленно упали в обморок. На минуту я ослепла, и сердобольный Игорек помог мне выбраться из машины.

Теперь я знаю, что чувствует кот, когда его за шкирку выкидывают из теплого уютного дома. Да еще и ускоряющего пинка дают по пушистой заднице.

Любопытные ощущения, надо сказать, новый оттенок в палитре моего жизненного опыта. С небольшой, правда, разницей – моя филейная часть, в отличие от кошачьей, не пушистая.

И приземляться на четыре лапы я не умею. Ладони вот ободрала о твердую грунтовку, колено ушибла о торчащий из земли корень. Бедная моя тушка, как же тебе за последние сутки досталось!

– Ах ты, тварь позорная! – пинок под ребра. Нет, надо срочно встать, иначе разъяренный абориген меня запинает. – Гнида…! В мой чистый джип посмела сунуться! Совсем…? Мне теперь на дезинфекцию салона его гнать придется!… вшивая! Ты еще и мою куртку напялила?! – хорошо, что я уже смогла подняться и прислониться к багажнику, бить Игорян не стал. Видимо, боялся повредить машину. – Пропала теперь вещь, вот же гадство! Ну ничего. Вернусь – ты у меня…, языком будешь джип вылизывать! Я не шучу! До крови свое помело поганое сотрешь!

Помело поганое зудело и чесалось, стремясь достойно ответить. Но избитое тело намертво запечатало рот, поставив на страже лицевые мышцы. Провоцировать громилу мог только рьяный последователь маркиза де Сада.

А громила был образцово-показательный, выставочный, так сказать, экземпляр. Высота – метра два, ширина – чуть меньше. Бритая наголо голова, как наименее полезная часть тела, несолидной луковкой торчала на мощной шее. Размер черепа явно уступал размеру кулака.

Возможно, Игорек не был уж таким огромным, но освещение мизансцены ограничивалось лишь светом из салона джипа и фонарем аборигена. Тени увеличивали предмет вдвое, а предмет в любом случае был немаленьким.

Автомобиль стоял на узкой лесной дороге, свет фонаря изредка выхватывал из темноты мощные, заросшие мхом стволы деревьев и тут же пугливо возвращал их на место.

Солнце пока еще сопело за горизонтом, не спеша загонять мрак в чащу. И мрак наслаждался оставшимся временем своей полной власти.

Но в данный момент меня больше пугал не он. Громила, чей запас непарламентских выражений был неиссякаем, продолжал живописать мое ближайшее будущее. Что ж, креативно, ничего не скажешь. Кое-что из услышанного было совершенно на первый взгляд невыполнимым, но Игоряну я верила. Он вообще вызывал у женщин доверие.

Наконец спикер устал. Он взглянул на часы, выдал еще одну матерную руладу и торопливо набрал номер:

– Але! Да, нашел. В багажнике…, спряталась! Нет, не повезу, я и так опаздываю! Какого, по-твоему…, я так рано поднялся? Бомжу на джипе покатать?! Короче, так: я ее привяжу к дереву. А ты высылай кого-нибудь забрать груз. Да ничего с ней не случится, кому она нужна! Зверье? Ну ты даешь! Да эта шваль так воняет, что приличный зверь и близко не подойдет! – как хочется стукнуть! – Шарики? Ну и… с ней в таком случае. Новую привезут. Все, мне некогда. Где я? А… его знает. Километров десять отъехал, наверное. Не замерзнет. Давай, высылай кого-нибудь, а я поехал.

Игорек захлопнул крышку мобильника, сунул телефон в карман и полез в багажник. Эх, сейчас бы стукнуть по луковке чем-нибудь тяжелым! Но увы, имело место полное несовпадение обстоятельств: толстый монолитный череп, слабые руки и отсутствие кирпича.

Верзила выкопал из кучи хлама моток веревки, молча вытряхнул меня из куртки и потащил к ближайшему дереву.

Ну и что, что орать и визжать было бесполезно, зато душу отвела. Да и продвижение слегка замедлила интенсивным брыканием, вполне гармонично дополнявшим ор и визг.

Внезапно все звуки, только что смело вырывавшиеся на волю, резко оборвались и, судорожно толкаясь, побежали обратно. Я аж поперхнулась от неожиданности.

И от ужаса.

Глава 41

Шарики! С литературным словарным запасом у местных деятелей дела обстоят гораздо хуже, чем с русским матерным. Назвать ЭТО шариками?

Они появились непонятно откуда – три переливающихся, постоянно меняющих форму сгустка плазмы. Или аборигены решили, что это шаровые молнии? Совершенно напрасно.

И пусть воочию я шаровые молнии никогда не видела, но описаний этого явления существует более чем достаточно. И для появления таких молний нужна как минимум гроза. Или не нужна?

А за спиной ничего пока не подозревающего Игорька двигались сейчас… не знаю, как описать это, но такого страха я еще не испытывала. Хотя их, страхов, в моей жизни было предостаточно. Но те ужасы были понятные, обычные, объяснимые, в конце концов.

Сейчас же внутри меня выли и безумствовали мои первобытные предки, живущие инстинктами. Шерсть на загривке встала дыбом, я лихорадочно оглядывалась в поисках подходящей дубины. Возможно, я даже оскалилась и зарычала, во всяком случае, громила испуганно шарахнулся.

А потом проследил направление моего взгляда и застыл.

Три пульсирующих контура тем временем приблизились. Смотреть на них в упор не получалось, и не только потому, что свечение было слишком ярким. Инстинкт самосохранения визжал и царапался, не пуская взгляд в середину пульсации. А поскольку я сейчас руководствовалась только инстинктами, сбросив на время одежку цивилизованности, спорить со зверюгой я не стала. И, прислушавшись к воплям остальных, замерла на месте замерзшим сусликом.

А вот Игорян повел себя совершенно иначе. Возможно, потому, что звериная суть не дремала глубоко внутри особи, а была константой его личности. Из одежек цивилизованности имелись только носки, вот они-то и подвели. Прилипли к ногам намертво.

И заставили громилу завопить странно высоким голосом, а затем метнуться к машине.

Пульсары на мгновение остановились, потом растянулись в цепочку. Один из огней оказался в полуметре от меня, сдерживаться становилось все труднее. Замерзший суслик начал оттаивать, мои ноги – тоже. Еще минута – и я растекусь дрожащей лужицей ужаса.

Но в это мгновение я отчетливо услышала голосок Ники: «Мама, не бойся! Не бойся!» И – успокаивающее, обволакивающее тепло, пригладившее шерстку, почесавшее брюшко инстинктам, растворившее агрессию страха.

И пульсировавший рядом объект неожиданно изменил цвет. Если два дальних по-прежнему переливались всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками, то «мой» стал нежно-сиреневым. И совсем не страшным.

Захотелось даже прикоснуться к нему, я уже почти сделала это, но пульсар отплыл в сторону. Понятно, извините. Не лапать.

И в этот момент грохнул выстрел, потом еще и еще.

– Нет! – я рванулась было к перекошенному от ужаса Игорю, обеими руками вцепившемуся в пистолет. – Не надо! Так нельзя!

– Глохни, тварь! Эти людей жгут! Их тут до…! На! Получи! Сдохните, гады!…!…!

Вопли слились с выстрелами в экстазе, родив безобразнейшую какофонию. А что еще может родиться у безумия и агрессии?

Лишь ответная агрессия.

Пули, проходя сквозь пульсары, не причиняли им никакого вреда. Но уродливое дитя истерики гостям явно не понравилось.

Цвет всех трех стал багрово-алым, форма – одинаковой: огромные, раздувшиеся амебы, щупальца которых злобно хлестали ночь.

Я икнула, сползла на землю и на четвереньках резво поскакала за ближайшее дерево. Самопожертвование во имя спасения тупого кретина в мои ближайшие планы не входило. В них, планах, было только одно «само» – сохранение.

Патроны у потерявшего остаток разума громилы закончились довольно быстро. Он швырнул ставший бесполезным пистолет в ближайшего монстра (а по-другому их назвать было теперь нельзя) и с удивительной для столь громоздкой туши ловкостью буквально втек в салон джипа. Видно было, как он мгновенно заблокировал все двери и, победно продемонстрировав раздувшимся до чудовищных размеров амебам средний палец руки, попытался завести двигатель.

Раз, другой, третий…

Мотор молчал, джип холодным металлическим саркофагом угрюмо застыл на дороге. Игорян выхватил мобильник, начал было набирать номер, но затем, всмотревшись в окошечко телефона, что-то прокричал и отшвырнул бесполезную, видимо, пластмасску.

Стало тихо. Щупальца амеб на концах утончились и потянулись к щелям и отверстиям автомобиля.

Абориген, заметив это, буквально выцвел от ужаса. Он суетливо зашарил в бардачке, потом на лице его заплясала тарантеллу безумная радость.

Именно безумная, потому что радоваться выкопанному в недрах бардачка пистолету мог только окончательно свихнувшийся тип. Неужели предыдущий опыт ведения переговоров с помощью стрелкового оружия громилу ничему не научил?

Видимо, на ошибках учатся только адекватные люди.

Игорян схватил новую цацку, ловко перебрался на соседнее сиденье и выскочил из джипа через противоположную дверцу. С той стороны автомобиля чудовищного оцепления пока не было.

– Ну что, гады? – оскалился громила, прижимаясь спиной к широкому стволу ближайшей сосны. – Взяли меня, да, взяли? Накося, выкуси! Умойтесь, сволочи!… вам, а не Игорян! Пошли вон отсюда! Хотите жрать – жрите вон то чмо, она безопасна и не кусается!

Это кто, это я – чмо? Я безопасна? В другое время и в другом месте я смогла бы подискутировать с товарищем Игорем, привести ему массу убедительнейших, просто разгромных доказательств его неправоты.

Но, боюсь, не получится. Не будет ни другого времени, ни другого места.

Багрово-алые сгустки плазмы уже колыхались возле аборигена. Как, когда они обогнули джип – я не заметила. Только что они были на той стороне дороги, а теперь багровые отблески растекались кровавыми пятнами на бортах джипа, на дороге, на лице Игоря…

Видимо, солнцу захотелось понаблюдать за происходящим, и оно опасливо выглянуло из-за кромки леса.

Я бы с удовольствием присоединилась к светилу и понаблюдала за ужастиком со стороны. Ведро попкорна в руки, бутылочку колы – и замирать от волнения на диване.

А не терять дыхание от страха, забившись между корнями дерева.

Напряжение, страх, агрессия так наэлектризовали воздух, что появились сначала легкие искорки, а затем – просверки крохотных молний. Волоски на руках встали дыбом, кожу закололо.

– А-а-а! – это не выдержал громила.

И снова загремели выстрелы. И снова пули прошли сквозь объекты, но без вреда в этот раз не обошлось. Только вред был причинен бортам джипа, украсившимся аккуратными дырочками. К счастью, бензобак обошелся без украшений.

В следующую секунду щупальца амеб дотянулись до обезумевшего от ужаса Игоря.

Пусть он не кричит, господи, пусть он не кричит! Я не могу этого слышать, вопль разрывает мою голову изнутри, выдавливает глаза, останавливает дыхание. Не надо, пожалуйста, не надо!!!

Спустя какое-то время я обнаружила себя лежащей на земле в позе зародыша, руки закрывают уши, глаза зажмурены, лицо мокрое от слез.

Больше никто не кричал. Вязкой лужей растеклась оглушительная, вызывающая звон в ушах тишина.

Мертвая тишина.

Я не хочу открывать глаза, не хочу! Можно, я тут полежу тихонько час-другой? Не обращайте на меня внимания, пожалуйста! И плевать, что холодно, а я в рваном свитере, я потерплю. И если даже заболею, то это – хорошо. Я буду чихать, кашлять, лечиться, а значит – жить!

«Открой глаза. Они еще здесь, и они не уйдут просто так».

Откуда пришел этот приказ – не знаю. Но он вытеснил все остальные мысли, эмоции, чувства, гулким набатом грохотал внутри черепа, наполняя вибрацией барабанные перепонки.

И заставляя веки открыться.

Они действительно были здесь. Причем совсем здесь.

Багровые амебы нервно хлестали щупальцами в полуметре от меня. И от них по-прежнему исходили волны агрессии и угрозы.

Все та же неведомая сила подняла меня с земли. Я выпрямилась и впервые смогла посмотреть на чужих в упор.

И ровным, неожиданно спокойным голосом заговорила:

– Я не знаю, кто вы и откуда пришли. И конечно, я боюсь вас, и именно потому, что не знаю. Незнание всегда рождает страх. Но я не причиню вам вреда, и вовсе не из-за беспомощности. Я просто не желаю вам зла. Живите сами и дайте жить мне. Меня ждет дочь, ей нужна помощь. Я должна идти.

Странное ощущение, словно кто-то выворачивает сознание наизнанку и с холодным любопытством рассматривает содержимое.

А потом цвет объектов изменился. И стал нежно-сиреневым, как недавно у одного из них. Щупальца втянулись, и амебы стали почти похожи на шарики. Вернее, на лохматые шапки хризантем.

Легкое движение воздуха – и они исчезли. Совсем.

Ноги, только что ровно и уверенно стоявшие на земле, вспомнили, что состоят из желе, и немедленно подкосились. Хорошо, что я стояла возле дерева и успела уцепиться за него, иначе обрушения на многострадальное седалище избежать вряд ли бы удалось.

А так я просто стекла по стволу на землю, прислонилась спиной к его надежной твердости и застыла, неподвижно глядя в одну точку.

Глава 42

Душа угрюмо забилась в самый дальний уголок пыльного чулана и в довольно резкой форме потребовала оставить ее в покое. У нее, видите ли, полностью исчерпан лимит моральных сил! Подумаешь, фифа какая! Трусливая ренегатка! Или ренегатша?

Забыла, что ли, о недавнем звонке Игоряна? Сюда скоро приедут, за тобой, между прочим, приедут! Вернее, за телесной оболочкой, в которой ты, голубушка, сейчас обитаешь. И если эту саму оболочку повяжут, то одна трусливая душонка скоро станет бездомной.

Дзынькнув, высветилась табличка: «Пошла в…!» Вот так, значит, да? Ладно, сама напросилась.

Преодолевая внутреннее сопротивление, я перевела взгляд туда, где недавно стоял Игорь…

Раздался тонкий, рвущий нервы в клочья крик, душа забилась в истерике и, всхлипывая, бросилась вон из чулана. Потрясение силой в девять баллов вытряхнуло из закромов неприкосновенный запас моральных и физических сил и пинками погнало их на передовую.

Здоровенного двухметрового громилы больше не было. На земле лежала его одежда, своей нетронутостью сводившая с ума. Потому что под одеждой лежал серый пепел. И одна-единственная обугленная кисть с зажатым в ней пистолетом.

Человек сгорел, сгорел дотла, в прямом смысле этого слова, а одежда его лежала целенькая, без единого подпала! Как такое может быть, как?!

И ни единого следа огня вокруг: ни на деревьях, ни на траве.

Кто нанес нам визит? А в том, что это именно «кто», а не «что», я не сомневалась. Они были разумны, только разум этот чужой, непонятный, немыслимый…

От размышлений о непознанности Вселенной меня отвлек нарастающий звук автомобильного двигателя.

Я метнулась к джипу, схватила с заднего сиденья отобранную у меня куртку, нашарила на полу мобильник Игоряна и едва успела забиться в густые кусты боярышника, как на дороге появился еще один джип. Они что, других автомобилей не знают? Впрочем, по лесным разбитым тропам проехать может только внедорожник, его название обязывает.

Вновь прибывший самобеглый экипаж остановился метрах в трех от джипа Игоряна. Хлопнули дверцы, из машины выбрались два брателлы. Они тут что, клоны? Или хозяин этой плантации отбирает персонал по типажу?

Два здоровенных лысых луковоголовых бугая, громко топая, подбежали сначала к изрешеченному пулями джипу. Если опускать все непарламентские выражения, речь этих господ станет весьма пунктирной:

– Это что за…?

– …!…!

– А где Игорян?

– …!…!…! Оглянись, дубина!

– ……..да……твою…….на…..!

– А бомжа вообще сгорела на…!

– ……. с ней! Слушай, надо хозяину сказать, что пора… отсюда. За последние два месяца…, эти… сожгли уже троих, Игорян четвертый!

– Ага, уйдет он!…! Не он же здесь…….подставляет! Чтобы новую точку организовать…, сколько бабла надо!

– Нет…, я… не останусь! Пусть других… нанимает!

– А с этим всем что делать будем?

– Вот пусть хозяин приедет…, и сам… посмотрит…!

– Так че…, бросим?

– Я к нему не притронусь! Звони… хозяину!

Бугаи стояли над останками своего приятеля, их голоса звучали все громче, парни явно начинали истерить. Один из них трясущимися руками достал из кармана куртки мобильный телефон, набрал номер неведомого хозяина и, с трудом подбирая литературные слова (видимо, шеф предпочитал цивилизованное общение), рассказал о случившемся. Упомянул и обо мне.

Видимо, хозяин что-то переспрашивал, потому что бугай убеждал его минуты две, что я, гм, скончалась. А что следа не осталось, такое уже было, с одной из бомжих. И вообще, тут Игорян сгорел, а вы о какой-то… беспокоитесь!

Следующие три минуты парнишка слушал мнение хозяина по поводу высказываний подчиненного. Судя по выцветшей физиономии, мнение явно унижало человеческое достоинство бугая и не сулило ему радужных перспектив.

– Да, понял! – облегченный выдох, и мобильник отправился по месту прописки – в карман.

– Ну, че? – бугай номер два встревоженно прядал ушами.

– …………………….! – Сколько чувств, какая экспрессия! Номинация на премию «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана, которая только что получила трехлитровую клизму от роли первого плана и, ощущая необыкновенную легкость во всем организме, делилась впечатлениями с товарищем по партии.

Долго делился, со вкусом. Меня упоминал с нежностью и искренней скорбью. Шефу желал самого наилучшего.

Останки Игоряна в большой черный пластиковый мешок, вытащенный из багажника, сгребали довольно небрежно.

Потом мешок закинули все в тот же багажник, второй бугаина сел за руль расстрелянного джипа, и похоронная процессия двинулась в обратный путь.

А я осталась в лесу одна. И впервые в жизни порадовалась этому.

В той, нормальной, жизни я, как истинное дитя цивилизации, терпеть не могу лесные походы и всю эту походную экзотику: палатки, костры, песни под гитару, вонючие носки. Невозможность принять душ. Комариные серенады, женщины всегда готовят и моют посуду, мужчины с романтически-загадочным видом поют им за это про солнышко лесное.

А вы предложите настоящему солнышку, хоть лесному, хоть морскому, хоть степному приготовить ведро жратвы на костре, накрыть поляну, перемыть в холодной воде гору жирной посуды – долго оно светить будет? Думаю, сразу же наступит полярная ночь, месяцев так на шесть-семь.

А уж о том, чтобы бродить по лесу в одиночку – и речи быть не могло. Банально боюсь.

Но сегодня речь имеет место быть. И не боюсь я сейчас одиночества. Я после пережитого мало чего боюсь. Только за судьбу моей малышки.

Все, хватит торчать в кустах, здесь очень сыро, и от этого холодно. Я вышла на дорогу, было уже совсем светло. Солнце смело выкатилось из-за деревьев. Конечно, теперь оно расхрабрилось!

Мобильник Игоряна вроде работал, во всяком случае, значок сотового оператора в окошечке висел. Я набрала номер Левандовского.

– Да, слушаю, – усталый, погасший голос.

В уголки глаз против воли сбежались слезы. Как же все-таки я люблю этих стариков! Они действительно стали нам с дочкой роднее родных.

– Это я.

– Господи! – Голос генерала на секунду прервался. А потом: – Где вы? Что случилось? Как Ника? Да что же творишь, девочка!

– Сергей Львович, миленький, простите, я…

И тут связь прервалась. Видимо, хрупкий аппаратик не вынес свинского обращения. А может, еще по какой причине, но в руках у меня теперь был бесполезный кусок пластмассы, телефон отключился.

Возможно, владелец и смог бы оживить его, но для этого надо было оживить самого владельца. Я же PIN-кода, увы, не знала.

Так, и что мы имеем в итоге? Боюсь, итоги имеют нас. В частности, меня. Одна, неизвестно где, избитое тело воет от боли и просится прилечь под ближайший куст, промозглый осенний холод легко и непринужденно добирается туда, куда зовет его эпитет. До мозга, до костного. Куртка Игоряна, безусловно, лучше, чем ничего, но гораздо хуже той, что у меня отобрали, тепленькой, с капюшончиком.

А еще и дождь пошел! Класс. Ладно, надо идти. Я ведь веселый, неунывающий оптимист, для меня, как обычно, целый глоток воды на дне стакана, а не тонкий слой жижицы.

Фиг с ним, со всем вышеперечисленным, зато я знаю, куда идти, вот! В сторону, противоположную той, откуда меня привезли. И куда увезли мешок с Игоряном.

Погони можно не бояться, я ведь для них тоже того… этого… списана, короче, в связи с полным испепелением. Главное, слушать эфир на предмет приближающихся автомобилей.

А пока рассчитывать стоит только на себя, как бы смешно это ни звучало, учитывая состояние себя.

Сколько я плелась – час, два, пять? Не знаю. Дорога слилась в сплошное серое однообразие. Чувство реальности потерялось уже через двадцать минут, оставшись лежать где-то под сосной. Впрочем, оно, чувство это, после встречи с пульсарами все равно нуждалось в длительной реабилитации. Моря ему хотелось, солнца, улыбок и прикосновения теплых ладошек дочери.

Лес кончился внезапно. Никакого там подлеска с перелеском, дорога выпала сразу в поле, выглядевшее еще более унылым и депрессивным, чем съежившийся за спиной лес.

Населенного пункта в обозримой серости не наблюдалось. Свинство какое, я ведь могу и не дойти! Попутку останавливать стыдно, да и не рискнет ни один нормальный человек брать на борт избитую бомжиху, а к ненормальному сама не хочу.

И еще одна засада: в поле спрятаться негде, и если поедут ребятенки с бессердечно покинутой мной плантации, мой нежный, теряющийся в дымке дождя абрис не сможет не привлечь их внимания.

Конечно, если я услышу шум движка заранее, можно попробовать, жизнерадостно квакнув, плюхнуться в придорожную канаву. Но, вот ведь странно, почему-то не хочется.

И я шла, брела, тащилась. От всей ситуации в целом тащилась, сочиняя хокку и танку. Вот такое настроение было возвышенно-романтичное. Да и походка стала, как у туго спеленутой японской гейши.

Наконец, вдали появились намеки на присутствие человека. Термитов ведь здесь не водится, следовательно, и термитников быть не может.

А значит, невнятные сооружения впереди построены людьми. И там должен быть телефон.

Я надеюсь.

Глава 43

Дорога, по которой перемещалось в пространство мое очень-очень бренное тело (а кстати, бренное – это как, это бренькающее разболтанными запчастями?), была, видимо, совсем уж второстепенной. Может, ее даже на карте автомобильных дорог России не было, потому что за весь период перемещения меня мимо проехали только антикварный грузовик времен освоения целины и мотоцикл с коляской, гордый владелец которого совершенно не заморачивался такой ерундой, как глушитель.

Разумеется, оба транспортных средства прокряхтели мимо, подбирать мокрую оборванку в явно чужой куртке категорически противоречило кодексу чести местных самураев.

А и хорошо, не пришлось напрягать отсыревшие мозговые извилины, придумывая правдоподобную версию моего появления здесь.

В мерзком холодном дожде тоже удалось высмотреть пусть едва заметный, но имеющий право на существование плюсик: эта мокрень смыла с моей физиономии грязь и кровь.

Так что в населенный пункт, название которого было созвучно с местом дислокации Остапа Бендера, только вместо «Ч» там было «Х». Фу, господа, как вы вульгарны. Или не знакомы с литературным наследием Ильфа и Петрова?

Передо мной раскинулся… нет, учитывая погодные условия – скукожился поселок Хмаровка. И здесь уже мой внешний вид привлекал внимание населения, но не так чтобы очень пристальное. В этом околотке народ в выборе одежды руководствовался явно не советами журнала «Космополитен».

Но мне самой осточертела тяжелая от влаги куртка Игоряна, и я наконец решила исследовать содержимое карманов.

Хорошо, что этим увлекательным времяпрепровождением я занялась в укромном местечке между гаражами, потому что содержимое оказалось довольно любопытным: рубли, доллары, сигареты, жевательная резинка и… пистолет. Он эти пукалки коллекционировал, что ли?

Спасибо тебе, господи, что мы с местными охранниками правопорядка сумели разминуться во времени и пространстве! То-то развлеклись бы ребятки. О способах развлечений, участницей которых могла бы стать избитая женщина в чужой одежде и без документов, зато с оружием в кармане, не хотелось даже думать.

Так, доллары и пистолет я пока спрячу здесь, укромных закоулков хватает. Мокрые сигареты и жвачку – в мусор. Две с половиной тысячи рублей – в карман. Теперь можно и в люди.

Язык, говорят, до Киева доведет, но так издеваться над ним (языком, а не Киевом) я не стала, мне нужен был всего лишь местный супер-гипермаркет. Таковой, гордо именуемый «Промтовары», оказался совсем недалеко, язык даже вспотеть не успел.

Ассортимент в «Промтоварах» соответствовал названию, густо запахло социалистическим реализмом. Зато все было сухим, а еще – довольно дешевым, так что из магазина я вышла, ощущая уже подзабытый телесный комфорт. А то, что я стала неотличима от местного населения, – очень даже хорошо.

Мокрые вещи я запихала в большой пластиковый пакет и торжественно захоронила его в мусорке. Стоять, скорбно склонив голову и предаваясь печальным размышлениям о бренности всего сущего, не стала, пора было звонить Левандовскому.

Единственный в Хмаровке переговорный пункт находился, вот удивительно – на почте! Только почему-то связи с мобильными телефонами там не было, только со стационарными.

А служебного-то номера генерала я и не знаю, всегда обходилась мобильным. Что же, звонить на домашний? А на чей, старших или младших?

Попробую вначале позвонить Алине с Артуром. Не хочется лишний раз волновать Ирину Ильиничну.

– Алло, квартира Левандовских. – Слава богу, это Кузнечик.

– Привет, подружка.

– Улечка! – перешла на ультразвук та. – Ты где? Ты как? Что случилось? Ника с тобой? А Май?

– Стоп-стоп, не тарахти, лучше скажи мне номер служебного телефона деда.

– А зачем, позвони на мобильный!

– Не могу.

– Тогда… – послышалась приглушенная возня, сопровождаемая возмущенными воплями Кузнечика, и в трубке раздался голос Артура: – Ты где?

– В какой-то Хмаровке.

– Ника с тобой?

– Нет. – Голос сорвался и поплыл.

– Так, – Артур хоть и музыкант, но в критических ситуациях он действует четко и быстро, не отвлекаясь на бессмысленное кудахтанье, – слушай меня внимательно. Оставайся там, где ты есть, дождись нас.

– Но ведь я не знаю, сколько часов езды от Москвы до этой Хмаровки, – голос все еще предательски вибрировал. – А сейчас уже половина третьего. Я на почте, закрывается она в шесть, и куда мне потом?

– Раз ты на почте, уточни полный почтовый адрес…

– Ага, не клади трубку, – я выскочила из кабинки, ошарашила вопросом единственную работницу и через тридцать секунд уже диктовала адрес.

Оказалось, я все еще была в Нижегородской области.

– Отлично. Думаю, до закрытия почты мы успеем. Отец, скорее всего, пришлет кого-то из местных сотрудников его конторы, так будет быстрее. Они отвезут тебя куда надо. Ну, Аннушка, ты держись там, а я буду звонить отцу. Теперь все будет хорошо.

– Пока, – всхлипнула я и положила трубку.

Наверное, можно расслабиться? Но почему-то не получалось, стянутые в тугой узел нервы возвращаться в исходное состояние не желали. По-прежнему хотелось скалиться и угрожающе рычать, чувство опасности ерошило затылок. Сидеть на почте и тупо ждать я не могла. Надо быстренько сгонять за припрятанным пистолетом, а потом уже буду сидеть и тупо ждать. Все равно раньше чем через полчаса вряд ли кто появится.

Хорошо хоть дождь прекратился! Хотя на мне сейчас была китайская куртка на синтепоне, якобы непромокаемая, но проверять честность китайских тружеников почему-то не хотелось.

Зато ребятки не поскупились на количество карманов, разбросав их как снаружи, так и изнутри. Вот туда-то, в самый нутряной карман, и отправился пистолет. Доллары устроились поближе, в районе левой… гм… у сердца, короче.

Родных, российских рублей у меня осталось чуть больше двух сотен. Часть остатка я потратила на черствую булочку и стакан жуткой бурды, гордо именуемой в местной забегаловке чаем. И хотя есть хотелось просто зверски, здешние кулинарные изыски отведать я не рискнула. Отравления для полноты картины мне как раз и не хватало.

Забегаловка располагалась неподалеку от почты, так что пропустить посланцев Левандовского я не боялась.

Прошло около часа с момента телефонного разговора с Артуром, прежде чем у дверей почты притормозила черная «Волга». Корпоративные предпочтения, смотрю, здесь не изменились.

Из машины вышли двое мужчин самой неприметной внешности, в серых же костюмах. Люди в сером. Агент Джей и агент Кей, для друзей Женя и Костя.

Они вошли в помещение почты и направились прямо ко мне. Аплодировать их проницательности я не стала, поскольку в комнате находились всего два человека: притаившаяся за конторкой работница и, собственно, я.

– Вы – Анна? – улыбнулся один из мужчин.

М-да, мышцы этого неприметного лица так сосредоточились на поддержании неприметности, что вместо улыбки получилась страдальческая гримаса.

– Да.

– Мы – от Сергея Львовича.

– Какого еще Сергея Львовича? – можете назвать это паранойей, но сейчас я не доверяла никому. По телефону ведь фамилии я не называла.

– Левандовского, – усмехнулся второй. – Такой ответ вас устраивает?

– Почти, – плевать мне на его сарказм.

– Может, и документы показать?

– Их и подделать можно. Вы лучше наберите Сергея Львовича, и я с ним поговорю.

– Логично, – неприметный номер два вытащил из кармана мобильный телефон и запикал кнопками. – Сергей Львович? Мы на месте. Да, здесь. Проверяет нас. Хочет говорить с вами. Согласен, правильно. Возьмите, – и он протянул мне трубку.

– Алло, Аннушка? – зарокотал Левандовский. – Это очень хорошо, что ты стала такой осторожной, вот только не поздновато ли?

– Хлюп-шмыг-квак, – ничего более вразумительного скала по имени Анна Лощинина выдавить из себя не смогла, ручьи потекли по физиономии. Вот стыдобище-то, а!

– Ну что ты, доченька, что ты! – расстроился Сергей Львович. – Я же не всерьез!

– Гняк, – согласилась я.

– Можешь смело ехать с ребятами, я жду тебя в райцентре. Мы с Артуром направляемся сейчас туда.

Я отдала телефон и пошла к выходу. Хорошо, что додумалась купить пакетик бумажных платочков, было чем заняться в машине. И все равно нос распух, веки – тоже. Слюнтяйка!

Коллеги генерала, к счастью, приставать с разговорами не стали, предоставив в мое полное распоряжение заднее сиденье. Они вполголоса переговаривались о чем-то своем, включив «Авторадио».

До райцентра мы доехали достаточно быстро, минут за сорок. Возле серого же трехэтажного здания, один вид которого почему-то выковыривал из памяти слова «сталинский ампир», стояла знакомая машина.

Машина генерала Левандовского.

Глава 44

Из машины выбежали Артур и Сергей Львович и бросились к подъехавшей «Волге». Пока я выковыривалась с сиденья, они уже открывали дверцу возле меня.

Рассмотрев то, что выпало из машины, мужчины побледнели. Сергей Львович машинально схватился за сердце, Артур выгнал на скулы желваки.

Да уж, явление еще то: рваная рана на голове, живописнейшие синяки, щедро украсившие физиономию, безумный блеск в глазах. Песня, а не женщина! Правда, песня из репертуара Кати Огонек.

– Господи, Аннушка! – генерал обнял меня и погладил по плечам. – Как же ты так, девочка моя?

– Отец, давай дома поговорим, – Артур выбросил только что прикуренную сигарету и взял меня за руку: – Пойдем в машину, ты вся дрожишь.

Конечно, дрожу. Потому что необходимость выжить любой ценой жестким корсетом сдерживала эмоции, а при виде друзей корсет неожиданно треснул по швам, и страх за дочь, отчаяние, боль утраты выплеснулись наружу и затопили меня целиком.

В общем, всю дорогу до Москвы я вела себя самым неподобающим образом, заставляя бедных мужчин бледнеть, синеть и маяться от невозможности помочь.

Потом – перевернутые лица Алины и Ирины Ильиничны, зареванная мордашка Кузнечика, врач, укол в вену и – темнота. Без сновидений, без страха, без боли.

Но перепрятать пистолет я все же успела.

В относительную норму я пришла лишь к вечеру следующего дня. Хотя врач настаивал на как минимум трех днях постельного режима, но валяться в то время, когда моя дочь неизвестно где и неизвестно с кем?!

Поэтому вечером, когда Сергей Львович пришел со службы и сел ужинать, я выползла из комнаты и добрела до кухни. Жутко мешала тугая повязка, фиксирующая сломанное ребро. В зеркало без острой необходимости лучше совсем не заглядывать, да и без косынки в обществе появляться не рекомендуется: для того, чтобы обработать рану на голове и наложить швы, пришлось выстричь волосы.

В другое время я бы отсиживалась дома до тех пор, пока внешность не перестала бы быть подходящей для съемок в фильмах про зомби. Но у меня, к сожалению, нет другого времени, есть только это.

Эх, живи я в мусульманской стране – проблем бы не было! Завесилась паранджой, и вперед.

Ирина Ильинична, увидев прелестное создание, всплеснула руками:

– Анечка, ну зачем ты встала, доктор же запретил! Я вот тебе пирожочков напекла, хотела уже в комнату нести, а ты сама пришлепала. Быстренько в постель!

– Ирина Ильинична, миленькая, вы же знаете – лежать я все равно не буду. У меня украли дочь, убили собаку, пытались убить меня – теперь моя очередь веселиться.

– Но что ты можешь сделать?

– Для начала – вернуть дочь.

– Этим занимается Сережа.

– Этим же буду заниматься и я.

– Но…

– Иринушка, успокойся, – генерал мягко улыбнулся и погладил жену по руке. – Спорить с этой упертой дамочкой – занятие абсолютно бесперспективное, она все равно поступит по-своему. И вляпается в очередную жуть. Поэтому лучше держать ее в курсе событий, да, Аннушка?

Я кивнула и, не удержавшись от стона, присела на стул.

– Ну вот, я же говорила! – Ирина Ильинична чуть не плакала.

– Ничего, заживет, как на собаке, – попытка бравады оказалась неудачной, задев незаживающую рану, напомнив о Мае…

Чтобы скрыть задрожавшие губы, я схватила пирожок и постаралась сосредоточиться на его вкуснотище. Но впервые выпечка Ирины Ильиничны не справилась с задачей. Может, просто вкусовые рецепторы еще не смогли прийти в себя. Вернее, в меня.

– Ну что, дочка, можешь теперь рассказать, что произошло? – Сергей Львович участливо смотрел на меня. – Или пока трудно?

– Ну почему, совсем не трудно, – я действительно почти успокоилась, правда, для этого понадобилось три пирожка с мясом и чашка крепкого сладкого чая.

Следующие пятнадцать минут в кухне звучал только мой голос. На бэк-вокале – всхлипывания, ахи и тихие причитания Ирины Ильиничны.

Когда я дошла до описания встречи с пульсарами, генерал недоверчиво приподнял брови, но ничего не сказал.

– Ну вот, а потом я смогла наконец позвонить вам. Теперь вы мне скажите – мою машину нашли?

– Нет, – покачал головой Сергей Львович. – Мои люди обшарили там каждый сантиметр, трясли гаишников – бесполезно. Вы исчезли бесследно. А твой мобильник был все время вне зоны действия сети. Можешь себе представить наше состояние? И если бы ты не прозвонилась первый раз через сутки, не знаю, что бы мы делали. Ну зачем ты обманула нас, девочка? Неужели я запретил бы тебе еще раз съездить к месту гибели Леши?

– Но вы обязательно навязали бы мне сопровождающего, а я хотела побыть там одна. И потом, я ведь взяла с собой Мая, – вдруг обнаружилось, что я рву на мелкие клочки бумажную салфетку. – Теперь-то понимаю, что сглупила, но я ведь никак не могла предположить, насколько мы с Никой мешаем. Я ведь не претендовала ни на что и не собиралась претендовать в будущем, зачем же все это?!

– Дочка, эти деятели натворили уже столько дел ради денег Алексея, что наличия любой, пусть даже гипотетической, угрозы их планам быть не должно. И они нанесли упреждающий удар.

– Вот только со мной им обломилось, и теперь господ ГГ ждет сюрприз, – я глубоко вдохнула через нос, пару мгновений посидела, успокаиваясь, потом продолжила: – Я вступаю в борьбу за наследство Алексея Майорова. Для этого мне понадобится вся информация, добытая Винсентом. Надо прижать этой твари хвост и потребовать вернуть Нику.

– Понимаешь, Аннушка, прижимать хвост особо и нечем, – генерал взъерошил волосы и встал из-за стола. – Так, чай совсем остыл, надо свежего заварить. В общем, Морено узнал, что настоящая племянница Катерины по-прежнему живет в Украине и ведать не ведает о происходящем. Она, увы, женщина пьющая и потому опасности для лжеплемянницы не представляла. А «наша» Ирина Гайдамак оказалась полной тезкой той Ирины, невероятное совпадение, но это факт.

– Ну вот, а вы говорите – прижать нечем, она же мошенница!

– Дочка, ну выдала она себя за другого человека, и что? Скажет, что сделала это ради того, чтобы быть поближе к своему кумиру. Что же касается всего остального – организации заговора против тебя, фальсификации медицинского заключения, аварии Алексея, его гибели – все это недоказуемо. Как и соучастие Голубовского. Фактов, увы, нет. И к кошмару с вами пристегнуть госпожу Гайдамак и мсье Голубовского, или, как ты говоришь, ГГ, не получится.

– Получится!

– И каким же образом?

– Через концлагерь, из которого я сбежала. Дорогу туда я прекрасно помню.

– А вот это – разумная мысль! – оживился генерал. – Ну, я своим коллегам в том регионе устрою головомойку! Целая плантация конопли под самым носом, а они – ни сном ни духом! Неужели местные жители тоже ни о чем не знали, ведь в лес-то они ходят, не могли не наткнуться.

– Я видела, что вы мне не очень поверили, когда я рассказывала про живые огни, но, возможно, именно из-за присутствия в том лесу подобного ужаса местные туда и не суются. Вы не можете не знать, что на территории России есть множество так называемых аномальных зон, та же Медведицкая гряда на Волге, где тоже фиксируются частые появления объектов, подобных виденным мной.

– Возможно, – нехотя согласился генерал, – хотя звучит это довольно странно.

– Поверьте, выглядит это еще более странно, – пальцы дрогнули, и я пролила чай. – И страшно.

Через три дня после моего побега плантация была захвачена спецназом ФСБ. Журавлиным клином полетели с теплых насиженных мест в сторону холодных жестких нар чины из верхушки областного МВД. Они, разумеется, летели во главе клина, а в арьергарде торопливо хлопали крылышками подчинки. Криминальные подельники сбились в отдельную стаю воронья и старательно гадили на головы журавликам.

На вопросы, касающиеся моего появления на наркоплантации, бандиты совершенно искренне пожимали плечами – ну, привезли очередную бомжу вместо умершей, и что с того? Текучка на объекте довольно сильная, рабы дохнут, как мухи, поэтому постоянное обновление кадров никого не удивляет.

Пошли по цепочке доставки бомжей и вышли, наконец, на тех типов, что встретили меня на дороге. Эти были из клина МВД, самые настоящие гаишники.

Поначалу ребятки тупо упирались, заявляя, что подобрали сгоревшую позже бомжиху на привокзальной площади одного из городов области. Тогда на очную ставку пригласили меня.

Когда я вошла в кабинет, где допрашивали уродов, те сидели спиной ко мне и не видели, кто вошел. Они, разглядывая свои кроссовки, упорно бубнили, что я – бомжиха.

Я, честно, готовилась к очной ставке, провела парочку сеансов аутотренинга, настраиваясь на адекватное поведение, напоминала сама себе, что мои ребра еще не срослись и требуют осторожного обращения с телом, но, увидев тварей, похитивших мою дочь, убивших пса и отправивших меня на смерть, не выдержала.

Я мило улыбнулась и кивнула следователю, тот привстал со стула и ехидно проговорил:

– А вот и наша привокзальная бомжиха!

– Ага, начальник, как же! На понт нас не бери! – ухмыльнулся гад, приложивший меня дубинкой по голове, и начал поворачиваться.

В следующее мгновение я оказалась рядом с ним, вцепилась в оттопыренные уши (больше было не во что, урода обрили) и рванула изо всех сил. Оторвать не оторвала, но кровь хлынула славной такой струей.

Тонкий поросячий визг гаденыша вогнал в ступор и следователя, и второго деятеля.

И я успела, прежде чем меня оттащили, хорошенечко исцарапать мерзкую рожу этого второго. Эх, жаль, что бейсбольную биту не удалось принести!

Но я и так неплохо справилась.

Глава 45

Шок, вызванный из небытия моим неожиданным воскрешением и моим же неадекватным поведением, спровоцировал у мальчонок словесную диарею. И если бы следователь даже захотел остановить процесс, у него не получилось бы.

Но он не захотел. И я не захотела. А вот продолжить начатое, несмотря на боль в растревоженном ребре, захотелось неудержимо.

В целом картина вырисовывалась премерзейшая, господин Босх нервно курит в углу.

Бравые сотрудники ГАИ выполняли, как уже было установлено следствием, обязанности по бесперебойной поставке рабочего расходного материала. На дороге они стояли редко, чаще всего колесили по области, вылавливая бездомных. Когда они останавливались где-нибудь на привокзальной площади или возле рынка и заталкивали в старенький милицейский «уазик» очередного бомжа, окружающим и в голову не приходило заинтересоваться происходящим. Люди в форме грузят в машину бездомных – что тут удивительного? В городе чище будет.

Несколько дней назад они получили от своего криминального босса необычное задание: срочно выехать на московскую трассу, дождаться появления «Тойоты Короллы», номерной знак… и остановить ее. В машине будут женщина и ребенок. Женщину следовало ликвидировать и закопать в лесу, ребенка и машину доставить к боссу.

Уроды так и сделали. Но возиться с трупом женщины им не хотелось, к тому же утром с наркоплантации пришла очередная заявка на бомжа. Вот ребятки и решили слегка подкорректировать задание босса: бабу не убивать, а отправить на точку. Она все равно там подохнет, а мальчики денюжку получат – им ведь платили по факту, так сказать, поставки.

Наличие в «Тойоте» гигантского злобного пса оказалось не очень приятным сюрпризом, но больших проблем не доставило: короткая очередь из автомата – и нацелившийся в горло одного из скотов пес с визгом улетел в придорожный кювет.

На этом месте я не смогла сдержать слез. Бедный мой, бесконечно преданный до последнего дыхания Май! Ты спасал меня неоднократно, ценой собственной жизни спасал, но тогда тебя удалось вытащить, помощь пришла вовремя. А в этот раз ты остался умирать в одиночестве…

Один из тваренышей повез меня на плантацию, расположенную примерно в часе езды от места захвата. Второй сел за руль моей машины и доставил Нику к своему боссу. Дальнейшая судьба ребенка им неизвестна.

Опасливо оглядывающихся на меня паршивцев увели. Следователь вызвал на допрос того самого босса, тоже попавшего в невод ФСБ, и участливо посмотрел на меня:

– Мне кажется, вам на сегодня уже достаточно. Идите домой. Вас подвезут или вызвать машину?

– Нет, – просипела я, откашлялась и твердо произнесла: – Я никуда не уйду. Наконец-то удалось найти реальный след, возможно, сегодня я увижу свою дочь, и вы предлагаете мне пойти домой?! Если даже вы меня сейчас прогоните, я буду сидеть под дверью вашего кабинета до тех пор, пока не узнаю о судьбе Ники.

– Успокойтесь, никто вас не собирается прогонять, – следователь тяжело вздохнул. – Только, пожалуйста, сидите тихо, не вмешивайтесь в допрос. И убедительнейшая просьба – без рукоприкладства. Договорились?

– Попробую, – пожала плечами я.

– Хотелось бы твердых гарантий, – улыбнулся следователь. – Чаю хотите? Пока задержанного доставят, мы успеем немного подкрепиться. Хорошо, что всех фигурантов по этому делу перевели в Москву, иначе вам пришлось бы долго ждать.

– Давайте.

Давненько я не пила чай с сушками, забыла этот вкус, напомнивший о детстве. А еще горячая сладкая жидкость растопила кусок льда, застывший внутри от рассказа уродов.

Криминальный босс вопреки ожиданиям, рисовавшим здоровенного детину из породы Игорянов, оказался щупленьким плюгавым мужичонкой, напоминавшим злобного хорька.

И вонял он почти так же.

– Проходи, Соколик, садись.

И это – тот самый Соколик?! Какой он, на фиг, соколик, он – хорек.

– Зачем звал, начальник, мы же вчера виделись.

– Новые факты появились.

– Да откуда им взяться? – бандюганчик покосился в мою сторону. – От этой чиксы, что ли? Я ее в жизни не видел! На… мне старые уродины?

– Сдохни, тварь, – сквозь зубы процедила я.

– Что-о-о?! – начал подниматься хорек. – Ты что сказала…?

– Сидеть! – рявкнул следователь и укоризненно посмотрел на меня: – Анна, я же вас просил!

– Извините.

– Слышишь, начальник, пусть эта баба уйдет! – ощерился бандит. – Я при ней вообще говорить отказываюсь!

– А вы скажите, куда дели ее дочь, и она сразу же уйдет.

– Какую еще дочь? – крысиные глазки заметались по углам. Эх, кота бы сюда хорошего, он бы с глазками быстро разобрался. – Не знаю никакой дочери!

– Малышку, которую твои подручные привезли несколько дней назад, и чью мать ты поручил ликвидировать, но жадность подвела, и они продали ее на плантацию. Где, как видишь, она задерживаться не стала.

– Так весь шухер из-за этой…?!

– Нет, Соколик, из-за тебя. Внимательнее надо быть к подбору персонала.

– Козлы………………………………!

Бандюганчик бесновался минуты три, его никто не прерывал. Следователь скучающе смотрел в окно, я разглядывала наглядную агитацию на стенах кабинета. А материться, когда нет благодарных слушателей, неинтересно. Накал страстей постепенно превратился в пшик.

– Все? – полюбопытствовал следователь. – Или есть еще что сказать?

Хорек угрюмо молчал.

– Тогда начинай петь по сути. Где ребенок?

– У Гнуса. Это его заказ был, и на бабу, и на пацанку.

– Понятно. Гнус, значит. Так, посмотрим, – следователь защелкал по клавиатуре компьютера. – Ага, вот. Андрей Голубовский, сбежал больше года назад из белорусской колонии, находится в розыске. Анна, что с вами? Вы с ним знакомы?

Я смогла лишь кивнуть. В ушах зазвенел въедливый комар, сдавило грудь, стало трудно дышать. Хоть я и ожидала услышать подобное, но встретить это подобное спокойно не смогла.

Следователь нажал кнопку на столе, появился конвоир и увел хорька.

Продолжать беседу я при всем желании не могла. Стало совсем кисло, перепуганный следователь вызвал врача и позвонил Левандовскому.

До чего же противно быть такой дохлятиной! Мне сейчас особенно нужны силы, а они, силы, ведут себя совершенно по-свински. Завалились на бок в хлеву и выходить отказываются, отощали, видите ли, им необходимы отдых и пища.

Поэтому вместо меня к следователю с рассказом о бывшем муже пошла срочно прилетевшая из Германии Саша.

А у моей постели выставили охрану в лице Ирины Ильиничны. И пока спорить с ней было бесполезно.

Я и не спорила. Целых два дня. До тех пор, пока снова смогла удерживать себя в вертикальном положении.

К этому моменту никаких подвижек в поисках Ники, увы, не произошло. На Голубовском след обрывался. За Ириной же велось плотное наблюдение, люди Левандовского отслеживали ее переговоры по мобильному телефону. К сожалению, установить прослушку в квартире Алексея, где теперь обитала эта дрянь, не удалось, поскольку там постоянно кто-то был: если не сама Ирина, то ее домработница. Нет, не Катерина, какая-то незнакомая угрюмая тетка лет пятидесяти.

Все это не давало никаких результатов. Контакта с Гнусом выявлено не было. Видимо, после грандиозного отлова их подельников парочка затаилась.

Но зато с мертвой точки сдвинулось расследование гибели Алексея Майорова. Без подсказки генерала Левандовского эти дела вряд ли связали бы воедино, но, как только фигурантов стали трясти на предмет их участия в убийстве группы людей, сразу же обнаружился конец ниточки. Которая привела, к кому бы вы думали? Господа, аплодирую вашей прозорливости – разумеется, к Гнусу.

Кто бы мог подумать, что из обычной бытовой сволочи вылупится такая тварь? Умный, хитрый, изворотливый, просчитывающий свои действия на несколько ходов вперед, Голубовский набирал все больший вес в криминальном мире. И оставался неуловим.

Потому что предугадать его дальнейшие действия не мог никто…

Ребро мое срослось, но еще побаливало, синяки стали желтяками. Швы с раны на голове сняли, проплешина начала потихоньку зарастать седой щетинкой.

Заканчивался ноябрь. И в один далеко не прекрасный день грянул взрыв. Информационный взрыв.

Все на том же канале НТВ, показавшем в прямом эфире гибель мегазвезды российского шоу-бизнеса Алексея Майорова, прошел анонс сенсационных откровений Андрея Голубовского, подозреваемого в организации этого убийства.

Видеозапись с выступлением Гнуса была доставлена на телеканал экспресс-почтой. В приложенной записке содержалась просьба показать материал немедленно, но с этим оказалось сложнее. Сенсация была перенесена на вечерний прайм-тайм.

Сегодняшнего вечера.

Я лично анонс не видела, но перегревшийся телефон не успевал принимать звонки друзей и знакомых: Виктор, Катерина, Саша, Артур, Алина…

Все они собрались вечером в квартире Левандовских-старших, чтобы поддержать меня, быть рядом. Они предполагали, что ничего хорошего от Гнуса ждать не приходится.

Но ТАКОГО не ожидал никто.

Глава 46

Перед показом заявленной сенсации захлебывающийся от переизбытка эмоций репортер, показавший тогда смерть в прямом эфире, повторил историю появления этой видеозаписи.

Вялые попытки собравшихся поддерживать светскую беседу скончались на выходе, и светская беседа, оказавшись без поддержки, рухнула с противным хлюпающим звуком. Физиономия репортера напомнила такой же вечер, в том же составе, у телевизора. Только тогда на руках у Виктора сидела сосредоточенно-серьезная Ника, а у моих ног копной лохматой шерсти валялся Май… И был жив Лешка.

Наконец пошла собственно запись. И я, едва удержавшись от крика, бросилась к телевизору, упала перед экраном на колени и дрожащими пальцами осторожно погладила холодное стекло.

Потому что там, на коленях у развалившегося в кресле Гнуса, сидела Ника. Одетая в идиотское фланелевое платьице и растянутые колготки, кудряшки острижены почти наголо, личико в зеленке – узнать в этом болезненном апатичном ребенке мою дочь довольно сложно, но это была она.

Шок, радость, гнев, надежда – весь этот не очень согласующийся друг с другом народ устроил в душе полный бедлам. Я ничего не соображала поначалу, лишь сидела с мокрым от слез лицом и гладила изображение дочери.

А потом до меня постепенно начал доходить смысл «откровений» Гнуса.

И вперед, растолкав остальных по углам, вышел гнев. Жалкие попытки растерянности ослабить его силу были расстреляны на месте.

А господин Голубовский продолжал вещать. И перед миллионами жадных до сенсаций телезрителей разворачивалась душещипательная картина человеческой подлости и предательства.

Весной прошлого года, когда господин Голубовский привез семью в чешский замок, чтобы привести в исполнение отвратительный замысел по устранению своей жены Саши, он и предположить не мог, что его ждет встреча с любовью всей его жизни.

Вы будете смеяться, но этой любовью оказалась я! О как!

Поначалу Андрей терпеть не мог подругу жены, активно мешавшую его планам, но потом их (то есть его и меня!) бросила друг другу в объятия неожиданно вспыхнувшая страсть.

Похоже, сценарий выступления писал автор женских романов.

И это было незабываемо! Подобного накала чувств и страстей Гнус не испытывал никогда в жизни! Они с Анной даже иногда записывали на видео свои встречи. По этическим соображениям господин Голубовский не может показать запись полностью, но небольшой фрагмент, подтверждающий его слова, он решил продемонстрировать.

Пошла та самая видеозапись, разделившая мою жизнь на «до» и «после».

И снова – трагическое, полное душевной боли повествование Гнуса. Он так любил, так любил свою Аннушку, и она отвечала тем же, хотя являлась на тот момент женой самого Алексея Майорова. И когда Голубовский отправился отбывать срок в лагере, Аннушка не бросила его. Она присылала ему деньги и посылки, а потом на деньги своего муженька устроила побег любимого из лагеря. Вместе Гнус и его возлюбленная решили избавиться от Майорова, который вовсе не был дураком и быстро разобрался, что к чему. Развод, в темпе оформленный Алексеем, явился для сообщников полной неожиданностью. Как и появление рядом с ним преданно и искренне любящей Ирины Гайдамак. Деньги Майорова уплывали из рук. И тогда Анна решила пойти ва-банк. Она задумала убрать Алексея, а своего ребенка, зачатого от Гнуса той весной, выдать за ребенка Майорова и, соответственно, законного наследника состояния отца. Была подстроена прошлогодняя чудовищная автокатастрофа, выжить в которой шансов не было. Но Майоров выжил, назло всем. И теперь до него добраться было гораздо сложнее, поскольку рядом постоянно находилась Ирина Гайдамак.

В конце декабря Анна родила дочь. Рожала она в Германии, где находилась в гостях у Саши, бывшей жены Голубовского. Да, Анна оказалась настолько хитрой и изворотливой, что по-прежнему считалась лучшей подругой наивной Саши, даже не подозревавшей об истинной сущности мадам Лощининой.

На полгода влюбленные вынуждены были затаиться, поскольку Ирина увезла Майорова в закрытый санаторий. А потом им на глаза попался журнал «Караван историй», и сообщники поняли – пора.

К этому моменту Гнус уже являлся немаленьким авторитетом в криминальном мире, и организовать очередное покушение он смог гораздо лучше, чем в прошлый раз.

И прогремел взрыв, и Алексей Майоров сгорел дотла. Это было сделано специально, во избежание возможных проблем в будущем, когда Анна вступит в борьбу за наследство бывшего мужа. Ведь Ирина Гайдамак беременна, и экспертиза ДНК могла точно показать, чей ребенок действительно является наследником. А так – юридически все права были у Анны и ее дочери.

Но после удачно проведенной акции Анна повела себя совершенно неожиданно. Она прекратила с Голубовским всякое общение, втерлась в доверие к друзьям Алексея Левандовским и приобрела покровительство главы семьи, генерала ФСБ Сергея Львовича Левандовского.

Все попытки Гнуса связаться с любимой оказались тщетными, она сменила номер телефона, поселилась в квартире генерала и без сопровождения не появлялась.

И Голубовский понял, что его просто использовали, а теперь выбросили за ненадобностью. И делиться наследством Майорова с ним никто не собирается. Но самым болезненным для бедняжки Гнуса стало расставание с дочерью. Этого ребенка Андрюша просто обожал. У него уже есть двое детей от первого брака, но, во-первых, они уже взрослые, а во-вторых, Гнус никогда не любил их мать так, как предательницу Анну.

От любви до ненависти один шаг. Эта банальная на первый взгляд фраза оказалась правдой. Гнус не мог позволить циничной бездушной твари выбросить его из дела безнаказанно, его товарищи по бизнесу не поймут.

И он решился на эту исповедь. Пусть деньги Алексея Майорова достанутся его настоящему ребенку и женщине, которая знает, что такое верность и преданность. А госпоже Лощининой придется ответить за все. И вместо апартаментов в элитном доме отправиться в вонючую камеру следственного изолятора.

Ребенка же Гнус у мерзавки просто выкрал, вот она, его доченька. Копия папочки, правда? Она сейчас немного приболела, у нее ветрянка, но ничего, Дашутка скоро поправится. Анна назвала дочь Никой, но это имя ему, Андрею, никогда не нравилось, и он решил сменить его.

Теперь его дочь зовут Дарья Андреевна Голубовская. Они сразу после записи этого признания покидают Россию. И плевать Гнусу на деньги Майорова, у него своих хватает. Его дочь ни в чем не будет нуждаться.

А лживая предательница Анна Лощинина пусть сгниет в лагере.

К концу этой лебединой песни давление ярости зашкаливало, я с трудом удерживала себя от акта вандализма, телевизор ведь ни в чем не виноват.

Кто-то из присутствующих щелкнул пультом, экран погас.

– М-да, – Сергей Львович озадаченно покрутил головой, – вот это фантазия! Это же надо – такого наворотить!

– Если вы не раздавите эту тварь, я постараюсь сделать это сама. Сдохну, а сделаю! – я поднялась с ковра и подошла к окну.

– Ты не кипятись, Аннушка, главное – твоя дочь жива, а остальное мы уладим!

– Да, но…

И в этот момент зазвонили одновременно два мобильных телефона: мой и генерала. Я свою сим-карту заблокировала сразу же после возвращения и купила новую, но на тот же номер. Менять его – глупо, всех друзей и знакомых потом замучаешься оповещать.

Вот кто-то из знакомых, посмотревших программу, видимо, и звонит.

– Да, слушаю вас, – почти синхронно проговорили мы с Сергеем Львовичем, я с трудом улыбнулась и вышла из переполненной сочувствующими комнаты.

– Это хорошо, что слушаешь, – до чего же все-таки мерзкий голос у господина Голубовского! – Главное, сосредоточься хорошенько.

– Я сосредоточусь, когда из тебя Фаринелли делать буду, – от злости перехватило горло, получилось змеиное шипение.

– Ой, тетечка, не надо, я боюсь! – захихикал Гнус. И совершенно другим, деловитым тоном продолжил: – А теперь слушай меня внимательно, тварь, и не вздумай перебивать…

– Да пошел ты! – я плотно прикрыла за собой дверь кухни. – Это ты меня послушай, уродец! Если с моей дочерью…

– С ней обязательно что-то случится, если ты немедленно не заткнешься! – рявкнул Гнус. – Еще одно твое слово, и я прекращу разговор. А твою дочь очень выгодно продам, она на удивление здоровая и крепкая девочка. Ветрянку я придумал, чтобы испачкать ее зеленкой, слишком уж паршивка похожа на папашку. Я вначале хотел продать твою доченьку в американскую семью на удочерение, но по частям гораздо выгоднее. Органы у нее без единой патологии – мечта, а не органы!

Что он говорит такое?!! Ярость, бушевавшая внутри секунду назад, превратилась в мертвый штиль. Совсем мертвый…

А Гнус продолжал:

– Так вот, если хочешь, чтобы твоя дочь жила и дальше в неразобранном виде, ты должна компенсировать мне упущенную, так сказать, выгоду. И сделать все возможное и невозможное, чтобы Ирка получила деньги Майорова. Для этого тебе всего лишь надо полностью подтвердить мои слова. Сегодня уже поздно, но завтра, думаю, тебя пригласят на беседу к следователю, ведущему дело о гибели твоего бывшего. И ты, обливаясь слезами и соплями, расколешься. Чтобы все выглядело правдоподобно, продумай линию своего поведения, у следака не должно возникнуть и тени сомнения в твоей искренности. И не вздумай финтить! Ты должна взять на себя всю вину, да еще не забудь постоянно упоминать Ирку, как помеху твоим планам. Распиши, как она обожала Майорова, какой она была до тошноты преданной, ля-ля-ля, фа-фа-фа, в общем, тебе эти бабские аргументы лучше знакомы. Натравливать на меня и Ирку Левандовского настоятельно не рекомендую. Помощью генерала можешь воспользоваться только для сокращения срока наказания. Но свидания с парашей тебе избежать не удастся. А чтобы сиделось веселее, я устрою так, что срок отправишься отбывать в ту же колонию, где тебя с нетерпением ждет небезызвестная тебе Жанна Карманова. И не вздумай предупредить об этом генерала!

Лишь беспрекословное выполнение всех моих условий сохранит жизнь и здоровье твоему ребенку. А чтобы ты не сомневалась в моей честности и была послушной, я буду присылать тебе видеоотчеты о житье-бытье твоей дочери. Ты все поняла?

– Да, – прошелестела я.

– Тогда вперед, в светлое будущее! – напутствовал Гнус и отключился.

Глава 47

Обнаружилось, что я сижу на полу, между холодильником и столом. В руке монотонно пищал телефон. Странно, что я в состоянии удерживать его, ведь вместо привычных конечностей у меня – студенистые отростки, словно у медузы. Как я теперь крючком вязать-то буду?

Сознание пугливо сосредоточилось вокруг этого потрясающего глубиной вопроса, боясь отступить от него хотя бы на пару миллиметров. Потому что все остальное пространство было заполнено бездонной трясиной боли и обреченности.

Кто-то говорит со мной? Что-то спрашивает? Зачем, не надо, не трогайте меня, пожалуйста!

Не слушают. Подняли с пола, усадили на кухонный диванчик, трясут за плечи. Испуганные лица друзей, строгое и сосредоточенное – Сергея Львовича. Судя по движению губ, генерал повторяет один и тот же вопрос. Но разобрать, какой именно, не могу, в ушах утробно чавкает трясина. Чавкает голосом Гнуса.

Заставили выпить половину стакана какой-то янтарной жидкости. Выпила, словно воду, лишь потом дошло, что это был коньяк.

Через несколько минут теплая волна прошла по телу, распутывая сцементированные в узел нервы, прокладывая в трясине дорогу для сознания, возвращая способность слышать и соображать.

– Кто звонил? – ага, так вот что пытался узнать все это время Сергей Львович. – Аннушка, девочка наша родная, ты можешь, наконец, сказать, кто тебе звонил?

– Не могу, – прокрякала я. А что вы хотите от обитательницы болота, соловьиных трелей?

– Это еще почему? – возмутился маячивший в дверях Виктор. – Или мы мешаем? Так скажи – мы выйдем.

– Не надо никуда уходить, вы абсолютно не мешаете, – я попыталась умиротворенно улыбнуться, но с улыбками у меня в последнее время отношения не задались, разучилась я с ними ладить. – Я в любом случае ничего говорить не буду.

– И не надо, – Сергей Львович сел рядом со мной на диванчик, обнял за плечи и прижал к себе, – давай-ка я рискну предположить. Тебе позвонил либо сам Голубовский, либо Ирина, либо кто-то из их сообщников, и, шантажируя дочерью, велели подтвердить версию Гнуса?

– Но… Но откуда вы знаете?

– Дочка, – усмехнулся генерал, – ты, видимо, забыла, где я работаю. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы сопоставить твое поведение до звонка и после и сделать соответствующие выводы. А если учесть, что мне только что позвонил мой человечек и предупредил, что завтра утром за тобой приедут, чтобы отвезти на допрос к следователю, то станет понятно, что интересовался я авторством звонка исключительно ради подтверждения очевидного.

Я угрюмо молчала. А что говорить? Я ведь все равно сделаю так, как велел Гнус. Ведь найти мою дочь теперь вряд ли удастся, ее уже нет в России А может, и есть, но сомневаюсь, что Гнус станет так рисковать, засветившись на телеэкране. Он сделал все возможное для успешного завершения их уродского плана, теперь Ирина справится самостоятельно.

Ну почему, почему мой ребенок-индиго не дает о себе знать? Она ведь может, с отцом поддерживала связь постоянно! Хотя бы намек или направление…

Опять выключилась из разговора. Оказалось, что меня наперебой уговаривают не поддаваться на шантаж, бороться до конца, искать дочь. Родные вы мои, вы же не слышали обещаний Гнуса! И если существует хотя бы десять процентов вероятности того, что он сдержит слово и не тронет мою дочь, я буду делать все, что он скажет. Собой бы я рискнула, но не ребенком, не Никой…

А вокруг кричали, ругались, плакали, убеждали, пытались заглянуть в глаза. Пожалуйста, вот вам мои глаза, легче теперь? Много мыслей во взгляде тряпичной куклы?

– Так, – резюмировал Сергей Львович, поднимаясь, – вижу, решение ты приняла, и пытаться взывать к твоему разуму бесполезно?

Я по-прежнему внимательно рассматривала узор на скатерти.

– Что ж, пойду звонить адвокату.

– Сережа! – вскинулась Ирина Ильинична. – Ты что, позволишь ей возвести на себя чудовищную напраслину?

– А что делать? – пожал плечами генерал. – Запереть ее в комнате?

– Нет, в комнате не надо, найдут, – оживился Виктор. – Ведь завтра сюда придут товарищи из органов, поэтому Анну надо увезти. Предлагаю ко мне.

Я оторвалась наконец от созерцания скатерти и посмотрела на Виктора. Смотрела долго, не оскорбляя его слуха озвучиванием своих мыслей. Парень понял меня и так, катанул по скулам желваки и отвернулся.

– Все, пойдемте спать, поздно уже, – Сергей Львович поднял меня с диванчика и повел в комнату. – Утро вечера мудренее.

– Папа!

– Сережа!

– Сергей Львович!

– Анечка!

Беспомощный хор моих друзей еще долго звучал над болотом боли. Я буду помнить его там, в следственном изоляторе и в лагере, он поможет мне выжить рядом с Жанной Кармановой. Во всяком случае, я постараюсь.

Если честно, я ожидала свидания с бессонной ночью, но неожиданно для себя и ночи заснула, едва тело приняло горизонтальное положение.

А потом наступило первое утро моей новой жизни. В квартире облаком сизого дыма клубилась траурная тишина. Она мешала, давила, душила. Комом грязи она повисла на стрелках часов, заставляя их судорожно дергаться. Но хронометр держался изо всех сил, показывая начало девятого.

Интересно, во сколько за мной явятся органические люди? Ну, из органов которые. Я успею еще сбегать в магазин за всякой ерундистикой типа мыла, зубной пасты и прочего, что понадобится на первых порах в СИЗО? Потом мне, конечно, привезут все необходимое, но хоть что-то взять надо.

Я оделась и бесшумно выскользнула из квартиры, стараясь не привлекать внимания возившейся на кухне Ирины Ильиничны. Получилось. Внимание осталось при ней.

У дверей подъезда я остановилась, мучительно соображая, в какую сторону направиться. Общее торможение нервной системы сказывалось, иначе бы я не пыталась вспомнить, где здесь находится ближайший хозяйственный магазин. Мысль о том, что вся нужная мне мелочовка есть в ближайшем супермаркете, сопя и задыхаясь, прибежала минуты через две.

Лучше поздно, чем никогда. Я натянула на голову сброшенный ветром капюшон и направилась в нужную сторону.

И в этот момент в арку влетело такси. Оно с угрожающей скоростью направилось в мою сторону. Наверное, следовало бы предусмотрительно отбежать в сторону, а еще лучше – вернуться в подъезд, но я осталась на месте, безразлично глядя на приближающийся автомобиль. Может, так будет лучше?

Такси с визгом затормозило в метре от меня, задняя дверца распахнулась, послышалось:

– Тебе дрова возить, а не людей!

И из машины выбралась… Шурочка Лапченко. Следом выкатилась кругленькая невысокая девушка. Круглая голова, круглые пухлые ручки, ноги спрятались под длинной дубленкой – девушка очень напоминала куклу-неваляшку. Мне даже почудился мелодичный перезвон, когда она засеменила следом за Шурой.

– Слава богу, успели! – шумно выдохнула предводительница фанатов. – Вы куда-то уходите?

– Здравствуй, Шура. Да, мне в магазин надо. А ты что-то хотела? Если по поводу вчерашнего телеэфира…

– Да-да, именно! – гражданка Лапченко аж подпрыгнула от возбуждения. – Я как увидела на коленях у этой сволочи дочку Алексея, так чуть не лопнула от злости! Он что, думает, если ребенка остричь и перемазать зеленкой, так никто его не узнает?

– Шура, притормози. Спасибо за поддержку, конечно, но ты немножко не вовремя. Я спешу.

– Так и я спешу! Вернее, мы все должны спешить. Где твоя машина?

– Подожди, я ничего не понимаю, – сердце внезапно затрепыхалось в груди ополоумевшим воробьем. – Куда спешить, зачем?

– Так за Никой же!

Серое небо, серый снег, серые деревья – вся эта серость закружилась в ускоряющемся хороводе. И если бы не крепкие руки Шуры, я плюхнулась бы прямо в чавкающую под ногами слякоть.

– Ну-ну, Анечка, ты что! Все хорошо, почти хорошо. Любаня наша вовремя сообразила, что к чему.

– Я не понимаю, – крякнула я.

– Сейчас объясню, – заторопилась неваляшка. Голосок у нее и вправду оказался нежным и мелодичным. – Я домработница, служу у хозяев, живущих в коттеджном поселке по Минскому шоссе. Не так давно в соседнем доме появилась маленькая девочка. Я почему обратила на это внимание? Во-первых, там, у соседей, отродясь детей не было и быть не могло, там живет типичный бандюга с бычьей шеей, вечно девок меняет. И вдруг – ребенок! Во-вторых, сама девочка. Больно уж тихая какая-то, не плачет, не смеется, сидит вечно в коляске, гулять не просится. С ней девица какая-то возится, которая, по-моему, вообще не знает, как с детьми обращаться!

– Любаня, по сути говори, времени в обрез! – рявкнула Шура.

– Ой, извините! Короче, обратила я внимание на девочку еще и потому, что она мне кого-то напоминала.

– Любаня – давний член нашего клуба, – гордо уточнила предводительница.

– Да я для Алексея! – молитвенно сложила на груди руки неваляшка. – Если бы я сообразила сразу! Но я ведь понятия не имела, что у него ребеночек-то имеется! Ну вот, а вчера утром я, когда шла от ворот к дому, случайно услышала разговор девицы по мобильному телефону. Она уточняла, когда у нее заберут сопливый геморрой. Это про ребеночка так, вот дрянь! И, насколько я поняла, девочку увозят сегодня в районе часа дня. В общем, услышала и забыла. А днем позвонила Шура и объявила общий сбор, сказала, что вечером будут что-то показывать про убийцу Алексея. Мы все, кто смог, собрались у Шуры дома. Включаем телик – и что я вижу! На коленях у гада девчушку из соседнего двора! А тут и Шура подхватилась. Ой, что с вами? Вы так побледнели! Может, врача вызвать?

– Ничего, все нормально, я…

И тут в арке появилась машина с номерами МВД.

Глава 48

Черт, как не вовремя! Объяснять и доказывать что-либо органистам довольно сложно, им велено доставить гражданочку на допрос – они это сделают. А уж следователь пусть разбирается, что с ней делать.

И, в лучшем случае, только к обеду, да и то при содействии генерала Левандовского, меня смогут отпустить. А в час дня Нику увезут, и тогда – все.

Я смогла ухватить радужно яркую птицу надежды за кончик крыла и выпускать не собираюсь, сколько бы пташка ни трепыхалась, кого бы на помощь ни призывала.

Я только заглянула за край бездны, полной боли и отчаяния. И то, что я успела ощутить, в какую гниль окунуться, мне категорически не понравилось. Но тогда иного пути не было.

А теперь – есть.

– Шура, импровизируй, – шепнула я, натягивая капюшон поглубже.

– В смысле? – не сразу въехала предводительница фанатов.

– Не оглядывайся. К нам подъезжает автомобиль с людьми в штатском. Это за мной.

– Из-за вчерашнего?

– Да.

– Так ты меня поняла…?! – заблажила Шура, хватая меня за куртку. – Еще раз подойдешь к моему Василию – ноги вырву и скажу, что так и было!

– Отстань, корова! – я мгновенно включилась в игру. – Васечка тебе сам вырвет все, что мешает! Язык, к примеру!

– Ах ты…! Это я корова?! На себя посмотри, кошка драная!

– Девочки, не ссорьтесь, люди же кругом, – Любаня на бэк-вокале.

– Да с… я хотела на этих людей! – Шура явно вошла во вкус. Она свирепо оглянулась на двух мужчин, вышедших из машины и направившихся к подъезду, из которого только что вышла я. – Чего уставились? Тоже, небось, к любовницам идете, а дома жены ждут! Все вы, козлы, одинаковые!

– Но-но, гражданочка, поосторожнее, – один из несостоявшихся (надеюсь) конвоиров грозно посмотрел на Шуру, – а то мы вас сейчас в отделение отправим!

– Ой, напугали, сил нет! – гражданочка Лапченко подбоченилась, а я тем временем тихонечко направилась к арке.

Шура, заметив это, протрубила слоновий вызов на битву и затопотала за мной, требуя немедленно остановиться. Я, естественно, требования не выполнила и помчалась к арке со всех ног.

Оглянувшись на бегу, я увидела, как органические люди рассмеялись, перекинулись парой слов, явно комментируя увиденное, и позвонили в домофон.

Так, теперь – в арку и за угол.

На улице я пошла быстрым шагом, ломиться носорогом сквозь заросли пешеходов, привлекая к себе внимание, было бы глупо.

Через пару минут ко мне присоединились Шура с Любаней.

– Шура! – торжественно сообщила я, восстанавливая дыхание. – В тебе погибла великая актриса!

– Правда? – застеснялась та. – Нормально получилось?

– Нормально – не то слово! Гениально!

– Прям уж! – махнула рукой Шура. – Скажете тоже!

– Так, девочки, – я оглянулась по сторонам, – нам надо срочно исчезнуть отсюда. В органах вовсе не дураки служат. Не найдя меня дома, ребятки вполне могут вспомнить забавный инцидент во дворе. О, вход в метро. Ныряем!

И мы нырнули. И вынырнули на Белорусском вокзале. Зашли в пригородные кассы, спутницы мои пошли брать билеты на электричку до нужной нам станции, а я наконец смогла позвонить Левандовскому:

– Сергей Львович, это я.

– Я сейчас занят, перезвоните через полчаса, – сухо отозвался генерал и отключился.

Так, понятно. Видимо, как раз сейчас его трясут на предмет моего местонахождения. Впрочем, трясут – это я погорячилась. Хотелось бы посмотреть на того, кто осмелится трясти генерала ФСБ. Но настоятельно интересоваться – могут.

Левандовский перезвонил минут через пять:

– Ну ты даешь, девочка! Вчера вечером и слушать ничего не хотела, когда мы предлагали тебе исчезнуть на время, а сегодня умудрилась улизнуть прямо из-под носа товарищей!

– Я ничей нос не лизала. Сергей Львович, я знаю, где Ника!

– Что?!! Откуда?

– Подробности потом! Я сейчас на Белорусском вокзале, мы едем туда на электричке.

– Куда «туда»? И кто это «мы»? Ты можешь говорить яснее?

– Ника – в коттеджном поселке N, это по Минскому шоссе. Сегодня в час дня ее оттуда увозят, поэтому надо спешить. А мы – это я, Шура Лапченко, глава Лешиного фанатского клуба, и Люба, член этого клуба. Собственно, благодаря Любе Ника и нашлась. Девушка служит в том поселке домработницей, и так совпало, что Нику держат в соседнем доме.

– Я понял. Никакой самодеятельности, слышишь? Я с ребятами буду там около двенадцати, ждите нас у въезда в поселок. Люба покажет нам нужный дом. Все ясно?

– Да, – от делового, уверенного тона генерала стало чуть-чуть спокойнее.

– И пообещай не влезать в неприятности, как ты любишь.

– Постараюсь.

Я спрятала мобильник в карман и огляделась. Впервые за последнее время захотелось есть. Надо что-нибудь купить, чтобы пожевать в дороге. Пирожок там или плюшку. Впрочем, лучше плюшку, ею отравиться сложно.

Подошли, нет – подбежали Шура и Любаня:

– Скорее, скорее!

– Осталось всего пять минут до отправления!

И меня повлекло на платформу, словно щепку в водовороте. Свидание с булочкой откладывалось на неопределенное время. Думаете, я расстроилась?

Внесло в вагон электрички, волна отхлынула, оставив щепку на сиденье. Взъерошенные дамы устроились напротив.

Злобно зашипели двери, закрываясь. Состав тронулся и застучал колесами, ритм перестука все ускорялся и ускорялся.

Как и ритм моего сердца. Я еду к Нике!

Шура с Любаней поначалу пытались втянуть меня в беседу, но щель в моем мысленном коконе была настолько узкой, что протиснуться сквозь нее и втянуться в разговор не получалось. Девчата быстро сообразили, что к чему, и оставили меня в покое.

До нужной нам станции оказалось всего полчаса езды. Но сейчас это оказалось целых полчаса. Не представляю, как смогу прожить оставшееся до встречи с ребенышем время!

От станции к коттеджному поселку вела узкая лесная дорога, и вела она километра три. Это был, так сказать, черный ход, для прислуги, хозяева подъезжали по свежепроложенной дороге, гладкой и широкой, ведущей с Минского шоссе.

Там же находился и единственный въезд-вход в поселок, который был обнесен по периметру высоченным забором.

Все было оформлено солидно, как и в большинстве таких же заповедников: будка охраны, сторожевые, шлагбаум, поднимающееся в случае необходимости заграждение, камеры видеонаблюдения.

Лесная тропа упиралась точнехонько в противоположную входу стену периметра, и обслуживающий персонал в любую погоду топал вдоль забора до КПП.

Потопали и мы. Пора было ввести нашу маленькую армию в курс дела, пока Любаня не ввела нас в поселок. Хотя я с трудом удерживала на месте душу, рвущуюся туда, за ограждение, где меня ждала дочь. Забудь, слышишь, курица суетливая, терпи! Ты только усложнишь ситуацию. До появления генерала с эскадроном осталось всего сорок минут.

– Так, народ, минуточку внимания! – Я остановилась.

Набравшие скорость Шура и Любаня протопали еще пару метров, увлекаемые силой инерции, которая напрямую зависит от массы тела. Хм, и к чему вдруг в голову, кряхтя и сдержанно матерясь, полез школьный курс физики? К дождю?

– Что случилось? – разволновалась Шура.

– Пока ничего. Надеюсь, и не случится больше, кроме хорошего. Пока вы ходили за билетами, я позвонила Сергею Львовичу Левандовскому…

– А, это генерал ФСБ, о котором говорил тот гад? – просияла Любаня. – Вот здорово! И что он?

– Будет здесь в двенадцать. Велел нам ждать у въезда в поселок, внутрь не соваться. Ты, Люба, покажешь его людям нужный дом.

– Конечно, покажу! – неваляшка даже в ладоши захлопала от переизбытка чувств. – Ура, ура, ура! Мы скоро освободим дочку Алексея!

– Не кажи «гоп», – проворчала Шура. – Мы же не знаем, там ли она еще.

– Ну как же! Я ведь сама слышала!

– Мало ли, вдруг у них планы поменялись.

– Так давайте я быстренько сбегаю, посмотрю, там ли девочка.

– А ты как считаешь? – повернулась ко мне Шура. – Может, пусть сбегает? Она же тут работает, на нее и внимания никто не обратит.

– Давай, Люба, только быстро, – сомнения Шуры едкой щелочью начали разъедать душу. Сорок минут я не выдержу.

– Ждите меня возле тех елок, – неваляшка показала на несколько пушистых красавиц, образовавших возле основной дороги своеобразную беседку. – Я сейчас!

И укатилась.

Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать.

Любы не было.

– Что-то не так! – не выдержала я.

– Да не волнуйся ты, – Шура шмыгнула носом, – Любаня просто ждет, наверное, пока ребенка выведут. Она же не может в дом зайти и посмотреть. А ты не стой на месте, двигайся, а то замерзнешь совсем!

Прошло еще десять минут, оптимизм постепенно начал осыпаться и с Шуриного лица. Мы старательно приплясывали, утоптав землю между елками до плотности бетонного пола. Я делала это автоматически, лишь бы отвлечься, холода я не чувствовала. Адреналин грохотал в ушах, бил в набат сердца, посылал тремор рукам.

Сомнений не было – произошло что-то непредвиденное.

В этот момент к шлагбауму со стороны поселка подъехал огромный черный джип с тонированными стеклами. Устрашающего вида кенгурятник, бритоголовый детина за рулем – может, конечно, это и был научный сотрудник какого-нибудь НИИ, но мне почему-то он показался криминальным сотрудником.

Судя по приветливо-подобострастной физиономии охранника, детина был из жителей поселка.

Шлагбаум поднялся, джип плавно тронулся с места.

И в этот момент к будке охраны подбежала раскрасневшаяся Любаня:

– Она там, в джипе! – задыхаясь, прокричала неваляшка.

Автомобиль уже набрал скорость и неудержимо рвался к трассе. С той стороны машин не наблюдалось, дорога была отвратительно пустой.

Я сорвалась с места, обезумевшей птицей вынеслась из леса и бросилась наперерез джипу.

Визг тормозов, выросший до чудовищных размеров кенгурятник бьет меня в плечо, и – темнота.

Боли почему-то не было.

Глава 49

Она, боль, видимо, просто не успела за мной, слишком уж быстро все произошло. Но она все же догнала меня и отыгралась по полной.

Собственно, именно боль выдернула меня из небытия, словно морковку. Вот только что было темно, тихо, спокойно, и вдруг – крики, непарламентские выражения, топот. И хриплый, дрожащий голос Сергея Львовича:

– Аннушка, доченька, ну как же ты так? Зачем? Мы ведь были на подходе! Что же ты наделала! Держись, девочка, держись, не уходи!

– Не собиралась вроде, – прокряхтела я, открывая глаза. – Ч-ч-черт, больно-то как! Шура, а ты чего ревешь-то?

– Анечка! – всхлипнула воинственная предводительница племени фанатов и осела прямо на пожухлую траву. – Ты… Ты живая?

– А были сомнения? – я обнаружила, что моя голова уютно устроилась на ладони Сергея Львовича, стоявшего рядом на коленях.

Нет, голова, к счастью, от тела пока не эмигрировала, просто тело на ладони не поместилось. Оно валялось на обочине и пульсировало жуткой болью в плече.

Левандовский осторожно подсунул мне под голову принесенную кем-то куртку и, отвернувшись, украдкой вытер глаза. Вытащил из нагрудного кармана пузырек с валидолом, положил под язык таблетку и укоризненно покачал головой:

– Дочка, дочка, когда же ты разума-то наберешься? Боюсь, я не доживу. Подъезжаю к поселку, смотрю – несется этот танк, а ему под колеса бросаешься ты. Он подбрасывает тебя вверх, и ты сломанной куклой падаешь на обочину. Что я, по-твоему, должен был чувствовать?

– Но вас же не было, я посмотрела на дорогу!

– Посмотрела она! – проворчал генерал, поднимаясь. – Думать надо, прежде чем действовать, а не наоборот.

– Но он увозил Нику!

– Ты уверена? – прищурился Левандовский.

– А разве нет? – Губы задрожали, я растерянно поискала глазами неваляшку. – Но ведь Люба сказала…

– Я все правильно сказала! – зазвенел нежный голосок, и из-за спины генерала выглянула Любаня. – Вот она, наша красавица!

К плечу девушки прислонилась бледная, одетая в дурацкий серый комбинезон и шапку с помпоном, очень болезненного вида девчушка.

Мое родное зернышко, моя жизнь, моя душа. Моя дочь.

Я, забыв о боли, подхватилась с земли и дернулась навстречу Любане. Но раздосадованная разлукой земля повела себя самым подлым образом – она покачнулась и опрокинула меня на колени. Левая рука вообразила себя поленом и вела себя соответственно: распухла и отказывалась шевелиться, отстреливаясь болью.

Но правая-то была послушной! И активно помогала хозяйке подняться, цепляясь на ближайшее дерево.

Сергей Львович бросился на помощь, и в этот момент раздался тоненький писк:

– Мама!

Вывернувшись из рук замершей от неожиданности Любани, ко мне топала, радостно улыбаясь, дочь.

– Мама! Ника маме!

– Господи, солнышко, ты вернулась! – я прижала к себе здоровой рукой худенькое тельце. – Ты совсем вернулась!

И больше меня не интересовало ничего: ни суета вокруг нас, ни лежащий физиономией вниз тот самый детина, что был за рулем, ни размазывающая по лицу разжиженную слезами косметику незнакомая девица.

Я соединилась наконец с оторванной частичкой меня, и отнять ее не смог бы никто.

А никто и не пробовал.

Нас подняли, осторожно посадили в машину, отвезли вначале в больницу, где мне наложили гипс на сломанную руку. А потом Сергей Львович забрал нас домой.

Осмотр врача, совмещение костей, наложение гипса – во время всех, кроме рентгена, процедур Ника была со мной. Врач начал было возмущаться, но Сергей Львович что-то тихо сказал ему, и тот смирился. Тем более что ребенок совсем не мешал, дочка лишь держала меня за здоровую руку, которую иногда гладила и приговаривала:

– Котя боли, мама не боли.

В американском фильме это вызвало бы умилительное «о-о-о!», наши медики лишь добродушно улыбались.

Шура с Любаней дожидались нас в больничном холле. Ника стойко перенесла расцеловывание и тисканье двух заплаканных теть. А серьезное – «пасибо, Сура, пасибо, Луба» – вызвало столь бурный восторг и слезопад, что окружающие начали оглядываться.

Получив персональное приглашение на празднование первого в жизни моей дочуры дня рождения, два шумных и употевших ангела-спасителя убыли по домам.

Как и мы с Никой.

Быль о том, как нас встретили дома у Левандовских, будет передаваться из поколения в поколение. Даже вид моей загипсованной руки смог снизить накал восторга лишь на полградуса.

Ника топала по квартире, не выпуская мою руку, щебетала, смеялась. Она обшарила все уголки, словно искала что-то. Или кого-то?

Но о Мае не спросила ни разу.

А утром дочка снова стала заторможенной и вялой. Правда, ходить, самостоятельно кушать и проситься на горшок она не разучилась. Но… Глазенки опустели, смех исчез, щебет – тоже.

Ничего, справимся! Теперь – справимся.

Прошло две с половиной недели. Круги по общественному мнению, вызванные падением мешка с нечистотами, предназначенного Гнусом для меня, давно исчезли. К следователю я съездила пару раз вместе с адвокатом, на этом все и закончилось.

На улице я могла появляться совершенно спокойно, поскольку узнать в седой загипсованной тетке прежнюю Анну Лощинину мог только ясновидящий. Шумиха в средствах массовой информации без подпитки затихла быстро.

Зато к списку преступлений Гнуса добавились покушение на меня и похищение моего ребенка. Чтобы окончательно прояснить ситуацию, я настояла на проведении экспертизы ДНК, в которой приняли участие Сашины дети. Разумеется, Ника их родственницей не являлась.

Рука моя срасталась хорошо, к двадцать первому декабря, дню рождения дочери, гипс обещали снять.

Празднование первого дня рождения Ники приобретало угрожающие размеры. Мало того, что Ирина Ильинична с Катериной развернули широкомасштабные действия по подготовке этого события, подключились еще и Шурочка Лапченко сотоварищи. Клуб поклонников творчества Алексея Майорова не мог остаться в стороне. Вся их любовь и преданность гигантским цунами нависли над головой дочери их кумира.

А еще мне с трудом удавалось удерживать разгневанную Шуру от проведения акций протеста в виде забрасывания просроченными продуктами, улюлюканья и оскорбительных выкриков в отношении Ирины Гайдамак. Мадам по-прежнему жила в квартире Алексея и, насколько мне было известно, активно продвигалась в сторону узаконивания своего нахождения там.

Ирина действительно была беременна, ее положение приобрело визуальное подтверждение. И это обстоятельство весьма способствовало осуществлению замыслов девчушки из Конотопа. Для проведения экспертизы ДНК материала не было, а перед смертью Алексей Майоров лично признал перед миллионами телезрителей свое отцовство.

Связать Ирину с Гнусом по-прежнему не удавалось, сам же Гнус исчез.

Двадцатого декабря я проснулась от того, что кто-то настойчиво пытался открутить мне нос. Так, похоже, Кузнечик развлекается. Вот ведь вредина!

– Инга, совесть есть? – сонно проворчала я, не открывая глаз.

– Мама, ехать!

Видели, как выскакивает механический чертик из коробочки? А выпученные глаза чертика помните?

Вот так же подскочила на кровати и я. И глазки были точно такие же, ошарашено рассматривавшие сосредоточенную Нику.

Она снова была прежней. Что влияло на девочку, почему она то уходила куда-то, то возвращалась – я не знала. Но Ника вернулась снова, а дальше я не заглядывала.

– Лапка моя родная, доброе утро! – я затащила ребеныша в кровать и уткнулась носом в теплую шейку. – Как ты спала, что снилось?

– Мама! – девочка подняла ручками мое лицо и серьезно посмотрела в глаза. – Ехать. Сейчас.

– Да куда же, малыш?

– Туда! – она махнула в сторону окна. – Где папа.

– Ты хочешь к папе? – изображение задвоилось, мешали слезные помехи. – Так скучаешь?

– Да, – тихо прошептала девочка и вытерла ладошками мои слезы. – Ехать!

– Хорошо, Никусь, попросим дядю Витю или дядю Артура отвезти нас на кладбище.

– Неть! – дочка возбужденно подпрыгнула. – Папа неть там! Ехать лес!

– Ты хочешь туда, где папа… – я запнулась, не хотелось договаривать «погиб». – Где папы не стало?

– Да, – кивнула Ника. – Ехать!

– Солнышко, но к чему такая срочность? У тебя завтра день рождения, гости придут, а туда ехать довольно долго, да еще и снег в ночь выпал вон какой! К тому же сами мы не можем, надо просить кого-нибудь отвезти. Пусть хотя бы дороги расчистят.

– Неть! – на этот раз слезы задрожали в серо-карих глазах дочки. – Ехать! К папе! Сейчас!

И ребенок заплакал. Это не был оглушительный рев маленькой капризули, это были слезы настоящего горя. И тоски.

М-да, праздновать день рождения в таком настроении вряд ли получится. Необъяснимое поведение дочери вносило свои коррективы в ближайшие планы. А вдруг она снова уйдет, станет вялой и безразличной?

Нет уж, дудки с пистолетами. Не нужен нам такой сомнительный праздник.

А еще…

Я тоже не могу без тебя, Лешик. Стараюсь научиться жить без тебя, но ничего не получается. И тянет, неудержимо тянет туда, где я почувствовала твое присутствие.

Значит, надо ехать.

Глава 50

– Что случилось? – в комнату заглянул встревоженный Сергей Львович. Он, похоже, уже собирался уходить, форменная шинель сурово смотрела на меня блестящими пуговицами. – Почему наша лапушка плачет?

– Деда! – Ника слезла с кровати и пошлепала к замершему от неожиданности Левандовскому. – Ехать!

– Внучечка, заговорила, снова заговорила! – растроганный деда присел на корточки и протянул навстречу малышке руки. – Иди к дедушке, лучик мой золотой!

Лучик выполнил просьбу и был вознесен на высоту генеральского роста.

Из кухни прибежала Ирина Ильинична и дед с бабушкой заворковали на пару над плачущей Никой. Но девочка не успокаивалась, ведь разомлевшие от восторга старики не слышали ее просьбу. Малышка снова говорит – и этого для них было более чем достаточно.

А ЧТО она говорит – не суть важно.

Ребенок был немедленно доставлен на кухню, Сергей Львович по такому случаю решил задержаться дома.

Я же в максимально сжатые сроки умылась и оделась по-походному: джинсы и теплый свитер. Сроки угрожающе скрипели стрелками часов, сила сжатия нарастала, еще пару минут промедления – и ускоряющий пинок отпущенной пружиной времени мне обеспечен.

А говорят, что коровы не летают. Иногда случается.

Мое появление в кухне осталось незамеченным. Появление возмутилось и покашляло. Никакой реакции – ребенок ведь плачет! Появление попрыгало. Результат обиженно надулся нулем.

Пришлось вмешаться мне:

– Баба Ира, дед Сережа, вы не тетешкайтесь с Никой, а прислушайтесь к ее просьбе.

– К какой еще просьбе? – искренне удивилась Ирина Ильинична. – Никуша просто капризничает.

– Вот потому ребенок и плачет, что его никто не слушает. Я бы тоже заплакала.

– Ты? – усмехнулся Сергей Львович, не выпускавший малышку из рук. – Ты бы давно уже всех построила.

– Ага, – я кивнула и села рядом. – И на первый-второй рассчитала.

– Мама! – отчаявшаяся, зареванная дочка обиженно смотрела на меня: – Ехать! Сейчас! Деда нет, баба нет, Ника к папе!

– Слышали?

– Но ничего не поняли, – деда повернул девочку к себе: – Никуся, ты куда-то собралась?

– Да! – сквозь слезы улыбнулась та. – К папе!

– Куда? – всполошилась Ирина Ильинична.

– В общем, Ника разбудила меня сегодня и потребовала отвезти к Леше, – я решила позавтракать перед дорогой.

А в том, что дорога будет, я не сомневалась.

– На кладбище?! – побледнела баба Ира.

– Неть!

– Она хочет ехать в лес, на место взрыва.

– Да!

– Но зачем?! – почти хором закричали дед с бабой.

– Спрашивать бесполезно, Ника ведь не может говорить так, как хочет. Но дочка не успокоится, пока мы не съездим туда. Вы выдержите ее плач? Я – нет.

– Анечка, но ведь завтра праздник! – Ирина Ильинична в поисках поддержки перевела взгляд на мужа. – Сережа, да что же это? Хоть ты ей объясни! А снег какой вчера выпал, все дороги замело! Вы же застрянете там, в лесу!

– Бабулечка Ирулечка, не сердитесь! – я извиняюще улыбнулась. – Но мы все равно поедем. Я вам не рассказывала, поскольку никто не поверит, но тогда, когда мы с Никой были на месте взрыва, я почувствовала присутствие Леши.

– Бедная моя девочка! – всплеснула руками Ирина Ильинична, а дед Сережа закаменел лицом. – Как же ты его любила!

– И люблю, – я отвернулась. – И буду любить. Всегда. Леша так нужен нам с дочкой, без него невыносимо. И малышка, видимо, держалась до последнего. Последнее наступило сегодня утром, и Ника больше не может без отца. Мы поедем к нему, в любом случае поедем. А вы, если можете, помогите нам в этом.

– Хорошо, – тяжело вздохнул Сергей Львович, передавая мне Нику. – Покорми пока девочку, а я все организую.

– Сережа!

– Ирочка, ты же видишь – она решила. Да и малышка ведет себя странно. Не дай бог, регресс опять вернется, я себе этого не прощу. Все, ждите.

Ирина Ильинична не оставляла попыток воззвать к моему разуму, но разум молчал. А попробуйте-ка что-нибудь сказать со скотчем на рту и будучи прикованным наручниками к батарее.

Каким образом мой разум оказался в таком плачевном положении – это другой вопрос. Война между ним и чувствами закончилась не в его пользу.

Ника, нетерпеливо поглядывая в окно, покорно позавтракала, причем сделала это быстро, без капризов и баловства.

К моменту возвращения Сергея Львовича мы с дочкой сидели на чемоданах. На чемоданах, полных просьб и уговоров Ирины Ильиничны и подоспевшей на помощь подруге Катерины.

Оставив багаж расстроенным бабушкам, мы поспешили за Левандовским. Судя по тому, что генерал сменил форменную шинель на теплую куртку, он собирался ехать с нами.

Вы думаете, я возражала?

У подъезда нас ждал мощный «Хаммер», эдакий танк на колесах. Да и экипаж полностью соответствовал средству передвижения: возле автомобиля курили четверо крепких мальчонок.

Было довольно холодно, яркое солнце слепило глаза.

– Сергей Львович, зачем столько народу, мы разве на войну едем? – Я никак не могла проморгаться после полумрака подъезда.

– Видимо, ты забыла, куда мы едем, – усмехнулся тот, бережно опуская на расчищенную дорожку Нику, похожую в своем меховом комбинезоне на плюшевого мишку. – Или ты предполагаешь наличие снегоуборочной техники на проселочной дороге?

– Так это копательно-толкательная бригада?

– Типа того, – кивнул генерал. – Так, давайте на заднее сиденье.

Дали. В салоне было тепло и просторно, моя куртка и дочкин комбинезон отправились на перекур.

Бригада же с перекура вернулась, места хватило всем, и мы наконец поехали. К Леше.

Ребята поначалу пытались развлечь Нику, но ребенок не реагировал. Дочка прижалась ко мне и сосредоточенно смотрела на дорогу.

А там было очень красиво. Наверное. В другое время я, возможно, сложила бы величественную оду зимней сказке, что-то вроде «мороз и солнце, день чудесный!». Или это уже было?

Но сейчас искрящийся на солнце снег, закутанные в пышные бальные платья деревья слез умиления не вызывали. Потому что по мере приближения к месту гибели Леши в груди распухал клубок боли, волнения, страха. Напряжение нарастало, мешало дышать, видеть, слышать.

Ника, похоже, чувствовала что-то подобное. Она вцепилась в мою руку так, что даже пальчики побелели, в окно больше не смотрела, сидела, уткнувшись носом в мамину грудь. Тельце мелко подрагивало.

– У вас все в порядке? – повернулся с переднего сиденья Левандовский.

– Да, – на более развернутый ответ сил не было.

– Может, остановимся?

– Зачем?

– От вас двоих сейчас такое дикое напряжение идет, что аж мурашки по телу.

– Точно, – кивнул водитель. – Вы успокойтесь, мы до места доберемся. Мой вездеход снежных заносов не боится.

– Так останавливаемся? – Сергей Львович озабоченно рассматривал нас с дочкой. – Пройдитесь немного, погуляйте, расслабьтесь.

– Неть! – тоненько вскрикнула Ника. – Ехать! К папе!

– Ни фига ж себе! – аж подпрыгнул от неожиданности один из парней. – Эта кроха говорит?

– Петр, зачем спрашивать очевидное? – генерал сел на место. – Едем дальше, уже скоро.

Мы действительно приближались к цели нашего путешествия. Быстрая езда по расчищенной трассе закончилась, «Хаммер» свернул на проселочную дорогу.

Продвижение замедлилось, но не остановилось. Джип таранил выбитую другими машинами снежную колею, лишь слегка покачиваясь на особо глубоких выбоинах.

Вот вдали показалась та самая церквушка, в которой венчались Алексей Майоров и Ирина Гайдамак. И вдруг…

Я прислушалась – так и есть, мне не показалось. Ника действительно что-то бормочет.

– Солнышко, что ты сказала? – я заглянула дочери в лицо.

И обмерла. Девочка сидела бледная, на лбу выступила испарина, глаза закатились. И:

– Иди, иди, иди…

Это слово Ника твердила безостановочно. Теперь услышали все.

– Что происходит? – снова повернулся к нам Сергей Львович.

– Сама не знаю. Вы же слышите, она кого-то зовет.

– Но кого?

– Мы на месте, – вмешался водитель. – Приехали.

Удивляться тому, что он безошибочно определил нужное место, не стоило. Обугленные стволы деревьев вечным памятником застыли вокруг.

Я натянула на дочь комбинезон и вышла из машины, надеясь, что свежий морозный воздух поможет. Сергей Львович и его бригада окружили нас, трогательные в своей беспомощности. Их сила, опыт, профессиональные навыки в данной ситуации оказались совершенно бесполезными.

А Ника, запрокинув голову, повторяла, как заведенная:

– Иди, иди, иди…

Я схватила пригоршню снега и осторожно начала растирать бледные до синевы щечки дочери.

И в этот момент водитель, случайно глянув в сторону леса, вздрогнул и, молниеносно выхватив непонятно откуда пистолет, вполголоса проговорил:

– Там волк.

– Где? – еще три пистолета зажмурились от солнца.

– Неть! – распахнулись огромные серо-карие глаза, Ника устало улыбнулась. – Май!

– Что?!! – я поставила порозовевшую дочь на снег и, спотыкаясь, пошла в сторону гигантского лохматого зверя, появившегося из леса.

Потом побежала, проваливаясь в снег.

А навстречу, хромая и поскуливая, ковылял исхудавший, едва державшийся на ногах, но живой пес.

Мой пес.

Глава 51

За спиной что-то кричал Сергей Львович, но я не слышала. Май, увидев меня, вскрикнул и попытался ускорить ход, но не смог, упал. И пополз, не отрывая бешеного от счастья взгляда от любимой хозяйки. Он захлебывался криком, именно криком, на лай и визг эти звуки не походили никоим образом.

Я подбежала к лохматому чуду, упала перед ним на колени и, обхватив руками, прижалась к спутанной шерсти, отогревая заиндевевшее тело пса:

– Господи, Май, псяк ты мой родной, да как же это?! Откуда ты? Тебя же убили там, на трассе! Или ты привидение?

Привидение, поскуливая, вылизывало мне лицо и что-то рассказывало.

– Пути, деда! – раздалось откуда-то сверху, и через мгновение маленькая ручка погладила изуродованную шрамами морду пса: – Май! Пришел! Ника звать!

– Да, Аннушка, – забасил генерал, – не перестаю удивляться способностям твоей дочери. Это же она его, Мая, звала. И привела откуда-то. С ума сойти! Спецслужбы, узнай об этом, удавились бы за право наложить лапу на твою индиго.

– Я надеюсь, что они, ваши спецслужбы, к которым и вы принадлежите, никогда ничего не узнают.

– Девочка, обидеть старика решила?

– Тоже мне, старик нашелся! – начала было я, но меня прервал один из ребят генерала:

– Анна, вы вся в крови! Поранились?

Действительно, мои руки и куртка украсились бурыми пятнами.

– Это не моя кровь! – голос сорвался. – Это… Это Май! Он что, опять ранен? Или старая рана открылась?

– Давайте-ка я его осмотрю, – перед псом присел Петр. – Так, вот здесь, на груди, едва зарубцевавшаяся рана. Кто-то его неплохо лечил, даже швы накладывал. А кровь не оттуда, у пса свежая рана на боку. Ранение огнестрельное, но, на его счастье, пуля прошла по касательной, задела только мягкие ткани. А кровит сильно из-за того, что пес двигался. Если бы он лежал, кровь давно остановилась бы.

– В него стреляли недавно? Но кто? Зачем?

– Возможно, за волка приняли, – предположил водитель. – Я ведь тоже поначалу так решил.

– Неть! – Ника серьезно посмотрела на Левандовского. – Деда, там! Злые! Больно Май! Там!

И девочка показала в сторону, откуда пришел пес.

– Та-а-ак, – протянул генерал. – Похоже, в собаку стреляли вовсе не охотники. И тот, кто спас Мая, сейчас в беде. Поможем?

– Само собой! – оживились парни. – Но что делать с ними?

– Это с нами, что ли? С нами ничего делать не надо, мы тоже пойдем, – я не уговаривала, я констатировала факт. – Хочу посмотреть на уродов, стрелявших в моего пса, лично!

– А куда прикажешь девать раненого пса? – нахмурился Левандовский. – Как ты себе представляешь эту карательную экспедицию – женщина, ребенок и гигант на носилках!

– Но… – Факт, который я только что констатировала, покрылся сетью трещин и грозил вот-вот рассыпаться. – А одних вы нас оставлять не боитесь? Вдруг гады, стрелявшие в Мая, пошли за ним следом?

– Тогда они только облегчат нам задачу, – усмехнулся генерал. – Разминуться не получится. Нас связывает общий указатель – кровавый след пса.

Факт рассыпался в неопрятную кучу мусора. Очень хотелось спорить дальше, но делать это, стоя на куче мусора, довольно проблематично. Мы действительно будем только мешать.

И потом – я ведь ехала к Леше, и я к нему приехала. А там разберутся и без меня.

– Ладно, – я тяжело вздохнула. – Будем ждать вас здесь. Только оставьте ключ зажигания, греть салон машины. И оружие не помешает, мало ли что.

– А обращаться с ним вы умеете? – снисходительно улыбнулся Игорь.

– Справлюсь как-нибудь.

– Кто бы сомневался, я ведь сам тебя учил, – усмехнулся Сергей Львович. – Если, не дай бог, что – в бардачке джипа возьмешь пистолет. Но без необходимости не лезь. Так, ребята, в темпе несите пса в машину и – двинулись.

Через десять минут все было готово: Мая устроили на мягкой дерюжке, выкопанной водителем в багажнике, рану пса обработали и перевязали, печку в салоне включили, и бригада отправилась в лес.

Я бережно гладила уснувшего пса и никак не могла поверить в то, что он вернулся из небытия. Теперь понятно, почему Ника так рвалась сюда именно сегодня: она почувствовала, что Маю грозит беда, а объяснить это не могла. И позвала к папе, потому что место, где находился все это время пес, явно где-то неподалеку от места взрыва, иначе лохматенций просто не дошел бы.

– Мама! – а вот и мой ребенок-индиго. – Ехать!

– Куда теперь, солнышко? – я поцеловала теплый носик. – Мы ведь уже приехали к папе. Он ведь здесь, да? Ты чувствуешь его?

– Неть! Ехать! Там! Злые! Больно! – малышку аж трясло от невозможности объяснить. – Деда неть! Злые! Ехать!

И что прикажете делать? Видимо, там, откуда пришел Май, происходило что-то плохое, и генерал с ребятами не успевали. Позвонить ему на мобильный? И что? Быстрее они все равно не придут.

– Ехать! – криком кричала дочка.

Проснулся и заскулил Май.

Так, господа. С грустью вынуждена сообщить – скотч и наручники по-прежнему украшали мой разум. Иначе мое последующее поведение объяснить невозможно.

Я села на место водителя, малышку устроила рядом и включила двигатель.

– Ехать? – повернулась к Нике. Та сосредоточенно кивнула. – Показывай дорогу.

– Туда, – маленькая ручка показала направление.

– Туда так туда. – Мощный «Хаммер» плавно тронулся с места.

Мы проехали не больше километра, и Ника нетерпеливо заерзала, указывая направо, туда, где мрачно насупилась сплошная стена деревьев:

– Мама, туда! Ехать!

– Заяц, вот это – никак, – я остановила раздраженно подрагивающий джип и повернулась к дочери. – Там нет дороги.

– Есть! – малышка умоляюще смотрела на меня. – Мама, ехать!

Что ж, попробуем. Настойчивость ребенка явно не беспочвенна. Возможно, я слишком верю в способности маленькой индиго, но до сих пор дочка всегда оказывалась права. Я медленно двинулась вперед, напряженно вглядываясь в сторону, указанную Никой.

И буквально через сто метров обнаружился узкий просвет между деревьями. Заметить его на полном ходу было невозможно, поскольку снег вокруг лежал нескомканным покрывалом.

Я с сомнением рассматривала ехидно поблескивавшее на солнце сплошное белое полотно. Кто его знает, что оно под собой спрятало? Может, такие ямы и колдобины, что тяжелый «Хаммер» сядет по самое брюхо.

– Ты уверена, что нам сюда?

– Ехать! Там плохие! – дочка судорожно сжала кулачки и посмотрела на меня полными слез глазами: – Мама! Быстро! Там больно!

Да чего я боюсь, в конце-то концов?! Ну, застрянет джип в снегу, так я на связи с Левандовским и его ребятками, они вернутся и вытащат меня.

– Держись, лапка!

Я плавно тронула послушную махину с места и осторожно повернула направо, в сторону прогалины. Джип безмятежно таранил мягкий снег, уверенно продвигаясь вперед. Никаких ям на пути не попадалось.

Въехали в лес. Оказалось, что видимая с «основной» дороги прогалина дырявила чащу и дальше.

– Быстро! – вскрикнула дочка, прижав ладошки к щекам. – Там плохо!

– Поняла, не плачь.

Сжав зубы (будь я лошадью, закусила бы удила), поудобнее перехватила руль и притопила педаль газа. «Хаммер» довольно заурчал и ломанулся вперед, сопровождаемый шлейфом растревоженного снега. Конечно, поверхность под колесами идеально ровной назвать я бы не рискнула, нас ощутимо потряхивало. Но и только!

Победная эйфория продолжалась ровно семь минут, пока не получила по лбу хлесткими звуками стрельбы.

Я сбросила скорость и поползла вперед, напряженно вглядываясь. Где-то там, за деревьями, шла война, выстрелы не утихали.

Просека уткнулась носом в глухой деревянный забор, сложенный не из хилого штакетника, а из бревен довольно внушительных размеров. Сюда бы ров с водой – и получился средневековый замок, честное слово!

Пальба резвилась с другой стороны укрепления. Я заглушила двигатель и только сейчас услышала сдавленное рычание со стороны заднего сиденья. Май, только что лежавший пустой шкуркой, напружинился, уши были прижаты, устрашающие клыки обнажены. И жуткий, горловой рык. Понятно, мы прибыли куда надо.

– Так, мои хорошие, – я вытащила из бардачка пистолет и проверила обойму, – оставляю вас друг на друга. В салоне достаточно тепло, замерзнуть не успеете, мама быстренько. Ждите.

Ника лишь молча кивнула, напряженно вглядываясь в забор.

Не успела я выйти из джипа, где-то рядом послышался мужской голос. Пришлось срочно искать дерево подходящего объема, я хоть и похудела сильно в последнее время, но за тонким прутиком пока не помещаюсь.

Из-за угла изгороди появился детина в кожанке. Он сосредоточенно разглядывал бревенчатое препятствие, совершенно не обращая внимания на окрестности, и вполголоса разговаривал по мобильному телефону:

– Да ни… здесь нет, никакой калитки. Не знаю. Ага, щас! Как ты это себе представляешь, я тебе что, кенгура…? А по-другому через эту дуру не перелезть, если только перепрыгнуть. И вообще, чего ты горячку порешь, у деда скоро патроны закончатся, мы его и того, шлепнем быстренько. Он же один живет, посетителей не очень жалует, местные к нему редко ходят. Ладно, обойду эту… полностью, но это все зря, нет тут другого входа…! – ничего себе приветствие для дамы!

Если даже в руках у дамы «ПМ».

– Выключи телефон и выбрось его, – тихо проговорила я. – Попробуешь что-нибудь квакнуть своим дружкам – пристрелю.

– Да пожалуйста! – детина нажал на кнопку отбоя и отшвырнул телефон в сторону. – Ты откуда взялась, Рэмба в шляпке?

Он почему-то совсем меня не боялся. И причем тут шляпка? Ладно, обижаться потом буду.

Детина тем временем попытался сунуть ручонку во внутренний карман. Но в следующую секунду завыл и повалился на снег, зажимая плюющуюся кровью ногу.

Промахнуться с такого расстояния довольно сложно.

– Ты что…, совсем о…ла?!

– Ты даже не представляешь, насколько.

– Да чего тебе надо-то? Ты что, родня этому старому хрычу?

– Кто-то из вас ранил моего пса.

– Чего? Какого еще пса? Того лохматого киллера, который Батону чуть ногу не отгрыз? Разве это не стариков упырь?

– Сам ты упырь!

Черт, а дальше-то что? Связать детину нечем, добить его не смогу, а, судя по наступившей тишине, у неведомого мне старика, спасшего Мая, патронов больше не было. Зачем к нему приперлись эти уроды, сейчас не суть важно, дорога каждая секунда.

– Сколько вас? Только не ври, иначе вторую ногу прострелю и на этот раз постараюсь попасть в коленную чашечку. Ногу отпилят, учти.

– Понял, понял, – прохрипел детина, с ненавистью глядя на меня. – Со мной четверо. Мы же не думали, что старикан из берданки палить начнет. А еще и волкодав твой.

– Не мой, ирландский, – ласково улыбнулась я и подняла пистолет, чтобы треснуть гада по дубовой голове.

– Ты что собралась делать, позволь поинтересоваться?

Пистолет все же угодил по искомому предмету, но без должного эффекта, я его просто выронила от неожиданности.

Генерал с ребятами подошли совершенно бесшумно. Впрочем, я настолько увлеклась беседой с детиной, что они могли появиться с цыганским хором, я все равно бы не заметила.

Бригада озадаченно рассматривала место действия.

– И чего мы лосями по чащобе перли? – высказал общую мысль водила. – Дамочка и без нас хорошо справляется. А как вы сюда попали?

– Борис, все вопросы потом, – Левандовский усмехнулся и поднял пистолет. – Ты же слышал, что сказал этот тип. Надо спешить. Упакуйте клиента и вперед. Надеюсь, грозная воительница позволит дилетантам немножко поучаствовать?

– Потом поиздеваетесь, ладно?

– Теперь-то хоть угомонись и вернись к дочери, – вздохнул Сергей Львович.

Что я с облегчением и сделала, предоставив мужчинам разбираться дальше.

– Мама! – радостно улыбающаяся Ника протянула ко мне ручки. – Идти! Там! Там!

– Сейчас пойдем, пусть дяди закончат.

Дяди, судя по звукам, закончили довольно быстро. Два приглушенных хлопка, топот ног, сдавленные вопли и – тишина. Теперь можно идти знакомиться с человеком, спасшим моего пса. Я подхватила малышку на руки и повернулась к Маю:

– Не скучай, мы быстро.

Пес согласно стукнул хвостом по сиденью и умиротворенно положил голову на передние лапы.

А мы с дочкой направились к месту недавней войнушки.

Там было весело. Оставшиеся трое «героев» вдумчиво изучали структуру снега у себя под носом. Руки у всех были стянуты за спиной. Собравшиеся вокруг них ребятишки генерала курили и что-то весело обсуждали, а сам Сергей Львович беседовал со стариком, вид которого вытащил из памяти забытый эпитет «кряжистый».

Именно так, по-другому не скажешь. Окладистая седая борода, все еще мощный разворот плеч, узловатые пальцы сжимают очень даже современную винтовку с оптическим прицелом. И где он ее взял, интересно?

Увидев нас с дочкой, старик вздрогнул и, заслонив глаза от солнца широченной ладонью, напряженно всмотрелся. Потом отбросил винтовку и заторопился нам навстречу:

– Наконец-то, господи! Думал, кранты нам, не дождемся!

– Вы разве знакомы? – удивленно спросил Левандовский.

– Нет, – мое удивление могло поспорить с генеральским. – Вы нас с кем-то перепутали, я вас не знаю.

– Деда! – аж привизгнула от радости Ника и потянулась к подоспевшему старику. – Ника тут!

– Я вижу, детонька, – тот бережно взял у меня малышку. – Ну, пойдем.

– Да что тут происходит? – чувствовать себя полной и законченной идиоткой, знаете, ли, довольно неприятно.

– Не шуми, дочка, идем с нами.

И старик с моей дочерью на руках пошел в сторону крепкого бревенчатого дома, видневшегося за забором. Мы с генералом недоуменно переглянулись и двинулись следом.

Высокое крыльцо, холодные сени, потом – жарко натопленная большая комната, перегороженная занавеской.

Старик отдергивает занавеску, за ней – широкая кровать. А там…

– Папа! – тоненький крик дочери.

– Леша?!!

Эпилог

– С Новым годом! Лешка, прекрати на меня так смотреть, я женщина слабая, невротического склада, сейчас бокал с шампанским из дрожащих пальцев выроню! Ника, скажи папе! Ну вот, хохочет. Вот ведь семейка!

– Я. Тебя. Люблю.

– С Новым годом, детки наши родные! – В голосе и в глазах Ирины Ильиничны дрожали слезы. – Господи, счастье-то какое!

Счастье… Чтобы в полной мере оценить его горьковатый вкус, наверное, надо до дна выпить чашу боли, отчаяния и безнадежности.

Разве могла я предположить всего две недели назад, что Новый год я буду встречать в кругу семьи? И хотя сегодня собралось много тех, кого я по праву могу назвать моей семьей – все Левандовские, Катерина, Виктор, Сашка с детьми – но это большой круг. А о малом, состоящем из нас троих, я уже и не надеялась мечтать. Но теперь самые главные в моей жизни люди, подаренные судьбой, заставляли мое сердце периодически падать в обморок от счастья.

А еще за праздничным столом мне приходилось управляться одной рукой. Потому что вторую приватизировал Лешка. Он ни на секунду не выпускал мою ладонь из теплых пальцев, словно боялся снова потерять меня.

Жизнь моя, счастье мое, боль моя, да разве это теперь возможно? Ты будешь гнать меня – я не уйду. Ты можешь орать на меня, топать ногами – я зажмурюсь, закрою уши и не уйду. Потому что – все. Теперь я без тебя никак. Нигде. Никогда.

Вообще-то Лешке еще нельзя было вставать с постели – и дед Тихон, лечивший его там, в лесу, и лучший врач, которого смог найти Сергей Львович – оба настаивали на строгом соблюдении постельного режима, слишком слаб был еще пациент.

Но спорить с господином Майоровым, ежели названный господин упрется, – затея заранее обреченная. Мы предлагали расположить его кровать в гостиной, но – нет! Он желает полноценно встретить Новый год с семьей, потому что прошлогоднее «празднование» заставило его многое переоценить.

Сергей Львович раздобыл самое усовершенствованное инвалидное кресло, какое только есть сейчас, и за столом мы сидели рядом. Та еще парочка, хорошо, что нас никто, кроме своих, не видит: седая изможденная тетка и изуродованный страшными ожогами мужик. Ника казалась нашей внучкой, а не дочкой.

Нынешний эскулап уверял, что пара пластических операций – и следы ожогов практически исчезнут, останется лишь несколько малозаметных шрамов. Волосы отрастут, переломы срослись прекрасно, речь уже почти восстановилась – скоро Алексей Майоров снова станет прежним.

Я, разумеется, безумно хочу этого, но если, не дай бог, что-то пойдет не так – не важно. Мой Лешка со мной – вот что действительно важно. И в его глазах столько любви, счастья, тепла и нежности, что нам с Никой хватит этого на всю жизнь.

Ника… она сидит сейчас рядом с отцом в своем высоком стульчике, очень нарядная, такая веселая. Она что-то щебечет на своем полуптичьем языке, она бросает нетерпеливо переминающему лапами Маю вкуснятинку со стола, она успела перемазаться кремом. Обычная, резвая, пусть и развитая не по возрасту девчушка.

Но именно благодаря ей наш папа сейчас рядом. Именно она «держала» Лешку на грани бытия все это время, не пуская его в бездну. Родная моя малышка-индиго, как же трудно тебе приходилось все это время!

И как невыносимо было нам всем.

Я знаю теперь, ЧТО пришлось пережить моей половинке за время нашей разлуки. Я знаю, что Ника практически с рождения была с отцом, помогая ему, пусть поначалу неосознанно, выстоять. И у Лешки почти получилось, но не хватило терпения. Он так хотел попросить у меня прощения, что пошел на чудовищный риск, согласившись на то интервью для журнала.

И поплатился за это.

Лешка так и не рассказал мне до конца, что произошло тогда после отъезда журналиста. И я не хочу думать об этом, потому что слишком живое воображение причиняет мне боль.

Гнус с подружкой спешно покинули обжитое логово и перевезли Алексея в другое место, не менее уединенное.

И начали ломать его всерьез. Гнус связался с Михаилом Кармановым, отбывавшим свой немаленький срок в колонии строгого режима, и наш старый враг не упустил возможности отомстить. К счастью, применить разработанный Кармановым метод изменения личности сообщникам не удалось, поскольку нужный препарат изготовить мог только он сам. Но Мишаня сделал все, что мог.

В ход пошли мощные психотропные средства, а также был приглашен специалист, владеющий техникой гипноза. Лешка упорно сопротивлялся, но… Что он мог, один? И его сломали. Именно это почувствовала Ника, когда кричала, что папе больно. Вот только боль эта была не физическая.

Победа далась сообщникам нелегко. Для достижения нужного эффекта гипнотизер постоянно должен был находиться рядом с объектом воздействия. Малейшее отвлечение – и Майоров уходил. В ход снова шли психотропы. Но окончательно превращать его в овощ Ирина не хотела, Алексей должен был успешно сыграть свою последнюю роль. Роль, которая обеспечит безбедное будущее чете Гнусов и их ребенку.

Да, ребенок, которого вынашивала Ирина, не имел никакого отношения к Майорову. Психотропные вещества – не виагра.

Но в глазах общественности отцовство суперзвезды сомнения вызывать не должно. И чем больше будет этой общественности, тем проще станет унаследовать все имущество Майорова.

И чета Гнусов разработала чудовищный по жестокости и цинизму план: венчание и гибель Алексея в прямом эфире.

В качестве гостей, обреченных на смерть вместе с виновником торжества, Ирина, не сомневаясь ни секунды, пригласила своих приятелей из Конотопа. Несчастные люди были страшно горды оказанной им честью – их, провинциалов, пригласили на свадьбу самого Алексея Майорова!

Правда, к настоящему священнику Ирина по поводу венчания обратиться не рискнула, мало ли что. Нашли попа-расстригу, изгнанного из своего прихода за чрезмерную любовь к горячительному и молодым прихожанкам. Тот и подсказал место будущего спектакля – заброшенная церквушка в глуши. Ее в темпе подремонтировали, цивилизовали территорию вокруг, и – вперед.

В лимузин заложили взрывное устройство с радиоуправлением, а также добытую благодаря жадности одного прапора и раздолбайству охраны боевую химию, сжигающую все дотла. Останки, пригодные для идентификации и экспертизы ДНК, сообщникам были не нужны.

Накануне венчания Алексея «подчистили» от психотропных веществ, чтобы он смог безупречно сыграть свою роль. А утром с ним плотно поработал гипнотизер, внушив Майорову, что Ирина – это я. И необходимо срочно обвенчаться ради блага будущего малыша. А также пришла пора объявить всем о наших отношениях, сколько можно скрываться! Лучшего же способа, чем телевизионное интервью, не придумаешь.

Разумеется, Лешка согласился, он же помнил, что я действительно была беременна, когда мы расстались. Этим и воспользовались Гнусы для создания легенды.

Для того чтобы избежать малейших срывов, гипнотизер все время находился рядом. Он исполнял роль шафера на свадьбе.

И все прошло великолепно, Лешка совершенно искренне, а от этого – особенно трогательно, отнесся к церемонии. И его нежность по отношению к любимой женщине и будущему ребенку сомнений не вызвала ни у кого, даже у самых заядлых скептиков.

Марионетка выполнила свою роль и теперь только мешала. Пришла пора устранить куклу со сцены.

Гнусы долго спорили, кто будет нажимать кнопку на пульте взрывателя. Конечно, самый идеальный вариант, если это сделает Андрей, спрятавшись неподалеку. Но надо все провести безупречно, чтобы комар носа не подточил. Потому что комар с тупым хоботом – страшное дело, задолбает не хуже дятла.

Ирина, боясь осложнений, хотела сделать это лично. А что – выпрыгивать на ходу необязательно, беременной стало плохо, она попросила остановить машину, чтобы подышать свежим воздухом. Остальных попросила не волноваться и остаться в машине, сама отошла на безопасное расстояние и нажала кнопочку. В итоге так и сделали, потому что засевший в кустах Гнус мог наследить (фу, не в этом смысле!), его могли заметить оставшиеся у церкви люди – в общем, вариант не идеальный.

Правда, возникла маленькая проблемка – шафер-гипнотизер. В душещипательную версию о том, что Алексей, почувствовав неладное, вытолкнул из машины любимую, довольно упитанный дядька никак не втискивался. Что, его тоже бедолага Майоров выпихивал, краснея от натуги? А если спасся шафер, почему погибли остальные?

И гипнотизера пришлось оставить у церкви. В конце-то концов, что может случиться за десять минут? Вряд ли Майоров придет в себя настолько, чтобы среагировать на опасность.

Он бы и не пришел. Если бы за несколько секунд до взрыва не услышал пронзительно-тонкий крик дочери: «Папа!» Голос Ники мгновенно сдернул пелену гипнотического транса, и Лешка вдруг увидел себя в машине, в окружении незнакомых людей. Он оглянулся – метрах в пятидесяти стояла Ирина и, злорадно глядя обреченному в глаза, поднимала руку с зажатой в ней пластиковой коробочкой.

Что-то атавистическое, звериное поднялось изнутри и буквально вынесло Майорова из лимузина. А в следующее мгновение пространство расколол взрыв. Чудовищной силы ударная волна, опалив огнем, отбросила Алексея метров на сто в густые заросли орешника. Дикая боль, слипшийся в груди воздух и – все. Тьма, утробно чавкнув, проглотила его.

Почему его не нашли, для меня до сих пор остается загадкой. Подумаешь – сто метров! Неужели нельзя было расширить зону поиска?!

Впрочем… Того, что в геенне огненной смог кто-то уцелеть, никто, в том числе и Ирина, предположить не мог. И никто никого не искал в первые часы после взрыва, лес прочесали много позже.

И переломанный, обгоревший Лешка остался умирать в кустах. Долго он бы не протянул, если бы…

Если бы не наш ребенок-индиго не оставался с момента взрыва там, с отцом. Ее способности росли вместе с ней, и, почувствовав страшное, Ника рванулась на помощь. И, видимо, поняла, что без нее отец погибнет. Как все происходило, мы с Лешкой можем только догадываться, дочка пока ничего объяснить не может. Но она «держала» отца, одновременно отчаянно призывая помощь. На себя у малышки сил уже не осталось, и она превратилась в умственно отсталый полуовощ, не способный себя обслуживать.

Зато ее призыв услышал старик, много лет живший в лесу отшельником. Деда Тихона местное население побаивалось, считая его колдуном, но, когда кто-то заболевал всерьез, его везли не в больницу, а к старику.

Выражаясь научным языком, старика можно было назвать экстрасенсом и немного телепатом, а по-старому – ведун. Тихон не особо жаловал людей, но в помощи никому не отказывал. Денег за лечение не брал, продукты же принимал с благодарностью. Жил в основном охотой, а потому на оружие денег не жалел, охотничьи винтовки у него были самого последнего образца.

Но подобных себе старик никогда не встречал. И когда теплым сентябрьским вечером услышал отчаянный детский крик: «Папа! Там! Больно! Иди!», то от неожиданности выронил ружье, которое в этот момент чистил. Потом вскочил, бросился к двери, выбежал во двор – пусто. Нет никого. Тогда кто же кричал?

Крик повторился, и дед Тихон понял – голос звучит в его голове. Его зовет ребенок, причем ребенок, обладающий уникальными способностями. Старик поспешил туда, куда вел детский голосок. И нашел умирающего Лешку.

Он привез раненого к себе и занялся лечением. Пригласить врача ему и в голову не пришло, он вообще не признавал официальную медицину. Телевизор, радио, газеты – все это дед Тихон не уважал и потому понятия не имел, КОГО он вытаскивает с того света.

Старик признался, что без Ники он бы не справился, душа едва держалась в изуродованном теле, она устала бороться и рвалась на свободу. Но дочка держала папу изо всех сил, не отпуская ни на мгновение. А дед лечил тело. И лечил, между прочим, очень даже неплохо, нынешнее столичное светило не мог поверить, что Майорова вытащил с того света деревенский знахарь. Слишком тяжелые травмы были у Лешки.

Постепенно дело пошло на поправку. Мучительно медленно, но верно моя половинка возвращалась. Он рассказывал мне, что переломным моментом стала его попытка спасти нас. Через Нику он увидел, что нам с дочкой грозит опасность, попытался предупредить. Но – не вышло, нас перехватили. И именно тогда он понял, как нужен нам, сколько опасностей ждет его семью без отца и мужа. Что он обязан вернуться, чего бы это ни стоило.

А на истекающего кровью Мая старик наткнулся совершенно случайно, когда ходил на охоту. Срубил из еловых лап волокушу и притащил пса домой.

Теперь в его избе было двое раненых. Одно удивляло деда Тихона – необъяснимая привязанность лохматого гиганта к незнакомцу, который смог пока назвать только имя – Алексей. Пес, едва поднявшись на лапы, приплелся к постели раненого и лежал теперь только там, у кровати, охраняя и защищая.

А что он это может, Май доказал позже.

К концу декабря Лешка уже мог говорить более-менее связно и тогда попросил старика сообщить его жене, то есть мне, что он жив. К сожалению, вымотанный испытаниями мозг соображал пока туговато, и мой глупыш дал деду Тихону номер своего городского телефона. Квартирного. Где, как был абсолютно уверен Лешка, жила сейчас я…

Старик позвонил, позвал жену Алексея. Жена ответила. Новость стала для нее шоком, дед Тихон это понял. Вот только полярность этого шока была ему неизвестна. Не радость, нет. Дикая злоба – когда же ты сдохнешь, наконец!

Звонил дед рано утром, едва открылась почта в ближайшем поселке. И это «услышала» Ника. И поставила всех на уши.

И мы успели вовремя.

Примечания

1

Книга Анны Ольховской «Лети, звезда, на небеса!» издательства «Эксмо».


home | my bookshelf | | Увези меня на лимузине! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 41
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу