Book: В поисках любви



В поисках любви

Кэтрин Кинкэйд

В поисках любви

Вечной памяти Рут Уэйклин

(15 января 1918 г. – 27 января 1995 г.), моей матери и друга, да упокоится ее душа в мире

Пролог

Шропшир, Англия, 1884 год

– «А моей упрямой и непокорной дочери Эмме я завещаю сумму в один шиллинг. Пусть, распорядившись ею с умом, она совершит первый разумный поступок в своей беспутной и загубленной жизни».

Ошеломленная Эмма молча слушала, как мистер Кросс – поверенный ее отца, сэра Генри Уайтфилда, зачитывал завещание. Ее младший брат Оливер унаследовал, как и ожидалось, все состояние, включая усадьбу Уайтфилд-Холл и лондонский особняк. Отец души не чаял в единственном сыне, Эмму же недолюбливал, даже когда та была еще вполне послушным ребенком; и все же отказ в небольшой годовой ренте и в праве владения любимой лошадью стал для нее потрясением. До этой минуты Эмма не представляла всей степени отцовской неприязни к себе.

Она еле сдерживала подступившие к глазам слезы. Оливер, сидевший по другую сторону полированного стола красного дерева – украшения библиотеки Уайтфилд-Холла, смотрел с торжеством. Копия почившего папаши, этот рано полысевший господин обладал тяжелой нижней челюстью и, несмотря на элегантный покрой костюма, походил на мрачного бирюка.

При виде его презрительно искривившихся губ Эмму передернуло. Точно такая же гримаса появлялась на лице отца, стоило Эмме совершить хоть какую-нибудь провинность.

– Что ж, Эмма, каждому воздано по заслугам. Ты не оказалась бы в таком плачевном положении, если бы согласилась на одного на тех женихов, которых тебе предлагал отец.

Эмма молча ждала, пока мистер Кросс соберет свои бумаги и удалится, – она не хотела отвечать в его присутствии. При воспоминании о своих несостоявшихся мужьях, которых ей подбирал отец, она не могла не содрогнуться. Все они обладали связями в свете и коммерческих кругах, но один был безнадежным пьяницей, другой возрастом годился ей в дедушки, а третий не только был ниже ее ростом на добрых четырнадцать дюймов, но и отпугивал своей угрюмостью. Ни один из них не проявлял к ней никакого интереса, не говоря уже о симпатии.

Высокая, тоненькая как тростинка, своей живостью и непосредственностью она раздражала окружающих. Ее считали простушкой и верной кандидаткой в старые девы. Но приглядевшись повнимательнее, в ней можно было обнаружить сходство с красавицей матерью, ушедшей из жизни, когда Эмме было семнадцать лет. Теперь ей уже исполнилось двадцать семь, и она была тем, что называется перезрелой девой. Правда, ее это не очень-то огорчало – Эмма никогда не рвалась замуж. Будучи частой свидетельницей бурных сцен между вечно недовольным отцом и маленькой энергичной леди Джейн Энн, Эмма еще в раннем отрочестве приняла решение воздержаться от сомнительных удовольствий супружеской жизни. У нее было и без того много занятий: она была умелой наездницей, любила рисовать карандашом – обычно это были сцены охоты и изображения лошадей. Но главным ее развлечением, вызывавшим у сэра Генри крайнее возмущение, была благотворительность. Эмма являлась страстной противницей детского труда и всегда вставала на защиту малолетних тружеников, принуждаемых выполнять работу взрослых.

Сэр Генри постоянно обвинял ее в том, что она всем наступает на мозоли, заставляет о себе злословить и позорит доброе имя семьи. Теперь он ей отомстил, доставив несказанную радость сыну и наследнику.

– Я дам тебе год на заключение приличного брака. Если ты не уложишься в этот срок, то будешь изгнана с одним шиллингом в кармане. Ты давно уже заслуживаешь такого наказания.

Эмма без колебаний воспользовалась своим единственным оружием – острым язычком, который отец когда-то назвал «отравленным клинком».

– Что о тебе подумают в свете, дорогой братец? Даже отец не осмеливался меня выгнать, опасаясь скандала, а ведь ты ему и в подметки не годишься!

– Мегера! Ты дорого заплатишь за такие выпады, сестрица! Только что ты сократила свой испытательный срок с года до трех месяцев. И не воображай, что сможешь по-прежнему разъезжать на Моргане! Отныне она моя, а ты держись от нее подальше.

Речь шла о норовистой черной кобыле, которая с наслаждением сбрасывала любого седока, стоило ему зазеваться. У Эммы сжалось сердце при мысли о разлуке с этой строптивой красавицей.

– Ты с ней не справишься, – предупредила она брата.

– Справлюсь, как справляюсь с тобой. Главное – не знать пощады и не давать послаблений. Если не образумится, окажется на живодерне.

«О Моргана! – мысленно взмолилась Эмма. – Что с нами будет?»

– Почему ты так меня ненавидишь, Оливер? Когда мы были детьми, ты даже поддерживал меня в моих бунтах. У нас было… нечто общее. Но потом что-то настроило тебя против меня.

– Я вырос, вошел в права наследования и в отличие от тебя осознал вытекающие из этого последствия. Ты никогда не понимала, что значит быть Уайтфилдом. Как и отец, я нахожу утомительным постоянно защищать от тебя репутацию семьи.

– Не понимаю, чем я ей навредила… – начала Эмма.

– В этом все дело! Ты никогда не понимала, насколько твое поведение возмутительно и нетерпимо. Женщине твоего круга не подобает произносить речи на углах и раздавать прохожим листовки с подстрекательским содержанием. Ты почти всегда выступала против позиции отца: настаивала, чтобы ответственность за несчастные случаи с работниками лежала на их хозяевах, чтобы все дети ходили в школу, даже выходцы из низших классов, чтобы жены имели право на собственность мужей… Последнее твое заблуждение – требование права голоса для батраков. Теперь тебе осталось начать борьбу за право женщин участвовать в управлении страной!

– Третья парламентская реформа давно назрела. Пора установить справедливость. Что касается женщин, управляющих страной, то они могли бы делать это ничуть не хуже, скажем, тебя, Оливер, а может, и лучше.

– Может быть, ты поддерживаешь также ирландское самоуправление?! – Говоря это, Оливер презрительно поморщился.

– Правильное предположение. Никогда не понимала, почему британская аристократия стремится ставить себя выше, чем…

– Довольно! – Оливер резко отодвинул кресло и встал. – Хватит с меня твоих радикальных бредней! Лучше найди себе мужа, Эмма. Я тоже скоро подыщу себе жену, молоденькую и послушную, и мне меньше всего хочется, чтобы ты отравляла ее сознание своими опасными теориями.

– А если не найду? Ты и впрямь меня выгонишь? Ты действительно готов так поступить с родной сестрой?

Бледно-голубые глаза Оливера были холодны и беспощадны.

– Я скажу всем, что ты уехала к родственникам в Шотландию.

– У нас нет родни в Шотландии.

– Кроме тебя, дражайшая Эмма, об этом никому не известно. И мне не придется опасаться, как бы ты не рассказала нашим общим друзьям о моем поступке. У нас с тобой их больше нет: ты настроила всех до одного против себя.

– Ты слишком много на себя берешь, Оливер. У меня есть друзья.

– Неужели? Очень рад за тебя. Предоставляю тебе возможность погостить у них всю оставшуюся жизнь. Тогда мне не придется испытывать угрызений совести. Ведь все-таки я собираюсь изгнать тебя.

Эмма понимала, что угрызения совести ему не грозят. Сын полностью пошел в отца и даже, несмотря на молодость, успел превзойти его безжалостностью.

– Три месяца, Эмма. Ни дня больше.

Он оставил Эмму в библиотеке, предоставив ей в одиночестве размышлять о предстоящей участи. У нее действительно были друзья, но мало кто из них принадлежал к ее кругу. Она помогала этим людям, не жалея на них ни времени, ни денег. Но богатых среди них не было, поэтому ей было неоткуда ждать помощи. В свете был один-единственный человек, к которому она могла обратиться, – ее ближайшая подруга Розамунда, Рози, как звала ее Эмма. К несчастью, три года назад Рози вышла замуж и уехала в Индию с мужем, чиновником на государственной службе.

Эмма со вздохом встала и побрела в покои матери – единственное место во всем доме, где она могла в прежние времена надеяться на тепло, любовь, улыбку и понимание. За десять лет Эмма так и не перестала тосковать по матери. Если бы не дружелюбие и преданность слуг, она бы не смогла остаться под одной крышей с отцом и братом.

В материнской гостиной с потертым синим ковром на полу и тяжелыми золотистыми гардинами уже горел камин. Кто-то – не иначе старый дворецкий – догадался, что она станет искать утешения в этой полной родных запахов комнате, все еще украшенной любимыми матерью вазами, картинами и гобеленами.

Эмма опустилась в кресло у огня. После смерти матери ей еще ни разу не приходилось плакать. Она считала, что слезы были напрасной тратой времени и сил и являлись уделом слабых. Эмма же считала себя сильной. Правда, сейчас она вступила в мрачную полосу своей жизни. Она чувствовала невыносимое одиночество. Собственное будущее представлялось ей в таком же унылом свете, как и тем несчастным, которых она защищала. Эмма могла бы обратиться за помощью к старым друзьям ее матери. Однако гордость мешала ей унизиться и выступить в роли просительницы.

Но разве у нее был выбор?

Чье-то покашливание за спиной заставило ее оторвать невидящий взгляд от камина. Вестон, старый дворецкий, протягивал ей трясущимися руками маленькую резную шкатулку.

– Простите мое вторжение, мисс Эмма, но вам настало время получить вот это.

Судя по прихотливой резьбе на крышке шкатулки, она была изготовлена в Индии. Эмма не помнила, чтобы она попадалась ей на глаза прежде. В комнатах ее матери хватало предметов из далеких стран, поскольку отец в свое время занимал пост вице-короля в штате Мадхья-Прадеш в Центральной Индии. Сэр Генри всегда твердил, что ненавидел свои обязанности и не мог дождаться возвращения в Англию, зато леди Джейн Энн вспоминала Индию с ностальгической любовью и баловала дочь рассказами о чудесных краях, непроходимых джунглях, свирепых тиграх, могучих слонах, о зное и тропических ливнях. Эмма сохранила в своей душе восторженное отношение к Индии и нередко мечтала о путешествии в эту страну.

– Что это, Вестон?

Дворецкий благоговейно подал ей ящичек с великолепной инкрустацией на крышке:

– Подарок, мисс Эмма, подарок вам от любящей матери. Много лет назад она поручила мне хранить его и наказала отдать вам только после смерти вашего отца. Такова была ее последняя просьба ко мне.

Эмма осторожно взяла шкатулку – ее руки дрожали не меньше, чем у старика Вестона. Подарок умирающей матери! Через столько лет!

Поклонившись, дворецкий покинул комнату так же незаметно, как появился. Эмма не сразу набралась храбрости, чтобы открыть шкатулку. Справиться с золотым затвором не составило труда. Поставив ларец себе на колени, Эмма приподняла крышку. На алой атласной подкладке красовалась нить восхитительных, отборных жемчужин. Рядом лежал расшитый золотом шелковый мешочек, перехваченный шнурком.

Жемчужины наверняка стоили целое состояние! С отчаянно бьющимся сердцем Эмма открыла мешочек, и из него выпал ей на ладонь крупный рубин, ослепив кровавым мерцанием.

Эмма никогда прежде не видела ни этого жемчуга, ни рубина. После смерти матери отец забрал все ее драгоценности.

«Что толку украшать скромную паву павлиньими перьями? – заявил он, имея в виду Эмму. – Ей все равно ничто не поможет. Рано или поздно придется либо посадить ее под замок, либо вырвать ей язык».

Знал ли отец об этих сокровищах? Может быть, они принадлежали матери еще до замужества? С другой стороны, они определенно происходили из Индии, где леди Джейн Энн была со своим мужем…

Только сейчас Эмма заметила на дне ларца несколько свернутых листков. Отложив камни, она развернула листки и сразу узнала бисерный, с наклоном почерк матери.

«Дорогая Эмма! – писала она. – Твоим настоящим отцом был майор Йен Кастлтон – бесстрашный и умный, великодушный и полный любви. Я встретила его в Индии. Он служил офицером британской армии и был страстным охотником и любителем лошадей…»

«Так вот откуда моя любовь к лошадям и охоте! – с волнением подумала Эмма. – Ни отец, ни брат, ни даже мама никогда не разделяли этих моих увлечений».

«Любимая доченька, я ни в чем не раскаиваюсь. Я не хотела обманывать сэра Генри, к тому же в том, что я полюбила твоего отца, отчасти был виноват он сам».

Во время одного из путешествий сэра Генри по огромному штату Мадхья-Прадеш леди Джейн Энн заболела. Сэр Генри был крайне раздосадован из-за неудобств, причиняемых ему состоянием жены. Оставив ее бороться с недугом в придорожной хижине, он отправился на охоту на тигров среди холмов Махадео. Как раз в это время разразилось восстание 1857 года, приведшее к хаосу во всей стране и помешавшее сэру Генри вернуться за женой. Спасать ее пришлось майору Йену Кастлтону. Леди Джейн Энн грозила смерть от рук взбунтовавшихся местных жителей. Майор отвез ее на маленькую плантацию посреди джунглей, где она пробыла некоторое время. Там зародилась и расцвела их любовь. Настал момент, когда оба уже не могли противиться взаимному влечению.

«Это время было самым счастливым в моей жизни, Эмма. Увы, восстание продолжалось, и вскоре майор Кастлтон погиб в перестрелке, оставив мне воспоминания о нашей любви, а также дары: жемчуг, рубин и бумагу на владение своей плантацией Уайлдвуд. В этом чудесном, затерянном в глуши уголке он собирался попытать счастья, добывая в окрестных джунглях тик, черное и красное дерево и другие ценные породы».

Эмма еще раз прочла эту часть письма и ознакомилась с документом – доверенностью на владение Уайлдвудом.[1]

Уайлдвуд… Какое прекрасное название! Эмма представила себе чащу, полную разноцветных крикливых попугаев и черных пантер, притаившихся среди листвы.

«Обнаружив, что беременна, я была вынуждена вернуться к законному супругу и попытаться наладить совместную жизнь. Я никогда не рассказывала ему о случившемся и не показывала ни драгоценностей, ни бумаги, однако он видел происшедшую со мной перемену и подозревал о причине. Он так и не простил меня, Эмма, и его гнев неминуемо должен был обрушиться на тебя».

Письмо матери заканчивалось такими словами: «Эти драгоценности и плантация Уайлдвуд, где я познала величайшее счастье, – все, что я могу тебе оставить, моя дорогая. Молюсь, чтобы они тебе никогда не понадобились, но на случай, если это все же произойдет, я попросила Вестона отдать тебе шкатулку. Люблю тебя! Твоя мать, леди Джейн Энн Уайтфилд».

На обратной стороне бумаги на владение Уайлдвудом Эмма обнаружила примерную карту местности: Уайлдвуд располагался в штате Мадхья-Прадеш, к югу от Дели и к западу от Калькутты, неподалеку от Бхопала и реки Нармады. Муж Рози служит в Калькутте!

Эмма перебирала великолепные жемчужины; достаточно продать одну-другую, чтобы… Вскочив, она подбежала к письменному столу и вынула из ящика лист надушенной бумаги.

«Дорогая Рози! – быстро писала Эмма. – У меня прекрасные новости: я еду в Индию, чтобы заявить права на свою плантацию Уайлдвуд. Когда ты получишь это письмо, я уже буду в пути, поэтому не пытайся меня отговорить. Я пожалую прямо к тебе, чтобы ты научила меня, как себя вести в Индии…»

Эмма задумалась об Оливере. Как он будет рад от нее избавиться! А как будет рада она сама распрощаться с Англией и устремиться навстречу новой жизни в незнакомой волшебной стране! В Индии она станет свободной и будет жить по-своему. Там ее не знает ни одна живая душа, кроме Рози. У нее начнется совершенно новая жизнь!

– Спасибо, мама! Огромное спасибо!



Глава 1

Калькутта, 1885 год

– Видишь, Эмма, я была права! Эти жемчужины оживляют платье. Я так хочу, чтобы на сегодняшнем балу ты очаровала мистера Гриффина! Тогда не исключено, что еще до Нового года ты выйдешь замуж и будешь жить в Калькутте, совсем рядом со мной.

Рози, воодушевленно хлопая в ладоши, кружилась по просторной комнате с высоким потолком, однако Эмма смотрела в большое зеркало в подвижной раме с выражением сомнения на лице. Жемчуг, доставшийся ей от матери, действительно как нельзя лучше шел к ее платью из черного шелка с нелепым бантом на турнюре. Правда, Эмма беспокоилась, как бы не бросилось в глаза отсутствие в нити трех жемчужин. Кроме того, она не могла скрыть болезненного цвета кожи, как у печеночной больной. Модная прическа с завитками на макушке была ей не по вкусу. Это Рози настояла, чтобы она отказалась от своей обычной скромной прически, но как ни старайся, а ее волосы имеют самый банальный каштановый цвет и обрамляют лицо, отнюдь не блещущее красотой. И никакие ухищрения тут не помогут!

– Сомневаюсь, что произведу впечатление на мистера Гриффина, – пробормотала Эмма еле слышно.

Рози уловила настроение подруги и поспешила ее ободрить:

– Произведешь, и еще какое! Оставь свои унылые мысли, Эмма! Стоит тебе захотеть – и ты станешь очаровательной. У тебя прекрасная фигура, а эти зеленые глаза! Они делают тебя неотразимой. К тому же мистер Гриффин – человек серьезный и в женщине ценит не столько красоту, сколько ум.

– Могу себе представить его отчаяние! Ведь англичанок на выданье в здешних краях можно пересчитать по пальцам! Одно это повышает мои акции в сотни раз. – Эмма с досадой отвернулась от зеркала. – И к чему все это, Рози?! Рано или поздно нашелся бы человек, чтобы сопроводить меня в Уайлдвуд.

– Опять ты за свое, Эмма! Подумай только – готовиться к путешествию в Центральную Индию, за тысячи миль отсюда! Да знаешь ли ты, что в тех краях полностью отсутствует цивилизация. Там ничего нет, кроме диких джунглей. Ты уже имела возможность убедиться, что Индия не Англия. Да к тому же индийским слугам нельзя доверять…

Слушая Рози, Эмма про себя удивлялась, как это создание в бело-розовом платье, с невинными голубыми глазами, белоснежной кожей и золотыми волосами может так мрачно смотреть на мир. С первого же момента появления Эммы в Калькутте Рози принялась рассказывать ей о преимуществах жизни в Калькутте, среди своих. Боже упаси совать нос в мофуссил – сельскую местность за пределами главных городов.

Но люди, с которыми здесь встретилась Эмма, не вызывали у нее симпатий. Она достаточно насмотрелась на них в Англии, которую с такой радостью покинула в надежде, что в Индии все будет совсем по-другому, но этого не произошло. За время своего пребывания в Калькутте она имела дело с одними англичанами, жила на английский манер и была вынуждена довольствоваться сугубо английскими развлечениями. Из достопримечательностей она видела только Мейден – огромный парк вокруг Форт-Уильяма, собор святого Павла, Радж-Бхаван – резиденцию губернатора, церковь святого Иоанна и ипподром, в центре которого проводились игры в поло. Даже покупки она делала в «Магазине армии и флота», в «Холл энд Андерсон» и «Уайтуэй энд Лейдлоу», популярных у британцев.

Как ни интересно было все это, особенно поло-клуб, Эмму так и тянуло заглянуть в индуистский храм или мусульманскую мечеть, побыть в доме у индийцев, оказаться посреди многолюдного базара с его многообразием красок и запахов. Из индийцев она сталкивалась только со слугами, появлявшимися и исчезавшими бесшумно, как тени. Казалось, что каждый англичанин, угодив в Индию, только тем и занят, что воссоздает в чужом краю уголок родной земли; жены их были и того хуже. Даже Рози изо всех сил стремилась, чтобы образ жизни в ее просторном доме с толстыми стенами и высокими белыми колоннами ничем не отличался от британского. Единственное, что напоминало о местной жизни, были вентиляторы в каждой комнате да смуглые парнишки, заставлявшие их вращаться… Плюс к этому каждый, выходя из дому, обязательно накрывал голову топи – шлемом от солнца.

Теперь Рози загорелась идеей выдать замуж Эмму, чтобы окончательно лишить ее возможности познакомиться с настоящей Индией, манившей своими чарующими видами, звуками и ароматами, и найти принадлежащую ей по закону наследства плантацию. Кандидатом в мужья Рози выбрала Персиваля Гриффина, высокопоставленного чиновника государственной службы, где трудился и муж Рози. У Гриффина была блестящая перспектива стать в один прекрасный день главным британским земельным администратором Центральной Индии. Рози и ее супруг единодушно решили, что лучшей партии для Эммы не найти.

Сама Эмма относилась к этому замыслу без энтузиазма. Она приехала в Индию не в поисках мужа. Ее главной целью было овладеть наследством, которое дало бы ей независимость и средства к существованию, кроме того, что-то подсказывало Эмме, что ее ждут невероятные приключения в этой чудесной стране. Безупречное служебное положение Гриффина не произвело на нее сильного впечатления. Практически каждый англичанин, встреченный ею в Индии, был чиновником того или иного класса. На званых ужинах хозяйки тщательно следили за тем, чтобы гости сидели в строгом соответствии со своими чинами и положением в обществе.

Эмма едва сдерживалась, чтобы не высказать Рози все, что она думает по поводу предстоящего бала. Но она не хотела расстраивать подругу и послушно проводила время перед зеркалом, чтобы покорить мужчину, знакомиться с которым не испытывала ни малейшего желания.

– Обещай мне, Эмма, что ты будешь умницей и покажешь себя в лучшем свете. Уверена, мистер Гриффин будет без ума!

Перечислив опасности, подстерегающие в Индии путешественницу, Рози пересела на другого своего излюбленного конька, принялась доказывать Эмме, что она обязана выйти замуж и поселиться в Калькутте.

– Дорогая, это блестящая возможность! Не упусти ее. Здесь тебе не придется соперничать с молоденькими красотками, старающимися произвести впечатление на первого встречного. В Индии незамужняя англичанка – огромная редкость, поэтому любой холостяк будет на сегодняшнем балу стремиться завязать с тобой знакомство. Но ни один не сравнится с мистером Гриффином! Позволь ему несколько раз пригласить тебя на танец, хорошо, Эмма? Вы просто созданы друг для друга!

– Рози! – Эмма поймала подругу за руку. – Прошу тебя, не расстраивайся, если твой мистер Гриффин не придется мне по вкусу.

– Гриффин…

– Я буду стараться, честное слово. Но где гарантия, что он понравится мне, а я – ему?

– Если ты повстречаешь кого-нибудь, кто понравится тебе больше, я буду счастлива за тебя. – Рози встряхнула светлыми кудрями. – Главное, не увлекайся кем попало.

– В каком же это смысле? – Эмма выпустила руку подруги и разгладила подол платья.

Она не могла себе представить, что найдется хоть один мужчина, способный заинтересоваться ею настолько серьезно, как предрекала Рози; до выявления среди них негодяев дело вряд ли могло дойти.

– В стаде встречаются паршивые овцы, а в обществе – люди с подмоченной репутацией. Все они не нашего круга.

– Не нашего круга?! – Эмма замерла от удивления. Дома, в Англии, Рози не проявляла склонности к снобизму. Именно это и привлекло к ней Эмму. Уединившись, они могли на пару высмеивать глупые светские условности! Они делали это и по сей день, когда оставались одни, хотя уже не так часто и без прежнего воодушевления: Рози пеклась о карьере мужа… Неужели она так сильно переменилась после замужества? Эмма уже подмечала тревожные симптомы, но надеялась, что в душе Рози придерживается прежней жизненной философии.

– Например, Александр Кингстон. Если он появится, держись от него подальше. О нем ходят самые невероятные слухи. Красив как бог, но коварен как дьявол.

– Какие слухи? – с недоверием спросила Эмма, готовая выступить на защиту отверженного: осуждение вызывало в ней обратную реакцию.

– Говорят, что здесь, в Индии, он не считает нужным соблюдать неписаные правила британского общества. Правда, я его за это не виню. Ты же знаешь, что в душе я не сноб.

«Так было раньше, Рози, – подумала Эмма, – а теперь я уже и этом не уверена».

– Кроме того, с его именем связано множество скандальных историй: он соблазняет чужих жен. К тому же он слишком близок с индусами: запросто с ними общается, бывает у них дома, участвует в их праздниках…

– Что в этом страшного? Я о дружбе с индусами, а не о чужих женах.

– Здесь это не принято, Эмма. Согласись, было бы трудно и неудобно водить дружбу с людьми и одновременно ими править. А мы для того здесь и находимся, чтобы управлять индусами. Уильям не перестает мне об этом напоминать.

– Понимаю, – вздохнула Эмма.

Она испытала глубокое разочарование. Рози и впрямь сильно изменилась после замужества.

У самой Эммы и в мыслях не было управлять кем-то, тем более индусами, однако она не стала спорить с Рози, не желая платить подруге неблагодарностью за гостеприимство. Хотя вопрос, какое право имеют англичане управлять кем бы то ни было за пределами собственных границ, напрашивался сам собой, как и в случае с ирландцами.

– Александр Кингстон – звучное английское имя, – продолжала Рози, чопорно поджимая губы, – но очень вероятно, что один из его родителей или по крайней мере дальних родственников был индийцем. Кутча-бутча – так индусы называют полукровок. О нем никто ничего толком не знает. Если у него и есть жена и дети, их никто никогда не видел. Никто не бывал у него дома.

– Может быть, он изгой общества вроде меня?

– Ты не изгой, Эмма. Просто тебя всю жизнь не понимали, а после смерти матери стали вдобавок притеснять. Теперь всему этому настал конец. Перед тобой откроется блестящее будущее, и очень многое зависит от тебя. Избегай Кингстона, будь мила с Гриффином. Я уверена, что из этого что-нибудь да получится… Ты готова? Думаю, надо спускаться. Уильям нас уже заждался.

– Ступай, я тебя догоню. Мне еще надо кое-что доделать.

– Что тут доделывать? Я же говорю, ты выглядишь очаровательно.

– Хочу прибрать свои вещи. Они в таком беспорядке!

– Предоставь это слугам. Привыкай к индийским слугам, Эмма. Они делают все, что требует их каста. Если ты возьмешь на себя обязанности слуги, отвечающего за эту комнату, то только обидишь его и разгневаешь моего мажордома. Не беспокойся из-за такой чепухи.

Эмма со свойственным ей упрямством стояла на своем:

– Скажи Уильяму, что я сейчас приду. Обещаю, что не задержусь.

Рози подобрала юбки, укоризненно качнув головой.

– Ну раз ты так настаиваешь… Жду тебя внизу через несколько минут. Ох уж это мне твое упрямство!

Выпроводив Рози, Эмма подбежала к большому черному сундуку и, откинув крышку, достала документ на Уайлдвуд. Она повсюду носила его с собой в надежде на встречу с человеком, который, взглянув на карту, скажет: «О, я отлично знаю, где находится этот Уайлдвуд. Буду счастлив вас туда доставить».

Пока что этого не произошло, но Эмма не теряла надежды. Рано или поздно это случится, и девушка лишь молилась об одном: чтобы ей не пришлось распродать весь свой жемчуг и расстаться с рубином или, что еще хуже, выйти замуж за первого встречного. Нельзя же бесконечно пользоваться щедростью Рози! Уильям проявлял безупречное гостеприимство, но Эмма чувствовала, что и этому настает предел. Он занимал не слишком крупный пост, и доходы его были весьма скромны. Впрочем, Эмма замечала, что Рози свободно тратит деньги на бесчисленные наряды. Ведь теперь у нее появился прекрасный предлог для почти ежедневных светских визитов и развлечений – сватовство Эммы.

Все это утомляло девушку. К тому же она опасалась, как бы не превратиться в источник конфликта между Рози и ее мужем. Хуже всего было то, что Эмма начинала тяготиться такой жизнью. Чем больше она наблюдала британское общество в Калькутте, тем меньше его одобряла. Брак с Персивалем Гриффином не мог служить выходом. Напротив, это больше походило на добровольное заточение в склепе удушливых британских приличий.

Сунув бумагу в ридикюль, Эмма еще раз посмотрела в зеркало. На лбу и на верхней губе у нее поблескивали капельки пота, а ведь еще не начался сезон жары! Британцы так и не подобрали для себя одежду, соответствующую здешнему климату, а наряжались так же, как у себя дома в это время года.

«Я должна покинуть Калькутту и увидеть подлинную Индию, – шепотом сообщила Эмма высокой нахмуренной женщине в зеркале. – В Уайлдвуде я не стану носить ни турнюров, ни платьев с длинными рукавами, ни нижних юбок!»


Алекс придирчиво разглядывал свое отражение в зеркале в массивной позолоченной раме, стоявшем на таком же позолоченном комоде в углу спальни. Сакарам, как всегда, постарался и приготовил подходящий для предстоящего приема английский костюм. Впрочем, одежда не могла скрыть его экзотического облика – Алекс очень мало походил на англичанина.

Несмотря на вполне европейский рост, крепкое сложение и голубые глаза, он имел типично индийские черты лица, выдававшие могольское происхождение, хотя он не был чистокровным моголом.

– Кутча-бутча, – пробормотал Алекс и с отвращением отвернулся от зеркала.

Он подошел к старинному тиковому столику, опиравшемуся вместо ножек на резного слона с бивнями из настоящей слоновой кости и с бриллиантами вместо глаз. Это был подарок его тетушки. Когда-то столик принадлежал правителям могольской династии и сейчас олицетворял для Алекса былое величие Индии, которому не суждено было повториться. Путешествуя, Алекс никогда не расставался с этим дорогим для него предметом.

Взяв со стола перчатки, он, морщась, натянул их. Алексу не хотелось идти на вечерний прием, да и вообще пребывание в Калькутте раздражало его. Все это было пустой тратой времени. Появление на балу не принесет ему никакой радости и у него не появятся новые друзья среди британцев, однако он был обязан стараться ради своих детей, Майкла и Виктории.

Британское владычество не могло рухнуть за одну ночь. Не научившись выглядеть, думать и действовать по-британски, его сын и дочь не смогут занять достойное положение в обществе. Алекс не мог допустить, чтобы его дети навсегда остались жителями джунглей. Без связей с британцами, без их денег, торговли, просто доброй воли его империя неминуемо рухнет, и ему нечего будет передать сыну. Виктория не сможет выйти замуж ни за британца, ни за представителя верхушки индийского общества.

Полный решимости использовать предстоящий долгий и скучный вечер в своих целях, Алекс вооружился тростью с золотым набалдашником и шагнул к двери. Но тут перед ним предстал беззвучно появившийся в спальне Сакарам.

– Готов вам служить, саиб. – Слуга в белом одеянии, с белым тюрбаном на голове низко поклонился. Подчеркнутая подобострастность Сакарама действовала Алексу на нервы: он с уважением относился к слуге, прислушивался к его мнению, уступал, когда тот пытался обуздать его неистовство. Сакарам был ему как родной отец.

– Перестань называть меня саибом! Когда мы остаемся наедине, я хочу, чтобы ты обращался ко мне по имени – Сикандер.

– Лучше я буду называть вас на английский манер – Александром. – Сакараму было присуще непоколебимое чувство достоинства. Никогда и ни в каких ситуациях он не повышал голоса. Выражение его лица оставалось неизменно безмятежным.

В детстве Алекс постоянно испытывал терпение Сакарама, однако все, чего ему удавалось добиться, – это трепет точеных ноздрей слуги и потемневшие от гнева глаза.

– А мне больше нравится Сикандер, – уперся Алекс, просто чтобы поспорить.

– Возможно, но это неподобающее для вас имя. Вы собираетесь пригласить в свой дом айю-англичанку, поэтому все мы должны привыкать к обращению «саиб»: именно так индусы зовут своих господ-англичан.

– Можешь так обращаться ко мне при посторонних, но не наедине со мной! Кстати, по-английски «айя» звучит как «няня».

Сакарам приподнял брови:

– Разве это не означает «коза»?[2]

– Не требуй объяснений: у меня их нет. Но мы будем звать ее именно так – няней. На ней будет лежать ответственность за превращение Майкла и Виктории в настоящих английских детей.

Глаза Сакарама заметно потемнели.

– Они и без того хорошие дети! Я сам забочусь об их воспитании, как прежде заботился о вашем.

– В индийских, а не в английских правилах. Английские требования этикета отличаются от наших. Не хочу, чтобы мои дети повторяли мои ошибки! Ты сделал все, что мог, Сакарам. Я не виню тебя за то, что не умею себя вести так, как полагается в европейском обществе.

– Тем лучше. Мои уроки тут ни при чем. Просто вы слишком часто становитесь жертвой своей натуры, Сикандер. Вот и сегодняшний вечер будет для вас полон соблазнов. Предостерегаю вас против крепких напитков и ухаживания за хорошенькими женщинами, как замужними, так и свободными.



– Постараюсь. – Алекс зажал трость под мышкой. – Но ты напрасно читаешь мне нотации, старина. Я и сам знаю, чего мне следует избегать. Будем надеяться, что сегодня вечером мне удастся исправить свою репутацию. Кроме того, возможно, кто-нибудь на балу поможет мне найти подходящую няню для детей.

– Тогда я буду молиться, чтобы она оказалась старой и уродливой, иначе мира в Парадайз-Вью не видать. Женщины станут строить против нее козни, по Калькутте опять пойдут слухи, и это еще больше навредит вашей и без того запятнанной репутации.

– Довольно, Сакарам. Неужели тебе еще не надоело меня наставлять? Если моя карета готова, я еду. Можешь ложиться спать: вряд ли я появлюсь до рассвета. Проследи только, чтобы все было готово к отъезду. Как только мне попадется подходящая кандидатура, я не стану медлить, иначе она может передумать и откажется ехать с нами в Парадайз-Вью.

– Все будет готово, саиб. – Сакарам опять склонился в низком поклоне, тем самым снова выведя Алекса из себя. Выпрямившись, Сакарам улыбнулся: он сумел уязвить Алекса, пускай по мелочи. Уязвлять своего хозяина было одним из главных удовольствий в жизни Сакарама. Он мог себе это позволять, так как этот загадочный индус знал, что он незаменим.

– Не саиб, а Сикандер, черт возьми! – С этими словами Алекс заспешил прочь из небольшого скромного домика, который он держал в Калькутте на случай своих приездов в город. Останавливаться у друзей-индийцев он не рисковал – это могло скомпрометировать его в глазах английского общества.

Карета ждала у дверей. Прежде чем сесть в нее, Алекс задержался, чтобы осмотреть коней. Запряженные гнедые уступали коням из Парадайз-Вью, но были накормлены и ухоженны. Ни это он тоже должен был благодарить Сакарама. Тот знал, как придирчиво хозяин следит за лошадьми. Некоторые утверждали даже, что он ценит их больше, чем друзей и близких, что было, конечно, абсурдом. Что ж, Алекс привык, что о нем всегда ходили самые невероятные слухи: кутча-бутча всем стоял поперек горла. Индийцы и британцы дружно высмеивали его, относясь к нему с глубоким подозрением. Вот почему Алекс так стремился добиться признания в обществе. Он мечтал, чтобы его детям не пришлось столкнуться с теми же трудностями; ради достижения этой цели он был готов на все, даже на смерть.


Персиваль Гриффин был цветущим джентльменом среднего роста. Его волосы, борода и усы были песочного цвета. Вечерний костюм сидел на нем как влитой, а речи отличались такой учтивой неопределенностью, что Эмма не могла составить впечатление о его мнении ни по одному вопросу. Одним словом, он оказался совершенно бесцветным типом.

Проявляя предупредительность, он постоянно справлялся об ее удобстве. Не слишком ли ей жарко? Если нет, то, часом, не холодно ли? Не желает ли она попробовать этого восхитительного ромового пунша? А как насчет пирожных с глазурью? Он был, безусловно, приятным человеком. Почему ее к нему совершенно не влечет? Он, со своей стороны, не отставал от нее ни на шаг.

– Дорогая мисс Уайтфилд!.. – Они сидели на диванчике, наблюдая за танцующими парами. Из зала вынесли все, кроме медленно вращающегося большого вентилятора, а также папоротников и других тропических растений в кадках. – Дорогая моя, вы даже не представляете, как я рад познакомиться здесь, и Калькутте, с такой умной и утонченной особой, как вы!

– Вы хотите сказать, что все женщины в Калькутте глупы и невоспитанны? – Эмма изобразила улыбку. – Что-то мне не верится, что это так, мистер Гриффин.

– Вы правы… – Он залился краской. – Но дело в том, что женщины, отправленные сюда из дому, обычно так молоды, неопытны, незрелы…

– Так называемый рыболовный флот! Я слышала об этом. Он состоит из молодых леди, по той или иной причине не нашедших себе мужей дома и надеющихся сделать это здесь, в обстановке менее жесткой конкуренции.

– Вот именно, рыболовный флот. Довольно безжалостное определение для этих активных молодых особ, но, боюсь, бьющее в самую точку.

– Я прибыла в Индию не с этой целью, мистер Гриффин. Я уже вышла из того возраста, когда помышляют о замужестве.

– Как же так? Ведь вы живая женщина, а брак нормальное явление. Неужели вы не мечтаете о детях?

– Детей я бы еще стерпела, а может, и порадовалась бы им, но муж… Не знаю, мистер Гриффин. Я привыкла к уединению и к самостоятельности. В отличие от большинства женщин я не страшусь одиночества. Мне было бы трудно ужиться с другим человеком.

Его рука накрыла руку Эммы.

– Это не было бы трудно, если бы вашим мужем стал понимающий вас человек, мисс Уайтфилд, человек, не помышляющий ограничивать вашу независимость. Мои теперешние обязанности вынуждают меня помногу разъезжать, а если мне повезет и я стану в один прекрасный день земельным администратором Центральной Индии, то мне придется путешествовать и того больше. Меньше всего мне нужна женщина, боящаяся остаться одна и цепляющаяся за меня, как плющ.

Эмма осторожно высвободила руку.

– Попробую-ка я ромового пунша! Наш разговор становится чересчур интимным, мистер Гриффин. Не забывайте, что мы только познакомились.

У Персиваля Гриффина густо покраснели уши. Эмма заметила, что они смешно оттопырены и похожи на паруса, поймавшие ветер.

– Простите мне мою откровенность, мисс Уайтфилд. Уверяю вас, я руководствуюсь самыми лучшими намерениями. Видите ли, ваши друзья много о вас говорили. По их рассказам я заключил, что вы как нельзя лучше подходите для такого человека, как я. Теперь, когда я вас наконец-то увидел, меня переполнило воодушевление, вот я и…

– Вам незачем оправдываться, мистер Гриффин. Напрасно вы расстраиваетесь. Мне тоже много о вас рассказывали. Рози превозносила вас до небес. Однако я полагаю, что нам следует проявить осмотрительность и не спешить с браком только потому, что наши общие знакомые решили, что мы друг другу подходим.

– Значит, вы не сердитесь? – Улыбка Гриффина продемонстрировала Эмме его не слишком здоровые зубы, да к тому же в пятнах от табака.

– Вовсе нет. Просто меня одолела жажда. Настало время попробовать ромовый пунш.

Гриффин вскочил.

– Сейчас принесу! Никуда не уходите. Обещайте, что дождетесь меня здесь.

– Непременно. – Эмме не хотелось терять одно из немногочисленных в бальном зале сидячих мест.

Персиваль, широко улыбаясь, направился за напитками. Эмма стала искать глазами среди танцующих Рози, та танцевала с Уильямом, радостно заглядывая ему в глаза. Вид у Рози был самый счастливый! Эмма радовалась за подругу. Супружеское счастье Рози омрачалось лишь тем, что ей никак не удавалось зачать. Эмме уже дважды приходилось выслушивать ее жалобы и утирать ей слезы. Но зато она любима и не одинока…

Эмма упрекнула себя за непоследовательность. Только что она клялась Гриффину в приверженности уединению. Неужели все это ложь? Она медленно оглядела зал, надеясь увидеть мужчину, который приглянулся бы ей больше Гриффина и с которым ей действительно захотелось бы связать свою жизнь. Взгляд ее упал на рослого господина экзотического облика, стоящего в стороне от толпы и, как и она, наблюдающего за танцующими.

Смуглостью кожи и. иссиня-черными волосами незнакомец походил на индуса. Облачен он был во все черное, не считая белоснежной рубашки, резко контрастировавшей с цветом его кожи и волос. Эмма без стеснения залюбовалась его внешностью. Ростом он превосходил почти всех мужчин в зале, обладал широкими плечами и узкой талией. Гибкостью и грацией он походил на дикую лесную кошку, черную пантеру, кровожадно подстерегающую добычу.

Обводя взглядом зал, он на секунду встретился глазами с Эммой. Она застыла в оцепенении – голубые глаза! Несмотря на расстояние, она была убеждена, что не ошиблась: то была голубизна необыкновенного оттенка, подобного цвету вод Индийского океана под раскаленным полуденным солнцем.

Эмма поймала себя на том, что перестала дышать. Незнакомец оказался далеко не красавчиком, и его черты никак нельзя было назвать приятными: им была присуща заостренность, которую иные назвали бы выражением жестокости или по крайней мере надменности. Нос был длинный, губы полные и откровенно чувственные, взгляд крайне вызывающий. Эмма невольно вздрогнула. От этого человека так и веяло угрозой, хотя чего ей было опасаться? Она не относилась к женщинам, которых замечают мужчины такого сорта. Не исключено, что он моложе ее годами… Прищурившись, она рассмотрела его получше. Судя по морщинкам, окружавшим его глаза и рот, ее предположение было неверно.

Внезапно рядом с ней остановились две незнакомые дамы.

– Представляете? – говорила одна из них. – Александр Кингстон собственной персоной! Видите? Вон он! Судя по его виду, он воображает, что имеет полное право здесь находиться.

– Ну и дерзость! Как он смеет показываться в приличном обществе?

– Не думаю, что он явился по приглашению. Хозяйке дома не позавидуешь. Как вы думаете, что привело его сюда?

– Не может же он заниматься одной охотой на тигров в мофуссил. Возможно, ему захотелось ради разнообразия вкусить цивилизации. Я слышала, что он живет среди диких джунглей. А еще я слышала, что он богат, как махараджа.

– Кажется, его плантация называется Парадайз-Вью. Это где-то в Центральной Индии, на реке Нармаде, к югу от Дели.

Эмма стала напряженно прислушиваться к дамскому разговору, стараясь не упустить ни слова. Ведь Уайлдвуд тоже находился в Центральной Индии, на Нармаде!

– Неужели причина его смуглости – постоянное пребывание на солнце?

– Как, разве вы не знаете, что солнце здесь ни при чем? Дело в смешении кровей. Но даже если он полукровка, нельзя не отдать должное его голубым глазам. Да и сам он хорош: эти широкие плечи, узкие бедра. Не всякий европеец может похвастаться такой фигурой! Ему подошло бы имя Люцифер: он похож на падшего ангела, да и репутация у него под стать. Но все же, что ему здесь понадобилось?

– Может, подойдем и спросим?

– Что вы, Мод, у вас не хватит смелости! Любая, кто с ним заговорит, поставит под удар свое доброе имя. Увы, придется его проигнорировать, хотя это очень прискорбно: такой порочной красоты я не встречала во всей Индии. Неудивительно, что женщины не в силах устоять перед ним. Будь я чуть моложе…

Собеседницы двинулись дальше, и Эмма огорченно обнаружила, что Александр Кингстон – если это имя принадлежало тому, кто занимал ее мысли, – успел скрыться из виду. Она встала, полная решимости отыскать его, чтобы расспросить о плантации и показать карту. Вдруг ему что-то известно об Уайлдвуде… Конечно, Рози будет недовольна, если она вступит в разговор с Александром Кингстоном, однако не могла же она упустить шанс познакомиться с человеком, который, не исключено, знает о существовании ее Уайлдвуда.

И как только за спинами танцующих вновь мелькнула широкоплечая фигура с блестящими черными волосами, Эмма устремилась в ее сторону.

– Мистер Кингстон, мистер Кингстон! Соблаговолите уделить мне минуту, сэр.

Глава 2

Услышав свое имя, Алекс оглянулся. Голос женщины звучал приятно, ласково и чуть хрипловато; именно такой голос вызывал у него мысли о спальне. Однако сама дама, пробивавшаяся к нему сквозь толпу, вызвала в нем воспоминания о птицах, охотящихся в джунглях на мелкую добычу.

Она была одета во все черное – самый его нелюбимый цвет женской одежды, лицо было бледно, черты заострены, рот сложен в скорбную складку. Зеленые глаза – единственное, что оживляло ее облик: в них таилось нечто похожее на страстность.

Простушка, подумал Алекс, привыкший трезво оценивать любую женщину, встречавшуюся на его пути. Но стоило ей приблизиться – и он не мог не обратить внимания на привлекательный овал лица, аристократический нос и нежный рисунок губ, который он нашел бы интригующим, не будь они столь бесцветны. Суровость наряда, абсурдность прически и отсутствие косметики на лице неизбежно вызывали далеко не лестное сравнение с ястребом и вороной. Вот если бы ей приодеться, избавиться от дурацкого турнюра, наложить румяна и распустить волосы, ее облик не стал бы противоречить соблазнительности голоса.

Зачем он ей понадобился? Вряд ли она польстилась на его мужскую привлекательность. Он придирчиво осмотрел ее хрупкую фигурку. Слишком тоща! Он ценил в женщинах стройность, но отвергал излишнюю худобу. Впрочем, он был готов допустить, что причина столь неблагоприятного впечатления заключается в платье. Оно полностью скрывало ее формы, которыми она, возможно, могла бы похвастаться.

– Мистер Кингстон? – Эмма остановилась перед ним, тяжело дыша, и он напрягся, расслышав в ее голосе нотки чувственности. Внезапно он представил себе, как она со стоном произносит ему в самое ухо «Сикандер», как скользит вдоль его обнаженного тела, прикасается кончиком языка к его соскам, прикусывает один белоснежными зубами, заставляя его содрогаться… Картина была совершенно смехотворной – ведь ее героиней выступала тощая особа с кожей землистого цвета, в уродливом черном одеянии…

– Чем могу служить?

– Я… Меня зовут Эмма Уайтфилд, – выпалила она.

Уайтфилд… Он не знал никаких Уайтфилдов и никогда не встречал эту даму с голосом соблазнительницы и с манерой налетать, как коршун. Она действительно напоминала ему сапсана. По ее взгляду, устремленному на него, как на змею, он догадался, что имеет дело с девственницей, которая, скорее всего ни разу в жизни не прикасалась языком к мужским соскам и не позволяла мужчинам прикасаться к своим; вряд ли она вообще знала, что обладает сосками.

– И?.. – невежливо поторопил он ее.

Она заморгала. Зеленые глаза были, без всякого сомнения, ее главным достоинством. Глаза и голос. Остальное не стоило внимания.

– Я… Мне надо с вами поговорить.

– Прямо здесь, сейчас? – Он оглянулся и убедился, что за ними пристально наблюдают. Мисс Эмме Уайтфилд, видимо, не было до этого никакого дела. Она не спускала с него напряженного взгляда.

– Да. Я подумала… То есть хотела спросить вас о… – Дрожь в ее голосе свидетельствовала о неуверенности. Из этого следовало, что она отлично знает, что к нему не подобает обращаться. Ее успели предостеречь…

– Пройдите сюда, мисс Уайтфилд. – Он затащил ее за огромное растение в горшке, установленное в небольшой нише. Уединение такого рода не могло послужить причиной скандала, но позволяло укрыться от любопытных взоров.

– Так что же вы хотите?

– Я… – Она порылась в ридикюле, извлекла оттуда клочок бумаги и сунула ему под нос. – Мне принадлежит плантация под названием Уайлдвуд, расположенная где-то в Центральной Индии. Видите? Здесь, на обороте документа, удостоверяющего собственность, имеется карта. Насколько я понимаю, вам эти места известны. Не слышали ли вы что-нибудь об Уайлдвуде?

За папоротником-адиантумом было сумрачно, большие зеленые листья загораживали светильники на стенах. Алексу, впрочем, не требовалось много света, чтобы узнать контур, вычерченный на карте. Название – Уайлдвуд – он тоже знал. Его местоположение было известно ему досконально.

У него отчаянно забилось сердце, но он постарался сохранить спокойный, холодный тон.

– Откуда у вас этот документ и карта, мисс Уайтфилд?

– Это долгая история. Если коротко, то моя мать, умершая несколько лет назад, оставила мне это имение, Уайлдвуд, но я только недавно прибыла в Индию, чтобы заявить о своих правах. Вам что-нибудь говорит название Уайлдвуд?

Алекс сделал вид, будто внимательно изучает карту. Уайлдвуд находился в самом центре, можно сказать, в сердце Парадайз-Вью. Земли, прежде именовавшиеся Уайлдвудом, представляли собой значительную часть его владений, даже самую главную их часть, на которой располагался его дом, конюшни, поле для игры в поло и многочисленные постройки. Лес с древесиной ценнейших сортов, которую он здесь добывал, тоже в свое время относился к территории Уайлдвуда. Восемьсот акров земли, которые объявляла своими мисс Уайтфилд, на самом деле были его, вот только из-за недавнего пожара в земельном управлении в Калькутте он лишился документальных доказательств своих прав.

– Тут явно какая-то ошибка… – начал он.

Эмма Уайтфилд приблизилась к нему, и он уловил слабый, но головокружительный аромат, совершенно не соответствовавший ее непривлекательному облику.

– Ошибка? Какая? Я не могу быть уверена в точности карты, но знаю, что сама плантация существует. Откуда бы взялся этот акт, если бы ее не было в природе?

Он вернул ей бумагу.

– Этого я не знаю, но сама территория мне хорошо знакома. Моя собственная плантация, Парадайз-Вью, состоящая из трех тысяч акров джунглей и леса ценных сортов, находится именно в этих местах, однако ни о каком Уайлдвуде я не слышал.

– Не слышали? – В голосе Эммы прозвучало уныние.

Он покачал головой. Обманывать не составляло труда, стоило ему представить, как трудно будет доказать его законные права на землю теперь, когда он был практически лишен всех документов на владение.

– Мисс Уайтфилд, позвольте вам объяснить… После восстания 1857 года Ост-Индская компания и британское правительство восстановили контроль за землями, бывшими яблоком раздора многих владельцев, прекратили распри, перекроив некоторые штаты и границы владений. Огромные территории, принадлежавшие старым раджам, были раздроблены, часто по принципу верности тех или иных землевладельцев короне в период выступлений. Вы обратили внимание на дату, стоящую на вашей бумаге?

Мисс Уайтфилд посмотрела на свой документ.

– Датировано 1855 годом, за два года до восстания, о котором вы говорили, и за три до моего рождения.

Значит, ей двадцать семь лет. Молоденькой ее уже не назовешь, хотя он все равно на несколько лет старше ее.

– Теперь понятно, почему я не слышал об Уайлдвуде, – опять соврал Алекс. – Ведь его больше не существует. После восстания почти все земли в тех краях перешли к старой бегуме Бхопала, которая распорядилась ими по собственному усмотрению.

«А я скупил их столько, сколько мог себе позволить и на сколько смог ее уговорить, прежде чем она скончалась. Так стал моим и ваш Уайлдвуд».

Он никому не рассказывал о том, что получил обширные земли за мизерную цену, пообещав, что набоб, сын старой бегумы, будет получать пятнадцать процентов дохода от продажи древесины. В случае появления впоследствии законных претендентов с ними надлежало вести дела по справедливости. Алекс даже подписал соглашение, по которому брал обязательство при появлении законного претендента уступить спорный участок и возместить прибыль, образовавшуюся благодаря порубке леса. Сделка с самого начала была рискованной, однако желание нажить состояние перевесило риск. С тех пор дела Алекса пошли в гору, и теперь он не собирался делиться своими богатствами с мисс Эммой Уайтфилд, независимо от обоснованности ее претензий.

Надо же! Появиться как из-под земли через столько лет и размахивать загадочным документом, достоверность которого еще надо доказать! Алекс слышал о подобных ситуациях, когда земли, перераспределенные после восстания, становились объектами схваток, но все это происходило спустя считанные годы после прекращения волнений, а не по прошествии двадцати с лишним лет! Ведь он владел землями Уайлдвуда уже больше десяти лет.

– Искренне сожалею, мисс Уайтфилд, но места под названием Уайлдвуд в тех краях не существует. Ваша карта недостоверна, подобно многим картам Индии, составленным в те времена. В стране сохранились места, которые до сих пор еще только предстоит исследовать. Неужели никто не предупредил вас об этом, прежде чем вы отправились в столь длительное путешествие на поиски столь сомнительного наследства?

– Н… нет, – пролепетала она. Но несмотря на растерянный тон, ее зеленые глаза опасно поблескивали. – Я исходила из того, что карте и бумаге можно верить. Того, что я слышу от вас, мне никто не говорил. Кто эта бегума? Не могу ли я отправиться к ней со своим документом? Может быть, она вспомнит…

– Сомневаюсь. Теперешний набобзада, сын набоба – наследника бегумы, совсем юн. Я хорошо с ним знаком. Это еще ребенок, плохо посвященный в дела отца и бабки. Его отец скончался внезапно, еще молодым человеком, и пройдут месяцы, если не годы, прежде чем мальчик разберется во всех делах, что перешли ему по наследству.

– Как печально! – Мисс Уайтфилд нахмурилась. – Но должно ведь существовать место, где регистрируются и хранятся старые земельные акты. Не могу поверить, что это единственный сохранившийся экземпляр.

– Такое место действительно существует. Это земельное управление здесь, в Калькутте. – Алекс был рад возможности хотя бы немного побыть честным. – На беду, недавний пожар уничтожил много оригинальных документов, и теперь первоначальные границы владений, описания земель, договоры – все утрачено. Пожар создал множество сложностей, в том числе и для меня. Это одна из причин моего пребывания в Калькутте: я сдаю бумаги, описывающие мои владения, чтобы в дальнейшем избежать недоразумений.

– Не думала, что столкнусь с такими трудностями! Скажите, может быть, мне самой явиться в земельное управление и…

– Нет, это не поможет, – поспешил обескуражить ее Алекс. – Повторяю: ваша бумага чересчур старая. Не обратившись к архивам, чиновники земельного управления не смогут ее подтвердить. А архивы уничтожены. Теперь планируется назначить уполномоченных, которые объезжали бы имения и утверждали их границы. Если бы вы уже владели этим участком, то у вас бы был шанс, но раз вы не имеете представления, где он находится…

– Вы хотите сказать, что в подтверждение своего требования я должна уверенно указать на конкретный участок?

Наконец-то до нее дошло! Теперь, уверившись в бесполезности дальнейших шагов, она откажется от своей затеи, оставив его в покое.

– Похоже на то. А теперь прошу меня извинить, мисс Уайтфилд: я заметил знакомого, которого обязан поприветствовать, прежде чем он окончательно скроется. К тому же вы, боюсь, уже нанесли своей репутации непоправимый ущерб, проведя столько времени в моем обществе.

– Прошу вас, мистер Кингстон, уделите мне еще минуту. – Мисс Уайтфилд дотронулась своей изящной рукой до его рукава. Алекс вздрогнул от этого неуверенного прикосновения, обратив внимание на ее длинные тонкие пальцы.

– Мисс Уайтфилд? – Он выразительно посмотрел на ее руку, и она, зардевшись, убрала ее. Неужели ей не противно касаться его, человека со слишком темной кожей, не принятого в приличном обществе – как индийском, так и английском? Глядя ей прямо в глаза, он заметил ее замешательство и испытал сильное желание наговорить ей резкостей в качестве наказания за то, что она обладает всем, чего лишен он: белой кожей, признанием в свете, незапятнанным происхождением.

– Осторожнее, мисс Уайтфилд! – прошипел он. – Вы и так уже успели запятнать свою репутацию, осмелившись подойти ко мне. Неужели вы не боитесь сплетен?!

Ее щеки густо покраснели, отчего полностью преобразился весь ее облик. Он словно увидел ее заново родившейся и остолбенел. Впечатление было такое, будто он дал пинок котенку, а тот оказался притаившимся до времени тигром.

– Мне нет никакого дела до сплетен. Не понимаю, почему они так беспокоят вас. Или вам льстит ваша подпорченная репутация, Мистер Кингстон? Немудрено: ведь именно благодаря ей дамы смотрят только на вас и перемывают кости только вам.

Она поразила его своей горячностью и проницательностью.

– При чем тут моя репутация! Я всего лишь обратил ваше внимание на то, что вы провели слишком много времени в моем обществе. А это по здешним понятиям предосудительно. Чего еще вы от меня хотите?

– Не собираетесь ли вы в ближайшее время вернуться в Парадайз-Вью? – осведомилась она, не теряя самообладания.

– Как можно скорее. Завершу здесь, в Калькутте, одно дело – и тут же обратно.

– Какое дело?

Будет ли предел ее любопытству и настойчивости?

– Кажется, это не должно вас интересовать. А впрочем, извольте: я ищу няню-воспитательницу для своих детей, – выпалил он не подумав.

Ее удивительные зеленые глаза расширились.

– Сколько лет вашим детям, мистер Кингстон?

– Ума не приложу, почему это вас волнует… Сыну пять, скоро шесть, дочери недавно исполнилось четыре.

– Вы не давали своей жене скучать! Только в последние годы она смогла передохнуть.

Ее прямота ошеломила Алекса. Во всей Индии не нашлось бы другой мэм-саиб, способной с такой непосредственностью выражать свои чувства и суждения, не говоря уже о последней фразе, намекающей на то, что делает мужчина в спальне со своей женой.

– Их мать умерла при родах четыре года назад. – Он удовлетворенно отметил, как с ее лица сошла краска, и насладился бы произведенным впечатлением еще больше, не схвати она его опять за рукав. В ее зеленых глазах читалось раскаяние.

– Простите, мистер Кингстон! Мне очень жаль. Вы представить себе не можете, сколько мне пришлось вынести из-за несдержанности моего языка! Боюсь, наступит день, когда мне придется его вырвать.

Он не удержался от улыбки:

– Напротив, мисс Уайтфилд, я очень хорошо представляю, как он вам мешает. Но ведь для него можно найти и другое применение!

Глаза Эммы гневно вспыхнули, хотя Алекс был уверен, что она не догадывается, какой смысл заключен в его словах. Пытаясь успокоить уязвленное самолюбие, Эмма вскинула голову и произнесла:

– Вы сказали, что вам нужна няня, мистер Кингстон. Что ж, можете считать, что вы ее нашли. Несмотря на вашу дурную славу, я предлагаю свои услуги.

– Вы?! – изумленно воскликнул Алекс. – Это невозможно, мисс Уайтфилд! Я на это не пойду.

– Почему? – Она аккуратно сложила свою бумагу и убрала ее в черный, расшитый бисером ридикюль. – Вам нужен человек для воспитания ваших детей, а я как нельзя лучше подхожу для этого дела. К тому же мне необходимо, чтобы кто-то сопроводил меня в Центральную Индию, где в свободное время я бы занялась поиском Уайлдвуда, познакомилась бы с юным набобзадой и узнала, если повезет, судьбу своего насле…

– Выбросьте это из головы! Вам не пристало прислуживать, мисс Уайтфилд! Вы – светская женщина и должны дорожить своим добрым именем.

– Как же вы рассчитываете уберечь доброе имя той, кого намерены нанять? Или ее репутация не в счет? Вы мне говорите, мистер Кингстон, что я принадлежу не к той касте? Или прикажете понять вас иначе? Вам не по нутру мой характер? Выкладывайте! Я требую ответов на свои вопросы.

Черт бы побрал эту упрямую особу и ее проклятую бумагу, способную причинить ему немалый вред! Вот уж никак не ожидал такой серьезной помехи в своих делах!

– Между прочим, мисс Уайтфилд, я уже заручился услугами айи, чтобы уберечь репутацию будущей няни. А вы – светская леди, а не служанка, и в отношении вас действуют особые правила. Вы, британцы, любите делить общество на касты ничуть не меньше, чем…

– Мы, британцы? – надменно переспросила она.

Он выругал себя за столь многозначительную оговорку; теперь ему оставалось только одно – быть до конца откровенным и признаться, кто он такой на самом деле.

– Вы… то есть мы имеем собственный взгляд на эти вещи. Кроме того, я уже пообещал это место другой даме, которую мне рекомендовал один хороший знакомый.

– Как ее зовут, сэр? Быть может, я с ней знакома? Алекс узнал о претендентке на место только накануне, и подробности ему были пока неизвестны. Он лишь знал, что раньше она работала в английской семье, с которой его связывали деловые отношения; ее питомцы вернулись в Англию для завершения образования, и теперь она спешила подыскать себе другое место.

– Абигейл Ланди. – Имя звучало благопристойно. – В семье сэра Сэмюэля Брейтвейта ее очень ценили. На завтра у меня с ней намечена беседа.

– Я знакома с Брейтвейтами, но, увы, не с мисс Ланди. С такими рекомендациями у нее не будет недостатка в предложениях. Место у вас ей вряд ли подойдет. Другое дело – я, мистер Кингстон. Здесь меня никто и ничто не удерживает: я пользуюсь гостеприимством друзей и мечтаю сбежать из Калькутты, чтобы увидеть настоящую Индию. Если я не опасаюсь за свою репутацию, то почему за нее должны переживать вы? Ваша айя предоставит мне необходимую защиту и женское общество. Большего мне и не надо.

– Нет, мисс Уайтфилд. Я отказываюсь принять ваше предложение. Мне было… приятно с вами познакомиться. – Он низко поклонился. – А теперь прошу меня извинить. Всего наилучшего.

Не дав ей возразить, Алекс быстро раскланялся и исчез в толпе. Боясь, как бы мисс Эмма Уайтфилд не стала его преследовать, он вступил в беседу сразу с несколькими джентльменами, нет ли у кого на примете надежной англичанки, которая могла бы заинтересоваться местом гувернантки у него в доме. Таковых не оказалось – во всяком случае, для него.

Конечно, слуги-британцы не валялись на дороге, но махараджи и прочие знатные индусы умели их находить, особенно нянь. Многие индийские принцы и принцессы вырастали под надзором гувернанток-англичанок, которые пользовались такой любовью, что еще долгое время оставались в семьях после того, как их воспитанники взрослели. В отличие от многих британцев индийцы не бросали на произвол судьбы верных слуг, в которых переставали нуждаться, а относились к ним, как к родным, и заботились до самой смерти, скрашивая им старость.

В конечном итоге и для Алекса не составляло особого труда найти англичанку. Но он ни за что не взял бы к себе мисс Эмму Уайтфилд и не повез бы ее в Парадайз-Выо. Ему меньше всего был нужен человек, мечтающий предъявить права на его владения, особенно теперь, в ожидании земельных инспекторов. Ни его врагам, ни даже друзьям, в том числе юному набобзаде Бхопала, ни к чему было знать о возникшей угрозе его владениям. Конечно, обоснованность претензий мисс Уайтфилд скорее всего не могла быть доказана, однако само их появление лишало его душевного спокойствия. Тревожила и сама мисс Уайтфилд. В ней было что-то такое, что угрожало спокойному течению его жизни. Оставалось только надеяться, что им не суждено больше встретиться.

После неожиданного исчезновения Александра Кингстона Эмма возвратилась в бальный зал, где к ней подлетел огорченный Персиваль Гриффин.

– Эмма!.. Мисс Уайтфилд! Я вас повсюду ищу. Вот ваш ромовый пунш. – Он решительно протянул ей бокал, расплескав янтарное питье. На платье у Эммы, на самом видном месте, появилось пятно. – Боже мой!.. Какой я неловкий! Сейчас найду салфетку и заглажу свою оплошность.

– Что вы, не беспокойтесь, мистер Гриффин! – Эмма поймала его за руку. – Забудьте про пунш! У нас есть более важная тема для разговора.

– Правда? – Гриффин заморгал, в его глазах появилась надежда. – Правда? – радостно повторил он.

Не обращая внимания на обращенные в ее сторону высокомерные взгляды, полные неодобрения, Эмма подвела Гриффина к пустующему красному диванчику в углу.

– Вы обязаны рассказать мне все, что знаете, про Калькуттское земельное управление. Раз вы надеетесь стать в один прекрасный день земельным администратором всей Центральной Индии, то должны многое знать.

На лице ее собеседника появилось выражение гордого самодовольства.

– Я только что вернулся из Бомбея с подтверждением, что эта должность скоро будет мне доверена. Теперешний администратор уходит в отставку и возвращается в Англию. У меня уже есть кое-какие планы по реорганизации этого уважаемого учреждения. Вот где найдут применение мои бесспорные организаторские способности!

Эмма подавила зевок.

– Как увлекательно! Расскажите мне еще! Я слышала, что недавно там произошел пожар.

– Верно… Ужас! Погибло столько бесценных бумаг! Возникла страшная путаница, которую теперь придется устранять. – Гриффин опустился на диванчик рядом с Эммой. – По словам Уильяма, вы пожаловали в Индию, чтобы отыскать земельную собственность, завещанную вам матерью. Боюсь, вам придется оставить это намерение, мисс Уайтфилд. Во-первых, Центральная Индия – самая нецивилизованная часть страны. Во-вторых, вы все равно не смогли бы подтвердить свои права на собственность, еще не находившуюся в вашем владении. Ведь прошло более десяти лет! С тех пор земля в Индии неоднократно переходила из рук в руки.

– Вы – второй человек за вечер, от кого я это слышу. И тем не менее я не собираюсь сдаваться, мистер Гриффин. Надеюсь, на своем новом посту вы сумеете оказать мне помощь.

– Разумеется, моя дорогая, я сделаю все, что смогу. Эмма потянулась за бокалом с пуншем, который он по-прежнему держал в руке.

– Замечательно!

Она поднесла бокал к губам и осушила его одним жадным глотком, чем вызвала у Гриффина глубочайшее изумление.

– А теперь, мистер Гриффин, я хочу попросить вас еще об одной услуге.

– Для вас, дорогая Эмма, я готов на все. Повелевайте!

– Не знаете ли вы, где проживают в Калькутте Брейтвейты? Я у них уже бывала, но боюсь, не найду их дом, тем более что собираюсь идти пешком.

– Даже не думайте об этом, дорогая! Наймите паланкин, а лучше экипаж. Леди в вашем положении не должна расхаживать по улицам.

– Меня уже предупреждали об этом.

Эмма не стала сообщать, зачем ей понадобилось к Брейтвейтам, однако она не отказалась от предложения Гриффина прислать за ней на следующее утро собственный экипаж. Это избавило ее от лишних объяснений с Рози. Сам Персиваль признался, что будет занят всю первую половину дня, так что Эмма получала возможность отыскать мисс Абигейл Ланди и уговорить ее отказаться от предложенного места в доме снискавшего дурную славу Александра Кингстона. Бедный Алекс! Он и не догадывался, что ему предстоит покинуть Калькутту только в обществе Эммы.

– Как ты могла, Эмма?! – всплеснула руками Рози. – Спрятаться за папоротником с самым скандальным из гостей да еще умолять его нанять тебя в услужение к его детям! Да ты в своем ли уме! Дочь сэра Генри, баронета и бывшего вице-короля Индии, согласна пойти в няньки! Да не к кому-нибудь, а к отпрыскам Александра Кингстона…

– Его отпрыски не несут ответственности за поступки своего отца. Они невинные дети и не заслужили такого к себе отношения. – Эмма стояла перед зеркалом, медленно вынимая заколки из волос. – Прости, что я тебя разочаровала, Рози, но я полна решимости во что бы то ни стало попасть в Центральную Индию.

Рози взволнованно расхаживала по комнате.

– Вряд ли я в силах отговорить тебя от этого безумия. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты поступишь по-своему, и никакие предостережения тебя не остановят.

Эмма встряхнула головой, распуская волосы, и потянулась к щетке, лежавшей на резном туалетном столике.

– Мне не хочется причинять тебе хлопоты и ставить в неудобное положение, Рози. Можешь мне поверить: я буду осторожна.

Рози остановилась посреди комнаты:

– Осторожна? Разве ты когда-нибудь была осторожна, Эмма? Тебе нет никакого дела до того, что пострадает не только твоя репутация, но и моя. Если тебе удастся убедить Кингстона нанять тебя, об этом скоро узнает вся Калькутта. Пойдут сплетни, будут строиться догадки. Противостоять всему этому придется мне одной.

– Возможно, он меня еще не возьмет, – разумно возразила Эмма. – У меня может появиться более удачливая соперница.

– Никто больше не проявит к этому месту интереса. – Рози сузила глаза. – К тому же я слишком хорошо тебя знаю, Эмма Уайтфилд, и заранее предсказываю, что ты сделаешь все, чтобы других претенденток на место не появилось. Как же быть с беднягой Гриффином?

– Завтра в девять утра мистер Гриффин пришлет за мной экипаж. – Эмма не стала уточнять, куда собирается отправиться. – Я великодушно оставляю ему надежду на мое расположение к нему…

– Он откажется иметь с тобой дело, Эмма, если твое имя будет упоминаться рядом с именем Кингстона. Неужели ты не можешь один-единственный раз в жизни поступить так, как того требуют приличия? У тебя появился бы шанс исправить ошибки прошлого и начать новую жизнь. Позволь мне руководить тобой на этом пути. Здесь, в Индии, британский свет еще более косный и ограниченный, чем дома. Ты просто не можешь себе позволить…

– Вот, значит, в чем все дело? – Эмма опустила щетку и перевела взгляд на огорченную подругу. – Прости меня, Рози, если мои слова тебя обидят. Я дорожу нашей дружбой и безгранично благодарна тебе за все, что ты для меня сделала, но пойми, дорогая: здесь, в Калькутте, я задыхаюсь! Мне необходимо вырваться из этой удушливой атмосферы и объездить, если понадобится, всю Индию, чтобы найти то, ради чего я сюда явилась.

– Учти, дорогая, Уайлдвуда тебе не видать!

– Я имею в виду не только Уайлдвуд. Речь о большем. О… о… Не знаю, как это объяснить, Рози. Наверное, мне надо найти саму себя, почувствовать свою личность, ожить, если хочешь. Да, я приехала сюда ради Уайлдвуда, но теперь вижу, что дело не только в нем.

Прервав свою пылкую речь, Эмма подошла к распахнутому окну и с жадностью вдохнула ночной воздух.

– Где-то там, Рози, лежит подлинная Индия. Там мое будущее, я это чувствую… – Лицо Эммы обдувал легкий ветерок, несший экзотические индийские ароматы. В небе гасли звезды. До рассвета оставался какой-то час-другой. Она обернулась к Рози, смотревшей на нее с нескрываемой тревогой. – Я должна отыскать свой Уайлдвуд! Я чувствую, что не буду счастлива здесь, в Калькутте, рядом с мистером Гриффином. И вряд ли меня потянет обратно в Англию. Но я хочу во что бы то ни стало найти свое счастье! Рози, дорогая, ты меня понимаешь?

В глазах у Рози заблестели слезы. Она подошла к Эмме и обняла ее:

– О, Эмма! Я тебя очень хорошо понимаю! Повстречав Уильяма, я поняла, что нашла родственную себе душу. Нам было предначертано судьбой быть вместе. Почувствовала ли ты что-то похожее, когда познакомилась с Персивалем?

Она откинула голову, чтобы вглядеться Эмме в лицо. Та лишь печально покачала головой:

– Боюсь, что нет. Он не вызвал во мне никаких эмоций.

Неожиданно Эмма вспомнила Александра Кингстона. Вот к кому ее сразу потянуло! От одной мысли о нем ее бросило в жар. Однако ей вовсе не хотелось вступать в какие-то личные отношения с этим смуглым мужчиной, повергавшим ее в трепет; ее намерения ограничивались лишь тем, чтобы с его помощью проникнуть в Центральную Индию и попытаться найти свои земли… К тому же вряд ли этот красавчик обратит на нее внимание. В его распоряжении наверняка находятся почти все молодые женщины Индии, за исключением, может быть, самых щепетильных замужних дам, хотя и те могли испытать соблазн… Эмма призывала себя к осторожности: слабая искра первого чувства ни за что не должна была превратиться в пожар! После встречи с Абигейл Ланди она опять предстанет перед Александром Кингстоном, только в этот раз она заставит себя сохранять холодность и спокойствие. Ситуация будет находиться под ее полным контролем.

Пожелав Рози доброй ночи, Эмма улеглась в постель, над которой было устроено нечто вроде балдахина из противомоскитной сетки. Ножки кровати стояли в блюдцах с водой, чтобы обезопасить спящую от ползающих насекомых. Все это напоминало Эмме о том, что Индия – совсем иной край, отличный от любого, где ей приходилось жить или бывать… Быть может, она здесь найдет свое счастье. Только бы хватило отваги и решимости!..

Глава 3

Эмме не составило труда убедить Абигейл Ланди, что той не следует соглашаться на предложение Александра Кингстона. Тем более что эта немолодая, но весьма приятная женщина получила еще два предложения, не столь, правда, заманчивых в смысле оплаты, зато исходивших от респектабельных английских семей – одной в Дели, другой здесь же, в Калькутте.

– Очень вам благодарна, миледи, – сказала Абигейл. Они сидели в тенистой беседке в саду Брейтвейтов, залитом солнцем. – Спасибо, что предупредили меня об опасностях путешествия с мистером Кингстоном в Центральную Индию. Вот и мой хозяин тоже советовал мне отказаться от этого предложения.

– Вот как? – Эмма отпила немного превосходного зеленого чая и поставила чашку на отделявший ее от собеседницы изящный чайный столик. В это утро сэр Сэмюэль и его супруга отсутствовали, поэтому ей даже не пришлось придумывать причину своего визита. С Абигейл можно было говорить прямо: она оказалась весьма неглупой особой. Седовласая, голубоглазая, она являла истинно британский образец благоразумия и добропорядочности. Когда Абигейл наклонилась, чтобы подлить чаю в и без того полную чашку гостьи, Эмма подумала, что лучшей няни не видел свет. – Что же заставило сэра Сэмюэля дать вам такой совет?

– Видите ли, сэр Сэмюэль считает, что о семье господина Кингстона слишком мало известно. И, приняв его предложение, я иду в некотором смысле на риск. Кроме того, мне хочется остаться в Калькутте, где у меня образовался небольшой круг знакомых, которым не стоило бы жертвовать на склоне лет.

– Мудрое решение! Когда вы сообщите об этом мистеру Кингстону?

– Сегодня днем. Мы договорились о встрече в три часа.

– Прямо здесь? Или у него в Калькутте есть контора?

– О, сюда он не явится! Вряд ли мистер Кингстон был бы желанным гостем в этом доме – он не слишком дружен с сэром Сэмюэлем. Надеюсь, вы меня понимаете. У них есть общие дела, но в свете… Словом, я согласилась прийти к нему, в не очень-то респектабельную часть города. Правда, сэр Сэмюэль предложил мне ландо, так что за свою безопасность я не беспокоюсь.

– Почему бы мне не избавить вас от этих хлопот, мисс Ланди? Назовите мне адрес, и я все сделаю за вас.

– Вы, миледи? Нет, это невозможно! Благородной даме не пристало появляться в этой части города.

– О, я не собираюсь отправляться туда сама, – соврала Эмма. – Я пошлю гонца, который передаст ваши извинения и объяснит, что вы приняли другое предложение. Я обязана прийти вам на помощь, раз приехала сюда специально, чтобы отговорить вас от согласия служить у мистера Кингстона.

– Вы действительно сделали бы это для меня? – со слезами на глазах растроганно проговорила Абигейл. – Удивительно, что вы берете на себя ответственность за незнакомого человека! Я переживаю сейчас нелегкие времена и поэтому особенно ценю вашу доброту. Я думала, что так и состарюсь на службе у сэра Сэмюэля, но… – Она смолкла, промокнула платочком глаза и неожиданно улыбнулась. – Что ж, не всегда получается так, как надеешься. У меня в запасе есть еще несколько лет, прежде чем я превращусь в беспомощную старуху. Надеюсь, до этого момента мне удастся получить хорошее место.

«Подумать только, она уже в этом возрасте начинает тревожиться о старости!» – посочувствовала ей Эмма про себя. Хотя ее положение было не многим лучше, чем положение Абигейл Ланди. От нищеты ее отделяла разве что горсть драгоценных камней… и Уайлдвуд. Потому она и была готова на все, лишь бы заполучить наследство. Эмма достала из ридикюля несколько золотых монет и сунула их в пухлую руку Абигейл.

– Желаю вам удачи, мисс Ланди. Если я в состоянии чем-то еще вам помочь, можете смело ко мне обращаться. Вы знаете, где меня найти.

Мисс Ланди закивала, не стесняясь слез.

– О, мисс Уайтфилд, не знаю, как вас благодарить! Это так великодушно с вашей стороны!

– Сэр Сэмюэль обещает вам выходное пособие? Мисс Ланди печально покачала головой.

– Так я и думала. Такие, как он, редко обращают внимание на чужие трудности. Их отличает странная слепота.

– Да, пить чай с теми, кто ниже их по происхождению, они не станут… – вздохнула мисс Ланди. – Вы одна такая на целый миллион, миледи.

– Полно вам, мисс Ланди! Я так же, как и вы, путешествую по трудной, каменистой дороге жизни. Что ж, мне пора продолжить путь…

Мисс Ланди проводила гостью до дверей, продолжая рассыпаться в благодарностях, чем сильно смутила Эмму. Ведь она в действительности не заслужила подобной признательности – разговор с Абигейл входил в ее план, следующим пунктом которого была встреча с Александром Кингстоном в его конторе в три часа пополудни.

Поездка в экипаже к Кингстону вызвала у Эммы восторг – наконец-то она получила возможность познакомиться с кварталами, которые ранее ей были недоступны. То, что она увидела, поразило ее. В Калькутте чувствовали себя как дома не только британцы, но и представители самых разных национальных, этнических и религиозных групп: китайцы, мусульмане, парсы, индуисты и другие.

Архитектурных стилей здесь было такое множество, что в глазах Эммы запестрило. Перед ней проплывали пагоды, мечети, христианские церкви и синагоги. Высокие белые здания с мраморными ступенями и медными табличками на дверях соседствовали с постройками, походившими на средневековые замки – они переливались мозаикой и разноцветным стеклом. Как все это было не похоже на район Чоуринхи, где селились одни европейцы!

Эмма радовалась, что догадалась нанять экипаж; если бы она отправилась пешком, то обязательно заблудилась бы среди этих шумных, многолюдных улиц и вряд ли смогла самостоятельно добраться отсюда до дома Рози. Впрочем, в Лондоне ей доводилось бывать в кварталах и похуже этого, куда ее приводили самые благородные помыслы, но и тогда она не теряла выдержки и хладнокровия.

Наконец экипаж остановился в конце небольшой улицы, напротив высокого узкого дома с вылинявшим фасадом. Здесь находилась контора Александра Кингстона.

Велев растерявшемуся вознице подождать ее здесь, она вышла из кареты и исчезла в дверях дома. Внутри он оказался куда благопристойнее, чем снаружи: начищенные панели и перила, сияющая медь ручек и петель, Высокие беленые потолки с вентиляторами-пунках.

Ее встретил слуга в белом тюрбане. Поклонившись ей с насмешливой почтительностью, он обратился к ней на безупречном английском, предложив свою помощь.

– Мне нужно видеть мистера Кингстона, – сказала Эмма и заносчиво задрала подбородок, что в Англии обычно ставило на место нахальных слуг, однако устрашить человека в тюрбане ей не удалось. Рослый, стройный, в белоснежных одеждах, он держался с достоинством образцового английского дворецкого. Его живые глаза свидетельствовали о недюжинном уме, верхняя губа чуть заметно кривилась в легкой насмешке.

– Как прикажете представить посетительницу?

– Достопочтенная мисс Эмма Уайтфилд. – Эмма назвала свой полный титул дочери пэра, что, впрочем, делала крайне редко.

– Он вас ожидает, мэм-саиб?

– Он ожидает не меня, а мисс Абигейл Ланди. Я пришла вместо нее. Так ему и скажите.

– Будет исполнено, мэм-саиб. Соблаговолите подождать здесь. Я сообщу о вашем приходе.

Слуга исчез за резными дверями. Эмма стала с любопытством изучать содержимое изящного шкафчика – кинжалы и прочие примечательные вещицы. Потом ее внимание привлекла маленькая статуя в углу, изображавшая женщину с обнаженной грудью и длинными черными волосами. Подойдя ближе, Эмма разглядела красные ладони, красную отметину посередине лба и высунутый язык, тоже выкрашенный кроваво-красной краской. Фигурка поражала верностью мельчайших деталей, вплоть до крохотных золотых цепочек, браслетов и ожерелья из миниатюрных человеческих черепов.

– Вас заинтересовала богиня Кали?

Эмма вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Она была смущена тем, что ее застали рассматривающей фигурку полуголой женщины, вульгарно высунувшей язык.

– Так это богиня Кали? Никогда не слышала о ней.

– Неудивительно: ведь это индийская богиня. – Кингстон, одетый в безупречно сшитый серый костюм и алый жилет, выглядел еще более красивым и опасным, чем при первой встрече. – Если вам захочется узнать о ней побольше, побывайте в калькуттском храме Кали. Его построили в 1809 году, на месте, где издавна поклонялись этой богине. Известно, что раньше там приносились человеческие жертвы, теперь же в ее честь обычно перерезают горло разве что козам да иногда буйволам.

– Обычно? – переспросила Эмма с замиранием сердца.

– Во всяком случае, так говорят. Сколько я там ни бывал, при мне в жертву приносилось только козье молоко, смешанное с водой из Ганга.

У Александра Кингстона были глаза цвета фазаньего крыла. Раньше Эмме казалось, что они у него цвета океанской волны, но их синева оказалась гораздо интенсивнее, к тому же, обрамленные длинными черными ресницами, они горели тревожной загадочностью… Что заставляло его посещать индийский храм? Простое любопытство или участие в обряде? И не говорит ли он ей все это только для того, чтобы напугать и обратить в бегство? Если так, то она докажет, что ее не так-то просто прогнать.

– Я обязательно побываю в этом храме! Если повезет, я буду свидетельницей человеческого жертвоприношения. Как бы мне хотелось, чтобы эта плоть была вашей!

Александр Кингстон улыбнулся, сверкнув белыми зубами:

– Вы не первая изъявляете желание увидеть мою смерть. Зачем вы пришли, мисс Уайтфилд? Где мисс Ланди?

Эмма огляделась, ожидая и надеясь, что ей будет предоставлена возможность изложить свое дело в более приватной обстановке. Но они были одни, и Кингстон не выражал желания приглашать ее в кабинет, поэтому она не стала медлить с ответом.

– Мисс Ланди не придет. Она просила меня уведомить вас, что уже приняла другое предложение. Боюсь, мистер Кингстон, вам больше никого не найти. Придется вам смириться с неизбежностью воспользоваться моими услугами.

Кингстон окинул ее таким оценивающим взглядом, что Эмма покраснела. Неожиданно он рассмеялся.

– Что тут смешного? – недоуменно подняла брови Эмма.

– Меня рассмешили вы, мисс Уайтфилд. Я вас недооценил. Ведь вы и есть причина того, что мисс Ланди отказалась прийти, не правда ли? Нисколько не сомневаюсь, что вы найдете способ отговорить любую другую кандидатку на это место. Как же вы этого добились? Предупредили, что на завтрак я предпочитаю малых детей и их нянек?

Эмма поежилась под его пристальным взглядом.

– Нет, я просто сказала ей правду: ни одна уважающая себя англичанка не станет рисковать своим добрым именем, следуя в мофуссил за таким мошенником, как вы.

– Зато на этот риск готовы вы? Разве вы меня не боитесь, мисс Уайтфилд? – Он подошел к ней совсем близко, заставив ее отступить назад, так что она наткнулась на шкафчик с диковинами.

Их взгляды встретились. Глаза Кингстона, казалось, обладали гипнотической силой. Эмма почувствовала в груди какое-то неприятное ощущение и, чтобы отвлечься, мысленно измерила его рост. Он был выше ее на добрую голову, а размахом плеч превосходил любого другого мужчину. Его волосы имели цвет воронова крыла, а его запах… Это был специфический мужской запах, смешанный с запахами кожи и сандалового дерева.

– Нисколько не боюсь, мистер Кингстон, – солгала она, несмотря на отчаянное сердцебиение и прилив крови к голове. – Советую вам оставить попытки меня запугать. Перейдем лучше к делу, которое меня к вам привело. Я прошу ту же самую оплату, которую принято назначать в Индии няням и гувернанткам, в английских деньгах, первого числа каждого месяца. Что касается условий труда, то мне понадобится отдельное помещение, необязательно роскошное, но по крайней мере с минимумом комфорта, место для моего гардероба и многочисленных книг. Моими выходными днями будут все субботы и каждое второе воскресенье. До отъезда из Калькутты мне необходимо встретиться с айей, которую вы наняли, чтобы определить, сможем ли мы с ней ужиться. Если она мне не понравится или я не подойду ей, мне придется самой подыскать себе компаньонку, хотя обязанность оплачивать ее труд ляжет, разумеется, на вас.

Глядя на нее с веселым любопытством, Кингстон немного отступил, хоть и не так далеко, как ей бы того хотелось.

– Вы действительно удивительная женщина, мисс Уайтфилд! Вам все нипочем! И даже нет дела до того, что я совершенно не намерен везти вас с собой в Парадайз-Вью.

– Я собираюсь тем или иным способом заставить вас передумать.

– А что скажут ваши друзья? Люди вашего круга объявят вам бойкот, если вы будете упорствовать в своем намерении.

– Во всей Индии у меня есть одна-единственная подруга, мистер Кингстон. Мне остается надеяться, что она поймет, почему я так поступаю, и не отвернется от меня.

– А я вам говорю, что ничто не спасет вашу дружбу.

– Значит, это не настоящая дружба, сэр, и не стоит о ней сокрушаться. А если вы откажете мне в разрешении вас сопровождать, я так крепко вцеплюсь в чиновников Калькуттского земельного управления, что моя подруга придет в ужас от такого недостойного леди поведения. Так что во всех отношениях будет лучше, если вы возьмете меня с собой. Моя подруга – единственный человек в Калькутте, кого я должна уведомить о предстоящем путешествии. Всех остальных можно попотчевать какой-нибудь безобидной сказочкой, которую я сумею сочинить в мгновение ока.

Кингстон смотрел на нее молча – казалось, он серьезно взвешивал ее предложение. Эмма не знала в точности, что из сказанного ею так повлияло на его настроение, но все равно решила рискнуть и спросила:

– Скажите, мистер Кингстон, правильно ли я понимаю, что вы хотите воспитывать своих детей, так сказать, в сугубо английском духе?

На его смуглых скулах появился румянец.

– Куда вы клоните, мисс Уайтфилд?

Не обращая внимания на ярость в его синих глазах, Эмма продолжила расспросы:

– На кого похожи ваши дети: на вас, мистер Кингстон, или на свою мать?

– На обоих поровну! – отрезал он. – Их мать была не менее смуглой, чем я. Тем не менее они красивые. К несчастью, сегодня в мире заправляют светлокожие и светловолосые англичане, поэтому вы правы: я действительно хочу, чтобы мои дети оказались под сильным английским влиянием. Я хочу, чтобы они выглядели, разговаривали и вели себя, как британцы. Для этого мне и требуется няня-англичанка: дети должны с детства впитать английский дух, иначе потом они его отвергнут.

Эмма испытала нечто вроде сочувствия к Александру Кингстону. Только сильная любовь к детям могла побудить такого гордеца обратиться к тому, что он в действительности презирал.

– Почему бы вам не растить их в Калькутте, среди английских детей? Ведь в глубине джунглей у них вряд ли есть сверстники-англичане.

– Как и где мне растить своих детей – не ваше дело. Если бы я хотел, чтобы они жили в Калькутте, то привез бы их сюда. Но в этом случае они стали бы таким же предметом жестоких сплетен, как и я. Нет, я не хочу подвергать их такому испытанию. Когда они подрастут, я отправлю их в Англию для завершения образования. Там они должны будут чувствовать себя как дома. Для этого и необходимы вы, то есть вообще няня.

– Именно я, мистер Кингстон! Пусть это буду я! Не могу себе представить другого человека, который лучше меня научил бы ваших детей тонкостям английских манер. Всю жизнь я только их и постигала. Все-таки я дочь баронета и лучше, чем мисс Ланди, знаю, как надо себя вести в высшем обществе.

– А сами вы в нем бывали, мисс Уайтфилд? Вы производите впечатление бунтарки, а я не хочу, чтобы мои дети бунтовали против высшего общества, наоборот, мне нужно, чтобы они в него влились.

– Я знаю, что для этого требуется. Я способна научить ваших детей всем тем бессмысленным играм, в которые надо уметь играть, чтобы ладить с леди и джентльменами. Разве вы не к этому стремитесь?

– К этому. Именно к этому. – Он еще немного понаблюдал за ней молча, а потом решился. – Что ж, если вам так хочется, место за вами. Будьте на вокзале завтра к четырем часам дня, мисс Уайтфилд. Это время нашего отъезда из Калькутты.

– Завтра днем?! А как же быть с остальными моими требованиями?

– Я их удовлетворю. Можете встретиться с Тулси и решить, подходите ли вы друг другу.

– Тулси?

– Так зовут айю, которой как будто предстоит защищать вашу добродетель.

– В каком смысле «как будто»?

Он усмехнулся. То была нехорошая усмешка, от которой у Эммы побежали мурашки по спине.

– Дело в том, мисс Уайтфилд, что даже десяток таких, как она, не спасет вашу репутацию, если британское общество в Калькутте узнает о вашем поступке. Все до одного английские дома будут для вас закрыты. Напрасно вам не объяснили этого раньше.

– Я уже сказала, что мне безразлично, что обо мне думают другие!

– Это потому, что вы еще не давали им повода для сплетен.

«Еще как давала!» – подумала про себя Эмма, но не решилась сказать это вслух, боясь, как бы это не испортило ее репутации в глазах Кингстона.

– Я буду на вокзале к четырем. А сейчас я спешу – мне надо успеть сделать еще очень много дел.

Стоило ей развернуться и шагнуть к двери, как перед ней вырос высокий стройный слуга-индус. Неужели он прятался и подслушивал?

– Желаю вам всего наилучшего, мэм-саиб. – Он еще раз поклонился с таким видом, словно делал это только ради собственного удовольствия.

– Всего хорошего, – отозвалась она и бросилась к поджидавшему ее экипажу.


– Что вы натворили, Сикандер?

– Я сделал то, ради чего приехал сюда: нанял няню. – Не будучи в настроении вступать в спор, Алекс направился в кабинет.

Сакарам, желая продолжить разговор, последовал за ним.

– Почему ваш выбор остановился на этой даме, Сикандер? От нее можно ждать только одних неприятностей. Достаточно только посмотреть на нее!

– Это дело уже решенное, Сакарам, и я не хочу его обсуждать. – Алекс уселся за полированный письменный стол и принялся просматривать почту. Если он действительно собирался покинуть Калькутту на следующий день, то перед отъездом ему предстояло закончить немало дел. – Мы уезжаем завтра днем. Собирайся.

Сакарам упрямо не отходил от стола Алекса.

– Вы совершаете ошибку, Сикандер. Не берите с собой эту англичанку.

Алекс раздраженно взъерошил себе волосы.

– Придется, черт возьми! Если я оставлю Эмму Уайтфилд в Калькутте, она не выйдет из земельного управления, пока не убедит их там всех до одного, что хозяйка моих земель – она!

– Ваших земель? Вы говорите о Парадайз-Вью? Алекс вздохнул и рассказал другу все.

– Конечно, ее документ нельзя признать действительным, но она все равно представляет для меня большую опасность.

– Почему бы для устранения этой опасности вам не пожертвовать некоторой суммой, саиб? Она не знает, сколько может стоить эта земля, ведь она даже ни разу ее не видела! Скажите ей, что это всего лишь никому не нужные джунгли, и предложите купить у нее землю. Пусть она назовет свою сумму.

– Не хочу, чтобы она вообще знала, кому какие земли принадлежат! Во-первых, она не кажется мне разумной особой, готовой продать свое наследство, сколько бы ей за него ни предложили. Во-вторых, у меня сейчас нет необходимых средств, чтобы от нее откупиться. Вся моя наличность уходит на еду и одежду для моих мало на что пригодных слуг, а также на добычу древесины. К тому же набобзада, клявшийся мне в дружбе, требует теперь двадцать пять процентов от дохода, который я получаю с каждого срубленного дерева, угрожая в противном случае поставить перед властями вопрос о подлинности моих документов на Парадайз-Вью. Ведь он знает, что после пожара в земельном управлении я не могу подтвердить право на свою собственность.

– Это мне известно, Сикандер.

– Но дело обстоит еще хуже, – мрачно продолжил Алекс. – Как среди британцев, так и среди моих соотечественников всегда были завистники, которым не давал покоя мой успех. Стоит им узнать о моем уязвимом месте, как они постараются меня уничтожить. А самый верный способ достичь этого – отнять у меня лучшую часть владений. Наверняка найдутся люди, готовые заплатить мисс Уайтфилд втрое-вчетверо больше, чем могу себе позволить я, чтобы завладеть ее проклятой бумагой.

– Вы имеете в виду вашего кузена, Хидерхана?

– Не только его. Мои сводные братья тоже хороши. Им всегда хотелось отнять у меня то, что я нажил упорным трудом и смекалкой.

– Псы из подворотни! Кто не работает, тот пускай и не ест. Валяются на своих шелковых диванах и мечтают, как бы сделать вам гадость за то, что в ваших жилах смеет течь их голубая кровь!

Сакарам намекал на то обстоятельство, что мать Алекса, умершая от лихорадки пятнадцать лет назад, принадлежала к привилегированной касте брахманов и имела родственные связи с семьей махараджи Гвалияра в штате Мадхья-Прадеш.

– Если бы был жив ваш отец, он бы, несомненно, помог вам, – продолжал Сакарам. – Он бы это сделал, я знаю. Тайком, разумеется.

– Сомневаюсь. В свое время он занимал высокий пост в британской Ост-Индской компании, но теперешняя Индия уже не та, что тридцать лет назад, когда он был всемогущ.

– Знаю; я хорошо помню те годы… – Сакарам вздохнул. – Тогда никто не видел ничего постыдного в союзе ваших родителей. Только когда из метрополии стали прибывать белые женщины, смешанные браки стали преследоваться. Ваш отец был в полном отчаянии, когда ему пришлось отказаться от вас обоих. Вам следовало бы это помнить, Сикандер.

– Тем не менее он так поступил, верно? Родители матери были готовы принять ее, но только ее одну, отказавшись от меня наотрез. – Воспоминания о старых обидах заставили Алекса задохнуться от гнева. Его мать вернулась в семью, словно никогда ее не покидала, и зажила одинокой затворницей. Он же был подвергнут остракизму: двери в высшее общество были для него закрыты, и он был вынужден сносить насмешки кузенов.

– Не вся родня вашей матери вас ненавидит, Сикандер, – тихо напомнил ему Сакарам.

– Не вся, – согласился Алекс. – Я помню о Сантамани… Сантамани была его теткой, матерью Хидерхана. Она была приветлива с Алексом и часто делала ему ценные подарки вроде столика со слоном. Правда, несколько лет назад Алекс поссорился с Сантамани и тяжело переживал, лишившись ее дружеского расположения. Ведь она была единственным человеком в семье, кто не отвернулся от Алекса. Для всех он был напоминанием о пережитом стыде, на нем лежало клеймо отверженного. Если бы отец не спас в свое время жизнь Сакараму и не вверил затем Алекса его заботам, мальчик был бы обречен на полное одиночество. Алексу было восемь лет, когда его бросил отец.

Да, он помнил, как тот плакал, прощаясь с сыном. Но Алекс так и не простил его и не пролил ни слезинки, когда спустя несколько лет узнал о смерти отца.

– Значит, мы берем эту английскую мэм-саиб с собой, чтобы она не поднимала шум в Калькуттском земельном управлении?

Алекс кивнул, возвращаясь мыслями в сегодняшний день:

– Да. Может быть, по дороге в Парадайз-Вью мы сумеем устроить так, что она потеряет свой драгоценный документ. Тогда ей нечем будет подтвердить законность своих требований. Ну как она докажет, что ее мать некогда владела земельным участком под названием Уайлдвуд, а потом завещала его ей? Без документа мне не важно, к кому она станет обращаться за помощью – к набобзаде, Хидерхану или в земельное управление. Да и сам ее документ – жалкий клочок бумаги, но мне будет спокойнее, если он исчезнет.

– Доверьте это мне, Сикандер. Я обо всем позабочусь. – Сакарам низко поклонился.

– Сегодня ты обходишься без «саиба»? А я грешным делом решил, что будет неплохо, если ты станешь обращаться ко мне более почтительно. Тебе не помешает потренироваться. И поклонись-ка пониже!

Сакарам выпрямился, сверкая темными глазами.

– Не желаете ли, чтобы я в поклоне вылизал вашу обувь, саиб?

– Почему бы и нет? Тебе не повредит научиться настоящему смирению.

– Смотрите, как бы я при этом не откусил вам большой палец, – предостерег его Сакарам.

Алекс засмеялся, снова придя в хорошее настроение.

– Ступай готовиться к отъезду, дружище. И не забудь купить еще один железнодорожный билет – для няни.

Глава 4

После очередной ссоры с Рози и бурного, со слезами, расставания Эмма устремилась в наемном экипаже на вокзал. Вскоре она уже была на платформе. Перед ней стояли несколько сундуков и деревянных ящиков, в которых находилось все ее имущество. Она в волнении вытягивала шею, высматривая Александра Кингстона. Он все не появлялся. Тогда Эмма с интересом огляделась.

Вокзал представлял собой величественное здание, украшенное мрамором и бронзой, однако его портила толпа. В ожидании прибытия и отправления поездов индийские семьи разбивали целые лагеря, захватив с собой постели, посуду и верных слуг. Здесь, на вокзале, они вели повседневную жизнь во всей ее красе, не обращая ни малейшего внимания на окружающих.

Рядом в поисках пропитания разгуливали собаки, куры и даже одна корова. Разносчики с подносами на головах бойко торговали зелеными кокосами, плодами манго, лимонадом, содовой водой и крепким ароматным чаем. Вдоль вокзала протянулись лотки, с которых можно было купить апельсины, бананы, инжир, острые закуски, всевозможные сладости и холодный шербет.

Шествуя по вокзалу, Эмма то и дело натыкалась на торговцев стеклянными браслетами и глиняными фигурками, разрисованными яркими птичками и цветами. Она то и дело уклонялась от попрошаек, цеплявшихся за ее подол и насильно демонстрировавших свои гноящиеся раны и изуродованные конечности.

Помочь всем она не могла, а от помощи хотя бы одному ее настоятельно предостерегли – нищие начнут буквально осаждать ее, пытаясь добиться милостыни для себя. Кроме того, Эмма не раз замечала, что, получив подаяние, древние старухи выпрямляются и удаляются прочь молодой походкой, а изуродованные члены чудесным образом превращаются в здоровые. Тем не менее, ей было трудно закрывать глаза на людские мучения. Одетая и обутая, она чувствовала себя виноватой перед теми, кто щеголял в рубище и босиком.

– Где же вы, мистер Кингстон? – бормотала она себе под нос. – Надеюсь, вы не будете пытаться улизнуть от меня!

Пронзительный свисток оповестил о прибытии поезда, который спустя мгновение появился из-за поворота, изрыгая дым и издавая оглушительный шум. Эмма еще крепче прижала к груди ридикюль, уповая на то, что ей и ее свежеиспеченному хозяину предстоит сесть в другой состав.

Со дня своего прибытия в Индию Эмма усердно изучала язык хинди, однако пока что не освоила его в достаточной степени, чтобы легко объясняться с незнакомыми людьми. Неподалеку от нее по платформе расхаживали несколько европейцев, но Эмме не хотелось к ним обращаться из опасения, что они станут задавать вопросы, на которые она не решалась отвечать даже самой себе. Она уговорила Рози распространить слух, будто она уехала в Дарджилинг навестить старых друзей семьи, и сверх того обнадежить Гриффина, передав ему, что, вернувшись, она уделит ему больше времени. Полностью перечеркивать шансы на будущее не было смысла: если в Центральной Индии все сложится не так, как она надеялась, она, возможно, будет рада вернуться в Калькутту и выйти замуж за Персиваля, если тот, конечно, ее дождется. Поэтому ей не хотелось повстречать на вокзале людей, знакомых с Рози и Уильямом и способных впоследствии опровергнуть слухи об ее отъезде в Дарджилинг.

Паровоз с душераздирающим лязгом остановился прямо перёд Эммой. Из вагонов высыпали пассажиры. Эмма сразу заметила, что индийцы и индианки путешествуют раздельно: мужчины – в одном вагоне, женщины – в другом. Европейцам отводились отдельные купе. Как поедут они с Александром Кингстоном? Неужели у них будет одно купе на двоих?

Из вагона вышла группа индийских женщин в ярких сари, и Эмма ахнула. Она впервые наблюдала так близко женщин высшего сословия. Легкие одежды обвивали их стройные фигуры, глаза слепило от невероятных сочетаний красного, синего, желтого, оранжевого цветов. Алый цвет на их одеждах был не просто алым, а переливался золотыми, серебряными, бронзовыми оттенками. Из другого вагона вышли женщины в коротких атласных юбках бледно-вишневого и изумрудно-зеленого цветов, отделанных золотой бахромой; на этих женщинах переливались многочисленные украшения, в их блестящих черных волосах красовались цветы. Они совершенно не походили на женщин в сари и, казалось, говорили на другом языке. Эмма любовалась ими со смесью любопытства и восторга.

– Парсы, – раздался позади нее мужской голос. Эмма резко обернулась и поняла, что Александру Кингстону снова удалось приблизиться к ней незамеченным. – Женщины, на которых вы смотрите, – парсиянки.

В этот момент на платформу опустилась стайка птиц, которые принялись клевать, соревнуясь друг с другом, хлебные крошки.

– А эти птички вам знакомы? – Кингстон обращался к ней спокойно и учтиво. – Их называют «семь сестер», потому что они всегда летают стаями по семь птиц.

Ему не удалось заморочить Эмме голову.

– В данный момент птицы меня не волнуют. Где вы пропадали? Только что подошедший поезд – наш?

– Наш, но не беспокойтесь, у нас есть еще много времени. Без нас он не уйдет.

Алекс подозвал жестом нескольких полуодетых слуг, у которых штаны заменяло, как это часто бывает у индийцев, избыточное количество материи. Эмма припомнила, что подобного рода набедренные повязки называются дхоти. Позади Кингстона стоял высокий надменный слуга, с которым она уже была знакома. Кингстон кивком указал на багаж Эммы, и люди в дхоти набросились на ее сундуки и ящики.

– Предупредите их, чтобы были поосторожнее! – взмолилась Эмма. – Не хватало только, чтобы ящики развалились и моя одежда высыпалась на перрон всем на обозрение.

– Особенно белье! – Кингстон усмехнулся. – Вот будет трагедия!

Тем не менее он что-то сказал подручным, и те тут же стали обращаться с сундуками Эммы, исчезавшими в вагоне, гораздо бережнее.

Эмма облегченно вздохнула и принялась изучать Кингстона из-под полуопущенных ресниц. Нынче он был одет в элегантный темно-синий дорожный костюм в мелкую полоску, сидевший на нем как влитой. Из кармашка темно-бордового жилета выглядывала золотая цепочка от часов. И одеждой, и манерами он был вылитым англичанином, но в то же время он был слишком смугл, слишком подвижен и до неприличия красив, чтобы походить на остальных европейцев.

Внезапно Эмму охватил страх. Как ее угораздило броситься за этим экзотическим чужестранцем в глубь неведомой страны? Она почувствовала его прикосновение к своей руке и услышала вкрадчивый голос:

– Вы не передумали, мисс Уайтфилд? Пока еще не поздно.

– Я крайне редко меняю свои решения, мистер Кингстон.

Желая избежать его проницательного взгляда, Эмма стала изучать еще одну группу женщин. Они были закутаны с ног до головы в темную ткань. Вокруг них толпились, продвигаясь вперед, мужчины самого разного роста, телосложения, цвета кожи, в самых немыслимых одеяниях: одни не пожалели на себя белого муслина, другие ограничились юбками или дхоти; на некоторых были тюбетейки, встречались и тюрбаны… Потом на глаза Эмме попался странный субъект в львиной шкуре. Его безумно вращающиеся глаза, длинные спутанные волосы и изможденная фигура с выпирающими костями привели Эмму в такой ужас, что она невольно вскрикнула.

Александр Кингстон посмотрел в сторону напугавшего ее человека.

– Не бойтесь. – Он крепко сжал ей руку. – Это всего лишь садху, святой человек. Он абсолютно безобиден.

Она вырвала руку.

– Вовсе я не боюсь, по крайней мере не до такой степени, чтобы искать помощи. Может быть, мы войдем в вагон, мистер Кингстон, или вы собираетесь весь день простоять на перроне, наблюдая за моей реакцией на окружающую меня действительность?

От его усмешки трудно было сохранить спокойствие.

– Хорошо, что вы такая отважная женщина, мисс Уайтфилд. В этом путешествии вам пригодится самообладание. Стоит нам покинуть Калькутту – и вы очутитесь в совершенно чуждом вам мире.

– Жду не дождусь, когда это произойдет. В конце концов, Уайлдвуд – часть этого мира. Я почему-то уверена, что отыщу его.

Усмешка пропала.

– А вот здесь вас ждет разочарование. Если вы отправляетесь в столь длительное путешествие только для того, чтобы обрести свое наследство, то заранее приготовьтесь к неудаче.

– Помимо этого, я собираюсь учить ваших детей, а также познакомиться с Индией. Как только мы устроимся в поезде, вы сможете возобновить свою увлекательную лекцию. Уверена, что ваши замечания и наблюдения пойдут мне на пользу.

– Тогда не будем медлить.

Они вошли в вагон, где проводник-индиец отвел их в просторное купе с четырьмя кожаными сиденьями и огромным куском льда. Эмма предположила, что лед служит для сохранения в купе прохлады, хотя еще не наступил жаркий сезон. Распахнув маленькую дверцу, она обнаружила закуток, в одном углу которого красовался стульчак, а в другом – душ с небольшим отверстием в полу для стока воды. Смутившись, Эмма поспешила затворить дверцу и перевела взгляд на окно купе: оно было снабжено шторой для защиты от солнца и пыли, а также сеткой от насекомых.

– Неплохо, Сакарам, – бросил Кингстон своему слуге. – А как насчет отдельного купе для мисс Уайтфилд?

– Не удалось, саиб, – ответил слуга без тени раскаяния. – Ей придется ехать здесь, вместе с вами. Единственное свободное место было в вагоне с паттах-валлах.

Эмма содрогнулась при мысли о путешествии в обществе полуодетых людей. Кингстон скривил губы:

– Придется потесниться. Если мисс перенесет столь близкое соседство, то я – тем более.

Эмма неуверенно опустилась на обитое кожей сиденье и уставилась в окно. Кингстон сел напротив. Спустя несколько минут, проведенных в напряженном молчании, раздался паровозный свисток. Поезд дернулся, громыхая.

– Значит, обходимся без дезинфекции? – протянул Кингстон, вытягивая длинные ноги и расстегивая пиджак и жилет. Устраиваясь как можно удобнее, он не испытывал ни малейшего смущения.

– Дезинфекция?.. – Эмма не поняла, о чем идет речь.

– Всякая мэм-саиб на вашем месте прежде всего вооружилась бы флаконом с дезинфицирующим средством и протерла сиденья. Вы не боитесь заразы, мисс Уайтфилд?

– А что?

– В этой стране свирепствуют болезни в отличие от Англии.

– Вы хорошо знаете Англию?

– Несколько лет учился там в школе. – Ответ прозвучал уклончиво. – Но скучал по Индии. Здесь я родился, здесь моя родина.

Эмма сомневалась, стоит ли продолжать расспросы, хотя ее и разбирало любопытство. Она опасалась обидеть его неосторожным вопросом, тем более что он уже признался в своей чувствительности к сплетням, и решила отложить расспросы до той поры, когда познакомится с ним получше.

– А моя родина – Шропшир. Но я по нему совершенно не скучаю. Очень рада, что оказалась в Индии и еду в Парадайз-Вью. Меня всегда тянуло в центральную часть страны.

– Считайте, что вам повезло. – Он откинул голову и закрыл глаза. Беседа естественным образом оборвалась.

Сначала поезд полз медленно, потом набрал скорость. Шум в вагоне стал оглушительным. Эмма тоже откинула голову и стала прислушиваться к стуку колес. Однако полностью расслабиться, как Кингстону, ей не удавалось. Она чувствовала голод, но не знала, где и когда она сможет поесть. Ее стало клонить в сон, но она не могла найти место, где прилечь.

Кингстон дремал, избавив ее от пристального взгляда своих опасных синих глаз. Он глубоко дышал, но его рот оставался при этом закрытым – фокус, которому она искренне завидовала. Она бы тоже перестала бороться с усталостью, но боялась, как бы во сне не разинуть рот и не превратиться в посмешище. В конце концов она села ближе к окну, приподняла штору и сетку и залюбовалась проносящейся мимо пышной зеленью. Раньше Индия представлялась ей выжженной солнцем пыльной страной, однако в это время года штат Бенгал поражал богатой растительностью; то же самое она наблюдала во время плавания на пароходе вверх по реке Хугли сразу после приезда.

Повсюду в изобилии росли бананы, кокосовые и финиковые пальмы. В отдалении зеленели рисовые поля. Берега Хугли были застроены богатыми домами, здешние же жилища были куда скромнее и больше напоминали колониальные домики дак, о которых ей приходилось слышать. Это были квадратные строения с толстыми саманными стенами, спасающими от жары, и крышами из черепицы или соломы. Дома побогаче имели веранды.

Пока Эмма размышляла о том, кто живет здесь и какой жизнью, поезд увозил ее все дальше от Калькутты и от всего, что было ей хоть немного знакомо.

С наступлением вечера в купе появился Сакарам. Он поставил между Кингстоном и Эммой небольшой столик и исчез. Вскоре он вернулся с двумя фарфоровыми блюдами, накрытыми белоснежными салфетками. Ловко поставив блюда на столик, он разложил рядом с ними приборы и убрал салфетки. Перед Эммой был превосходный ужин, состоявший из издающего восхитительный аромат овощного карри поверх дымящегося риса, кисло-сладкой приправы чатни, свежих фруктов и подобия компота.

К вящему изумлению Эммы, Сакарам налил в хрустальные бокалы вино.

– Я не увлекаюсь спиртным, – промолвила она, когда он подал ей бокал.

Кингстон саркастически приподнял одну бровь. Раскачивавшаяся под потолком керосиновая лампа отбрасывала на его лицо тень, придававшую ему сходство с сатиром.

– Неужели? А «гвоздь»?

Так называлась смесь виски с содовой, заливаемая в толстые зеленые бутылки, – популярный среди обоих полов напиток в британских клубах Индии; не меньшей популярностью пользовался джин с индийским тоником под названием «бурав». «Гвоздь» назывался так потому, что каждая выпитая рюмка была гвоздем, вгоняемым в собственный гроб. «Гвоздю» и «бураву» отдавала должное даже Рози, но Эмма пока что держалась. В ответ на вопрос Кингстона она покачала головой:

– В порядке исключения могу выпить рюмку рома или молочного пунша.

– Мне очень жаль, но, полагаю, этих напитков Сакарам вам предложить не сможет. Или сможешь, Сакарам?

Черные глаза Сакарама сверкнули.

– Нет, саиб. Простите за нерадивость.

– Все же я советую попробовать вино, мисс Уайтфилд, иначе вам грозит жажда. Питьевая вода будет в нашем путешествии, редкостью, и даже если вам ее предложат, ей не следует доверять. Не хотелось бы, чтобы вы заболели. Поэтому придется пить вино и прочие не очень крепкие спиртные напитки, кроме чая, конечно, который подается главным образом на чота хазри – виноват, на завтрак, а также в полдень и на файв-о-клок.

Эмма решила проявить сговорчивость:

– Уговорили. Я попробую вина.

К ее изумлению, золотистая жидкость оказалась прекрасным дополнением к изысканному карри, подобного которому она еще не пробовала в Индии. Ну что же, вино за ужином – это не так уж и плохо, подумала она. Ее отец и брат потребляли за едой огромное количество кларета и бургундского, отчего их физиономии становились багровыми, а темперамент – вспыльчивым. Она дала себе слово, что впредь будет ограничиваться светлыми сортами и избегать красных.

К концу трапезы у Эммы уже плыло перед глазами и она предпринимала отчаянные попытки сохранить подобающее леди достоинство. Внезапно появился Сакарам с постельными принадлежностями и стал бесшумно застилать две соседние скамьи. Только теперь до Эммы дошло, что ей предстоит провести ночь вместе с Кингстоном, то есть в одном с ним помещении. Лежать им предстояло в такой близости друг от друга, как если бы у них была одна постель на двоих.

Только сейчас она спохватилась, что у нее должна была быть спутница-женщина.

– Где же айя, которую вы пообещали мне в компаньонки?

– Где Тулси, Сакарам? – спокойно осведомился Кингстон, как будто тоже только сейчас о ней вспомнил.

– В вагоне с другими женщинами, саиб.

– Я перейду к ней, – неуверенно проговорила Эмма. – Не могу же я ночевать в одном купе с вами!

– И тем более вы не можете путешествовать в обществе индийских женщин, – возразил Кингстон. – Европейцы не ездят в одних вагонах с индийцами.

– Как же нам поступить? Это… – Она указала на постели. – Надеюсь, мистер Кингстон, вы понимаете, что это невозможно.

– Придется пригласить ее к нам. Получится тесновато, но другого выхода нет. Простите, что я не подумал об этом раньше.

–. Ей следовало ужинать с нами! – вспылила Эмма. – Напрасно я провела столько часов с вами вдвоем.

– Ерунда! Вы были в полной безопасности. К тому же вас никто не сможет осудить. В поезде нас не знает ни один человек.

– Достаточно того, что я сама знаю, сколько времени провела с вами наедине. Вы тоже это знаете, мистер Кингстон. Нам надлежит соблюдать приличия. Они не случайно придуманы…

– Так чего же вы опасаетесь, мисс Уайтфилд? Ах да, вы полагаете, что я могу вас изнасиловать! Уверяю вас, у меня и в мыслях не было этого!

И он выразительно посмотрел на нее, давая понять, что она недостойна насилия. Эмме внезапно представилось, как красивые смуглые руки Александра Кингстона скользят по ее белому телу. Она невольно вздрогнула, что не прошло мимо внимания ее спутника.

– Не смешите меня, мадам! – прорычал он. – Мне никогда еще не приходилось навязывать женщинам свою любовь, и сомневаюсь, что придется в будущем. Меня нисколько не влечет к женщинам, которым я неинтересен. Смею вас уверить, отвращение, которое вы испытываете ко мне, вызывает во мне ответное чувство!

У Эммы вспыхнули щеки. Сакарам стоял у двери купе и внимал каждому слову, что делало ситуацию еще более неприятной. Не зная, куда деться от смущения, Эмма неожиданно для себя поняла, что Александр Кингстон вовсе не оказывает на нее отталкивающего действия. От одной мысли о прикосновении его рук к ее обнаженному телу ее охватило необъяснимое волнение. Ничего подобного она никогда прежде не испытывала и была напугана до самой глубины своей неиспорченной души.

– Пожалуйста, пошлите за Тулси, – нашла она силы произнести нетвердым голосом. – Теперь она должна будет постоянно оставаться с нами, в противном случае вам, если вы, конечно, джентльмен, придется покинуть это купе.

Во взгляде Кингстона читался вызов.

– Слухи, дошедшие до вас, мисс Уайтфилд, нисколько не грешат против истины. Я – не джентльмен и не собираюсь ночевать в одном купе с немытыми паттах-валлах только ради того, чтобы вы не испытывали необоснованных страхов насчет моих поползновений. Если мое слово ничего для вас не значит, то вам самой придется искать себе другое место для ночлега, что будет нелегко, так как поезд переполнен.

Эмма не дала себя запугать:

– Присутствие Тулси обеспечит мне необходимую безопасность.

– Сакарам! Приведи Тулси и будь добр постелить еще одну постель. Не можем же мы допустить, чтобы наша драгоценная няня всю ночь дрожала от страха за свою добродетель! Вас не слишком покоробит, если я сниму жилет, мадам?

Его тон был теперь настолько едок, что она с сожалением вспомнила его прежний изящный юмор.

– Вы можете снять жилет, сэр, а я сниму топи. Так нам обоим будет удобнее.

– Очень надеюсь, что вы не храпите, – грубо бросил он. – Я сплю чутко.

Эмма тоже надеялась на это. Захрапев, она бы вконец опозорилась. Пока Сакарам ходил за Тулси, она смирно сидела на скамье, Кингстон же исчез за дверью умывальной комнаты. Тулси оказалась маленькой и пухленькой. На ней было сари горчичного цвета, в длинных иссиня-черных волосах, расчесанных на прямой пробор, пробивалась седина. На лбу у нее красовался знак ее касты. По-английски она не знала ни слова.

– Как же мне с ней разговаривать? – Эмма почему-то ожидала, что айя, как большинство слуг, будет с грехом пополам владеть английским.

– Говорите, что вам понадобится, мне, мэм-саиб, я переведу, – предложил Сакарам невозмутимым тоном.

– Тогда скажите, что я рада с ней познакомиться!

Тулси поклонилась с улыбкой и защебетала что-то непонятное. Потом она улеглась на одну из полок, превращенных Сакарамом в постель. Спустя считанные секунды она уже спала, оглашая купе громким храпом, который не утихал всю ночь напролет.

Глава 5

Ничто не могло бы порадовать Эмму поутру больше, чем поданные Сакарамом горячий чай и толстые ломтики свежего манго, тарелка сладкого риса, вареные яйца, печенье в сиропе и нежные питательные чапатти.

Она не удержалась от похвалы всем этим вкусным кушаньям и выразила удивление, что в поезде их балуют такой изысканной едой. Наслушавшись страшных рассказов, она готовилась к суровым лишениям, а не к угощениям, на которые вряд ли был способен повар в доме Рози.

– Сакарам будет польщен, – ответил Кингстон с холодной учтивостью. – Это, в свою очередь, порадует второго повара, который повсюду возит маленькую печку и гордится своей стряпней. Этим утром им хотелось сделать вам приятное; во всяком случае, у них и в мыслях не было вызвать у вас отвращение, не говоря уже о несварении желудка.

– Они сумели доставить мне огромное удовольствие. – Эмма стала гадать, который из босых и неопрятных слуг является вторым поваром. Для нее было полной неожиданностью, что Кингстона сопровождают в путешествии целых два повара; она не надеялась и на одного. Она понимала, что удостоилась редкой чести есть в поезде из фарфоровых тарелок, пить из тонких хрустальных бокалов и не беспокоиться о том, где и как готовится для нее пища. Сакарам и его свита из слуг исполняли свои обязанности исправно и с большим достоинством.

После завтрака Эмма попробовала было завязать разговор с Тулси, но та лишь улыбалась и согласно кивала, что бы она ей ни сказала. Скоро Эмма разочаровалась в своей затее и прекратила было бесполезные попытки, но тут Тулси сказала что-то, и Сакарам услужливо перевел:

– Айя спрашивает, не возражаете ли вы, если она сходит к подруге в другой вагон. Она обещает вернуться до наступления темноты.

Просьба удивила Эмму, однако она решила не противиться, несмотря на замешательство, которое она испытывала, оставаясь с Кингстоном с глазу на глаз. Кингстон, все еще не отошедший после вчерашней размолвки, за все утро не сказал ей ни слова, погрузившись в чтение газет, которыми его снабдил Сакарам.

– Нет, нисколько не возражаю. Естественно, что она предпочитает коротать время с той, кто говорит на одном с ней языке.

– Вам следовало бы ответить ей отказом, – возразил Сакарам, недовольно хмурясь. – Ее обязанность – составлять вам компанию, а не навещать подружек. Мало ли кто едет в одном с нами поезде!

– У меня все равно нет возражений. Я буду сидеть и смотреть в окно. Возможно, мистер Кингстон согласится поделиться со мной газетами.

Кингстон поднял на нее глаза:

– Всего одна из них на английском языке. Если вам скучно, берите.

Он пододвинул ей газету. Эмма торопливо схватила ее, едва не уронив на пол, и, пробормотав «Благодарю!», занялась чтением. Это была «Сивил энд милитэри газетт», выходившая не в Калькутте, а в Лахоре. Не зная ни имен, ни мест, в ней упоминавшихся, Эмма не нашла почти ничего для себя интересного. Она бы предпочла, чтобы Кингстон занял ее беседой, однако после вчерашнего разговора она не решалась обратиться к нему с этой просьбой.

Неожиданно он оторвался от газеты и поймал ее взгляд.

– Опять что-то не так, мисс Уайтфилд?

– Все в порядке, мистер Кингстон. Мне просто захотелось, чтобы вы отложили газету и поговорили со мной. Я думала, вы расскажете мне про Индию.

Казалось, он ответит ей отказом. Хозяину не пристало послушно соглашаться с требованиями своих работников, тем более выбиваться из сил, стараясь их развлечь. Впрочем, оба знали, что их отношения не укладываются в привычные рамки: хоть Эмма и собиралась стать няней его детей, их положение в обществе было одинаковым, более того, она располагалась на общественной лестнице выше его, хотя он этого никогда бы не признал.

Алекс вздохнул, отложил газету и сел прямо.

– Что бы вам хотелось узнать, мисс Уайтфилд?

Надеясь восстановить с ним нормальные отношения, она лучезарно улыбнулась.

– Все сразу! Может быть, начнете с… с… – Она хотела выбрать самую безобидную тему. Наконец ее осенило. – С еды! Расскажите мне побольше о том, что и как в Индии едят. Не считая ужина и завтрака в этом поезде, я все время питалась здесь по-английски, главным образом консервированными продуктами. Рози, моя подруга, с гордостью подавала спаржу и лосося в банках, хотя мне хотелось чего-нибудь свежего. Единственная свежая рыба, которую мне удалось здесь попробовать, был вареный строматей. Наверняка им дело не ограничивается?

Кингстон усмехнулся, его синие глаза загорелись.

– Еще бы, мисс Уайтфилд! Я бы с радостью поведал вам обо всем, что может предложить Индия, в том числе из области рыбных деликатесов. Но сначала вы должны ответить мне на вопрос: разве еда не считается вульгарной темой для разговора? Ее предпочитают скорее дамы низших сословий, а настоящие леди стремятся любой ценой избежать.

Эмма поняла, что заплыла в опасные воды.

– Говорить хозяйке комплименты по поводу предложенных за ее столом угощений считается неприличным, так как может создаться впечатление, что она готовила сама, хотя всем известно, что это не так. Но вне обеденного стола обсуждать кушанья не возбраняется.

– Вот, значит, в чем заключается тонкость! Рад, что вы ее разъяснили, потому что я всегда терялся и нарушал табу. К счастью, – он бросил на нее пронзительный взгляд, – мои дети теперь будут гарантированы от подобной ошибки. Я надеюсь, что вы постараетесь, чтобы они ее не допускали.

– Я сделаю все, что в моих силах. – Эмма представила себе, какое множество ошибок способен допустить в свете такой человек, как Александр Кингстон. Неужели у него самого не было нормальной няни-англичанки? Она сдержалась и не стала задавать ему этого вопроса, но, боясь, как бы он снова не погрузился в оскорбительное для нее молчание, поспешила напомнить:

– Мы говорили о кушаньях, мистер Кингстон.

– Ах да, кушанья! Рассказать вам о том, как индус относится к пище, или довольствоваться перечислением того, что можно купить на типичном индийском базаре?

– же говорю: меня интересует буквально все.

– Все? Этого я и боялся. – Он задумчиво потер подбородок.

Если верно утверждение, что по форме подбородка можно судить о характере человека, то Кингстон отличался невероятным упрямством: К тому же он излучал необыкновенную силу, свидетельствующую о том, что у него есть свое собственное мнение по любому вопросу.

– Дайте-ка сообразить, с чего начать… Еда для индусов – это очень серьезно. Еда – дар богов. Поэтому к ней относятся с благоговением и окружают бесконечными предписаниями. Так я по крайней мере слышал.

– Что за предписания?

– Время года, климат, место, где едят, даже возраст самой пищи – все это влияет на состав блюда. Но прежде всего оно должно включать шесть раза, или вкусов: блюдо не будет считаться совершенным, даже попросту пригодным для еды, если в нем не будет чего-нибудь сладкого, соленого, вяжущего, горького, острого и жгучего.

– Боже! – Эмма попыталась вспомнить, почувствовала ли она этот букет в блюдах, которые ела накануне вечером и этим утром. – Как странно! Но чем вызвана необходимость такого сочетания вкусов?

– Видите ли, считается, что каждый из вкусов в правильном сочетании с другими приносит конкретную пользу. Мои друзья-индусы утверждают, что еда влияет не только на здоровье, но и на мировоззрение человека.

– Поразительно! Впрочем, это не слишком отличается от наших взглядов. Ведь и мы придаем большое значение тому, как есть и в каком порядке. Хороший обед обычно начинается с супа, потом приходит черед рыбы, котлет, жареной птицы, потом дичь… Но продолжайте! Что является самым характерным для индийской кухни?

Кингстон откинулся и вытянул свои длинные мускулистые ноги.

– Лучше начать со специй, которые в Индии используются не только для придания пище вкуса, но и для возбуждения аппетита. В этом случае тоже имеет значение время года. Зимой требуется подогрев…

Эмма увлеченно слушала перечисление наиболее распространенных специй, рассказ о роли молочных продуктов в индийской кухне и использовании ги – топленого жидкого масла из молока буйволицы. Теперь она знала, что в состав большинства индийских блюд входит далс – дробленая чечевица, распространенная по всей Индии. Знание и энтузиазм рассказчика оказались так велики, что наряду с кулинарными сведениями Эмма узнала много нового из области географии и культуры.

Слушая описания наиболее лакомых блюд, популярных в разных частях Индии, она с удивлением подумала, что Рози и ее знакомые никогда не упоминали об этих деликатесах и, судя по всему, даже не знали об их существовании. Она высказала свою мысль вслух.

– Это потому, – заметил Алекс, – что британцы воображают, будто британская кухня, как и британские политика, правление, традиции и религия, является образцом для всего остального мира, который должен именно у них учиться искусству готовить и вкушать пищу. Они не могут себе представить, что у другого народа есть кухня ничуть не хуже, чем у них.

– В вашем тоне, мистер Кингстон, слышна горечь. Насколько я понимаю, сами вы точку зрения англичан не разделяете?

Он посмотрел на нее исподлобья. Его взгляд помрачнел.

– Мои предки – британцы, и я обязан ее разделять, но раз я считаю своей родиной Индию, то сильно сомневаюсь в неоспоримом превосходстве Великобритании. То, что срабатывает в Англии, не обязательно должно сработать здесь. Более того, сама Индия настолько велика, что правило, действующее в одной ее части, не всегда применимо к другой. Даже такое простое блюдо, как рис, на юге готовят по-своему, на севере – по-своему; тем не менее блюда из риса в Пенджабе могут быть не менее питательными и вкусными, чем в Мадрасе или Бенгалии. Здесь приходится признавать и ценить многообразие.

«Еще как приходится! – подумала Эмма. – Как в еде, так и в людях».

И все же почти все друзья Рози пришли бы в ужас от одной мысли, что она едет в одном купе с Александром Кингстоном, увлеченно обсуждает с ним такой вульгарный предмет, как еда, и вообще направляется в мофуссил, чтобы работать няней у его детей. Британцы не приветствуют многообразие – они относятся к нему с величайшим подозрением, а порой и презрением.

Эмма от всего сердца радовалась, что покинула Калькутту. Рано или поздно она, несмотря на все свои старания, обязательно совершила бы или сказала что-нибудь непростительное, поставив тем самым Рози в затруднительное положение. Ирония теперешнего ее положения заключалась в том, что ей предстояло обучать детей Александра Кингстона правилам хорошего тона, которые она сама так любила нарушать. Внезапно ей захотелось убедить его, что она вовсе не принадлежит к типичным представительницам английского общества в Калькутте. Она была готова, более того, желала всей душой окунуться в подлинную глубинную жизнь этой дивной страны. Но как сказать об этом ему?

– Прошу вас, передайте Сакараму, что он может свободно предлагать мне ту же самую еду, которой он обычно потчует вас, – заключила она. – Я гораздо больше других англичанок настроена пробовать незнакомые блюда и с радостью отведаю всех описанных вами индийских деликатесов.

Брови Кингстона приподнялись, в синих глазах появился интерес.

– Обязательно передам. Но вас может удивить наше меню.

– Раз это можете есть вы, значит, могу и я.

– Я напомню вам эти ваши слова, когда того потребует ситуация.

Эмма почувствовала, что он имеет в виду не только еду. Она почувствовала внезапное замешательство и поспешила задать новые вопросы насчет приготовления и заправки блюд.

День незаметно подошел к концу. Готовясь ко сну, она мечтала, чтобы скорее наступило утро, когда у поезда по расписанию была длительная стоянка. Кингстон обещал ей прогулку и осмотр достопримечательностей. Эмме не терпелось размяться и получше рассмотреть места, по которым они проезжают.

На следующий день они подъехали к большому селению городского типа. Эмма готовилась к встрече с удручающей первобытностью и была приятно удивлена зрелищем разнообразных пагод, храмов, мечетей и даже старого дворца, сохранившегося со времен сказочно богатых махараджей. Уже из окна поезда можно было уловить следы французского, португальского и прочих чужеземных влияний, оставленные всеми теми, кто в разное время пытался покорить Индию. Она увидела также толпы индийцев, зловонное торжище и нищих, гурьбой набросившихся на нее, стоило ей ступить на перрон.

– Ма-а-ама! Мама-а-а-а! – вопили они, словно при встрече с долго отсутствовавшей родной мамашей.

Эмма прильнула к Кингстону.

– Почему они так меня называют?

– Это единственное известное им английское слово. Подождите, я их успокою. – Кингстон подозвал Сакарама, вынул з внутреннего кармана щегольского темно-синего пиджака увесистый кошелек с монетами и отдал своему старшему слуге. – Позаботься о наиболее нуждающихся. То, что останется, раздай вдовам и детям. Прогоняй симулянтов.

Он сказал это с таким деловым видом, словно ежедневно раздавал милостыню. Сакарам кивнул, давно привыкнув, видимо, раздавать попрошайкам деньги. Нищие мгновенно обступили его, оставив в покое Эмму и Кингстона.

Эмма с удивлением отметила в своем спутнике способность сострадать людям, обделенным судьбой. Это было большой редкостью среди ее соотечественников в Калькутте. Кингстон тем временем остановил проезжавшую мимо повозку и уговорил возницу уступить им колымагу для небольшой экскурсии по городку. В повозке было очень тесно, но Эмме было не до переживаний по поводу их чрезмерной близости. Кингстон оказался отменным кучером; вскоре она уже любовалась храмами, широко раскрыв глаза. Кроме бенгальского храма Кришны с плоской крышей и шиитской мечети, ее взору предстало несколько храмов поменьше, посвященных Кали, со множеством прелестных башенок, украшенных резьбой, оживавшей от колебания раскаленного воздуха.

Эмма почувствовала головную боль. Несмотря на топи, ей трудно было переносить жару, становившуюся все нестерпимее с приближением самого тяжкого сезона. Тропическая растительность все еще поражала изобилием, как в Калькутте, но в воздухе уже чувствовалась перемена. Эмма впервые ощутила всю безжалостность небесного светила; теперь ей не составляло труда представить себе настоящее адское пекло.

Мечтая о тени и прохладе, она осмелилась попросить:

– Не могли бы мы посетить какой-нибудь из храмов? С удовольствием взглянула бы поближе на резьбу и росписи.

– Неужели? – скептически проговорил Кингстон. – Что ж, извольте. Буду рад вас сопроводить.

Он заехал в тенистый дворик ближайшего храма, выложенный булыжником и окруженный башенками. Эмма неторопливо вышла из повозки. Если внутри храм окажется не менее интересным, чем снаружи, она с удовольствием побродит под его древними сводами.

Дождавшись, пока Кингстон привяжет лошадь к кольцу, Предусмотренному специально для этой цели во дворе, Эмма с наслаждением вошла в прохладный сумрак храма.

– К какой секте или вероисповеданию относятся посещающие этот храм?

– Пока не знаю. – Кингстон взял ее за руку, чтобы она не споткнулась в полутьме. – Уверен, что мы совсем скоро получим ответ на этот вопрос.

Эмма задержалась, рассматривая настенные изображения, многие из которых отливали золотом.

– Ступайте. Мне хочется приглядеться получше.

Кингстон кивнул, выпустил ее руку и направился в центр храма. Эмма восхищенно разглядывала разноцветные миниатюры, украшавшие стены. Но прошло совсем немного времени – и она возмущенно отпрянула. На стенах были изображены полуобнаженные и совершенно обнаженные фигуры мужчин и женщин в самых замысловатых позах любви, о существовании которых Эмма до этого момента и не догадывалась. Один из сюжетов, к примеру, изображал полуобнаженных женщин, танцующих вокруг мужчины, стоящего на пьедестале; символ его мужественности был непристойно выпячен, так что создавалось впечатление, что женщины поклоняются не его обладателю, а самому выпяченному органу.

Эмма набрала в легкие побольше насыщенного благовониями воздуха, с трудом переводя дыхание. Стараясь унять сердцебиение, она еще раз наклонилась к изображениям и убедилась, что не ошиблась: многочисленные мужчины и женщины предавались любовной оргии, застыв в самых похотливых и развратных позах.

Испытывая одновременно восхищение и отвращение, Эмма подобрала юбки и устремилась на поиски Кингстона. Неожиданно она очутилась в просторном внутреннем капище, посредине которого возвышалась статуя. Рядом со статуей собралось несколько закутанных в широкую ткань женщин. Спрятавшись за одной из колонн и отдышавшись, Эмма набралась смелости и выглянула, чтобы выяснить, чем заняты женщины. Увиденное заставило ее вскрикнуть; не желая быть обнаруженной, она поспешно прикрыла рот ладонью.

Чадящие лампы и жаровни по обеим сторонам статуи озаряли невероятную сцену. Сама статуя представляла собой не что иное, как вытесанный из камня мужской детородный орган огромных размеров, непристойно торчащий вверх. Под ним располагался бассейн с водой, в котором плавали белые лепестки. Что касается женщин, то они – о развратницы! – поливали статую водой, гладили ее и восторженно возносили к ней молитвы, как ко всесильному божеству.

Эмма словно приросла к месту. Она слышала о странных древних индийских культах, но такого она не могла представить себе! Это выходило за всякие границы приличия. У нее на глазах одна из молящихся, поразив ее до глубины души, стыдливо убрала с лица покрывало, потянулась к гротескной статуе губами и запечатлела на ней поцелуй.

– Ну как, насмотрелись, мисс Уайтфилд?

Эмма напряглась всем телом.

– Вполне, благодарю вас.

Пытаясь изо всех сил сохранить чувство собственного достоинства, она развернулась и прошла мимо Кингстона, направляясь туда, где, по ее предположению, находился выход. Она не ошиблась. Забравшись в повозку, Эмма дождалась, пока рядом усядется Кингстон. Чтобы не было заметно, как у нее дрожат руки, она стиснула их с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Вам следовало меня предупредить. Джентльмен не преминул бы это сделать.

– Но я не джентльмен, мисс Уайтфилд! – Кингстон усмехнулся, поднял поводья и причмокнул, приведя лошадь в движение. – К тому же я не знал, что это храм Шивы, которому здесь поклоняются как Семени жизни. Бог Шива многолик: это и Великий Йога, медитирующий на горе Кайласа, и танцующий бог, созидатель и разрушитель, и…

– Они поклоняются его… его…

– Лингаму? Думаю, лингам – то самое слово, которое вы подыскиваете. Да, они поклоняются его лингаму, который чтут как источник жизни и продолжения рода. Для индийца в акте зачатия новой жизни нет ничего непристойного, мисс Уайтфилд. Это европейцы превратили изначально прекрасное в уродливое, высмеивая плотскую любовь и отрицая тем самым само ее существование. Индийцы относятся к ней прямо противоположным образом: они прославляют ее, радуются ей и считают почтенным занятием для человека в определенный период его жизни.

– Что же это за период? – с негодованием осведомилась Эмма.

– Он называется кама. – Кингстон с любопытством покосился на раскрасневшуюся Эмму. – Вам это действительно интересно, мисс Уайтфилд? Не очень-то подходящая тема для благовоспитанной леди, даже такой, которая осмеливается обсуждать пищу.

Эмма, пытаясь прийти в себя, наблюдала за двумя собаками-париями, устроившими драку из-за отбросов.

– Да, мне хочется это знать, – ответила она наконец. – Объясните подробнее.

Кингстон завернул за угол и направил повозку вдоль облепленных людьми базарных прилавков. Немного погодя город остался позади, потянулись зеленые окрестности с виднеющимися в отдалении рисовыми делянками.

– Заветная цель традиционного индуиста – достигнуть состояния мокши. Это как бы освобождение от цикла земного существования. Не достигнув мокши, человек обречен возрождаться после смерти, и так без конца. Условия его жизни после очередного возрождения определены его кармой, или следствием его деяний в предыдущих жизнях.

– Любопытно… – Эмма не была уверена, правильно ли понимает мысль рассказчика.

– Помимо достижения мокши, достойными считаются три другие цели: кама – получение удовольствий, в том числе плотских; артха – достаток и слава; дхарма – наивысшая из трех второстепенных целей: это правдивость и праведность.

– Как же всего это добиваются?

– Неуклонным стремлением к этим целям на четырех последовательных стадиях жизни: ученичество – когда надо учиться владеть собой и воздерживаться от излишеств; повседневность – когда разрешается желать каму и артху; отрешенность – когда человек отворачивается от мирских забот. И, наконец, отказ – когда начинается чисто духовная жизнь, подготовка к мокше.

– Каким же образом простому индусу удается не сворачивать с такого извилистого пути? – Эмме становилось все интереснее, хотя было трудно понять, какое отношение все это имеет к поклонению лингаму.

– Благодаря кастовой системе. – Кингстон подхлестнул лошадь. Животное послушно перешло на рысь, и город с его живыми сценками и запахами окончательно остался позади. Теперь вокруг простиралась бескрайняя зелень. – То, кем человек рождается – брамином, членом высшей касты священнослужителей и учителей, или шудрой, самым низшим среди батраков, – отчасти зависит от его кармы. Если у него был хороший гуру, а сам он усердно занимался йогой, то, получив власть над своим телом, он может надеяться и на получение власти над своей душой, то есть на превращение в чистый дух. Это состояние буддисты именуют нирваной.

– Как все это сложно! – пробормотала Эмма, мало что поняв из слов Алекса.

– Для постороннего человека – да. Он редко делает над собой усилие, чтобы все это понять. Проще отвергнуть эту систему верований, хотя она гораздо древнее европейской религии. «Примитивно! – морщатся те же англичане. – Гадость и непристойность!»

– Поклоняться лингаму, пусть даже божественному, действительно примитивно и непристойно.

– Почему? – Синие глаза Кингстона вызывали у Эммы трепет. – То, что мы увидели, кажется мне совершенно невинным занятием, детской забавой.

– Хороша невинность, хорошо детство! Одна из женщин даже поцеловала… это! – возмущенно воскликнула Эмма.

– Не торопитесь осуждать то, чего сами не пробовали, мисс Уайтфилд. В некоторых ситуациях такое поведение может быть исполнено почтения и истинной красоты. Оно выражает любовь, уважение, даже взлелеянность.

– «Взлелеянность»? Такого слова не существует в природе. – Эмма была возмущена до глубины души.

– Не существует, но должно бы существовать. То же самое можно сказать, когда мужчина целует женщине ее йони. Между прочим, я слышал о сектах, боготворящих в качестве лона жизни именно йони, а не лингам.

– Если йони означает то, что я думаю, то это гораздо менее удивительно. Но вообще-то весь этот разговор кажется мне совершенно невероятным.

– Предпочитаете его прервать? Находите его слишком рискованным для себя? А ведь мы беседуем о религии и некоторых проявлениях любви и привязанности. Что вы находите в этом предосудительного?

– О, вы несносны! Со всех точек зрения этот разговор настолько неприличен, что мне даже не верится, что я его веду.

– Вы, конечно же, имеете в виду британские точки зрения.

– Конечно! Какими еще я могу руководствоваться, будучи британкой? Тут уж ничего не поделаешь, мистер Кингстон. Вы слишком далеко зашли.

– Это потому, что вы намекнули, что не во всем похожи на других англичанок. У меня и в мыслях не было показывать вам то, что вы сегодня увидели. Это произошло случайно. И в таких случайностях есть свое очарование. Здесь, в Центральной Индии, вас всегда и всюду подстерегает неожиданное, загадочное, чему не всегда можно найти объяснение. Если вы к этому не готовы, то лучше вам сесть на первый же поезд, идущий в противоположном направлении, и вернуться в Калькутту. И уж больше не покидать своей территории, пытаясь, на ней воссоздать кусочек родной Англии.

Это настолько совпадало с мыслями самой Эммы о том, чем занимаются Рози и ей подобные, что у нее не хватило сил продолжить спор. Он прав: если она стремится узнать и понять эту бескрайнюю страну, то надо быть готовой к потрясениям, ставившим под сомнение все до одного постулаты морали, составляющие ее убеждения. Если она чего-то не понимает или впервые сталкивается с чем-то, то это еще не повод для сурового приговора.

– Куда мы направляемся теперь? – спросила Эмма.

С ближней ветки, расправив крылья, вспорхнула чудесная птица, напугав лошадь.

– Давайте прокатимся. От свежего воздуха у вас прояснится в голове.

Она хотела возразить, что в ее голове и без того царит ясность, но поняла, что он прав и на этот раз. Никогда еще Эмма не испытывала такой растерянности; его присутствие не помогало ей разобраться в окружающем мире, а, наоборот, смущало еще больше. Александр Кингстон вызывал у нее такое же недоумение, как и вся эта невероятная страна. Кто он – дьявол, как все твердят, или маскирующийся ангел? Его обращение с нищими привело ее в замешательство, а защита всего индийского показалась достойной похвалы, а вовсе не презрения.

Усевшись поудобнее, она постаралась сосредоточиться на красотах пейзажа, залитого солнечным светом, однако в голове было слишком тесно от вопросов, ответы на которые могло дать только время. Да и сумеет ли она воспользоваться этими ответами, когда получит их?

Глава 6

Во время последующих остановок поезда в мелких городках и деревнях Эмма и Кингстон неизменно отправлялись изучать окрестности, правда, больше им не попадались храмы Шивы – Семени жизни. По-прежнему повсюду их сопровождала толпа неизвестно откуда сбегавшихся нищих. Однажды Алекс велел Сакараму отдать целый мешочек монет старухе в лохмотьях, издававших такой мерзкий запах, что Эмма испугалась, что лишится чувств, если пробудет хотя бы еще немного вблизи несчастной.

– Почему вы выделили именно ее? – спросила Эмма немного погодя, удивляясь, почему Кингстон отдал предпочтение именно старухе, а не изможденным детишкам, например.

– Разве вы не заметили? Она слепа, руки в открытых язвах. Это либо проказа, либо какая-то еще страшная хворь.

Старуха соблюдала традицию пурдах, запрещавшую показывать людям лицо. Испугавшись вони, Эмма не обратила внимания на ее руки и посох странницы.

– Вы гораздо наблюдательнее и великодушнее, чем я, – тихо проговорила она, стыдясь своей брезгливости, мешавшей ей замечать важные подробности. Раньше она всегда с готовностью помогала страждущим и гордилась этим, теперь же выяснялось, что она даже не видит их, не говоря уже о том, чтобы чем-то ради них поступиться.

– Не превращайте меня в героя, мисс Уайтфилд. Я подаю от избытка, а не от внутренней потребности, к тому же только тем, кто не обойдется без помощи. Это элементарное проявление человечности, отличающей нас от зверей. Я вовсе не воплощение благородства: уверяю вас, я не менее алчен, чем все прочие.

– Я и не возводила вас в ранг святого. И все же вы не кажетесь шарлатаном, каким вас многие описывают.

– Если вы говорите о британцах из Калькутты, то вы правы: они очень плохо меня знают.

– Но вы не даете им возможности узнать вас лучше.

– Если бы они узнали меня как следует, то все равно не полюбили бы, а, напротив, осудили еще яростнее.

На это Эмме нечего было возразить. Алекс упорно избегал разговоров о своей частной жизни. Она так ничего и не узнала о его детях, семье, доме в Парадайз-Вью в дополнение к тому, что уже знала в самом начале путешествия. Зато ее представления об Индии неуклонно расширялись. Любую экскурсию с осмотром примечательных мест Кингстон превращал в урок истории культуры и искусства. Там, где отсутствовали достойные внимания архитектурные сооружения, они изучали базары, где можно было приобрести любые специи, от кориандра до имбиря. Эмма пробовала такие деликатесы, как хрустящий золотой джелабис, истекающий сиропом, и пападс – сладкие лепешки из рисовой или чечевичной муки, популярные в Индии.

В процессе общения Эмма обнаружила у Кингстона, на первый взгляд такого серьезного, даже замкнутого, чувство юмора. Ему ничего не стоило расхохотаться, глядя на обезьянку, спрыгнувшую с банана прямо ему на плечо и стянувшую у него кусочек пирога, которым он утолял голод. Другой на его месте пришел бы в ужас от мысли, что лохматое сморщенное существо может наградить его блохами или какой-нибудь заразной болезнью. Кингстон же находил в подобных происшествиях только повод для веселья, заставляя и Эмму смеяться до слез.

Теперь в его обществе она чувствовала себя непринужденно, свободно выражала свои взгляды и наслаждалась умом собеседника. Даже когда она не соглашалась с ним, он заставлял ее думать и задавать вопросы. Чем дальше в сокровенные глубины Индии увозил их поезд, тем нескончаемее становились их беседы. Какие только темы не затрагивали они!

Порой вопиющая нищета городков и деревень повергала Эмму в уныние. Им приходилось наблюдать похороны, нередко детей разного возраста, начиная с младенческого. Попадавшиеся на глаза животные – собаки, коровы, козы, лошади – вид имели самый жалкий. Контраст между бедностью и богатством назойливо лез в глаза. Индиец был либо безумно богат, либо – что бывало чаще – удручающе беден; середины почти не существовало.

Однажды они побывали в небольшом дворце династического периода, поразившем Эмму бесценной резьбой, украшавшей каждый квадратный дюйм. Великолепное сооружение, хранившее следы могольского влияния, было целиком выстроено из мрамора и ценных пород дерева, вокруг зеленели сады и журчали фонтаны. Дворец походил на драгоценность среди груды мусора и только подчеркивал пропасть между высшими и низшими классами, всегда существовавшую в индийском обществе.

– Я не могла представить себе подобной роскоши, – призналась Эмма, глядя на массивный золотой трон, на котором некогда восседал монарх.

– Но даже это не сравнится с дворцами и захоронениями, которыми мне доводилось любоваться в других местах. Погодите, вот побываете в Тадж-Махале в Уттар-Прадеше… Наверное, вы о нем слышали?

– Как и всякий оказывающийся в Индии. Говорят, это очень красиво.

– Это само совершенство. Чтобы в этом убедиться, надо увидеть его своими глазами.

– Простите, я забыла, по какому Случаю его возвели.

– Это мавзолей могольской императрицы Мумтаз, любимой жены Шах-Яхана, умершей в 1631 году. Шах с, женой покоятся в двухэтажном восьмиугольном здании с куполом и четырьмя башнями-минаретами. Все это построено из кирпича и выложено мрамором.

– Наверное, Шах-Яхан очень сильно любил жену, раз построил ей такой памятник. – Покосившись на Кингстона, Эмма увидела, что он задумчиво смотрит в сторону. В его синих глазах застыло мечтательное, ностальгическое выражение, рот на этот раз не был искривлен обычной циничной усмешкой.

– Говорят, их любовь бессмертна. Неужели кто-то верит в подобную чушь? – Его тон снова стал саркастическим, и романтическое выражение глаз исчезло. – Вы верите в такую сильную любовь, мисс Уайтфилд?

– Я… Мне еще никогда не приходилось этого испытывать, – созналась она.

– Мне тоже. Разумеется, я любил мать своих детей и оплакивал ее смерть, но мне как-то не пришло в голову воздвигать в память о ней мраморный мавзолей. Наверное, я не способен на столь сильное чувство.

– Видимо, я тоже. Не могу даже представить, что это такое.

Эмма заглянула в синие глаза Кингстона и задержала взгляд чуть дольше, чем позволяли приличия. Потом оба потупились. В это мгновение в Эмме произошла перемена. Она поймала себя на дурацком желании, чтобы их путешествие по железной дороге длилось вечно; возможно, тогда она сумела бы заглянуть в самую глубину души Кингстона и обрести подлинную духовную близость с ним, а то и любовь, не гаснущую в веках…

Однако их путешествию не суждено было длиться вечно. Оно внезапно прервалось. Дело было ранним утром. Эмма завтракала за маленьким столиком, инкрустированным слоновой костью и опиравшимся, помимо ножек, на резного деревянного слона с блестящими камешками вместо глаз и бивнями из искусственной слоновой кости. Эмма не сомневалась, что камни и слоновая кость поддельные: кому пришло бы в голову подвергать опасностям путешествия подлинные драгоценности!

Поставив чашку на столик, она проговорила:

– Хотелось бы мне иметь заслуживающую доверия карту, чтобы следить по ней за движением нашего поезда. А то ведь я так и не представляю, где, мы сейчас находимся!

Неожиданно раздался душераздирающий скрежет. Столик ударил Эмму по ноге и перевернулся, облив ей платье горячим чаем и испачкав рисом. Слоновий бивень уколол ее в бедро, и в следующее мгновение она отлетела к противоположной стене купе. Все произошло так стремительно, что Эмма не успела ни за что схватиться, чтобы удержаться на ногах. Раздался звон разбиваемого стекла и лязг металла. Эмме показалось, что у нее затрещали кости. Она проехалась щекой по чему-то твердому и холодному, из глаз брызнули искры.

– На помощь!.. – едва слышно пролепетала она.

Во рту Эмма ощущала вкус крови, в ушах стоял звон и скрежет, через которые прорывались неразборчивые крики людей. Она почувствовала запах гари. В следующую секунду перед ней возник Кингстон. Он пытался поставить ее на ноги, но это было нелегко: что-то придавило ее, не позволяя подняться.

– Вставайте! – крикнул он, перекрывая шум. – Соседний вагон горит! Надо как можно скорее убираться отсюда!

Эмма уже слышала треск пламени. Она оперлась обеими руками, чтобы оторваться от пола, и поняла, что это не пол, а разбитое окно: осколки вонзились ей в ладони, так что из-под пальцев стала сочиться кровь. Но боли Эмма не чувствовала: единственным ее ощущением была тяжесть в груди. Она оперлась о стену, но это оказалась не стена, а пол.

Вагон лежал на боку; бывшая стена с дверью превратилась в потолок. Кингстон пинком распахнул дверь, сорвав ее с петель. Эмма поняла, что придется пролезать в дверной проем у них над головами.

– Скорее! Другого пути нет!

– Сикандер! Сикандер! – В проеме появилось испуганное лицо Сакарама, испачканное сажей. – Вы живы?

Обращение «Сикандер» вызвало у Эммы недоумение. Но ее мысли были сейчас заняты другим. Сможет ли она выбраться отсюда? Руки и ноги, казалось, не желали ей повиноваться. Стоило Эмме привстать, как у нее подогнулись колени; левая лодыжка была как чужая. Тем не менее она умудрилась подняться и стояла, опершись о руку Кингстона.

– Сакарам вам поможет. Подайте ему руку! – крикнул Кингстон.

Неожиданно Сакарам отдернул смуглую ладонь:

– Не могу, Сикандер. Мэм-саиб неприкасаемая.

– Делай, что тебе велят, черт возьми! Мне наплевать, неприкасаемая она или нет. Нам надо выбраться отсюда, прежде чем огонь сожрет весь поезд и мы зажаримся заживо.

– Вам тоже нельзя до нее дотрагиваться. Вы утратите право принадлежать к своей касте, – невозмутимо отвечал Сакарам.

Отовсюду доносились детский плач, женский визг, мужские проклятия. Дым повалил еще гуще. Эмма протянула Сакараму дрожащую, окровавленную руку. Слуга по-прежнему с сомнением глядел на них в дверной проем. При виде ее беспомощно растопыренных пальцев он покачал головой:

– Простите, мэм-саиб. Я приведу вам на помощь человека из низшей касты. Среди слуг саиба есть несколько уборщиков. Вас вытащит кто-нибудь из них.

– Сакарам! – В следующую секунду Кингстон разразился бранью, превосходившей все, что Эмме доводилось слышать в английских доках. Затем он обхватил ее обеими руками за талию, приподнял и просунул в дыру в потолке.

Первое, что увидела Эмма, оказавшись снаружи, была пара удаляющихся смуглых ног. Почувствовав себя спасенной, она попыталась было помочь Кингстону, но у нее не хватило ни сил, ни проворства. К счастью, он не испытывал недостатка ни в том, ни в другом и вскоре оказался рядом с ней. Эмма выпрямилась во весь рост, но от боли в лодыжке едва не рухнула вниз. Чтобы не расплакаться, она изо всех сил стиснула зубы.

Они находились в узком коридоре, среди других пассажиров, отчаянно пытающихся спастись. Кто-то сильно толкнул Эмму, и если бы не Кингстон, снова обхвативший ее за талию, она не удержалась бы на ногах.

– Сейчас… – пробормотал он. – Вот сюда.

Эмма удивлялась, как ему удается находить дорогу среди дыма и неразберихи. Густая пыль вызвала у нее приступ кашля. Позади них бушевало пламя, его языки уже прорывались сквозь деревянную перегородку соседнего вагона. Остановившись, Кингстон сказал:

– Придется выбраться вот здесь и спрыгнуть с вагона. Это наш единственный шанс.

Снизу, из вагона, раздался крик. Эмма, обезумев от страха, уцепилась за рукав Кингстона.

– Люди не могут выбраться! Он крепко сжал ее пальцы.

– Когда вы будете в безопасности, я попробую им помочь. Снизу забарабанили. Кингстон нагнулся и распахнул еще одну дверь, потом дверь над головой. Окна в следующем вагоне уже были выбиты, его пассажиры успели спастись.

– Скорее! – Кингстон подсадил Эмму и помог выбраться из вагона. – Прыгайте вниз и бегите как можно дальше от поезда.

Эмма помедлила: ее терзали сомнения. Ей хотелось, чтобы Алекс остался с ней, однако крики, раздававшиеся внутри вагонов, треск пламени и густой дым заставили ее поторопиться.

– Не беспокойтесь обо мне, – торопливо проговорила Эмма. – Помогайте тем, кто не может выбраться.

Он кивнул и исчез в чреве поезда. Эмма неуверенно встала на ноги и, стараясь не обращать внимания на страшную боль в лодыжке, добралась до края вагона. Заглянув вниз, она увидела песчаную насыпь и зеленые заросли кустарника. Зная, что другого выхода нет, Эмма подобрала юбки и прыгнула как можно дальше от вагона. При падении боль пронзила обе ноги и кисти рук. Эмма покатилась вниз, как мячик, и со всего размаха ударилась о камень. В глазах ее потемнело, и она почувствовала, что теряет сознание…

Очнувшись, Эмма обнаружила, что лежит на спине на некотором расстоянии от полыхающего состава. Вокруг нее суетились четверо слуг в львиных шкурах и тюрбанах. До нее донеслись их слова: мэм-саиб и ма-баап. Значит, они относятся к ней как к важной персоне.

Морщась от боли, она попыталась сесть, что вызвало бурю негодования у ее нянек. Один из них скрылся и скоро вернулся в сопровождении Сакарама.

– Не двигайтесь, – сказал ей слуга, выглядевший так, словно никакого крушения и не было. – Саиб скоро вернется.

– Где он? Он цел? – Эмма огляделась и увидела рядом столик со слоном – закопченный, с одной отломанной ножкой. Неужели Сакарам рисковал жизнью, спасая эту вещь?

– Саиб помогает жертвам этого трагического происшествия, – сообщил ей Сакарам.

– В отличие от вас, Сакарам. Боже сохрани, чтобы вы пачкали руки! – Эмма не смогла сдержать гнев. Она запомнила, как он, назвав неприкасаемой, отказался вытащить ее из горящего вагона. Впрочем, тот же самый человек не поленился спасти от огня чайный столик.

– Я помогаю, мэм-саиб. Я даю указания нижестоящим, помогающим раненым и спасающим ценности… Вы хотели бы, чтобы я расстался со своей кастой? Потерять ее легко, а вот вновь обрести – трудно!

– Я не могу понять вашу дурацкую кастовую систему! Постыдились бы смотреть мне в глаза!

– Это я распорядился, чтобы вас отнесли в безопасное место, подальше от горящих обломков, – бесстрастно проговорил Сакарам, ни один мускул на его лице не дрогнул. – Вы обязаны мне жизнью, мэм-саиб.

Эмма отряхнула свое порванное, испачканное кровью платье.

– Если я кому-то и обязана жизнью, то только мистеру Кингстону. Это он рискует, спасая других, пока вы торчите здесь и рассказываете о своих традициях.

Она попыталась встать, несмотря на боль в сильно опухшей лодыжке. Но долго держаться на ногах она не могла. Помимо боли в ноге, у нее было ощущение, что она находится в безвоздушном пространстве. Дыхание ее было крайне затруднено.

– И напрасно рискует. – Сакарам не делал попыток поддержать ее, хотя видел, как она раскачивается и ловит ртом воздух. – Саиб никогда не знал чувства меры.

– Слава Богу, что существует британское упрямство, иначе мы все погибли бы.

При всем своем раздражении и близости к обмороку Эмма поняла, что ей не следует никуда уходить, пока Кингстон не вернется и не скажет, что делать дальше. Наконец она заметила его: он стоял у самого поезда, отдавая приказы индийцам, уцелевшим после крушения. Лицо его было перепачкано сажей, волосы всклокочены, но при этом он сохранял горделивую осанку, свидетельствующую о властности его натуры и способности командовать. Эмма не могла не восхититься им; во второй раз за это утро у нее заколотилось сердце и стало трудно дышать… Он спас жизнь ей и, несомненно, многим другим. Какая разница, к каким кастам они принадлежат, на каких языках говорят? Единственное, к чему он сейчас стремился, – извлечь как можно больше людей из полыхающего состава, сошедшего по неизвестной причине с рельсов и перевернувшегося.

– Мне все равно, что о нем болтают, – пробормотала Эмма вполголоса. – Этот день я никогда не забуду! Я всем расскажу, какой он на самом деле герой.

– Уверен, что саиб это оценит. – Сакарам отвесил ей церемонный поклон. – А теперь прошу меня извинить. У меня много дел. Тиффин будет подан в полдень, как обычно.

– Тиффин!..

Ее тон не произвел на Сакарама ни малейшего впечатления.

– Мэм-саиб ранена, саиб утомился, спасая людей из перевернувшегося поезда. Вам обоим будет полезно получить тиффин, и мой долг – проследить, чтобы он был подан в обычное время.

Эмма проводила его взглядом, гадая, сумеет ли когда-нибудь понять менталитет индусов, одним из представителей которых был Сакарам со всеми достоинствами и недостатками.

Тиффин, впрочем, был подан только в четыре часа дня и состоял из одного-единственного зеленоватого банана и сухих бисквитов, добытых неизвестно откуда. Эмма слишком плохо себя чувствовала и отказалась от еды, но Кингстон проявил настойчивость:

– Вы бледны, как дахи, свернувшееся молоко, мисс Уайт-филд. Еда, даже самая скромная, придаст вам сил.

Эмма покачала головой:

– Многие наверняка находятся в куда более плачевном состоянии, чем я. Прошу вас, накормите лучше их.

– Не беспокойтесь, всем нуждающимся первая помощь уже оказана. Мы легко отделались: всего шестнадцать трупов и двадцать восемь раненых. Учитывая степень повреждения поезда, я ожидал худшего.

– Ничего себе «легко отделались»! Шестнадцать погибших! – Поборов возмущение, Эмма решила успокоиться и взяла бисквит. Она лежала в тени тернового дерева на подстилке, принесенной Сакарамом из искореженного вагона; рядом сидела Тулей и обмахивала ее пальмовым листом, отгоняя насекомых. Эмма могла считать, что ей повезло: большинство раненых были вынуждены лежать прямо на солнцепеке, на раскаленном песке. Никто, видимо, не рисковал забираться в тень джунглей из страха перед змеями, муравьями и другими напастями.

– Кто-нибудь выяснил причину крушения? – спросила Эмма, с трудом откусывая твердый, как камень, бисквит.

Кингстон вытер со лба копоть рукавом рубахи, сиявшей прежде белизной, и обреченно покачал головой:

– Нет, но причины, полагаю, те же, что всегда: плохой уход за полотном и звери, подрывшие рельсы. Такое иногда случается, если поблизости проходит крупное стадо.

– Вы имеете в виду слонов? – За время, проведенное в Индии, Эмма видела всего несколько ручных слонов и ни одного дикого. Кингстон кивнул:

– Не исключено. Вблизи от джунглей может произойти что угодно. Однако помощи не придется ждать долго. Я разослал паттах-валлах во всех направлениях.

– Даже не верится, что никто из нас не пострадал!

– Кроме вас.

– О, я надеюсь скоро поправиться. Я проверила, что у меня с ногой. Перелома, кажется, нет, только сильное растяжение.

– Больше ничего не повреждено? – Кингстон прищурился, словно заподозрил ее в желании что-то утаить.

– Кажется, одно ребро немного повреждено, но…

– Мы устроим, чтобы вас осмотрели. В поезде было несколько европеек; должна же хоть одна из них иметь в этом деле какой-то опыт! Я уже присмотрел пару повозок, запряженных буйволами, чтобы отвезти вас на ближайшую плантацию. Как только я выясню ее местонахождение, мы сразу отправимся в путь. Хорошо бы управиться до ночи!

– Я тоже на это надеюсь. – Эмма с опаской покосилась на джунгли. Она слышала, как рискованно углубляться туда по ночам. При всей ее жажде приключений сейчас с нее хватало уже случившегося. Стоило ей шевельнуться, даже вздохнуть – и ее пронзала острая, как игла, боль.

Оставив Эмму, Кингстон снова принялся распределять раненых и разбирать завалы на железной дороге. Огонь полностью уничтожил часть состава; некоторые вагоны тоже пострадали, хотя и не так сильно. Можно было считать чудом, что число жертв ограничилось названными цифрами. Если бы поезд шел быстрее, последствия были бы куда трагичнее.

Прикрыв глаза, Эмма задремала. Ее разбудил женский голос:

– Как вы себя чувствуете? Мы слышали, что вы пострадали, но несильно. Нет ли у вас других травм?

Эмма открыла глаза и увидела трех женщин, одетых по последней английской моде, хотя состояние их платьев свидетельствовало о пережитом крушении. Она села.

– Уверена, что к завтрашнему дню приду в себя.

– Лежите, дорогая. Я миссис Гонория Гейтвуд, жена майора Реджиналда Гейтвуда. – Старшая из женщин опустилась рядом с Эммой на колени. – Это миссис Элис Гроут. Ее муж – санитарный инспектор в Лакхнау. А это миссис Вера Стивене, жена адвоката из Дели.

Эмма попыталась установить, какую ступень в иерархической лестнице занимает каждая из них. Вот только никак не могла сообразить, кто главнее – адвокат или санитарный инспектор. Одно не вызывало сомнений: первое место принадлежало супруге майора.

– Я достопочтенная мисс Эмма Уайтфилд. – Эмма поприветствовала трех дам по очереди: начала с миссис Гейтвуд, продолжила миссис Стивене и закончила миссис Гроут. Забыв о боли, она думала только о том, чтобы чего-нибудь не напутать. Даже крушение поезда не могло служить основанием для грубого нарушения этикета, особенно в отношении подобных дам – это становилось ясно при одном взгляде на них.

Покончив с официальной частью, дамы рассказали, как очутились в поезде. Все они ехали к мужьям в Лакхнау и Дели. Познакомившись в пути, они почти всю дорогу не выходили из купе, потому Эмма ничего о них не знала. Две дамы сели в поезд недавно, тогда как маленькая миссис Стивене, самая молодая и хорошенькая, ехала почти от самой Калькутты.

– А вы, дорогая? – Длинноносая миссис Гейтвуд внимательно посмотрела на Эмму. – Как вы очутились в этом поезде? У вас в Индии семья?

В небе появились алые, розовые и оранжевые краски, что свидетельствовало о приближении заката; Эмме пришлось прищуриться, чтобы лучше видеть собеседницу.

– Нет, во всяком случае, в настоящий момент.

Подумав, она решила, что ничего не потеряет, если будет с женщинами откровенной. Встреча с ними была случайной; скоро они расстанутся, и она никогда больше их не увидит.

– Я еду в Центральную Индию искать плантацию, завещанную мне моей матерью, жившей здесь во время восстания пятьдесят седьмого года. Не желая предпринимать столь дальнее путешествие в одиночку и тратить по пути все сбережения, я приняла предложение мистера Александра Кингстона стать няней при его детях.

– Мистер Кингстон? – Миссис Гейтвуд задумалась. – Не тот ли это джентльмен, который здесь распоряжается? Это он попросил нас оказать вам помощь?

– Он самый. Впрочем, мы путешествуем не одни. Со мной айя. – Эмма указала кивком на Тулси. Пухлая индианка улыбнулась, не прекращая обмахивать Эмму. Комары становились все назойливее, и легким движением воздуха их удавалось все же отогнать.

Миссис Гейтвуд поджала губы и многозначительно покосилась на своих спутниц.

– И давно вы знакомы с мистером Кингстоном, дорогая?

– Нет, не очень. Я в Индии недавно. Но я нахожу его весьма достойным джентльменом. Его поведение во время катастрофы вызывает восхищение, не правда ли?

– Безусловно! – Миссис Гейтвуд неприятно потянула носом, словно нюхая воздух. – Мы перед ним в огромном долгу. А вот и он! Кажется, он весьма доволен собой.

Три женщины изобразили на своих лицах улыбки. Несмотря на сумерки, Эмма заметила едва уловимое выражение презрения, мелькнувшее в их глазах. Смуглая кожа Александра Кингстона оказалась достаточным основанием для догадок относительно его происхождения. Эмма с трудом сдерживала гнев.

– Леди, по словам моих слуг, неподалеку отсюда есть вполне приличное жилище – два небольших домика. Погрузив ваши вещи на телеги, которые вот-вот будут здесь, мы двинемся в путь. До наступления темноты у вас будет кров.

– Не знаю, как вас благодарить, мистер Кингстон! – воскликнула миссис Гейтвуд. – Надеюсь, вам удалось отыскать наши чемоданы и прочий багаж. Не хотелось бы что-то потерять или оставить на милость воров.

– Я сделал все, что мог. Ваши вещи в целости и сохранности. К сожалению, мисс Уайтфилд, ваши сундуки, судя по всему, погибли при пожаре.

– Бедняжка! – запричитала одна из дам.

Саму Эмму услышанное почти не тронуло. При наличии человеческих жертв она считала недопустимым оплакивать свои пожитки.

– Я обойдусь и так. Все равно самое важное при мне. Кроме документа на плантацию и кое-каких мелочей, у меня нет ничего ценного.

– Вот как? – Миссис Гейтвуд разочарованно фыркнула. – Печально слышать, что вы попали в затруднительное положение, дорогая. По тому, как вы представились, я решила, что ваш отец – важный господин.

Эмме почему-то не захотелось открывать, кто ее отчим. Она молча кивнула, предоставив миссис Гейтвуд теряться в догадках.

– Как удачно, что вы не положили бумагу на владение Уайлдвудом в один из ваших сундуков!

Кингстон подал Эмме руку, помогая ей подняться. В сумерках в его темно-синих глазах было невозможно что-либо прочесть.

– Действительно, – прошептала она так тихо, что ее не услышал никто, кроме него. – Мне бы не хотелось ее лишиться. Я повсюду ношу ее с собой. В Калькутте я сшила для нее особый мешочек и теперь радуюсь своей предусмотрительности.

Эмма выпрямилась, но тут же покачнулась. Даже несколько шагов до повозки были ей не под силу. Не говоря ни слова, Кингстон поднял ее и понес, как ребенка. Осторожно опустив ее на сиденье, он помог подняться в повозку остальным дамам.

Для возницы не хватило места, и он побежал рядом, крича на буйволов и нахлестывая их длинным бичом.

– Боже! – простонала миссис Гроут. – Я понимаю, что нам повезло, но какой же это все-таки неудобный транспорт! Надеюсь хотя бы, что в джунглях нас не напугают летучие мыши!

– Хорошо бы добраться до места до темноты! – простонала маленькая миссис Стивене. – В джунглях всегда так страшно!

– Хорошо, если в домике хватит места для нас троих. Вы, мисс Уайтфилд, разместитесь отдельно, – заявила миссис Гейтвуд тоном, не терпящим возражений. – Мы не хотим вас стеснять.

– Как вам будет угодно. – Эмма с облегчением приняла приговор, исключивший ее из круга избранных. Пока что троица только и делала, что жаловалась; ни одна не предприняла попытки помочь ей или осмотреть раны.

Оглушительный скрип повозки не давал женщинам продолжить разговор. Вскоре у них над головами сомкнулись дикие заросли джунглей, и, стараясь заглушить пугающие ночные звуки, миссис Гейтвуд молвила:

– Кстати, о мистере Кингстоне… Мне бы хотелось поговорить с вами о нем с глазу на глаз, мисс Уайтфилд.

– С глазу на глаз? – Эмма недоуменно оглянулась на двух других женщин, потом на возницу. Последний, впрочем, вряд ли знал английский.

– Элис и Вера не будут возражать. Уверена, что они полностью меня поддержат.

– О чем же тут говорить, миссис Гейтвуд? С первой минуты вашего с ним знакомства он только и делал, что помогал вам в трудных ситуациях.

– Вы, кажется, сказали, что приехали в Индию недавно, мисс Уайтфилд?

Стало так темно, что Эмма уже не видела лица своей собеседницы, зато прекрасно ее слышала. Ни то, что успело донестись до ее слуха, ни то, что было на подходе, не доставляло ей удовольствия.

– Именно так.

– В таком случае вам тем более следовало бы прислушаться к совету человека, прожившего в этой стране уже девять лет. Мистер Кингстон как будто походит на англо-индийца, как называем себя мы, британцы, прожившие здесь некоторое время. Но меня не оставляет сомнение, не является ли он больше индийцем, чем англичанином.

– Вы хотите сказать, кутча-бутча?

– Совершенно верно, дорогая. Вижу, вам известно, что это означает.

– Известно, но непонятно другое: откуда вам знать, кто он? Что-то я не заметила у него клейма на лбу.

– Все клейма на месте, надо только знать, где искать.

– Чего, собственно, искать? – Эмма боролась с желанием развернуться и наградить беспардонную спутницу пощечиной. – Если вы о его смуглой коже, то это может объясняться длительным нахождением на солнце без топи.

– Нет, дорогая, позвольте усомниться. Если вам хочется узнать о нем правду, обратите внимание на его ногти. У человека со смешанной кровью белые лунки у основания ногтей всегда темнее. Не менее выразительны десны. Взгляните на них, когда он улыбнётся. Возможно, вы увидите синеву – она выдает их с головой.

– Я видела его улыбку. Зубы у него безупречной белизны.

– Речь не о зубах, а о деснах. Внимание к деснам, дорогая! Они расскажут вам о его происхождении больше, чем любая метрика.

– Меня интересует не его происхождение, а то, что он за человек.

– Происхождение определяет характер. Никогда об этом не забывайте, дорогая, особенно в Индии, где всегда приходится думать, как круг вашего общения может повлиять на ваше положение в обществе, да и на саму жизнь в целом. Если он наполовину индиец, вы сможете доверять ему не больше, чем беспородному псу, способному наброситься на вас и покусать в любой момент. Имея дело с человеком чистых кровей, вы по крайней мере знаете, чего от него можно ожидать.

– Этот разговор мне неприятен, – проговорила Эмма бесцветным голосом. – Я отказываюсь его продолжать. Нельзя сравнивать людей с собаками; даже если бы такое сравнение было позволительно, беспородность собаки еще не означает, что она ни на что не годна.

– Только не обижайтесь, дорогая. Мне просто хочется вам помочь. Вы сказали, что собираетесь служить няней его детей. Но что вам, собственно, известно об этом человеке?

– Все, что мне необходимо.

– Надеюсь, что вы не ошибаетесь, дорогая моя.

В повозке установилась тишина. Эмма почувствовала отчужденность, возникшую между ней и ее спутницами. Она знала, что не станет делить с ними кров: если не откажутся они, это сделает она сама. Ее возмущали их расистские предрассудки. Неужели они действительно думают, что она предложит Кингстону разинуть рот, подобно коню на ярмарке, чтобы осмотреть его зубы, вернее, десны? Такой фанатизм вызывал у нее только презрение. Но, трясясь в тесной повозке, она не могла не задать себе вопроса: «А правда, что я знаю об Александре Кингстоне?»

Далеко не так много, как ей хотелось. Его происхождение интересовало ее куда меньше, чем многое другое.

Глава 7

Когда Алекс добрался до первого домика, уже опустились сумерки. Узнав от слуги, что мисс Уайтфилд взяла второй домик, он негромко выругался. Ведь это означало, что он, не говоря уже о носильщиках и паттах-валлах, проведет ночь под открытым небом.

Почему она не пожелала заночевать с тремя другими дамами? Разумеется, в маленьком домике было тесно, обстановка оставляла желать лучшего, но все четыре женщины смогли бы там разместиться без особого труда. Почему ни одна не подумала, что, разделившись, они создадут проблемы для него, не говоря уже о его свите? Ведь ни один из них не может ночевать в одном помещении с женщиной. Больше всего его удивляло, что это не пришло в голову самой мисс Уайтфилд, обычно столь щепетильной.

Ситуация усложнялась тем, что он привез с собой ее багаж и маленькую холщовую сумку, с которой она обычно удалялась в умывальную комнату при купе. Наверняка она будет рада получить ее и перед этой ночевкой. На следующий день она увидит свои сундуки, один из которых частично обгорел, другой был расплющен.

Алекс с самого начала знал, в каком состоянии пребывает ее багаж: после крушения он отыскал его в первую очередь, однако решил воспользоваться моментом и выкрасть документ об Уайлдвуде. Где ему было знать, что она хранит свою драгоценную бумагу при себе, вместе с другими ценными для себя предметами?

Шагая в темноте вместе с Сакарамом и несколькими носильщиками, нагруженными постельными принадлежностями и провизией, Алекс сокрушался, что ему не удалось завладеть бумагой, и в то же время мучился угрызениями совести, что чуть было не лишил мисс Уайтфилд ее имущества. Поступить так с женщиной во время долгого путешествия по чужой стране было бы верхом бесстыдства. Она не заслуживала такого обращения; с другой стороны, он тоже не заслужил, чтобы проклятый документ угрожал его благополучию.

Он был обязан обезопасить себя. Теперь оставалось только надеяться, что рано или поздно подвернется еще один шанс завладеть бумагой. Тем более что дорога в Парадайз-Вью не из коротких. Зная теперь, что Эмма носит ее на себе в мешочке, он сумеет придумать, как ее заполучить. Ожидать, что мисс Уайтфилд позволит ему раздеть себя, не приходилось, поэтому оставалось призвать на помощь всю свою фантазию. Возможно, он будет действовать через Тулси. Чем быстрее все это произойдет, тем лучше. А завладев драгоценным документом, он попытается сделать путешествие как можно более приятным для мисс Уайтфилд и скрасить горечь утраты.

Черт возьми, эта женщина ему нравится! Путешествие в ее обществе оказалось увлекательным. Главными ее недостатками были чудовищная чопорность и щепетильность, зато она не имела привычки постоянно жаловаться, свойственной другим женщинам из метрополии. Трудно было не проникнуться к ней симпатией, наблюдая, с каким детским восторгом она открывает для себя Индию. Ну, разумеется, не считая таких эпизодов, как, скажем, поклонение лингаму.

Ему нравилось дразнить ее, просвещать, спорить с ней. Она в отличие от всех остальных женщин служила стимулом для его интеллекта. Ни индианки, ни даже его молодая жена, мать его детей, не могли этим похвастаться. Женщины Индии были слишком необразованны и закомплексованы, чтобы на равных вести спор с мужчиной. Их воспитывали в подчинении мужчинам, у них и в мыслях не было им противоречить. Исключение составляла разве что Сантамани, наперекор традиции научившаяся грамоте. Кругозор остальных индийских женщин был до крайности узок. Их гораздо больше занимали события в зенане, женской половине дома, и мало интересовало то, что происходит за ее пределами.

Что касается англичанок, то до встречи с мисс Уайтфилд Алекс считал всех их скучными и заносчивыми особами, представляющими интерес разве что в постели; впрочем, они быстро надоедали ему и там.

Приходилось сожалеть, что мисс Уайтфилд с ее тягой к приключениям, чувством юмора и развитым интеллектом не родилась мужчиной. Он с удовольствием завел бы такого друга. Но к чему все эти качества женщине, да еще с такой заурядной внешностью! Назвать ее совершенно некрасивой было бы несправедливо: иногда, оживляясь, она становилась невероятно привлекательной. И тем не менее Эмма не относилась к женщинам, которых мужчины мечтают уложить к себе в постель.

Алекс усмехнулся, пытаясь представить мисс Уайтфилд в судорогах страсти. Она никогда не позволила бы себе проявлений чувственности. Скорее всего она замучила бы его вопросами, как этим занимаются верблюды или слоны. Издают ли они в процессе какие-либо звуки, покорна ли самка, каким образом она сигнализирует самцу о своей готовности? Вот как бы вела себя в подобной ситуации мисс Уайтфилд. Он едва не расхохотался, представив себе эту картину.

Чувствуя невероятную усталость после всех событий этого дня, Алекс с трудом переставлял ноги, бредя за Сакарамом по джунглям. К счастью, носильщики усердно уничтожали палками густую растительность по обеим сторонам тропы: у Алекса не было сил даже на то, чтобы следить, не покажется ли поблизости тигр. Конечно, думал он, мисс Уайтфилд не позволит ему заночевать в бунгало, но он может сделать это без ее ведома. Если он появится, когда она уже будет спать, и удалится до рассвета, мисс Уайтфилд ничего не узнает.

К завтрашнему дню Сакарам раздобудет палатки, и у него появится собственная крыша над головой, а пока… Что бы он только ни отдал за тюфяк в тихом безопасном домике, где его не будила бы болтовня слуг и где не пришлось бы бодрствовать, опасаясь хищников! Разве справедливо, что, сделав все возможное, чтобы все пассажиры поезда, как индийцы, так и европейцы, получили убежище в ближайших городках, деревнях и плантациях, сам он будет вынужден ночевать под открытым небом?

Добравшись до второго домика, Алекс решил рискнуть. Это был типичный дом из тех, что европейцы выстроили по всей Индии: квадратный в плане, с толстыми стенами из саманного кирпича, с маленькими узкими окошками со ставнями и черепичной крышей. Пол наверняка был земляной, покрытый соломенными или бамбуковыми циновками; Алекс ожидал увидеть анфиладу комнат, вентиляторы-пунках и полотно, натянутое под потолком, чтобы на обитателей не падали сверху змеи, ящерицы, крысы и насекомые.

Перед домом оказалась широкая веранда, увитая ползучими растениями. Из приоткрытой входной двери наружу проникал свет. Алекс надеялся, что бодрствует Тулси, а не мисс Уайтфилд. Айя не стала бы для него препятствием: он бы просто приказал ей лечь спать, после чего вошел в дом и расположился бы в передней.

Сакарам показал на еще одно сооружение, озаренное светом костра, – навес, окруженный с трех сторон стенами, под который уже забрались несколько паттах-валлах.

– Видите то стойло, Сикандер? Хотите, я устрою вам постель там? У саиба должно быть отдельное помещение для ночлега. Я велю остальным заночевать в другом месте.

– Нет, в такой близости от джунглей они тоже не смогут спать на земле, а стойло мало чем отличается от палатки. Только проследите, чтобы всю ночь не затухал костер.

– А где же заночуете вы, Сикандер? Мэм-саиб заняли оба дома, так что места не осталось.

– Обо мне не беспокойся, Сакарам. Со мной все будет хорошо.

В свете факела, который нес Сакарам, его смуглое лицо выразило огорчение и тревогу.

– Но, Сикандер…

– Я же сказал: не беспокойся! И не задавай вопросов. В любом случае я не потревожу ни одну из мэм-саиб.

– Как вам будет угодно.

– Мне угодно так. Спокойной ночи, Сакарам. Желаю выспаться. Завтра нас ждет еще один долгий трудный день.

Слуга проводил Алекса недовольным взглядом. Кингстон преодолел три ступеньки и оказался на веранде. Поставив на пол холщовую сумку мисс Уайтфилд, он открыл входную дверь и просунул голову внутрь. Как и во всех домах Индии, здесь было тесно от индийских, кашмирских и бирманских столиков, табуретов и ширм; тут же вяли папоротники в кадках и висел неподвижно вентилятор-пунках, только не матерчатый, а из полированного дерева.

Под вентилятором сидела, расчесывая при свете масляной лампы длинные распущенные волосы, мисс Уайтфилд. Алекс затаил дыхание. В отвороте застегнутого не на все пуговицы халата он увидел верхние полукружья небольшой, но прекрасной формы груди, закатанные рукава позволяли любоваться точеными белыми руками; она сняла не только туфли, но и чулки, так что были видны ее изящные узкие ступни.

Но самое большое впечатление на него произвели длинные, достигающие пояса волосы, мерцающие при неярком свете, как тончайший атлас. В шелковистых коричневых волнах проскальзывали золотые, рыжеватые, каштановые пряди. Так ли мягки они на ощупь, как на вид? Алекс знал, как меняют женщину распущенные волосы, однако перемена, происшедшая с мисс Уайтфилд, просто ошеломила его. В один миг она превратилась в воплощение всего женственного, загадочного, хрупкого и беспомощного.

Алекс судорожно сглотнул, не в силах отвести взгляд от этого восхитительного зрелища. Видимо, почувствовав его присутствие, Эмма внезапно подняла глаза и увидела его. Она поспешно запахнула халат, убрала ноги под табурет и покраснела так сильно, словно он застал ее обнаженной.

– Простите, что побеспокоил. – Алекс взял с пола ее сумку, вошел и затворил за собой дверь. – Где лентяйка Тулси?

– Спит в одной из комнат. После крушения она почувствовала себя обессиленной. – Мисс Уайтфилд поднялась, чуть заметно морщась. На ее лице появилось вежливое, но безразличное выражение. – Привести ее?

– Нет-нет! Я, собственно, к вам. Как вы себя чувствуете? Вам что-нибудь нужно? Я принес вашу сумку… – Он поставил перед ней сумку. – Если вы голодны, я мог бы найти для вас фруктов.

– Я в полном порядке, благодарю вас. Какое счастье, что нашлась моя сумка! Хотя какое это имеет значение, когда многие лишились гораздо большего… Словом, не тревожьтесь из-за меня.

– Не могу не тревожиться, мисс Уайтфилд. – Без туфель она казалась гораздо меньше ростом. Рядом с ней, маленькой и хрупкой, он почувствовал себя мощным великаном. – Я несу за вас ответственность. Какая-нибудь из женщин осмотрела ваши ушибы?

– Нет, я… На это не было времени. Утром, если это будет необходимо, меня осмотрит Тулси.

– Неужели так никто и не проверил, нет ли у вас перелома ноги, целы ли ребра?

Она не смогла повторить за ним столь интимные слова. Женщинам ее сословия не полагалось касаться в разговоре с мужчинами своего телесного строения. Прикусив нижнюю губу, она застенчиво отвела взгляд.

– Все слишком устали, чтобы этим заниматься, мистер Кингстон. Тем более что у меня нет ничего серьезного, просто ушибы и ссадины. К утру я окончательно приду в себя.

– Придется мне самому убедиться в этом. Присядьте, мисс Уайтфилд. Сразу видно, что любое движение причиняет вам боль.

Эмма продолжала стоять.

– Утром я могу попросить Тулси меня осмотреть. А вы ступайте, мистер Кингстон. Вам нельзя здесь находиться.

– Это вам нельзя молча страдать! Сядьте! Я не доверяю Тулси: откуда она знает, как облегчить вам страдания? У нее нет соответствующего опыта. Она вообще ничего толком не умеет делать, разве что храпеть по ночам. Это у нее получается мастерски.

В уголках ее рта заиграла улыбка – нежная и застенчивая. Он положил руки ей на плечи и заставил опуститься на табурет. Она снова поморщилась. Он понял, что ей действительно больно, но упрямство не дает в этом сознаться.

– Где болит, мисс Уайтфилд? Отвечайте! Я все равно не уйду, пока все не выясню, так что облегчите задачу себе и мне. Говорите!

– Здесь, кажется… – Она нерешительно вытянула ногу.

– Кажется? – Качая головой, он опустился перед ней на колени. – Наверное, это лодыжка.

Она отдернула ногу, не позволив ему к ней прикоснуться.

– Да не бойтесь вы! – проворчал Кингстон. – Давайте сюда вашу ногу.

– Вам нельзя видеть мои… нижние конечности.

– Тулси спит, о том, что я здесь, никто не знает. Чего вы боитесь? Я хочу просто осмотреть вашу лодыжку.

– Хорошо, – согласилась она со вздохом.

Осмотреть ее не значило трогать, так что едва Алекс коснулся ее ноги, Эмма вскрикнула:

– Мистер Кингстон!

Не обращая внимания на ее реакцию, он тщательно обследовал ногу. У нее были маленькие розовые пальчики с аккуратно подстриженными, но достаточно длинными ногтями; кожа оказалась нежной, как лепесток. Увы, лодыжка действительно распухла и посинела.

– Неудивительно, что вам больно! Не лодыжка, а сплошной кровоподтек. – Он осторожно повернул ступню. – Но кости, кажется, целы.

– А я вам про что говорила? – произнесла Эмма.

– Вам лучше лечь и подложить под ногу подушку. Нельзя, чтобы вы опирались на нее всем своим весом.

– Я весь день только и делала, что сидела или лежала. Вот если бы нашлась какая-нибудь мазь, чтобы снять опухоль и боль…

– Сакарам может что-нибудь предложить – скажем, припарку. Но искать травы можно только днем.

– Ваш Сакарам мне не поможет. Я для него неприкасаемая!

Ее глаза, загоревшиеся гневом, стали еще зеленее. У нее действительно были красивые глаза – выразительные, с длинными ресницами.

– А вы не излагайте в его присутствии свои воззрения, мисс Уайтфилд. Каста в Индии определяет всю человеческую жизнь.

– Сакарам предупредил, что, прикоснувшись ко мне, вы тоже перестанете принадлежать к своей касте.

Алекс отлично знал, как важно правильно ответить на это замечание.

– Сакарам пробыл со мной так долго, что воображает, будто внушил мне свои верования. Он убедил себя, что я должен быть брахманом, вот только не всегда веду себя надлежащим образом.

– Это верно: иногда вы ведете себя как англичанин. – Она улыбнулась, и он улыбнулся с ней вместе, довольный, что их обоих радует шутка, которая была бы непонятна другим.

– Ваша лодыжка заживет, даже если за ней специально не ухаживать. Но мы все равно приготовим ранним утром припарку. Где еще вы испытываете боль?

Она прижала руку к ребрам, но ее язык по-прежнему отказывался произнести запретное слово.

– Я благодарна вам за заботу, мистер Кингстон, но с болью в этом месте вы уж точно ничего не сможете поделать. О том, чтобы осмотреть меня здесь, не может быть и речи.

– В каком смысле «здесь»? – поддразнил он ее. – В комнате?

– Вы отлично знаете, о чем я.

– Вот именно, знаю, мисс Уайтфилд, потому и намерен продолжить осмотр. Если у вас сломано ребро, придется вас перевязать, как бы вы ни протестовали. Будьте же благоразумны! Неужели обязательно будить Тулси или, того хуже, вызывать какую-нибудь из англичанок, чтобы мы с вами не оставались наедине?

– Нет! – Ответ прозвучал быстрее и решительнее, чем он ожидал. – Ситуация вызывает у меня смущение и без свидетелей. Раз уж вы взялись за дело, быстрее доводите его до конца.

Она вытянулась на кровати, стиснула зубы и устремила взгляд на противоположную стену. Алекс с трудом сдерживал смех. Она походила на женщину, которую вот-вот казнят при помощи слона. Сам он никогда не наблюдал этой казни, которую в недалеком прошлом практиковали старые махараджи, но слышал от тетки ее подробное описание. Приговоренного укладывали на землю и не давали двигаться; ему на голову наступал слон. На лице мисс Уайтфилд застыло настолько скорбное выражение, что можно было подумать, будто ее ждет такая же участь.

Алекс с максимальной осторожностью ощупал ее ребра. Когда он коснулся маленькой твердой выпуклости под левой грудью, она вскрикнула.

– Мне очень жаль, мисс Уайтфилд, но, боюсь, вы все же не избежали перелома ребра. Здесь болит?

Еще немного – и у нее хлынули бы слезы, но она проявила мужество и ограничилась кивком, после чего, закусив губу, позволила ему продолжить обследование. Алекс изо всех сил старался не прикасаться к груди мисс Уайтфилд, но иногда все же нечаянно задевал ее. Обнаружив, что ее форма и размер отвечают даже самым взыскательным требованиям, Кингстон поймал себя на желании сделать объектом исследования, причем обстоятельного и неторопливого, также и грудь мисс Уайтфилд.

– Необходимо перевязать вам грудную клетку, – заключил он. – Вам сразу станет легче. Но для этого придется раздеться до пояса.

– А сама я не смогу справиться? – Зеленые глаза смотрели умоляюще. – Или лучше попросить Тулси?

– Она все равно не обойдется без моих указаний. А самостоятельно у вас ничего не выйдет. Лучше уж позвольте мне, чем доверяться неумелой служанке. Но сначала нужно найти материал для бинта.

– Я дам вам кусок ткани, – устало сказала она. – Только отвернитесь на минутку.

Ее застенчивость тронула Кингстона, видевшего несчетное количество раз обнаженных женщин. Он послушно отвернулся и стал смотреть на дверь. Немного погодя он услышал звук разрываемой ткани.

– Сколько полос материи вам понадобится? – спокойно спросила Эмма.

– С полдюжины. Может, использовать мою рубашку? Я бы с радостью пожертвовал ее на такое благое дело.

– Не смейте ничего с себя снимать! Хватит и того, что я по воле обстоятельств перед вами разоблачаюсь. Если и вы начнете раздеваться, то мы нарушим все до одного правила приличия.

Ее слова заставили его усмехнуться. Он покачался на каблуках.

– Вы слишком серьезно к этому относитесь, мисс Уайтфилд! Вид обнаженного тела возбуждает лишь тогда, когда двое стремятся к интимной связи. Не возбуждается же дитя, когда мать открывает грудь, чтобы его накормить! Точно так же не испытывает возбуждения мать, когда раздевает своего ребенка перед купанием.

– Не вижу здесь ни детей, ни матерей, мистер Кингстон. Мы с вами – мужчина и женщина. Ситуация до крайности щекотливая… Можете повернуться. Постарайтесь управиться побыстрее.

Он повиновался, полный рвения выполнить свой долг, но то, что он увидел, заставило его замереть. Она разделась до пояса и сидела на табурете, скрывая от него свою наготу длинными волосами и прижатыми к груди руками. Ее голые плечи блестели при свете лампы, и вся она выглядела настолько женственной и беззащитной, что его охватило испепеляющее желание, лишающее дара речи.

У нее тоже разрумянились щеки, глаза приобрели зеленовато-дымчатый оттенок, она тяжело дышала от волнения.

– Вот полосы, которые вам потребуются. – Эмма указала подбородком на горку лент на полу, рядом со своей сумкой.

Ком в горле мешал Алексу говорить. Ему оставалось только надеяться, что она не обратит внимания на выразительное вздутие его брюк. Кто бы подумал, что мисс Эмма Уайтфилд способна быть настолько соблазнительной? Он даже и не подозревал об этом! Прежняя одежда и прическа только скрывали ее женственность, делая скучной и неинтересной… Теперь же, любуясь ее стройной фигурой, изящной шеей и нежной, матовой кожей, Кингстон был готов соблазнить Эмму без промедления. Робкая невинность этой женщины затрагивала в его мужском естестве потаенные струны, внушала желание и защищать ее, и обладать ею. Конечно, с первого взгляда было ясно, что мисс Уайтфилд неопытна в любви, однако Алекс не сомневался, что сумеет растопить лед ее сдержанности и разбудить в ней страсть. О, как ему хотелось попытаться!

Кингстон изнывал от желания заключить ее в объятия, заставить ее растаять, превратиться в мягкий воск, сдаться на его милость. Его привлекал не только риск, но и предвкушение удовольствия, которое ему доставит учить ее пользоваться в постели руками и ртом; это вселило бы ужас в ее девственное сердце, зато его вознесло бы на вершину блаженства. Он не остался бы в долгу и с наслаждением доставлял бы ей удовольствие, исторгая из нее стоны, мольбы, крики от переполняющих ее чувств. Теперь ему было нетрудно представить себе, как мисс Эмма Уайтфилд извивается под ним в экстазе, царапая ему спину и повторяя в беспамятстве его имя: «Сикандер!»

От подобных мыслей у него закипела кровь.

– Прекратите так на меня смотреть!

Он зловеще рассмеялся:

– Как «так»? Я просто думаю, как лучше перебинтовать вам грудную клетку, мисс Уайтфилд. А вы что заподозрили?

– Вы… У вас в глазах появился такой подозрительный блеск, так что не стоит уверять меня в невинности ваших намерений.

– Напротив, мои намерения сделали бы честь любому джентльмену, хотя, конечно, смотря что понимать под словом «джентльмен». Здесь у нас с вами могут быть разные взгляды.

– Не сомневаюсь. Если вы немедленно не приступите к этому неприятному делу, я сейчас же оденусь.

Подняв с пола полоски ткани, Алекс двинулся к Эмме.

– Что ж, раз вы подозреваете меня в грязных помыслах, я не буду заботиться о вашем удобстве и постараюсь сделать все как можно быстрее.

– Благодарю вас, – пробормотала она, когда он встал позади нее на колени и стал бинтовать ей торс.

Быстрыми и ловкими движениями он сделал крепкую повязку. Когда дело подошло к концу, Эмма облегченно вздохнула:

– О, так несравненно лучше! Где вы научились бинтовать?

Он улыбнулся.

– В армии. В молодости я несколько лет прослужил в армии. – Он не стал развивать эту тему. Она вызывала у него неприятные воспоминания. Несмотря на блестящую военную подготовку, умение стрелять без промаха и отличное владение лошадью, он так и не попал в армейскую элиту – британскую кавалерию. И здесь его преследовало подозрение в нечистокровном английском происхождении.

– Вы служили в британской армии? – Она повернула голову и слегка откинулась, устремив на него полный любопытства взор.

До него с опозданием дошло, что он нарушил собственное правило ничего не рассказывать ей о своем прошлом. Желая отвлечь ее внимание, он дотронулся ладонью до ее щеки и, подчиняясь внезапному порыву, наклонился и прикоснулся губами к ее губам.

Эмма только ахнула. Он занял более удобную позу, обнял ее и поцеловал по-настоящему. Ее губы оказались мягки и пряны, как индийские сладости, она невольно прильнула к нему, возбуждая его плотский инстинкт и вселяя желание продлить соприкосновение, сделав его более глубоким, более интимным.

Однако ее покорности хватило ненадолго. Вскоре она начала вырываться из его объятий, так что они оба оказались в коконе из ее волос; при этом Эмма умудрилась удержать у груди свою импровизированную ширму. Он нехотя выпустил ее.

– Успокойтесь, мисс Уайтфилд! Мне просто захотелось вас отвлечь. Ведь вы испытываете такую боль!

– Поцелуй как лекарство? – Она отшатнулась от него, бледная и дрожащая.

Ее сарказм стал для него неожиданностью. Он считал это только своей привилегией и был удивлен, что Эмма тоже прибегает к нему. Впрочем, почему бы и нет? Ведь он вспоминал о сарказме именно тогда, когда ощущал угрозу.

– Да, мне захотелось вас успокоить. Но я поцеловал вас еще и потому… Потому что было невозможно вас не поцеловать.

– Зачем вы смеетесь надо мной, мистер Кингстон? Я прекрасно знаю, что не могу внушить ни одному мужчине Подобного желания! Прошу вас, не унижайте меня. Я сейчас не в лучшей форме и вряд ли способна достойно ответить на ваше… глумление.

Алекс был поражен блеском слез у нее в глазах. Сейчас он был готов наказать любого – нет, любых! – кто убедил ее, что она не может быть желанной. В этот вечер он понял, что испытывает сильное желание обладать ею, и даже чувствовал из-за этого сильное неудобство. Тем не менее он понимал, что стоит ему перегнуть палку – и она убежит от него, как раненая лань.

Не в силах сдержать себя, он стал перебирать пальцами ее мягкие, шелковистые пряди волос.

– У меня и в мыслях нет вас унизить, мисс Уайтфилд. Я действительно испытал непреодолимое желание поцеловать вас. Простите, если я вас напугал своей порывистостью.

– Это так… – Она замялась, подыскивая слова.

– Неприлично? – подсказал он с усмешкой. – Верно, неприлично, зато так естественно! Мы оба пережили сегодня потрясение – крушение поезда. Если вам не требуется утешения и покоя, то мне и то, и другое совершенно необходимо. Я радуюсь, что мы остались в живых, и поцеловал вас в честь нашей удачи.

Она не могла поднять на него глаза.

– Думаю, вам пора идти. Благодарю вас за перевязку.

– Я вынужден попросить вас об услуге, мисс Уайтфилд! – неуверенно заговорил Алекс. – Мои люди спят в стойле. Если я присоединюсь к ним они будут вынуждены уйти спать под открытое небо. А ведь вокруг, как вам известно, дикие джунгли.

– Что вы предлагаете? – Ее гладкий лоб прорезала морщинка.

Она слегка вскинула голову. Увидев ее белую шею, Алекс призвал на помощь все свое самообладание, чтобы не задушить ее поцелуями.

– Я прошу вас разрешить мне переночевать в вашей гостиной. Вы могли бы перейти в другую комнату, может быть, даже к Тулси. – Последнее предложение пришлось ей явно не по вкусу: он увидел, что она собирается возражать.

– Но ведь это… неприлично, – проговорила она с застенчивой улыбкой. – Боже, я все время произношу это слово!

– Вы не замечали, мисс Уайтфилд, как часто самое, казалось бы, разумное решение объявляется неприличным? Неужели вы позволите, чтобы кого-нибудь из моих носильщиков разорвал тигр или затоптал дикий слон, и такой ценой соблюдете глупые приличия?

Она вздохнула:

– Я – нет. Но знаю многих женщин, которые поступили бы именно так.

Он догадывался, о ком речь.

– Вы намекаете на чопорных мэм-саиб из соседнего домика?

Она кивнула:

– Именно поэтому мы остановились в разных домах. Они не одобряют ни цели моей поездки, ни… компании.

Алекс замер. Его охватила знакомая тошнотворная горечь изгоя.

– Понятно… Однако им, кажется, не удалось вас переубедить?

– Не удалось. Но из этого еще не следует, что у меня отсутствуют собственные принципы, мистер Кингстон. Пусть я, что называется, залежалый товар, но все равно не стану делать глупости просто потому, что… что…

– Разумеется, не станете! Я тоже не намерен пользоваться ситуацией, мисс Уайтфилд. – Он выпрямился. – Не беспокойтесь обо мне. Я найду себе место для ночлега.

Эмма тоже встала.

– Я вовсе не хотела… Я вас не гоню. Вы можете остаться в этой комнате, а я перейду в другую.

– Вы уверены? – Он внимательно изучал ее высокие скулы, прекрасные глаза, прямой нос, открытое, искреннее выражение лица. Как же он ошибся, когда с ходу присвоил ей ярлык непривлекательной простушки, даже дурнушки! Теперь он видел ее совсем в ином свете; ее нельзя было сравнивать с другими женщинами, к ней не подходили стандартные критерии красоты. Эмма обладала своей собственной, неповторимой прелестью. Он бы все отдал, чтобы убедить ее в этом.

– Уверена, – отозвалась она еле слышно.

– Я уйду еще до рассвета. Но вы должны знать, что пройдет несколько дней, а то и больше недели, прежде чем поезд починят и мы сможем продолжить путь.

Алекс не сказал, что Сакарам, возможно, уже завтра раздобудет палатки. Его верный слуга был способен найти что угодно и где угодно; но сейчас Алексу хотелось, чтобы он не слишком спешил с поисками.

– Ну что ж, все это время вы можете ночевать здесь, – заявила мисс Уайтфилд. – Главное, уходите до рассвета и… и не делайте больше попыток меня целовать.

– Неужели вам было так противно? – Он не смог отказать себе в удовольствии задать этот вопрос, несмотря на краску стыда у нее на щеках.

– Настоящая леди никогда не ответит на этот вопрос. Только сейчас ему пришло в голову, что из всех британских женщин, с которыми он встречался как в Индии, так и в Англии, только мисс Эмма Уайтфилд могла называться настоящей леди. Раньше он знал только двух женщин, достойных этого звания, – свою мать и Сантамани. Ко всем прочим он относился с легким оттенком презрения – они не отвечали его требованиям. Увы, к ним он причислял и свою покойную жену, и теперешнюю любовницу.

– Спокойной ночи, мистер Кингстон. – С этими словами мисс Уайтфилд бесшумно выскользнула из комнаты, унося с собой все свое тепло и свет.

Глава 8

В эту ночь Эмма почти не сомкнула глаз, и не только потому, что неподалеку спал Кингстон. В конце концов, они почти две недели ночевали в одном купе поезда. Теперь их разделяло гораздо большее расстояние. Нет, ее беспокоило другое – его поцелуй. Он прижал свои теплые, тугие, наглые, красиво очерченные губы к ее губам и поцеловал; Эмме даже показалось, что это доставило ему удовольствие, но разве такое возможно? Кингстон наверняка перецеловал множество красивых женщин, тогда как она целовалась, вернее, получала поцелуи считанные разы…

К тому же целовавшие ее мужчины не разжимали ртов. Их поведение не позволяло предположить, что они пошли бы дальше, будь у них такая возможность. Те немногие поцелуи, которые ей довелось испытать, были какими-то жалкими, сухими и вызывали у нее недоумение, а то и отвращение… Но из этого еще не следовало, что поцелуй Кингстона доставил ей удовольствие. Вовсе нет! Ни капельки! Его поцелуй ее нисколько не тронул. Землетрясения не произошло, небеса не разверзлись, бриллиантовый дождь не пролился. Даже сердце не выпрыгнуло из грудной клетки, а только чуть сильнее забилось.

Но все же – и это было главное – она не могла не признать, что его поцелуй сулил нечто большее. Впервые в жизни она почувствовала желание узнать, что последует далее. Правда, если бы Кингстон в этот вечер предпринял еще что-то, она бы, чего доброго, упала в обморок. Она уже была близка к этому, когда предстала перед ним почти обнаженной и позволила ему прикасаться к ней, бинтуя ей торс!

Последнее тоже походило на любовную ласку. Однако Эмма не сомневалась, что, окажись на месте Кингстона Персиваль Гриффин или любой другой мужчина, она не чувствовала бы такого волнения. Ну, может, была бы смущена, но не больше. Она всегда была разумной женщиной, способной контролировать свои чувства и поступки. Что же случилось с ней сегодня вечером?

Она отказывалась давать волю воображению и строить смехотворные предположения. Кингстон поступил импульсивно, не более того. Ей следовало наградить его пощечиной! Она же вместо этого позволила ему спать в одном с ней домике, словно одного поцелуя ей было недостаточно! Что на нее нашло? Стоит дамам из второго домика что-нибудь пронюхать, как тут же поползут самые невероятные слухи. Эмма была уверена, что они непременно дойдут до Калькутты и весь город будет сплетничать о ней и Кингстоне.

Теперь она искренне жалела, что посвятила англичанок в свои планы, даже не догадавшись назваться чужим именем. То, как они отнеслись к Кингстону после всего, что он для них сделал, говорило об их расовых предрассудках. Даже здесь, в самом сердце Индии, она не могла скрыться от своих чопорных соотечественниц!

Покидая Англию, она уже не надеялась вернуться туда: ее уже ничто не связывало с родиной. Но если она не найдет Уайлдвуд или не сможет доказать свое право на него, то и с Индией ее ничто не свяжет. Нельзя же наживать врагов по всему свету. Достаточно того, что она проявила свою строптивость в Англии.

Ради своего собственного блага, а также блага Рози она была обязана соблюдать скромность; однако с миссис Гейтвуд, миссис Гроут и миссис Стивене она проявила непростительное легкомыслие. Теперь она и вовсе отбросила осторожность, пустив Кингстона к себе под крышу.

Все эти мысли лишили Эмму сна. Ее тревога выросла во сто крат, когда наутро она узнала от Кингстона, что пройдет, возможно, несколько недель, а то и месяцев, прежде чем поезд будет в состоянии продолжить путь.

Сидя на веранде и наслаждаясь зрелищем живописных джунглей, она заметила приближающегося к ней Кингстона.

– Я только что говорил с миссис Гейтвуд, – сообщил он ей. – Она и остальные дамы решили нанять повозку с возницей и добраться до Дели по тракту. Они отбывают через несколько дней. В преддверии жаркого сезона дамы приняли мудрое решение. Если мы станем дожидаться, пока отремонтируют поезд, то не доберемся до Парадайз-Вью до наступления муссонов. А дожди, как вы, наверное, слышали, препятствуют любому движению в этих краях.

– Что же делать? Может быть, и нам продолжить путь тем же способом? – Эмма обмахивалась найденным в домике пальмовым веером. На ее взгляд, сезон жары уже вступил в свои права. Платье прилипло к спине, а ведь еще не наступил полдень.

– Повозок не хватит на всех. К тому же наш путь был бы слишком долгим. Нет, я подумываю о другом – мы поплывем вверх по Гангу до дома моего друга, который обеспечит нас всем необходимым для дальнейшего сухопутного путешествия в Парадайз-Вью.

– О, как бы мне хотелось посмотреть, какова эта страна вдали от больших дорог!

– Да, большие дороги останутся далеко позади, – с улыбкой сказал Кингстон. В это утро на нем были лишь узкие бриджи, высокие черные сапоги и белая рубашка с высоким воротником и рукавами с золотой вышивкой. Уважающий себя джентльмен не позволил бы себе щеголять в таком облачении, однако смуглому Кингстону оно очень шло. Для величественности махараджи не хватало только белоснежного тюрбана. Эмма невольно залюбовалась им. – Но именно это меня и волнует, мисс Уайт-филд. Будь я один, я бы с радостью пустился в это путешествие, наслаждаясь охотой среди нетронутой природы. Но со мной вы и Тулси, и я колеблюсь. Территория, по которой нам предстоит ехать, принадлежит тиграм и диким слонам. Вам придется преодолеть огромное расстояние в седле.

– Но я отличная наездница, мистер Кингстон! Мои травмы тоже не должны вас смущать. К концу плавания по реке я окончательно поправлюсь и смогу часами находиться в седле… Прошу вас, не отказывайтесь от этой идеи!

– Сколько воодушевления, мисс Уайтфилд! А Тулси? Выдержит ли она путешествие по горам, по рекам, по джунглям? Не забывайте также про припасы, которые я везу в Парадайз-Вью. Я должен позаботиться об их благополучной доставке до места назначения. Кроме того, чтобы не умереть с голоду, большую часть времени нам придется посвящать охоте.

– Я знакома с огнестрельным оружием, – заверила его Эмма. – Охота была в Англии моим любимым спортом. Я буквально не вылезала из седла. Для моей лошади не существовало препятствий. Вы опять меня недооцениваете, мистер Кингстон.

– Вот уж чего мне меньше всего хотелось бы, так это недооценить вас, мисс Уайтфилд… Однако позвольте мне сначала поговорить с Тулси и позаботиться о припасах. Вы уверены, что вынесете все тяготы предстоящего пути? Редкая мэм-саиб согласилась бы на предложение, сопряженное с утратой удобств. Не забывайте, что нам вряд ли будут попадаться такие домики, как этот!

– Мне кажется, что лишения волнуют не столько меня, сколько вас, мистер Кингстон. Не вы ли жаловались на предстоящую ночевку под открытым небом, на краю джунглей?

Наградой ей стала его лучезарная улыбка.

– Ваша правда, мисс Уайтфилд. Вчера вечером я действительно искал крова и удобства. Я не так глуп, чтобы не предусмотреть для подобного путешествия элементарные условия. У нас будут отдельные палатки: для вас, для меня и для слуг. Мы станем обедать на белых скатертях и даже иногда баловаться хорошим вином. Об этом уже побеспокоится Сакарам. Он потеряет право принадлежать к своей касте, если его хозяин будет вести образ жизни, не соответствующий его положению.

– Потеряет право?.. Поразительно! Кажется, проживи я в Индии хоть всю жизнь – эта удивительная страна все равно останется для меня загадкой!

– Чтобы понять эту страну, надо в ней родиться! Вы только себе представьте, с какими трудностями столкнулся бы индиец, поселившийся в Англии!

– Предлагаете примерить туфлю на другую ногу? Разумеется, некоторые наши традиции тоже малопонятны иностранцу. Защищать их бывает очень трудно.

Эмма с интересом смотрела на Кингстона. Она находила между ним и собой все больше общего: оба сострадали бедным, оба обожали постигать неизведанное… Оба были бунтарями, тяготившимися стандартными социальными ячейками, в которые заключило их общество. Но не принимает ли она желаемое за действительное?! Ведь поцелуй еще ничего не значит!

– Я сообщу вам о своем решении, – сказал Кингстон и слегка поклонился. – Сегодня у вас день отдыха. Если мы действительно отправимся в плавание по Гангу, то мне хотелось бы сделать это как можно быстрее, возможно, даже завтра. Пассажирам поезда я уже помог. Теперь, думаю, настало время поторопиться в Парадайз-Вью.

– Я с вами согласна, мистер Кингстон. С вашего разрешения, я буду любоваться вот этим пейзажем, сидя в тени веранды.

– Если вам что-то понадобится, обратитесь к Сакараму. – Алекс собрался было уйти, но замешкался. – Тулси в доме? Можно было бы поговорить с ней прямо сейчас.

– Вы опоздали. Она ушла сразу после завтрака проведать своих друзей.

– Вы ее отпустили? Эмма кивнула:

– Она попросила у меня разрешения через Сакарама и получила его. Я поступила неверно?

– Она пренебрегает своими обязанностями. Ее долг – находиться при вас. Сакарам прав: от нее нет никакого толку. Не знаю, зачем я ее нанял.

– Чтобы соблюсти приличия. Он усмехнулся:

– Вот-вот! Видите, к чему это привело? Одно недовольство!

– Возможно, она предпочтет остаться со своими друзьями, а не пускаться с нами в трудное путешествие.

Его взгляд стал острым, как клинок.

– Как тогда поступите вы? Поедете со мной?

Это было произнесено вкрадчивым тоном, как какое-то интимное предложение. Эмма колебалась. Оставшись без айи – компаньонки и дуэньи – она нанесет своей репутации непоправимый урон. Любые встречные европейцы сочтут ее женщиной легкого поведения. Не будь с ней в поезде айи, миссис Гейтвуд и ее спутницы не пожелали бы с ней знакомиться.

– Если Тулси откажется нас сопровождать, мы постараемся избежать встреч с другими путешественниками, особенно из англичан. – Взгляд Кингстона был все так же пристален. – Когда мы доберемся до Парадайз-Вью, я найму для вас новую айю.

– Сначала поговорите с Тулси. Посмотрим, что она скажет. Если она откажется ехать дальше, я… Словом, я подумаю.

– У вас есть на размышления вся вторая половина дня. Только постарайтесь, чтобы случившееся вчера вечером не повлияло на ваше решение. Я еще раз прошу у вас прощения за свой… порыв. Обещаю, что больше этого не повторится. Как я уже говорил, мы будем уклоняться от встреч с людьми, способными создать превратное впечатление о вас у ваших знакомых в Калькутте. Я хорошо знаю, как беспощадна молва, и сделаю все возможное, чтобы вы не пали ее жертвой. Хотя справедливости ради надо сказать, что вы сами навлекли на себя неприятности, настояв, чтобы я нанял вас гувернанткой к своим детям.

– Да, я сама виновата. – Эмма опустила ресницы, не выдержав его обжигающего взгляда. – Я добивалась этого места, так что теперь вы вовсе не обязаны заботиться о моей репутации.

– Даже мужчине нелегко уберечься от голодных акул, что уж говорить о женщине! – тихо проговорил Кингстон. – Не говорите потом, что я вас не предупреждал. Я употребил на это все свое старание.

– Совершенно верно. Что бы ни случилось, я вас ни в чем не буду винить!

Эмма спохватилась: она говорила так, словно уже дала согласие продолжить путь без айи.

– Поговорите с Тулси. Возможно, она еще нас удивит.

Но Тулси решительно отказалась продолжать путешествие в столь опасных условиях. Друзья уверили ее, что в Дели нет недостатка в британских семьях, нуждающихся в служанке, и уговорили остаться с ними. Кингстон сообщил об этом Эмме за ужином, состоявшим из вкусного рисового плова, овощей и орехов, а также воздушных слоек с карри, почти заставивших Эмму простить Сакараму его поведение во время крушения.

Наливая ей второй бокал вина, Кингстон наконец спросил:

– Каково же ваше решение, мисс Уайтфилд? Продолжите ли вы со мной это путешествие или предпочтете ждать, пока отремонтируют поезд, чтобы ехать дальше самостоятельно?

– Самостоятельно? Что вы говорите! Как же я найду Парадайз-Вью? Как вы вообще все это себе представляете? Ведь я не знаю даже языка!

Эмма была удивлена и расстроена словами Кингстона, но он не торопился ее утешить: откинувшись в кресле, Алекс наблюдал за ней, попивая вино.

– Хорошо, в таком случае вы могли бы отправиться в Дели с тремя другими дамами. В Дели они помогли бы вам добраться до Гвалияра. Я дам вам адрес одной индийской семьи в Гвалияре – это мои друзья, у которых вы смогли бы остановиться и дождаться, пока я кого-нибудь пришлю за вами или явлюсь сам. Это было бы разумнее, чем пускаться в столь опасное путешествие. Слишком велики расстояние и риск. Вы еще не знаете, что такое индийская жара. В джунглях не только жарко, но и влажно; влажная духота выматывает все силы. А лихорадка? Мне было бы куда спокойнее, если бы я знал, что вы находитесь в цивилизованном месте…

– Пользуетесь возможностью от меня избавиться, мистер Кингстон? – Эмма вскочила, забыв про боль в ребрах и ноге. – Я не менее вынослива, чем вы! Ни за что не поеду в Дели в обществе миссис Гейтвуд и ее надутых спутниц! Я еду вместе с вами в Парадайз-Вью – и точка. В Дели и в Гвалияре можно застрять навечно. Вдруг вы так никогда за мной и не пошлете? Тогда я окончательно лишусь возможности отыскать Уайлдвуд! Я категорически отказываюсь! Слышите? Категорически!

Она остановилась на полуслове, заметив выражение лица Кингстона. Его явно забавлял ее гнев. Как только она смолкла, он расхохотался. Это был смех уверенного в себе мужчины, получающего искреннее удовольствие от происходящего.

– Вы меня не разочаровали, мисс Уайтфилд. Так и знал, что вы это скажете!

Эмма не могла понять, то ли Кингстон насмехается над ней, то ли испытывает; он не оставлял ей времени на раздумья.

– Вы знали, что я поеду независимо от решения Тулси.

– Ожидал, что поедете, даже надеялся, но до последней минуты не был до конца уверен. Вдруг вас хватило бы только на хвастовство, но не на дело? Большинство людей таковы. Но теперь я знаю, что мы с вами действительно родственные души, прирожденные бунтари. У нас с вами много общего. Если уж мы наметим себе цель, то ничто на свете не в силах нас остановить, тем более чужое мнение. Разве не поразительно, что нас свела судьба?

Их глаза встретились. Сердце Эммы отчаянно колотилось.

– Когда мы выступаем? – спросила она хриплым, словно чужим голосом.

– Завтра утром. Если найденная мной кляча дотянет до Ганга, нас с вами ждет прогулка в шаткой коляске. Сакарам последует за нами в повозке. Нас будут сопровождать только несколько носильщиков. Остальные останутся здесь, при багаже, который мы не сможем взять с собой. Вы уже успели упаковать свое имущество?

Эмма отрицательно покачала головой. Носильщики принесли ей вещи перед самым ужином.

– Тогда займитесь этим сейчас. Вам придется довольствоваться только своей дорожной сумкой и еще одной в дополнение к ней. Не нагружайте их сильно. Подумайте о носильщике.

– Мне много не надо. Пожалуй, я обойдусь костюмом для верховой езды и еще кое-какой мелочью. – Эмма уже составила мысленный перечень: два ситцевых халата, два-три муслиновых корсажа, четыре пары фильдекосовых чулок, три нижние юбки, простое платье и вечернее платье на всякий случай…

– Главное – легкость, прочность и удобство. Никаких турнюров и корсетов. Там, куда мы направляемся, они вам не понадобятся.

Желая сохранить британское достоинство, Эмма возразила:

– Но на случай, если нас будут принимать…

– Я уже сказал: мы будем избегать общества, в котором надо появляться в турнюре и корсете. Я сам проверю ваши сумки и выброшу то, что хотя бы отдаленно напоминает то или другое.

Эмма зарделась: джентльмены никогда не говорят о турнюрах и корсетах.

– Когда мы доберемся до Парадайз-Вью, я пошлю за дурзи, который сошьет все, что вы пожелаете.

– Знаю, дурзи – это портной, – прошептала Эмма, чтобы скрыть свое замешательство. – Я о них уже слышала.

– Вот и славно. Значит, вам известно, с каким искусством они воспроизводят любой предмет туалета.

Эмма кивнула. Она не стала рассказывать, как Рози заказала однажды сшить платье по образцу имеющегося, и дурзи все добросовестно воспроизвел, вплоть до заплат на юбке и ленты неподходящей расцветки, которую Рози пришила взамен утраченной. К счастью, платье предназначалось только для работы в саду.

Кингстон встал:

– Вы будете завтра утром готовы к отъезду?

– Конечно! – с воодушевлением воскликнула Эмма.

– Отлично! Увидимся утром.

– До завтра, мистер Кингстон.

Не желая, чтобы такое хорошее вино пропало даром, а также стремясь унять боль в боку, Эмма поднесла к губам полный бокал. Никто из них не заикнулся о том, что Кингстон вновь заночует в гостиной, а Тулси опять может не оказаться на месте для соблюдения приличий. Эмма не видела ее весь день, но не горевала: ведь теперь ей предстояло ночевать исключительно в обществе Кингстона, не считая Сакарама и носильщиков; с женским обществом было покончено.

– Подождите, мистер Кингстон! – окликнула она Алекса, когда он уже спускался со ступенек веранды. – Сколько времени продлится плавание по реке?

Кингстон обернулся и взглянул на нее снизу вверх. В розовых сумерках он показался ей таким пронзительно красивым, что горло сдавило от чувства, которому она побоялась дать название.

– Плавание из Калькутты в Дели обычно занимает целый месяц, мы же ограничимся неделей-двумя, чтобы добраться до Аллахабада. Если бы я был уверен, что лошадей и припасы можно найти в Мирзапуре, то мы высадились бы уже там, но я сомневаюсь, что это возможно. К тому же мой аллахабадский друг предоставит нам все необходимое, а главное, хороших лошадей. Я знаю это, потому что я их сам вырастил и продал ему. Он не откажется нам их одолжить.

– Их вырастили вы? Мне уже не терпится на них взглянуть! В Калькутте на меня произвели сильнейшее впечатление лошади, на которых играют в поло, и кони для скачек.

– Посмотрим, что вы скажете о моих. Во всей Индии не найти лучше!

«Он любит лошадей, – подумала она. – Как и я. Еще одна общая черта…»

– Жду не дождусь! Через неделю я уже выздоровею и буду способна ездить верхом.

– Попробуйте только не выздороветь! – Он помахал ей рукой. – Всего доброго, мисс Уайтфилд!

– Всего хорошего, мистер Кингстон.

После его ухода Эмма еще немного посидела, допивая вино, после чего занялась сборами. С наступлением темноты доносящиеся из джунглей звуки стали громче; она различала крики, грозное рычание и непрекращающиеся стрекот, писк, шуршание насекомых и других ночных тварей. Убийство крупного комара не могло не навести на мысли о предстоящем грандиозном приключении. Сможет ли она выдержать все испытания? Жара, насекомые, непроходимая местность, чужой язык, изоляция, отсутствие женского общества, непривычная еда, обычаи, иные опасности, о существовании которых она еще и не догадывалась… Нет, всего перечисленного она не боялась. Но как быть с растущим чувством, нечаянным и неуправляемым, которое она начала испытывать к Александру Кингстону?

Он был загадкой, которую она тщетно пыталась разгадать. Каждый день в ее распоряжении появлялись все новые ключи к разгадке, и она все глубже заглядывала ему в душу. И все же главное в этом человеке пока что оставалось для нее за семью печатями. Чем настойчивее становились ее попытки отпереть этот ларчик, тем больше он покорял ее. Она уже ощущала в своем сердце первые ростки нежной любви. Отвечает ли он ей тем же? Она не могла знать этого наверняка, но надеялась, что отвечает. Ее вдохновляли его пристальный взгляд, смех, которым он разразился только что, за ужином, подсказавший, что он восхищен ею, и, конечно же, его поцелуй. Все вместе убеждало ее, что он нечто чувствует. По крайней мере она перестала быть ему безразличной.

Тем не менее, Эмма опасалась доверять поверхностным впечатлениям. Слишком часто в прошлом ее постигали разочарования, чтобы сейчас тщеславно уверовать в свою победу. Вряд ли она помолодела и похорошела за прошедшие недели. О том, чтобы доверить свое сердце малознакомому человеку, не могло быть и речи. Оставалось надеяться, что предстоящее путешествие даст ответы на все вопросы, не дававшие ей покоя, хотя она не исключала, что ясность наступит только после прибытия в Парадайз-Вью.

Не познакомившись с детьми Кингстона, с его домом, не поняв, как он строит свою жизнь вдали от цивилизации, она не разберется в нем до конца. А до тех пор она не станет сильно к нему привязываться, чтобы потом не страдать. Свое теперешнее чувство к нему она старалась не принимать всерьез, сосредоточившись на цели путешествия, то есть на поиске Уайлдвуда, о котором едва не забыла, покинув Калькутту.

Эмма погладила квадратный матерчатый чехол, в котором хранила свой документ, остаток жемчуга и рубин. Он висел у нее на талии на шелковом шнуре, скрытый пышными складками юбки. Настало время сшить что-нибудь более прочное. Отправляясь в плавание необходимо завести водонепроницаемый чехол, чтобы защитить драгоценности, особенно документ. Для этого подошел бы кусок плаща. Но портить плащ из прорезиненного холста, который, согласно руководству для прибывающих в Индию, был незаменим в период муссонов, ей не хотелось. Однако сохранить в неприкосновенности драгоценную бумагу было ничуть не менее важно, чем остаться сухой в ливень.

Если взяться за дело с головой, то можно и не испортить плащ целиком. На худой конец у нее оставался старый ирландский Ольстер, который тоже мог защитить от влаги.

«Эмма, Эмма! – одернула она себя. – Чего это ты сидишь сиднем, попиваешь винцо да витаешь в облаках, когда дел у тебя непочатый край? Шевелись!»

Она вскочила и скрылась в домике. Вскоре чехол был готов.

Глава 9

Коляска, нанятая Кингстоном, оказалась старой и облезлой, с потертыми сиденьями; в ней с трудом умещались двое. Несмотря на добротные пружины, поездка до реки превратилась в кошмар: Эмма мучилась от боли в ребрах. Выехав из джунглей, они попали под палящие лучи немилосердного солнца; теперь путь их лежал через равнину с рисовыми делянками.

Эмма защищала голову тяжелым топи, обтянутым пеликановой кожей и украшенным перьями, – подарком Рози. В этом головном уборе Эмма походила на пациентку сумасшедшего дома, к тому же она отчаянно потела и все время утирала лоб шелковым платочком. На календаре было только начало марта, жаркий сезон еще толком не начался, а испепеляющая жара уже была невыносима. Она должна была продлиться до июня, начала муссонов. Эмма твердила себе, что зной можно вытерпеть, однако к полудню ее коричневый верховой костюм промок насквозь, а постоянная тряска в коляске превратила поездку в сплошное мучение.

Эмма жмурилась от яркого солнечного света, задыхаясь от горячих испарений, поднимающихся от земли. От духоты у нее мутилось в голове, и она делала все возможное, чтобы не упасть на Кингстона, прилагавшего все силы, чтобы отбить у клячи желание остановиться и пощипать листочки. Сначала седеющая морда животного, тощий круп и мученическое выражение глаз вызвали у Эммы сострадание, но сейчас, сама превратившись в страдалицу, она уже не могла сочувствовать изможденной лошади, мысленно подгоняя ее к реке, к спасительной тени и прохладе.

– Вам нехорошо, мисс Уайтфилд?

Эмма решительно покачала головой и изобразила улыбку на растрескавшихся губах.

– Вовсе нет, мистер Кингстон! Очень приятный день для знакомства с сельской местностью, вы не находите?

– Для меня это так, а вот вы выглядите бледной и уставшей. Вас мучают боли? – Кингстон прикрикнул на клячу и вытянул ее хлыстом по выпирающим ребрам, чем занимался практически беспрерывно с самого отъезда.

– Нет, меня ничего не беспокоит. Уверяю вас, я никогда не чувствовала себя лучше!

– Рад это слышать. Предлагаю обойтись без тиффина. Лучше сначала доехать до реки, если, конечно, вы не возражаете.

Эмма мечтала о скорой остановке, но, услышав его предложение, стиснула зубы и кивнула в знак согласия.

– Обо мне не беспокойтесь. Я вовсе не голодна.

Она не обманывала его: от мысли о еде в такую жару ей делалось дурно.

– Я и не беспокоюсь, – заверил ее Кингстон. – Жара не такая сильная, чтобы мучиться, а дорога оказалась в лучшем состоянии, чем я предполагал.

Эмма еле удержалась, чтобы не застонать. Они проехали еще немного. Внезапно лошадь замерла как вкопанная, замотала головой и с неожиданной силой заржала.

– В чем дело? – Эмма вытянула голову, вглядываясь в дорогу. – Что-то ее напугало, бедняжку.

– Успокойся, старушка, – ласково обратился к лошади Кингстон, но та продолжала бить копытом и мотать головой. Шоры сильно сокращали поле ее зрения, и Эмма не знала теперь, к лучшему это или худшему.

– Держите поводья, – распорядился Кингстон. – Пойду проверю, что там.

Эмма едва успела схватить поводья, прежде чем лошадь стала пятиться. Кингстон непринужденно и изящно, как гибкая пантера, соскочил с коляски. Гладя лошадь по голове, он взял ее за уздечку. Эмма все еще не понимала, в чем дело. Стараясь унять сердцебиение, она дожидалась Кингстона. Вернувшись, он спокойно уселся с ней рядом и взял из ее трясущихся рук поводья.

– Что это было?

– Просто змея. Крупный питон. Ничего особенного.

– Змея! – Эмма схватилась за грудь.

Она знала, что Индия кишит змеями и прочими страшными тварями. Рози научила ее проверять утром туфли, прежде чем надеть их, на случай если туда заползет скорпион или что-нибудь в этом роде. Но со змеей ей еще не приходилось встречаться, тем более с питоном!

– Вы, часом, не боитесь змей, мисс Уайтфилд? У нас пугливая лошадь, не хватает мне еще пугливой женщины рядом! – Кингстон прищелкнул языком, подгоняя успокоившуюся лошадь. Тряска возобновилась.

– Разве я вас не предупреждала, что обожаю змей? Позвольте я выйду и познакомлюсь с этим очаровательным малышом. С вашего позволения, я поглажу его по головке и пожелаю удачного дня.

Кингстон оглушительно расхохотался:

– Не бойтесь, мисс Уайтфилд! В Парадайз-Вью я подарю вам мангуста. Вы его приручите, и он будет отпугивать змей. Вот когда их все же надо опасаться, так это во время купания. Иногда они пробираются в ванну через сток. Не очень-то приятно отмокать в лохани и вдруг увидеть здоровенную кобру, шипящую вам в лицо и раздувающую капюшон.

– Могу себе представить! – Эмма содрогнулась.

– Еще опаснее ядовитые змейки крайты. Они так малы, что их не разглядишь. Опасайтесь их, мисс Уайтфилд. Встряхивайте одежду, прежде чем ее надевать, проверяйте содержимое сосудов, внимательно смотрите себе под ноги. Когда мы доберемся до Парадайз-Вью, вы, возможно, пожелаете обработать свое жилище карболкой. Это незаменимая вещь в наших краях!

– Но отпугнет ли она тигров, леопардов и медведей? Не сомневаюсь, что мне посчастливится встретиться и с ними.

– Я тоже не сомневаюсь. На этот случай у вас должно быть под рукой ружье.

– А у вас оно есть? Могли бы вы застрелить того питона?

– Мне стоило только позвать Сакарама, и он подал бы мне ружье. Но зачем было стрелять в питона? Он нам не угрожал. Если кто-то – не важно, человек или зверь – угрожает мне или моим близким, я уничтожаю его не моргнув глазом, если же он меня на трогает, я тоже его не трогаю.

– Это относится и к людям? Вы убиваете людей, смеющих вам угрожать? – Эмму встревожило столь легкомысленное отношение к убийству. Участь питонов ее не слишком волновала, но ей стало не по себе при мысли, что он способен убить человека.

Кингстон мрачно покосился на нее. Его взгляд сразу стал непроницаемым.

– Да, мисс Уайтфилд. Я пойду на все, отстаивая свое. К счастью, до убийства пока что дело не доходило, но если бы я стоял перед выбором, я бы не колебался.

Эмма почувствовала в его тоне угрозу, обращенную лично к ней, словно она сказала или сделала что-то, в чем он усмотрел покушение на свои интересы. Но ничего необычного она в своем поведении не находила. Невинный разговор о змеях. Почему Кингстон вдруг изменился?

Эмма поняла лишь одно: он ее предостерег. Очаровательный Кингстон мог быть и опасным. Она не пожелала бы себе такого врага. Он был способен на безжалостность и месть; эта сторона его натуры, прежде скрытая от нее, проявилась только теперь. Дальше они ехали молча.

К вечеру они достигли Ганга – одной из священных рек Индии. У каменной пристани стояла длинная низкая барка с полосатым тентом на палубе. Кингстон поднял масляный фонарь, освещая Эмме путь, подал руку и помог перейти на барку.

– Какое-то время это будет вашим домом, мисс Уайтфилд. Вы увидите, как здесь удобно. Это прекрасное место. Здесь вы отдохнете и поправитесь перед началом изнурительного пути.

Эмма так устала за день, что готова была целовать днище старой посудины. В свете фонаря она увидела нескольких индийцев, хлопотавших у очага, табуретки, сундуки, мотки веревок и ящики, в том числе один с живыми цыплятами. Палуба показалась ей веселым местом; с помощью старой парусины на ней был отгорожен закуток. Барка могла идти как под парусами, поднимаемыми на двух мачтах, так и на веслах.

Запах готовящейся еды напомнил Эмме, насколько она проголодалась.

– Мы пойдем вверх по Гангу под парусами? – спросила она у Кингстона.

– Нет. Раньше это была парусная барка, но теперь на ней стоит паровой двигатель. Правда, мы будем плыть медленно, потому что нам будет мешать течение.

Он подвел Эмму к плетеному креслу с откидывающейся спинкой, подставкой для ног и подлокотниками, в одном из которых было даже отверстие для стакана. Кресло помещалось за перегородкой, где стояло еще одно точно такое же.

Эмма облегченно опустилась на мягкую подушку с кисточками, лежавшую на сиденье ее кресла. Возможно, здесь ей и предложат проводить ночи. Она была готова, только боялась москитов.

В этот момент один из индусов, сидевших на корточках, вскочил, отодвинул занавес и протянул ей зеленый кокос, В следующую секунду Сакарам вырвал у нее из рук это подношение, умудрившись не дотронуться до нее. Человек в грязной дхоти получил от него выговор и огорченно попятился.

– Зачем вы это сделали? – Эмме очень хотелось вкусить прохладного нектара из плода, которого она была внезапно лишена. Она уже собралась попросить, чтобы ей вернули кокос, но Сакарам пренебрежительно выбросил его в реку.

– Если мэм-саиб желает зеленый кокос, я с удовольствием сам ей его подам, – произнес он своим обычным высокомерным тоном.

– Подайте хоть что-нибудь! – раздраженная его своеволием, воскликнула Эмма. – Я мучаюсь от голода и жажды. Когда мы будем есть?

– Совсем скоро, мэм-саиб. Наберитесь терпения! А этот слуга превысил свои обязанности. Людям его касты нельзя доверять выбор еды. Он забыл, что заботиться о вас – мой, и только мой, долг.

– Вот и позаботьтесь!

Эмма недовольно повела плечами, заметив, как Кингстон, не одобряя ее тона, приподнял темные брови. Дождавшись, пока слуга в белом тюрбане с поклоном удалится, она обернулась.

– Простите, но иногда ваш слуга становится просто несносным! Предложить кокос – не значит нанести оскорбление. Не пойму, почему Сакарам так рассердился.

– Я уже предупреждал вас, что у Сакарама собственные представления о приличиях. Не забывайте, мы в Индии, а не в Англии. – Усевшись в соседнее кресло, Кингстон вытянул длинные ноги. – Будьте к нему снисходительны, мисс Уайтфилд. Он для меня больше, чем просто слуга, так же как вы – больше, чем просто няня.

Не зная толком, что он хочет этим сказать, Эмма ждала разъяснений. Уже во второй раз за день он выглядел недружелюбным, даже грозным.

– Я предоставил вам несравненно большую свободу действий, чем позволил бы мисс Ланди, если бы она была на вашем месте. Полагаю, вы обратили на это внимание. Но я не позволю вам грубить Сакараму и остальным моим слугам.

Эмма молча выслушала его. Дважды за один день Александр Кингстон продемонстрировал изнанку своей натуры. Чем вызвана его раздражительность? Кажется, он не может пожаловаться на сломанное ребро и растяжение лодыжки… Тем не менее Эмме стало стыдно. Обычно она не кричала на слуг – ни в Англии, ни здесь. Они такие же люди, их чувства надо щадить. Но Сакарам раздражал ее своей высокомерностью и чувством превосходства над всеми остальными.

– Прошу прощения за свое поведение, – тихо проговорила Эмма. – Я позволила себе грубость, которую постараюсь не повторять.

Кингстон подложил подушечку под голову и закрыл глаза.

– Рад это слышать. Вы тоже меня простите за мои слова. Я редко говорю в подобном тоне.

У Эммы отлегло от сердца. В этом человеке было нечто особенное, на него легко было рассердиться, но и простить не составляло никакого труда. Кингстон представлял собой поразительное сочетание доброты, чувствительности и силы. В нем была и скрытая, темная сторона – неукротимость, дикость, с трудом сдерживаемая страстность. Эмма даже подумала, что он определенно был склонен к насилию. При всей элегантности его манер он был не домашним котенком, а тигром. Она откинулась в кресле и приготовилась ждать ужина, но ее мысли крутились вокруг Кингстона. Поймет ли она его когда-нибудь до конца?

Мисс Уайтфилд уснула почти сразу после ужина. Алекс же еще долго не смыкал глаз, любуясь звездами и попивая бренди, что с ним бывало очень редко. Сакарам растянул над ними противомоскитную сетку, которая спасала также и от огромных мотыльков с серебряными крылышками, летящих на свет фонарей. Барке предстояло простоять у причала до самого утра, так как ночное путешествие по реке сулило опасности в виде полузатонувших бревен, мелей, крокодилов и лодок, плывущих без опознавательных огней. Плавание при свете дня было куда более безопасно; сейчас Алекс наслаждался ночной тишиной, нарушаемой разве что привычными звуками, доносящимися из джунглей.

Вой шакалов убаюкивал его не хуже, чем плеск воды за бортом. Мисс Уайтфилд пришла бы от этой музыки в ужас, ему же она казалась вполне мелодичной. Он прикрыл глаза и задумался.

Плавание по реке предоставляло блестящую возможность устроить мисс Уайтфилд неожиданное купание. Если она окажется в воде, бумага на владение Уайлдвудом будет, несомненно, испорчена: чернила потекут, и никто не сможет прочесть ее. И тогда-то он наконец вздохнет с облегчением!

Недаром он ее предупреждал, что не потерпит угроз своей империи! Он смотрел в лицо любой опасности, дрался как черт и никогда не мучился угрызениями совести, если, чтобы выжить, требовался отчаянный поступок… Почему же сейчас, едва подумав о принудительной ванне для мисс Уайтфилд, он испытал чувство вины? Ведь о том, чтобы ее утопить, и речи не было: вымочить как следует, окончательно испортив документ, – только и всего! Сейчас для этого наступил самый подходящий момент. Весь день он только и делал, что отрабатывал детали плана. Однако что-то в его душе сопротивлялось задуманному. Кингстон злился, но ничего не мог с собой поделать.

Среди многочисленных выражений, которые он привык видеть на лице Эммы, одно было особенно невыносимым: когда ее глаза делались вдруг влажными, на губах появлялась обезоруживающая улыбка и все лицо светилось невинной доверчивостью! В такие моменты ему хотелось привести ее в чувство пощечиной и крикнуть: «Что это с вами? Разве вам неизвестно, зачем я вас нанял? Ведь я просто испугался, как бы, оставшись в Калькутте, вы не причинили мне вреда! Я собираюсь отнять у вас ваше наследство! Если все выйдет по-моему, вы утратите доказательства на право владения Уайлдвудом и ваша поездка будет бессмысленна. А как только появится возможность благополучно от вас избавиться, я поспешу ею воспользоваться».

Осторожность требовала именно таких действий; избавиться от нее, как только будет уничтожен документ. Зачем тащить ее с собой в Парадайз-Вью, где она станет рыскать в поисках своего Уайлдвуда, даже если лишится бумаги? Он и так зашел слишком далеко, позволив себе проникнуться к ней дружеским расположением. Какой черт дернул поцеловать ее?

Ему совершенно не нравилось то, что с ним происходило последнее время: ведь она соблазняла его своим характером, нравом, этими своими влажными глазами; она даже возбуждала в нем желание! Подумать только – желать старую деву! При первой встрече она напомнила ему ворону. Что за наваждение?

Алекс сделал большой глоток бренди. Слишком много времени он проводит в ее обществе – в этом все дело! С женщинами он всегда давал слабину. Он ложился в постель даже с теми особами, которые вызывали у него одно презрение, и наслаждался ими. Сейчас рядом с ним оказалась женщина, которая ему по-настоящему понравилась, и он, разумеется, мечтал о близости с ней, даже если подобное поведение было совершенно не в его интересах.

Он убеждал себя, что обязан устоять перед напором чувств и плотских желаний и не отступать от своих планов. Как ни отвратителен был ему замысел искупать мисс Уайтфилд, он должен был его осуществить. Он сыграет роль благородного спасителя, и в благодарность она сама пригласит его к себе в постель!

Последнее произойдет уже не на барке, где нельзя толком уединиться, а позже, когда у них будут палатки. Однажды вечером, когда все уснут, он нанесет ей визит. К тому времени у нее заживут ребра, она полностью поправится, смягчится, созреет и будет готова к уроку любви и сладострастия.

Черт возьми, давно он не желал женщину с такой силой! Из памяти не выходила ее нежная кожа, нетронутое тело, шелковые волосы. Ему хотелось зарыться в них лицом и вдыхать ее аромат, который опьянял его всякий раз, стоило ему к ней приблизиться. Сначала он возжелал документа мисс Уайтфилд, а теперь ему понадобилось и ее тело. Одного он совершенно не хотел – пробудить в ней чувства.

Если бы она в него влюбилась, то это обстоятельство страшно усложнило бы его жизнь. Как бы он тогда ее бросил? Влюбленная в него женщина всегда будила в нем чувство ответственности, даже если он не испытывал к ней ответных чувств. Взять хотя бы Лахри. Она ведь понимала, что он никогда на ней не женится, что в его зенане она может рассчитывать лишь на роль любовницы, что он интересуется только ее телом, тогда как его сердце молчит, и что, пресытившись, он больше никогда не пригласит ее делить с ним ложе. Все это было ей хорошо понятно – недаром он не пожалел времени на объяснения, – однако не мешало любить его.

А раз так, он чувствовал себя в ответе за нее и не мог указать ей на дверь. Она может быть уверена, что ей всегда найдется место в его зенане; когда их отношения завершатся, он не помешает ей найти себе нового покровителя. Все это он ей тоже растолковал и, вернувшись в Парадайз-Вью, не изменит своему слову.

Но по каким-то неведомым ему причинам Кингстон уже не был без ума от Лахри. Он представлял себе ее тело, но его собственное тело никак на это не реагировало. Он вспоминал ее наготу, закрывающие всю спину черные волосы, горячие, полные желания глаза, подведенные сурьмой, стройное тело, умащенное благовониями, нарумяненные груди, призванные его соблазнить, – и оставался равнодушным. Лахри знала сотни средств, как продлить мужчине удовольствие от заката до рассвета, однако он все равно отдавал предпочтение неискушенной девственнице, не имеющей понятия, что значит нравиться мужчине и соблазнять его!

Допив остатки бренди, Алекс недовольно покачал головой. Хотеть мисс Уайтфилд больше, чем Лахри, способен только круглый дурак, тем более что такая женщина, как мисс Уайтфилд, потребует союза сердец, да еще с юридической печатью, тогда как Лахри не требовала ровно ничего. Если ему удастся соблазнить мисс Уайтфилд и оставить ее при себе, то лучше не думать, что будет, когда они доберутся до Парадайз-Вью.

Стоит ей хоть раз взглянуть на Лахри и его зенану – и она решит, что все шесть женщин, там обитающие, существуют для того, чтобы являться по его зову в павильон любви. Она никогда не поверит, что единственная его любовница – Лахри, а остальные живут там только потому, что им больше некуда деваться. Соблазнит он мисс Уайтфилд по пути или нет, она все равно не одобрит образа жизни, к которому он привык в Парадайз-Вью. Это он предвидел еще в Калькутте. Правда, тогда ему было все безразлично и о том, чтобы соблазнить мисс Уайтфилд, и речи быть не могло!

Как же ему быть теперь? Прежде всего уничтожить проклятую бумагу! Это главное, остальное потом. Аккуратно поместив пустой стакан в отверстие подлокотника, Алекс покосился на женщину, спавшую рядом. Парусиновая перегородка пропускала желтый свет фонаря, сверху светили звезды; того и другого хватало, чтобы разглядеть ее тонкие черты. Ее нельзя было назвать красавицей в строгом смысле этого слова, но она была прекрасна своей особой прелестью! Сейчас это было еще заметнее, чем обычно. На закате она сняла уродующий ее топи, и густые волосы служили ей дополнительной подушкой, обрамляя к тому же лицо мягкими прядями. Алекс боролся с желанием убрать их с ее щек, чтобы провести пальцем по ее лицу, нежному, как лепесток цветка. Во сне она выглядела совсем юной и невинной – сущее дитя; какой она была в детстве?

Скорее всего она была трудным ребенком, развитым не по годам, умным и очень подвижным. Такими же были его собственные дети, особенно Виктория, больше всего на свете любившая свободу и всегда поступавшая по-своему. Алекс готов был сознаться, что души не чает в дочери и чрезмерно ее балует; ни одно создание женского пола еще не удостаивалось такой его безграничной любви, как она. Наверняка мисс Уайтфилд была в детстве такой же, как его Виктория, и тоже казалась окружающим слишком прямолинейной и пытливой.

Виктория с ее изменчивой натурой никогда не найдет себе места в индийском обществе. Примет ли ее британское общество, будет видно дальше. Именно из этих соображений он решил нанять няню. При всей смуглости Виктории и ее экзотической внешности он надеялся, что европейская одежда и европейское образование, а также отцовские деньги дадут ей шанс… Алекс не собирался складывать оружие.

Мисс Уайтфилд стала бы для Виктории прекрасной няней: она была бы блестящим примером настоящей британской леди – стального клинка в шелковой обертке, хотя она и избегает шелка, отдавая предпочтение простым грубым тканям, не гармонирующим с ее женственностью. Впрочем, она хороша и так.

Как ему хотелось приподнять москитную сетку, заключить своевольную мисс Уайтфилд в объятия и, призвав на помощь многолетний опыт, показать ей все, на что он способен в любви. Но всему свое время. Сначала документ, потом удовольствие. Когда появятся палатки, ее судьба будет решена. Он выйдет на поле брани, чтобы превратить девственную мисс Уайтфилд в женщину. Только затем он примет окончательное решение, как с ней поступить.

Эмму разбудило движение. Барка уже не стояла, а скользила по воде. Слух и обоняние подтвердили догадку: она услышала ритмичный плеск и ощутила резкий запах гари. Голоса людей были так же тихи, как звуки самой реки, с удивительной нежностью покачивавшей барку. Ни разу за все время со дня прибытия в Индию она так хорошо не спала!

Открыв глаза, Эмма увидела над собой ослепительно голубое небо. Кто-то, скорее всего Сакарам, убрал каркас сетки и свернул навес. Она была одна в тени, отбрасываемой перегородкой: кресло Кингстона пустовало. Сладко потянувшись, она села и огляделась.

Рядом стоял столик, накрытый фарфоровой посудой и столовым серебром. Под креслом лежала ее дорожная сумка, рядом с ней белела ночная ваза с крышкой. Сакарам, как всегда, позаботился обо всем. А она так несправедлива к нему! Возможно, другие мэм-саиб привыкли к безупречной исполнительности индийских слуг, но для Эммы это все еще было в новинку. С одной стороны, этим было трудно не наслаждаться, но с другой – ее тяготило чрезмерное внимание Сакарама. Ей было неприятно, что над ней тряслись, как над беспомощной калекой, не хотелось зависеть буквально во всем от посторонних. Дома, в Англии, ей часто случалось еще с утра отпускать слуг, чтобы весь день со всем управляться самой. Отец и брат все равно не давали им скучать.

Эмма встала и приготовилась достойно встретить наступивший день. Видимо, Сакарам только этого и ждал, потому что, выждав из деликатности некоторое время, он хлопнул в ладоши, сообщая о себе, после чего осведомился, готова ли она выпить чаю. Отодвинув парусину, Эмма улыбнулась насупленному индусу в безукоризненном белом одеянии.

– Вполне готова, Сакарам. Благодарю за все, что вы для меня делали и делаете. Очень вам признательна.

Лицо Сакарама осталось непроницаемым.

– Я стараюсь, мэм-саиб, хотя мои старания не всегда приходятся вам по вкусу.

– Еще как приходятся! Простите меня за вчерашнее. Усталость и неудобства в пути сделали меня капризной.

– Ничего страшного, мэм-саиб.

Сакарам щелкнул пальцами, и уродливый человечек в набедренной повязке и грязном тюрбане пополз, как краб, за использованной Эммой ночной вазой, чтобы убежать с ней и выплеснуть ее содержимое за противоположный борт. Она поняла, что это уборщик – представитель низшей касты, в обязанности которого входит опорожнять ночные горшки, убирать с глаз дохлую скотину и выполнять прочие неприятные обязанности. Сакарам относился к нему как бог, снисходительно терпящий рядом простого смертного, что не могло не злить Эмму. Она тем не менее продолжала улыбаться, решив, что не будет третировать Сакарама так, как он сам третирует стоящих ниже его.

– Доброе утро, мисс Уайтфилд! – Рядом с Сакарамом внезапно вырос Кингстон. – У вас отдохнувший вид, прекрасный цвет лица, щечки розовые, и эта белая вещица… – Он указал на рифленую блузку с высоким воротом, которую она надела к темно-синей юбке. – Она очень вам идет. Белое подходит вам больше, чем ваши излюбленные темные тона, хотя я обрадовался бы еще больше, если бы увидел вас в чем-то ярком, радующем глаз.

Эмма не знала, что ответить. Его слова больше всего походили на комплимент.

– Я действительно хорошо выспалась, мистер Кингстон. Наверное, мне на пользу речное путешествие.

– Прекрасно! Будем завтракать и любоваться видами.

Он подал ей руку и повел обратно к креслу, спинку которого Сакарам уже успел привести в вертикальное положение. На Кингстоне были вчерашние сапоги и бриджи, зато свежая рубашка. Он еще не успел прикрыть голову топи. Эмма тоже пока оставалась с непокрытой головой. Сапоги Алекса были начищены до блеска – Сакарам, по ее разумению, должен был посвятить им по меньшей мере половину ночи; на желтых бриджах не было ни пятнышка. Сакарам и впрямь был первоклассным слугой.

Был подан изысканный завтрак: бараньи отбивные, почки на тостах и маленькие слойки с карри, которые Эмма уже успела полюбить. Она заметила, что их трапеза была выдержана в европейском стиле, и решила, что Сакарам стремится представить своих хозяев важными персонами и тем самым поднять собственный статус.

Завороженная зрелищем, живописных берегов Ганга, Эмма не замечала, как бежит время. Внимание ее привлекла высокая жесткая трава высотой в десять – двенадцать футов; стебли ее были увенчаны белыми пушистыми шапками. По словам Кингстона, трава называлась мунге, или джеплассе; местами она росла настолько густо, что издали походила на снежный покров.

Жара еще не погубила цветы, и древние могилы и храмы были увешаны разноцветными венками. Кое-где водная гладь была покрыта бесчисленными лепестками. Местами джунгли подходили к самой воде; кое-где на прогалинах можно было увидеть оленей, окруженных молодняком. По ветвям прыгали многочисленные обезьяны. Устав смотреть на берег, можно было отвлечься на саму реку. В ней кишели крокодилы и водяные змеи, однако Эмма пока что не заметила среди ее обитателей индийских крокодилов-людоедов и тупорылых гавиалов. Сюрпризом стали для нее речные дельфины и множество птиц неизвестных ей разновидностей.

– Если приглядеться, то у берега можно различить зимородков, скоп, ибисов, аистов и много кого еще, – подсказал Кингстон. – В местах впадения в Ганг притоков, особенно вокруг Сандарбана, живут огромные стаи. Это мангровые заросли, настоящие непроходимые джунгли.

– Как бы мне хотелось это увидеть!

– Как-нибудь увидите. Если получится, я вас туда отвезу.

От этого обещания Эмме стало жарко. Возможно, он просто старается быть учтивым; но вдруг он говорит серьезно? Как же ей хотелось, чтобы это было так!

Эмма была способна восторгаться не только дикой прибрежной природой, но и обжитым ландшафтом. Они плыли по населенному штату Уттар-Прадеш, изобиловавшему городами с впечатляющими причалами и всевозможными архитектурными диковинами. У Эммы то и дело возникали вопросы об истории этого штата, его религии, о нравах и обычаях местных жителей. Про себя она уже составляла список городов, где обязательно должна будет побывать. Ее восхищал контраст между густонаселенными, кипучими городами и окружавшей их девственной дикой природой. Как бесконечно разнообразна была эта страна!

Вечером Эмма уснула, переполненная впечатлениями. Ей снился катер немногим больше их барки, тащивший за собой плавучую кухню, залитые солнцем заросли на прибрежных скалах, проглядывающий среди ветвей индуистский храм, россыпи хижин, развалины форта, полусожженное тело, сталкиваемое в реку с ритуальной пристани, греющиеся на солнышке крокодилы, грациозные индианки, несущие на головах огромные кувшины с речной водой…

За один день она увидела больше, чем другие видят за целую жизнь. Проснувшись на следующее утро готовой к новым впечатлениям, она уже знала, что влюбилась в Индию, а возможно, и в человека, открывавшего для нее эту страну.

Утро началось прекрасно, но потом плавание утратило прежнюю беспечность. Кингстон отказался от завтрака из-за поломки рулевого механизма барки. Эмма поняла, что дело серьезно, услышав на корме спор Сакарама и Кингстона с капитаном лодки. А когда забегали люди, подгоняемые Кингстоном, она встревожилась не на шутку. Призвав себя к спокойствию, Эмма подошла к Кингстону и предложила свою помощь.

– Нет, мисс Уайтфилд! – услышала она в ответ. – Был бы вам весьма признателен, если бы вы не мешали нам устранять возникшую проблему.

– Разумеется, я не хочу быть вам в тягость. Просто я не могу оставаться в стороне. – Эмма обиженно отошла, но недалеко, чтобы прийти на помощь в случае необходимости.

Прошло совсем немного времени, и она с ужасом увидела, что Кингстон начал раздеваться. Нисколько не стесняясь, даже не глядя в ее сторону, он стянул рубашку, сапоги и уже взялся за бриджи. Тут к ней вернулся дар речи.

– Мистер Кингстон! Что вы себе позволяете?

Глава 10

Кингстон уже наполовину стянул штаны. Под ними белело белье. Эмма была слишком ошеломлена, чтобы позволить своему взгляду спуститься ниже его пупка. С нее хватило зрелища обнаженного мускулистого торса Кингстона. Кожа у него была смуглая, волосы покрывали грудь и спускались клином на плоский живот; соски были по-мужски плоскими, плечи широкими, руки мускулистыми. Весь он был очень гладкий, очень красивый, идеальный мужчина… Но как он посмел раздеться у нее на глазах?

– Что вы себе позволяете? – повторила она. Теперь все, включая его, смотрели на нее.

– Не желаете смотреть – так ступайте на нос и отвернитесь. Мне придется нырнуть, чтобы проверить днище. Не могу же я прыгать в воду одетым! Я снимаю с себя все, кроме того, что приличие требует оставить на себе. Если для вас это оскорбление, сделайте так, как я посоветовал: отвернитесь!

– Вам нельзя прыгать в воду! Там крокодилы-людоеды, водяные змеи, обугленные трупы, и вообще…

– Я не просто решил поплавать. Это вызвано необходимостью. Минута – и я снова здесь.

– Не ждите, что я буду любоваться пейзажами, пока вы рискуете жизнью. Скажите, чем я могу помочь? Что-то с баркой? У нас течь? Пожалуйста, объясните, что случилось?

– Ровным счетом ничего, мисс Уайтфилд. По крайней мере пока. Кое-какие трудности с рулевым механизмом. Кажется, я знаю, как это исправить, хотя у нас тут на этот счет возникли разногласия. В Индии от саиба ждут решения всех проблем. Поэтому мой долг – нырнуть и взглянуть, что произошло.

– Разве не надо сначала выключить двигатель? Вдруг вы поранитесь? Право, мистер Кингстон, нельзя же…

Шум паровой машины внезапно стих. Установилась полная тишина, нарушаемая разве что плеском воды о борта барки и скрипом уключин.

– Дело не стоит выеденного яйца, – сказал Кингстон. – Вам совершенно не о чем тревожиться. Индийцы то и дело прыгают в реку: они там моются, стирают, берут воду…

– Но не посреди же реки, мистер Кингстон! У пристани, на мелководье – еще понятно, но никак не на глубине, где неизвестно кто водится!

– Под нами водичка, мисс Уайтфилд, а в водичке – безобидные рыбешки. Пока ваши крокодилы-людоеды опомнятся, я благополучно вынырну.

Эмма гордо вскинула голову, готовясь к бою.

– Вы хотя бы умеете плавать, мистер Кингстон? Если нет, я категорически запрещаю вам прыгать в эту реку.

– Запрещаете? – Его тон говорил о том, что ему смешно и помыслить, чтобы она посмела его остановить.

Эмма замолчала, решив оставить Кингстона в покое, но в следующую минуту не выдержала и крикнула:

– Все равно я вас не пущу! Это слишком опасно.

– Я умею плавать, – холодно уведомил он ее. – Но даже если бы не умел, все равно попытался бы. Кому-то надо там побывать. Кому же, если не мне?

Она знала, что он прав, но от одной мысли, что он окажется в воде, приходила в ужас.

– Раз я все равно не в силах вас отговорить, позвольте хотя бы помочь. Скажите, что делать.

Она двинулась к нему с самым решительным видом. Наблюдавший за их диалогом Сакарам не вымолвил ни слова. Как бы он ни относился к происходящему, его физиономия сохраняла невозмутимость. Остановившись перед Кингстоном, Эмма спросила:

– Почему бы это не сделать вместо вас Сакараму?

– Он плавает гораздо хуже меня и почти не разбирается в рулевых механизмах. – Взгляд синих глаз Кингстона лишал Эмму самоуверенности. – Если вам так уж хочется помочь, держите веревку. Вдруг она мне понадобится? Только не вздумайте самостоятельно вытягивать меня на поверхность. Вам все равно не хватит сил.

– Если понадобится, то хватит, – обиженно возразила Эмма. – Но у вас полно бездельников-слуг, пускай помогают. Раз уж решили нырнуть, то не медлите. Туда и обратно!

Кингстон поднял с палубы свернутую веревку и сунул конец Эмме.

– Вам никогда не говорили, до чего вы сварливы? С таким характером вам бы следовало родиться мужчиной, мисс Уайтфилд. Отменный получился бы офицер для британской армии!

Она надела свернутую бухту на руку и не отвела глаз.

– Мне много раз советовали не соваться не в свое дело, но я всегда поступала по-своему, обходясь без непрошеных советчиков.

– Не сомневаюсь. Что ж, раз вы готовы, то и я тоже.

Кингстон снял бриджи. Сначала Эмма отворачивалась, потом не удержалась и украдкой взглянула в его сторону. Он поднялся на мостик, постоял немного на солнце, потом совершил грациозный прыжок. Его тело изогнулось и вошло в воду совершенно без брызг. В следующий момент он вынырнул, смеясь и отфыркиваясь.

– Присоединяйтесь, мисс Уайтфилд! Чудо, а не вода! Он описал большой круг, чувствуя себя в воде как в родной стихии; Эмма только и ждала, что какое-нибудь чудовище схватит его за ногу и утащит в глубину.

– Пошевеливайтесь, мистер Кингстон! – Она перегнулась через борт и сложила ладони рупором, чтобы он ее расслышал. – Лучше не искушать судьбу! Мало ли что может случиться.

Вместо ответа он хохотнул и нырнул под воду. Видимо, ему доставляло удовольствие ее пугать. Прижимая к груди веревку, Эмма молилась, чтобы с ним не произошло ничего ужасного. Одновременно она не возражала бы, чтобы с ним что-то да произошло. Это было бы ему уроком!

Поймав на себе взгляд Сакарама, она не удержалась и выложила все, что о нем думает:

– Ну и слуга! Вы позволяете господину рисковать жизнью, а сами стоите спокойно, словно ему ничто не угрожает!

Сакарам и бровью не повел.

– Саиб сам знает, что делает. Команда даже не поняла, что с баркой что-то не так. Саиб первый это заметил. Он все знает.

– Ваш саиб глуп. Ему следовало бросить в реку вас или еще кого-нибудь. Если бы вам потребовалась помощь, он бы вас спас. А кто спасет в случае чего его самого? Уборщик? Да вы не осмелитесь взяться за одну с ним веревку!

Сакарам отвернулся, чтобы больше не выслушивать оскорбления, чем только подтвердил ее худшие опасения. Все на барке как будто считали ее и Кингстона неприкасаемыми. Впрочем, Сакарам вроде бы дотрагивался до Кингстона, пусть и неохотно. По-настоящему неприкасаемой была для него одна она. Однако положиться на слугу все равно было нельзя. Если что-то случится, то спасать Кингстона придется ей.

Не видя его с той стороны, где он поднырнул под барку, Эмма перебежала на другой борт, но его не оказалось и там.

– Где он? Почему не выныривает?

– Скоро вынырнет, мэм-саиб. Ему пришлось глубоко опуститься, чтобы проверить руль. Не бойтесь, он плавает, как рыба.

– Что вы болтаете? – Эмма металась от одного борта к другому, стараясь увидеть в мутной воде голову ныряльщика. – Вдруг его схватил крокодил-людоед?

Она представила себе, как огромная рептилия разевает свою чудовищную пасть и вонзает зубы в голую ногу Кингстона. Эту страшную картину сменили новые, еще страшнее.

– Ладно, пусть не крокодил… Вдруг он ударился головой о днище и тонет? Где же он, Сакарам?!

– Не… Не знаю, мэм-саиб. Действительно, он уже слишком долго находится в воде…

Сакарам и все остальные уже вглядывались в воду. Эмма была близка к истерике. Она не сомневалась, что произошло ужасное: Кингстон либо ударился головой, либо запутался в водорослях, либо угодил в пасть к прожорливому крокодилу. Медлить было нельзя. Подобрав юбки, Эмма забралась на мостик, откуда прыгнул в воду Кингстон.

– Мэм-саиб! Куда вы? Подождите! Я его вижу! – закричал испуганный Сакарам.

Но было поздно. Эмму уже ничто не могло остановить.

– Иди ты в одно место, Сакарам!

Это было худшее из известных ей ругательств. Леди не пристало осквернять свой рот такими словами, но сейчас они придали ей куражу, и Эмма прыгнула вниз, чувствуя, как широко раздулись в воздухе ее пышные юбки. Но уже в следующий момент река сомкнулась у нее над головой, заключив в мокрые тяжелые объятия.

Эмме всего лишь раз в жизни удалось поплавать. Это было в детстве, когда она, скинув жарким днем одежду, принялась плескаться в пруду посреди парка имения Уайтфилд. Не успела она толком насладиться купанием, как отец, застав ее за таким неслыханным занятием, выволок за волосы из воды и стал так кричать, что с ним едва не случился апоплексический удар.

Ее отправили в постель без ужина. Все ее дальнейшее общение с открытой водой ограничивалось прогулками по краешку берега босиком, но даже за это ее ждало наказание. Леди не полагается задирать юбки до пояса, оголяя для всеобщего обозрения ноги.

Сейчас Эмма отчаянно барахталась, пытаясь вынырнуть на поверхность. Намокшая одежда тянула ее ко дну.

«Мне нельзя тонуть! Я должна спасти Кингстона!» – это было последнее, что пронеслось в ее затухающем сознании.

– Очнитесь, мисс Уайтфилд! Черт возьми, очнитесь же!

Алекс стоял на палубе на коленях перед неподвижно лежавшей перед ним Эммой. Он хлестал ее по щекам и растирал ей запястья, однако она так и не приходила в чувство. Сакарам переминался с ноги на ногу поблизости, но, конечно, ни за что не прикоснулся бы к мисс Уайтфилд. К ней никто не прикоснулся бы, кроме парии из парий, уборщика, но тому не дал бы этого сделать сам Алекс.

– Проклятие! Что же случилось, Сакарам? Я вынырнул с криком, что у меня свело ногу, и она должна была бросить мне веревку. Я бы стянул ее за борт, а потом вытащил из воды. Таков был наш план. Как ее угораздило кинуться за мной в реку, пока я торчал под днищем?

Алекс обращался к Сакараму по-английски, чтобы их никто не понял; Сакарам отвечал ему на том же языке, сознавая необходимость соблюдать секретность.

– Она волновалась, Сикандер. Мы все волновались. Вы слишком долго пробыли под водой. Мы уже решили, что с вами случилась неприятность. Даже я напутался.

– Чепуха! Ведь я вырос, дразня крокодилов в Нармаде! Ты же знаешь, как я рисковал, однако оставался цел и невредим.

Алекс перевернул мисс Уайтфилд на бок и стал осторожно, но при этом довольно сильно шлепать ее по спине. Эмма оставалась неподвижной.

– Вот дурочка! Ведь она не умеет плавать! А если бы даже и умела, то в таком наряде все равно утонула бы. Надеюсь, что этот ее мешочек с документом побывал в воде вместе с ней. Если нет, то мы совершили бессмысленное убийство.

– Я не считаю ее смерть большой потерей, – фыркнул Сакарам. – Хотя, конечно, она очень отважно прыгнула в реку, чтобы вас спасти. Но ведь вы без колебаний пристрелили бы вора, покусившегося на главную вашу ценность; так зачем же тогда сокрушаться о смерти мисс Уайтфилд? Теперь вам больше не о чем будет беспокоиться. Она уже не сможет навредить вам и вашим детям, требуя отдать ей часть Парадайз-Вью.

Зачем же сокрушаться о смерти мисс Уайтфилд?! Хороший вопрос! Алекс решил поразмыслить об этом, когда выдастся время. Мать-Индия воспитывала в своих сынах безжалостность. Он хорошо усвоил ее уроки. Закон джунглей гласит: убить или быть убитым. Человеческий закон – тот, что не зафиксирован на бумаге, – требует того же. Под британским владычеством здесь как будто установились законность и благопристойность, но на самом деле человек сохранил прежнюю безжалостность, пусть даже в менее кровожадной форме: теперь к убийству прибегают только в крайних случаях.

Алекс надеялся избежать насилия. От этой упрямицы требовалось единственное – бросить ему веревку. Тогда его план блестяще сработал бы. Пока ей не взбрело в голову прыгнуть в реку, чтобы его спасать, план действовал безотказно. Эту женщину ничего не стоило обвести вокруг пальца, как неразумное дитя.

«Боже всемогущий, великий Шива, милостивый Будда, благословенный Иегова, Иисус-Спаситель, могущественная Кали! Не дайте ей умереть!»

Алекс молился сразу всем богам, каких знал. Вознося к небесам молитвы, он мучился от жгучего стыда. Он хотел всего-то опрокинуть бедную мисс Уайтфилд в воду и вымочить ее одежду, а вместо этого убил. Кто мог предположить, что она проявит столько отваги, безрассудства, так легко забудет о собственной безопасности? Алекс тоже рисковал жизнью, спасая людей в пылающем составе, но тщательно просчитывал риск, чтобы выжить благодаря своей осторожности.

Мисс Уайтфилд сделала иначе: она не позаботилась не только о себе, но, кажется, и о документе. Она явила бескорыстную, беззаветную отвагу, и Алексу хотелось теперь провалиться сквозь землю от раскаяния. Сам он никогда не ценил чужую жизнь дороже собственной. Он бы рискнул головой ради Виктории и Майкла, своей плоти и крови, но ради чужого человека? Нет, на это он был неспособен.

– Очнитесь, мисс Уайтфилд! – Он опять сильно шлепнул ее между лопатками. – Я не могу позволить вам умереть. И не позволю! Моя жизнь не стоит того, чтобы вы ради нее жертвовали своей. Если бы вы по-настоящему меня знали, вы бы так не поступили. Вы бы сказали: «Он заслуживает умереть молодым. Сколько зла он сделал! Господи, как же он низок!»

Внезапно мисс Уайтфилд издала булькающий звук. Еще мгновение – и у нее хлынула из носа и рта вода. Алекс от восторга шлепнул ее еще сильнее, исторгнув из нее возмущенный стон. Она долго кашляла, затем наконец перевернулась на спину, открыла глаза и глубоко вздохнула.

– Вы живы, мисс Уайтфилд! – У Алекса встал в горле ком, к глазам подступили слезы. – Просто не верится! Вы живы!

– Какое?.. – Эмма запнулась, собралась с силами и с трудом договорила: – Какое зло вы сделали, мистер Кингстон?

Алекс не удержался и расхохотался. Не успев ожить, она тут же принялась задавать вопросы.

– Это вас совершенно не касается, мисс Уайтфилд! Я принял вас за утопленницу, а вы, оказывается, подслушивали! Если вы опять позволите себе такое, я устрою вам порку, как собственным детям.

– Вы же не бьете своих детей! – поправил его Сакарам, приняв его слова всерьез. – Во всяком случае, я бы вам этого не позволил.

– Хватит с меня порки на сегодня! – Мисс Уайтфилд попыталась сесть. Схватившись за горло, она поморщилась: – Господи, я проглотила половину реки!

– Как бы теперь крокодилам не умереть от жажды!

Алекс жестами разогнал лодочников, носильщиков, уборщика и прочих слуг, столпившихся вокруг: не понимая ни слова, они завороженно наблюдали за разыгравшейся на их глазах драмой. Возвращение мисс Уайтфилд к жизни было встречено ими радостными возгласами. Дело было не в сочувствии, а в том, что смерть на борту считали плохой приметой. Речники были суеверны; они бы не ровен час настояли на том, чтобы предать барку огню в надежде умилостивить разгневанных богов и богинь.

– Вы можете стоять? – Алекс предложил ей опереться на его руку. – Сейчас мы высушим вашу одежду и позаботимся о вашем здоровье!

– Я уже пришла в себя. Но что произошло с вами? – На ее бледном лице зеленые глаза казались огромными. Мокрые волосы, прилипшие к шее и плечам, делали ее больше похожей на крысу-утопленницу, чем на женщину. Алекс, впрочем, никогда еще не видел подобных красавиц. – С вами-то что стряслось? – спросила она с искренней тревогой. – Я решила, что вы застряли под днищем. Вы так долго не выныривали!

– Я умею задерживать дыхание и, найдя поломку, решил ее устранить.

– И теперь вам больше не придется нырять? – Она так сильно схватила его за руку, что он был готов провалиться сквозь палубу от раскаяния.

– Нет, теперь все в порядке. Барка благополучно проделает остаток пути.

– Я так рада! Я чуть с ума не сошла от волнения, решив, что вы утонули.

Ни слова о том, что сама только что чуть не пошла ко дну! Она вообще не думала о себе. Предметом ее заботы был только он. Что за поразительная, самоотверженная женщина!

– Это вы почти что утонули! Если документ на Уайлдвуд был при вас, то речная вода, наверное, причинила ему непоправимый вред. Даже если вы найдете это место, вам уже не доказать, что оно когда-то принадлежало вашей матери.

Ему не пришлось стараться, чтобы его голос не звучал торжествующе, потому что никакого торжества он не испытывал. Он чувствовал только вину за свой неблаговидный поступок и восхищался ее отвагой и силой воли.

Мисс Уайтфилд задержалась перед парусиновой ширмой. С ее волос и мокрой одежды все еще катилась градом вода, но лицо озарила радость, мигом прогнавшая недавнюю мертвенную бледность.

– Я проверю, в порядке ли бумага, хотя волноваться, кажется, нет причины. Я знала, что нам предстоит путешествие по реке, поэтому отрезала лоскут от плаща и сшила из него непромокаемый чехол. Ну не умница ли я?

Алекс предпочел бы, чтобы его лягнул мул, только бы ее ожидания не оправдались.

– Да, весьма разумно… Вы очень предусмотрительны, мисс Уайтфилд!

– Стараюсь. Ох, как я стараюсь! Но, признаться, прыгая за вами в реку, я забыла обо всем на свете. Мной руководили инстинкт, безумная паника. Теперь мне совестно, что вы стали свидетелем такого глупого поступка.

– Учитесь обуздывать свои инстинкты. Держу пари, они подводят вас не впервые.

– Еще бы! – Судя по ее голосу и смеху, она уже вполне оправилась после случившегося. – Даю вам слово, что теперь я буду благоразумнее. Ведь не всегда же рядом со мной будет такой, как вы, мой спаситель!

Он действительно спас ей жизнь, но он же подверг ее жизнь угрозе. Никогда еще он не был настолько отвратителен сам себе. Эмма скрылась за ширмой, чтобы переодеться в сухое платье.

– Я прослежу, чтобы никто не побеспокоил вас, – сказал Кингстон. – Когда вы будете готовы, Сакарам напоит нас чаем.

– Это то, что нужно: чай снимет першение в горле.

– Мы сейчас же продолжим путь. Я скажу старшему на барке, что поломка устранена.

В действительности никакой поломки не было и в помине. Алекс понимал, насколько ему повезло, что мисс Уайтфилд не смыслит в механике. Иначе она бы ив это дело сунула нос и разоблачила его козни. И ведь все оказалось напрасно! Чертов документ остался невредим. Придумать же такое: непромокаемый чехол! Что же теперь делать, чтобы избавиться от бумаги? Какой новый план изобрести, чтобы при этом не подвергнуть опасности ее жизнь?

Первое, что сделала Эмма, очутившись за ширмой, с помощью которой Кингстон создал для нее кабинку, – это подняла мокрые юбки и проверила свой чехол. Он как будто выдержал испытание, но она все равно вспорола ножницами Швы. Верхний край бумаги все-таки вымок и свернулся; хуже того, от влаги расплылись кое-где чернила, но это, к счастью, не сделало текст нечитаемым.

К тому же пострадал не самый важный абзац. Что касается карты на обороте, то она осталась в полном порядке, как и все подписи и описание имения. Эмма все же решила отрезать от плаща еще один лоскут и защитить документ вторым непромокаемым чехлом. Она уже дважды попадала в переделки – сначала крушение поезда, потом прыжок в воду, чуть не кончившийся трагедией, – поэтому лишние предосторожности не помешают.

Вспоминая, как была на волосок от смерти, Эмма не могла унять дрожь в руках. Положив бумагу и драгоценности обратно в чехол, она переоделась и причесалась и сразу почувствовала себя лучше; дрожь прошла, и Эмма подумала с улыбкой, что теперь будет, о чем рассказать внукам, если они у нее, конечно, появятся! Внезапно ей захотелось иметь детей и внуков, захотелось так отчаянно, как еще никогда в жизни не хотелось. Сегодня она могла погибнуть; если бы это произошло, то у нее не осталось бы наследников, некому было бы провожать ее в последний путь, некому оплакивать.

Рози, положим, всплакнула бы по ней, но вот брат ясно дал ей понять, что будет только счастлив вычеркнуть ее из своей жизни. На целом свете не было никого, кто бы оплакивал и вспоминал ее так, как она оплакивала и вспоминала собственную мать. Мисс Эмма Уайтфилд незаметно покинула бы этот мир, и ничто не изменилось бы в нем с ее уходом.

Опустив расческу, Эмма села на табурет и уставилась на лужу, посреди которой лежала ее мокрая одежда. Если как следует разобраться, в чьей жизни она оставила след? Она боролась с несправедливостью, но несправедливость как существовала, так и продолжает существовать; она пыталась помогать бедным, но бедность как была, так и осталась. Ей доводилось переживать приключения, но в ее жизни не было таких значительных событий, как брак и рождение детей… Если бы она испытала подлинную любовь, как ее мать, умирать было бы не так страшно. Но она еще никогда не любила мужчину, даже не чаяла полюбить. Возможно, сама она не заслуживает любви… Но разве сегодня она не испытала на одно восхитительное мгновение настоящую любовь?

Решив, что Кингстон тонет, она совершила глупый, непонятный, попросту безумный поступок: кинулась в реку, чтобы его спасти, хотя не умеет плавать! Если это не любовь, то что же? Поступила бы она так же ради Персиваля Гриффина, Сакарама, какого-нибудь безымянного лодочника или слуги? Нет, наверное: их спасал бы Кингстон. Скорее всего она придумала бы иной способ прийти им на помощь, не рискуя собой. Однако из-за Кингстона она рискнула жизнью.

«Я его люблю! Видимо, это так, иначе я не совершила бы такой глупости». Неужели это и есть любовь – готовность кинуться в реку с крокодилами ради спасения любимого? От всех этих мучивших ее вопросов у нее раскалывалась голова. Она чувствовала себя безнадежно сбитой с толку.

– Мисс Уайтфилд, вы переоделись? Чай готов.

От этого проникновенного мужского голоса Эмму охватила дрожь. Ей нельзя любить Кингстона! Нельзя, потому что он ее никогда не полюбит. Это было бы немыслимо! Мужчина с такой внешностью, отважный, богатый, волевой, найдет себе молодую, красивую и состоятельную женщину, благодаря которой он укрепит свое общественное положение. Такая очарует твердокаменных британских матрон и вскружит головы чиновникам, в ее обществе он будет уверенно себя чувствовать на балах и в гостиных, где вершатся важные дела.

Увы, она не причисляет себя к числу таких женщин!

– Мисс Уайтфилд?

Она вздрогнула.

– Да, я готова, мистер Кингстон. Уже иду.

Эмма поспешно смахнула набежавшие на глаза слезы. «Улыбаться! – приказала она себе. – Улыбаться и изображать счастье. Выжила – вот и радуйся».

Но, выходя из-за ширмы, она не чувствовала себя счастливой. Совсем не чувствовала.

Глава 10

Остальная часть пути обошлась без приключений. Кингстон ни на шаг не отходил от Эммы. Он, как и прежде, рассказывал ей, что за виды предстают ее взору, а также постоянно заботился об ее удобстве, а когда заняться было нечем, играл с ней в вист. Поскольку в вист положено играть вчетвером, каждый играл за двоих. Иногда они просто читали вместе, сидя рядом на палубе. Хорошо, что Эмма захватила с собой книги, хотя Кингстон требовал, чтобы она взяла с собой только самое необходимое. Книги тоже оказались нужны, и Эмма была рада открытию, что он придерживается такого же мнения и не сердится, что она нагрузила лодку целой дюжиной книг.

Спустя неделю они достигли каменных причалов Варанаси, выходивших прямо на узкие людные улицы города, кишевшего паломниками и истовыми приверженцами индуистской веры. Пока Сакарам пополнял запасы перед последним броском к Аллахабаду, Эмма знакомилась с городом.

Варанаси оказался, подобно Риму, вечным городом, пережившим века благодаря заступничеству Шивы, главного божества в городском пантеоне. Здесь верили, что люди, умирающие в этом городе, попадают сразу в рай, что и объясняло огромное количество престарелых верующих, превращавших Варанаси в город стариков.

Древний Варанаси вел свою историю с середины первого тысячелетия до нашей эры. В городе высились бесчисленные храмы, среди которых наиболее выделялась историческая мечеть Аурангзеб, построенная в восемнадцатом веке. Однако на Эмму произвел большее впечатление городской базар с пестрыми шелками, шалями, парчой и вышивками, а также медными фигурками индуистских богов и детскими игрушками.

Несмотря на протесты Кингстона, Эмма купила две игрушки для своих будущих воспитанников: медный волчок для Майкла и крохотную куколку в сари для Виктории. Кингстон отказался торговаться с продавцом, чтобы сбить для нее цену, и ей пришлось заплатить безумные деньги.

– Вы ведь еще незнакомы с моими детьми! – недоумевал он. – Зачем же покупать им такие дорогие подарки?

– Именно потому, что я не знаю их, а они меня. Эти подарки нас познакомят. Они поймут, что я думала о них еще до того, как увидела. Только не слишком ли ваш Майкл взрослый для волчка? Может быть, надо было купить ему что-то другое?

– У Майкла с десяток медных волчков.

– Почему вы меня не предупредили?

– Разве вы меня послушали бы? Она не удержалась от улыбки:

– Вероятно, нет. Но ребенок не может насытиться волчками: новые пополнят его коллекцию. Я скажу ему, что этот куплен в Варанаси, поэтому он особенный.

– Это вы особенная, мисс Уайтфилд.

Помогая ей сесть в носилки после прогулки по базару, Кингстон задержал в руке ее пальцы. Эмма заглянула в его невыносимо синие глаза и замерла. Вокруг них шумела многолюдная толпа, но ей казалось, что они одни во всем городе.

– Что ж, благодарю вас, мистер Кингстон. Таких, как вы, тоже не часто встретишь! – Последние слова Эмма произнесла совсем тихо, но он услышал их и улыбнулся ослепительной улыбкой.


Они вернулись на барку. Следующая остановка, последняя перед Аллахабадом, была сделана в Мирзапуре, славящемся плюшевыми шерстяными коврами. Эмме хотелось походить по базару и насладиться пестрыми рисунками ковров, но этому воспрепятствовал Кингстон. Сначала он куда-то исчез, сильно ее тем удивив, а потом, не дав ей на прогулку по базару и часа, заставил вернуться на барку.

Она пребывала в недоумении, пока он не презентовал ей маленький, но изумительный шерстяной коврик с замысловатым геометрическим рисунком яркой расцветки.

– Зачем вы это сделали? – изумилась она. – Чем я заслужила такой восхитительный подарок? Вы ставите меня в неловкое положение.

Он довольно усмехнулся:

– Раз мальчишка не может насытиться волчками, то женщине подавай все новые ковры. А у вас к тому же нет ни одного. Этот ковер – роскошная вещь, которая скоро вам очень пригодится. Когда мы станем продираться сквозь джунгли, он будет напоминать вам, что Индия может быть и цивилизованной, а не только дикой. Берегите его от сырости и насекомых. Когда не пользуетесь им, лучше отдавайте Сакараму: он сохранит его до самого прибытия в Парадайз-Вью.

– Нет-нет, я заверну его в старый плащ и буду беречь. Спасибо, мистер Кингстон!

– Не стоит благодарности, мисс Уайтфилд. Это всего лишь маленькое свидетельство моей признательности вам за прыжок в реку ради моего спасения.

Она предпочла бы, чтобы он не объяснял свой поступок признательностью, но, как бы то ни было, она впервые в жизни получила подарок от мужчины и была на седьмом небе от счастья. Ковер был вещью полезной и к тому же долговечной. Он мог облагородить любую комнату, любой шатер.

Чем ближе они подплывали к Аллахабаду, тем беспощаднее становилось солнце. Даже Кингстон вспомнил про шлем, Эмма же не снимала топи ни на минуту. Тем не менее солнечного света, отражаемого речной водой, оказалось достаточно, чтобы она покрылась загаром. Когда барка уткнулась наконец в каменный причал Аллахабада, что означало конец их плавания, она испытала одновременно радость и печаль. Выслав Сакарама вперед с поручением оповестить об их прибытии, Кингстон предложил Эмме дойти до дома своего друга пешком. Путь был недалекий и обещал скорое избавление от пекла.

Нога Эммы окончательно зажила, бок тоже почти не беспокоил, поэтому она с радостью согласилась. К вечеру они вышли в притихший, полусонный город. На замечание Эммы по поводу непривычной тишины Кингстон ответил, что это – одно из священнейших мест в стране, где жизнь протекает в замедленном ритме.

– Оживление происходит раз в двенадцать лет, во время Кумбха Мела. Тогда в Аллахабад стекаются приверженцы различных индуистских сект и аскетических течений, а также сотни тысяч паломников.

Эмма старалась подстроиться под его длинный шаг.

– Как бы мне хотелось при этом присутствовать! Правда, я не люблю толпу, но ради Кумбха Мела готова на все.

– Боюсь, вам не позволили бы присутствовать на религиозной церемонии. – Он взял ее за руку, чтобы побыстрее обойти ватагу мальчишек, игравших посреди улицы во что-то вроде крикета. – Вы женщина, да еще британка. Это не приветствуется.

– А я надела бы накидку с прорезями для глаз.

– Ничего бы у вас из этого не вышло, мисс Уайтфилд. Вас выдал бы рост… Вот, кстати, и жилище моего друга. Я же говорил, что это близко. Только бы он оказался дома!

Эмма недоверчиво уставилась на выросший перед ними дворец. Кингстон описывал ей Форт-Акбар, оставшийся от Великих Моголов, с роскошным садом Кхушробах, где похоронен могольский принц Кхушро вместе с семьей. Неужели это здесь? Роскошные сооружения величественно возвышались над окружающими постройками.

– Вы не предупредили меня, что ваш друг – принц и живет во дворце.

– Это – дворец? – Кингстон усмехнулся; в его усмешке Эмма почувствовала горечь. – Я бы не назвал это дворцом, хотя этот дом действительно построен в эпоху Великих Моголов. Мой друг – принц, но не правитель. Когда здесь воцарились британцы, они низложили его семью и привели к власти другую, более лояльную правителям, поселив ее в родовом имении моего друга. Дом, где ему полагалось бы жить, гораздо больше и красивее этого.

– Боже! – Эмма не могла взять в толк, как британцам хватило дерзости решать, кому править в этом краю, а кому нет. Позиция Кингстона была ей также странна: она была определенно антибританской, словно он, как и она, осуждал метрополию. Раз так, он был единственным саибом во всей Индии, осуждавшим политику священной и неприкосновенной Ост-Индской компании.

– Мисс Уайтфилд! – Кингстон остановился и обернулся. – Я должен вам кое-что сказать!

Эмма набрала в легкие побольше воздуху.

– Я вас слушаю, мистер Кингстон.

– У вас такой вид, будто я собираюсь скормить вас крокодилам! Я хочу вас предупредить, что во время нашего пребывания в этом доме вам придется ночевать в зенане, то есть на женской половине. У вас не будет недостатка в прекрасной еде, но пищу принимать вы будете в одиночестве. Не прикасайтесь и не пользуйтесь тем, что не предоставлено вам в исключительное пользование. Учить вас разговаривать с женщинами в зенане я не буду, потому что они все равно не понимают по-английски.

Эмма догадалась, что он опасается, как бы она, не зная местных обычаев, не поставила его в неудобное положение.

– Постараюсь не оскорбить ваших друзей. Все эти предосторожности вызваны тем, что я неприкасаемая?

Кингстон кивнул:

– Да. Кстати, если вы полагаете, что британцы слишком соблюдают этикет, то скоро увидите, что среди индийских аристократов встречаются куда большие педанты. Культуры, возможно, разные, но снобизм тот же. Многие индийцы считают британцев почти нецивилизованным народом.

Пришла очередь Эммы рассмеяться.

– Знали ли бы вы, что я услышала, едва очутившись в вашей стране! Старая англичанка, источавшая запах ячменного отвара, заклинала меня не обмениваться с индусами рукопожатием, «потому что, душечка, откуда вам знать, где побывала его рука?». Как вам такой снобизм?

В глазах Кингстона сверкнуло не то веселье, не то гнев, а может, и то и другое вместе.

– Недурно. А она вам не сказала, что индус по той же самой причине может не захотеть пожать руку вам? Наверняка ей было невдомек, что индусы пекутся о чистоте своей правой руки, которой они едят, тогда как левую используют для черной работы по дому.

– Я тоже этого не знала. – Эмму удручало собственное невежество, которое было под стать невежеству Рози и людей ее круга, смотревших на индийцев свысока.

– Кхансама моего друга отведет вас в зенану. Там вы будете предоставлена сама себе.

– Кто такой «кхансама»? Главный слуга вроде Сакарама?

– Да. Вы удивитесь, насколько они похожи одеждой и манерами. Это особая порода.

Они подошли к дворцу, окруженному высокой каменной стеной, и остановились перед изящной решеткой ворот.

– Скажите, мистер Кингстон, что за женщины обитают в зенане? Мне что-нибудь следует о них знать?

– Одно-единственное: не надо нервничать. Они проявят любопытство – на их месте вы сделали бы то же самое. Некоторые из них – жены и наложницы моего друга, другие – только служанки. Чтобы разобраться, кто есть кто, потребовался бы целый месяц.

Эмма слышала о многоженстве у индусов, но не знала, что жены и наложницы живут вместе.

– Разве удобно, когда жены и возлюбленные одного и того же мужчины живут под одной крышей? Что мне им говорить?

– Я. уже сказал: вам не придется много разговаривать, потому что у вас разные языки. Успокойтесь, мисс Уайтфилд, вам будет очень удобно. Если сами жены не видят в этом проблемы, почему ее должны видеть вы? В зенане заправляет всем мать моего друга; будьте с ней почтительны. Скорее всего она заглянет к вам и будет молча сидеть, пока вы кушаете. Ее обязанность – заботиться о вашем удобстве. Обещаю, мы не задержимся здесь надолго. Через несколько дней мы продолжим путешествие.

– Смотрите, Кингстон, если вы не сдержите своего обещания… Эмме стало страшно, но одновременно она была заинтригована. Никто из ее знакомых никогда не переступал порога зенаны.

– Мне потребуется несколько дней, чтобы подготовиться к сухопутному путешествию. К тому же законы дружбы требуют, чтобы я пробыл у друга какое-то время. Я давно с ним не виделся, и он опечалится, если я буду слишком торопиться.

– Как вы с ним познакомились? Когда стали друзьями? – Эмма не смогла удержаться от вопросов.

Она полагала, что Кингстона свели с принцем дела – именно так обычно знакомились англичане и индийцы. Однако при этом не было принято наносить друг другу визиты; Эмма знала об этом из разговоров Рози.

– Не забывайте, мисс Уайтфилд, что я здесь родился. Тот, с кем вам предстоит познакомиться, – Сайяджи Сингх. Он не только мой друг, но и дальний родственник, один из немногих, с кем у меня сохранились дружеские отношения.

Эмма споткнулась на ровном месте. Выходит, в жилах Кингстона действительно течет индийская кровь! Все, что рассказывали в Калькутте о его происхождении, мгновенно нашло подтверждение. Он был не чистокровным британцем, а именно тем человеком, против связи с которым ее предостерегали: презренным кутча-бутча!

Красивое лицо Кингстона осталось бесстрастным.

– Осторожно, мисс Уайтфилд. Дорога вам незнакома, но это еще не повод для падения. Глядите в оба – и у вас не будет проблем.

Лучше бы он посоветовал ей шевелить мозгами!

– Я… Да, благодарю вас.

Пока Эмма приходила в себя после ошеломившей ее новости, их окружили слуги. Кингстон, видимо, многих из них знал и тут же перешел на их язык. Эмма почувствовала себя чужестранкой. Сам он наслаждался приемом, какой мог быть оказан разве что потерявшемуся, а теперь снова объявившемуся родственнику.

Обоих пригласили во внутренний дворик, где журчали фонтаны и благоухали цветы. Худой смуглый мужчина в расшитых золотом белых одеждах, с крупным рубином и пером цапли на тюрбане, прогуливавшийся среди колонн, бросился навстречу Кингстону и заключил его в объятия. Слуги принесли гирлянды цветов. Никто не сказал Эмме ни единого слова, пока мужчина не обратил на нее внимания и не поприветствовал ее низким поклоном.

– Добро пожаловать в Аллахабад, мэм-саиб, – произнес он на безупречном английском. – Сикандер сказал мне, что вы – новая гувернантка и учитель его детей. Мой кхансама отведет вас к моей матери, бегуме, а та позаботится, чтобы у вас было все необходимое. Мы польщены вашим посещением.

Сикандер! Значит, по-индийски Кингстона звали Сикандером; это походило на имя «Александр», произнесенное на индийский манер. Эмма припомнила, что уже слышала, как его назвал этим же именем Сакарам после крушения поезда. Сейчас Сакарам стоял в стороне, не мешая суете одетых во все белое и не прекращающих улыбаться слуг; различие между ним и ими исчерпывалось цветом поясов: его пояс был белым, их – желтыми.

Внимание Эммы привлекло также слово «бегума». Кингстон говорил ей, что после восстания Уайлдвуд был передан бегуме Бхопала. Если мать хозяина – бегума, то хозяин – важная персона, набоб или набобзада.

– Благодарю, мистер Сингх. – Эмма едва не назвала его «ваше высочество», настолько Сайяджи Сингх походил на махараджу. Слуг у него тоже хватало, чтобы исполнить эту роль. В следующую секунду он увел Кингстона, оставив ее, как простую служанку, на попечение мажордома, человека с такими же властными замашками, как у Сакарама.

Кхансама что-то сказал Эмме и поклонился. Сакарам перевел:

– Он желает, чтобы вы, мэм-саиб, прошли с ним в зенану.

Говоря это, Сакарам презрительно кривил губы: видимо, ему доставляло наслаждение доводить до ее сведения это повеление.

– Благодарю, мне известно его желание. С радостью последую за ним. – Подобрав юбки, Эмма пошла за мажордомом через анфиладу арок, окружавшую бело-розовый дворец. Не успев и глазом моргнуть, она из представительницы правящей верхушки превратилась в пленницу, однако не собиралась демонстрировать свое недовольство. Ей, конечно, казалось верхом несправедливости, что ее запирают в женской половине, тогда как Кингстон по-прежнему распоряжается собой как хочет. Значит, такова доля индийской женщины – запреты, забвение, неучастие в жизни мужского мира?

Она напомнила себе, что очутилась в другом обществе и должна следовать его законам, делая, как ей скажут. Ей было трудно смириться с тем, что Кингстон удалился со своим другом и родичем, даже не удостоив ее прощальным взглядом. Знай она язык, еще куда ни шло, но он даже не позаботился уведомить ее, на каком языке разговаривают вокруг. На урду, близком к хинди, или на одном из сотен диалектов, которые ей никогда не понять, как ни старайся?

Эмма продолжала досадовать до той минуты, когда очутилась перед резными деревянными дверями. Кхансама сделал шаг назад и жестом предложил ей войти. Эмма послушалась – и двери неслышно закрылись у нее за спиной. Она очутилась в загадочном, полном экзотики и очарования мире, о существовании которого даже не догадывалась.

Она стояла посреди просторного прохладного помещения с толстыми стенами из песчаника, украшенными драпировками с бисером и вышивкой; кое-где вместо стен были легкие решетки, сквозь которые открывался вид на соседние помещения, внутренние сады, даже улицу. Эмма поняла, что попала в целый лабиринт помещений, устланных разноцветными коврами, заваленных огромными подушками с кистями, уставленных растениями в узорчатых кадках, украшенных гобеленами с геометрическими рисунками, изображениями зверей, листьев, цветов.

Воздух был пропитан ароматом экзотических благовоний и специй. Откуда-то доносилось мелодичное позвякивание. Оно становилось все громче; потом к нему прибавился смех. Еще немного – и из-под арок, из-за решеток, из дверей выскользнули фигуры в покрывалах. Источником позвякивания были усыпанные драгоценными камнями золотые и серебряные браслеты, обручи, серьги и ожерелья; при каждом шаге босой ступни по пушистому ковру раздавалась чарующая музыка.

Эмма стояла как громом пораженная, позволяя дюжине женщин шептаться, хихикать, застенчиво поглядывать на нее из-за краев сари, поднесенных к лицу. Она видела только огромные сверкающие глаза и тонкие руки, унизанные кольцами; у нее шла кругом голова от пестроты красок и одуряющих ароматов.

Все женщины были очень красивы – черноглазые, черноволосые, с бронзовой кожей и неподражаемой женственной грацией. Их возраст было трудно определить, но некоторые явно были еще детьми. Эмма разрывалась между восхищением и ужасом. Неужели все эти великолепные создания принадлежат Сайяджи Сингху?

Эмма разглядывала их, а они разглядывали ее – волосы, одежду, топи, туфли… Она чувствовала себя слишком высокой, некрасивой, плохо одетой в сравнении с этими красочными, легко порхающими бабочками; как хорошо, что она не понимает, о чем они переговариваются между собой! Некоторые сделали попытку дотронуться до ее одежды и волос, заставив Эмму попятиться.

– Нельзя! Не уверена, что вам можно трогать меня, а мне – вас. Как же нужен кто-нибудь, кто знает по-английски!

Громкие хлопки заставили женщин разом смолкнуть. Стало так тихо, что Эмма услышала шорох шелка, сопровождавший появление нового персонажа. Эта женщина, казалось, плыла в воздухе на алых и золотых крыльях; своими украшениями она затмила всех остальных. Остановившись перед Эммой, незнакомка опустила один угол сари, обратив на нее взгляд, полный достоинства и уверенности.

Иссиня-черные волосы женщины были подернуты сединой, глаза излучали тепло и говорили о самообладании. Она улыбнулась Эмме и кивнула. Та ответила ей тем же, присев в реверансе, словно перед особой королевской фамилии. Эмма сама не знала, почему это сделала, разве что из желания произвести хорошее впечатление. Ведь будучи дочерью вице-короля и англичанки, главная здесь была она.

– Здравствуйте, мэм, – произнесла Эмма. – Видимо, вы бегума, о которой я слышала. Я достопочтенная мисс Эмма Уайтфилд.

Ее слова были встречены взрывом смеха. Бегума хмуро посмотрела на не в меру смешливых обитательниц зенаны, после чего жестом пригласила Эмму следовать за ней. Та охотно подчинилась, желая продолжить осмотр фантастической зенаны. Бегума провела ее через несколько небольших комнат, от убранства которых кружилась голова. Путешествие завершилось в помещении с высоким потолком, в центре которого красовался длинный диван под шелковым балдахином. В углу почтительно толпились какие-то женщины.

Рядом с диваном стояли четыре огромных медных сосуда, из которых шел ароматный пар, и три серебряные лохани с какой-то маслянистой жидкостью. На золотом столике были разложены бархотки, губки, стояли вазочки, коробочки, кувшинчики. Уж не купальня ли это?

Не успела Эмма об этом подумать, как бегума сделала знак женщинам в углу; те, лишенные украшений и одетые в простые хлопковые сари, ринулись на зов, окружили Эмму и принялись деловито снимать с нее одежду.

– Перестаньте! Подождите! Что вы делаете? – Эмма попятилась к дивану, держась за корсаж.

Тонкие черные брови бегумы удивленно приподнялись. Она указала на медные чаны с кипящей водой, на сосуды с маслом, на свернутые полотенца и объяснила жестами, что Эмме надлежит принять ванну.

– Я бы с радостью воспользовалась вашим гостеприимством, но я могу и сама! И без зрителей! – Эмма беспомощно уставилась на красавиц зрительниц. Их набралось так много! Неужели ни одна не понимает по-английски?

Все терпеливо ждали начала купания. Бегума взяла кувшинчик с густой зеленой пастой, отвратительной на вид, и подала его одной из помощниц. Та окунула туда пальцы, извлекла ком пасты и положила его Эмме на голову. Холодная скользкая масса сползла ей на лоб и шлепнулась на пол.

Эмма поняла, что, сколько бы она ни протестовала, ее все равно никто не поймет; чем больше она будет сопротивляться, тем в более дурацкое положение себя поставит.

– Что ж, у вас численное превосходство, и я уступаю. – Она со вздохом опустилась на диван. – Делайте свое черное дело! Я хотя бы попробую получить от всего этого удовольствие. Но как только я увижу мистера Кингстона, я сверну ему шею за то, что он мне устроил!

Бегума кивнула и расплылась в улыбке, полная благих намерений и искренней заботы. Служанки взялись за Эмму. В считанные секунды ее раздели донага и уложили на диван, как агнца на жертвенный алтарь. Одна отвечала за ее лицо, остальные сосредоточились на руках, туловище и ногах. Эмма, сгорая от смущения, зажмурилась. Лишь бы купание закончилось побыстрее!

Глава 12

Алекс слишком много выпил. Сайяджи угощал его виски, вином и бренди, и вежливость не позволяла гостю отказываться. К счастью, старый друг не питал пристрастия к курению хука и опиуму; с Алекса хватило и того, что он перебрал спиртного и съел столько, что целую деревню можно было бы накормить.

Теперь его клонило ко сну. Время было уже позднее, но вежливость заставляла слушать и кивать. Сайяджи и его гость возлежали на подушках рядом с низким столиком, уставленным серебряными кубками; вентилятор-пунках сохранял в роскошных апартаментах Сайяджи приятную прохладу. Речь шла о семейных делах, политике, действиях англичан, бесполезности всех попыток вернуть утраченное могущество семейства Сайяджи. Мало-помалу заговорили о домашних делах.

Сайяджи с пьяным вздохом скинул одну из подушек на пол.

– Как бы мне хотелось уехать из Аллахабада и поохотиться! Но я не осмеливаюсь, пока нездоров мой сын.

Алекс поднял голову:

– Тебя беспокоит здоровье сына?

После многочисленных дочерей у Сайяджи наконец-то родился сын и наследник. Мальчику было четыре года. Алекс знал, какой трагедией было бы для друга лишиться сына. Больше всего на свете Сайяджи любил охоту; видимо, дело обстоит серьезно, раз он не может предаться любимому занятию.

– Да, сыну нездоровится. Раньше он был полон энергии, а теперь стал бледен, отказывается от еды. Его подтачивает какой-то тайный недуг, и никто не может ему помочь.

– Отвези его в Калькутту или еще куда-то, где есть британские врачи. Не доверяй его лечение кому-либо в Аллахабаде. Вдруг кому-то захотелось его извести, чтобы вместе с твоей смертью прервался ваш род?

– Кто может этого хотеть? – Сайяджи беззаботно махнул унизанной кольцами рукой. – Все, что когда-то принадлежало моей семье, конфисковано. Мне нечего терять.

– Но ты по-прежнему богат, Сайяджи. И по-прежнему ты мишень для алчности. Мне и то приходится оглядываться, чтобы кто-нибудь не воткнул мне нож в спину.

– Ты имеешь в виду Хидерхана или кого-то из сводных братьев? Они же просто завидуют: ведь ты многого достиг, начиная с малого! Ты – единственный, кого я знаю, заработавший богатство собственным трудом, а не получивший его по праву рождения. Дело, видно, в британском образовании, которое ты получил в Англии благодаря стараниям Сантамани. Или в особом климате этой маленькой страны, которая дает столько преуспевающих деятелей!

– Нет, – покачал головой Алекс. – Дело не в климате Англии. Я обязан своим успехом Сантамани, матери моего заклятого врага. Она никогда не позволяла мне жалеть самого себя и понапрасну терять время. Пока ее сынок упражнялся в детских пакостях – подрезал постромки моего седла, запускал мне в спальню кобр, – Сантамани подбадривала меня и заботилась о моем будущем. Она умница! Жаль, что таких мало.

– Из-за нее ты не глядишь на женщин. Насколько я понимаю, ты до сих пор не женился. У меня столько жен, что я потерял им счет, а ты не привел к себе в дом ни одной наложницы. Ты бы женился, Сикандер, да сразу на нескольких. Тогда ты был бы гораздо счастливее.

– Женщины нужны мне только в постели, Сайяджи. Зачем же мне жениться? У меня уже есть двое детей. Женское общество доступно и без брака.

Алекс подумал о мисс Уайтфилд, чьим обществом он наслаждался со дня их знакомства. Для постели у него была Лахри, а мисс Уайтфилд стимулировала его умственную деятельность; что еще требуется человеку? Мысль о любви и о том, что с ней связано, вызывала у него замешательство, даже страх. Он любил Майкла и Викторию – для других чувств в его душе не оставалось места.

– Если ты говоришь, что не испытываешь потребности в жене, я, конечно, могу постараться тебе поверить, но все-таки меня не оставляют сомнения… Как жаль, что мы не можем вместе поохотиться! В той местности, по которой тебе скоро придется путешествовать, свирепствует тигр-людоед. Я уже приготовился к охоте на него, но потом решил, что мне лучше остаться и дождаться выздоровления сына. Ты сможешь отправиться в путь хоть завтра, если пожелаешь, потому что у меня все готово для путешествия по джунглям.

– Печально, что ты не готов проделать с нами хотя бы половину пути. Если я наткнусь на этого тигра, то придется мне его застрелить, не дождавшись тебя. Перед таким соблазном мне не устоять…

– Если ты первым на него наткнешься, так тому и быть, Сикандер. Не лишай себя удовольствия убить его и не вспоминай обо мне. Он уже загрыз в окрестностях несколько человек. Что ни день ко мне обращаются люди с просьбой, чтобы я избавил их от этой напасти.

– Если мне представится такая возможность, я ею воспользуюсь. Но я не буду специально ее искать. Не забывай, что я путешествую с мэм-саиб. Пока она со мной, охота на тигра представляет опасность.

– А ты посади ее на слона. Пусть себе качается в безопасности наверху и не мешает тебе.

– Отличная мысль, дружище! – Алекс с трудом поборол зевок. Ему требовались большие усилия, чтобы не заснуть за беседой. Он с облегчением увидел, что Сайяджи тоже зевает.

– Прошу прощения, Сикандер, но мне пора готовиться ко сну. Тебе не обязательно следовать моему примеру. Не желаешь ли перейти в павильон любви? Я пришлю девушку из зенаны. Там есть одна, которая тебе понравится: она прислуживает одной из моих жен; я берег ее специально на случай, если ты ко мне пожалуешь. У нее хорошая родословная, она из вполне пристойной касты, чтобы стать наложницей, а то и женой. К тому же она красива и образованна. Почему бы тебе на нее не взглянуть? Вдруг она тебе понравится?

– Я не прочь перейти в твой павильон любви, Сайяджи: там, наверное, прохладно и хорошо спится. Но девушек мне не присылай. Я хочу покинуть тебя уже завтра утром. Придется беречь силы для путешествия.

– Ах, Сикандер, ты мало развлекаешься, мало отдыхаешь, а все работаешь да работаешь. Вот что значит британское образование! Я, конечно, восхищаюсь тобой, но и немного жалею. Позволь прислать тебе эту девушку! Не понравится – можешь отправить ее обратно. Хотя бы взгляни на нее, ради меня!

Алекс вздохнул. Переубедить Сайяджи все равно было невозможно. Он кивнул, решив про себя, что отправит девушку назад, как только она появится. У него не было ни малейшего желания развлекаться с незнакомкой, какой бы красавицей она ни оказалась. В прошлом он не пропускал ни одной красивой женщины, но сейчас такая перспектива его совершенно не привлекала.

Если бы понадобилось пожертвовать сном ради женского общества, он бы предпочел побеседовать с мисс Уайтфилд и узнать ее мнение о зенане. Он не сомневался, что она полна впечатлений. Ведь ей впервые довелось повстречать женщин, проведших всю жизнь в заточении и никогда не показывавших лица мужчинам, кроме собственных отцов и мужей. Сайяджи не позволял своим женам, наложницам и дочерям, а также их служанкам появляться на людях. Принцип пурдах, то есть затворничества, был наилучшей защитой женской добродетели, однако Алекс подозревал, что мисс Уайтфилд этой точки зрения не разделяла.

Он попытался представить себе ее реакцию – и сонливость сняло как рукой. Мисс Эмма Уайтфилд наверняка назовет пурдах удушливой клеткой, придуманной мужчинами для помыкания женщинами. Что еще можно было от нее услышать?

Он был так уверен, что правильно угадал ее реакцию, что почти слышал ее гневный голос. Пожелав Сайяджи доброй ночи, он последовал за кхансамой в павильон любви – небольшое сооружение, выходящее в сад с фонтаном. Что скажет мисс Уайтфилд о специальном помещении, где соблазняют и предаются любви?

Павильон Сайяджи был примерно такого же размера, как его собственный, и точно так же был накрыт сеткой, оберегающей от ночных тварей. Обстановка здесь была такой же пышной, стены были покрыты такими же фресками, изображающими сцены любви; однако не хватало вида на джунгли и журчания ручья, впадающего в пруд, который Алекс выкопал у себя в Парадайз-Вью. Просторный мягкий диван притягивал к себе. В данный момент Алекс ни о чем другом не мечтал.

Кхансама Сайяджи оставил гостю расшитый халат, медный таз и кувшин воды, задул единственную лампу и бесшумно удалился, оставив Алекса одного в темном павильоне. Поленившись снять брюки, Алекс сменил рубашку на халат и уселся на диван, дожидаясь прихода обещанной девицы. Сайяджи по крайней мере навязывал ему женщину, а не мальчишку, как однажды произошло в доме его кузена Хидерхана.

Хидерхан сознательно хотел нанести ему оскорбление. Либо он подозревал Алекса в противоестественных пристрастиях, либо намекал, что человек, в жилах которого течет нечистая кровь, должен быть лишен возможности плодить низших существ. Однажды по настоянию Сантамани Алекс согласился посетить Хидерхана, простив ему прошлые прегрешения, и в первую же ночь, проведенную под крышей у кузена, был разбужен мальчиком лет восьми-девяти, залезшим к нему в постель.

«Меня прислал для вашего удовольствия, саиб, мой хозяин, – сказал ребенок. – Обещаю вам, что я чист: я только что принял ванну и был умащен маслами и благовониями… Я – любимец хозяина, саиб, и обучен любовным искусствам».

Алекс возмутился, прогнал мальчишку и в ту же ночь покинул дом кузена, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Он так и не объяснил Сантамани, почему так поступил. Матери нельзя было рассказывать подобных вещей о ее собственном сыне. Сантамани не простила ему нежелания мириться с Хидерханом. Алекс пытался поговорить с ней, но она не впустила его в свой дом, ограничившись запиской: «Любишь меня, так люби и моего сына. Положи конец этой распре. Если для тебя невыносимо ночевать в доме Хидерхана, то тебе нечего делать и у меня».

Наверное, Хидерхан лгал матери, и Сантамани не знала, что он собой представляет на самом деле. Хидерхан был коварен, лжив, завистлив, злобен до мозга костей. Алекс всю жизнь только тем и занимался, что разгадывал его коварные замыслы. То была опасная игра, не прекращавшаяся ни на минуту: Хидерхан прятался в засаде, как кровожадный тигр, а Алекс отражал его неожиданные нападения. Но почему Хидерхан пришел ему на ум сейчас? Сайяджи никогда его не оскорбит; если он в чем-то грешен, то лишь в сводничестве, в попытке подсунуть ему новую жену или наложницу, сделать его жизнь более приятной.

Ожидая обещанного, Алекс прилег. Как ни старался он побороть сон, глаза его сами собой закрылись.

«Вот что значит переусердствовать со спиртным…» – успел подумать он. Это была его последняя связная мысль.


Эмма стояла перед зеркалом в золотой раме и смотрела на свое отражение. Ее взору предстала рослая, стройная, прекрасная ликом незнакомка в воздушном светло-зеленом сари, делавшем ее глаза изумрудными, как джунгли, и такими же загадочными. У нее за спиной переговаривались и смеялись женщины; судя по всему, они одобряли ее новый облик. Во время трехчасового купального ритуала ее прежняя одежда таинственным образом пропала. Эмме удалось спасти только свой пакет в непромокаемом чехле. Она решительно отказалась с ним расстаться, и он снова занял свое прежнее место – у нее на талии, перехваченной под сари шелковым шнуром.

Как же чудесно ее преобразили новые одежды, свободная прическа, индийская косметика! Эмма не верила собственным глазам и не узнавала себя. Она превратилась в такую же экзотическую бабочку, как и женщины вокруг нее. Достаточно было слегка тряхнуть головой – и ее длинные сверкающие волосы окутывали плечи, как шелковая пелена; при каждом ее движении сари шелестело, сообщая ей грацию, какой она никогда прежде не обладала.

Благодаря искусно наложенной косметике ее глаза сделались огромными и сияющими, кожа приобрела идущее откуда-то изнутри свечение, губы уподобились распустившимся розам. Она была прекрасна. Впервые в жизни она почувствовала себя красавицей. Любоваться собой в зеркале было, конечно, глупым и недостойным занятием, однако женщины зенаны сочли бы за оскорбление, если бы она не восхитилась плодами их усилий. Все были в восторге, даже старая бегума одарила ее улыбкой, прежде чем отойти к заслуженному сну после трудной работы по приданию Эмме нового, лучшего облика.

Одна из женщин подскочила к Эмме, поднесла руку ей к самому лицу и потрясла своими браслетами. От Эммы ожидалось то же самое. Эмма подняла руку, на которой красовалось теперь восемь – десять золотых браслетов с жемчужинами. Движение рукой – и звон браслетов вызвал радостный смех женщин.

Эмму тянуло к новым подругам. Все они выглядели невинными детьми, склонными к озорству, особенно за спиной у старой бегумы. Как только та скрылась из виду, женщины расшумелись и разыгрались. Теперь Эмма пожалела, что не знает их языка. Но когда же они спят? Время близилось к полуночи, а то и перевалило за полночь, но женщины не выказывали ни малейшего желания отправиться почивать. Эмма чувствовала, что ее присутствие в зенане – такое большое событие, что они не хотят отпускать ее ни на минуту. Это грозило бессонной ночью.

Где-то ударили в бронзовый гонг, и женщины как по команде закрыли лица краями сари. Вскоре появился кхансама. Он произнес несколько слов и поманил пальцем молоденькую девушку. Той можно было дать не больше двенадцати-тринадцати лет. Она сидела на низеньком позолоченном табурете, но теперь вскочила, испуганно расширив глаза. Бросив от волнения край сари, она стала что-то говорить кхансаме. Голос ее был взволнован.

Сначала кхансама выглядел удивленным, потом рассердился и принялся яростно ее бранить. Девочка расплакалась. Женщины сбежались на ее громкие всхлипывания, стали ее утешать и гладить по плечу, выражая поддержку и огорчение.

– В чем дело? Что происходит? – Эмма знала, что ее никто не понимает, но не могла оставаться спокойной. Решительно подойдя к кхансаме она коснулась его плеча, чтобы добиться внимания к себе. Увидев, кто это, он в ужасе отшатнулся.

– Сакарама! Приведите Сакарама! Если он не объяснит мне, что здесь творится, я… я до вас дотронусь! – Эмма сделала вид, что хватается за белоснежный рукав слуги, и тот опять отскочил. – Сакарам! – повторила Эмма. – Найдите Сакарама – или его саиба. Мне надо поговорить с кем-то из них, чтобы понять, что здесь происходит.

Ее властный тон привлек внимание всех женщин. Очевидно, у них не было привычки приказывать и ожидать беспрекословного повиновения от мужчин. Зато в Эмме бурлила кровь многих поколений аристократов, ей надоело проявлять смирение и уступать. Если бы рядом была бегума, Эмма бы доверилась ей, но в ее отсутствие она чувствовала себя вправе требовать объяснений, чем так огорчен несчастный ребенок.

Кхансама озабоченно покинул комнату и скоро вернулся, сопровождаемый заспанным Сакарамом. При появлении последнего женщины дружно отвернулись, скрывая лица. Они даже притушили несколько ламп. Эмма подозревала, что нарушает сразу кучу суровых табу, но ничто не могло ее остановить. Она должна понять, что происходит.

– Прошу вас, Сакарам, спросите девочку, почему она плачет. Что с ней хотят сделать? Куда собираются вести посреди ночи?

Сакарам отступил в угол комнаты и стал шептаться с кхансамой. Мужчины склонили увенчанные тюрбанами головы и стали похожи на увлеченно сплетничающих старух. Наконец Сакарам повернулся к Эмме:

– Это вас не касается, мэм-саиб. Девочке не причинят вреда. В этом я могу вас заверить.

Он важно взирал на нее, нисколько не удивленный, что она теперь одета, как остальные женщины. У Сакарама был природный дар скрывать свои чувства.

– Вы не ответили на мой вопрос. Что ее ждет? Чем она огорчена?

– Дело в том, мэм-саиб, что она отказывается подчиняться приказу.

– Она служанка или… или… – У Эммы не поворачивался язык назвать ребенка наложницей.

– Она должна повиноваться хозяину, – уклончиво ответил Сакарам. – Однако она не пожелала подчиниться приказанию.

– В чем же состоит приказание?

– Я не вправе вам отвечать, мэм-саиб. Могу только предположить, что ее ожидания превосходят ее истинную ценность для хозяина. Но это не означает, что ей грозит дурное обращение. Как я уже сказал, вас это не касается, мэм-саиб. Вам нельзя вмешиваться.

Эмме слишком часто доводилось вступаться за обиженных, и сейчас ее не могли отпугнуть туманные речи Сакарама. К тому же она всегда подозревала, что рано или поздно вступит в бой с любимым слугой Кингстона. Она сузила глаза.

– Куда бы ни повел ее кхансама, я последую за ней. Будьте добры уведомить его об этом.

Сакарам сохранял невозмутимость. Это был достойный противник.

– Разумеется, мэм-саиб.

Слуга, к которому он обратился, не обладал его выдержкой. Он бросил на Эмму перепуганный взгляд, что-то взволнованно пробормотал, потом ожесточенно затряс головой. Это только укрепило решимость Эммы уберечь девочку от уготованной ей участи, вызывавшей у нее такой страх.

Сакарам с непроницаемой физиономией подступил к Эмме:

– Кхансама просит вас не заниматься этим, мэм-саиб. Вы не можете покинуть стены зенаны и последовать за девочкой. Вы должны оставаться здесь, пока она исполняет свои обязанности. Потом она будет возвращена назад в целости и сохранности.

– Я все равно пойду с ней. Ведь вы не можете меня трогать, как же вы меня остановите? Если же вы посмеете напустить на меня уборщика, я уведомлю о таком бесстыдстве саму королеву Викторию, а заодно мистера Кингстона, британскую Ост-Индскую компанию, вице-короля и командующих британской армии. Я устрою страшный скандал, Сакарам, так что вам лучше смириться или сказать мне, куда ее поведут и почему она так этим расстроена.

Угрозы Эммы и ее уверенность в себе как будто произвели на Сакарама впечатление.

– Я не могу сказать, чего ей не хочется делать, мэм-саиб. Одно ясно: боится она по глупости. Если вы настаиваете, чтобы ее сопровождать…

– Настаиваю.

– Тогда мы пойдем вместе. Ничего другого не остается… – Сакарам что-то сказал кхансаме, тот что-то сказал девочке, и она упала на колени перед Эммой, целуя подол ее сари.

– Скажите ей, чтобы перестала! Этого еще не хватало! И давайте не будем терять времени. Мне еще хочется этой ночью поспать, если можно, конечно.

После того как девочка встала и вытерла глаза, Сакарам и кхансама отвесили Эмме глубокий восточный поклон, гораздо более почтительный, чем ей кто-либо когда-либо отвешивал. Эмма смутилась: подобные знаки подобострастия обычно адресовались очень важным персонам, поэтому она заподозрила, что над ней насмехаются.

– После вас, мэм-саиб. – Сакарам церемонно указал на дверь.

– Нет, прошу вас, идите первым! Я же не знаю, куда вы собираетесь меня вести! Какой же мне смысл вас вести?

– Ваши слова справедливы, мэм-саиб. Вы не знаете, куда идете.

Алекса разбудил негромкий возглас, почти крик. Приоткрыв один глаз, он попытался сфокусировать взгляд на источнике беспокойства. Перед ним стояли четверо: поморгав, он узнал кхансаму Сайяджи и Сакарама. Между ними стояли две женщины в сари.

– Проклятие! Сакарам, убери от меня этих женщин! Я говорил Сайяджи, что мне не нужна ни одна, так он прислал сразу двух! Немедленно отведи их обратно в зенану. Завтра я пошлю им цукатов в знак извинения. А сейчас пускай меня не беспокоят. У меня гудит голова, как барабан. Если хочешь мне помочь, принеси настой из трав, а женщин убери подальше!

– Но, саиб… – запротестовал было Сакарам. Только сейчас Алекс догадался, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Сакарам не назвал бы его саибом, если бы не… Алекс прищурился, присматриваясь к женщинам в сари. Одна была маленькой, совсем еще ребенком – именно такой возраст, рост и размеры предпочитают индусы, когда выбирают себе наложницу или жену. Сам Сайяджи никогда не сделал бы служанку своей женой, ибо женитьба у индусов его ранга предполагала сложную церемонию, включавшую переговоры двух семей. Зато она, с точки зрения Сайяджи, оказалась бы в самый раз для него – кутча-бутча, не придерживающегося столь жестких правил.

Другая женщина была рослой, даже слишком для индианки. Несмотря на скудное освещение, он разглядел, что это шатенка, светлокожая, зеленоглазая… Алекс рывком сел.

– Мисс Уайтфилд?! Что вы делаете здесь, да еще в таком наряде?

Он указал на ее прозрачное зеленое сари. Благодаря фонарю у нее за спиной он увидел то, что было под сари, и лишился дара речи. Он с трудом ее узнал – и неудивительно: она перестала походить на саму себя. Она стала прекрасна, восхитительна, соблазнительна… Она превратилась в женщину, о которой можно только мечтать. Теперь ее волосы выглядели так, как ему всегда хотелось: мягкими, мерцающими, свободно льющимися ей на спину, как вода из родника. Фигура ее была безупречна: тонкая, стройная, грациозная, со сладострастными изгибами во всех местах, которым полагается изгибаться. Он не мог оторвать от нее взгляда. Пожирая ее глазами всю, с головы до пят, он не сразу заметил, что выглядит она далеко не радостной. Вид у нее был отчужденный, за отчужденностью прятался гнев. Да она вне себя!

– Я здесь для того, чтобы защитить добродетель этого несчастного дитя. – Эмма кивнула на девушку, стоявшую с ней рядом. – Вы за ней посылали? Если да, то с какой целью? Когда ее вызвали, она разрыдалась. Теперь я начинаю понимать почему.

Алекс покосился на Сакарама, но малодушный слуга не торопился ему на выручку.

– Она настояла, чтобы прийти вместе с девочкой, саиб. Простите за вторжение, но я не смог ее отговорить. Поэтому мы пришли вместе.

«Я прикончу тебя своими руками, Сакарам! Погоди, вот останемся одни – и я тебя выпорю!»

– Здесь какое-то недоразумение… – Алексу мешал ясно мыслить туман в голове. – Я неважно себя почувствовал, и Сайяджи, наш хозяин, захотел прислать мне женщину, чтобы… чтобы она улучшила мое самочувствие.

– Каким же образом она сделала бы это, мистер Кингстон?

Алекс не знал, что в один вопрос можно вложить столько подозрительности и презрения. Он почувствовал себя загнанным в угол.

– А таким… Она бы мне спела! Говорят, пение снимает самую страшную головную боль.

– Спела?.. Никогда о таком не слыхивала. – Сарказм мисс Уайтфилд не рассеялся, а, наоборот, усилился.

– Я ему говорил: мне никто не нужен! Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Но таковы традиции, культура… Надеюсь, вы понимаете? Он чувствует ответственность за меня. Я его почетный гость. Вежливость требует, чтобы он постарался излечить меня от боли, вот он и решил прислать мне…

– А что это за место? Полумрак, вокруг цветут цветы, уединение… Я уверена, что здесь происходят далеко не невинные вещи.

Алексу оставалось уповать, что она не заметит рисунки на стенах, в противном случае ее уверенность только возрастет. Она опять увидит торчащие лингамы, женщин, ублажающих мужчин, мужчин, ублажающих женщин. Это ведь не что-нибудь, а павильон любви! Главное, чтобы она не посмотрела на потолок: красовавшееся там изображение оживало, когда свет падал на него под определенным углом… К счастью, единственная лампа давала не слишком много света. Если он сделает вид, что обижен ее подозрениями, и перейдет в наступление…

– Это спальный павильон, – промямлил он. – А вы что вообразили? Неужели у вас, мисс Уайтфилд, настолько извращенное воображение? Как вы могли подумать, что я способен затащить эту… этого ребенка к себе в постель? Ее прислали сюда петь! Могу себе представить, как она напугана! Наверное, она никогда прежде не выступала перед чужими… Сакарам! Да скажи ты ей, что я не кусаюсь! А потом пускай споет – и дело с концом. После этого все пойдут спать. Глядишь, мой сон никто больше не нарушит до самого утра.

– Надеетесь, что я поверю, будто это дитя просто должно было спеть вам песенку? – Наверное, гималайские снега и те были теплее ее тона. – Разве она перепугалась бы так сильно, если бы речь шла просто о пении?

– А разве кто-нибудь ее предупредил, что ей предстоит только петь? Она вполне могла нафантазировать невесть что, но я ожидал от нее только пения. Увидев вас вдвоем, я испугался, что вы не дадите мне уснуть своими завываниями. Потому и встретил вас так нерадушно.

На этот раз он попал в точку. Выражение лица Эммы подсказало, что его слова произвели на нее ожидаемое впечатление. Ведь он действительно встретил женщин негостеприимно. Пока она переваривала услышанное, Сакарам поговорил с девочкой, и та просияла. Выражение страха на ее лице исчезло бесследно.

– Да что с ней? – спросил Алекс у кхансамы на урду. – Неужели она действительно так сильно меня боится?

– Кто разберет, что на уме у женщины, саиб? Не знаю, боится ли она вас, но она очень расстроилась, когда ее вызвали к вам, а не к моему господину. Она всего лишь служанка одной из господских жен, а мечтала, видно, стать наложницей. Если бы первым у нее стали вы, она бы не смогла потом перейти к хозяину. Прощай, мечты!

«Если бы первым у нее стал я, это было бы для нее как зараза; мне пришлось бы забрать ее с собой. Сайяджи – хитрый старый лис, хотя и печется о моем благе. Или делает вид, что печется».

– Это правда? – напрямик спросил Алекс у девочки. Она уже достаточно пришла в себя, чтобы робко посмотреть на него из-под длинных черных ресниц. – Ты так любишь своего господина?

– Если бы я была его женой или просто наложницей, я бы совершила сатти после его смерти.

Ответ произвел сильное впечатление. Так называлось самоубийство индуистских вдов, которые, невзирая на изданный несколько лет назад британцами запрет, кидались в погребальные костры своих мужей, не в силах перенести разлуку с ними. С пафосом, свойственным юности, девушка добавила:

– Но я мало чего стою, саиб. Теперь я это поняла. Я – всего лишь служанка. Я не имею для него никакой цены, иначе он не пожелал бы отдать меня вам.

– О чем у вас разговор? – вмешалась Эмма. – Я просто обязана выучить несколько диалектов этой страны, иначе так никогда и не пойму, что происходит у меня под самым носом.

Алекс улыбнулся с невинным видом:

– Мы говорим о моих предпочтениях в музыке. Жаль, девочка не знает ни одной песни из тех, которые я бы хотел послушать, так что я могу смело отправить ее обратно без риска обидеть.

– А как же ваша головная боль? Можем мы как-нибудь ее облегчить, раз уж мы здесь?

Негодование сменилось у Эммы заботливостью. Алекс решил воспользоваться этим.

– Если вы действительно хотите мне помочь, мисс Уайтфилд, то я вам подскажу, как это сделать. Только, боюсь, вам это не понравится.

– Нет уж, подскажите. Я сделаю все, что смогу. Главное, чтобы это не заняло слишком много времени. Уже поздно, и бедняжке давно пора спать. Ведь это еще совсем ребенок.

«Верно, только этот ребенок обучен доставлять мужчине удовольствие так, как вам и не снилось, уважаемая мисс Уайтфилд. Ребенок, готовый броситься в огонь, следуя своим романтическим представлениям о любви. Ах, мисс Уайтфилд, вы единственное здесь невинное и наивное создание!»

– Сакарам! Мисс Уайтфилд права. Девочке давно пора спать. Ты и кхансама отведете бедняжку обратно в зедану. Мисс Уайтфилд скоро последует за вами.

– Подождите! – Эмма так резко дернула головой, что тонкая вуаль, накинутая ей на голову, оказалась на мраморном полу. – Может быть, им не надо торопиться? Мне нельзя оставаться с вами наедине в такой поздний час.

– Вернешься через час, Сакарам, – приказал Алекс. – К тому времени у меня пройдет головная боль.

– Но… – Мисс Уайтфилд сделала недоуменный жест. – Лучше сначала скажите, что вы хотите у меня попросить.

Мисс Уайтфилд поразилась бы, если бы он честно признался, о чем хотел ее попросить. Но вместо этого он с самым невинным лицом произнес:

– Я лягу на диван, а вы сядете на трехногий табурет, который я вам специально принесу. Вы будете растирать мне виски. Это единственный способ побороть мою головную боль.

Эта ложь заставила Сакарама приподнять брови: у Алекса очень редко болела голова, когда же это случалось, он просто ложился спать. О растирании висков никогда не было речи.

– Разве этого не смог бы сделать Сакарам? Ах, забыла: кастовые предрассудки! Хорошо, я останусь и разотру вам виски. Но это продлится не больше часа. Договорились?

– Это куда лучше, чем пение, мисс Уайтфилд. Как я вам благодарен! Растирая мне виски, вы заодно расскажете, каким образом на вас оказалось это сари. Куда подевалась ваша собственная одежда?

– Мне тоже хотелось бы это знать, мистер Кингстон. Пока женщины меня купали, одежда каким-то образом испарилась. Все, что мне удалось сохранить, – это пакет с документом.

«Я должен был догадаться, что вы с ним не расстанетесь…»

– Расскажите поподробнее! – Алекс взял Эмму за руку и подвел к дивану, сделав у нее за спиной знак Сакараму, чтобы все побыстрее покинули павильон.

– Два часа, Сакарам, – тихо сказал он на урду вдогонку индусам. – Ты вернешься за мисс Уайтфилд не раньше чем через два часа.

Глава 13

Когда Кингстон избавил Эмму от подозрений относительно девочки из зенаны, она испытала такое облегчение, что отмахнулась от мысли о непозволительности пребывания наедине с ним в павильоне сна в столь позднее время. Кингстон лег на диван, а она села рядом на табурет и спросила, что он сказал Сакараму, когда слуги покидали павильон.

– Просто напомнил, чтобы он вернулся не позже чем через час: Не хочу, чтобы женщины в зенане забеспокоились, куда вы подевались.

– Девочка – не знаю ее имени – скажет им, где я. – Она уже разминала пальцы, готовясь к массажу.

– Не надо опасаться, что у них появятся неправильные мысли… Уверен, Сакарам им объяснит, зачем вы остались. Положите руки вот сюда. – Он прижал кончики ее пальцев к своим вискам. Когда она наклонилась к нему, он со вздохом зажмурился. – Ммм… Как чудесно от вас пахнет, мисс Уайтфилд! Как от целого поля диких цветов! Трудно выделить один конкретный аромат.

– Не сомневаюсь. На меня вылили не меньше сотни разных благовоний. – Эмма медленно массировала ему виски круговыми движениями, стараясь действовать по правилам.

– Да, купание оказалось совершенно потрясающим, – продолжила она немного погодя. – Никогда не вдыхала столько ароматов. У меня даже голова пошла кругом во время этой процедуры.

– Как хорошо! Расскажите мне о купании. Очень хочется услышать мельчайшие подробности.

Эта просьба показалась Эмме странной, чересчур интимной. Впрочем, Кингстон всегда ее удивлял. Никогда нельзя было знать заранее, что он скажет или сделает. Радуясь возможности отвлечься от такого несколько смущавшего ее занятия, как массаж его висков, она углубилась в подробности.

– Сначала мне намылили волосы какой-то противной зеленой массой. Понятия не имею, как она называется и из чего делается.

– Тали. Я знаю, что это: растертые свежие листья.

– Ах вот оно что! Потом они сполоснули мне волосы, втерли в них какое-то масло и высушили тонким пористым полотном.

– Кокосовое масло. А ткань, которой вас вытирали, зовется торту.

– Понятно. Потом они вымыли мне… в общем, всю меня, и посыпали странным порошком…

– Это грам. Его делают из нута. Потом они собрали его круглой губкой?

Эмма кивнула. Кингстон лежал с закрытыми глазами, но ее не покидало чувство, что он видел происходящее мысленным взором, видел, как она лежала голая, когда с ней проделывали все эти процедуры.

– Меня обтерли какой-то мохнатой штуковиной…

– Называется инча. Потом они снова вас вымыли теплой кроваво-красной водой – налпамаравеллам. Ее изготовляют из коры сорока пород деревьев.

Эмма прервала массаж.

– Откуда вы все это знаете, мистер Кингстон? Как я погляжу, вы хорошо знакомы с индийскими омовениями. Вот сами и скажите, что было потом.

– Потом? – Он открыл глаза и уставился на нее; от этого взгляда ее пронзило незнакомое, но приятное, острое чувство. Оно метило в живот и ниже и распространялось волнами; точно так же круги от камня, брошенного в середину пруда, достигают берегов.

– Потом, мисс Уайтфилд, они разминали вашу бледно-розовую плоть и втирали в нее масла повсюду, с головы до ступней. В этом не было ничего возбуждающего, потому что это делали женщины, вы лишь почувствовали полную расслабленность! У вас внутри все растаяло, и вы пожалели, что вами занимается не мужчина. Тут бы очень пригодился умелый мужчина…

– Мистер Кингстон! – Эмма убрала пальцы от его висков, но он поймал ее руки и сжал, не давая вырваться. При этом он улыбался ей с дивана, глядя на нее снизу вверх. Это сердило ее, но одновременно она была очарована: ведь он в точности описал чувство, охватившее ее во время омовений.

– Они старались, чтобы масло не попало вам в волосы, – продолжал Кингстон деловитым тоном. – В масле может быть шафран, препятствующий росту волос. Потом, закончив обрабатывать маслом и растирать ваше тело, включая самые сокровенные места, они высушили вам волосы ароматным дымом из железного горшка – каранди. Он полон раскаленных углей и различных трав. Потом они расчесывали вам волосы медленными движениями, чтобы они засверкали, как тончайший шелк. В конце они втерли в пробор посередине толченую траву, – уверенно закончил он, а на его лице появилась очаровательная мальчишеская улыбка.

Эмма не могла оторвать от него глаз. Ей казалось, что он завладел не только ее кистями, но и сердцем. Его вкрадчивый голос, само его присутствие пьянили ее.

– Да… – прошептала она. – Но зачем было втирать толченую траву мне в пробор? Это мне кажется бессмысленным.

Он приподнялся на локте и повернулся на бок, не выпуская из рук ее кисти.

– Это предотвращает простуду. Не знаю, как это получается, но они уверены в своем средстве. Ну, что вы на все это скажете, мисс Уайтфилд?

Она опустила ресницы, чтобы не выдать охвативших ее бурных чувств. Его близость, ласка, которой был пропитан его голос, вызывали дрожь во всем ее теле.

– Даже не знаю, что сказать… Никогда в жизни не принимала таких ванн и не носила таких одежд. Они такие мягкие, я так странно себя в них чувствую… Такое впечатление, словно на мне вообще ничего не надето.

Поняв, что такое нескромное признание сорвалось у нее с языка, да еще в присутствии Кингстона, она густо покраснела.

– Знали бы вы, какая вы красивая в сари, Эмма! Вы хоть представляете, какой чувственной и соблазнительной стали, когда распустили волосы и перестали скрывать свои женские прелести?

«Эмма… Он назвал меня Эммой! Он расточает сладчайшие комплименты, в которых нет ни капли правды. О, если бы это было не так!»

У нее пылали щеки, ей было трудно дышать.

– Если шелковая одежда и косметика и впрямь сделали меня красивой, то должна вас разочаровать, мистер Кингстон: это всего лишь иллюзия. Женщины из зенаны любую превратят в красавицу.

– Как вы строги к себе! Ваша кожа, волосы, глаза красивы сами по себе. Их не надо приукрашивать. Красиво и. ваше лицо, Эмма, его черты… И ваши руки! – Он поднес ее ладони к своим губам и поцеловал. – Сари и косметика всего лишь привлекают внимание к тому, какая вы есть на самом деле. Одежда, которую вы обычно носите, скрывает вашу естественную красоту, а эта, наоборот, подчеркивает.

– Вы мне льстите, мистер Кингстон. Все ваши речи не более чем пустая лесть.

– Назовите меня по имени! – приказал он. – Произнесите мое имя, Эмма. Я хочу услышать его из ваших уст. Хочу испить его из ваших губ.

Он потянулся к ней, привлек к себе, словно собирался поцеловать.

– Скажите, чудесная Эмма…

Эмма была околдована, она чувствовала, что теряет над собой контроль. Теперь между ними могло произойти что угодно, и она не стала бы противиться.

– Алекс, – прошептала она, наслаждаясь звучанием его имени. – Александр. Александр Кингстон.

– Нет. – Он покачал головой. – Сикандер. Произнесите мое настоящее имя, то, которое мне дала мать.

Не от матери ли он узнал купальные ритуалы зенаны? Или его самого, взрослого мужчину, купали смешливые, щебечущие женщины, возможно, в его собственной зенане? Откуда еще ему так хорошо знакомы эти ритуалы?

Она слишком долго колебалась; он откинулся, глядя ей в лицо. Его синие глаза потемнели от разочарования.

– Вам неприятно мое индийское имя? Я вам противен? Вы не в состоянии произнести «Сикандер»?

От обиды, прозвучавшей в его голосе, у нее защемило сердце. Сначала он открыто признался, что является наполовину индийцем, а теперь требовал от нее доказательства, что она не отвергнет его из-за его смешанной крови. Она представила себе, что сказали бы на это знакомые Рози, сама Рози… Этот человек был изгоем, от которого отвернулись сразу две культуры. И к этому человеку ее влекло с такой неодолимой силой!

– Сикандер… Дорогой Сикандер! Вы никогда не будете мне противны.

Он притянул ее к себе и поцеловал – нежным, но в то же время пламенным поцелуем. Эмма почувствовала запах бренди, но от этого у нее только сильнее закружилась голова. Ее волосы окутали Алекса, и он оказался в шелковом ароматном коконе, скрывшем его от всего мира. Тогда он встал с дивана, заставил се подняться с табурета и заключил в объятия.

Теперь они стояли, прижимаясь друг к другу. Халат Алекса распахнулся, и Эмма ощущала каждую частицу его тела, познавала контуры каждой его мышцы, каждой косточки… Впрочем, то, что выпирало у него ниже пояса, было вовсе не костью. Она знала, что это его лингам, средоточие его мужской силы.

Почувствовав огонь его желания, Эмма помимо своей воли еще сильнее прижалась к Кингстону. Теперь признак его мужественности упирался в нее с такой откровенностью и настойчивостью, что Эмма чуть было не лишилась чувств.

– Эмма! Милая, чудесная Эмма…

Его поцелуи становились все более пылкими, ладони подпирали ее ягодицы, лингам, как раскаленный клинок, впивался туда, где сходились ее ноги. Она чуть раздвинула их, и его движение привело к появлению у нее нового упоительного чувства, а также влаги, что потрясло ее и одновременно возбудило. Стоило ей приоткрыть рот, чтобы набрать воздуху между поцелуями, как его язык затеял игру с ее языком. Усадив ее, он стал ласкать ее грудь, осыпая поцелуями шею.

– Эмма, Эмма… Позвольте мне любить вас. Позвольте открыть вам всю сладость любви мужчины и женщины…

– Я… Мистер Кингстон! – Он сжал ей сосок, и она ахнула, содрогнувшись от могучего чувства, пронзившего ее неопытное, девственное тело.

– Сикандер, – тихо поправил он ее. – Отныне вы должны называть меня Сикандером. Мистер Кингстон – это обращение совсем другой женщины, которая собирает волосы в тугой узел, одевается во все темное и прячет свою красоту под уродливым топи. Но когда мы с вами наедине, когда я наслаждаюсь мягкостью ваших волос, шелком кожи и блеском глаз, когда на вас всего лишь прозрачное сари, вам придется называть меня Сикандером и при этом стонать от желания. Признайтесь, что вы хотите меня, милая Эмма, как я хочу вас. Я горю желанием проникнуть в тебя, добраться до самой твоей сердцевины, вонзаться в тебя вновь и вновь, пока ты не закричишь от восторга… Но сначала я хочу раздеть тебя и осыпать ласками. Я попробую тебя на вкус, я научу тебя, что это такое, я буду тебя любить… Скажи же, что тоже этого хочешь, Эмма. Скажи: «Я тебя хочу, Сикандер. Ты мне нужен…»

Он уложил ее на диван и улегся сверху, перенеся вес своего тела на локти и устраиваясь так, чтобы было удобно им обойм. Эмму жгло огнем, она задыхалась от жара и одновременно дрожала от озноба. Она судорожно глотала воздух и ничего не желала так сильно, как прижаться к нему, слиться с ним. Однако где-то в душе сопротивлялась этому желанию. Происходившее было слишком ново, слишком фантастично. Она отказывалась верить, что все это происходит на самом деле, что она вот так себя ведет, вот так одета, то есть практически раздета, разыгрывает из себя ту, какой в действительности не является…

Никогда еще Эмма не говорила мужчинам «я тебя хочу», «ты мне нужен». Вот и сейчас она не могла произнести эти слова. Она действительно хотела его, жаждала его прикосновений, его поцелуев, хотела ощутить внутри себя его каменный, раскаленный лингам, но отказывалась выражать свои желания словами. «Я тебя хочу, Сикандер…» Как это трудно выговорить, все равно что на чужом языке! Ее женское естество слишком долгие годы было подавлено. Годы одиночества и аскетизма, когда она не позволяла сердцу откликаться на зов природы, убеждая себя, будто мужчины ей ни к чему, будто она к ним равнодушна, не прошли даром: перед ней теперь высилась прочная стена. Ей требовалось время, чтобы преодолеть ее.

Открыв глаза, она увидела потолок – и что-то умерло у нее внутри. Прямо над ней красовалась яркая сцена такой шокирующей откровенности, что она сразу вспомнила ритуал поклонения лингаму в языческом храме. Голые мужчина и женщина лежали на боку, с переплетенными руками и ногами; его голова находилась у нее между ног, ее – у него… Она не верила своим глазам и чувствовала себя преданной. Фигуры тем временем пришли в движение… То, чему они предавались, нарушало все известные ей правила благопристойности.

– Пустите меня! – взвизгнула Эмма, упершись Сикандеру в плечи.

Он изумленно привстал:

– Что случилось, Эмма? Что с тобой?

– Вы сказали, что здесь павильон сна… Вы солгали! Ту девчонку вам прислали совсем не для пения. Здесь занимаются мерзким, грязным развратом…

– Перестаньте, Эмма! – Сикандер придавил ее к дивану своим весом и схватил за руки, чтобы успокоить. – Тут занимаются вовсе не мерзостью, не грязью и не развратом. Но вы правы: я вам солгал. Я назвал это павильоном сна, тогда как в действительности это павильон любви. Мой друг Сайяджи уединяется здесь с одной из жен или наложниц. Здесь получают удовольствие, здесь остаются наедине и познают плотские радости. Но я оказался в этом месте случайно. Я просто хотел спать. Я приказал Сакараму увести вас и девочку. Вы помните, Эмма, что я вам сказал, когда вы только появились в этой комнате?

Он легонько тряхнул ее, но она не слышала ничего, кроме оглушительных ударов своего сердца.

– Не называйте меня Эммой! Я вам не Эмма. Для вас я – мисс Уайтфилд. А вы есть и останетесь мистером Кингстоном.

– Нет, вы не просто Эмма, не мисс Уайтфилд, не мэм-саиб. Вы женщина из плоти и крови, чувственное, страстное существо, созданное для любви. Вас должен любить мужчина. Что в этом ужасного? И что вас так шокирует в сценах интимных ласк, изображенных на потолке и на стенах?

– На стенах? – Эмма стала вырываться еще неистовее. – Вы хотите сказать, что на стенах тоже нарисованы мужчины и женщины, занимающиеся друг с другом… ужасными вещами?

Он с мрачной решимостью прижал ее к дивану.

– Да! Да, Эмма. Только это совсем не ужасно. Они просто дарят друг другу наслаждение, вдохновленные страстью. Вы тоже могли бы поступить так под влиянием вдохновения.

– Нет, нет, я бы не смогла! – воскликнула Эмма, хотя в глубине души сознавала, что очень даже смогла бы. Кингстон был обольстителем, способным побудить ее на порочные, но чудесные действия. Ему было под силу смести все преграды. Именно это и вызывало у нее такой ужас. С ним она теряла контроль над собой. Он будил в ней чувства, которых она никогда раньше не испытывала. А что будет потом?

Если она отдаст свое сердце, рассудок, тело, душу, волю на милость этого человека, он растопчет ее, уничтожит. Это было так же непреложно, как то, что утром восходит солнце. Он принадлежал к одному миру, она – к другому. Их союз не имел бы будущего. Отдаться страсти значило бы приготовиться к неизбежной боли… Эмма боялась, что не вынесет страданий.

Нет, уж лучше с самого начала обуздать свою страсть. Правда, тогда ее жизнь опять станет серой и скучной, зато она не будет подвергаться такому риску. Она должна убить в себе ту новую, незнакомую ей Эмму, которую пробуждал в. пей Кингстон.

– Отпустите меня, мистер Кингстон! – Она прекратила сопротивление и лежала под ним неподвижно.

– Эмма! Вы сами не представляете, от чего отказываетесь! Обещаю, я никогда не причиню вам страданий. Я знаю, как сделать вам хорошо, и не просто хорошо, а восхитительно! Это было бы, как землетрясение! Доверьтесь мне, Эмма!

– Довериться, мистер Кингстон? О, я вполне верю, что вы способны превратить меня в разнузданную девку, вызвать у меня желание вам отдаться и… повести себя так, как женщина там, на потолке. Но я вам не доверяю, мистер Кингстон. Мне недостаточно простой страсти. В мужчине мне нужен не только его лингам. Мне нужно гораздо больше…

Ей вдруг показалось, что в его синих глазах мелькнуло выражение понимания и сочувствия. Он знал, о чем она говорит, и понимал, что никогда не сможет ей это подарить.

Кингстон встал, запахнул полы халата и крепко завязал пояс.

– Чего, собственно, вы еще хотите, мисс Уайтфилд? Уверений в преданности? Обещаний вечного блаженства? Клятвы, что между нами никогда не пробежит кошка? Предложения связать наши жизни узами, которые сможет расторгнуть одна лишь смерть? Почему женщины вечно ждут от интимной близости гораздо больше, чем готов предложить мужчина? Меня влечет к вам, вас – ко мне. Почему бы нам попросту не наслаждаться взаимным влечением, не давая обещаний, которые мы все равно не сможем сдержать? Вы изъявили желание пойти наперекор условностям, настояв на том, чтобы стать няней моих детей. Неужели вы теперь искренне стремитесь к роли изгнанницы из своего общества, которую вам пришлось бы играть, стань вы моей женой? Так ли уж вам хочется замуж за человека, которого и на порог к себе не пустят ваши лучшие друзья?

Эмма села, закутавшись в сари.

– Вы делаете мне предложение, мистер Кингстон?

Он устремил на нее решительный взгляд:

– А что бы вы ответили, если бы я его действительно сделал?

– Я… я не знаю. Надо было бы поразмыслить.

– Как и мне. Мы с вами очень разные, мисс Уайтфилд. Различие не только в цвете кожи, оно гораздо глубже. Я, к примеру, не нахожу ничего оскорбительного в этих изображениях на потолке и на стенах. Их цель – создать любовникам соответствующее настроение, чтобы они смогли наслаждаться близостью во всей ее пленительной полноте. Ничто из того, что делает мужчина со своей женой или наложницей, не может считаться уродством – во всяком случае, такова индийская мораль. Сайяджи отвел для интимных ласк это помещение, и я нахожу здесь только сладкий соблазн и не думаю оскорбляться.

– А для меня возмутителен сам этот институт наложниц, павильонов любви, где женщины ублажают мужчин, не являющихся их мужьями! Если бы вы уложили эту бедняжку к себе в постель и сделали ее беременной, что бы с ней стало?

– Если бы я это сделал – хотя у меня этого и в мыслях не было, – то позаботился бы о том, чтобы она на протяжении всей жизни не знала нужды. Индийское общество далеко не так жестоко, как английское. В Англии мужчина, особенно из аристократов, может прижить сколько угодно детей от служанок, и он вовсе не обязан их признавать, не говоря уже о том, чтобы заботиться об их матерях.

He-означают ли эти его слова, что у него есть своя зенана, собственные наложницы? Кем была бы тогда она для него – просто любовницей? А если бы он на ней женился, то не пришлось ли бы ей сознавать, что рядом обитают женщины, с которыми он был близок? Не стали бы их дети играть с ее детьми? Представить себе подобную жизнь было выше ее сил.

– Ну что ж, думаю, наш разговор подошел к концу, мистер Кингстон. Прошу вас, вызовите Сакарама, чтобы он отвел меня назад в зенану.

За спиной у нее раздался шорох.

– Я уже здесь, мэм-саиб.

Боже, неужели он подслушивал? Чему успел стать свидетелем? Она вскинула подбородок:

– Что меня больше всего раздражает в этой стране – это полная невозможность остаться одной. Слуги слышат все ваши речи и подглядывают, когда вы меньше всего об этом подозреваете.

– Если вас это так раздражает, то уезжайте. Простите, что повторяюсь, но могу всего лишь предложить вам вернуться в Калькутту, а оттуда в Англию, где вы будете всю жизнь не вылезать из корсета и соблюдать идиотские правила, идущие вразрез с человеческой натурой и законами природы. Из-за этих правил и появляются такие женщины, как вы, не способные получать наслаждение сами и дарить его другим…

– Я никогда не вернусь в Англию!

– Почему?

– Потому что… Потому что не могу. Все, что у меня есть, – это мамино наследство. Мне придется оставаться с вами, но только до тех пор, пока не отыщу Уайлдвуд. А когда это случится… когда я наконец найду Уайлдвуд…

– Что же вы тогда сделаете, мисс Уайтфилд?

– Я стану бороться за право владения им. Я построю себе новую жизнь. У женщин тоже бывает честолюбие, мистер Кингстон. Мы можем быть такими же бесстрашными и решительными, как мужчины. Мне так же, как и вам, хочется взять от жизни все, и горе любому, кто встанет у меня на пути! Включая вас и вашего беспардонного главного слугу, вечно лезущего не в свое дело!

К ее огромному удивлению, Кингстон не встретил ее слова смехом. Она ждала, что он начнет над ней глумиться, а он даже не стал ее убеждать, как трудно, даже невозможно, будучи женщиной, самостоятельно добиваться в Индии поставленной цели. Он просто стоял и смотрел на нее, думая о своем, но не выдавая своих мыслей. Наконец он произнес:

– А как вы поступите, если я откажусь везти вас дальше? Если возьму и оставлю вас здесь, в Аллахабаде?

– Тогда я найму проводника и отправлюсь в путь самостоятельно.

– В Парадайз-Вью? А если вас там не ждут? Мы ведь прямо здесь расторгнем наше соглашение.

– Я поеду в Уайлдвуд. Сначала я обращусь к индийским чиновникам в Бхопале. Найду среди них того, кто говорит по-английски, а потом – человека, знающего, где искать мои земли. Я буду стучаться во все двери, поставлю на ноги всех чиновников! Я…

– Довольно, мисс Уайтфилд. – Алекс глубоко вздохнул. – Уже очень поздно, вы утомлены. Я искренне сожалею о случившемся. Давайте делать вид, что ничего не произошло между нами. Мы с вами разумные взрослые люди. Мне по-прежнему нужна няня для детей, а вам – возможность добраться до Уайлдвуда. Уже завтра мы продолжим по суше путь в Парадайз-Вью. Сайяджи снабдит нас всем необходимым. Единственное, что мне от вас требуется, – чтобы вы оказались именно такой умелой наездницей, какой себя представляете. Раз нам не суждено быть любовниками, то почему бы не стать друзьями? Как вы считаете, Эмма?

Эмма хотела потребовать, чтобы он называл ее мисс Уайтфилд, но передумала. Что касается ее, то она не собиралась называть его ни Сикандером, ни даже Алексом. Это были слишком интимные обращения, по ее мнению.

– Как вам будет угодно, мистер Кингстон. Что касается моего мастерства наездницы, то я его нисколько не преувеличила. Завтра вы в этом убедитесь. С какой бы скоростью вы ни устремились вперед, вы не услышите от меня жалоб.

Он улыбнулся, но это была угрюмая улыбка.

– Что ж, спокойной ночи, Эмма. Увидимся утром… Между прочим, вам придется одеться как обычно: сари не годится для верховой езды.

– Понимаю. Доброй ночи, мистер Кингстон. Не знаю, правда, удастся ли вам оторвать глаза от потолка – ведь там можно найти такую пищу для живого воображения.

Эмма знала, что напрасно добавила последнюю колкость, но ей было трудно с собой совладать. Какой дурной тон – украшать свои стены непристойными сценками! Если она обнаружит нечто подобное в Парадайз-Вью, то сама возьмет ведро извести и замажет всю эту пакость. Ее подопечным – Майклу и Виктории – это уж точно пойдет на пользу.

Она уже развернулась, чтобы выйти следом за Сакарамом из павильона, когда Алекс окликнул ее:

– Эмма! Не судите обо всех индийских домах по тому, что увидели здесь. Да будет вам известно, у нас далеко не все многоженцы и содержатели наложниц.

Ей до смерти хотелось спросить о нем самом, но она не решилась. Достаточно того, что она услышала и испытала этой ночью! Ей была невыносима мысль, что она чуть было не отдалась человеку, в зенане которого могут проживать две, четыре или даже дюжина женщин, только и ждущих его призывного зова.

– Если вам это интересно, лично я не многоженец и не содержу наложниц, – негромко добавил он.

Эти слова принесли Эмме такое облегчение, что она едва не вернулась. «Иди! – приказала она себе. – И не смей оглядываться! Иначе тебе конец».

Глава 14

На следующее утро они покинули Аллахабад верхом на самых прекрасных конях, каких Эмме только доводилось видеть в Индии. Особенный восторг вызвала у нее ее кобыла, ухоженная, длинноногая, с блестящей черной гривой, напомнившая ей любимую лошадь, оставшуюся в Англии. Эта была более смирной, но телосложением очень походила на Моргану, хотя и была ниже ростом. К тому же в отличие от Морганы, у которой красовалась звездочка на лбу, у нее было белое пятно на носу. Эмма окрестила ее Морганой Второй и с удовольствием обогнала Кингстона, Сакарама и полдюжины конюхов и паттах-валлах, в чьи обязанности входила забота об их безопасности и удобстве в пути и уход за лошадьми.

Пару раз оглянувшись, Эмма заметила, что все отобранные Кингстоном для этой части путешествия слуги хорошо ездят верхом, хотя никто из них в отличие от Кингстона не выглядел прирожденным всадником. Она жалела, что не может гарцевать по-мужски и вынуждена сидеть боком, однако радовалась, что для нее сумели найти женское седло.

Ей было неудобно в тяжелом и громоздком верховом костюме, а топи сдавливал голову, как железный обруч. Однако, несмотря на жару и неудобства, она была полна решимости получить удовольствие от путешествия. Сидеть на лошади само по себе было огромной радостью, и она не могла удержаться, чтобы то и дело не обгонять кавалькаду, двигавшуюся степенным шагом.

Моргана Вторая как будто разделяла настроение всадницы и рвалась вперед, норовя пуститься галопом.

На плоской равнине неподалеку от Аллахабада она дала ей волю. Впереди и слева синели в утреннем тумане холмы. Скоро им предстояло углубиться в джунгли, где придется забыть о рыси и галопе. Но не успела Эмма отъехать на небольшое расстояние, как позади раздался стук копыт.

– Эмма! Мисс Уайтфилд! Да погодите вы, негодница! Вы собираетесь все время скакать в авангарде? Вы уже один раз свернули не туда.

Кингстон нагнал ее на своем красивом сером мерине. Эмма натянула поводья, и ее кобыла перешла на шаг.

– Простите, я не заметила. Я думала, что это правильное направление.

– Вы ошиблись. Надо было забрать к югу. Больше не отъезжайте далеко: это слишком опасно.

Она не возражала против его предупреждения, но с какой стати он назвал ее негодницей?

– Какая опасность? Ведь мы еще не достигли джунглей. Вокруг одна высокая трава.

– Это-то и опасно. Откуда вы знаете, кто в ней прячется? – И он принялся ей объяснять самым дружелюбным тоном: – Если ваша лошадь чего-то испугается, доверьтесь ее инстинкту. Она предупредит вас об опасности, если, конечно, вовремя ее почует. Когда вы несетесь галопом, ей трудно опомниться.

Эмма пристыженно похлопала свою кобылку по лоснящейся шее. Они вернулись к остальным и вместе с ними изменили направление.

– Великолепный экземпляр! Если это вы ее вырастили, то можете гордиться, мистер Кингстон.

– Я и горжусь. Разве вам не интересно, как ее зовут? Странно, что вы не спрашиваете.

– Дело в том, что я уже дала ей имя. Пока на ней езжу я, ее будут звать Моргана.

– Моргана? Неплохо. Это подходит ей лучше, чем труднопроизносимое индийское имя. Может, и мне назвать своего мерина как-нибудь иначе – простым английским именем?

– Например? – Эмма искоса взглянула на него. Сегодня он, к ее удивлению, выглядел настоящим саибом в бежевом охотничьем облачении, аккуратно застегнутом на все пуговицы, в топи и высоких сапогах.

Он очаровательно улыбнулся:

– Например, Джек.

– Что вы! Он слишком изящен для такого простого имени.

– Тогда Капитан Джек. Так годится?

– Вот это другое дело. – Только сейчас до Эммы дошло, что он опять кладет ее на лопатки, не прилагая ни малейших усилий. Он просто создавал ей приятное настроение, вел себя так, словно между ними ничего не произошло… Но события этой ночи не выходили у нее из головы. Она снова превратилась в настороженного гадкого утенка с тусклым оперением, однако не могла забыть, что на протяжении нескольких часов была великолепным лебедем. Кингстон возжелал ее и собирался любить. Это целиком меняло дело.

Ей больше нечего было ему сказать. Весь остаток дня они скакали молча. Вечером Сакарам поставил три палатки: для нее, Кингстона и всех остальных. Они ужинали на белой скатерти, пили из хрустальных бокалов, но не могли сказать друг другу и двух слов. На протяжении всей трапезы Кингстон просто смотрел на нее, не отводя глаз, словно старался разглядеть в ней ту, которую накануне чуть было не соблазнил.

Эмма так утомилась от продолжительной езды в седле и неудобной одежды, что долго лежала с открытыми глазами в крохотной палатке, завешанной противомоскитной сеткой. Единственным предметом, придававшим походному жилью уют, был алый коврик – подарок Кингстона. Путешествие грозило превратиться в тяжкое испытание, если им так и не удастся восстановить прежние легкие отношения. Она твердо решила не дуться, чтобы не портить себе жизнь. Не исключено, что вчерашнее происшествие объяснялось всего лишь избытком выпитого: недаром она почувствовала исходивший от него запах бренди. В таком случае он теперь в не меньшей степени, чем она, сожалеет обо всем сказанном и сделанном. Она подумала, что, в конце концов, не его надо винить в сюжетах, украшающих стены и потолок в павильоне Сайяджи Сингха. Кроме того, нельзя забыть, как он возмутился при появлении женщин. Возможно, девочка и впрямь пришла спеть ему песню и всему виной чрезмерная подозрительность Эммы?

Конечно, поведение Кингстона не было совсем уж безупречным, однако Эмма была слишком строга к нему. Разве он виноват во всех грехах Индии? Хватит с него его собственных. Однажды она уже давала себе слово не обвинять огульно, не торопиться с выводами. Надо и теперь во что бы то ни стало придерживаться этого мудрого решения.

С этой мыслью Эмма уснула.

Следующие два дня прошли относительно спокойно, не считая случая, когда она во время привала ослабила своей кобыле подпругу, а потом забыла затянуть. Моргана испугалась выпорхнувшей у нее из-под копыт птицы; седло съехало, и Эмма повисла, держась за лошадиную гриву. Дело кончилось бы падением, если бы на помощь не подоспел Кингстон.

– Всегда проверяйте подпругу, прежде чем садиться на коня, Эмма, – только и сказал он, но Эмма переживала случившееся до конца дня. Проверка подпруги – мелочь, о которой и без подсказок помнит любой опытный наездник. Помнила о ней и она, но в присутствии Кингстона у нее вылетали из головы элементарные вещи.

На четвертый день после выезда из Аллахабада они достигли деревни на краю джунглей. При их приближении жители высыпали из хижин. Лагерь был разбит у ручья. Вечером явилась делегация из деревни. По скромной одежде деревенских старейшин Эмма поняла, что это простой люд, ведущий суровую жизнь, довольствуясь тем, что вырастало на их жалких клочках земли и что дарили джунгли. Перед Кингстоном они преклонялись, как перед божеством, обращаясь к нему с многочисленными просьбами, как то: устранить распри между соседями, найти решение деревенским проблемам, избавить от какой-либо напасти и т. д.

На этот раз визит делегатов затянулся до темноты, так что процессия освещала себе обратный путь факелами. Кингстон предупредил Эмму, что они не смогут продолжить путь, пока он не решит одну «небольшую проблему».

– Чего они от вас хотят? – поинтересовалась Эмма, снимая кожуру с банана, которым собиралась завершить ужин.

Они сидели на табуретах перед угасающим костром – источником света и средством отпугивания назойливых комаров и прочих ночных насекомых. Палатки уже были натянуты, и Эмма предвкушала момент, когда сможет, уединившись, стянуть мокрую от пота одежду и удалить с тела с помощью губки налипшую за день пыль.

– Ничего особенного. Последнее время их донимает тигр. Придется его застрелить.

Эмма выронила из рук наполовину очищенный банан.

– Какой тигр? Как он их донимает?

– Я вас предупреждал, что в пути у нас будет шикар – охота. Этот тигр искалечил и убил в округе нескольких человек, и я, как единственный саиб, оказавшийся здесь за последние месяцы, обязан с ним покончить. Это мой долг.

– Но почему именно вы? Неужели этим не могут заняться местные власти?

– Не могут. На тигров охотятся только британцы или индийцы королевских кровей. Люди попроще для этого не годятся: у них нет подходящего оружия, да и стрелки они неважные. Охота в Индии – почти то же самое, что в Англии: спорт для богатых и титулованных, а не занятие простых людей.

– Но у нас в Англии тигры не водятся! Разве это не опасно – охотиться на тигра?

– Опасно, – согласился Кингстон. – Но никуда не денешься: ведь этот тигр – настоящий людоед. Стоит ему отведать человеческого мяса и понять, какая это легкая добыча, – и его надо уничтожать. Ни один саиб или знатный индиец, способный это сделать, не может отказаться.

– Но… Но… – Эмма срочно придумывала причины, по которым Кингстона следовало бы освободить от этой почетной обязанности. В Калькутте она наслушалась страшных историй об опасной охоте на тигра – это было излюбленной застольной темой. Иногда женщины принимали в этом развлечении участие наравне со своими мужьями. Охота считалась достойным времяпрепровождением для дам при условии, что при них находятся защитники-мужчины.

Эмме нравились эти рассказы, однако у нее не было ни малейшего желания оказаться в опасной близости от тигра. О том, чтобы опасности подвергался Кингстон, ей тоже не хотелось думать. В этом путешествии с ним уже были несчастные случаи, и он, пожалуй, уже исчерпал свою квоту удачи. Охота на тигра была бы чрезмерным риском.

– Вам, Эмма, ровно ничего не угрожает. Я сказал жителям деревни, чтобы они представили для охоты на тигра слонов и загонщиков. Загонщики выгонят тигра на открытое место, после чего я его застрелю. Вы будете любоваться всей этой картиной из безопасного места – сидя на спине у слона.

– Но… Как же Моргана и остальные лошади? Что будет с ними во время охоты на тигра? К тому же я никогда не ездила на слоне и не умею им управлять!

– Управление слоном – не ваша забота. Этим будет заниматься махаут – погонщик. В Парадайз-Вью слоны таскают бревна. Чаще всего они достаточно послушны. Полагаю, охота вас заинтересует.

– Вы знали об этом заранее?

Эмма не удивилась, когда он утвердительно кивнул. Было заметно, что он все обдумал и предвкушал развлечение.

– Сайяджи предупреждал, что меня могут попросить застрелить тигра, когда мы здесь окажемся. Он собирался взять это на себя, но, к счастью, я очутился здесь первым.

– К счастью? По-моему, как раз к несчастью. Я бы предпочла, чтобы вы передоверили эту честь кому-нибудь другому. – Эмма знала, конечно, что Кингстон никогда так не поступит: он относился к этому как к карме, которой он не мог бы избегнуть при любых обстоятельствах.

– Между прочим, женщины тоже иногда охотятся на тигров, – заметил Кингстон с довольной миной. – Даже индианки. Я знаю одну старую магарани, которая дома не покидает женской половины, зато, сопровождая мужа во время охоты, горит желанием добыть огромную кошку ничуть не меньше, чем он сам.

– Мэм-саиб иногда действительно участвуют в охоте, но индианки… Поразительно! Полагаю, вы рассказываете это только для того, чтобы разжечь во мне желание прокатиться на слоне и полюбоваться, как вы всаживаете заряд в несчастного зверя, который, возможно, убивал и калечил деревенских жителей, а возможно, и нет.

– Напротив, я как раз хотел уговорить вас остаться на время охоты в лагере.

– И не подумаю! Если вы собираетесь подвергнуть себя опасности, я буду вас сопровождать. Мне тоже хотелось бы иметь ружье – вдруг придется вам помогать?

Кингстон усмехнулся:

– Я предчувствовал, что вы так скажете. Вы получите ружье, Эмма, но только при условии, что дадите слово не делать глупостей. Если я почему-то промахнусь, тигра добьет Сакарам. Он замечательный стрелок. Хищника ни в коем случае нельзя отпустить живым. Он прорвется сквозь кольцо загонщиков, и среди них обязательно будут жертвы.

У Эммы сжалось от страха сердце. Ей приходилось слышать рассказы о том, как тигр лоскутами сдирает кожу с загонщиков.

– Когда намечена охота? И как вы узнаете, где прячется тигр?

– С помощью приманки. Жители деревни приготовят для него приманку. Существует несколько способов охоты на тигра. Можно пройти по следу, оставленному тигром, тащившим приманку, и, спрятавшись в засаде, дождаться вечера, когда тигр вернется к поджидающей его трапезе. Другой способ – изучить местность, определить, где тигр залегает на день, и загнать его с помощью слонов и загонщиков в овраг. Сам я однажды воспользовался обезьянкой: привязал ее неподалеку от добычи хищника и по ее испуганным крикам понял, что тигр явился.

– Вы собираетесь поступить так же и на этот раз?

– Нет. – Кингстон улыбнулся, довольный собственной хитростью. – На этот раз мы позволим ему утащить ночью приманку, а утром, на заре, его окружат загонщики. Сами мы медленно двинемся к месту на слонах, чтобы перехватить тигра у самой приманки или неподалеку от нее.

– Не рискованно ли?

– Доверьтесь мне, Эмма. Более безопасного способа не существует. Именно так я застрелил своего первого тигра – сидя на слоне. Я был еще мальчишкой. Стрелять полагалось не мне, а моему кузену, но я выстрелил первым.

– Кузен – это Сайяджи?

– Нет, не он. Другой человек, который так и не простил мне победы. Я был на два года младше его: мне было только десять лет…

– Всего десять!

– Да, а ему двенадцать. Упустив свой первый выстрел, он потом ждал еще целых два года, но его тигр оказался мельче моего: мой был десяти футов в длину, а его – только восьми. – Кингстон задумчиво уставился в пространство. – Возможно, именно поэтому Хидерхан всегда… – Он осекся и смущенно рассмеялся. – Извините, что я докучаю вам своими детскими воспоминаниями.

– Наоборот, мне очень интересно! Продолжайте, – взмолилась Эмма. Ей хотелось побольше узнать о его детстве, проникнуть в тайники его души, разделить с ним самые его сокровенные секреты…

– Нет, довольно. Я и так слишком увлекся. Завтра вечером жители деревни приготовят приманку, и на следующее утро мы пристрелим тигра. Все очень просто и совершенно безопасно, вот увидите.

– Надеюсь… – У Эммы побежали по спине мурашки от нехороших предчувствий. Жара, сохранявшаяся даже после захода солнца, была бессильна против ее озноба.

Следующий день выдался длинным и скучным. Кингстон разбирал жалобы крестьян и даже не сделал перерыва, чтобы перекусить. Если бы Эмма понимала, о чем идет речь, она получила бы удовольствие от происходящего, но, не зная языка, к середине дня она затосковала и решила прогуляться.

Оседлав Моргану, Эмма незаметно покинула лагерь. Ей не хотелось, чтобы Сакарам побежал жаловаться к Кингстону или же, наоборот, кто-нибудь из слуг наябедничал на нее Сакараму. Она хотела спокойно поездить по ближайшим окрестностям, где никакой хищник, даже самый отчаянный людоед, не решился бы на нее напасть средь бела дня. При появлении тигра Моргана ускакала бы, и дело с концом. В роще кокосовых пальм ее внимание привлек странный стук копыт Морганы. Нагнувшись, Эмма разглядела выложенную камнем дорожку, заросшую травой. Дорожка вела прямо в джунгли, в противоположном от деревни направлении. Заинтересовавшись этим неожиданным признаком цивилизации, Эмма двинулась по дорожке, полная надежды найти старый храм или мечеть.

В это время суток джунгли манили прохладой, буйной зеленью и тишиной. Все их обитатели как будто вымерли. За последние четыре дня Эмма успела полюбоваться на крупного оленя самбура, висящих на ветвях ленивцев, куропаток, перепелов, бекасов, обезьян, журавлей, а однажды видела даже мелькнувшего в зарослях пятнистого леопарда. Однако сейчас в джунглях отсутствовали какие-либо признаки жизни. Среди фантастической зелени стояла кладбищенская тишина. Царивший сумрак изредка нарушался ярким цветком или прорвавшимся сквозь густую завесу ветвей солнечным лучом. Эмме стало не по себе: она уже проехала по каменной дорожке довольно далеко, но так и не поняла, куда она ведет. Наездница уже готовилась развернуть Моргану и поскакать обратно, когда ей в глаза ударил яркий свет: совсем неподалеку находилась залитая солнцем прогалина. Пустив Моргану рысью, она достигла открытого места, буквально на глазах проигрывавшего битву с наступающими джунглями. Вьющиеся растения обвили руины древнего храма. Архитектура сооружения представляла собой поразительное смешение индийского и мусульманского стилей: здесь были каменные арки, искусная резьба, лишенная верхушки башенка. Одна стена храма совершенно обвалилась, зато другая устояла. Эмме захотелось заглянуть внутрь.

Она колебалась – стоит ли вылезать из седла? У нее не было при себе ни пистолета, ни ружья, вообще никакого оружия: Кингстон еще не успел ее вооружить. Она была совершенно одна, если не считать Моргану. Любая мало-мальски благоразумная женщина ускакала бы обратно в лагерь, чтобы вернуться позже с вооруженным эскортом, однако Эмма отличалась от всех остальных.

– Если бы я была робкой неженкой, боящейся теней, я ведь вообще бы здесь не оказалась, правда, Моргана? – Она подобрала юбки и соскользнула с седла. – Мы пробудем здесь совсем недолго и сразу вернемся в лагерь, верно, девочка моя? – Она пощекотала кобыле шелковистый нос и подвела к узловатому дереву с низкими ветвями. Боясь, как бы лошадь не шарахнулась и не повредила себе уздечкой губы, она не привязала ее, а только накинула поводья на ветку.

– Как ты думаешь, тут бродят тигры? – Она похлопала ладонью по конской шее. Моргана не проявляла признаков беспокойства. Это наполнило Эмму отвагой. Она отбросила последние страхи. – Если бы они тут рыскали, ты бы уже меня предупредила. Хотя, конечно, я сильно рискую… Но, с другой стороны, разве уважающий себя тигр подойдет так близко к деревне? Ты постой, пожуй листочки, а я скоро вернусь. Дай только заглянуть внутрь. Вдруг меня дожидаются идолы с драгоценными камнями в пупках?

Эмма тихо рассмеялась: в старых развалинах, особенно храмов, действительно порой находили сокровища. Но на это она не рассчитывала, собираясь хотя бы выяснить, кто построил этот храм. Потрепав напоследок кобылицу по спине, она подобрала юбки и, осторожно шагая, чтобы не наступить на змею, пошла в сторону развалин.

Когда Алекс опомнился, уже почти наступил вечер. Двое старейшин в дхоти и тюрбанах привели козленка, которому предстояла жертвенная роль приманки для тигра. Прервав разбирательства, они осведомились, где привязать животное.

– Где чаще всего видели тигра? – спросил Алекс и услышал в ответ, что хищника замечали несколько раз вблизи развалин старого храма в джунглях, примерно на полпути между лагерем саиба и деревней.

– Там и привяжите, – приказал он седобородым старцам. – Подождите меня, сейчас принесут ружье, и я поеду с вами. В джунгли в любое время суток нельзя соваться безоружным, особенно когда ведешь за собой вкусного козленка.

Алекс приказал сопровождать его Сакараму и нескольким слугам, захватившим с собой на всякий случай дополнительное Оружие. Опыт подсказывал, что неплохо иметь под рукой несколько заряженных ружей: разрядив одно, бывает необходимо тут же схватить другое. На встречу с тигром он, конечно, не рассчитывал – это было бы слишком просто. Тигры обычно не подставляются под выстрел. Гораздо вероятнее была встреча со стаей диких свиней, бродячими собаками или питоном.

Отряд двинулся вперед быстрым шагом, и старейшины постепенно отстали. Козленок, чувствуя неладное, громко блеял, хотя Алекс ожидал от него такого поведения только после того, как его привяжут среди развалин и оставят одного, так что жалобное блеяние достигнет ушей тигра даже на значительном расстоянии.

– Сакарам, возьми козленка. А вы, старики, покажите, куда идти. Без вас мы доберемся скорее.

– Найти место нетрудно, саиб, – ответил самый старый. – Идите по выложенной камнем дорожке, и она приведет вас куда надо. Видите? Она начинается прямо отсюда.

Они стояли посреди кокосовой рощи, где как будто не должно было быть никакой каменной дорожки, но Алекс высмотрел ее – она действительно тянулась в джунгли. К своему изумлению, он увидел также свежие следы лошадиных копыт. Кингстон точно знал, что в деревне нет ни одной лошади; ни он, ни кто-либо из его людей никогда не заезжали в эту рощу.

– Сакарам… – Он поманил друга, с трудом тащившего за веревку упирающегося козленка. – Где мисс Уайтфилд? Ты видел ее в лагере, когда ходил за моим ружьем?

– Я думал, мэм-саиб с вами, Сикандер, слушает, как вы судите деревенские дела.

– Сначала она была со мной, но потом ушла в лагерь.

– Я ее не видел. Может, она была в своей палатке? Алекс хотел более внимательно изучить следы копыт, но у него на это не было времени. Ему хотелось успеть к развалинам засветло, чтобы заранее осмотреть местность. Вернувшись сюда утром на слоне, он быстро расправится с хищником: загонщики не позволят ему убежать в джунгли. Возможно, его удастся припереть к стене или даже загнать внутрь развалин.

Алекс сожалел, что у него нет опия; хотя он и считал опрыскивание приманки этим зельем недозволенным методом, при сложившихся обстоятельствах, когда речь шла о безопасности мисс Уайтфилд, он прибег бы к опию не задумываясь.

Только бы Эмма не возомнила себя чересчур самостоятельной и не уехала кататься одна! Она легко может заблудиться в незнакомых ей краях и превратиться в живую приманку для тигра… Он часто предостерегал ее от возможных опасностей и теперь надеялся на ее благоразумие. Однако он знал, как никто другой, что от мисс Уайтфилд можно ожидать всего, чего угодно. Не она ли прыгнула в реку, решив, что его надо спасать, хотя не умела плавать и до обморока боялась крокодилов?

– Дай мне мое ружье, Сакарам. Я пойду вперед, чтобы успеть до начала темноты осмотреть эти развалины. Вы тоже поторопитесь. И постарайтесь убедить козленка примириться с судьбой.

Сакарам тянул в одну сторону, козленок в другую.

– Придется его связать и нести, саиб. Иначе мы никогда не доберемся до места.

– Вот и действуйте. – Алекс повесил ружье на плечо и быстро зашагал вперед. Но не прошел он и нескольких ярдов, как услышал топот. Лошадь неслась по каменной дорожке в его сторону. Он едва успел отпрыгнуть. Из чащи выбежала черная кобыла без седока, с развевающимися гривой и хвостом, и как молния пронеслась мимо. Он узнал Моргану; со спины у нее свисало дамское седло. Где же Эмма?!

– Эмма! – крикнул Алекс в полной растерянности и помчался по каменной дорожке в ту сторону, откуда прискакала Моргана.

Глава 15

Глупая! Безмозглая! Упрямая!

Эмма не скупилась на эпитеты. Никогда еще она не совершала подобной глупости! Почему ей не хватило ума остаться в седле, почему она не уехала вовремя из джунглей, почему вообще отправилась одна, тайком, на прогулку? Ведь сколько раз ее предупреждал Кингстон!

Ах, ей стало скучно?! Захотелось приключений?! Ну что ж, вот оно, приключение! Моргана чего-то испугалась и понеслась галопом, словно за ней гнался тигр. Эмма оказалась одна, среди быстро сгущающихся сумерек. Теперь ей предстояло пешком возвращаться в лагерь. Ее лицо и руки уже были искусаны комарами. «У меня нет при себе даже зонтика, – в отчаянии подумала она, – чтобы при случае отбиться от пантеры или тигра!»

Какая непростительная беспечность! Ее безрассудство еще можно было бы простить, если бы среди руин оказалось хоть что-нибудь, оправдывающее риск. Как ей не пришло в голову, что все ценное, если оно там когда-либо находилось, давно уже найдено и унесено? Внутри она не нашла ничего, кроме мусора и камней. Видимо, постройка не выдержала землетрясения, остальное довершило время.

И, тем не менее, совершив ошибку, она не собиралась поддаваться панике и лить слезы. Первейшей задачей было защититься от жужжащих насекомых, тучей закружившихся вокруг нее, как только стало клониться к закату солнце. Посреди руин она видела фонтанчик, в котором собралось немного дождевой воды. Эмма вернулась туда, сделала кашу из песка с водой и облепила ей лицо и руки. Грязь приятно холодила кожу и снимала зуд. Теперь необходимо было найти среди сучьев, устилающих дворик, более или менее удобный посох, чтобы с его помощью нащупывать в темноте дорогу и распугивать змей и прочую нечисть.

Вооружившись палкой, она хотела уже пуститься в путь, зная, что солнце вот-вот зайдет, а до появления луны пройдет еще не меньше часа. Но в следующее мгновение она увидела его – огромного тигра, великолепного зверя, замершего у самой стены и устремившего на нее взгляд горящих зеленых глаз.

У Алекса закололо от бега в боку. Он еле дышал, легкие горели. Совсем скоро окончательно стемнеет, и он больше не сможет разглядеть тропу. Он был обязан найти Эмму. Он уже не злился на нее: злость вытеснил страх. Стоило ему представить ее, одинокую, беспомощную, оказавшуюся в ночной тьме наедине с тигром-людоедом, как он начинал сходить с ума от волнения.

Он хотел уничтожить ее документ, но не ее саму. Только не это! Если с ней что-то случится, виноват будет он один. Как он посмел оставить ее без внимания так надолго? Зная о ее взбалмошном упрямстве и наивности, он должен был предвидеть такую развязку. Несчастья преследовали мисс Эмму Уайтфилд буквально по пятам. Как же иначе, ведь она сама искала их на свою голову!

Судорожно хватая ртом воздух, он остановился, чтобы поправить на плече ремень, – и тут до него донеслось рычание разъяренного тигра.

Он остолбенел, волосы встали дыбом. Неужели он опоздал? Вряд ли: тигр не рычал бы, если бы уже завладел добычей. В этом случае до слуха Алекса донеслись бы совсем другие звуки: хруст костей, хлюпанье разрываемой плоти, довольное урчание огромной кошки, утоляющей голод.

Сорвав с плеча ружье, Алекс кинулся в ту сторону, откуда донеслось рычание. Перебегая от дерева к дереву и до рези в глазах вглядываясь в сгущающиеся сумерки, он добрался наконец до развалин храма. То, что он увидел, превратило его кровь в лед; сердце перестало биться.

Тигр загнал Эмму на стену. Ей каким-то чудом удалось забраться туда по осыпающимся камням и застыть, глядя на расхаживающего внизу тигра, громко рычащего от огорчения. Трудно было понять, что, мешает ему прикончить жертву: тигру такого размера ничего не стоило запрыгнуть на стену.

Такого огромного тигра Алекс видел впервые: это был великолепный экземпляр, больше десяти футов от носа до кончика хвоста. Полосатая шкура светилась в темноте, отражая угасающий свет дня. Зная, что все зависит от одного выстрела, Алекс тщательно прицелился. Однако прежде чем он нажал на курок, тигр прыгнул. Глядя на этот жалкий, слабый прыжок, Кингстон понял, в чем дело: у зверя была повреждена левая задняя лапа, не выдерживавшая его вес и не дававшая опоры для прыжка. Царапнув когтями по стене, тигр беспомощно опрокинулся на спину.

Алекс не дышал. Медлить было нельзя, но он помнил мудрый совет, который дал ему некогда дядя, отец Хидерхана: «Будь спокоен, хорошо целься. Дождись, пока зверь повернется к тебе боком, и стреляй в самое сердце».

Алекс дождался, пока тигр встанет к нему боком, и медленно спустил курок. От выстрела у него заложило уши. Тигр подлетел в воздух и ударился о стену. Эмма, все это время молчавшая, издала истошный крик. Издалека раздалось блеяние испуганного козленка.

Все произошло за считанные секунды. Тигр дернулся и замер. Эмма рыдала навзрыд, прижимая ко рту ладонь. Алекса она не видела: взгляд ее расширенных глаз был прикован к тигру, выражение лица свидетельствовало, что она не верит в счастливое избавление.

– Эмма! – Алекс вышел из темноты и медленно приблизился к поверженному тигру. – Все кончилось. Он мертв. Вы можете спускаться.

Она всхлипнула и опять зажала рукой рот, изумленно переводя взгляд с тигра на Алекса.

– Как же я спущусь?

– А как вы туда залезли? Она покачала головой:

– Понятия не имею, честное слово!

– Сядьте, – посоветовал он. – Сядьте на край и прыгайте. Я вас поймаю.

Она послушалась, как испуганный ребенок. Он, бросив ружье, поймал ее в свои объятия. Прижавшись к его груди, она опять разрыдалась.

– Сикандер! Я так перепугалась!

Она не заметила, что назвала его Сикандером. Зато он заметил. Ее плач пронзил ему сердце, как заточенная стрела. Он прижал ее к себе, слушая, как колотится ее сердце.

– Все хорошо, успокойтесь! Вы в безопасности. Тигр мертв. Бедняга! Его, наверное, ранил какой-то горе-охотник, а потом дал уйти. Вот он и превратился в людоеда, чтобы не сдохнуть с голоду.

Но она не слышала его, продолжая всхлипывать:

– Как я могла совершить такую глупость? Почему это постоянно происходит со мной?

– Постоянно? Сколько же раз вам уже доводилось дразнить хромых тигров, сидя на разрушенной стене?

– Объясните, Сикандер, почему я всегда веду себя не так, как все? Если кто-то говорит «нет», я должна обязательно сказать «да». И наоборот. Меня так и тянет противоречить, поступать наперекор, спорить, бунтовать… – Прижимаясь лицом к его шее, она бурно рыдала.

– Эмма, Эмма… – Видя, что она не собирается успокаиваться, он стал гладить ее по спине, пытаясь утешить, но ее слова запали ему в душу, найдя отклик. Как они похожи! В нем тоже силен был дух противоречия, он тоже не умещался в прокрустовом ложе общеизвестных истин. Он понимал ее боль и обиду и был таким же неприкаянным, как и она.

Бунт Эммы заключался в том, что она забиралась одна в джунгли или кидалась в реку, когда здравый смысл подсказывал этого не делать. Он тоже бунтовал, но по-своему. Отважная, прекрасная, глупая Эмма! Она создана для него, это та самая женщина, которую он всю жизнь искал. И в то же время она была способна принести ему горе, разрушить мир, который он так старательно для себя возводил. Он боялся ее, боялся даже сильнее, чем тигра-людоеда.

– Сикандер! Саиб! – На опушке появился размахивающий ружьем Сакарам. За ним бежали несколько человек; несчастный козленок был теперь привязан к шесту, с которого свисал вниз головой. – Мы слышали выстрел. Вы целы? Какой огромный тигр! Добыть такого не постыдился бы вице-король или махараджа.

Продолжая обнимать одной рукой Эмму, Алекс склонился вместе с Сакарамом над застреленным зверем.

– Ты, мой друг, как всегда, опоздал и пропустил момент моего торжества. По-моему, ты делаешь это нарочно: помнится, когда я охотился на тигра в прошлый раз, ты тоже появился только после того, как он испустил дух.

– Я торопился, как мог. Видите, никак не отдышусь после бега. А как мэм-саиб? Не пострадала?

Эмма прятала лицо у Алекса на груди и не проявляла желания рассматривать тигра. Алекс чувствовал, что она до сих пор дрожит.

– Вы пришли в себя, Эмма?

– Она подняла голову. Ее лицо было залеплено грязью и залито слезами, волосы – в полном беспорядке. Она шмыгнула носом.

– Пришла. Сама я не пострадала, но моя гордость… Простите мне мою истерику. Меня следовало бы выпороть, а не утешать.

– Всему свое время. Сначала плечо, на котором можно выплакаться, потом – порка.

Она жалобно улыбнулась:

– А где Моргана? Вы ее видели?

– Надеюсь, она благополучно прискакала в лагерь и теперь рассказывает остальным лошадям, какой ужас пережила.

– Ее поймал один из слуг, саиб, – важно сообщил Сакарам. – Она не пострадала.

– Слава Богу! – Эмма облегченно перевела дух. – И как я умудрилась рискнуть такой славной лошадью?

– Все! – погрозил пальцем Алекс. – Будет вам казниться. Предоставьте это мне: обещаю быть умелым палачом.

Он добился от нее еще одной неуверенной улыбки.

– Как вы поступите с убитым тигром? – Она опасливо покосилась на полосатую тушу.

– Сделаю из шкуры ковер для вашей комнаты в Парадайз-Вью, – ответил Алекс.

Эмма содрогнулась.

– Прошу вас, не надо! Не хочу больше видеть тигров – ни мертвых, ни живых!

– Тогда я положу шкуру у себя или в комнате сына. То-то он обрадуется! Пойдемте, Эмма. Пора возвращаться в лагерь.

Она кивнула:

– Не возражаю. Я хочу поскорее осмотреть Моргану и убедиться, что она отделалась легким испугом.

Как только зажглись факелы, Эмма издала крик возмущения:

– Почему этот бедный козленок связан? Как он блеет! Можно подумать, что ему вот-вот придет конец!

– Его конец действительно был очень близок, – сказал Алекс. – Это же приманка. Мы собирались привязать его здесь, чтобы ваш тигр нашел его.

– Но…

– Да, он бы его съел. Как видите, ваш глупый поступок спас ему жизнь. Глупость может иметь и хорошие последствия.

Глаза Эммы горели, как звезды, на залепленном грязью лице.

– В таком случае я рада, что так поступила. Какая жестокость – привязать ни в чем не повинного козленка в глухой чаще, чтобы он испуганно блеял, пока на него не набросится это чудовище! У козленка тоже есть чувства, как у нас. Вы обрекали его на страдание. Он и сейчас страдает.

– Развяжите и отпустите! – распорядился Алекс. Хорошо, что Эмме не приходилось наблюдать любимое развлечение многих молодых индийских правителей, сохранившееся с давних времен. Козленка подвешивали за задние ноги к перекладине, и юный всадник, пустив коня галопом, пытался разрубить его надвое одним ударом сабли. Чтобы научиться делать это безупречно, Алекс обрек на мучительную смерть не одного козленка! Его не раз мутило от кровавого зрелища.

Избавленный от пут козленок немного постоял на нетвердых ногах, а потом кинулся в джунгли, где на него точил уже зубы новый хищник. К счастью, Эмме не придется уже наблюдать его кончину.

– Возвращаемся в лагерь! – крикнул Алекс на урду. – Но сначала снимите с тигра шкуру.

Взяв Эмму за руку, он повел ее назад по каменной дорожке.

В эту ночь Эмме приснился сон: ее преследовал тигр – хищный зверь, как две капли воды похожий на того, от которого она чудом спаслась. Эмма забралась на полуразрушенную стену, а тигр стал прыгать, каждый раз подбираясь ближе к цели. Его прыжки становились все выше, рычание все громче.

Видя перед собой его огромные челюсти, она блеяла, как тот обреченный козленок. В тигриных глазах и мерзком дыхании читалась ее близящаяся погибель. Эмма проснулась вся в поту; ночная рубашка промокла, вся она тряслась от страха. Неужели теперь ей не придется спать спокойно? Она не сомневалась, что этот сон будет ей сниться снова и снова, как наказание за глупейший поступок.

На следующий день тигриная шкура заняла место на спине у игривой лошадки вместе с сумкой Эммы, и путешествие продолжилось. Они углубились в полные влажных испарений джунгли, дикая красота которых почти заставила Эмму забыть о недавнем страхе. Она думала, что после случившегося возненавидит джунгли как место, кишащее тиграми и пантерами, но вместо этого все получилось, как всегда у нее, наоборот: она полюбила их, хотя, конечно, не желала повторных встреч с их опасными обитателями.

В джунглях она чувствовала себя маленькой и незначительной перед роскошью и многообразием их растительного мира. Казалось, природа, создавая джунгли, сошла с ума: все здесь было в большей степени, чем в обычном мире. Деревья и цветы были крупнее, климат жарче, воздух влажнее, насекомые несноснее. Бревна часто оказывались толстыми питонами, бабочки соревновались размерами с попугаями, а попугаи бросали красотой своего оперения вызов фазанам. Здесь трудно было сохранить спокойствие, зато душа пела от сознания окружающей красоты. Кингстон, то есть Сикандер, как она теперь часто его называла, радовался ее открытиям и удовольствию, которые они ей доставляют.

Там, где только было возможно, они пускали коней галопом, даже если тропу нельзя было назвать тропой. Припадая к шее Морганы, Эмма заставляла кобылу брать препятствия, какие любой разумный всадник объехал бы или осмотрел сначала. Однако разум в таких случаях оставлял ее – как, впрочем, и Сикандера. Казалось, их укусила одна и та же муха, заразив общей болезнью. Оба пьянели от красоты джунглей. Если бы не влажная духота, выматывающая силы уже к полудню, они бы не покидали седла весь световой день.

Передвижение было возможным только с рассвета до полудня, после чего назначался привал, во время которого люди отдыхали, а лошади щипали листья. В час вечернего чая – хотя самого чая не было и в помине – они снова садились на коней и устремлялись дальше, штурмуя водные преграды и крутые заросшие склоны, объезжая деревни и плантации кокосовых пальм, манго и индиго и стараясь проехать как можно больше до наступления темноты.

Эмма перестала интересоваться, чем ее кормят, после того как однажды застала Сакарама за снятием кожи с неизвестной ей рептилии. Сикандер, Сакарам и некоторые из слуг по очереди охотились на любую подворачивающуюся дичь. Когда дичи не было, приходилось обходиться без нее. В котле всегда что-то варилось, причем Сакараму и его помощнику неизменно удавалось делать блюда вкусными, хотя кое-что сам он и некоторые носильщики есть отказывались, ссылаясь на религиозные запреты.

Через неделю после происшествия с тигром они форсировали вплавь широкую реку. Закрыв от страха глаза, Эмма вцепилась в гриву Морганы, надеясь, что крокодилы, принимающие солнечные ванны на речном берегу, только что поели и не польстятся на конину и человечину.

Когда они благополучно выбрались из реки, день уже был на исходе. Алекс выбрал для лагеря покрытую травой опушку неподалеку от реки, под огромным баньяном, древним и развесистым. За считанные минуты были натянуты палатки и разведены костры, после чего все принялись менять мокрую одежду на сухую.

На беду, промокло почти все, что они везли с собой: вода проникла во все щелки, пропитав даже самые тугие узлы. Эмма обнаружила, что у нее не осталось ни одной сухой вещи. Намок даже ее бесценный красный ковер.

Отжав волосы, Эмма причесалась, после чего занялась своим водонепроницаемым чехлом с бесценной бумагой. Разрезав швы, она извлекла бумагу на свет. Несмотря на влажность, текст не пострадал. Она разгладила бумагу, положила ее просушиться на медный поднос и села ужинать.

Сакарам, подававший еду, что-то шепнул Алексу на ухо. Эмма насторожилась, заподозрив неладное.

– Что случилось? – спросила она, как только слуга отвернулся.

– Ничего особенного. Не беспокойтесь, вам нечего бояться.

Эмма не поверила – она чувствовала, что Кингстон скрывает от нее какую-то неприятность. Несколько паттах-валлах ползали на коленях по траве, словно чего-то искали.

– Пожалуйста, скажите, что происходит! Если нам угрожает опасность, я хочу об этом знать.

Алекс отставил тарелку и некоторое время молча смотрел на Эмму.

– Хорошо, скажу. В этом месте пересекаются тигровые следы. Они выглядят свежими. Один из наших людей нашел свежий след под деревом, где мы разбили палатки.

– Вы хотите сказать, что наш лагерь находится…

– В облюбованном тиграми месте. Я так торопился переодеть штаны, что ничего не заметил. Беру всю вину на себя. Судя по следам, сюда наведываются несколько зверей: и взрослые, и молодняк. Возможно, это самка с детенышами, возможно, самец и самка.

Эмма тоже отставила тарелку.

– Что же делать? Ведь скоро стемнеет.

– Будем всю ночь поддерживать огонь в нескольких кострах. Заодно высушим одежду и постели. Видите? Сакарам уже развешивает мокрую одежду.

В этот момент Сакарам как раз перебрасывал через сук дерева ее красный ковер.

– Костры отпугнут тигров?

– Тигров, леопардов, пантер – всех сразу. По этим следам не разберешь, к кому мы пожаловали в гости. Думаю, это дерево приглянулось им своими низкими ветвями: на него легко забираться и незаметно наблюдать за животными, приходящими сюда на водопой. Наверное, они лежат здесь, болтают хвостами и гадают, что у них будет на ужин.

Эмма поежилась.

– Лучше бы устроить стоянку в другом месте. Раз тиграм так полюбилось это дерево, пускай забирают его себе, черт с ними!

Алекс приподнял одну бровь:

– Вот уж не думал, что леди позволяют себе чертыхаться!

– Леди себе этого не позволяют. Но бывают ситуации, когда ничего другого на ум не приходит.

Эмма опять взяла тарелку, но аппетит уже пропал. Она ковырялась в еде, поглядывая на носильщика, вылезшего из ее палатки с ворохом мокрой одежды. Когда он принялся развешивать у всех на виду ее нижнее белье, она не выдержала и вскочила:

– Что он делает?! Пусть немедленно унесет все это обратно в палатку!

Алекс покатился со смеху.

– Оставьте его в покое, Эмма! Он выполняет свою работу.

– Но неужели ему не приходит в голову, что эти вещи нельзя развешивать на дереве, как флаги!

Алекс жестом предложил ей сесть.

– Эмма, поймете ли вы когда-нибудь, что здесь Индия, а не Англия? Ваше белье должно высохнуть, иначе оно сгниет. Шумаир почитает своим священным долгом охранять ваши вещи, не щадя своей жизни!

– Шумаир? Его так зовут?

Алекс кивнул:

– Очень надежный человек. Недаром Сакарам поручил именно ему присматривать за вашим имуществом.

– Еще бы ему быть ненадежным! – Эмма села и вспомнила о своем документе, разложенном для просушки, а также о драгоценностях, оставшихся в чехле. – Если у меня что-то пропадет, я буду знать, кого винить.

– Совершенно верно. Только Шумаир никогда ничего у вас не украдет. Он может так выбить вашу одежду, что от нее ничего не останется, но украсть – ни за что!

Эмма поморщилась, когда увидела, что индиец занимается именно этим: колотит изо всех сил по тонкой нижней юбке толстым прутом.

– И я должна сидеть и любоваться на это варварство?

– Придется. Иначе вы навлечете на него позор и бесчестье. Он гордится собой, и неспроста: его выбрали из нескольких сотен людей на роль моего личного паттах-валлах.

– В таком случае я обязана пожертвовать чувством собственного достоинства, чтобы не обидеть его. – Эмма со вздохом отвернулась от выставки своей одежды, длинной вереницей развешанной по кустам.

– Успокойтесь. Не тревожьтесь из-за всяких пустяков, когда есть куда более серьезные поводы для тревоги.

– Вы имеете в виду тигров? – боязливо произнесла Эмма.

– Из-за них вам тоже не стоит тревожиться. Я велю Сакараму поставить этой ночью мою палатку рядом с вашей и буду с ружьем в руках охранять ваш сон. Если я услышу, что по лагерю крадется тигр, то накажу его еще до того, как он успеет вами полакомиться!

– Благодарю вас. – Его соседство на самом деле действовало на нее успокаивающе.

Поужинав, они разошлись по Палаткам. Рядом с подносом с высохшим документом Эмма нашла, как водится, все необходимое: кувшин с водой и таз для умывания. Уже искупавшись в реке, она решила оставить воду на утро. Предстояла душная ночь; поутру она с удовольствием оботрется губкой.

Последнее, что она сделала, прежде чем улечься на соломенный тюфяк под влажной противомоскитной сеткой, – проверила сохранность драгоценностей в чехле. Все было на месте. Она улеглась, успокоившись. До Сикандера было в буквальном смысле рукой подать, а это значило, что ночью ей ничто не угрожает. Она задула лампу, и горевший снаружи костер озарил одну из стен ее палатки оранжевым заревом. Это тоже создавало уют; она заползла под сетку и с усталым вздохом вытянулась на тюфяке.

…В следующее мгновение она уже стояла на полуразрушенной стене, с ужасом глядя на расхаживающего внизу тигра. Время от времени он останавливался и кидался на стену, но всякий раз падал с диким ревом. Этот безумный рев и разбудил Эмму. Распахнув глаза, она уставилась в кромешную тьму. Оранжевое зарево на брезентовой стенке погасло; рев, испугавший ее во сне, не прекратился. Теперь он не казался таким оглушительным, зато звучал весьма настойчиво. Где-то неподалеку вели ночную «беседу» два полосатых хищника.

Спать под такой аккомпанемент было невозможно. От тигриных рулад у Эммы побежали по коже мурашки. Ее бросило сначала в жар, потом в холод. Что случилось с кострами, которым полагалось держать тигров на расстоянии? Неужели все спят? Что, если тигры подойдут еще ближе?

Эмма в ужасе села. Она больше не могла оставаться одна в хлипкой палатке, слушая вой хищников: вдруг они обсуждают, как половчее забраться в лагерь и растерзать его обитателей всех до одного? Придется разбудить Сикандера! Его близость успокоит ее. Как только она услышит его голос, его смех, увидит добродушную насмешку в его глазах, сразу устыдится своего страха!

Эмма сползла с тюфяка и, с трудом распутав сетку, выбралась из палатки. Костры еще не окончательно потухли, но нуждались в дополнительном хворосте. Однако за ними никто не следил. Видимо, все действительно уснули. В слабом свете она отыскала вход в палатку Сикандера.

Только в самый последний момент Эмма сообразила, что не одета: ее наготу прикрывала одна ночная рубашка, ноги были босы. Распущенные волосы щекотали мокрую шею. Вид был не самый подходящий для позднего визита.

Задержавшись в узком проходе между двумя палатками, Эмма колебалась. Может, вернуться? Или самой подбросить дров в огонь? Привести себя в приличный вид? Или поднять крик, всех перебудить и осведомиться, почему никто не несет караул и не поддерживает огонь?

Угрожающее рычание, раздавшееся из тьмы, заставило ее перейти к действиям: она шмыгнула в палатку к Кингстону. Тот немедленно сел на тюфяке, словно тоже не спал, а прислушивался.

– Кто здесь? – хрипло спросил он. – Назови себя, иначе получишь пулю в живот! Не люблю неожиданные ночные вторжения!

– Это я, Эмма. – Она напрягала зрение, стараясь разглядеть его в темноте.

– Эмма? – Голос сразу утратил враждебность. – Что случилось? Почему вы здесь?

– Я… Мне приснился кошмар, – поспешно призналась Эмма. – А тут костры погасли, тигры перекликаются…

– Идите сюда. – Тон его был нежен и обольстителен. – Да не робейте вы! Тут вам ничто не угрожает. Просто если не залезете под сетку, комары подхватят вас и унесут.

– Нет, что вы! Я только хотела предупредить об опасности. Все, ухожу к себе в палатку.

– Подождите, дайте зажечь лампу.

Эмма задержалась. Ей очень хотелось остаться. В этом и заключалась главная трудность: слишком уж ей этого хотелось!

– Не надо лампы. Я уже ухожу. Спокойной ночи, мистер Кингстон.

– Все-таки мне больше нравится, когда вы называете меня Сикандером. – Его низкий говорок был соблазнителен, как поцелуй.

– Хорошо. Спокойной ночи, Сикандер.

– Да подождите вы, Эмма! Черт! Дайте хоть натянуть штаны! Я вас провожу.

– Нет, не надо. Это совсем не обязательно, правда… – На нем нет штанов… Что же тогда на нем надето?!

Эмма попятилась из его палатки. Бегство было отчаянным: она так стремилась подавить свои запретные желания, что забыла даже про тигров. Она поспешно вернулась к себе, заползла под сетку и с бьющимся сердцем вытянулась на тюфяке.

Вскоре палатка снова осветилась оранжевым заревом костров. Мгновение – и перед ней выросла рослая фигура. Это был Сикандер – голый по пояс, всклокоченный, но все равно настолько красивый сильной мужской красотой, что у Эммы перехватило дыхание.

– Я пришел с вами, посидеть, – тихо сказал он. – Подожду, пока вы уснете. Быть может, в моем присутствии вас не будут мучить кошмары. Я слышал, как вы кричали во сне.

– Кричала? – Она готова была провалиться сквозь землю: ведь он стал свидетелем ее слабости! Ей хотелось быть сильной, она всегда старалась быть сильной, но страх лишил ее уверенности в себе.

Он опустился перед ней на колени.

– Да, кричали: «Нет, нет, уйди!» Потом я услышал ваш плач… Позвольте мне немного с вами побыть, пока вы не уснете.

– Но… я больше не слышу тигров. Наверное, они ушли?

– Возможно. В любом случае я разжег огонь, и это заставит их поостеречься. Но вам снова может присниться кошмар!

Он приподнял сетку и улегся рядом с ней на тюфяк. Эмма открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она сама не знала, действительно ли лишилась дара речи или инстинкты полностью парализовали ее волю. Сикандер повернулся на бок и обнял ее. Его рука оказалась там, где билось ее исстрадавшееся сердце.

Это прикосновение и возбуждало, и успокаивало ее. Душная ночь была полна невидимых опасностей, и Эмма так мечтала, чтобы ее обняли, приласкали, утешили, успокоили. Она блаженно прикрыла глаза, чувствуя, как Сикандер стал медленно ласкать ее упругую белоснежную грудь.

Глава 16

Лежа рядом с Эммой, Алекс пытался успокоиться, но ее близость слишком сильно действовала на него. Она явилась к нему среди ночи в одной ночной рубашке, прелестная в своей невинности, с распустившимися локонами, обрамляющими лицо, с расширенными от испуга глазами. Что в такой ситуации остается сделать мужчине, созданному из плоти и крови?

Эмма уже давно дразнила и выводила его из себя. Ему оставалось только овладеть ею: вкусить ее сладость, побороть ее смущение, разбудить страсть, намек на которую он порой замечал в ее взгляде. Дальше так продолжаться не могло: напряжение стало невыносимым, он кипел от вожделения, доведенный до предела вынужденным воздержанием от естественной развязки. Он заставил ее смотреть на него, и она подчинилась, устремив на него взгляд своих глаз-изумрудов, мерцающих в мягком оранжевом свете костра за стенкой палатки; выражение ее лица подсказывало, что она пытается разобраться в своих противоречивых чувствах. Ей хотелось, чтобы это случилось, не меньше, чем ему, однако ее сдерживали осторожность и страх. Ведь она не знала, чего ожидать! Она доверяла ему, но одновременно мучилась от неизвестности… Она походила на олененка, завороженного извивающейся коброй: ей хотелось броситься наутек, но не хватало сил. Слишком велико было любопытство и восторженное оцепенение.

Он припал к источнику нектара – ее губам. Первый его поцелуй был нежен, он старался не торопиться и не подгонять ее, как ни сгорал от нетерпения жадно вкусить ее сладость. Стараясь держать себя в руках, он вдыхал ее пьянящий аромат – ее духи уже однажды ударили ему в голову.

Ее волосы были по-прежнему влажны, как и ее длинная белая рубашка. Для него белый цвет был цветом смерти и траура, в который облачались разве что на похороны; для нее же он символизировал непорочность и чистоту, будучи цветом подвенечного наряда. Но Алекс не видел в этом большой разницы. Если мужчина не разбудил в женщине страсть, не научил ее чувственным восторгам и радостям плоти, то разве можно называть такую женщину живой? Для него она была скорее бледной тенью, лишенной жизненных соков.

Он не мог допустить, чтобы драгоценная женственность Эммы осталась без вознаграждения. Но он не торопился срывать с нее белое одеяние, предпочитая медленно вести ее тропой чувственного наслаждения… Потому поцелуй его был нежен и сдержан; он надолго задержался на ее губах, прежде чем начать осыпать поцелуями все лицо. Но и тут он не давал волю страсти, а лишь пробовал губами ее виски, веки, шелковые колечки волос, сопровождая все это нежным шепотом; только потом он опять вспомнил про ее рот и уже не отрывался от него, пока не понял, что его возбуждение передалось и ей.

Она запустила пальцы ему в волосы и стала отвечать на его поцелуи с пламенным воодушевлением. Он пустил свой язык к ней в рот, усилив интимность происходящего, и она не воспротивилась. Когда он ненадолго отстранился, чтобы окончательно раздеться и накрыться простыней, она возмущенно запротестовала. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не наброситься на нее, не напугать своим нетерпением.

Она не шевелилась, а только дрожала, когда он расстегивал ей пуговицы. Продолжая свои неторопливые ласки, он обнажил ее нежную грудь и взял губами набрякший сосок. «Сикандер»… – нежно простонала она и изогнулась всем телом, подставляя ему грудь. От ее готовности томление во всем его теле превратилось в боль.

«Не торопись! Смотри не спугни ее своим желанием!» В нем кипела внутренняя борьба: как же ему хотелось разорвать ее рубашку и полностью насладиться ее телом! Только ее неопытность заставляла его сдерживаться. А ведь он хотел ее так, как никогда прежде не хотел ни одну женщину… Она превзошла всех своих предшественниц, превратив его в трепетного раба.

Прежде он тоже неизменно стремился доставить наслаждение партнерше, но порой похоть брала верх и он давал ей волю, не дождавшись от женщины полной готовности. При этом он гордился своей внимательностью и всегда компенсировал свое первоначальное нетерпение. Но сейчас… Сейчас он хотел проделать все безупречно, потому что в его объятиях очутилась сама мисс Уайтфилд, с которой все это происходило впервые.

С собственным удовлетворением можно было и потерпеть. Он не получил бы и половины удовольствия, если бы не доставил удовольствие ей; впрочем, ему ли было не знать, каким болезненным может быть для женщины первый раз… Он долго не отрывался от ее сосков, заставляя ее стонать и вздрагивать от вожделения. Вот когда – только тогда! – он приподнял край ее рубашки и принялся ласкать сердцевину ее женского естества.

От первого прикосновения она ахнула. Он умирал от желания поцеловать ее там, пустить в ход язык, не ограничиваясь пальцами. Однако она была еще слишком неопытна для подобной ласки: достаточно было вспомнить, как ее потрясла роспись потолка в павильоне любви у Сайяджи.

Неожиданно Эмма сжала ноги – пальцы Кингстона забрались слишком глубоко, где все подтверждало ее готовность к любви. Внезапный приступ робости не мог скрыть очевидного: она была влажна и распалена, и ему пришлось замереть, чтобы волна возбуждения не лишила его раньше срока просившегося наружу семени.

– Эмма… – зашептал он ей в волосы. – Успокойся. Не сжимай ноги. Я не сделаю тебе больно, обещаю.

– Но, Сикандер… подожди.

Его рука оставалась в шелковом плену ее ног. Он послушно ждал, очень надеясь, что не получит отказа теперь, когда все так далеко зашло. И тут он почувствовал, что и ее рука тянется к нему, выказывает бесстыдную требовательность, отважно исследует его тело. Когда она нашла то, что бессознательно искала, он напрягся, застонал и едва сдержал свою страсть, представив, будто окунается в ледяную воду; воображаемая холодная ванна умерила его пыл.

– Прости. Я не делаю тебе больно, когда так трогаю?

В этом была вся Эмма: задавать вопросы в такой момент! С другой стороны, он знал заранее, что все так и будет. Как бы ей не вздумалось предложить сейчас дискуссию о методах совокупления всех живых тварей!

– Нет, Эмма. Мне не больно. То есть это не боль в общепринятом понимании. Но если ты будешь продолжать… Только не гладь!

Его бросило в жар. Он схватил ее руку и отвел в сторону.

– Но… Разве тебе не нравится мое прикосновение?

– Нравится. Слишком нравится!

– Вот видишь! – Она тихонько засмеялась – восхитительное проявление женской власти и торжества. – Значит, придется повторить. Не одному же тебе заниматься ласками, Сикандер!

Она вырвала у него руку и дотронулась до его правого соска:

– Что ты чувствуешь, когда я трогаю вот здесь? Он едва не соскочил с тюфяка.

– Прекрати, Эмма! – прошипел он. – Здесь главный я, а не ты. Я-то думал, ты ничего не знаешь о плотских усладах…

– Не знаю, – прошептала она без всякого раскаяния, широко раскрыв глаза. – Потому и стараюсь научиться. Раз уж мы собираемся это делать, я хочу все делать правильно.

Он не верил происходящему. Он и помыслить не мог, что неопытная старая дева по имени Эмма окажется такой. Одновременно он испытал потрясение. Эта женщина не только его возбуждала, но и поражала так, как до нее не поражала ни одна другая. Она застала его врасплох. Даже женщин, обученных искусству наложниц, требовалось подбадривать, чтобы они показали свое мастерство. Они опасались оскорбить господина, сделать или сказать что-то не так. Эмма оказалась не такой: она перехватывала инициативу и отважно бросалась вперед. Она сама требовала, чтобы он подсказывал, как сделать ему приятно.

– Эмма, все, что я делаю с тобой, доставляет мне огромное удовольствие. Но сам я… слишком чувствителен. Раз уж ты собираешься меня ласкать, изволь быть готова к слиянию: я не гарантирую, что смогу сдержаться.

– Зачем же тебе сдерживаться, раз нам обоим так этого хочется? – Она обняла его за шею и притянула к себе. – Я готова, Сикандер. Может быть, утром я себя возненавижу, но сейчас готова. Будь так добр, избавь меня от этой проклятой девственности!

При этих ее словах он не мог не улыбнуться. Ему было трудно ей верить.

– А ты уверена, моя сладкая, моя дикая Эмма? Если бы я знал, что ты так к этому стремишься, то давно бы тебя от нее избавил.

– Если этой ночью мне суждено стать жертвой тигра, будет неприятно умирать с мыслью, что я… что мной так и не обладал мужчина, особенно такой, как ты, Сикандер. Сожалеть я буду завтра, а сейчас мне хочется одного: слиться с тобой.

– Никакие тигры тебя не тронут, Эмма. Я им не позволю. Если ты действительно готовишься сокрушаться о содеянном, то нам тем более надо постараться, чтобы было, о чем сожалеть и из-за чего мучиться угрызениями совести.

– Я рада, что ты опять называешь меня Эммой, – прошептала она. – А ты будешь моим Сикандером. Моим красавцем, моим желанным Сикандером, превратившим меня в женщину, с которой я еще толком не знакома.

– Зато с ней знаком я, – ответил он, гладя ей живот. – О, как хорошо я ее знаю! Она совсем не та, кем притворялась всю жизнь, до этого мгновения.

– Какая же она? Расскажи мне, какая я, в кого ты меня превратил! – взмолилась она. – А лучше покажи!

– Сейчас, – пообещал он. – Я все тебе покажу, маленькая распутница.

Приподнявшись на одном локте, он раздвинул другой рукой ее бедра и вновь стал ласкать ее нежную плоть. На этот раз Эмма не сопротивлялась. Она позволила ему делать все, что он пожелает, а он пожелал привести ее в состояние неистовства. Она вздрагивала от его умелых прикосновений. Вздохи сменялись стонами, стоны лепетом, лепет мольбами. Она самозабвенно прижималась к нему, стремясь получить желаемое.

Но когда наконец он проник в нее, Эмма охнула от неожиданности и боли.

– Эмма? – Даже это короткое слово далось ему с трудом из-за участившегося дыхания. – Тебе больно, Эмма?

Прежде чем ответить, она положила свои ладони ему на бедра и задвигалась, побуждая его следовать велению собственной плоти. Он пытался быть ласковым, хотел было дать ей время, чтобы привыкнуть к вторжению, но она нетерпеливо прижалась к нему.

– Не отступай! – простонала она. – Возьми меня, Сикандер! Сделай меня своей. Преврати в женщину.

Другого поощрения ему и не требовалось. Все произошло стремительно. Могучий взрыв превзошел все, что он когда-либо испытывал с женщинами. Ему казалось, что он изливает в нее не только семя, но и всего себя, какой он есть и когда-либо будет; она вбирала его в себя без остатка, выжимала досуха, забирала все, что он был способен отдать, а потом возвращала с лихвой.

Наслаждение было сказочным, удовлетворение оставило позади самые безумные фантазии. Но этим все не исчерпывалось: когда потом они лежали рядом, сонные, пресыщенные, утомленные, он поймал себя на мысли, что еще не насладился ею до конца. Да и сможет ли он когда-нибудь пресытиться ею?! Эмма стала частью его самого, а он находил свое продолжение в ней. Он торжествовал, как и подобает мужчине, но за торжеством проглядывал страх. Что же теперь будет дальше?

О том, чтобы ее отпустить, и речи быть не могло. Он хотел, чтобы она осталась с ним навсегда и каждую ночь проводила в его постели. Он мечтал научить ее всем секретам любви. Отныне она должна принадлежать только ему – в самом первобытном смысле этого слова. Кингстон вдруг понял, что, овладев Эммой, стал одержим ею… Останется ли она с ним? Как отнесется к Парадайз-Вью? Захочет ли жить там, а если захочет, то в каком качестве?

Он вспомнил Лахри, свою красавицу возлюбленную. Теперь ее придется отослать, позаботившись о ее благополучии. Причем сделать это как можно быстрее, чтобы Эмма ни о чем не узнала. Присутствие в зенане остальных женщин он сумеет объяснить, но достаточно посмотреть на Лахри, чтобы понять, какого рода отношения их связывали. Нет, придется Эмму на какое-то время изолировать от зенаны. Конечно, она сама быстро проберется на женскую половину. Но прежде, чем это произойдет, он должен удалить оттуда Лахри, подыскав ей нового покровителя.

Потребует ли Эмма брака? Сейчас, прижавшись к нему во сне, с сияющим лицом и перепутанными волосами, она выглядела такой же молоденькой, как его любовница, от которой он собирается избавиться в ближайшее время; но жениться на ней?! Это не укладывалось у него в голове. Он не представлял себя правильным британским мужем, как и Эмму – правильной британской женой. Да при всем желании у них ничего из этого не вышло бы. Все возражения, существовавшие прежде, никуда не делись и теперь. Он не британец, о чем знает весь свет. Любая форма открытых, освещенных законом отношений между ними – как и не скрепленных законом, – вызовет скандал и в британском, и в индийском обществе.

Единственный способ избежать травли – это следовать первоначальному плану: она будет няней его детей, он – ее работодателем. В Парадайз-Вью придется первым делом нанять для нее айю, а также позаботиться о соблюдении тайны перед гостями и слугами.

Если Эмма все же будет настаивать на браке, он попытается ее отговорить. Он не имел права ставить под удар свое положение в обществе. Ведь только благодаря своим связям он мог поддерживать деловые отношения как с белыми, так и с индийцами. Если его подвергнут остракизму, это прежде всего отразится на его бизнесе. Да и как себя почувствует Эмма, если действительно окажется отрезанной от британского общества? Сделавшись его женой, она превратится в нежелательную персону. Многие английские дома будут для нее закрыты. Дружбу с ним сохранят буквально считанные индийцы вроде Сайяджи, но что от этого самой Эмме? Даже если их жены и любовницы предложат ей свою дружбу и гостеприимство, она вряд ли этим удовлетворится.

Разве захочет она провести всю жизнь запертой в зенане, как послушная индийская жена? Никогда европейская женщина не согласится на это!

Алекс проснулся на рассвете и сообразил, что надо возвращаться к себе в палатку, иначе весь лагерь узнает, где он провел ночь. Такая ситуация стала бы невыносимой для Эммы. Он неслышно поднялся с тюфяка.

Эмма со вздохом перевернулась на другой бок, но не проснулась. Ее дыхание было ровным, губы слегка приоткрыты. Алексу хотелось разбудить ее жарким поцелуем, однако разум взял свое, и он стал поспешно одеваться. Наклонившись за башмаком, он увидел документ – бесценную бумагу Эммы, делающую ее владелицей Уайлдвуда. Все время, что он пробыл в этой палатке, он ни разу о нем не вспомнил. Удивляться тут было нечему: ведь он не помышлял о будущем, наслаждаясь настоящим.

И вот он попался ему на глаза – документ, подлежащий уничтожению! Наверное, Эмма вынула его из непромокаемого чехла, чтобы проверить, не пострадал ли он после переправы, и не успела убрать.

Он оглянулся на Эмму. Если он прихватит бумагу с собой, она обязательно обнаружит пропажу. Но как уничтожить документ, не навлекая на себя подозрение? Он поднес листок к глазам, пытаясь прочесть его при слабом свете зари. Кое-где чернила расплылись – несмотря на все предосторожности, документ немного пострадал. Жаль, что сырость не уничтожила его целиком! Тогда Алексу не пришлось бы совершать ничего предосудительного, чтобы потом мучиться угрызениями совести.

Не мог же он сейчас положить его на место и удалиться, ничего не предприняв? Ведь он только и думал о том, как завладеть проклятым документом и уничтожить его! Он едва не бросил Эмму в Аллахабаде, но она уговорила его, пригрозив, что отправится в Бхопал и предстанет перед тамошними властями; не хватало только, чтобы эта публика предприняла расследование! Набобзада будет счастлив вынудить Алекса отчислять ему больший процент от доходов.

Да, он любил Эмму, но это ничего не меняло: ее бумага по-прежнему представляла для него угрозу. Угрозу для Майкла и Виктории. Да и зачем теперь Эмме это проклятое наследство? Тем более что самого Уайлдвуда уже больше не существовало. А то немногое, что еще оставалось от плантации, лежало в руинах; он постарается, чтобы Эмма ненароком не набрела на них. Тогда почему бы вообще не уничтожить бумагу? Взамен он преподнесет ей весь Парадайз-Вью. Если она согласится быть его любовницей и няней его детей, то получит богатство, о котором и мечтать не могла.

Однако она ни в коем случае не должна заподозрить, что он намеренно уничтожил ее драгоценность; все должно выглядеть как случайность. Алекс осмотрелся. Рядом с подносом, на котором сушилась злополучная бумага, стоял кувшин с водой. Бумага сухая, но ей недолго оставаться такой!

Он вернул документ на прежнее место и толкнул кувшин ногой. Тот бесшумно опрокинулся. Алекс поспешно подобрал башмаки, глядя, как вода заливает весь документ. Чернила быстро расплывались. Еще немного – и текст станет нечитаемым. Алекс почувствовал облегчение, смешанное с угрызениями совести. Он обязательно возместит Эмме причиненный ущерб; он дал себе клятву, что сделает это. Ведь единственное, что она могла бы сделать с Уайлдвудом, – это продать его, продать либо ему самому, либо его недругам. Ведь ей предстоит стать хозяйкой Парадайз-Вью! При этом ей не придется беспокоиться о прибылях от добычи древесины, заниматься доставкой ее потребителям, назначать выгодные цены. Хранение леса, уход за слонами, без которых нельзя вывозить лес из джунглей, борьба с наступающими зарослями – всеми этими проблемами будет заниматься он, Алекс. Он избавит ее от стрессов, неминуемых при борьбе с конкурентами, которые спят и видят, чтобы уничтожить Парадайз-Вью!

Ни одна женщина, даже такая сообразительная, как Эмма, не сумела бы справиться с огромной плантацией посреди джунглей. Но ей не придется задаваться вопросом: получится ли это у нее? С документом покончено! Теперь ей ни за что не доказать, что земля принадлежит не ему, а ей.

Алекс покинул палатку с радостным убеждением, что сделал для Эммы благое дело. Лишившись документа на Уайлдвуд, она перестанет питать беспочвенные надежды и посмотрит в лицо реальности. Ее реальностью стал теперь он. Все остальное было не в счет.

Проснувшись, Эмма сладко потянулась. Никогда в жизни ей еще не было так хорошо. Какое-то время она лежала неподвижно, пытаясь понять причину этого состояния. Потом она все вспомнила, испуганно оглянулась и с облегчением поняла, что Кингстона нет в палатке. Ненаглядному Сикандеру хватило ума уйти – надо надеяться, до того, как кто-нибудь смог его увидеть. Вряд ли она вынесла бы осуждающую мину на аскетической физиономии Сакарама.

Ей даже не хотелось думать, что было бы, если бы слуги узнали – и, Боже сохрани, обсуждали! – о случившемся ночью в ее палатке. Она слышала о мэм-саиб, которые настолько презирали своих индийских слуг, что ходили перед ними голыми. Эмма так никогда не поступила бы. И хоть она не слишком одобряла Британскую империю, однако считала себя ее представительницей и не могла себе позволить безнравственных поступков.

Эмма не жалела о своей любви с Сикандером. Она была готова снова заняться тем же самым. Как это было чудесно! Раньше она и не подозревала, что это может быть так… Жмурясь от яркого солнечного света, Эмма перебирала в памяти события великолепной, полной восторгов и неги ночи.

Вспоминая действия Сикандера, как, впрочем, и свои, она краснела. Мысленно вернувшись к тому восхитительному моменту, когда состоялось их соитие, она поняла, чего была лишена на протяжении стольких одиноких лет. Сначала ей было больно, но потом она познала величайшее наслаждение в жизни.

Но наступило утро, близилось время продолжать путь. Сикандер, наверное, в нетерпении ждет, когда она появится, однако будучи джентльменом, не поторопит ее, давая лишнее время, чтобы прийти в себя.

Она со вздохом потянулась за ночной рубашкой. «Что дальше, Эмма? Как ты поступишь теперь?»

Неприятное ощущение в интимном месте служило ей напоминанием, как много изменилось в ее Жизни. Но много ли? Они с Сикандером ничего друг другу не обещали, не строили планов на будущее, не давали клятв. Просто оба поддались взаимному притяжению.

«Эмма Уайтфилд, тебе уже достаточно лет, чтобы не делать поспешных заключений и не предаваться безумным мечтам! – Она томно потянулась за щеткой и стала расчесывать волосы. – То, что мужчина лег к тебе в постель, а ты его не прогнала, еще не означает, что он торопится на тебе жениться. Ты ведь не наивная юная мисс, не ведающая, что творит. Ты сделала это сознательно, не питая никаких иллюзий. Разве Рози не предупреждала тебя о репутации Кингстона?»

Но сколько она ни призывала себя к трезвому взгляду, в ней продолжала теплиться надежда, что она не просто очередная победа изощренного покорителя дамских сердец. Она небезразлична Кингстону. Иначе откуда такая обходительность, нежность, страсть? Причина их близости – не одно желание. Тут наверняка замешано что-то еще. Впрочем, инстинкт подсказывал, что она совершит ошибку, проявив излишнюю требовательность и настойчивость. Такой напор может его отпугнуть.

Она сама не знала, чего еще желать, чего ожидать. Стать его женой? Но ведь вопрос в том, в какую жену он захотел бы ее превратить по этому поводу оставалось только строить догадки. Лучше сохранять сдержанность, наслаждаться сегодняшним днем и не заглядывать в будущее. Пока что с нее хватало и того, что она желанна Александру Кингстону. Это было чудо! Кто бы мог подумать, что у некрасивой, чопорной Эммы Уайтфилд появится возлюбленный – да какой! Красивый, могучий, чуткий любовник, в присутствии которого у нее начинается головокружение! Не кощунственно ли просить у судьбы чего-то еще?

«Живи сегодняшним днем, Эмма! Настал новый день. Умойся и приготовься к дороге».

Отложив щетку и рубашку, Эмма вспомнила про кувшин с водой, не пригодившийся ей накануне вечером. Она нагнулась за ним – и вскрикнула: пустой кувшин лежал на полу. Разочарование сменилось ужасом, когда она подняла свой бесценный документ. Он был бесповоротно испорчен: вместо строчек она увидела растекшиеся пятна чернил. Написанное с обеих сторон уже нельзя было прочесть. Ее документ, описание владений, карта, все до одной буквы – все погибло!

Как это могло случиться? Кто это сделал? Сама она не могла зацепить кувшин. Значит, Сикандер? Она вспомнила, как он сбросил башмаки и стянул брюки, прежде чем улечься рядом. Беда могла случиться и сегодня утром, когда он подбирал свою одежду, прежде чем выйти. Кувшин могла опрокинуть и какая-нибудь мелкая тварь – ящерица или змея. Надо было быть осторожнее!

Непромокаемый чехол валялся на прежнем месте; даже не дотронувшись до него, она знала, что камни никуда не делись. Пострадала только самая главная ее драгоценность – документ.

Все пропало!

Ее охватило неодолимое желание увидеть Сикандера и поделиться с ним новостью о катастрофе. Он, правда, никогда не придавал ее документу значения – ну и пусть! Она должна была кому-то излить свое горе. Как тщательно она берегла эту бумагу, чего только не делала, чтобы она не пострадала, – все тщетно!

Кое-как одевшись, вся в слезах, она выбежала из палатки и бросилась на поиски Сикандера. Он оказался неподалеку; при ее появлении он протянул ей дымящуюся кружку. Но стоило ему увидеть ее лицо – и он помрачнел. Опустив кружку, он отвел ее в сторону от баньяна, под которым Сакарам колдовал над завтраком.

– Что случилось, Эмма? У тебя такой вид, словно ты лишилась лучшего друга. – Он понизил голос. – Надеюсь, ночь тут ни при чем?

Она так энергично замотала головой, что у нее рассыпались волосы.

– Вот, посмотрите! – Она протянула ему бумагу с расплывшимися чернилами. – Все, что осталось от документа.

– Что это? – Он поставил свою кружку на ящик, взял у нее смятый листок и попытался его разгладить. – Это твой документ на владение Уайлдвудом? Что с ним произошло? Я думал, он лежит у тебя в непромокаемом чехле. Неужели он так вымок во время вчерашней переправы?

– Нет. Вчера вечером он был в полном порядке, только уголки отсырели. Я вынула его, чтобы просушить, но потом, ночью, кто-то, видно, опрокинул на него кувшин с водой и… Ты сам видишь.

У нее задрожали губы, казалось, она вот-вот разрыдается. Ей очень хотелось по-детски выплакаться, но ее натура восставала против такой слабости.

Выражение лица Сикандера свидетельствовало, что он ей сочувствует. Синие глаза глядели огорченно. Еще в них мерцал огонек понимания, словно до него только сейчас дошло нечто важное.

– Эмма! Эмма, любимая, прости меня! Это наверняка моя работа. Я искал в темноте башмаки и опрокинул кувшин. Я помню какой-то звук… Я не обратил внимания, только испугался, как бы шум не разбудил тебя.

– Я ничего не слышала. Никакой твоей вины здесь нет, можешь не просить прощения. Откуда тебе было знать, что я оставила такую важную вещь на полу!

– Эмма… – Он шагнул к ней, словно желая обнять, но, вспомнив про Сакарама, сделал шаг назад и покачал головой. – Я знаю, какие надежды ты возлагала на этот документ. Отлично понимаю твои чувства. Что с того, что бумага не имела силы? Ведь это – завещание твоей матери. Неудивительно, что ты так расстроена.

Он все понимает! Ей сразу стало лучше. Она опять была счастлива. Еще не все потеряно.

Покосясь на Сакарама, Сикандер осторожно взял ее за руку:

– Как мне тебя жаль, Эмма!

Она нашла силы улыбнуться сквозь слезы:

– Чего я, собственно, убиваюсь? Я ведь помню документ наизусть и все равно могу продолжать поиски Уайлдвуда. Если я его найду – то есть когда найду, – можно будет обратиться к властям. Я объясню им, что произошло, и потребую, чтобы они изучили свои архивы. Если они спросят, кто может засвидетельствовать, что у меня был документ, я укажу на тебя. Ты его видел и читал.

– Конечно, я тебе помогу, Эмма, во всех твоих начинаниях. Но что бы мы с тобой ни предприняли, пользы от этого не будет: ведь Уайлдвуда больше не существует. Теперь перестал существовать и оригинал документа на владение им. Лучше оставь эту безумную затею!

– Но Уайлдвуд мой! Раньше он принадлежал возлюбленному моей матери, который передал его ей, а она – мне. Да, возлюбленному. Я больше не боюсь об этом говорить. У моей матери был любовник, майор Иен Кастлтон.

– Майор Кастлтон? – переспросил Сикандер.

Это имя показалось ему знакомым.

– Да. Ты о нем слышал? – Эмма оживилась.

– Боюсь, что нет. Наверное, этот Кастлтон был британцем?

– Не только. – Теперь Эмма могла быть полностью откровенной с Сикандером. – Еще он был моим отцом. Настоящим отцом, хотя я росла как дочь сэра Генри Уайтфилда. Теперь ты понимаешь, почему Уайлдвуд так для меня важен. Это единственное, что я унаследовала от родителей, не считая горстки драгоценностей. Сэр Генри всегда подозревал, что я ему не родная дочь, и плохо ко мне относился. Умерев, он оставил мне один шиллинг. Долго жить, распродавая драгоценности, я бы не смогла, поэтому у меня не было другого выбора, кроме как отправиться в Индию и заявить о своих правах наследницы. Для меня это единственная возможность обрести независимость и получить хоть какие-то средства к существованию.

– Эмма, Эмма… – Сикандер сжал обеими руками ее руку и заглянул ей в глаза. Его взгляд был полон волнения. – Тебе не обязательно искать Уайлдвуд, – произнес он тихо, чтобы его не услышал Сакарам. – И голодать совершенно не обязательно. Ведь теперь у тебя есть я. Тебя ждет жизнь в Парадайз-Вью. Пока это будет тебя устраивать, пока это тебе не надоест, Парадайз-Вью и я – в твоем полном распоряжении.

Предложением брачных уз это нельзя было назвать, но Эмма и не ждала от него этого. То, что предлагал ей Сикандер, тронуло ее и даже заставило улыбнуться.

– Спасибо, Сикандер! Я, правда, еще не готова отказаться от поиска Уайлдвуда и борьбы за него. – Она высвободила свою руку и посмотрела в сторону Сакарама. – Нам надо остерегаться слуг, – напомнила она шепотом. – Я не могу позволить судачить о моих личных делах всем, кому не лень, тем более слугам.

– Понимаю. Весь остаток пути нам придется соблюдать осторожность, но в Парадайз-Вью все будет по-другому. Там я смогу распустить слуг, и никто нам не помешает.

Сердце Эммы сладко замерло от такой перспективы.

– Будем надеяться, что путешествие не затянется, – прошептала она, не скрывая своего острого желания остаться с ним наедине.

Сикандер ответил ей ослепительной улыбкой:

– Я восхищен тобой, Эмма! За одну-единственную ночь ты превратилась из робкой девицы, отчаянно защищающей свою добродетель, в опытную соблазнительницу.

– Какая из меня соблазнительница? Но я с радостью стану постигать эту премудрость. Ты меня научишь, Сикандер?

Он рассмеялся, вызвав любопытство Сакарама и других слуг.

– Видимо, мне следует вернуться с тобой в Аллахабад, чтобы ты лучше изучила росписи на стене и на потолке в павильоне любви у Сайяджи. Теперь ты к этому готова.

Эмма густо покраснела. Она по-прежнему считала эти сюжеты непристойными, однако уже могла себе представить, что занимается чем-то подобным с Сикандером. Поразительно, сколько перемен может произойти с женщиной за одну-единственную ночь!

– Я еще не до такой степени испорчена. Одно дело – довериться ночной тьме, когда тебя никто не может разглядеть, и совсем другое – изобразить столь интимные моменты на стене, для всеобщего обозрения.

– Их может созерцать один Сайяджи вместе со своими женами и наложницами, – возразил Сикандер.

– Нет, я тоже их видела. И ты. А еще Сакарам и та невинная малышка.

– Эмма, эта малышка видела, вероятно, кое-что похлеще. Как ты себе представляешь образование будущих наложниц?

– Они учатся по настенным и потолочным росписям?

– Нет, по рисункам в специальной книжке, где подробно проиллюстрированы различные… интимные моменты.

– Я тебе не верю!

– Напрасно. Такие книжки называются «книжками из-под подушки». Их можно найти на любом индийском базаре и во многих зенанах.

– Возмутительно!

– Тем не менее это так… Ступай поешь чота хазри. Как я погляжу, прежняя Эмма жива-здорова и вполне помещается внутри новой Эммы. Пища, наверное, нужна обеим.

Насмешливый огонек у него в глазах был оскорбителен и одновременно неотразим. Она сгорала от желания обнять и поцеловать его, однако помнила, что даже супружеские пары не позволяют себе этого в присутствии слуг. Поэтому она подняла подбородок и с высокомерным видом последовала к костру. За завтраком она обдумала свои поступки и слова. Боже мой, неужели она согласилась на роль любовницы Сикандера? Ведь она не возразила, когда он сказал, что в Парадайз-Вью им будет нетрудно остаться наедине. Более того, она просила его научить ее повадкам соблазнительницы!

Как же он прав! Всего за одну ночь она претерпела невероятную перемену, а может, ей не потребовалось меняться? Может, она просто стала самой собой – той женщиной, которой всегда была, не догадываясь об этом?

Глава 17

– Смелее, Эмма! Не смотри вниз. Все будет хорошо. Доверься Моргане.

Сикандер, сидя в седле, оборачивался, чтобы подбодрить Эмму, хотя она предпочла бы, чтобы он на время забыл о ней и последил за собственной лошадью. Они оказались на такой узкой тропинке, что Эмме уже не верилось, что впереди их ждало безопасное место. Справа от нее разверзлась пропасть глубиной триста футов, затянутая туманом, слева возвышалась отвесная стена, поросшая кое-где неприхотливыми растениями, осмелившимися пробиться сквозь эти каменные стены.

Тропа, тянувшаяся вдоль ущелья, неизменно сужалась, пока не стала слишком узкой для Морганы. Но пути назад не было. Тут не было даже места, чтобы развернуться. Слезть с коня и то невозможно. Выход один – продвигаться вперед. Эмма так разволновалась, что у нее онемели руки: она уже не чувствовала в пальцах поводьев. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели, дыхание прерывалось. Никогда еще – если не считать происшествия с тигром – ее не охватывал такой ужас. Даже тогда, когда она чуть было не утонула, она не испытала столь сильного испуга, как сейчас.

– Не волнуйся, – не унимался Сикандер. – Я выращиваю только надежных коней. Они у меня все превосходно играют в поло: им ли не знать, куда ставить копыта! Можешь закрыть глаза. Главное, не натягивай поводья, не делай Моргане больно. Чтобы сохранять равновесие, ей нужна полная свобода.

– Я ее не сдерживаю.

– Не забывай о дыхании. Глубокие вдохи очень помогают. Перестань цепляться за конскую гриву! Или тебе хочется убедить Моргану, что тут действительно есть чего бояться?

Эмма заставила себя подчиниться его наставлениям. Закрыв глаза, она обнаружила, что ей стало легче от того, что она не видит пропасти справа. На протяжении последних десяти дней их путь лежал по гористой местности, но то, что ждало их впереди, превосходило все ожидания Эммы. Джунгли, простиравшиеся перед ними, были настолько густы, что Эмма уже не надеялась когда-либо снова очутиться в цивилизованном месте. За спуском следовал подъем, за подъемом – новый спуск. Прекрасные места для охоты, рай для тигров и крупной дичи!

Здесь лучше всего проверялась выносливость слабого человеческого существа.

Несмотря на свой страх, Эмма по-прежнему восхищалась дикой красотой этих мест. Порой она впадала в состояние, близкое к экстазу, так ее волновала красота природы и так ей хотелось, чтобы Сикандер снова побывал у нее в палатке. Но после той волшебной ночи любви, стоившей ей драгоценного документа, он соблюдал осторожность и даже избегал слишком долго говорить с ней наедине.

Впрочем, в столь диких и неприступных местах надлежало соблюдать тишину. Сакарам и остальные слуги тоже притихли: они старались изо всех сил не подвести хозяина. Ночью они спали мертвым сном, выставив кого-нибудь в качестве караульного. Сикандер приказал поддерживать все время огонь в костре. Предосторожность была нелишней: постоянно поблизости от лагеря раздавались звуки, красноречиво свидетельствующие о происходящей где-то поблизости охоте. Эмма уже привыкла засыпать под тигриный рев.

– А у тебя получается, Эмма! – сказал Кингстон. – Не так страшно ехать с закрытыми глазами, правда?

– Да. – Оказалось, она настолько погрузилась в свои мысли, что даже забыла о страхе. Почти забыла…

– Тогда продолжай в том же духе. Мы приближаемся к самому узкому участку тропы. Дальше она расширяется настолько, что там уже смогут проехать рядом двое всадников. Если будешь касаться левым боком скалы, наклонись вправо. Надеюсь, ты хорошо подтянула подпругу на привале?

Эмма открыла глаза.

– Еще как! Я не совершаю одну и ту же ошибку дважды.

– Я задал этот вопрос для порядка. Не обижайся! Именно в таких ситуациях и проверяется мастерство всадника.

Стоило Эмме вновь заглянуть в пропасть, как у нее отчаянно закружилась голова. Кобыла шла вплотную к скале, то и дело больно зажимая ее ботинок. Напрасно Эмма пыталась сжаться в комок, подтянув под себя ноги. Все равно, сидя в дамском седле, она касалась стены коленями, а страх мешал ей откинуться вбок, как советовал Кингстон. Она старалась не делать движений, способных испугать Моргану. Разве Сикандер, никогда не ездивший в дамском седле, может понять желание всадницы держаться прямо и отводить правое плечо назад, чтобы сохранить равновесие самой и помочь лошади! Богатый опыт подсказывал Эмме, что даже небольшое смещение центра тяжести чревато в такой ситуации фатальными последствиями.

Внезапно кобыла заржала, остановилась и вскинула голову. У Эммы все внутри похолодело. Она сидела не шевелясь, позволяя Моргане прийти в себя. Сикандер же продолжал ехать вперед, и расстояние между ними увеличивалось. Это могло побудить кобылу забыть об осторожности и попытаться догнать мерина.

– Спокойно, девочка. Не торопись. – Эмма старалась не напрягать мышцы, однако помимо воли прижала колено к высокой луке седла так, что испытала боль. – Мистер Кингстон! – позвала она, не повышая голоса. – Будьте так добры, подождите! Мы вас нагоним.

Сикандер натянул поводья, индус, ехавший впереди него, поступил так же. Судя по шороху камней за спиной у Эммы, следовавшие за ней тоже остановились. Сикандер медленно обернулся. Эмма увидела пот, стекающий ему на лицо из-под топи.

– Это не самое лучшее место для остановки, Эмма. Заставьте лошадь идти. Только не слишком усердствуйте.

– Ей страшно. Она сама остановилась.

– Нет, это вы боитесь, а ваш страх передается ей. Когда мы поедем, постарайтесь больше не останавливаться. Пусть идет спокойно, не ускоряя шага, иначе лошади позади вас тоже припустят, а это опасно. Ехать медленным, ровным шагом – единственная возможность благополучно преодолеть узкое место.

– Я стараюсь… – пробормотала Эмма.

– Постарайтесь еще, мисс Уайтфилд. Вы можете, я знаю. – Тон был приказной; то, что он назвал ее «мисс Уайтфилд», а не Эммой, подчеркивало его волнение.

Эмма так сильно прикусила нижнюю губу, что почувствовала солоноватый привкус крови. Она ждала, чтобы он поехал вперед; чуть погодя его конь сдвинулся с места. Эмма старалась, чтобы Моргана не отставала от Капитана Джека: кобыла сама то и дело норовила перейти на рысь, словно торопясь быстрее оказаться в безопасном месте.

Через некоторое время вся вереница опять остановилась. Тропа стала настолько узкой, что Эмме волей-неволей приходилось откидываться назад, наклоняясь над пропастью, дно которой по-прежнему застилал туман.

– Эмма! Впереди тропа прерывается. Надо совершить небольшой прыжок. – В голосе Сикандера не было тревоги. Можно было подумать, что он рад разнообразию, словно раньше путешествие было скучным. – Движемся дальше в том же порядке, без остановок. Лошадь должна оставаться спокойной и не сбавлять рыси, чтобы следующей было куда перепрыгнуть. У вас есть вопросы?

– Н-н-нет. – Эмма готова была возненавидеть себя за дрожь в голосе. Она сделала глубокий вдох – и решила ничего не бояться. Все равно она была бессильна что-либо изменить: оставалось довериться Моргане. Все надежды возлагались теперь исключительно на опытность лошадей.

– Хорошо. Конюх поедет первым, за ним – я.

Эмма впилась взглядом в стальные мышцы задних ног серого мерина под Сйкандером. Конь приближался вплотную к провалу, Сикандер припал к его гриве. Прыжок – и они перенеслись на противоположный край широкого разрыва в тропе. Эмма пустила Моргану следом, стараясь не смотреть вниз. Ее взгляд был нацелен в узкое пространство между лошадиными ушами. Моргана не подвела.

Копыта резво зацокали по камням. Она устремилась следом за Капитаном Джеком, развив на узком карнизе головокружительную, как ей в этот момент казалось, скорость. Из-за спины доносился стук множества копыт. Внезапно раздалось пронзительное, испуганное ржание. За ним последовал отчаянный крик. Оглядываться было слишком опасно. Эмма не посмела остановиться, иначе скачущие за ней сбросили бы ее с тропы. Очевидно, одна из лошадей не смогла перескочить через провал. За ржанием и криком последовали грохот падающих камней и глухой тяжелый удар где-то внизу. Потом воцарилась полная тишина.

– Не останавливаться! Вперед! Не смотреть вниз! – тихо, но властно скомандовал Сикандер. Потом он перешел на урду. Люди, ехавшие позади Эммы, что-то ответили на его вопрос. Никто не остановился, Эмма же так дрожала, что чудом удерживалась в седле. Она чувствовала только сокрушительные удары в груди, эхом отдающиеся во всем ее теле.

Она из последних сил вцепилась в длинную гриву Морганы. Только это и позволило ей доскакать до места, где тропа наконец расширилась, а россыпь камней под ногами лошадей сменилась надежным твердым грунтом. Сикандер остановился и дождался ее. Чтобы остановить Моргану, он схватил ее под уздцы.

– Молодец, Эмма! – Взгляд его голубых глаз был полон восхищения. Потом он наклонился, пытаясь что-то разглядеть в отдалении.

– Кто это был? – спросила она, боясь смотреть туда, куда смотрел он. – Скажи, кто упал.

Он не торопился с ответом. Она пересилила себя и стала считать людей. Все оказались на месте. Люди остались целы, недоставало только замыкавшей караван вьючной лошади, перевозившей тигриную шкуру и пожитки Эммы.

– Простите, саиб, – сказал Сакарам, подъехав ближе. – Мне самому надо было вести лошадь, а не доверять это другому, менее опытному человеку. Мы лишились не только хорошего животного, но и тигриной шкуры, всех вещей мэм-саиб и кое-каких ваших.

– Столик со слоном на месте? – спросил Кингстон, хмурясь. Эмма сразу вспомнила столик, за которым они неоднократно ели и пили. Почему Сикандер так беспокоился о нем? Неужели он украшен настоящими драгоценными камнями и слоновой костью? Или он связан с какими-то дорогими ему воспоминаниями?

– На месте, саиб. Столик у Шумаира. Но мы лишились большого количества съестного. Простите! Все это случилось по моей вине. Я заслуживаю суровой кары. Если вы меня не выпорете, я найму человека, который сделает это вместо вас.

– Прекрати! Я запрещаю всякую порку и другие телесные наказания. Это был несчастный случай, и мы уже ничего не можем изменить. Единственное, о чем я жалею, – это лошадь. Когда мы будем возвращать коней Сайяджи Сингху, я заменю погибшую лучшей из моих лошадей.

– О моем имуществе не беспокойтесь, – добавила Эмма, горюя о своем коврике. – Ничего незаменимого там не было. Остаток пути я преодолею в том, что на мне.

– Мне нет прощения! – не унимался Сакарам. Эмма не переставала ему удивляться. Вряд ли он так убивался, если бы в пропасть свалилась она, а не вьючная лошадь.

– По прибытии в Парадайз-Вью я и так собирался заказать тебе обновы, – напомнил ей Сикандер, когда Сакарам с безупречно прямой спиной развернул свою лошадь и вернулся к остальным. – Нам осталось уже недалеко. Если все будет в порядке, еще несколько дней, и мы прибудем.

– Я сгораю от нетерпения, – призналась Эмма. – Особенно после этого происшествия. Могла ли бедная лошадь выжить после падения?

Сикандер покачал головой:

– После такого «падения невозможно выжить. Высота более трехсот футов, дно пропасти усеяно валунами.

– Триста футов! Хорошо, что я не смотрела вниз, а то еще больше испугалась бы.

– Тебе действительно было страшно? – Сикандер склонил голову набок, заинтересованно ее разглядывая. – А я-то думал, что ты притворяешься: ведь женщинам полагается пугаться в подобных ситуациях!

– Ты хочешь сказать, что сам ни капельки не боялся? Голос у тебя был, конечно, уверенный. Иногда мне даже казалось, что ты наслаждаешься опасностью, хотя мне трудно это себе представить.

– Опасность – это самое интересное, что есть в жизни, Эмма. Когда нет риска, нет и торжества победы! Искать безопасное место и избегать риска – удел слабого. Тот, кто сторонится опасностей, сторонится того самого, ради чего стоит жить.

– Значит, ты в дополнение ко всему еще и философ.

– Нет, просто пытаюсь увидеть смысл в происходящем, – с улыбкой ответил Сикандер. – Ты хоть понимаешь, что всем нам грозила смерть?

– Еще как понимаю! – Они улыбались друг другу, как маленькие дети.

– Но мы выжили! А раз так, то, сдается мне, это неспроста. Значит, была на то какая-то причина.

– Какая же?

Он приподнял одну бровь:

– Может быть, чтобы не бояться рисковать и дальше?

– Возможно, – согласилась она, пытаясь понять, куда он клонит и на что намекает.

– Ты не представляешь, как я рад, что ты тоже любишь риск, Эмма! – Сикандер подмигнул ей, улыбнулся и поскакал вперед. Их ждал Парадайз-Вью.

Через четыре дня путешественники подъезжали к плантации. Они пробирались сквозь заросли джунглей, как вдруг из-за поворота дороги открылся вид на владения Кингстона. Увиденное показалось Эмме миражом: перед ней раскинулся комплекс розовых построек, напоминающий Тадж-Махал. Сооружение было так похоже на то, что она видела на картинках, что Эмма остановилась, не зная, восторгаться или недоумевать.

Сикандер развернул коня и подъехал к ней:

– В чем дело, Эмма? Что-то не так?

– Это и есть твой дом? – Она указала на легкую двухэтажную постройку с куполом, в точности повторяющую восьмиугольной формой и четырьмя минаретами по углам один из знаменитейших памятников индийской архитектуры.

Строение возвышалось среди джунглей, как порождение мечты, замок из слоновой кости, восхитительный образчик красоты и изыска, от вида которого у Эммы захватило дыхание. Она увидела скачущих по лужайкам газелей, прогуливающихся фазанов с роскошным оперением, синекрылых бабочек, порхающих среди великолепных цветов. Тихо журчали два симметрично расположенных фонтана.

Как ни велико было впечатление, произведенное на Эмму домом Сайяджи Сингха, то, что она увидела сейчас, превосходило все ее ожидания. Особенно потряс ее контраст между продуманной в деталях, утонченной архитектурой и дикими буйными зарослями джунглей, подступающих вплотную к дворцу. Неожиданно Эмма почувствовала умиление: почему все здесь кажется ей таким знакомым, таким любимым, если она видит это впервые в жизни?

Сикандер, внимательно наблюдавший за ней, спросил:

– Нравится? Некоторые называют мой дворец воплощением безвкусицы и упрекают в желании похвастаться. Но я всегда восхищался чистотой линий и простым величием Тадж-Махала и попробовал его воспроизвести на свой манер. Мрамора я не смог себе позволить – отдельные места не в счет, – пришлось использовать песчаник и дерево. К тому же мой вариант меньше размерами. Впрочем, здесь живу только я и мои дети, а теперь будешь жить и ты. За двором находятся постройки, в которых живут слуги, помещения для гостей…

Эмме с трудом удалось оторвать взгляд от главного здания.

– Может, мне тоже не стоит здесь селиться? Если твои друзья и гости не живут в главном здании, чем я лучше их?

– Чепуха! Как няня моих детей ты всегда должна быть рядом с ними. Комнат здесь более чем дбстаточно, так что ты не будешь испытывать никаких неудобств. Это мое желание, наконец.

«Он хочет, чтобы я была рядом. Так ему будет проще наведываться ко мне ночами…»

От радости у Эммы затрепетало сердце. Она не только не могла представить себе раньше красоту этого дома, но и не подозревала, что будет так счастлива, когда наконец здесь окажется и поймет, что ее ждет сладостная близость с Кингстоном. А ей-то уже казалось, что он передумал и не собирается продолжать близкие отношения с ней; к тому же она сомневалась, правильно ли поступила, проявив такую безграничную готовность. После той страстной ночи – какой далекой она теперь казалась! – он ни разу ее не поцеловал, даже не искал случая остаться с ней наедине.

С одной стороны, Эмма приветствовала его осторожность, с другой – это ее пугало. Несмотря на тяготы путешествия – а возможно, именно из-за них, – она изголодалась по его прикосновениям и, может быть, еще чему-то большему, что было бы проявлением его симпатии к ней. Ни один мужчина в жизни не вызывал у нее таких чувств, как Сикандер. И если это ее шанс познать любовь, то ничто не может ее остановить. Она была готова рисковать ради счастья всем.

– Если ты настаиваешь, я согласна жить в этой роскоши, – заявила она. – Уверена, что твой дом ничуть не уступает в изяществе самому Тадж-Махалу.

– Мне очень приятно, что он произвел на тебя хорошее впечатление. Некоторых отталкивает, что я скопировал его с усыпальницы. Сакарам, например, отказывается в нем спать, предпочитая ночевать в задней постройке, соединенной с главным домом длинной крытой галереей.

Сикандер бросил осуждающий взгляд на слугу, который со своим обычным непроницаемым видом отвесил господину легкий поклон.

– Для вас я на все готов, саиб, и вам это отлично известно. Но место для ночлега позвольте мне выбирать по вкусу.

– Ты с большей готовностью улегся бы в кишащем крокодилами болоте, чем согласился переночевать в моем доме, дружище! Лучше признайся: ты попросту суеверен.

Сакарам вежливо промолчал, не согласившись, но и не возразив.

– На мой взгляд, это совершенно не похоже на усыпальницу! – воскликнула Эмма. – Больше походит на место религиозного поклонения – скажем, мечеть.

– Да, дом можно принять за мечеть, только я сомневаюсь, чтобы кто-то упрекнул меня в избытке религиозного рвения, бесценная Эмма. Здесь никто не захоронен, это просто мой дом, выстроенный в приятном мне стиле. И мнение других меня не интересует. Идем! Мне не терпится все тебе здесь показать.

Он поскакал к мерцающему розовому сооружению; Эмма завороженно последовала за ним, открывая с каждым шагом новые чудеса. Несмотря на угнетающую жару, дом Сикандера окружала прохлада. Благодаря фонтанам, чудесным цветам и близости изумрудных джунглей здесь легко дышалось.

Попугаи, обезьяны, газели, фазаны и прочие обитатели джунглей при желании могли подходить к самым ступенькам дома, однако главный вход перекрывали узорчатые ворота; сам дом стоял на фундаменте из розового песчаника, как на пьедестале. Он не был обнесен стеной – ее роль прекрасно выполняли джунгли. Арочные окна располагались достаточно высоко от земли, так что обитатели джунглей никак не могли проникнуть внутрь. Более того, дом окружала веранда с надежной чугунной решеткой. Отсюда можно было наблюдать даже за охотящимися тиграми, не опасаясь нападения.

На минаретах располагались чугунные балкончики, с которых можно было любоваться фонтанами и дикой растительностью. Все вместе напоминало райский сад, где люди могли бы гармонично сосуществовать с джунглями, не вторгаясь в их мир. Эмма была очарована. Она полагала, что так же полюбила бы Уайлдвуд, но у нее не хватило бы воображения выстроить посреди джунглей Тадж-Махал в миниатюре. Дом Сикандера многое рассказал Эмме о его характере. Несомненно, что под напускной циничностью и насмешливостью скрывается романтическое сердце: ведь что может быть романтичнее жизни в мавзолее, посвященном памяти любимой жены?

Подъехав к ступенькам, Сикандер громко позвал:

– Майкл! Виктория! Папа вернулся! А с ним – ваша новая няня!

Улыбаясь Эмме, он крикнул что-то на урду. Уловив знакомые слова, она догадалась, что он повторяет то же самое на родном языке. Тут же ему навстречу кинулись два маленьких человечка: мальчик в белом тюрбане, накидке и штанах точь-в-точь как у Сакарама, и девочка в золотисто-розовом сари.

Эмма глубоко вздохнула: перед ней были индийские дети, вплоть до кастовых отметин на лбу. Сикандер спрыгнул с коня и взбежал по ступенькам. Майкл и Виктория бросились в объятия отца. Следом за ними из дома вышла улыбающаяся айя; слуги суетились у ворот.

Дети, щебеча на урду, с нежностью льнули к отцу. Такую картину Эмме редко приходилось наблюдать у английских детей.

Мальчик внезапно отступил и отвесил отцу изысканный поклон; девочка же не отходила от отца. Сикандер поднял ее на руки, и она спрятала лицо у него на груди.

– Здравствуйте, мои маленькие! Я так скучал без вас, но теперь мы будем вместе… Хватит кланяться, Майкл, лучше как следует меня обними! – Он поймал сына свободной рукой, но был вынужден повторить сказанное на урду, чтобы ребенок понял.

«Настоящие индусы! – думала Эмма с тревогой. – Внешность, одежда, поведение – все стопроцентно индийское! Даже по-английски не говорят…»

Она сделала над собой усилие, чтобы не выдать своего замешательства. Сикандер обернулся к ней, не выпуская дочь и сына из объятий. Эмме стало ясно, как день, что в детях не было ничего британского. Темные волосы, смуглая кожа, белозубая улыбка… Голубоглазым был один Сикандер, тогда как у его детей глаза были черные, как смородины. Неудивительно, что он прячет их в джунглях, куда никогда не забираются его знакомые британцы.

Его дом, дети, все, что его окружало, красноречиво свидетельствовало о его индийской сущности. Несмотря на одежду и голубые глаза, Сикандер выглядел сейчас в большей степени индийцем, чем Сайяджи Сингх или Сакарам. Не хватало только кастовой метки, чтобы подтвердить его происхождение.

Улыбаясь, Эмма стала подниматься по ступенькам.

– Значить, это и есть Майкл и Виктория.

– Поздоровайтесь с новой няней, дети. – Кингстон подтолкнул детей к Эмме, но они испуганно таращили на нее глаза и не говорили ни слова.

– Я мисс Уайтфилд, ваша новая няня, – произнесла Эмма, желая сгладить неловкость. – Вы говорите по-английски? Можете повторить мое имя?

Мальчик отрицательно покачал головой, девочка закрыла лкчико краем сари.

– Дети немного говорят по-английски, – вступился за них Сикандер. – Просто в мое отсутствие они отвыкли от этого языка. Но с сегодняшнего дня они начнут говорить по-английски.

– Не хочу по-английски, – обиженно произнес Майкл и надул губы. – Урду. Хиндустани.

Сикандер легонько его встряхнул:

– Придется тебе смириться с этим, Майкл. Мы уже это обсуждали, и ты понимаешь, как это важно. К тому же я твой отец, и ты пожалеешь, если меня ослушаешься.

– Да, папа, – согласился Майкл. Однако его рот сохранил непокорную складку. Как видно, упрямством он пошел в Кингстона.

«Боже, что же я с ними буду делать? – с ужасом подумала Эмма. – Как превратить их в английских детей, когда в них так сильно выражено их индийское начало?»

Сикандер бросил на Эмму быстрый взгляд. Казалось, он прочел ее мысли.

– Я же этого добился, – сказал он решительно. – Значит, и у них тоже получится. Я вам доверяю. Вам предстоит полностью их переделать.

Эмма открыла было рот, чтобы возразить, но так ничего и не сказала. Сейчас было не время спорить.

– Очаровательные дети, – сказала она. – Очень похожи на вас.

– Не совсем. У них нет моих голубых глаз, о чем приходится только жалеть: эти голубые глаза во многом бы облегчили их жизнь в будущем.

Сикандер отпустил детей, и они подбежали к своей айе, стоявшей на почтительном расстоянии и довольно недружелюбно рассматривавшей новую няню.

Это была женщина высокого для индианки роста, стройная и привлекательная, хотя красавицей ее назвать было трудно. Дети схватили ее за руки и прижались к ней. Все говорило об их солидарности с айей.

Сикандер отказывался замечать, что все трое – айя, Майкл и Виктория – разглядывают Эмму почти враждебно. Отправив троицу восвояси небрежным жестом, он взял Эмму за руку:

– Ты познакомилась с моими детьми, а теперь я покажу тебе дом.

Эмма ожидала, что дети и айя будут сопровождать их в экскурсии по дому, но те мгновенно исчезли. И пока Сикандер с наслаждением демонстрировал ей драгоценности своей шкатулки, спрятанной среди джунглей, она гадала, где они могли скрыться.

Глава 18

Пышным убранством дом Сикандера походил на жилище Сайяджи Сингха: точно так же он был устлан дорогими коврами, уставлен декоративными ширмами, низкой мебелью, пуфами и табуретами, плетеными ложами с подушками, украшенными кистями; любой британский гость был бы шокирован отсутствием столовой и многих элементарных условий для нормальной жизни. Эмма поняла, что в ближайшем будущем ей придется вступить с Сикандером в конфликт, так как в такой обстановке обучать детей британским манерам было весьма трудно.

Дети, по всей видимости, ели, сидя на низких табуретах, обожаемых индийцами, и не имели представления о правилах поведения на традиционных британских банкетах с несколькими переменами блюд. Во всем доме нашлась одна-единственная комнатка, нечто вроде гостиной, которая хоть в какой-то степени отвечала британским вкусам. Обстановка здесь была в точности такой, как в придорожном домике-дак: небольшой диванчик, стол, вентилятор-пунках, однако все украшения были выполнены в индийском стиле. Сикандер объяснил, что здесь он принимает чиновников, прибывающих в Парадайз-Вью, однако это случается редко, поэтому он ничего не собирается менять.

– К счастью, мне удается обделывать все дела с твоими соотечественниками, когда я наведываюсь в Калькутту или Дели. Сюда их заносит нечасто.

– Действительно, к счастью, – сухо ответила Эмма. Сикандер угадал ее настроение и бросил на нее иронический взгляд, который она проигнорировала.

От нее не ускользнуло, как он сказал «твои соотечественники», а не «наши». Здесь, у себя дома, Сикандер, судя по всему, отказывался от всего британского и превращался в индуса. Она сомневалась, что он когда-либо проникнется к ней достаточно сильным доверием, чтобы рассказать все о своем происхождении и воспитании.

На втором этаже дома он гордо продемонстрировал отдельные помещения: его собственные комнаты и детские. Каждое помещение имело собственный минарет и балкончик с видом на владения. Комнаты хозяина и детские выходили в парк, окна комнат, предложенных Эмме, – на поле для поло. Эмма увидела с балкона крышу крытой галереи, соединявшей господский дом с еще одной постройкой.

– Там расположены кухня и комнаты слуг, – объяснил Сикандер, неопределенно махнув рукой в ту сторону. – Кроме того, там мой кабинет и кое-что еще. В свое время ты все увидишь. Вон там – поле для игры в поло.

– Я сразу поняла, что это такое.

Он оперся о перила балкона. Его черные волосы искрились на солнце, лишний раз напоминая Эмме, до чего он красив.

– Это поле – моя гордость и отрада. Чтобы отвоевать его у джунглей, потребовались долгие месяцы. Не менее сложная задача – не давать ему зарастать и ухаживать за дерном. Стоило бы, наверное, поставить забор, чтобы сюда не проникали дикие звери, но у меня не поднимается рука. Парадайз-Вью – плантация среди джунглей, в этом ее очарование и главный смысл. Единственное место, где ты увидишь стены, – это загоны для лошадей. Я не хочу, чтобы они все время стояли в стойлах; особенно когда я отсутствую, поэтому выстроил несколько загонов, где они могут спокойно бегать. Для их безопасности загоны окружает высокая стена.

Эмма перегнулась через перила.

– Отсюда видна часть этой стены. Ее строительство – тоже, наверное, подвиг.

– Совершенно верно. – Он выпрямился, улыбаясь ей. – На создание всего, что ты видишь, в том числе большого пруда за домом, ушло десять лет. Но Парадайз-Вью еще не закончен. Я постоянно придумываю что-нибудь новое, все усовершенствую. А чего стоит все это содержать! У меня в общей сложности двести пятьдесят слуг.

– Двести пятьдесят! Где же они живут? Сикандер указал на джунгли позади поля для поло:

– Там прячется деревушка, где у большинства имеются свои домики и огороды. Только самые доверенные слуги живут рядом с главным домом – например, Сакарам и айя.

– Айя живет вместе с детьми?

– Нет, но иногда она здесь ночует; когда она уходит, с детьми ночует другая надежная служанка. С ними всегда проводит ночь кто-нибудь из слуг. Ты, видимо, уже догадалась, Эмма, что я живу на индийский манер. Этого требует окружающая действительность, близость с джунглями. Здесь Индия, а не Англия, – закончил он с усмешкой.

– Понимаю. – Эмма не знала, настало ли время заговорить о необходимости тех изменений, без которых ей не удастся подготовить детей к жизни в Англии и процветанию в британской среде.

– Тебе нравится твое новое жилье? – Сикандер обвел рукой часть второго этажа, напоминавшую зенану в доме Сайяджи Сингха.

Кстати, где в Парадайз-Вью зенана? Где павильон любви? Раз он живет на индийский манер, значит, у него должно быть и то, и другое. Пока, впрочем, это оставалось загадкой.

– Очень красиво! – заверила она его. – Здесь гораздо просторнее, чем это необходимо. Ты уверен, что ни у кого не вызовет подозрений, что мое жилище близко от твоего?

Он преодолел разделявшее их небольшое расстояние и дотронулся до ее руки.

– Конечно, уверен, Эмма! Чтобы соблюсти приличия, я приставлю к тебе айю, но жить у тебя она не будет. Все эти комнаты – твои.

– Все? – Эмма не верила своим глазам. Здесь впору было разместить жену, а не няню: отдельная ванная комната, большая гостиная, комната поменьше – видимо, спальня, гардеробная и еще одно помещение непонятного назначения. Эмма решила, что будет ночевать именно в нем, так как его обдувал ночной ветерок, дующий с балкона.

Ее вопрос вызвал у него улыбку.

– Да, Эмма, эти комнаты все твои. – Алекс не мог удержаться от улыбки. – Никто не имеет права сюда войти без твоего разрешения. Днем слуги могут приходить и уходить, но на ночь ты закрываешь входную дверь – и сюда никому не дозволено проникать против твоей воли, даже мне… – Последнее было произнесено хриплым шепотом.

У Эммы горели щеки и громко колотилось сердце.

– Эмма, Эмма! – Он опять взял ее за руку. На этот раз их пальцы переплелись. – Я знаю, как ты поражена всем, что видишь. Дом Сайяджи должен был стать для тебя пробным камнем: недаром я признался, что мы с ним родственники. Ты должна была понять, кто я такой; теперь ты знаешь, что я живу как настоящий индиец. Здесь, посреди непроходимых джунглей, я могу быть самим собой. Здесь отпадает необходимость в притворстве. Поэтому я никого не приглашаю в гости. Стоит в британских кругах поползти слухам – и прощайте, мои деловые связи, прощай, моя империя, которую я создал такими трудами.

– Разве ты не смог бы создать такую же империю, оставаясь индийцем? Неужели обязательно было..?!!

– Врать? Ты это хотела сказать, Эмма? Ты происходишь из правящего класса и должна знать лучше, чем кто-либо еще, что полукровке, кутча-бутча, закрыты все дороги. Да, о моем происхождении ходит много сплетен, но никто толком не знает, кто я и откуда. Отмахнуться от меня им не позволяет алчность. Если бы я был честен, если бы не скрывал, кто я такой, меня подвергли бы остракизму. Даже сейчас меня не очень-то принимают в свете, разве что просто терпят.

– А индийцы? Как они относятся к тебе?

– Точно так же, Эмма. Я не гожусь в мужья их дочерям, в жилах которых течет голубая кровь, меня не приглашают в хорошие индийские дома. Одни менее терпимы, другие более, но моя дочь все равно никогда не сможет выйти замуж за выходца из этой среды, точно так же мой сын никогда не получит в жены их дочь. Ради своих детей, ради их будущего я должен соблюдать видимость британской респектабельности. Я хочу, чтобы они создали семьи с британцами. Так ослабеет индийская примесь.

– Создали семьи с британцами? Но ведь…

– По-твоему, это невозможно? Считаешь их чересчур смуглыми?

– Ты уже воспитал из них индийцев. – Она с радостью ухватилась за возможность свалить все на воспитание, а не на цвет кожи.

– Вот это ты и поправишь. – Он собрался поцеловать ей руку.

– У тебя даже нет нормальной столовой. А ведь ты знаешь, как важно для британца умение вести себя за столом.

– Значит, устроим столовую и будем каждый вечер вместе ужинать.

– Им придется носить британскую одежду.

– Сегодня же пошлю за дурзи.

– Они почти не знают английского.

– Отныне они будут говорить только по-английски.

– Ты хочешь, чтобы я перевернула вверх дном всю их жизнь? Лишила их всего, к чему они привыкли?

– Я хочу, чтобы ты добилась поставленной цели. Об этом мы и договаривались, не так ли?

Эмма понимала, какая огромная ответственность ложилась на ее плечи.

– Не знаю, получится ли у меня…

– Тебе, дорогая моя Эмма, все по плечу. Если при первом разговоре с тобой у меня еще были сомнения, то теперь от них не осталось и следа. Ты убедительно доказала, что пригодна для решения этой задачи. Ты превратишь моих детей в британцев, а я в благодарность научу тебя быть индианкой.

– В каком же это смысле?.. Он заключил ее в объятия.

– Ты овладеешь индийской наукой чувственных радостей, чудесная Эмма. Если ты не будешь возражать, я научу тебя всем восторгам павильона любви.

– Значит, он у тебя есть! – прошептала она осуждающе, но он не расслышал. – Там такие же рисунки на стене и потолке? Если да, мне придется их замазать, заботясь о нравственности твоих детей.

– Моим детям запрещено туда заглядывать. Но в один прекрасный день я их туда пущу, чтобы они увидели место, где были зачаты.

– В таком случае я бы предпочла оставаться здесь.

– Здесь? Тоже неплохо. Твоя дверь как раз напротив моей. Никто не узнает, что я тебя навещаю, Эмма. Никто так и не заподозрил, что произошло тогда, в палатке. Как ни трудно мне было, я сдержался и не приходил к тебе во время нашего путешествия, чтобы дать тебе возможность все обдумать. Ты уверена, что приняла верное решение?

– О, Сикандер!.. Думаю, да. Именно это мне и нужно. – Эмма прижалась к нему, он стал целовать ее волосы. – Я гадала, почему ты больше не приходишь. Мне хотелось, чтобы ты пришел. А иногда – нет… Мне хотелось сначала увидеть твой дом, твоих детей, получше тебя узнать…

Он немного отстранился, но взгляд его сияющих синих глаз остался ласков.

– Ты увидела мой дом, познакомилась с детьми. Что скажешь теперь, Эмма? Пока что ты молчишь. Позволишь ли ты мне прикасаться к тебе при свете дня, примешь ли как возлюбленного? Или я для тебя… чужеземец? Нечистая кровь?

Горечь его тона была для Эммы невыносимой; она зажала ему рот.

– Не надо, Сикандер. Прекрати клеветать на себя. Ведь сам ты так не считаешь. Полукровка – такой же мужчина, как все остальные, а я, будучи британкой, ничего не выигрываю как женщина. Теперь я ясно вижу, что цвет кожи очень мало что значит. Несравненно важнее твоя нежность, щедрость, любовь, доброта, отвага… Ты заставляешь меня смеяться, благодаря тебе я смотрю на многие вещи совсем по-другому. Ты дал мне почувствовать то, чего я раньше никогда не чувствовала.

– Но достаточно ли тебе этого, Эмма? – Он стоял неподвижно; синие глаза смотрели на нее в упор, заглядывали в душу.

– Да, – прошептала она. – До тебя у меня не было ничего, кроме пустых мечтаний. Теперь, обретя тебя, я не хочу тебя терять. Разве этого не достаточно?

Он схватил ее за плечи и притянул к себе.

– Я не прошу тебя стать моей женой, Эмма. Это слишком большая жертва с твоей стороны!

«А ты попроси! Ты услышишь "да"…»

– Ты не хочешь жениться? – пробормотала она, не сумев скрыть разочарование.

– Давай будем друг с другом откровенны, Эмма. Я буду с тобой честен. Если мы поженимся, ты подвергнешься бойкоту. Я уже испытал на собственной шкуре, что это такое. Тебя не пригласят ни в один английский дом. Разве это не так?

Эмма удрученно покачала головой. Такого замужества ей не простит даже Рози.

– А для меня окажутся закрыты дома моих индийских друзей. Даже Сайяджи, наверное, отвернется от меня.

– Об этом я не подумала, – согласилась она. – Я не догадывалась, что предрассудки существуют с обеих сторон.

– Что поделать! Чтобы преуспеть сразу в двух, да еще таких различных мирах требуется неустанная борьба. Тебе не пришлось такого переживать. Ты не знаешь, насколько это трудно.

«Ради тебя я бы это познала!»

– Мне бы не хотелось, чтобы из-за меня тебя бросили друзья, – сказала она вслух.

– Сам я готов на этот риск, – великодушно продолжил он. – Но я обязан позаботиться о Майкле и Виктории. Их будущее важнее моего настоящего. Всего, что ты тут видишь, я мог бы лишиться в одно мгновение. Мое богатство – земля и дерево; я должен вывозить древесину и вкладывать прибыль в другое – рис, индиго, чай. Пройдет еще не один год, прежде чем мне перестанет грозить разорение. Пока что я должен соблюдать крайнюю осторожность, никому не показывать своей уязвимости, не раскрывать своих карт. Я никогда ни с кем не говорю на эти темы, кроме Сакарама: никому нельзя доверять! Вот какова доля кутча-бутча, Эмма. Теперь ты понимаешь, почему я не делаю тебе предложение. Прости, но это принесло бы нам одно горе.

– Понимаю. Поверь, я все понимаю. Я благодарна тебе за откровенность. Твою честность, Сикандер, я ценю больше, чем что-либо еще. Все прочее перед ней меркнет. Это – главное твое достоинство, за которое я тебя так… я так к тебе отношусь, – Она попробовала рассмеяться, но получился звук, больше похожий на рыдание.

– Эмма… – Он обнял ее. – Эмма… – Казалось, он собирается сказать ей еще что-то важное.

– Что? Ты можешь говорить мне все без утайки, Сикандер.

Поколебавшись, он выпалил:

– Можно я приду к тебе сегодня вечером?

– Вечером? – Она ждала совсем другого – тяжкого, темного, волнующего секрета. Наверное, он передумал.

– Или я слишком тороплюсь? – Ее неуверенность сильно его огорчила. – Наверное, ты очень устала с дороги?

– Нет! Что ты… Просто сначала мне надо принять ванну и найти что-то чистое, чтобы переодеться. Может, кто-нибудь из служанок может одолжить мне сари?

– Я прослежу, чтобы ты получила все необходимое. Женщины помогут тебе вымыться.

– Никаких женщин! Спасибо, я справлюсь сама.

– Может, тебе помогу я? – От его взгляда у нее побежали по спине мурашки. – Увидишь, это будет памятное омовение.

– Вряд ли я к этому готова… – пролепетала Эмма, хотя предложение было захватывающим.

– Ничего, наступит день, когда ты будешь готова и к этому. Подумать только, какой путь ты уже преодолела: ведь ты согласилась на мой вечерний визит!

– Да, я и так слишком далеко зашла.

– Однако тебе еще предстоит учиться и учиться. Кстати, в процессе учения тебе не придется беспокоиться, как бы не зачать ребенка. Это еще одна причина, почему я ждал, пока мы закончим путешествие. Здесь я могу позаботиться, чтобы мое семя не сделало тебя беременной.

Щеки Эммы вспыхнули, словно на них плеснули кипятку.

– Каким же образом? Не понимаю.

– Ты вела затворническую жизнь, поэтому я не жду от тебя таких познаний. Оставь это на мое усмотрение, Эмма, и не волнуйся. Вряд ли мы зачали ребенка в тот единственный раз, когда были вместе…

– Я точно знаю, что этого не произошло. – Ей не хотелось посвящать его в такие тонкости, как начавшиеся у нее спустя два дня после той ночи месячные. Не будучи специалисткой по части беременности и деторождения, она кое в чем все-таки разбиралась, так как внимательно слушала, когда другие женщины, особенно Рози, разговаривали при ней на эти темы.

– Рад твоей уверенности. Но мы больше не станем рисковать.

– Разве это возможно? Если ты придешь ко мне сегодня, то… – Смущение не позволило ей договорить.

– Ты действительно хочешь узнать? Ладно, раз тебе так хочется, я объясню. Есть специальное приспособление, которое мужчина надевает на свой лингам, чтобы его семя не оказалось в женской утробе. Здесь, в Парадайз-Вью, у меня есть такое приспособление, которое я стану применять всякий раз, когда мы будем вместе. Больше тебе не придется беспокоиться, Эмма.

«Я и не беспокоилась! Наоборот, я хочу, чтобы твое семя попало в меня. Я хочу зачать от тебя ребенка!»

– Спасибо, – прошептала она. – Как это мило, что ты заботишься о таких вещах!

Она делала над собой титанические усилия, чтобы он не расслышал в ее голосе обиду, но это ей не удалось. Хуже того, по ее щекам скатились слезы. Зачать от любимого ребенка и вынашивать его, а потом родить – это же величайшая радость для каждой женщины! Как часто она слышала от Рози о ее огромном желании, чтобы это произошло! Сама она тоже втайне мечтала об этом, зная о недостижимости желаемого. Впрочем, Сикандер прав: худшее, что может случиться с незамужней женщиной, – это беременность. Позор не повод торжествовать.

– Не плачь, любимая! – Он опять ее обнял. – И не переживай. Ты ведь хорошо понимаешь, что мы не можем позволить себе ребенка. Мне будет стоить немалых трудов обеспечить нормальную жизнь двоим моим детям. Неизвестно, что их ждет в будущем. Нет, в нашем положении заводить ребенка – безумие.

– Как это несправедливо! Почему мир такой? Почему расы должны смотреть друг на друга сверху вниз, почему одна культура отвергает все хорошее, что есть в другой? Почему приверженцы какой-то религии считают правильной только ее, а всех других полагают заблудшими?

– Если бы я знал ответы на эти вопросы, Эмма, то был бы величайшим на свете мудрецом. Я объединил бы мир и создал царство любви и благости, где никому не пришлось бы чувствовать себя униженным. Но нам с тобой это не под силу, даже вдвоем. Мы обречены подчиняться правилам, которые создали для нас другие.

– Даже здесь, в Парадайз-Вью, где так редко появляются чужие?

– Даже здесь, любимая. Здешние правила еще более жесткие, чем в других местах. Я держу двести пятьдесят слуг не потому, что действительно испытываю потребность в таком их количестве, а потому, что каждый должен выполнять только то, что дозволено ему кастой. Брамин никогда не будет чистить конюшню, уборщик не прикоснется к господской еде. Так принято в Индии.

– Так живи по-британски! Или создай свой собственный образ жизни! Здесь ты сам себе хозяин.

– Мы в Индии, Эмма. К тому же лично я не могу согласиться со всеми глупыми условностями британского общества – как и ты, впрочем. Ты уже отвергла по меньшей мере половину запретов, приехав сюда со мной… Что до создания нового образа жизни, то для этого мне не хватает отваги и эксцентричности. Я и так уже достаточно чужд обеим культурам.

Эмма вздохнула и покачала головой. У нее иссякли силы для спора. Как видно, Сикандер немало обо всем этом раздумывал, тогда как она впервые столкнулась с такими проблемами.

– Прости, что я посмела тебя осуждать, Сикандер. По крайней мере между нами должно существовать понимание и терпимость. Если мы останемся честны и уважительны друг к другу, то сможем быть друзьями – и любовниками. О большем я и не мечтаю!

Они обнялись, и их губы слились в поцелуе, от которого у Эммы пошла кругом голова: ведь это было намеком на то, что произойдет ночью. Потом Сикандер отстранился:

– Подожди, любовь моя. Мы должны и впредь соблюдать осторожность, по крайней мере в дневное время. Сейчас я должен тебя покинуть: слишком долго я отсутствовал, и теперь меня ждет в Парадайз-Вью много дел. А ты отдыхай и приходи в себя. Если сможешь, поспи: ночью я не дам тебе много спать.

Эмма позволила себе роскошь насладиться его пламенным взглядом. Его глаза были раскалены, как угли.

– Можно мне заглянуть к детям? Он был удивлен и обрадован.

– Конечно, если желаешь.

– Где мне их искать? Я ведь еще не знаю их привычек.

– Они скоро вернутся к себе, потому что в это время года послеполуденная жара всех загоняет под крышу. Можешь посетить их в любое время. Я скажу айе, что ты составишь расписание их занятий. Утром, встав и поев, они сначала катаются верхом…

– Верхом? Такие малыши? Он усмехнулся:

– А когда научилась ездить верхом ты сама, Эмма? Кажется, ты говорила, что всю жизнь провела в седле.

– Я-то да, но…

– Никаких «но». Мои дети – умелые наездники. Когда Сакарам не в отъезде, он сам наблюдает за их уроками. При желании можешь посмотреть, как это происходит. Дальнейший их день можешь планировать сама. Им надо овладеть чтением, письмом, основами рисования и всеми этими изящными британскими манерами… Ах да, еще они раз в неделю принимают касторовое масло. Теперь это происходит по воскресеньям. Это их укрепляет и помогает работе кишечника.

– Ты сам говоришь, как старая британская нянька. Где ты успел полюбить касторовое масло?

– В семье моей матери была, в свое время британская гувернантка, перед которой ставилась задача воспитывать принцев и принцесс. Нас всех заставляли сидеть на трехногих стульчиках и пить касторку из маленьких чашек. Потом нам давали пососать лимон, чтобы избавиться от ужасного привкуса. Это не только полезно для здоровья, но и помогает развить характер; потом дети это тоже поймут. После того как касторка оказывала на моих кузенов и меня положенное ей действие, нянька тщательно изучала содержимое ночных горшков.

– Неужели мне тоже придется этим заниматься? Я даже не знаю, чего там искать. А ты?

Его губы скривились от смеха.

– Понятия не имею. Но няня – ты, так что это твоя, а не моя обязанность. Помню только, что, будучи недовольна найденным, она потчевала нас мускатным орехом и семенем аниса и петрушки.

Он поспешно поклонился и ринулся к двери, словно опасался, что Эмма чем-нибудь в него запустит. За неимением подходящих метательных снарядов под рукой она ограничилась смехом.

– Если я найду какой-то непорядок, то призову на помощь тебя, – крикнула она ему вдогонку.

– Увы, я подхожу к ночному горшку только тогда, когда потребность возникает у меня самого.

После его ухода Эмма прогулялась по своим чудесным апартаментам, умылась и улеглась отдохнуть на низкую широкую кушетку с подушками цвета нефрита. Она была слишком возбуждена, чтобы уснуть, к тому же в комнате оказалось чересчур душно. Эмма вернулась в гостиную. Здесь было сумрачно, тихо и не так жарко. Тем не менее она не могла найти себе места. До вечера оставалось еще слишком много времени, а размышлять о состоявшемся только что разговоре с Сикандером ей не хотелось. Погрузись она в размышление, и, чего доброго, передумала бы, еще раз направив свою жизнь по новому руслу. Да, она согласилась на роль любовницы и теперь в нетерпении ждала первой совместной ночи в новом доме. Но правильное ли решение она приняла?

В его присутствии трудно было рассуждать здраво: она могла думать только о наслаждении от его поцелуев, объятий, любви. Ее чувства были обострены, и она утратила способность сдерживать их, из чего следовало, что она будет убита горем, если у них что-то не заладится. Во всех случаях ей не следовало расставаться с намерением отыскать Уайлдвуд. Испорченный документ еще не повод для отказа от всяких попыток. Да, мужчина, который ей глубоко небезразличен, предложил ей свой кров, но из этого еще ничего не следует. Ее мать тоже решила, что нашла в индийских дебрях любовь, – и к чему это ее привело? Положение любовницы крайне ненадежно. Сикандер обещал о ней заботиться, но если они все же расстанутся, перед ней опять встанет проблема, куда деваться. Вернуться побитой в Калькутту в надежде, что Персиваль Гриффин польстится на подержанный товар? Нет, это немыслимо!

Прочь иллюзии! То, что связывает ее с Сикандером, слишком хрупко. Ей хотелось верить, что это будет длиться вечно и их счастью ничто не помешает, однако уповать только на это было бы слишком легкомысленно. Мало ли что случится с ней, с ним, с ними обоими? Вдруг, насытив взаимную страсть, они обнаружат, что их уже не тянет друг к другу, как прежде? Ведь и самый огромный костер рано или поздно превращается в пепел.

Сейчас Эмма не могла себе представить, что когда-нибудь перестанет сгорать от страсти к Сикандеру: он разбудил в ней нечто такое, чему определенно не мог наступить конец. Он заставил ее заглянуть в саму себя, понять, что она собой представляет как женщина. Обратного пути не было. Оставалось одно – положиться на судьбу.

После получаса хождения взад-вперед по комнате Эмма решила заглянуть к детям. Настало время сообщить им и айе, какую роль ей предписано играть в их жизни. Чем быстрее они подружатся, тем лучше. Она очень жалела, что вместе с вьючной лошадью в горах погибли подарки, которые она приготовила для Майкла и Виктории: они бы растопили их сердца и расположили к ней…

Сама она не сомневалась, что полюбит их – ведь это были дети Сикандера. Однако она не знала, как лучше завоевать их расположение и пробудить интерес к учебе.

На полпути к детской ее осенило: она не станет мучить их по воскресеньям касторкой, как бы на этом ни настаивал Сикандер! В детстве она тоже страдала от этого жестокого ритуала, пока в один прекрасный день не заявила, что никогда больше не станет принимать эту дрянь.

Ее отец, вернее, отчим, настоял, чтобы касторку влили ей в глотку насильно, но в отместку она выплеснула содержимое ложки ему на сюртук. В наказание Эмму заперли, оставив без еды и питья, дабы она раскаялась в своих прегрешениях. Однако мать не выдержала и вымолила у отца прощение для своей строптивой дочки.

В конце концов победа осталась за Эммой. Больше всего сэра Генри злило то, что, перестав пить касторку, она не почувствовала себя хуже, напротив, превзошла здоровьем брата, который еще долго принимал ненавистную жидкость.

Сейчас она снова настоит на своем. Она на собственном опыте знала, что касторка – вовсе не залог крепкого здоровья. Гораздо больше пользы приносят полноценная пища, активность и свежий воздух. Следующий день был воскресным – ждать оставалось недолго. Скоро Майкл и Виктория Кингстон станут ее верными друзьями.

Глава 19

Эмма провела с детьми больше часа, но почти не преуспела в деле завоевания их расположения. Дети сидели молча, словно не понимали ни единого ее слова. Но когда Эмма пообещала им почитать сказки и стихи, а также рассказать о жизни в Англии, в детских глазах вспыхнул интерес. Виктории, судя по всему, не терпелось задать ей вопросы, однако девочка не могла на это решиться, тем более в присутствии брата.

Заметив, что дети устали, Эмма встала, собираясь уйти. Она не торопилась демонстрировать свою власть.

У себя в комнате Эмма обнаружила стопку цветастых тканей, золотые браслеты с жемчугом и книгу в мягкой алой обложке с золотым тиснением. Она взяла книгу, заинтересовавшись, какое чтение решил предложить ей Сикандер.

Открыв первую страницу, Эмма сразу поняла, что это была «книжка из-под подушки», в которой были тщательно изображены все виды интимной близости и самые невероятные позы при совокуплении. Эмма зарделась и захлопнула книгу, но тут же робко открыла опять. В самом начале изображались простые поцелуи и ласки одетых людей. Эмма облегченно перевела дух, поняв, что, несмотря на откровенные иллюстрации, в книге учтена чувствительность и ранимость женщины, для которой любовные услады все еще являются новым и шокирующим переживанием.

Не успела она присесть, чтобы внимательно рассмотреть картинки, как в ее комнату вошли несколько женщин, закутанных в сари. Они принесли в ее ванную комнату тазы с горячей водой. Когда одна из женщин приблизилась к ней, Эмма захлопнула книгу и попыталась спрятать ее в складках юбки, хотя это было почти невозможно. Не желая выдавать свой интерес, Эмма вскочила, положила книгу на табурет и села сверху, после чего радушно улыбнулась служанке.

К счастью, та ничего не заметила. Или сделала вид. Взволнованно заламывая руки, она с поклоном спросила:

– Мэм-саиб… желает… ванну?

– Вы говорите по-английски? – вскричала обрадованная Эмма.

Женщина отрицательно покачала головой.

– Желает ванну?

Исчерпав свой английский словарь, она перешла на родной язык, показывая Эмме жестами, что в ванной ее ждет полная лохань горячей воды.

– Спасибо, – сказала Эмма по-английски, после чего попробовала произнести то же самое на хинди, чем спровоцировала собеседницу на поток непонятных слов.

– Простите, говорите медленнее. Я пойму, если вы не будете так торопиться.

Однако добиться толку оказалось невозможно, и Эмма быстро сдалась. Оставив книгу на табурете, она выпроводила служанок. Ей не терпелось принять ванну, но только не такую, как в доме Сайяджи Сингха, а обычную, европейскую.

Спустя считанные мгновения она уже сидела в огромной лохани, погрузившись в воду почти по шею.

Рядом с ней на табурете лежала «книжка из-под подушки». Эмма неторопливо вымыла голову, сполоснула волосы и соорудила на голове тюрбан из полотенца, после чего, вытянувшись, опять вооружилась книгой. Вот она, вершина порока: сидеть в пахучей ванне и листать книгу о соблазне и плотских удовольствиях! Следующие полчаса ушли у нее на изучение бесконечных способов, к которым прибегают люди, занимаясь любовью, то есть даря и получая наслаждение.

Некоторые иллюстрации вызывали у нее громкий смех, некоторые вгоняли в краску, некоторые заставляли просто недоуменно качать головой. К огромному ее удивлению, ничто из того, что живописалось в книге, не вызвало у нее возмущения или отвращения. Стоило ей представить на месте женщины себя, а на месте мужчины Сикандера – и самые запретные фантазии приобретали естественнейший вид. Постепенно у нее затвердели соски, дыхание стало стесненным, вся она налилась такой негой и истомой, что усомнилась, сможет ли без посторонней помощи выбраться из лохани.

Сикандер сделал это специально! Он хотел, чтобы она почувствовала себя именно так! Каждая клеточка ее тела жаждала его прикосновения, ласки. Когда же наступит ночь?

«Эмма Уайтфилд, ты превратилась в женщину», – пробормотала она, захлопнув книгу и положив ее на табурет. Выбравшись из лохани, она насухо вытерлась и намазалась маслом из синего сосуда с узким горлышком, оставленного одной из женщин. Этого оказалось достаточно, чтобы ее возбуждение, и без того острое, сделалось совсем невыносимым. Она представлял себе, как Сикандер натирает ее тело маслом, и сгорала от желания отыскать его и привести к себе, чтобы они вместе воплотили ее самые смелые фантазии…

Эмма завернулась в длинный отрез цветастой индийской ткани – искусству носить сари ее научили женщины в зенане Сайяджи. Затем она начала сушить и расчесывать волосы.

Незаметно наступил вечер. Но Эмма все еще продолжала колдовать над своей внешностью, глядя в начищенный медный поднос, на стене, заменявший зеркало. Сейчас она была похожа скорее на индианку, чем англичанку. При каждом движении сари обволакивало ее, как облако. Эмма снова была поражена тем, как ее меняет сари: это касалось не только внешности, но и самого ощущения.

Она снова стала лебедем – прекрасным, желанным, надушенным созданием, достойным страсти Сикандера. Подобно женщинам с иллюстраций в «книжке из-под подушки», она горела нетерпением познать секреты любви в объятиях любимого мужчины. Да, она любила Сикандера. Только этим можно было объяснить ее преображение из старой девы-недотроги в сладострастную, соблазнительную женщину… Сикандер утверждает, что не может на ней жениться, но тем не менее он ею увлечен. В этом Эмма нисколько не сомневалась.

Преисполненная уверенности в своей красоте, она перешла в гостиную и обнаружила там Сакарама, накрывавшего для нее стол. Рядом стоял слуга с подносом. Стол накрывался на одну персону.

– Я буду ужинать одна? – Эмма не могла скрыть разочарования.

Сакарам не удостоил ее взглядом.

– Если мэм-саиб желает ужинать с детьми, я могу отнести ее ужин, к ним. Но, полагаю, они уже поели. Саиб в настоящий момент занят.

– Чем? Он ничего мне не передал?

Сакарам величественным жестом приказал слуге поставить поднос на стол, после чего выпрямился и обратил внимание на нее.

– Ничего, мэм-саиб. Я никому не могу говорить, где он находится, без его дозволения.

Манеры и речь слуги подействовали на Эмму отрезвляюще. Ему каким-то образом удалось напомнить ей о скромном положении, которое она занимает в доме, ни словом об этом не обмолвившись. Она чувствовала его недовольство ее присутствием в этих комнатах и тем, как она нарядилась. Следующие его слова подтвердили догадку.

– Не желаете ли получить назад свою одежду в постиранном виде, мэм-саиб? Утром она вам, несомненно, понадобится. Я уже послал за дурзи, который полностью восстановит ваш гардероб.

– Да, утром мне может понадобиться мое платье. – Эмма пыталась быть вежливой, но это давалось ей с трудом. – Но не исключено, что я теперь захочу все время ходить в сари. В этом случае в дурзи не будет необходимости. Сари гораздо удобнее английского платья.

Сакарам поджал губы, словно откусил от нестерпимо кислого лимона.

– Как вам будет угодно, мэм-саиб.

Он уже собирался выйти, но Эмма окликнула его:

– Сакарам!

Он застыл на пороге.

– К вашим услугам, мэм-саиб.

– Не воображайте, что я буду сидеть взаперти в этих комнатах. Я буду ходить, где мне захочется и когда захочется. Вы меня понимаете?

– Ничего иного я и не ожидал, мэм-саиб, особенно от вас. Как няня детей вы вправе появляться где пожелаете.

Из его слов Эмма заключила, что он имеет представление о характере ее отношений с Сикандером и не испытывает по этому поводу восторга. Недаром Сакарам саркастически подчеркнул слова «няня детей». Если правда известна Сакараму, то остальные слуги тоже, наверное, догадываются или по крайней мере подозревают. Эмма почувствовала свою уязвимость и застыдилась. Слуги всегда испытывали к ней уважение. Лишиться их уважения значило поступиться гордостью. Тем не менее менять что-либо из-за них она не собиралась. Впервые в жизни она была готова подчиниться женским инстинктам, махнув рукой на всех, кто собирался ее за это упрекать.

– Благодарю за ужин, Сакарам, – сказала она нарочито холодно. Он поклонился и ретировался, предоставив ей вкушать яства в одиночестве.

Сикандер явился к ней поздно, уже после того, как весь дом угомонился. В небе сияла луна. Эмма перенесла свою кушетку в гостиную, поближе к балкону, и лежала под сеткой, любуясь отражением луны в лаковых дверцах шкафчиков. Ночь была душной и безветренной; она задремала и не слышала, как вошел Сикандер. Когда она открыла глаза, он стоял рядом – высокая темная фигура в свободных шелковых одеждах, перетянутых кушаком. Его взгляд был устремлен на нее.

– Что я вижу? – протянул он. – Ты не читаешь? А я думал, ты не сможешь оторваться от книги, которую я тебе предложил.

Эмма села. На ней была тонкая рубашка из прозрачной ткани, сквозь которую соблазнительно просвечивали темные, набухшие соски.

– Я уже заглянула в твою книгу. Должна признать, она… поучительна.

Он приподнял край сетки, взял Эмму за руку и заставил встать.

– Вот как? Какая же иллюстрация запомнилась тебе лучше всего? – спросил он насмешливо. – Какую новую позу ты готова испробовать сегодня – «бабочку» или, может быть, «кузнечика»?

– Мне не нужны книги, чтобы подстегивать любовный пыл, Сикандер. Это все равно что предложить на выбор чужеземные деликатесы женщине, изголодавшейся по простому хлебу. Все, что мне нужно, – это ты. Здесь, в моей комнате, в моей постели, в моих объятиях.

Она отважно обняла его. Прижимаясь к нему всем телом, она обнаружила, что под шелковым халатом у него ничего не надето.

– Эмма… – простонал он. От ее нетерпеливых движений восставшая мужская плоть очутилась там, где сходились ее ноги. Она слегка раздвинула их, чтобы удержать его у источника своей женской неги, уже готового к слиянию и исходившего росой желания.

– Я весь день только об этом и думал, – хрипло прошептал он. – Расхаживал по комнате и ждал, когда наступит положенный час.

– Мне не хватало тебя за ужином… – Она положила ладони на его голую грудь в том месте, где распахнулся халат. – Как же мне хотелось, чтобы ты был рядом, чтобы увидел меня в одном из великолепных сари, которые ты мне прислал! Спасибо тебе за них! Они сделали меня счастливой, и я не собираюсь спрашивать, откуда они взялись и кто носил их до меня.

– Даже если бы ты спросила меня об этом, Эмма, я бы не ответил. Это не имеет значения: теперь они твои. Давай не будем вести эти разговоры. Зачем портить драгоценные часы, когда мы вместе?

– Неужели это так неприлично – ужинать вместе здесь, в твоем доме?

– Вдвоем – да. Но когда мы заведем столовую, как ты пожелала, то можно будет есть вместе с детьми.

– Тогда давай устроим столовую без промедления! – Настойчивость Эммы была неслучайной: ей была невыносима мысль, что они могут быть вместе только под покровом ночи. За время путешествия она привыкла к его обществу в любое время суток.

Он взял ее за подбородок.

– Завтра. – Сказав это, он припал губами к ее губам. Его поцелуй заставил ее забыть обо всем на свете. Она жаждала лишь одного – быть с ним рядом, избавиться от сладкой тяжести внизу живота, которую испытывала в его присутствии. Ей безумно хотелось, чтобы он осыпал ласками все её тело, не исключая сокровенного места, хотелось в ответ ласкать его самой. Картинки, которые она успела рассмотреть, подсказывали ей самые различные и невероятные способы для этого.

Теперь она чувствовала себя смелой и готовой к эксперименту. Когда затянувшийся поцелуй наконец оборвался, Сикандер бесхитростно прижал ее к себе, наслаждаясь ее близостью и пытаясь овладеть собой. Но Эмма не собиралась ждать: она стала целовать его и гладить ему грудь. Она уже обратила внимание на обильную черную поросль у него на груди – явное отличие от индийцев, не наделенных в этом месте волосяным покровом; не могла остаться незамеченной и чувствительность его сосков, она наклонила голову, чтобы попробовать их на вкус. Ей потребовалось совсем немного времени, чтобы выяснить, что это доставляет немалое наслаждение не только ему, но и ей самой; но стоило ей упасть перед ним на колени и пустить цепочку поцелуев ниже пупка, как он схватил ее за волосы и, не причинив боли, заставил выпрямиться.

– Настанет момент, когда я уже не стану тебе препятствовать, моя чудная Эмма. Но он еще не настал. Во всяком случае, сначала я должен хотя бы раз утолить страсть. Неужели ты не понимаешь, что делаешь со мной?

Ее «понимание» ограничивалось тем, что она почерпнула в «книжке из-под подушки» и что ей подсказывала его реакция.

– Насколько я могу судить, ты дал мне эту смелую книгу, чтобы кое-чему меня научить. А теперь, когда я стала ученой, ты не позволяешь мне претворить теорию в жизнь.

– Иди ко мне, моя ревностная ученица. Я научу тебя тому, чего нет ни в каких книгах.

Он откинул сетку и уложил Эмму на кушетку.

– Это тебе больше не понадобится, – сказал он, снимая с нее ночную рубашку.

Она развязала дрожащими пальцами его кушак:

– А тебе – это.

Халат сполз на пол, и свет луны озарил его мускулистую фигуру и огромный лингам, тянувшийся к ней как воплощение мужской самоуверенности и мощи. Она не удержалась и коснулась этого совершеннейшего из орудий. Оно лучше всего остального выражало силу и мужественность Сикандера. В это мгновение она поняла, откуда взялся культ лингама. Поклоняться ему, лаская и отдаваясь, – как же это естественно! Сейчас ей больше всего хотелось поцеловать его. Но как ни сильно было это ее желание, Сикандер остановил ее первые робкие попытки.

– Осторожно, любимая! Предоставь инициативу мне. Ты еще успеешь взять свое. – Откинув ее на постель, он улегся рядом.

Его поцелуи и ласки опьяняли Эмму. Она сладко стонала, отдаваясь чувственному восторгу. Он терзал губами ее соски, гладил живот и бедра… Потом он прильнул ртом к главному источнику ее наслаждения, заставив ее выгнуться, впуская внутрь себя его язык. Но когда он нашел губами бутон сладострастия, о существовании которого она даже не знала, она ахнула и оттолкнула его.

– Не надо, Сикандер! Перестань, умоляю!

Он схватил ее за кисти и заставил распластаться на кровати.

– Не мешай мне, Эмма. Ничего не бойся. Я не сделаю тебе больно. Ведь тебе не было больно даже в первый раз?

Эмма помнила острую боль, пронзившую ее в первый раз. Тогда боль была стремительно излечена восторгом от превращения в женщину.

Но сейчас ее мучило другое. То, что он делал, было слишком интимным, личным, ценным, трогательным. Мужчина может проделывать это только со своей женой.

– Прости, – прошептала она, чувствуя на глазах слезы.

– Тебе не за что просить прощения. Просто ты еще не готова к этой ласке. Ничего, все еще впереди.

Ей хотелось крикнуть: «Я никогда не буду к ней готова! Никогда, если мы не поженимся». Однако вместо крика она выдавила жалкую улыбку и сказала:

– Я обещаю, что стану штудировать «книжку из-под подушки», пока не подготовлюсь.

– Наши усилия не пропадут даром, любимая. – Сикандер нежно коснулся губами ее виска. – Каждую ночь мы будем преодолевать новый рубеж.

Он снова стал целовать ее и ласкать грудь. Забыв про слезы, она быстро достигла состояния полной готовности. Он чуть помедлил, делая что-то в темноте со своим лингамом, а потом одним рывком проник в нее. Нависнув над ней, он горячо прошептал:

– Ты хочешь меня, Эмма? Скажи, что ты меня хочешь.

– Я хочу тебя, Сикандер. О, как же я тебя хочу!

Он со стоном задвигался. Его лингам заполнил ее без остатка. Каждый его могучий толчок заставлял ее возноситься на недосягаемые прежде высоты сладострастия. Помогая ему, она все больше приходила в неистовство. О, как она его хотела! Она царапала ему спину, пытаясь превратить его в одно целое с собой. В тот момент, когда ей показалось, что больше она не вынесет, в ее теле произошел взрыв наслаждения. Она превратилась в море, по которому ходят штормовые валы. Именно тогда он ворвался в нее последний раз, с силой, превзошедшей все предыдущие толчки… Это было подобно уходу в небытие и вторичному рождению на свет. Она лежала неподвижно, совершенно обессиленная, все еще содрогаясь от только что испытанного удовольствия.

– Я люблю тебя, Сикандер, – выдохнула она, не сумев сдержаться.

Он поднял голову. В темноте было невозможно увидеть выражение его лица: луна светила ему в спину.

– Подожди давать название тому, что ты ко мне испытываешь, Эмма. Все это для тебя ново, ты только начинаешь познавать восторг. Я подарил тебе удовольствие, и ты решила, что любишь меня. Ты тоже дала мне удовольствие, и мне кажется, что я испытываю к тебе… то же самое.

– То же самое… – Его признание доставило ей огромную радость, хотя это было не совсем то, что она хотела бы услышать. – Это правда? – Ее настойчивость заставила Сикандера улыбнуться.

– Да, это так. – Он утвердительно кивнул. – Но я слишком циничен, чтобы признаться в своих чувствах. Никогда не следует доверять словам, звучащим в спальне, в павильоне любви, вообще где бы то ни было. Слова бывают лживы.

– Верно, ты слишком циничен. Видимо, твой прошлый опыт по части пылких признаний был весьма печальным, и теперь ты полон сомнений и подозрений.

Он провел пальцем по ее щеке и сказал тихо, как бы смеясь над самим собой:

– Однажды, когда я был еще совсем маленьким, отец сказал мне, что любит меня. Я свято поверил в его слова и решил, что стал неуязвимым: отец не позволит, чтобы кто-то причинил мне боль. Но вскоре после этого мой отец ушел. Он бросил нас с матерью, потому что мы были индийцами – моя мать была стопроцентной индианкой, а я – полукровка. Правители более не поощряли англо-индийские связи, и отец решил не рисковать.

– Какой ужас! Где же он сейчас? Может быть, он сожалеет о своем поступке и с радостью признал бы тебя своим сыном.

– Он мертв, Эмма. Погиб через несколько лет после того, как нас бросил. Услышав о его смерти, я не зарыдал и не надел траур: для меня он уже давно умер. С тех пор я перестал доверять признаниям в привязанности. Семья моей матери клялась, что любит меня, но все они, каждый по-своему, отреклись от меня, пока я рос. Даже родная мать бросила меня, снова выйдя замуж и нарожав еще детей, уже чистокровных индийцев. Она умерла, прежде чем я успел встать на ноги и обрести независимость. Сама видишь, оснований для цинизма у меня предостаточно!

Эмма прижала его голову к своей груди.

– Я заставлю тебя снова поверить в любовь, Сикандер. Мы не должны отворачиваться от жизни и от любви только потому, что в прошлом у нас были боль и страдания.

Эти слова она адресовала не только ему, но и себе самой: ее юность тоже была полна горьких разочарований. Теперь она знала, что любовь есть: ведь она нашла Сикандера.

– Мне тоже хотелось бы верить, что любовь возможна, Эмма, но меня сжигают сомнения. Я стараюсь быть любящим отцом своим детям; я никогда их не брошу, как бросил меня мой собственный отец. Но сказать «я тебя люблю» – выше моих сил. Я просто не способен на это.

– Так ты никогда не говорил своим детям, что любишь их? – Эмма застыла от изумления.

Она вспоминала, как в детстве молилась, чтобы сэр Генри заметил ее, сказал доброе слово, как мечтала, чтобы он показал свою любовь к ней при всех, на лужайке Уайтфилд-Холла…

– Они и так знают о моей любви.

– Откуда такая уверенность? Нет, ты обязан сказать им об этом, Сикандер, иначе они тебе не поверят. Ты должен многократно повторить им это, не ограничиваясь случаями, когда они заслужили похвалу.

Он поднял голову:

– Хочешь, чтобы я остановился и прямо сейчас побежал признаваться им в любви?

– Не сейчас, конечно…

– Это хорошо. – Он засмеялся. – Ведь я все равно не послушался бы. Я только начал любовную игру, Эмма. И надеюсь, что ты ко мне присоединишься.

– Но…

– Никаких «но». – Он оторвался от нее и лег рядом, положив ее руку на свой лингам.

– Что это у тебя надето? – спросила она со смесью страха и любопытства.

– То самое приспособление, о котором я тебе рассказывал, – чехол из мочевого пузыря овцы.

– Мочевого пузыря овцы?! – в ужасе переспросила Эмма.

– Да. Но ты не пугайся. – Он ласково засмеялся. – К моменту, когда у нее позаимствовали пузырь, овечка была уже мертва. К тому же это приспособление не помешает мне получить удовольствие от твоего прикосновения. Вперед, Эмма! Я хочу тебя!

Эмма хотела того же, и никакой овечий пузырь не мог стать преградой. Она приступила к неторопливым ласкам, добившись его полного возбуждения.

– Так ли тебе необходимо это приспособление? Зачем нам отгораживаться друг от друга?

– Необходимо, Эмма, ты сама знаешь.

– Знаю, но это не вызывает у меня восторга. Я хочу ощущать твою кожу, а не мочевой пузырь бедной загубленной овечки. – В ней проснулась бунтарка: она попробовала стянуть с лингама тесно облегавшую его пленку.

– Прекрати, Эмма! – Сикандер поймал и отбросил ее руку, потом приподнялся на локте.

– По-моему, на сегодня достаточно.

– А мне недостаточно! – Она почувствовала смесь разочарования и тоски.

Он встал с кровати:

– Хватит, моя ненаглядная. Мне пора тебя покинуть. Но я снова приду завтра и опять надену защитное приспособление.

Он быстро поднял халат и ловко его накинул на плечи. Эмма откинулась на подушки, с горечью наблюдая за ним.

– Спокойной ночи, любимая. – Подарив ей на прощание легкий поцелуй, он исчез за дверью.

«И это все?» – подумала Эмма. Незаметное появление – и стремительное исчезновение. Она боролась со слезами. Ей надо приучить себя довольствоваться малым. Но способна ли она на это? Она хотела обладать Сикандером целиком, хотела вобрать в себя его семя и, что еще важнее, знать, что он ее любит, что он предан ей и не скрывает от других своих чувств.

Сейчас ей казалось, что все кончено, что у них ничего не выйдет. По ее щекам текли слезы. Она уткнулась лицом в подушку, хранившую его запах, и залила ее слезами. Счастливой она себя не чувствовала, но покинуть Парадайз-Вью не могла: ведь она любила Александра Кингстона всем своим существом.

– Боже мой! – простонала она, перевернувшись на спину и уставившись на луну, стоявшую высоко в ночном небе. – Что же теперь делать?

«Уайлдвуд! Найти Уайлдвуд!» – подсказал ей внутренний голос. Уайлдвуд будет ее собственностью. Все, что у нее было сейчас: возлюбленный, дом, одежда, дети, – принадлежало не ей. Завтра же она примется за поиски.

Глава 20

Покинув Эмму и вернувшись в свои покои, Алекс долго не мог заснуть. Он заметил ее разочарование, но ничем не мог ей помочь. Она обязана смириться с существующим положением. Другого выхода у нее нет.

Не в силах прогнать невеселые мысли, он оделся и направился в кабинет, расположенный в одном из флигелей, неподалеку от конюшни. Его ждала гора писем, посылок, старых газет; все это не умещалось на столе и частично валялось на полу.

Почта, посылаемая на адрес Парадайз-Вью, накапливалась в его небольшой конторе в Бхопале, откуда ее регулярно забирали слуги. При свете масляной лампы Алекс принялся разбирать корреспонденцию.

Большинство писем пришло от деловых партнеров: отчеты о состоянии его инвестиций и запросы потенциальных покупателей, интересующихся его рисом, индиго и древесиной. Некоторые письма представляли особый интерес: одно такое письмо пришло от Сантамани, его тетки, четыре других оказались официальными депешами; два были из земельного управления Центральной Индии, одно от набобзады Бхопала и одно, как ни странно, от его кузена Хидерхана.

Первым делом он вскрыл письмо от Сантамани и прочел его с бьющимся сердцем. Он надеялся на примирение – ведь они уже несколько лет не разговаривали, однако письмо заставило его заскрежетать зубами; он перечитал его дважды.

«Дорогой Сикандер! – Сантамани писала на безупречном английском языке, тем самым подчеркивая, что он наполовину англичанин. – Если мы тебе хоть немного небезразличны, отнесись с пониманием к услуге, о которой тебя скоро попросит мой сын. Не отвергай просьбу только потому, что она исходит от Хидерхана. Что бы ты о нем ни думал, он очень старается на благо семьи, которая сейчас находится в весьма трудном положении. Судя по всему, твои дела идут успешно, поэтому я умоляю тебя откликнуться на его просьбу. При других обстоятельствах мы бы не решились побеспокоить тебя. Всего наилучшего, Сантамани».

Хидерхан снова взялся за старое, используя свою мать как оружие в схватке. Алексу очень не хотелось открывать посылку кузена, однако любопытство взяло верх. Он надеялся, что в ней не пряталась ядовитая рептилия, хотя с Хидерхана сталось бы.

Письмо, найденное в посылке, было кратким и деловым. Оно тоже было написано по-английски, словно Алекс не мог понять родного языка, на котором говорил с младенчества.

«Кузен! Если бы не уговоры матери, я бы ни за что не обратился к тебе за помощью. Из-за алчности возлюбленной метрополии, которая в один прекрасный день окончательно обескровит нашу страну, я уже не способен удовлетворить потребности всех, кто получает из моих рук соль…»

Любой живший в Индии знал, что «соль» означает пропитание, получаемое из рук покровителя. При индийской феодальной системе крестьяне работали за «соль», то есть состояли при какой-то знатной семье или властном институте, выполняли определенные обязанности и были им преданны, а взамен получали все необходимое для прожитья. В прежние времена беднота стекалась к махараджам в надежде поселиться в их имениях. Теперь они возлагали надежду на британцев, предлагая свои услуги, но работая в рамках кастовой системы.

Догадываясь об истинном смысле просьбы Хидерхана, Алекс продолжил чтение.

«По предложению матери я посылаю тебе некоторых своих ценнейших работников, в чьих услугах более не нуждаюсь или не могу их оплачивать. Они получили наказ быть преданными тебе так, как были преданны мне и моей семье. Надеюсь, ты найдешь им применение и отнесешься к ним с вниманием. В противном случае им придется искать иные способы существования, ибо я больше не в силах им помогать. Они прибудут совсем скоро вместе с семьями, нахлебниками, всем скарбом; один даже ведет с собой слона. Слона я оставил бы себе, но его махаут не хочет расставаться со своей родней и ближайшими друзьями».

Алекс громко выругался и, не дочитав письма, скомкал его и запустил им в стену. Все было ясно. Через несколько дней толпа индусов-бедняков, в большинстве стариков, неспособных к труду, заполонит Парадайз-Вью. От них не будет никакого толку, а лишь вред: они станут шпионить за ним и доносить Хидсрхану о подробностях его жизни.

Хитрый ход! Неудивительно, что Сантамани написала письмо в поддержку благородной просьбы сыночка, не догадываясь об его истинных мотивах.

Алекс со злостью вспомнил, как нанял однажды очень способного клерка и быстро обнаружил, что тот работает на Хидерхана и передает своему благодетелю сведения о торговых сделках Алекса.

Алекс поклялся, что на этот раз замысел ненавистного кузена провалится. Как только пришельцы ступят на его территорию, он отправит их обратно. Он велит Сакараму поставить пост на дальнем рубеже и не пустит нежеланных людей дальше. Сантамани, как обычно, осудит его за жестокость и бессердечие, но Алекс давно перестал на нее обижаться. Он не мог содержать стольких нахлебников, да еще сохраняющих лояльность прежнему господину, его врагу.

Индийская традиция требовала, чтобы человек оставался верен своей «соли» до гроба. Наихудший грех состоял в предательстве этого долга. Хидерхану достаточно будет хорошенько расспросить этих людей – и они все ему выложат как своему родному отцу, которому они и их семьи прослужили всю жизнь.

Чертыхаясь, Алекс схватился за письмо из земельного управления и, открыв его, застонал: он получил еще один удар. В послании сообщалось, что, несмотря на заявки, оставленные им в Калькутте, и его заверения, что все документы в полном порядке, его владения намеревается посетить высокопоставленный чиновник, который сам удостоверится, где проходят границы его собственности.

Управление уже получило уведомление о претензиях, которые собирались предъявить неназванные стороны. Ввиду размеров владений Алекса и видного положения неназванных претендентов новоназначенный глава земельного управления Центральной Индии лично нанесет ему визит. В письме не сообщалось, как зовут визитера, однако говорилось, что Алекс должен ожидать его до муссонов, делающих путешествие невозможным.

Дата на письме свидетельствовала, что оно было отправлено еще до отъезда Алекса из Калькутты. Из этого следовало, что и управлении с самого начала знали, что заявка Алекса будет оспорена, но намеренно не уведомили его об этом. Это было еще одним доказательством предвзятого отношения англичан к человеку, чей цвет кожи вызывал у них подозрение.

Во втором письме из земельного управления подтверждалась информация первого: новый глава управления посетит Парадайз-Вью до начала сезона дождей.

Расстроенный Алекс взялся за письмо набобзады Бхопала, ожидая новых дурных известий. В письме содержалось облаченное в цветистые выражения предложение встречи для обсуждения условий вывоза древесины с земель Алекса. Имелись также намеки на утрату в земельном управлении Калькутты важных документов и делался вывод, что в этой ситуации Алекс нуждается в поддержке влиятельных людей, в том числе самого набобзады.

Алекс с удовольствием проигнорировал бы его письмо, а еще лучше – посоветовал бы молодому правителю спрятать лингам в штаны и не пытаться насиловать соотечественников. Однако для того, чтобы делать подобные заявления, требовалась финансовая независимость, которой он пока не обладал; когда он поправит свои дела, недруги услышат от него и не такое. Настанет день, когда он вообще откажется валить деревья и набобзада не сможет выжать из него больше ни одной рупии.

Больше всего Алекса огорчало то, что он вынужден готовиться к приему нежеланных гостей. Присутствие Эммы создаст впечатление, что Парадайз-Вью не только индийская, но и британская плантация. Придется не откладывая взяться за изменения, на которых она настаивает. Он уже достаточно пожил на индийский манер; теперь следует перейти на образ жизни типичного англичанина.

Расчистив на столе место, он принялся за список неотложных дел. Избавиться от индийской мебели; послать в Бхопал и Гвалияр за тяжелой темной мебелью, столь любезной британцам; установить во всех комнатах вентиляторы-пунках; переодеть детей в британскую одежду; начать подавать типично британскую еду. Раз на него рано или поздно все равно свалятся официальные визитеры, лучше подготовиться к этому заранее…

Остаток ночи и весь следующий день Алекс трудился в одиночестве в своем кабинете. Слуга приносил ему туда еду, и он сидел, не поднимая головы, пока Сакарам не помешал его работе, сказав:

– Вам надо идти, саиб. Мэм-саиб повсюду вас ищет. Словно разъяренная тигрица, вырвавшаяся из чащи.

– Что-то случилось?

– Не знаю, когда это началось, саиб, но сегодня утром она не позволила айе дать детям лекарство, которое они получают еженедельно. Детям это понравилось, но айе – нет, потому что приказ поступил не от вас. Потом она принялась переставлять в доме мебель, утверждая, что нужны перемены. У нее нет на это права.

Алекс не удержался от усмешки при сообщении о касторовом масле. Он не был на нее сердит. Если бы айя спасла его самого в детстве от этой кошмарной обязанности, он был бы ей чрезвычайно признателен за это! Эмма отлично знала, что делает, и, видимо, полагала, что ее бунт останется без последствий.

– Я предоставил мисс Уайтфилд право менять все, что она сочтет нужным, – сказал он Сакараму.

– Дело в том, саиб, что, разыскивая вас, она наткнулась на зенану.

– Она нашла зенану? – Алекс проклял свою рассеянность. Надо было раньше отвести Эмму в зенану и познакомить со всеми женщинами, за исключением Лахри. Если бы он сам ей объяснил, откуда какая взялась, то не попал бы сейчас в столъ затруднительное положение. Ведь у нее появились основания обвинять его в преднамеренном обмане!

– Случайно наткнувшись на зенану, она приказала мне немедленно привести вас к ней, саиб.

– Что ж, видимо, придется сходить и узнать, чего ей надо.

– Сикандер… Прошу меня простить, но знает ли она о Лахри?

Алекс покачал головой:

– Нет. Лахри тоже о ней не знает. Я как раз собирался переговорить с Лахри, но еще не нашел для этого времени.

– Будьте осторожны, Сикандер. Я уже видел мэм-саиб в таком состоянии – у Сайяджи Сингха, когда он прислал вам девчонку. Только в этот раз она волнуется еще больше. Когда я ее оставил, она ходила по комнате и разговаривала сама с собой.

Алекс озадаченно посмотрел на Сакарама и вздохнул:

– Что же она говорила?

– Она говорила: «Шесть! Целых шесть! А он еще утверждал, что не содержит зенаны!»

Алекс застонал:

– Я сам во всем виноват, Сакарам. Я должен был с самого начала все объяснить. И избавиться от Лахри. Теперь в ней взыграла британская добродетель, и она не успокоится, пока не вытравит из моего дома самый дух этой традиции.

– Боюсь, вы правы, Сикандер. Лахри, наверное, тоже была потрясена, увидев в вашем доме иностранку.

– Почему? Я ведь всем твердил, что привезу из Калькутты няню.

– Это не просто няня, Сикандер. Мне вы можете не рассказывать басен. Я знаю, где вы провели прошлую ночь, а также ночь во время путешествия.

– Ни тебя, ни остальных не касается, где и с кем я провожу ночи. Первого, кто станет об этом сплетничать, я собственноручно заколю в устрашение остальным.

– Слушаюсь, саиб. Если до моего слуха дойдут сплетни, я положу им конец. – Сдвинув густые брови в знак сильного неодобрения, Сакарам отвесил господину церемонный поклон.

– Так-то лучше. В близких ко мне людях я более всего ценю деликатность. Ты об этом знаешь, пусть и остальные не забывают.

Алекс встал и направился в покои Эммы.

Дожидаясь Сикандера и расхаживая по комнате, Эмма приняла решение, что не будет довольствоваться легковесными извинениями и потребует объяснений, что делают в специально отведенной для них части дома столько привлекательных женщин. Женское помещение соединялось с главным корпусом общим двором и крытым переходом.

Видимо, это была зенана; с противоположной стороны дома красовалась также беседка с видом на пруд и фонтан – не иначе как павильон любви Сикандера, где он забавляется с женщинами… Неужели он считает ее такой наивной, чтобы принять всех этих разодетых женщин за служанок?

Особенно хороша собой была одна из них. У Эммы не было возможности как следует ее рассмотреть, потому что та сразу прикрыла лицо краем сари. Но и беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это красавица. Нет, Эмма ни за что не поверит, что и она служанка в этом доме! И если ее подозрения подтвердятся, то тогда… тогда… Она еще не придумала, как поступит в этом случае, но не сомневалась, что не будет сидеть сложа руки.

Сейчас ей требовалось одно: посмотреть Сикандеру в глаза. Она сразу поймет, кем являются для него все эти женщины, узнает, лгал ли он ей, превратив ее всего-навсего в седьмую любовницу… Господи, это невыносимо! От одной этой мысли Эмме хотелось бежать прочь из Парадайз-Вью.

Она, конечно, не надеялась, что до встречи с ней он избегал женщин, однако не собиралась делить его с шестью наложницами. Почему он не рассказал ей о своем гареме, почему не предупредил, почему не дал слова его разогнать? Вместо этого он приложил все старания, чтобы она не узнала, что в Парадайз-Вью есть зенана.

Неужели он надеялся, что она не найдет ее? Нет, у нее и в мыслях не было рыскать по его дому, все произошло случайно; впрочем, с какой стати она ищет оправдания для себя, когда в случившемся виноват только он?

Меряя шагами комнату, она все больше приходила в неистовство. Внезапно за дверью раздался голос Сикандера:

– Эмма!

Он ворвался в комнату как вихрь, сопровождаемый вездесущим Сакарамом. Эмма молча уставилась на него. Он выглядел усталым, его волосы были взъерошены, щеки – небриты. Одежда – простая индийская сорочка, надетая поверх английских бриджей, заправленных в сапоги, – была мятой и несвежей. Однако при всем том он оставался для нее красивейшим мужчиной на свете.

Вспомнив прошлую ночь и то, что они делали вместе, она вспыхнула. Но мысль о причине его прихода отрезвила ее и вернула холодную решимость.

– Вы глубоко заблуждаетесь, мисс Уайтфилд. Женщины, которых вы видели, не являются моими наложницами. Если не верите мне, спросите Сакарама.

– Сакарам тут совершенно ни при чем. Я предпочитаю услышать правду из ваших уст. Вы отрицаете, что содержите зенану?

Он изображал оскорбленную невинность. Только сейчас до Эммы дошло, что, даже будучи виноватым, он не подаст виду. Он достаточно поднаторел в увертках.

– Не отрицаю. Они действительно живут у меня в зенане. Но из этого еще не следует, что они мои жены или наложницы. Одна из них – моя дальняя родственница. Спасаясь от жесткого обращения своего мужа, она сбежала от него, но родители не пустили ее домой, поэтому я предложил ей убежище. Еще одна была раньше наложницей в доме моего кузена Хидерхана. Он выгнал ее, пригрозив заставить самостоятельно добывать пропитание. Она происходит из знатного рода, принадлежит к касте браминов, а он собирался обречь ее на попрошайничество на улицах Гвалияра… Еще там живет Гайятри.

– Расскажите и о ней. Не сомневаюсь, что про каждую у вас есть наготове душераздирающая история.

– Вы отказываетесь меня слушать? – Глаза Сикандера потемнели, как оникс. – Вы не верите моим словам?

– Лучше пойдемте в зенану. Вы все это расскажете в их присутствии. Я сама хочу с ними поговорить. Сакарам выступит переводчиком. Только не воображайте, что я не пойму, что он им наплетет. Я не говорю на урду, но понимаю достаточно, чтобы уловить нить разговора.

Эмма допустила сильное преувеличение. Если собеседники говорили быстро, она не понимала ни слова, однако надеялась, что угадает истину по выражению лиц. Вряд ли эти женщины – такие же опытные обманщицы, как Сикандер.

– Раз вы настаиваете – извольте. Сакарам, оповести женщин, что мы идем задавать им вопросы.

– Нет! Он пойдет с нами. Лучше не давать ему шанса предупредить их, чтобы они скрыли правду.

Сакарам вопросительно посмотрел на Сикандера:

– Саиб?

– Ты останешься с нами, – уступил Сикандер. – Судя по всему, мисс Уайтфилд не доверяет нам обоим.

– Совершенно верно: не доверяю.

– Идемте в зенану. – Сикандер не подавал виду, что взволнован или чувствует себя виноватым. Его спокойная уверенность только разжигала подозрения Эммы.

Она вышла за ними из комнаты и спустилась по широкой лестнице. Скоро они подошли к резной арочной двери в зенану, охраняемой юношей, одетым в точности как Сакарам. Этого стража она видела и раньше, но он и тогда, как и сейчас, не помешал ей пройти внутрь – ведь она женщина.

Глядя, как он услужливо распахивает перед Сикандером дверь, Эмма с горечью подумала о том, что он, по всей видимости, вправе в любое время наведаться на женскую половину.

Они оказались в роскошном слабо освещенном помещении, где на выложенном подушками ковре перед ширмой возлежала одна-единственная особа, бравшая из бронзовой мисочки какие-то яства и клавшая их себе в рот. При виде посетителей она поднялась и прикрыла лицо краем сари.

Сакарам сказал ей пару слов, и она исчезла. Видя вопросительный взгляд Эммы, он объяснил:

– Я приказал ей привести остальных. Я сказал, что саиб желает познакомить их с новой няней-англичанкой.

Эмма приготовилась ждать, нетерпеливо притопывая ногой. Ожидание было недолгим: вскоре перед ними появилась стайка женщин с натянутыми на головы сари и прикрытыми лицами. Сикандер ткнул пальцем в одну из них, и она взволнованно вышла вперед. Робость не позволяла ей оторвать взгляд от туфель Эммы.

Сикандер откашлялся.

– Это Гайятри, та самая, о которой я начал вам рассказывать. Она – старшая сестра моей жены, переехавшая к нам, когда мы поженились. Ей полагалось бы выйти замуж и жить у мужа, но она глухонемая, поэтому ее никто не берет в жены. Жена упросила меня, чтобы я позволил ей остаться. Я подумал, что она будет хорошей компанией для жены, и не ошибся. Она живет здесь по сей день, потому что родственники не торопятся ее забирать.

Грустная история вызвала у Эммы сочувствие, но она одернула себя: все слова Сикандера могли оказаться лживыми. Она хлопнула в ладоши, заставив вздрогнуть всех женщин, кроме бедняжки Гайятри, которая так и не подняла глаз.

– Она стыдится своего недуга, – молвил Сикандер, – потому и не глядит на нас. За все время, что она здесь прожила, она ни разу не посмотрела мне в глаза.

– Остальных я хотела бы расспросить сама, – сказала Эмма. – Если не возражаете, Сакарам мог бы переводить.

– Сколько угодно! Удовлетворяйте свое любопытство, мисс Уайтфилд. Вы увидите, что я говорю'правду. Эти женщины живут здесь потому, что им больше некуда податься. Все они хорошего происхождения, но по разным причинам не могут жить в своих семьях; некоторых не желает принимать обратно родня. Индийские женщины полностью зависят от мужчин; женщины высшего сословия всю жизнь проводят в затворничестве. Им необходимы покровители, то есть мужчины, которые о них заботятся. Даже мужчины, подобные Сайяджи, держат у себя в зенанах женщин, не выполняющих никаких обязанностей, не становящихся женами или наложницами; просто выгнать их было бы…

– Я бы предпочла услышать все из их собственных уст. Я, конечно, всего лишь няня и не вправе что-либо требовать, поэтому просто обращаюсь к вам с просьбой, мистер Кингстон.

– Действуйте, мисс Уайтфилд. Для этого мы сюда и пришли: задавайте какие угодно вопросы.

Подходя к каждой из женщин, Эмма, спросив, как ее зовут, требовала объяснить, как она здесь оказалась. Сакарам переводил; все вышло именно так, как говорил Сикандер: у каждой была достойная причина находиться в зенане. Эмма не уловила ни тени фальши в их рассказах.

На вопрос, как с ними обращаются и хорошо ли им здесь, все твердили, что саиб – чудесный человек, за чью щедрость они никогда не сумеют расплатиться. Постепенно все, кроме несчастной Гайятри, оправились от смущения и принялись беззаботно щебетать друг с дружкой. Казалось, им очень нравится, что в их ряды затесалась чужестранка.

Все по очереди приподняли чадры, и Эмма удостоверилась, что не все женщины красивы; одна даже оказалась старухой. Эмма уже была готова признать, что женщины зенаны, возможно, и не являются женами и наложницами Сикандера, но заметила одно несоответствие… Когда она в первый раз ворвалась в зенану, то насчитала шесть женщин, теперь же перед ней предстало только пятеро. Где шестая? Или она ошиблась в счете?

Всматриваясь в лица, она убедилась, что не ошиблась. В первый раз она обратила внимание на очаровательную черноглазую девушку с длинными темными волосами. Именно ее и не хватало; Эмма мгновенно смекнула, что опасаться надо ее – ту, которую Сикандер не пожелал выставить на обозрение.

– Вы удовлетворены? – осведомился Сикандер. Его насупленный взгляд был полон негодования.

– Нет. Здесь недостает еще одной, молодой и красивой, самой заметной из всех.

В этот раз Сакарам не сдержался и обеспокоенно переглянулся со своим господином. В синих глазах Сикандера не отразилось, впрочем, ничего, кроме любопытства и невинного изумления.

– Дайте-ка сообразить… – Он изобразил задумчивость. – Ах да, вы, наверное, имеете в виду Лахри. Это еще ребенок. Очаровательна, но слишком юна. Наверное, где-то заигралась.

Он говорил спокойным тоном, как бы убеждая Эмму, что ей не о чем тревожиться, но от этого она встревожилась еще больше. Инстинкт подсказывал ей, что единственная ее соперница – та самая девушка с сияющими черными глазами.

– Хотелось бы познакомиться и с ней. – Эмма поздравила себя со спокойным тоном, хотя внутри кипела.

– Пожалуйста. Сакарам, пусть ее приведут. Мисс Уайтфилд желает познакомиться с Лахри. После этого приготовь нам чай. Мы заслужили чай, не правда ли, мисс Уайтфилд? – Его церемонность только усилила ее подозрительность.

– Чай – это прекрасно.

Чай – напиток, пригодный на все случаи жизни. Хоть в чем-то Сикандер следовал английским традициям. Для англичанина чай – снадобье от всего, включая разбитое сердце.

Подчинившись Сакараму, женщины разошлись. Сакарам отправился заваривать чай, оставив Эмму наедине с Сикандером.

– Эмма… – Он взял ее за руку. – Пока мы одни, я должен кое-что тебе сказать.

– Вот как? Наверное, про Лахри?

Он кивнул:

– Боюсь, что да. Она – моя любовница. То есть была любовницей…

Эмма вырвала у него руку:

– Так я и знала!

– Подожди, Эмма. – Его пальцы впились ей в запястье. – Выслушай меня, прежде чем делать поспешные заключения. Она была моей любовницей до того, как появилась ты. После смерти жены мне было одиноко, а Лахри была юной красавицей, нуждавшейся в покровителе. Разве не естественно, что она стала моей любовницей?

– Естественно!

– Я собирался ее отослать, подыскав ей нового покровителя. Но это потребует времени и труда. Лахри преданна мне. Я надеюсь найти человека, который будет ей приятен… У меня и в мыслях не было продолжать держать ее здесь, раз мы с тобой…

– Отпусти меня! – Эмма сбросила его руку со своего плеча. Сейчас ей было невыносимо его прикосновение. Ее худшие подозрения оправдались. – Она знает обо мне? Ты говорил ей, что собираешься ее отослать?

– Мы ведь только что приехали, Эмма! Я еще не виделся с ней. Будь же благоразумна! Знаю, тебе обидно, но…

Пронзительный крик не дал ему договорить.

– Боже, что это?! – ахнула Эмма.

– Понятия не имею. Сейчас разберемся. Это во дворе. Сикандер обогнул ширму, за которой тянулся длинный выложенный камнем коридор. Сикандер устремился по нему, Эмма, подобрав юбки, побежала за ним. После нескольких поворотов, миновав полдюжины комнат, они достигли общего с главным домом дворика. Навстречу Сикандеру и Эмме уже бежал Сакарам.

– Что это за крик? Что случилось?

На вырвавшиеся у Эммы вопросы никто не ответил. Люди сбегались со всех сторон; объектом их внимания была коленопреклоненная фигура – Гайятри. Она и издавала нечеловеческие вопли, воздевая руки к небу. От этих звуков Эмма похолодела.

Сакарам первым подскочил к кричавшей и, забыв про кастовые запреты – или зная, что к ней можно прикасаться, – заставил ее подняться. Тогда Эмма увидела другое тело, простершееся у их ног.

Это тоже была женщина, вернее, молодая девушка, корчившаяся и извивавшаяся от боли. Эмма узнала Лахри. Та что-то прижимала к груди. Оттолкнув Гайятри и Сакарама, Сикандер склонился над девушкой. Эмма пригляделась, и возглас изумления сорвался с ее губ: Лахри прижимала к себе змею!

С виду черная змейка была безобидной, но поведение Сикандера подсказало, что видимость обманчива – это была смертоносная гадюка-крейт.

На горле и на щеке Лахри были заметны следы укусов, но девушка по-прежнему прижимала змею к груди обеими руками и дергалась всем телом, словно та продолжала ее жалить.

– Отдай, Лахри! – воскликнул Сикандер и вырвал у нее змею. Эмма с ужасом наблюдала, как он растянул ее, держа ее одной рукой за голову и заставляя обнажать зловещие зубы, а другой удерживая подрагивающий хвост. Он огляделся по сторонам.

– Фонтан, Сикандер! – крикнул Сакарам.

Сикандер погрузил змею в воду и долго там держал, пока она не прекратила сопротивление. Эмма тем временем опустилась на колени перед Лахри. То же сделал Сакарам. Девушка хотела что-то сказать, но не сумела. Эмма обхватила ее за плечи и приподняла ей голову с тяжелой шапкой черных волос.

Лицо и губы несчастной посинели и чудовищно раздулись, но рот двигался; Сакарам нагнул голову, чтобы расслышать ее слова. У Лахри началась агония.

Эмма была бессильна что-либо сделать. Рядом толпились женщины, присоединив свои завывания к душераздирающим воплям Гайятри. Конвульсии длились минуту, от силы две, но Эмме эти мгновения показались вечностью. Потом Лахри обмякла, ее недавно прелестное лицо сделалось восковым. Она выдохнула – это отлетел ее дух.

Эмма, потрясенная до глубины души, опустила тело на землю.

– Что она сказала перед смертью, Сакарам?

Главный слуга все еще стоял на коленях с мученическим выражением на лице и не поднимал глаз. Эмма настойчиво повторила вопрос. Сакарам нехотя поднял черные глаза:

– Она сказала, что взяла змею, когда узнала, что господин привез на смену ей англичанку.

– Она дала змее ее ужалить из-за меня?

– Да, мэм-саиб. Лишившись любви Сикандера, она не пожелала больше жить.

– Что за чушь ты несешь? – Рядом с ними опустился Сикандер. Он приподнял бездыханной Лахри веко, обреченно покачал головой и припал ухом к ее груди.

– Бесполезно, Сикандер. Она умерла, – с горечью проговорил Сакарам. – Она убила себя, потому что вы ее бросили.

Красивое лицо Сикандера исказила такая ярость, что он сделался похож на дьявола.

– Откуда она об этом узнала? Я ничего ей не говорил. Не ты ли меня предал, Сакарам?

– Нет, саиб. Аллах свидетель, я не сказал ей ни слова. Сикандер взял мертвую на руки и поднялся, не сводя глаз со своего слуги.

– Кто-то нашептал ей об этом. Я желаю знать, кто это сделал. Созови всех слуг, всех, кто здесь околачивается! Собери их на парадных ступеньках дома. Я выявлю изменника и заставлю его поплатиться за свою измену. Красивая молодая женщина погибла, потому что кто-то не умеет держать язык за зубами и не хочет, чтобы я поступал по моему собственному усмотрению. Созвать всех до одного, Сакарам!

Эмма выпрямилась одновременно с Сикандером. Она была в ужасе, и не только из-за трагической смерти Лахри: никогда еще она не видела Сикандера в таком гневе. Сейчас он был способен на все.

– Что вы собираетесь сделать?

– Не мешайте, Эмма. Тот, кто это совершил, заслужил наказания. Действуй, Сакарам! – Он прошел мимо нее, словно она была пустым местом; все его мысли были сейчас посвящены погибшей возлюбленной.

Сакарам исчез в глубине дома; Эмма очутилась в толпе женщин и слуг, сбежавшихся на шум. Неожиданно послышалось низкое гудение бронзового гонга. Толпа еще больше сгустилась. Эмма бросилась за Сикандером.

Он вышел на веранду, где стояла длинная скамья из кораллового песчаника. Положив на нее тело Лахри, Сикандер распахнул решетчатые ворота, ведущие на парадную лестницу.

На звуки гонга со всех сторон торопились индусы. Внутри собралась внушительная толпа. Никто не произносил ни слова. Люди покорно смотрели снизу вверх на Сикандера и неподвижное тело на скамье.

Эмма, полная страха, горя и чувства вины, гадала, как он поступит. Лахри погибла из-за нее: ведь это она заняла ее место в постели Сикандера. Было бы несправедливо переложить вину на плечи другого. Единственным оправданием Эммы было то, что она не знала о Лахри. Зато о ней знал Сикандер.

Эмме хотелось, чтобы происходящее оказалось дурным сном. Картина и впрямь была родственна кошмару: серьезные, испуганные лица индийцев, гнев Сикандера, неподвижный труп девушки, лишившей себя жизни в припадке ревности и отчаяния.

– Я требую, – заговорил Сикандер, – чтобы человек, рассказавший Лахри о мэм-саиб, вышел из толпы. Пускай тот, кто посмел ранить своим безжалостным языком это несчастное дитя, проявит смелость и теперь и заявит о себе. Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто ты, и не вынесу тебе приговор. Не надейся, что тебе удастся укрыться от моего гнева: тебе все равно не спастись. Кажется, я уже знаю, кто это сделал. Предоставляю тебе последний шанс покаяться. Если ты этого не сделаешь, мой гнев падет не только на тебя, но и на всю твою семью, друзей, родню. Если желаешь их пощадить, выйди ко мне сейчас.

Наступила гробовая тишина. Через некоторое время послышался неясный звук – толпа расступилась, и Эмма увидела упавшего на колени слугу. Он полз к ступенькам, трясясь всем телом. Все шарахались от него, как от прокаженного. Воздев руки, мужчина залепетал:

– Саиб! Мэм-саиб! Пощадите! Во имя Аллаха, пощадите! По его испуганному лицу бежали слезы. Эмма узнала его: это был один из паттах-валлах, бывший при них во время долгого пути в Парадайз-Вью. Он показал себя хорошим всадником, отменным охотником, прекрасно знал джунгли и проявлял расторопность как слуга. Она не знала его имени, но неоднократно слышала, как он с грехом пополам изъясняется по-английски, и много раз замечала его у своей палатки. Иногда он помогал Шумаиру паковать ее вещи. Он же вел под уздцы вьючную лошадь, упавшую в пропасть. Эмма вспомнила, как Сакарам бранил его за эту потерю. Неужели он все это время следил за ней? Неудивительно, что он раскрыл ее с Сикандером тайну.

– Сакарам! Принеси мне бич! – Сикандер стал спускаться по ступенькам.

– Не смейте, Сикандер! Нельзя бичевать человека, когда согрешили мы сами! – не выдержала Эмма. – Он всего лишь оказался несдержан на язык. Настоящие виновники – мы с вами! Если бы мы не… – Эмма смешалась и беспомощно ткнула пальцем в Лахри. – Она погибла из-за нас!

– Нет! Причина ее смерти в том, что этот подлый и трусливый шакал рассказал ей о нас. Он пренебрег моим доверием и нарушил границу моей зенаны. Я должен был заподозрить его в таких намерениях и предотвратить его предательство.

– Откуда вам было знать? Почему он так поступил?

– Прежде чем стать моим слугой, он прислуживал Лахри. Он появился у меня одновременно с ней – это был дар набобзады Бхопала. Он состоял в свите ее слуг. Я мог бы отправить его валить лес или работать на рисовой плантации, но я этого не сделал. Я оставил его при себе, проникшись к нему доверием…

Внезапно толпа индусов дружно ахнула. Сикандер и Эмма обернулись. Над коленопреклоненным изменником стоял Сакарам. В руках у него было оружие – но не бич, которого требовал его господин, а длинное тонкое копье, каким в Индии закалывают свиней. Замерев от ужаса, Эмма увидела, как Сакарам проткнул беспомощного слугу насквозь.

Глава 21

Еще никогда в жизни Эмма не падала в обморок, но сейчас она была близка к этому. У нее зашумело в ушах, перед глазами завертелись круги, ноги мигом ослабли и подкосились. Она пошатнулась и взмахнула руками, чтобы ухватиться за что-то, но опоры рядом не оказалось. В последнее мгновение ее подхватил Сикандер, не дав упасть. Она прильнула к нему, изо всех сил стараясь не лишиться чувств.

– Дыши глубже, – лаконично посоветовал он. – Сейчас тебе станет легче.

Но Эмма не могла прийти в себя. Перед ее мысленным взором снова и снова возникало ужасное зрелище: копье, вонзенное между лопатками несчастного, кровь, хлынувшая из ужасной раны…

Постепенно дыхание ее восстановилось, она смогла оглядеться вокруг. Сакарам поднялся по ступенькам и встал рядом с Сикандером. Он был, как всегда, спокоен, лицо ничего не выражало.

– Убийца! – Эмма вырвалась из рук Сикандера. – Ты убил человека с такой легкостью, словно это муха!

Невозмутимый Сакарам перевел взгляд на нее:

– Покарать его – мой долг, мэм-саиб.

– Ты отнял у него жизнь. За что? За правду?

– Он предал свою «соль», мэм-саиб, и получил по заслугам.

– О чем ты говоришь?

– Он забыл о преданности и чести, и я покарал его за это. Разве кто-нибудь еще протестует? Никто! Все знают, что он заслужил смерть.

Эмма оглядела толпу индусов. Действительно, никто не возмущался, не плакал, даже не смотрел на убитого. Толпа медленно рассеивалась, словно ничего не произошло, и люди спокойно возвращались к работе.

– Что с ними? – крикнула Эмма, все еще не оправившаяся от шока. – При них совершено убийство – и они преспокойно расходятся?

– Успокойся, Эмма. – Сикандер взял ее за руку. – Пойдем в дом. Не выставляй себя на посмешище.

– Если мэм-саиб желает чаю, я распоряжусь, чтобы его немедленно принесли, – сказал Сакарам. – Не беспокойтесь, здесь сейчас же приберут.

– Убери руки! – крикнула Эмма, вырываясь. Сикандер, казалось, не услышал ее крика.

– Пойдем, Эмма. Ты скоро придешь в себя. Здесь тебе все равно делать нечего. Сакарам сам обо всем позаботится.

– Я никуда не пойду. Я уезжаю в Калькутту, а оттуда при первой же возможности – обратно в Англию. Вы оба – чудовища, ваша страна чудовищна. Я хочу уехать, вернуться в цивилизованный мир. Если ты мне не поможешь, я сама уйду отсюда завтра же утром.

Сикандер тяжело вздохнул:

– Это нервы, Эмма. Ты сама не отдаешь себе, отчета, что говоришь.

– Неправда! Я готова отвечать за каждое свое слово. Я уеду завтра утром. Ты меня не остановишь, Си… Вам меня не удержать, мистер Кингстон. Советую примириться с неизбежностью.

– Эмма… – начал было он, но она отказывалась слушать. Довольно! Чаша ее терпения переполнилась. Индия и впрямь чудовищная страна. Не надо было сюда приезжать! Она не могла привыкнуть к этой дикости, распущенности, вспышкам насилия, аморальным общественным установкам, жестокости, нищете, необъяснимому поведению окружающих… Этот день навсегда останется в ее памяти. Что бы кто ни говорил, часть вины за происшедшее лежала на ней самой и Сикандере. Сакарама еще можно было простить: у него искаженное представление о справедливости. Но простить Сикандера? Как можно после всего этого оставаться здесь и делать вид, будто ничего не случилось?

– Послушай, Эмма! Когда ты обо всем поразмыслишь, когда ты…

Хватит! Она подобрала юбки и бросилась туда, где было ее единственное убежище, – в свои покои на втором этаже.

Только поздно вечером Алекс набрался храбрости, чтобы заглянуть к Эмме. К этому времени Сакарам позаботился об обоих трупах: их положили в простые дощатые гробы и сожгли на одном погребальном костре в глубине джунглей. Однако у самого Алекса еще оставались дела: он провел некоторое время в зенане, утешая ее обитательниц и убеждая их, что он скорбит о смерти Лахри и собирался поступить с ней по справедливости, хотя его привязанность отдана теперь мэм-саиб.

Безутешнее остальных была Гайятри. Алекс не знал, понимает ли она, что произошло и почему, но видел, что, найдя умирающую Лахри, прижимающую к себе ядовитую змею, глухая женщина испытала сильнейшее потрясение. На протяжении нескольких часов после этого она издавала звуки, выражавшие ужас и горе. С другой стороны, Лахри заменила в постели господина ее собственную сестру, поэтому ее горе казалось Алексу чрезмерным. Он не помнил, чтобы она так же безутешно оплакивала его жену; видимо, ее больше всего потрясло то обстоятельство, что Лахри намеренно рассталась с жизнью.

Оставалось позаботиться еще об одном: запретить держать в корзинах опасных змей в роли домашних любимиц. В зенане давно держали кобр и гадкж-крейтов, но раньше Алекс не думал о том, как это опасно. Борясь со скукой, особенно во время его длительных отлучек, Лахри завела себе целый зверинец, в том числе кобру, заползшую в дом через сток в купальне, и нескольких крейтов, тоже случайно попавших сюда в разное время. Спасая змей от смерти, она поместила их в корзины с крышками и кормила грызунами, за которых расплачивалась с деревенскими ребятишками сладостями. Удивительно, что змеи не отплатили ей за добро укусом еще раньше; видимо, здесь сыграла роль ее осторожность, из-за которой Алекс и закрывал глаза на столь опасное увлечение.

После смерти Лахри он распорядился, чтобы всех имеющихся в доме зверьков и рептилий выпустили на свободу в джунгли. Он лично подарил свободу ручной белочке Лахри, удивительному созданию с огромными золотистыми глазами и шелковой кисточкой на хвосте, чем порадовал женщин зенаны, так как белка имела привычку кидаться на сари и драть ткань когтями.

Алекс провел в заботах весь вечер, но Эмма не выходила у него из головы. Он не мог отпустить ее, тем более теперь, когда понял, как она ему дорога и как он будет по ней тосковать, если ее лишится. До ее появления он кое-как мирился с одинокой жизнью, теперь же она казалась ему пустой и бессмысленной. Да, он любил детей, но на расстоянии, не видя их по многу месяцев. Даже живя дома, он перекладывал обязанности по их воспитанию на слуг.

Заменить ему Эмму не сумел бы никто: она бросала ему вызов и испытывала его терпение, но одновременно очаровывала и заставляла на многое взглянуть по-новому. Она смотрела на него трезвым взглядом, видела все противоречия его натуры и все же не отвергала. Она заполняла пустоту, которой он прежде не чувствовал, а теперь боялся. Если она уйдет, он останется одинок, по-настоящему одинок. Он не должен ее отпускать!

Стоя в темноте за ее дверью, он обдумывал, что скажет, какие доводы будет приводить в свою пользу. Как сделать, чтобы она поняла его? Разве мыслимо просить прощения за свою индийскую сущность, будучи одновременно британцем, раскаиваться в поведении, которому он был обучен с детства? Их разделяет культурная пропасть, у них разные ценности, разные взгляды. Ради нее он был готов измениться, найти то общее, что могло бы их связать. Эмма была лучом солнечного света, заглянувшим в темную пещеру его души.

Ее необходимо задержать! Внезапно его осенило. Он понял, как победить ее временное отвращение к нему и ко всему индийскому. Приняв решение, он распахнул дверь и вошел. Эмма лежала на кровати, залитая лунным светом, серебрившим противомоскитную сетку, по недосмотру оставленную ненатянутой. Ее глаза были закрыты, лоб прорезала морщина. Даже во сне она продолжала негодовать. Ее чудесные волосы рассыпались по подушке, и одного этого зрелища Алексу хватило, чтобы возжелать ее. Он снова хотел владеть этой упрямой, невыносимой, восхитительной женщиной.

Подойдя к ней, он одним движением сбросил одежду и, нагой, лег с ней рядом. Она не пошевелилась, и он устроился поудобнее, чтобы целовать, ласкать, любить ее. То был единственный способ доказать Эмме, насколько она в нем нуждается. Пусть она отказывается это признавать, но не ему ли лучше знать? Эмма нуждалась в нем ничуть не меньше, чем он сам в ней.

Измученная страхами, Эмма наконец уснула. Впрочем, она то и дело просыпалась – отвратительные видения преследовали ее даже во сне. То она видела Лахри, прижимающую к груди гадюку и корчащуюся на камнях, то Сакарама, вонзающего копье в спину беззащитного человека, предавшего свою «соль».

Эти слова отдавались в ее подсознании громовым эхом. «Он предал свою "соль"!» Как это по-индийски! И до чего же ей хотелось избавиться от смятения, в которое ее ежечасно повергала эта страна! Она, как никогда, нуждалась в утешении…

Сон внезапно сменился: она уже находилась в объятиях Сикандера. Нет! Она больше не позволит ему прикасаться к ней, пьянить ее своей любовью! Но предательское тело отказывалось подчиняться гласу рассудка. Как хорошо, когда тебя целуют, обнимают, ласкают – особенно во сне, когда ты за себя не отвечаешь… Сейчас она могла позволить себе слабость.

Сикандер осыпал поцелуями ее лицо, волосы. Его рука играла с ее грудью до тех пор, пока ее вожделение не стало нестерпимым. Тогда он поднял ее рубашку и стал гладить ее бедра через фланелевые панталоны. Потом, мягко, но настойчиво разведя ей ноги, чтобы добраться до ее сокровенного места, он принялся за тот маленький бугорок, который, как она успела узнать благодаря ему, представлял собой средоточие сладострастия.

Она, сладко стеная, приготовилась отдаться. Его пальцы оказались у нее внутри, готовя путь для проникновения… Вдруг она очнулась и обнаружила, что все происходит на яву. Сикандер действительно лежал на ней, его рука находилась у нее между ног, губы были прижаты к ее губам. Она уже истекала влагой, тело сотрясали первые судороги наслаждения, однако она заставила себя сделать вид, будто ничего не происходит.

– Зачем ты пришел? Я больше не хочу тебя! Между нами все кончено!

– Хочешь, Эмма. Я чувствую твое желание. – Его пальцы продолжали двигаться взад-вперед, терзая ее трепетную плоть; когда он сплел их, заполнив ее до отказа, она чуть не вскрикнула от восторга и нетерпения.

В следующий момент она едва не разрыдалась, негодуя на собственную слабость и бесстыдство. Ей захотелось вытолкнуть его руку, лишив себя взрыва чувств, к которому все шло, но было уже поздно. Сикандер сознательно довел ее до состояния, когда сопротивляться стало невозможно. Она слишком желала его, чтобы отвергнуть…

– Эмма, Эмма… – бормотал он, продолжая движения рукой, проникая все глубже. – Я хочу тебя! Ты мне нужна. То, что мы чувствуем друг к другу, неоспоримо. Мы принадлежим друг другу вопреки всему. Отдайся мне, Эмма! Черт, да не притворяйся ты!

Эмма стискивала зубы, пытаясь запретить телу повиноваться низменному инстинкту, руке – тянуться к его лингаму, губам – искать его губы. Она отчаянно боролась и… потерпела поражение.

С обреченным возгласом она уступила его настойчивости. На этот раз он овладел ею грубо, почти злорадно, и устроил безумную скачку, как дикий зверь, ополоумевший от похоти. Помимо собственной воли она торжествовала: ее ногти впивались ему в спину, зубы кусали его за плечи. Сначала вскрикивая, потом перейдя на хрип, она билась под ним, плотно обхватив ногами его поясницу, словно силясь вобрать в себя без остатка. Они вместе достигли оргазма – взрыва чувств, больше похожего на катастрофу, чем на радость. Эмма перестала себя ощущать отдельно от Сикандера – они превратились в одно целое. Их тела переплелись, дыхания смешались. Не отдавая себе отчета в происходящем, Эмма разрыдалась. Теперь ее сотрясали с головы до ног судороги плача. Сикандер приподнялся на локтях и уставился на нее. Какое-то время он молча наблюдал за ней. Потом, когда рыдания стали стихать, он начал ее целовать. Злясь на него и на себя и сгорая от стыда, она уворачивалась от поцелуев.

– Не надо, Эмма. Не отворачивайся. Умоляю, прости меня за то, что я не рассказал тебе о Лахри. Кто мог предвидеть подобную развязку? Я виню себя самого, а не тебя, не Сакарама, не того человека, который рассказал Лахри про нас с тобой. Случившееся – целиком на моей совести. Но то, что есть у нас, что нас связывает, – это такая мощь, такой магнит…

– Имя ему вожделение. Вожделение – не меньше, но и не больше. Не надо воображать того, чего нет.

– Ошибаешься, Эмма. Это нечто неизмеримо большее. Ты знаешь это и без меня!

Да, она это знала, но готова была умереть, только не признавать очевидное. Она отказывалась называть это любовью; это больше походило на одержимость. Она находилась во власти сильнейшего, испепеляющего желания, которому не могла воспротивиться. Лежа вот так в его объятиях, соприкасаясь с ним всем телом, она лишалась способности мыслить, а могла только чувствовать. Ее чувства были как накинутая на нее душная сеть, лишавшая свободы. Она могла бы покинуть Парадайз-Вью, но как освободиться от Сикандера? Он последует за ней, и где бы она ни находилась, найдет ее и будет обладать ею. Она принадлежала ему телом и душой.

– Останься со мной, Эмма. Дай мне еще один шанс. Дай шанс Индии! Отбрось память о неприятном, отбрось свою печаль. Оставь все это позади нас. Останься, Эмма, учи моих детей, учи меня. Позволь мне понять, как правильно тебя любить. Обещай, что останешься!

Ей почему-то было легче оттого, что сам он не дает ей обещаний. Она бы все равно им не поверила. Будущее не сулило никакой надежды, но, будь даже наоборот, ей не хватило бы отваги, чтобы строить планы и брать на себя обязательства… Однако для того чтобы его покинуть, тоже требовались отвага и сила, которых у нее не было. Уйдя от него, она стала бы в тысячу раз несчастнее.

– Хорошо, – прошептала она, признавая поражение. – Я останусь. Но только на время. Посмотрим, сможем ли мы быть вместе. Но ты взамен должен помочь мне найти Уайлдвуд! Я ведь за этим и приехала. Больше всего на свете мне хочется иметь собственный дом, землю, хочется независимости. Такова цена, которую я прошу за свое согласие остаться. Если у нас ничего не получится, у меня должен хотя бы появиться собственный угол.

– Ты же понимаешь, Эмма, что не сможешь жить одна в джунглях! К тому же Уайлдвуд тебе ни за что не найти. Цепляться за эти надежды – чистое безумие…

– И все же я попытаюсь. Дай слово, что ты мне поможешь. В противном случае я уезжаю. Слышишь, Сикандер? Я не останусь!

После длительного молчания он вздохнул и сказал:

– Хорошо. При первой же возможности мы отправимся на поиски. Надеюсь, ты не возненавидишь меня и не станешь осуждать, если мы ничего не найдем. Я заранее уверен, что так и будет.

– Я прошу твоей помощи, и только.

– Ты ее получишь. – Он медленно вышел из нее, растянулся рядом и по-хозяйски закинул на нее руку и ногу.

– А теперь спи, Эмма. Спи!

Эмма в изнеможении закрыла глаза и сразу уснула.

Утром ее разбудило хихиканье. Она испуганно открыла глаза и ощупала одной рукой кровать. Рядом никого не оказалось. Смех возобновился – совсем детский, озорной и ликующий. Натянув на грудь простыню, Эмма села и облегченно перевела дух: на ней была ночная сорочка. Ночью она ее так и не сняла, что было кстати: к ней пожаловали сразу двое гостей, прятавшихся в данный момент за красочной ширмой в углу.

За дверью раздался женский голос. Айя приоткрыла дверь и заглянула в комнату, после чего, кланяясь и бормоча извинения, вошла и огляделась. Эмма приложила палец к губам и указала кивком головы на ширму. Айя шагнула было туда, но Эмма покачала головой и жестом предложила ей выйти.

Айя повиновалась, пожимая плечами. Эмма спустила ноги с кровати, встала и на цыпочках двинулась к ширме. Дети выглянули из-за ширмы как раз в тот момент, когда она заглянула за нее с другой стороны. Виктория восторженно взвизгнула, выскочила из-за ширмы, подбежала к кровати и запрыгнула на нее.

Братишка последовал за ней. Они барахтались в постели, как игривые щенята, пока Виктория не шлепнулась на пол. Она скривила губы, готовая разреветься, но Эмма закрыла ей рот ладонью.

– Вставай, Виктория. И не плачь, ты сама виновата в этом. Девочка широко раскрыла глаза и встала. Эмма села на кровать рядом с Майклом и привлекла к себе Викторию.

– Очень рада, что меня навестили с утра такие милые зверюшки. Я все думала: когда вы пожалуете в гости? Сегодня – в самый раз.

Майкл наклонил голову набок, не сводя с нее глаз.

– Вы не уедете? – Его английский оказался вполне понятным. Эмма уже знала, что он может хорошо изъясняться на этом языке, тогда как его сестра не утруждала себя лишними усилиями. Судя по всему, она все понимала, но не желала говорить. Услышав накануне от Эммы, что с касторкой покончено, она даже не удосужилась ее поблагодарить.

– С чего ты взял, что я уеду? – Неужели дети были свидетелями вчерашней кошмарной сцены? Эмма не видела на ступеньках перед домом ни их, ни айи и полагала, что они были избавлены от этого зрелища.

– Вы сказали папе, что возвращаетесь в Калькутту, – Если судить по речи, то Майклу можно было дать больше его пяти лет. Оба ребенка превосходили своих сверстников умом, восприимчивостью и самообладанием. Эмма не удивлялась этому: на них не могла не влиять личность отца.

– Вы слышали, как я это говорила?

– Мы оба это слышали, правда, Виктория?

Девочка медленно и серьезно кивнула, подтвердив подозрение Эммы, что она все понимает, на каком бы языке при ней ни говорили.

– Я вас не видела. Где вы стояли?

– На своем балконе, прямо у вас над головой. Мы видели, как папа положил Лахри на скамью; потом сбежались слуги, и Сакарам проткнул насквозь дурного человека, предавшего свою «соль».

Эмма закрыла глаза и глубоко вздохнула. Разве можно допустить, чтобы эти дети и дальше росли в таком жестоком, варварском мире? Кто объяснит им вчерашние события, кто подскажет, что трудности можно устранять не только таким методом, как тот, который они наблюдали, стоя на балконе? Отец? Вряд ли.

Эмма вдруг поняла, насколько она необходима здесь, что не только один Сикандер нуждается в ней. Посадив Викторию себе на колени, она сказала:

– Я никуда от вас не уеду! Я решила остаться.

– Здорово! – Майкл просиял. – Если бы вы уехали, папа и айя настояли бы, чтобы мы опять глотали касторку. Как мы ее ненавидим! Правда, Виктория?

– Да! – Девочка тряхнула длинными шелковистыми волосами. – Терпеть не можем!

– Раз я остаюсь, вам больше не придется ее принимать. А теперь поговорим лучше о вчерашнем. Если у вас есть вопросы, я попытаюсь на них ответить.

– Почему Лахри позволила гадюке ее покусать? – выпалил Майкл. – Все знают, какие эти крейты ядовитые. Один укус – и смерть.

– Крейты очень злые, – подтвердила Виктория.

– Лахри сделала это от горя и от ревности. – Эмма решила не скрывать от разумных детишек правду. Они все равно могли узнать ее от слуг, даже от своей айи. Лучше, если первой станет она. – Слуга, которого убил Сакарам, рассказал ей обо мне: что я приехала к вам в дом вместе с вашим отцом и собираюсь остаться здесь, с ним, и быть вашей няней. Это вызвало у нее ревность и страшное уныние. Она решила, что ваш отец больше ее не любит. Поэтому она и сделала так, что гадюка ее ужалила.

Дети молча смотрели на Эмму. Их лица были серьезны. Потом Майкл заявил:

– Лахри сделала глупость! У нее все перепуталось в голове.

Заключение было таким проницательным, что Эмма ничего не смогла добавить и только кивнула.

– Папа может взять столько женщин, сколько захочет, – продолжал мальчик. – Вон сколько у нас места! Принести в зенану побольше скамеечек и кроватей – и дело с концом.

Эмма вздохнула. Она не видела причин, почему бы не показать ему прямо сейчас степень его заблуждения.

– Так принято в Индии, Майкл, но не во всех остальных странах. В Англии, откуда я приехала…

И Эмма углубилась в объяснения. Заметив, что дети устали слушать, она прервала свой рассказ и снова спросила:

– У вас есть еще вопросы о вчерашних событиях?

– Нет, – заверил ее Майкл. – Но я рад, что Сакарам убил дурного человека, огорчившего бедную Лахри.

Эмма задумалась. Чтобы объяснить детям британскую систему определения вины и невиновности и последующего наказания людей, уличенных в нарушении закона, потребуется немало времени.

– Ступайте к своей айе, – утомленно сказала она. – Мне надо умываться и одеваться, а вам… делать то, что вы обычно делаете в этот час. Потом мы проведем урок английской грамматики.

– Что такое грамматика? – хмуро осведомился Майкл.

– Грамматика, грамматика! – захлопала в ладоши Виктория. – Хочу прямо сейчас учить грамматику!

– Скоро узнаете, что это такое, – пообещала Эмма. – А пока ступайте, не то айя рассердится.

Спустя неделю Эмма заявила Сикандеру, что настало время начать поиски Уайлдвуда, иначе она больше не пустит его к себе. Она сказала это как бы в шутку, но так, чтобы он уловил в ее словах серьезное предостережение. На протяжении всей недели он приходил к ней в темноте, и они, не ведая стыда, набрасывались друг на друга, стремясь утолить телесный голод. Сколько бы раз ни соединялись их тела, они не могли насытиться друг другом. Страсть, с которой они отдавались своей любви, была все та же, что и в их в первую ночь в Парадайз-Вью.

Днем все обстояло по-другому: при свете дня Эмма почти не видела Сикандера. Она проводила с детьми долгие жаркие часы, все больше к ним привязываясь. Наступила такая жара, что Эмма ложилась спать обнаженной, тем более что при появлении Сикандера ей все равно приходилось раздеваться.

Истекла еще одна знойная неделя, а речь о поиске Уайлдвуда так и не заходила. Эмма испытывала все большее нетерпение и недовольство. Впрочем, ее чувства были не совсем справедливы: Сикандер с головой ушел в подготовку к приезду гостей. Он почти не говорил с ней об этом, однако она знала, что ожидается визит важных персон: недаром он с таким рвением готовил к этому событию дом, обставляя его на британский манер. Привезенный в имение дурзи трудился день и ночь, восстанавливая утерянный гардероб Эммы и готовя британскую одежду детям.

Но несмотря на все уважительные причины, Эмма не собиралась мириться с тем, что ее желания игнорируются. Так они никогда не выкроят время для поисков ее Уайлдвуда! Она набралась смелости и топнула ногой. Это помогло: Сикандер скрепя сердце согласился.

Они выехали следующим утром на рассвете. Путь их лежал по джунглям, вдоль границ имения по реке Нармаде. Но даже далеко за пределами Парадайз-Вью они не нашли ничего похожего на старую заброшенную плантацию.

Эмма испытала сильное разочарование. Она не сомневалась, что они найдут хотя бы косвенное свидетельство того существования земель, завещанных ей матерью. Эта уверенность ничем не подкреплялась, кроме детского оптимизма: Эмма воображала, что дух матери по волшебству укажет ей заветное место.

– Мне очень жаль, Эмма, – сказал Сикандер, когда они, проездив весь день, повернули назад в Парадайз-Вью. – Я и не думал, что нас ждет удача, и не удивлен, что мы возвращаемся с пустыми руками, но мне больно видеть твое разочарование.

– Может, попробовать завтра утром? Я-то думала, что мы за один день сможем объехать окрестности Парадайз-Вью. Теперь я вижу, что пройдут недели, прежде чем мы будем вознаграждены за настойчивость.

– В эти дни я больше не смогу уделить тебе время, Эмма. Я должен готовиться к приему гостей, а также поторопиться с вывозом леса, прежде чем начнутся муссоны. Поиски того, чего нет в природе, – роскошь, которую я не могу себе позволить. Эмме хотелось крикнуть в ответ: «Уайлдвуд существует!» Однако она не могла объяснить свою уверенность в этом ни ему, ни даже самой себе.

– Я буду бесконечно признательна тебе, если ты все-таки пожертвуешь для меня несколькими днями, – не унималась она.

– Эмма… – Он наклонился и поймал Моргану под уздцы, заставив остановиться. – О каких жертвах ты говоришь! Для тебя у меня всегда найдется время. Разве ты можешь упрекнуть меня в безразличии к тебе? Разве ты не счастлива со мной?

Эмма покачала головой. Последние две недели были счастливейшими в ее жизни. Занятия с детьми давали замечательные результаты и наполняли ее гордостью. Даже айя расположилась к ней. То, что происходило по ночам, превосходило самые смелые ее ожидания и грезы. О большем не приходилось и мечтать, разве что настоять, чтобы Сикандер перестал скрывать их связь и превратил ее из возлюбленной в законную жену. Но она не требовала невозможного. Она даже не напоминала ему о трагедии с Лахри и жестоком убийстве слуги.

– Очень счастлива, – созналась она. – Но меня не оставляет желание найти Уайлдвуд. Я знаю, что он где-то здесь, ждет не дождется меня. Знаю, и все!

– Увы, Эмма, ты заблуждаешься. Придется тебе довольствоваться Парадайз-Вью. Ты же знаешь, я считаю его не только своим, но и твоим домом.

Ей не хотелось его обижать, поэтому она лишь про себя усмехнулась с горечью: в отличие от нее он владеет Парадайз-Вью. Она полностью зависит от его милости. Если он вдруг решит заменить ее другой женщиной, она станет жертвой его произвола. Ей меньше всего хотелось оказаться в роли жертвы, даже его. Довольно ей того, что она всю жизнь зависела от милости отчима и брата! Она не желала повторения печального опыта. Сикандер дал ей несравненно больше любого мужчины, но это не могло продолжаться бесконечно. Необходимо было подготовиться к будущему, пусть даже безрадостному.

– Я благодарна тебе за твою доброту, Сикандер. Поверь, я ценю твои заверения, что твой дом всегда будет моим домом, но… Надеюсь, ты разрешишь мне самостоятельные поиски?

– Черт возьми, Эмма, тебе лучше не соваться в джунгли без меня! Это чистейшее безумие! Разве ты еще не успела в этом убедиться?

– Разумеется. Я собираюсь брать с собой конюха, даже двоих. Если это тебя не устраивает, найди время, чтобы сопровождать меня. Разве это не логично?

– Постараюсь… – недовольно процедил он. – Одно мне непонятно: почему ты так упорствуешь с продолжением поисков. Ведь я обещаю о тебе заботиться. При всех моих недостатках я не лишен представления о чести. Я никогда тебя не брошу. Доверься мне хотя бы в этом, Эмма. Заслуживаю я этого или нет, но умоляю: доверься!

Довериться? Возможно ли это, учитывая все случившееся? А ведь она уже на него положилась. У Сикандера были собственные представления о чести, которым он был свято привержен. В этом-то и состояла вся проблема: его представления не совпадали с ее.

– Давай не будем ссориться, Сикандер, иначе погубим то, что есть, из-за того, чего еще нет.

Он выпрямился в седле и застыл, пристально глядя на нее. Постепенно его взгляд смягчился, он позволил себе улыбку.

– Хорошо. Подари мне поцелуй, чтобы я продержался до вечера. Тогда я покажу тебе, что ты для меня значишь, и заставлю смеяться над твоими сомнениями.

Она тоже не удержалась от улыбки.

– Нет, обойдешься без поцелуя. Я предпочитаю, чтобы ты ворвался ко мне, как жеребец, истомившийся в стойле от зрелища гуляющего по лугу стада кобылиц.

Развернув Моргану, Эмма пустила ее галопом, смеясь про себя.

– Эмма! – раздалось ей вдогонку, и он помчался за ней следом.

Они возвратились в Парадайз-Вью в сумерках, окрасивших джунгли в пурпур. Не обращая внимания на конюхов, сбежавшихся расседлывать лошадей, Сикандер, спрыгнув с Капитана Джека, подбежал к ней и снял с седла. Заключив ее в объятия, он принялся ее целовать, никого не стесняясь. Эмма была на седьмом небе. Она отвечала на его поцелуи, не скрывая любви и вожделения, грозивших взрывом, если ей и впредь будет отказано в праве заявлять о своем чувстве при свете дня.

– Не могу тобой насытиться! – простонал он. – Увидимся, когда взойдет луна.

Эмма утвердительно кивнула. Он разжал объятия и зашагал прочь.

Глава 22

Минуло несколько дней, а Сикандер все не находил времени, чтобы снова отправиться с Эммой на поиски Уайлдвуда. На Парадайз-Вью нагрянули откуда-то – Эмма не могла понять, откуда взялась эта напасть, – толпы грязных, измученных, оголодавших индусов, запрудивших все вокруг своей скотиной и детьми. Сикандер впал в необъяснимую ярость и хотел было прогнать их, но за несчастных вступился даже Сакарам.

– Вы не должны закрывать глаза на их страдания, саиб, хотя и не любите их прежнего господина. Я напомню им о наказании за нарушение верности, а вы предоставьте им возможность доказать, что они чего-то стоят. Нам не помешают лишние работники для вывоза леса; к тому же их слон хорошо обучен и станет подспорьем для нашего стада, работающего в джунглях.

– Кто был прежде их господином? – спросила Эмма при случае у главного слуги.

– Хидерхан, – ответил тот, кривя губы. – Этот человек опаснее гадюки. Трудно поверить, что они с Сикандером двоюродные братья.

Эмма не впервые слышала это имя. Поймет ли она когда-нибудь все тонкости происхождения Сикандера? Она еще многого не знала, но не хотела надоедать вопросами. А Сикандер по-прежнему не любил откровенничать. Да и возможностей поговорить с ним с глазу на глаз у нее оставалось все меньше и меньше. Оба были так заняты, что могли встречаться только поздно вечером, не считая ужинов в новой столовой, обставленной в британском стиле, где трапезу с ними делили дети. Эмма с грустью вспоминала, как близки они были по пути в Парадайз-Вью.

Ей не хватало также прогулок верхом, служивших прекрасным отдыхом и тренировкой мышц. В конюшне Сикандера было хоть отбавляй прекрасных коней, и сам он садился в седло ежедневно, играя с конюхами и Сакарамом в поло. Этого удовольствия Эмма была лишена, так как игра считалась чересчур опасной для женщины, особенно тот ее вариант, который практиковал Сикандер. Страдая от неподвижности, она завела привычку вставать ни свет ни заря, когда дети еще спали, а солнце не так сильно пекло, и ездить на Моргане по плантации. Обычно ее сопровождал конюх, но случалось прогуливаться и одной; опасность могла угрожать ей только в том случае, если она слишком далеко заберется от главного дома, чего она старалась не делать.

Как-то жарким утром она заехала дальше, чем обычно. Ей хотелось полюбоваться на рабочих слонов, которые проводили ночь в специальном загоне, куда был отведен и новый слон. По словам Сакарама, загон находился неподалеку от поля для поло, однако Эмма безуспешно кружила в окрестностях поля, не находя никакого загона. Зато ей попалась заросшая дорога, по которой она и поскакала в надежде наткнуться на слонов. Но вместо этого ее ждала другая находка: заброшенный домик, почти незаметный из-за разросшейся травы и бамбука.

Сначала Эмма решила, что это дом, в котором жил Сикандер, прежде чем была возведена уменьшенная копия Тадж-Махала. Лианы оплели стены и крышу, однако Эмма рассмотрела очертания типичного бунгало-дак, такого же, как тысячи других, рассыпанных по всей Индии. Здесь имелась даже веранда; несомненно, в домике некогда обитал англичанин со своей индийской челядью.

Заинтересовавшись, Эмма подъехала ближе. Это был именно такой дом, какой пришелся бы по вкусу англичанину, а никак не человеку, гордому своим индийским происхождением, например Сикандеру. Тот не стал бы тратиться на сооружение удобного бунгало, задумав возвести Тадж-Махал; в таком случае чей это дом, затерянный в диких зарослях?

Несомненно, перед ней была старая усадьба плантации, построенная англичанами для англичан. Эмма слезла с Морганы, стараясь унять сердцебиение. Памятуя, к чему привела в прошлый раз ее опрометчивая прогулка по джунглям, она сначала внимательно огляделась. Все окна и двери дома были крепко заперты ставнями; это были отнюдь не руины. Тигры так просто не смогли бы пролезть внутрь.

Дополнительным свидетельством отсутствия опасности были мирные обезьяньи переговоры среди ветвей и толстая ящерица на краю колодца, застывшая в солнечном луче, пробивавшемся сквозь густую древесную крону. Привязав Моргану к железному кольцу, Эмма заглянула во дворик, где некогда был огород.

Кто-то посадил здесь ползучие желтые розы, которые с тех пор одичали и так сильно укоренились, что им оказались нипочем жара и сушь. Веранда была оплетена дикими растениями с багровыми, розовыми и желтыми цветами. Зрелище было воистину сказочное: настоящая заброшенная усадьба, очарование которой с годами только увеличивалось.

Поднимаясь по ступенькам, Эмма мечтала, чтобы это оказался Уайлдвуд. Ведь именно таким она его себе и представляла – уединенным местечком среди джунглей. До Парадайз-Вью отсюда было рукой подать; Сикандер наверняка знал о доме, возможно, даже жил здесь, пока строился его собственный дворец. Дом стоял на его земле, можно сказать, в самом сердце его владений. Полчаса верхом – и вот оно, его поле для поло!

Он никогда не говорил ей об этом месте, однако, учитывая отсутствие у него склонности к рассказам о себе, этому не приходилось удивляться. Странно было другое: почему он не нашел этому дому применение? Не потому ли, что от него за милю разит британским духом? Вероятно, именно поэтому. Сикандер создал для себя индийское царство, отвергая все британское, в том числе британские бунгало. Видимо, они были для него невыносимым напоминанием о том, кем он мог стать, но не стал.

И тут ее посетила замечательная мысль: если Сикандер отвернулся от этого дома, то, может быть, он согласится продать его ей? Тогда, даже не найдя Уайлдвуд, она все же обретет место, которое сможет называть своим. Она была готова пожертвовать остатком жемчуга, даже рубином, если взамен получит клочок земли и дом. Одновременно пришлось бы уговорить его расстаться с небольшим участком, чтобы ей было где высадить индиго или какую-нибудь другую культуру. Раз сам он использует окружающие земли только как строевой лес, то, возможно, он согласится на ее предложение? Она позволит ему срубить все деревья. Он недоволен тем, что кузен наводнил его плантацию своими слугами? Так почему бы не позволить им трудиться на нее?

Эмма полчаса провозилась с дверью, прежде чем ей удалось ее открыть.

Робко просунув голову внутрь, она с трудом различила силуэты мебели, покрытой густой пылью, и вентилятор-пунках на потолке. Но в следующий момент Эмма в ужасе вскрикнула: пол копошился как живой. Змеи! Десятки, нет, сотни, а то и тысячи змей, свернувшись в немыслимые клубки, покрывали пол несколькими слоями… Размером и расцветкой они походили на гадюк-крейтов. Эмма испуганно захлопнула дверь и попятилась. Неудивительно, что дом стоит заколоченный: он кишит змеями! Что ж, пускай они живут здесь и дальше. Она не собиралась оспаривать их владения.

Вернувшись к Моргане, она собралась было сесть в седло, чтобы вернуться в Парадайз-Вью, но в последнюю секунду передумала, решив, что нелишне будет обследовать ближайшие окрестности дома. Первой ее находкой стал обширный навес – как видно, для лошадей, второй – домик для слуг. Перед ним, как и перед господским домом, имелись колодец и коновязь. У этого домика провалилась крыша, в распахнутую дверь, судя по всему, повадились ходить дикие свиньи. Дом без крыши был обнесен полуразрушенной стеной; вспомнив про свою встречу с тигром, Эмма не стала здесь задерживаться.

На обратном пути она почувствовала воодушевление. Если бы удалось избавиться от змей, она бы с радостью приобрела дом с участком. Возможно, Сикандеру ее замысел не придется по душе, но она так стремилась к независимости, что не собиралась легко отказываться от столь заманчивой перспективы. Ему должно понравиться, что дом расположен так близко к Парадайз-Вью – и в то же время на достаточном расстоянии, чтобы Эмма претворила в жизнь свою мечту о собственном угле.

Не обязательно там жить; достаточно знать, что дом принадлежит ей и она может делать с ним все, что сочтет нужным. Если ей так и не посчастливится найти Уайлдвуд, это бунгало в джунглях заменит его, став местом, которое она с полным основанием назовет своим домом; оно будет принадлежать ей одной, и никто не сумеет его у нее отнять… Ей уже не терпелось спросить Сикандера, знает ли он способ, как вывести змей.

За ужином она первым делом сообщила ему о своем открытии. Увлеченная рассказом, Эмма не заметила в его глазах недобрый блеск. Сикандер встретил новость далеко не одобрительно. Отложив вилку, он пристально посмотрел на нее через стол. Дети настороженно замерли.

– Я не верю своим ушам! Ты опять поехала в джунгли одна? Как ни близко это бунгало к Парадайз-Вью, все равно это слишком большое расстояние, чтобы путешествовать туда без сопровождения. Что, если бы тебя ужалила одна из этих змей? Если ты и дальше будешь столь легкомысленно себя вести, я запрещу тебе ездить на Моргане. Ее все равно придется отдать Сайяджи Сингху, так что тебе не следует слишком к ней привязываться.

Эмма была вне себя. Ей казалось, что перед ней не Сикандер, а ее братец! Тот же холодный взгляд, тот же высокомерный тон. Неужели этот человек сжимал ее ночью в объятиях и одаривал своей любовью? Вот поэтому она так хотела иметь собственный угол, где бы она чувствовала себя в полной безопасности, где бы никто никогда ничего ей не запрещал!

– Значит, ты знаешь о бунгало! – Эмма тоже отложила вилку и вцепилась обеими руками в белую скатерть – одну из деталей нового европейского интерьера в доме Сикандера.

– Конечно, знаю. Разве оно стоит не на моей земле?

– Это недалеко от поля для игры в поло.

– Я жил там, пока строился Парадайз-Вью. Но мне никогда там не нравилось. Говорят, дом населен призраками.

– Какие призраки? Это смешно! Единственное его население – змеи.

– Это ты так считаешь. Мои слуги другого мнения. Они утверждают, что видели и слышали там духов, даже среди бела дня. После того как был закончен этот дом, я туда не возвращался. К тому же там прохудилась крыша. Я вообще хотел снести это бунгало, но все не доходили руки.

– Выходит, ты совершенно уверен, что это не… Уайлдвуд?

– Вот оно что! Ты вообразила, что эта рухлядь и есть твое наследство?

– Не исключено. Как тебе известно, моя карта была неточна, но, судя по ней, Уайлдвуд располагался где-то в этой местности.

– Сотня миль девственных джунглей в одну или другую сторону – какая разница! – Сикандер зло усмехнулся.

– И все же мне хотелось бы побывать в доме. Этому мешают только змеи. Тебе известен способ, как от них избавиться?

– Разрушить дом до основания! Я что, заклинатель змей? Ты считаешь, что у меня есть время возиться с какими-то змеями, когда я со дня на день жду важных гостей?

– Не считаю. Просто я подумала, может быть, тебе известен какой-нибудь способ… – Голос Эммы звучал тускло. – Ты ведь знаешь все на свете!

– Я знаю, как вывести змей, папа! – внезапно подал голос Майкл. – Помнишь, на конюшне завелись змеи? Тогда слуги их выкурили.

– Выкурили? – Эмма немедленно заинтересовалась. – Наверное, змеи действительно не, выносят дыма.

– Майкл, это совсем другая ситуация и, видимо, совсем другая порода змей. Эти живут там много лет и успели так размножиться, что их уже ничем не выкурить! Уж поверь мне на слово, Эмма! Это бунгало – не твой Уайлдвуд. Со временем оно стало опасным. В него никто не смеет соваться. Оставь его в покое! Дождись хотя бы, пока я покончу со своими гостями. Тогда я, так и быть, подумаю, что можно сделать с твоими змеями.

Эмма внезапно поняла, что он не сдержит слова. Он никогда не согласится, чтобы она жила там одна. Ей придется решать эту проблему самой. Что ж, она это сделает, пусть даже у него за спиной.

– Постараюсь больше тебя не беспокоить своими глупостями, раз у тебя такие важные проблемы, как прием гостей. Виктория, не забывай про ложку, когда ешь инжир: британские леди никогда не едят руками.

– Ты очень великодушна! – процедил Сикандер. Ужин закончился в молчании; Эмма раздумывала, где взять горшки для обкуривания и как убедить Сакарама, что Сикандер поддерживает ее затею, чтобы тот выделил ей в помощь слуг.

Через несколько дней Сикандер узнал о скором приезде набобзады Бхопала в сопровождении нескольких чиновников: Оседлав Капитана Джека и прихватив с собой несколько конюхов, палатку и провизию, он выехал навстречу высоким гостям.

Все это время Эмма не знала, кого именно они ожидают с визитом. Сикандер по своему обыкновению ничего ей не говорил, и она только сейчас смекнула, в чем тут дело. Ему не хотелось ссоры, в которую обязательно перерос бы их разговор о том, стоит ли спрашивать у набобзады об Уайлдвуде. Только перед самым отъездом Сикандер сказал, что не советует ей поднимать перед молодым правителем этот непростой вопрос, чреватый скандалом.

– Почему скандалом? – оскорбилась Эмма. – Кажется, Уайлдвуд не имеет отношения к твоим проблемам с набобзадои?

– Ошибаешься, Эмма. Мне бы не хотелось этого говорить, но все мое будущее, как и будущее Майкла и Виктории, зависит от результатов моей встречи с индийскими и правительственными чиновниками. Из-за моего происхождения я постоянно подвергаюсь нападкам. И индийцы, и британцы спят и видят, как бы лишить меня всего того, что я нажил годами тяжкого труда.

– Я думала, набобзада – твой друг.

– Друг, но на него влияют мои недруги. Это они подсказали ему побывать у меня. Они сумеют извлечь пользу из его визита. Вот почему я бы предпочел, чтобы ты не кидала ему еще одну кость. Не надо его отвлекать: у меня будет очень мало времени, чтобы снова заручиться его дружбой и свести на нет всю ложь, которую ему нашептали мои недруги о Парадайз-Вью.

Эмма так и не поняла, как может навредить Сикандеру своими речами. Она так ждала возможности переговорить с молодым вельможей, дед которого наверняка знал об Уайлдвуде. Однако Эмма не хотела поступать наперекор просьбе Сикандера. В последнее время он был так сильно озабочен, что не появлялся у нее три ночи подряд и даже не объяснил ей причин.

Устраивать из-за этого сцену Эмма не стала, однако, провожая его, не удержалась и сказала:

– Хорошо, Сикандер. Я не буду говорить об Уайлдвуде во время твоей встречи с набобзадои, но только обещай мне не вычеркивать меня из своей жизни, когда тобой владеют другие заботы. Я так по тебе скучала эти три ночи! Я лежала без сна и все думала, по-прежнему ли ты… Осталось ли твое отношение ко мне прежним.

Помня о конюхах, терпеливо дожидающихся его рядом на лужайке, Сикандер ответил ей шепотом:

– Не сомневайся в моих чувствах! Когда визит закончится, я тебе докажу, что они не изменились! – Шепот стал хриплым. – Смотри, я запру тебя в твоей комнате на целый день и целую ночь и объявлю всем, что у тебя заразная болезнь и выхаживать тебя можно только мне…

Эмма невольно улыбнулась:

– Для тебя болезнь не будет заразной.

– Естественно. Потом, когда тебе станет легче и мои проблемы решатся, я, быть может, съезжу вместе с тобой в гости к набобзаде в Бхопал, чтобы ты задала ему все вопросы, какие тебе только вздумается. Но учти, он все равно не сможет дать на них исчерпывающих ответов.

– О, Сикандер! Ты правда так сделаешь?

– Я сказал «быть может».

Она поняла, что он просто подшучивает над ней. Напрасно она принимает его слишком всерьез. К тому времени он придумает уважительную причину, почему не может взять ее собой.

– Значит, мне остается только надеяться.

Сейчас у нее были более насущные задачи: она твердо решила в отсутствие Сикандера выкурить из бунгало змей. Как только он скрылся в джунглях, она побежала к Сакараму, чтобы сказать ему в лицо откровенную ложь:

– Мистер Кингстон разрешил мне привести в порядок старое бунгало за полем для игры в поло. Он сказал, что это отвлечет меня на время, пока он будет занят со своими гостями. Не могли бы вы дать мне в помощь слуг? Он предложил мне воспользоваться новенькими, присланными его кузеном. Пускай захватят горшки для обкуривания: сначала надо будет выгнать оттуда змей. Постарайтесь, Сакарам: я бы хотела приняться за это без промедления.

Взгляд Сакарама был подозрительным:

– Саиб ничего мне об этом не говорил.

– А зачем? Мы с ним все обсудили. Я буду ждать у бунгало. Сейчас я расскажу айе о расписании на сегодня, и сразу туда.

– Слушаюсь, мэм-саиб. – Сакарам поклонился и, по-прежнему хмурясь, ушел исполнять приказание.

Ко второй половине дня в бунгало не осталось ни единой змеи – во всяком случае, Эмме хотелось на это надеяться. Слуги опасливо переминались у двери. Эмма отважно подобрала юбки и прошла через весь дом. Ей попались только две змеи, поспешно уползшие при ее приближении. Облегченно переведя дух, она принялась осматривать полные дыма комнаты, где еще курились горшки.

Слуги преодолели страх и подошли к ней. Эмма приказала им жестами открыть ставни и пустить в дело метлы, швабры с тряпками и ведра с водой. Когда дом примет пристойный вид, Сикандер будет вынужден признать, что он чего-то стоит, и позволит ей его купить. Она была полна решимости привести в полный порядок жилище, включая протекающую крышу.

День пролетел незаметно. Эмма вернулась к ужину. Почитав детям перед сном, она отправилась к себе в спальню и в полном изнеможении опустилась на кровать, мгновенно погрузившись в сон. Пока что бунгало не выдало ей своих тайн, но во сне она видела его волшебным, заколдованным замком, где они с Сикандером оставались наедине, не опасаясь любопытных глаз. Там они становились самими собой и предавались простым радостям; один Сакарам знал, где их искать.

Эмма проснулась с четким планом. Она приведет туда Сикандера и преподнесет ему сюрприз: она покажет ему, как можно использовать бунгало! Наконец-то нашлось решение проблемы уединения днем и ночью! В бунгало они смогут встречаться когда захотят, сказав слугам, что поехали кататься или охотиться. Все равно наступило время что-то предпринять: Эмма не могла больше жить по-прежнему и довольствоваться краткими свиданиями с Сикандером в ночной тьме. Она мечтала о более полноценных отношениях.

В середине дня Эмма приступила к изучению прилегающего к дому участка. Вооружившись палкой, она вошла в полуразрушенную постройку для слуг. Здесь повсюду валялся мусор, и она приказала паттах-валлах начать уборку. Среди мусора оказались битая посуда и остатки старой мебели, но ничего ценного. Она уже собиралась вернуться в дом, когда мимо нее прошел слуга, неся широкую доску, похожую на крышку стола. Эмма приказала ему остановиться и положить ношу на землю. Нагнувшись, она увидела зеленые буквы, сложившиеся в одно слово: Уайлдвуд.

Второй раз в жизни она была близка к обмороку. Ей потребовалось огромное усилие, чтобы устоять на ногах. Вых