Book: Сорвать банк



Сорвать банк

Эрл Стенли Гарднер

«Сорвать банк»

Купить книгу "Сорвать банк" Гарднер Эрл Стенли

Глава 1

Медсестра мне сказала:

— Доктор Грабтри хочет поговорить с вами… А уж потом вы увидитесь с пациенткой… Пойдемте со мной, пожалуйста.

Она шла впереди этакой профессиональной походкой, четко постукивая каблучками, потрескивал туго накрахмаленный халат. Мы повернули по коридору направо, сестра толкнула дверь без запоров и ручек, придержала, пропуская меня следом.

— Мистер Лэм, — объявила она и тут же плотно притворила за мной дверь, оставив нас вдвоем.

У доктора были пронзительные глаза, маленькие, как булавочные головки, и длинный тонкий нос — перпендикуляр с точками-глазками по обе стороны.

— Мистер Дональд Лэм?

— Так точно.

Длинные холодные пальцы обхватили мою ладонь.

— Присядьте.

Я сел, заметив, что мой самолет улетает через сорок семь минут.

— Я постараюсь быть кратким… Вы хотите забрать из клиники миссис Кул?

— Да.

— Известно ли вам, в каком она состоянии?

— Немного. У нее был грипп и воспаление легких.

Доктор в Лос-Анджелесе предписал ей длительный отдых в санатории.

— Он назвал вам причину своей рекомендации?

— Нет.

— Вы ее партнер?

— Работаю по найму.

— Она руководит детективным агентством?

— Да.

— И оставила вас на время заместителем?

— Да.

— Она о вас высокого мнения, мистер Лэм. Ее отношение к вам, скажу больше, близко к симпатии.

— На моей оплате это не отражается.

Грабтри улыбнулся:

— Ну что ж, надо, чтобы вы знали… Я не хочу тревожить пациентку, но вам… и если это станет необходимым, ее личному врачу из Лос-Анджелеса… вы ведь доставите его, верно?.. надо бы знать…

— Что вы думаете о ее недуге?

— Вам известно, каков ее вес?

— Точно? Нет, пожалуй. Она как-то сказала мне, что все, что она поглощает, даже если это чистая вода, делает ее толще и толще.

— Ну, вряд ли так, — с сомнением протянул доктор. — Она, безусловно, имела в виду, что ее пищеварительный тракт функционирует отлично и…

— …Выжимает все, что можно, из каждого кусочка пищи?

— Ну, что-то в этом роде.

— Да, Берта — она такая: ни кусочка своего не упустит.

Грабтри посмотрел на меня изучающе.

— Я предписал ей строгую диету.

— Она не будет ее соблюдать.

— Это зависит и от вас, мистер Лэм, надо добиться соблюдения диеты.

— Я не могу этим заниматься. Я по горло завален… основной работой.

— Она доведет себя до плачевного состояния, если вес не будет нормализован.

— Ей просто не до этого, доктор. Она пыталась сохранить какую-никакую стройность, пока не обнаружила, что ее муж в два раза тяжелей ее, тогда и она сама вернулась к любимой картошке и сладостям. Так она мне рассказывала об этом. Ну а после смерти мужа она продолжала поглощать съестное совсем уж не в меру.

— Но здесь она сбросила вес до приемлемого уровня и должна его держаться. В конце концов, знаете ли, ее бедное сердце не обязано выдерживать на себе огромный груз плоти.

— Говорили вы об этом с миссис Кул?

— Да.

— И что же она?

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Она послала меня к черту — в буквальном смысле слова, мистер Лэм!

— Я не удивлен, доктор.

Грабтри нажал на кнопку звонка. Медсестра тут же открыла дверь.

— Мистер Лэм заехал за миссис Кул. Она готова к отъезду?

— Да, доктор.

— Очень хорошо.

— Счет оплачен? — спросил я доктора, вытаскивая из кармана письмо, которое он прислал в нашу контору.

Он уклонился от моего прямого взгляда.

— Все улажено. Миссис Кул возражала было, но мы в конце концов пришли к соглашению… э… относительно размеров… гонорара.

Сестра на секунду замешкалась перед вращающейся дверью. Я ее распахнул. Мы быстро, — каблучки стучат, халат потрескивает, — двинулись по коридорам, лестничным маршам… И вот дверь в палату. Там — Берта Кул, и я слышу ее голос:

— К черту! Я уже уплатила по счету и больше не желаю никаких градусников!.. О, Дональд! Как приятно видеть тебя. Входи, входи, дорогой. Ну, что ты встал, что ты глаза вытаращил? Входи! Бери-ка мою сумку и живо мотай отсюда. Со всех ног!

— Я с трудом тебя узнал.

— Я сама себя с трудом узнаю. Я похудела, Дональд, за время болезни, и эскулапы говорят, что такой и останусь, представляешь? Сколько я вешу, как ты думаешь? Сто шестьдесят фунтов! Вдумайся в эту цифру. Я не смогу теперь носить ничего из одежды, той, что купила.

— Ты выглядишь замечательно.

— Глупости! Вздор! Это мне доктор уже заявлял. Он велел тебе наблюдать за мной, не так ли, Дональд? Не нашептал ли тебе старый ворчун на ушко, что мой насос не выдержит увеличения веса?

— Откуда ты это взяла? — в свою очередь спросил я.

— Я была бы никудышным детективом, если бы не догадалась, что мог сказать тебе этот стручок. Ну да ладно, все это глупости! Сущий вздор!.. Ну, как ты руководишь моим агентством, дружок? Зарабатываешь хоть что-нибудь? Берта понесла большие расходы, и теперь мы просто обязаны беречь каждый цент. А ты знаешь, что сделал тот налоговый инспектор, Дональд? Хорошо быть патриотичным, но, Боже мой, я не желаю платить за их проклятую программу разоружения…

Я поднял с пола сумку.

— Берта, самолет улетает в десять часов. На улице ждет такси.

— Такси? Ждет?

— Ну да.

— Что же ты сразу не сказал? Ты тут болтаешь, а счет тем временем накручивается. Разве это способ помочь мне справиться с расходами? Ты хороший парень, Дональд, но ты, наверное, думаешь, что деньги растут на деревьях. Ты ими просто разбрасываешься…

Когда Берта выходила из палаты, сестра у дверей попрощалась:

— До свидания, миссис Кул, и счастливого вам пути.

— До свидания, до свидания. — Берта даже не обернулась. Она промаршировала по коридору вниз с удвоенной скоростью.

— Он не собирается требовать плату за ожидание, — сдержал я ее.

— А-а, — произнесла Берта, замедляя шаг.

— Аэропорт? — спросил таксист.

— Аэропорт, — ответил я.

— Что с делом Гилмана, Дональд? — Берта откинулась на спинку сиденья.

— Оно закрыто.

— Закрыто? Как заработать какие-то гроши, если ты закрываешь единственное приличное дело?

— Он выплатил премиальные.

— А-а…

— И у нас есть другое дело…

— Какое?

— Не знаю. Некий мистер Уайтвелл написал в контору, что хотел бы встретиться с нами в Лас-Вегасе сегодня вечером.

— Он выслал задаток?

— Нет.

— Что ты ему ответил?

— Телеграфировал, что встречусь.

— А насчет аванса?

— Нет, про аванс я не телеграфировал. Мы все равно направляемся прямиком туда.

— Но ты мог бы предварительно выжать хоть что-то на расходы из этого Уайтсайда…

— Уайтвелла.

— Какая разница, как его там… Так чего он от нас хочет?

— Он не сказал. — Я достал письмо из внутреннего кармана пиджака. — Вот его письмо. Обрати внимание на бумагу. Твердая и блестящая. Можно из такой делать обшивки самолетов.

Берта взяла письмо. Прочитала.

— Ну что ж, я готова сделать остановку в Лас-Вегасе. Вместе с тобой.

— Предполагалось, что ты отдохнешь недельку-другую.

— Вздор! Я сама с ним поговорю.

На это я ничего не сказал.

Мы прибыли в аэропорт за четверть часа до посадки.

Потом поднялись на борт, там уже находилось пять-шесть пассажиров. Берта устроилась в кресле рядом с проходом, глубоко вздохнула и сказала:

— Я голодна, Дональд, сбегай, пожалуйста, в киоск и принеси мне плитку шоколада.

— Уже нет времени.

— Не будь упрямым ослом. Еще две минуты до отлета. Вон и дверь открыта.

— Я думаю, твои часы отстают.

Она со вздохом откинулась назад, закрыла глаза. Мужчина, сидевший в нашем ряду около окна, исподтишка бросил на нее испытующий взгляд.

— Все в порядке, Берта? — спросил я.

— Все хорошо, только у меня ноги подкашиваются.

Нет пищи — нету сил! Эти доктора высушили меня.

Мужчина у иллюминатора показал часы на запястье и слегка постучал по циферблату. По его часам до отлета оставалось три с половиной минуты.

— Мои, — сказал он, — ходят с точностью до секунды.

Берта повернула к нему голову.

— Да, я знаю, — проговорил я, — ее часы немного отстают. Видите, мои тоже абсолютно точны. Я их сверил в аэропорту. — Я вытащил свои карманные и показал ему: они показывали то же время, что и у него.

Пассажир у иллюминатора собрался что-то сказать, но передумал и отвернулся к окну.

Взревели моторы, какой-то опоздавший тип взбежал в последний момент на борт.

Берта Кул посмотрела на свои часы, повернулась ко мне с недоумением и закипающим гневом. Две минуты и пятнадцать секунд спустя самолет начал выруливать на взлет.

Когда мы оторвались от земли и рев двигателей превратился в мерный укачивающий гул, Берта начала клевать носом. Мужчина наклонился ко мне, его губы чуть ли не приникли к моему уху:

— Вы все правильно сообразили насчет времени, не так ли?

— Да.

Он рассмеялся:

— Вы меня извините, но я… интересуюсь психологией.

— Интересный предмет.

— Вы были в санатории в Спрингсе?

— Не я, леди.

— Я слышал, как леди прошлась насчет докторов.

Достаточно сильно было сказано.

— О, да. Леди это умеет.

Мужчина у иллюминатора стал смотреть в окно. Потом снова повернулся ко мне:

— Леди на диете?

Я утвердительно кивнул.

Устроился поудобнее в кресле. Но что-то мешало закрыть глаза. Пассажир-психолог вновь повернулся ко мне, и я ощутил на себе его взгляд. Без сомнения, он сосредоточенно разглядывал меня. Я открыл глаза. Он поспешно отвел свои.

Я жестом попросил его пригнуться поближе и прошептал:

— Доктор хочет, чтобы она умерила свой аппетит. У нее был грипп и воспаление легких. Она сбросила чуть ли не сотню фунтов. Доктор советует нынешний вес сохранить.

Она никогда себе ни в чем не отказывала. И любит поесть.

А сейчас оставьте меня в покое и дайте поспать.

Он сначала, казалось, удивился, затем рассмеялся.

— О’кей, — сказал он.

Я подремал как раз до того момента, когда мы начали снижаться. Мужчина рядом со мной похлопал меня по колену.

Двигатели уменьшили обороты, а он, понизив голос, торопливо спросил:

— И долго она существовала со своим чудовищным весом?

— Не знаю.

— Вам предстоит нелегкий труд — удерживать ее в рамках…

— Мне — нет.

— Вы разве не родственники?

— Нет.

На мгновение он показался мне разочарованным. Потом я услышал от него интересное предложение:

— Я смогу помочь вам и одновременно провести интересный психологический опыт, если вы, разумеется, согласитесь… Держу пари, давно уже ни один мужчина не обращал на нее внимания как на женщину. Я немного поухаживаю за ней… на этой стоянке… А вы понаблюдайте. Увидите, что произойдет.

— Только не под мою ответственность.

— Мне бы хотелось попробовать как психологу. Это будет интересно.

— Ладно. Дерзайте.

Самолет плавно приземлился. Стюардесса объявила:

«Стоянка десять минут». Большинство пассажиров потянулось к выходу.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я Берту.

— Я слаба, как котенок.

— Этого следовало ожидать… после болезни.

— Я проголодалась! Хочу плитку шоколада.

Она прошла в зал ожидания, увидела киоск, пересекла зал и купила две плитки шоколада.

Мужчина, тот, что сидел у иллюминатора, подошел к Берте и что-то ей сказал.

Берта устремила на него свои твердые как алмаз глаза. Он одобрительно отозвался о ее костюме, затем вроде бы собрался отойти, но передумал и что-то добавил еще — такое, от чего Берта заулыбалась.

Я купил газету и стал изучать заголовки.

Через несколько минут после взлета мужчина, разговаривавший с Бертой в зале ожидания, придвинулся к моему плечу и тихо предложил пари. Я отказался. Он засмеялся:

— Дело верное, готов поспорить на все что угодно: леди не съест вторую плитку шоколада.

Я сложил газету.

— Она заплатила за нее?

— Да, конечно.

— Тогда она ее съест.



Глава 2

Над пустыней самолет шел все вниз и вниз, — все ближе становилась рыжая земля с пятнами-островками зеленой растительности. Тень от лайнера мчалась по поверхности земли и казалась иссиня-черной.

Колеса коснулись земли. Самолет успокоился и начал рулить к аэровокзалу.

— Приехали, — сообщил я Берте. — Мы в Лас-Вегасе.

Мужчина у иллюминатора спросил с некоторым удивлением:

— Вы что, здесь выходите?

— Да.

— И я тоже.

Берта улыбнулась ему:

— Вот и чудесно. Может быть, еще увидимся.

— Надолго сюда? — осведомился наш сосед, когда мы втроем обосновались в такси.

— Не знаю.

— Дела?

— Ну да…

Берта Кул расположилась на переднем сиденье рядом с таксистом. Спутник наклонился ко мне так, что его губы оказались на уровне с моим ухом, как тогда в самолете.

— Полагаю, у вас нет знакомых здесь, в Лас-Вегасе?

— Никаких.

Некоторое время мы ехали молча, затем спутник сказал:

— Рекомендую приятное место проживания — отель «Сал-Сагев». Трудно запомнить, пока вы не сообразите, что это «Лас-Вегас» наоборот. О, Лас-Вегас… Великий город. Я говорю серьезно. Рино достается вся невадская реклама, но… это несправедливо. Лас-Вегас столь же колоритен. Иногда мне кажется, что более колоритен, чем Рино. В большей степени обладает характером, индивидуальностью.

— Мне приходилось бывать в обоих городах.

— Ну, тогда вы сами знаете, что такое Лас-Вегас. Мне он, признаться, доставляет удовольствие.

Берта Кул повернулась к нам:

— От воздуха пустыни чувствуешь себя и впрямь хорошо.

Мужчина тотчас подхватил тему:

— От него или нет, но без всяких сомнений, выглядите вы прекрасно. Воплощенное здоровье!

— Моя боевая раскраска, — сказала Берта.

— О нет! Этот огонек в глазах — не результат посещения магазина, а если вы и пользуетесь косметикой, то… это все равно что золотить лилию. Люди с такой гладкой кожей не нуждаются в косметике.

Давненько Берта не слышала про себя ничего подобного. Я посмотрел на нее: мол, я готов оборвать нахала, шеф. Но она не поняла меня, попыталась улыбнуться. Сбоку — когда Берта отвернулась и стала смотреть в ветровое стекло, улыбка ее выглядела жалкой и неестественной.

В отеле «Сал-Сагев» Берта расписалась в книге регистрации. Наш спутник, не покинувший нас и в вестибюле, удивленно заметил:

— Любопытно! А я оказался здесь, чтобы встретиться с представителем человека по имени Кул.

— Вас зовут Уайтвотер? — неожиданно спросила его Берта.

— Уайтвелл, — умоляюще поправил я ее.

Спутник уставился на меня совсем уж изумленно:

— Но… Вы… вы Лэм?

Я кивнул.

— Только не говорите мне, что Б.Кул — это женщина.

— Я руковожу агентством под своим именем Б. Кул. Это избавляет от множества объяснений, а интересующиеся потом узнают: Б — Берта, Берта Кул, — заявила Берта.

Уайтвелл предложил подняться наверх и поговорить.

— В вашем номере, миссис Кул?

— Да, через десять минут.

Номер Уайтвелла был этажом ниже наших. После того как Уайтвелл вышел из лифта, Берта задумчиво произнесла:

— А он милый.

— Угу.

— Манеры изящны. Внешность кажется благородной.

— Угу… Ты не собираешься съесть плитку шоколада?

— Не теперь, дружок. У меня немного болит голова.

Я ее приберегу… Но беги в свой номер и приходи ко мне точно через десять минут. Я не хочу заставлять мистера Уайтвелла ждать.

— Я буду точно…

Умытый, посвежевший, я подошел к номеру Берты через десять с половиной минут. Уайтвелл явился, когда я уже стучал в дверь.

О, Берта благоухала туалетной водой, не обошлось и без освежающего лосьона.

— Входите, мистер Уайтвелл, — пригласила она. — Располагайтесь поудобнее. Дональд, ты сядь вон в то кресло.

Мы расселись. Уайтвелл вопросительно взглянул на меня, потом на Берту и сказал:

— Вашего представителя я ожидал увидеть другим… иного типа человеком.

Берта словно извлекла из нафталина скромную девичью улыбку, натянула ее на свою решительную физиономию и произнесла игриво:

— И я тоже вас удивила, не так ли?

— О, в высшей степени, миссис Кул, не могу себе представить… элегантная леди — и в бизнесе подобного рода? Вам он не кажется… ну, хоть бы страшноватым для женщины?

— Ни в коей мере, — промолвила она высокопарно и сладкоречиво одновременно, — это очень, очень интересное дело, поверьте. Конечно, не я выполняю всю грязную работу… Ну, так что же вы от нас хотите, мистер…

— Уайтвелл. Я хочу, чтобы вы, ваше агентство нашло одну молодую женщину.

— Дональд с этим прекрасно справляется. Он как раз закончил такое дело… с женщиной связанное.

— Ну, боюсь, у меня — особый случай.

Берта осторожно спросила:

— Вы отец этой молодой особы?

— Нет. Я отец молодого человека, который очень обеспокоен… слишком обеспокоен, по правде сказать, тем, что… — Мы ждали продолжения. Уайтвелл отрезал кончик сигары. — Не возражаете, если я закурю?

— Нет, нет, пожалуйста, — ответила Берта. — Мне нравится, когда мужчина курит сигару. Это выглядит… в высшей степени мужественно.

Уайтвелл аккуратно положил обгоревшую спичку в пепельницу.

— У меня единственный сын — Филипп. Мой бизнес — рекламное агентство. Я руковожу им, а Филипп работает со мной. Я собираюсь расширить дело. И намеревался в качестве свадебного подарка преподнести Филиппу половину прибыли.

— Славный замысел.

— Видите ли, Филипп не питает особого интереса к работе. Возможно, я был слишком снисходителен. Но когда он влюбился, все изменилось… Он npofc-то с ума сходил по этой молодой женщине. Она была секретарем у руководителя одного авиационного завода. Энергичная, уверенная в себе. Любила, чтобы дело кипело, а не кисло, и — накачала Филиппа идеями. Он вдруг решил, что тоже должен снять пиджак и засучить рукава. Волшебное превращение, как видите.

— Должно быть, вам оно было приятно.

— Да, но…

— Вы не хотели, чтобы он на ней женился?

— Я не хотел, чтобы он вообще женился, пока не утвердится в деле. Ему двадцать восемь, и он никогда ничем не занимался, все играл да путешествовал. Мне самому не удавалось заинтересовать его какой-то постоянной деятельностью.

— Понятно. Что же случилось с женщиной?

— За два дня до свадьбы она исчезла.

— А записку или что-то в этом роде она оставила?

— Ни клочка. Просто испарилась — по сей день.

— Если вы не хотите, чтобы сын женился на ней, почему бы вам… не оставить все как есть? — спросила Берта. — У нее была причина для исчезновения? И почему вы стремитесь ее разыскать?

Уайтвелл беспомощно махнул рукой:

— Филипп — вот моя причина… Я говорил вам, что она его сделала абсолютно другим человеком… Если честно, я против свадьбы. Но ее исчезновение — свершившийся факт, так что я просто обязан найти ее — ради сына. Филипп не спит, не ест, впал в прострацию, теряет в весе.

Берта сказала:

— Ладно, Дональд найдет ее.

Уайтвелл повернулся ко мне.

— Расскажите все, что знаете об исчезнувшей девушке, — попросил я.

— Как я уже сказал, Корла работала секретарем у одного из руководителей Авиационной компании Рэндольфа. Жила в квартире еще с одной девушкой. В день ее исчезновения выглядела угрюмой, не в себе была.

Девушка, с которой она вместе проживала, говорила, что, мол, у нее, у Корлы, все в порядке… Утром десятого числа примерно без десяти девять, как обычно, появилась на работе. Ее шеф потом свидетельствовал, что выглядела Корла тоже как обычно, если не считать, что как-то притихла. Еще до этого она подала заявление, что собирается уволиться, как только найдется замена.

Шеф пытался уговорить ее остаться. Молодые собирались свой медовый месяц отложить на более поздний срок. Я упоминаю об этом лишь потому, что хочу подчеркнуть, насколько добросовестно она относилась к работе. Если даже произошло нечто, что заставило ее бросить Филиппа, она не позволила бы себе, я в этом точно уверен, оставить своего шефа без помощницы…

— Продолжайте свой рассказ о том дне — о десятом, — сказала Берта.

— Так вот, Корла стенографировала примерно до десяти часов, затем принялась за расшифровку. Поработала и с текущей корреспонденцией — ей доверялась и первоначальная разборка конфиденциальных данных…

Ее шеф вышел из офиса, закончив диктовку, ему надо было посовещаться о чем-то с другими руководителями компании. Их беседа продолжалась двадцать минут.

Когда шеф возвратился, Корлы за столом не оказалось.

В машинку был заправлен лист бумаги. Она прервала работу на середине предложения… Шеф подумал, что Корла пошла в комнату отдыха. Минут через пятнадцать, когда ему нужно было поправить деловое письмо, уже готовое для отправки, он нажал кнопку вызова Корлы. Она не появилась. Шеф вышел в приемную, там ничего не изменилось, все — как и четверть часа назад.

В машинке оставалось недопечатанное письмо. Он вызвал к себе другую секретаршу и отправил ее в комнату отдыха выяснить, не заболела ли Корла. Корлы там не было. Вот с того момента нигде ни намека на след! Ее сумочка лежала на столе, в ней — долларов пятьдесят.

Это, кстати, все, что у нее вообще имелось. Банковского счета у Корлы не было. Помада, пудра, ну, вся косметика, ключи — все находилось в сумочке.

— Полицию известили? — спросил я.

— Да. Они ничего не смогли до сих пор узнать.

— Какие-нибудь улики?

— Только одна, пожалуй.

— Какая?

— По словам все той же квартирантки, за сутки до исчезновения Корла сияла от счастья. Я попытался выяснить, что же, собственно, случилось за последние двадцать четыре часа. Единственное, что я нашел в какой-то степени примечательного, пожалуй… Перед исчезновением она получила письмо… От какого-то Фрамли, из Лас-Вегаса, Невада.

— Как стало известно имя автора письма?

— Видите ли, почту по квартирам разносит домовладелица. Ее девичья фамилия была Франли. Через «н».

По ее словам, ей никогда бы в голову не пришло смотреть почту своих жильцов: откуда она, кем написана… разве только удостовериться, в какие квартиры отнести.

— Конечно, конечно, — с сарказмом заметила Берта. — У нее и мысли не могло возникнуть, чтоб посмотреть почту жильцов.

Уайтвелл мимолетно улыбнулся.

— Так вот, хозяйка утверждает, что фамилия Фрамли в левом верхнем углу конверта была так похожа на ее собственную девичью фамилию, что она на мгновение подумала, что это написано кем-то из ее семьи.

Затем она увидела, что в фамилии стояло «м», а не «н».

— И она заметила, что письмо из Лас-Вегаса…

— А какой адрес в Лас-Вегасе?

— Она не помнит.

— А кто писал: мужчина или женщина?

— Неизвестно. Письмо от Фрамли из Лас-Вегаса…

Это, конечно, очень слабая зацепка, но единственная.

Имеет ли письмо связь с исчезновением или нет, неизвестно. Других деталей, чтобы нам помочь, тоже нет.

— А ее записная книжка? — спросил я. — Может, какие-то стенографические пометки о важном и секретном…

— И книжка, и стенографическая тетрадь лежали на ее столе, — ответил Уайтвелл. — Там нет ничего такого, что бы указывало на связь между ее службой в фирме и исчезновением. По-видимому, причины его — исключительно частного характера.

— И вы думаете, что действительно существует в Лас-Вегасе некто Фрамли, кто причастен к исчезновению Корлы? — спросила Берта.

— Да, миссис Кул. Существует некая Хелен Фрамли, она живет здесь, в Лас-Вегасе. То есть, видите ли, она живет здесь уже несколько недель.

— Вы заходили к ней? — этот вопрос задал я.

— Что заставляет вас предполагать, что я к ней заходил? — осторожно осведомился Уайтвелл.

— Раз вы ее обнаружили… Вряд ли стоит платить деньги сыскному агентству, если вы уже добыли информацию собственными силами. Я предполагаю, что попытку такую вы уже предприняли и потерпели неудачу.

Уайтвелл заговорил не сразу. Вытащив сигару изо рта, он некоторое время изучал ее. Переменил позу в кресле. Наконец сказал:

— Честно говоря, да, я предпринял такую попытку.

У меня здесь есть друзья — Дирборны. Слышали о них?

— Я никого не знаю в Лас-Вегасе.

— Миссис Дирборн — мой друг, — продолжал Уайтвелл. — Ее дочь Элоиза девушка весьма привлекательная, кстати, долгое время в своих планах я видел ее своей снохой. Надеялся, что и Филипп, наконец, осознает, до какой степени привлекательна Элоиза Дирборн.

— А он не осознал?

— Нет, хотя, в общем-то, они друзья. Я же надеялся, что дружба перерастет в нечто большее. Я думаю, это и случилось бы, если бы не мисс Корла Бурк.

— Кто еще принадлежит к семейству Дирборнов?

— Огден Дирборн, молодой человек, работает на электростанции в Боулдер-Дам. Летчик-любитель. Немного летчик-собственник. Ему на паях принадлежит четверть самолета…

— Это все?

— Да. Трое Дирборнов.

— И вы кого-то из них убедили поискать для вас Хелен Фрамли?

— Да. Огден… провел розыск. Выяснил, что в городе действительно проживает Хелен Фрамли.

— Он разыскал ее? — спросила Берта.

— Он нашел Хелен Фрамли — и это все, что ему удалось достичь. Мисс Фрамли, как выяснилось, не писала никакого письма, не знает, кто такая Корла, где она находится, и, она заявила это Огдену твердо, не желает, чтобы ее допрашивали ни о чем, касающемся и лично ее, и неведомой ей Корле Бурк.

— Была ли она искренней? — не унималась Берта.

— Я не знаю, Огден склонен думать, что была, хотя… хотя в этой женщине, как ему показалось, есть что-то загадочное, уклончивое. Вот почему, видите ли, я хочу нанять профессионального детектива.

— Ну, а полиция? — поинтересовалась Берта. — Почему вы сказали, что «они» не заинтересовались этим происшествием?

Уайтвелл пожал плечами.

— Для них Корла — просто еще один пропавший в их штате. Они шлют запросы. Пытаются ее разыскать.

Но это все. Они утверждают, что молодые женщины, исчезающие подобным образом, либо собираются где-нибудь без огласки родить, либо убегают с другим мужчиной. Они, по-видимому, считают, что Корла любила кого-то, а решила выйти замуж за Филиппа, потому что он представлялся ей хорошей партией; решила так, а потом передумала.

— Филипп на самом деле хорошая партия?

— Некоторые матери в хороших семействах так и считают. — Ответ Уайтвелла прозвучал сухо.

— И вы хотите, чтобы Дональд расколол эту Фрамли?

— Я хочу, чтобы он выяснил, что случилось с Корлой, почему она исчезла и где она сейчас.

— Что — конкретнее — вы хотите знать? — Берта умела быть въедливой.

— Мне нужно убедиться, что ее исчезновение было добровольным. Я надеюсь, что причина и будет таковой, и это не только успокоит моего сына, но и, видите ли, заставит его осознать преимущества укрепления дружбы с Элоизой Дирборн. Я чувствую, Корла вряд ли была бы той снохой, которую я желал. Понимаете, ее внезапное исчезновение — это… Она милая девушка, но подобные эскапады Уайтвеллы не могут терпеть.

— Дональд вывернет вашу Хелен Фрамли наизнанку.

Девицы постоянно влюбляются в него по уши, — заверила клиента Берта.

Уайтвелл посмотрел на нее с одобрением.

— Я очень доволен, что ваша организация оказалась именно такой, какая мне нужна, хотя… Я, признаться, не ожидал увидеть во главе сыскного агентства женщину, а тем более такую привлекательную.

Такое фанфаронство я уже не мог стерпеть.

— У вас есть фотография Корлы Бурк? — спросил я достаточно резко и, когда он утвердительно кивнул, сказал: — Мне понадобится фото, а также описание искомой и рекомендательное письмо к Огдену Дирборну.

Вы можете позвонить ему, мистер Уайтвелл, и предупредить, что я его навещу? Попросите, пожалуйста, его рассказать мне все, что я сочту необходимым.

Уайтвелл задумался на мгновение, потом сказал:

— Хорошо, я полагаю, так будет лучше всего.

— И адрес Хелен Фрамли, если он у вас есть.

— Я вам его напишу.

— Фотография с вами?

Он вытащил две фотографии из внутреннего кармана пиджака и передал их мне. Одна из них, снятая в ателье, малоформатная фотография светловолосой девушки, со вздернутым носиком и задумчивым взглядом.

Другая — моментальный снимок, фон довольно темный — фотоаппарат был неточно сфокусирован, но можно было разглядеть девушку в купальнике и как фон — пляж. Объектив поймал Корлу перед тем, когда она хотела бросить мяч. Девушка смеялась во весь рот, демонстрируя ряд безупречных зубов. Глаза слишком затенены, чтобы можно было судить об их выражении, но фотограф сумел уловить что-то в характере «объекта» — живость, жажду деятельности, что ли. Такая девушка никогда не успокоится, пойдет по жизни, непременно совершая ошибки, но ни за что не остановится.

Я засунул фотографии в карман со словами:

— Так не забудьте позвонить Дирборнам и сообщить им, что я собираюсь навестить Огдена.

— Я могу подвезти вас…

— Нет, благодарю. Я предпочитаю добираться самостоятельно.

— Хорошо.

— Дональд, — заверила Берта, — работает очень быстро.

На что Уайтвелл ответил:

— Значит, меня можно поздравить. — И когда он это говорил, то смотрел прямо на Берту. Она — о, черт возьми, она, Берта, потупилась, и я видел это выражение на ее лице — Берта могла выглядеть застенчивой!

Сколько мне будет стоить это расследование? — спросил Уайтвелл.

Лицо Берты изменилось.

— Двадцать пять долларов в день плюс необходимые рабочие расходы.



— Не много ли?

— Отнюдь нет… учитывая качество услуг.

— Я полагаю, что частный детектив…

— Вы нанимаете не детектива, а агентство, Дональд будет находиться на линии огня. Я — в конторе, но тоже занимаюсь исключительно вашим делом.

— В таком случае, мне кажется, следует гарантировать результат.

Глаза Берты впились в него:

— За кого вы меня принимаете, черт возьми?

— Должен же быть какой-то предел, — пробормотал Уайтвелл.

— Мы сократим расходы, — смилостивилась Берта.

— И расходы на развлечения? Не забудьте, вы — в Лас-Вегасе.

— Их не будет… Да, нам нужно двести долларов сейчас. Задаток!

Уайтвелл принялся выписывать чек.

— Если вы сможете либо найти ее, либо добыть доказательство, что она уехала по доброй воле, я выпишу вам премию в пятьсот долларов. А найдете — увеличу премию ровно в два раза, — пообещал он.

Берта взглянула на меня:

— Все понял, Дональд?

Я кивнул утвердительно.

— Тогда за работу! Меня могли бы упечь в санаторий на полгода. Но чтобы написать расписку, мне не нужна медицинская помощь!

Глава 3

Через пустыню на город наползали фиолетовые тени.

Веял ветерок чистый, как джин, и сухой, как лента новой промокашки. Была ранняя весна, но никто из мужчин уже не ходил по улицам в пиджаках, разве что забредшие в Лас-Вегас туристы.

Застройка городов в западных штатах (в Неваде тоже) одинакова для всех: одна-единственная главная улица, на которой сосредоточены только очаги развлечений.

Если вы хотите отыскать магазинчики, торгующие за наличный расчет, или деловые учреждения, вам придется свернуть с главной улицы и углубиться в боковые. По обоим концам этой Главной громоздятся суперважные для Лас-Вегаса районы: скопление туристических отелей и мотелей, площадью две мили на две, лучшие в штатах кондиционированные гаражи — это на одном конце, а на другом, как еще одна ветвь заглавной буквы Z, — кварталы домов, где сидят и ждут женщины… Главная улица буквально забита казино, закусочными, гостиницами разного пошиба, аптеками с непременными здесь барами.

Я шел по тротуару, с интересом разглядывая открывающийся мне город, и отовсюду доносилось жужжание рулеток и специфический треск «Колеса Фортуны».

Пропитавшись насквозь атмосферой города-центра Игры и Удачи, я поймал такси и назвал адрес, который написал для меня Уайтвелл.

Дом был маленьким, но неказистым его не назовешь — он выделялся среди домов этой улицы. Тот, кто его проектировал, явно пытался оторваться от традиционно скучного контура, который тут доминировал.

Я расплатился с шофером, поднялся по трем бетонным ступенькам на крыльцо дома-оригинала и позвонил.

Молодой гигант-блондин открыл дверь и серьезно взглянул на меня: серые выцветшие глаза на лице цвета выдубленной кожи. Гигант сказал полуутвердительно:

— Вы Лэм из Лос-Анджелеса. — В ответ на мой кивок пожал руку тонкими сильными пальцами. — Проходите, пожалуйста, Артур Уайтвелл звонил нам…

Я проследовал за блондином в дом. Сразу же мои ноздри защекотал запах вкусной стряпни.

— У меня выходной, — объяснил блондин. — В пять часов у нас обед… Войдем сюда. Присядьте вон в то кресло, около окна. Там удобно.

В кресле и впрямь было удобно. Комфортабельное, ничего не скажешь, кресло. Весь дом, наверное, таков.

Но чтобы иметь возможность выставить напоказ какую-то стоящую вещь, хозяевам приходилось, видимо, слегка экономить. Само здание ничем не выдавало бедности, но обстановка дома явственно свидетельствовала о жажде, которую испытывали хозяева по дорогим вещам, они бы костьми легли, чтобы обладать тем, что символизировало бы достаток и верх вкуса.

Огден Дирборн (худ, как доска!) двигался быстро, даже изящно. По всем приметам, работает он где-то в пустыне, на свежем воздухе, обычно молодые мужчины охотно демонстрируют и гордятся своей бронзовой от загара и юношески свежей кожей.

Открылась дверь. Вошла женщина. Я встал.

— Мама, позволь представить тебе мистера Лэма из Лос-Анджелеса — того самого, о котором говорил Артур Уайтвелл, — сказал Огден.

Дама приблизилась ко мне с любезной светской улыбкой на лице.

Эта женщина до сих пор имела все шансы на победу в жизненной борьбе, заботясь о фигуре и о лице. Выглядела она отлично. На вид ей было лет сорок, возможно, к пятидесяти, но можно было дать и тридцать с небольшим.

Женщина знала, как тяжело дается самоотречение, но ее тело, затянутое в эластичную ткань, свидетельствовало о пользе диеты. Глаза красивой брюнетки мерцали, словно полированный черный мрамор. Длинный прямой нос, тонкие, я бы сказал, трепетные ноздри говорили о благородной генеалогии миссис Дирборн.

— Как поживаете, мистер Лэм? Для нас честь сделать все возможное, чтобы быть полезными вам и нашему другу Артуру Уaйтвeллy. Если пожелаете, наш дом станет вашей квартирой, пока вы находитесь в Лас-Вегасе.

Предложение — предостережение. Если бы я сказал «да», кому-то из них пришлось бы за мной следить. Да и не ждали тут от меня согласия. И я серьезно ответил:

— Большое спасибо. Но, вероятно, я пробуду здесь всего несколько часов, меня ждет напряженная работа.

Но за приглашение благодарен.

И тут в комнату вошла девушка. У меня создалось такое впечатление, что она стояла за дверью, в своей очереди на выход, высчитывая свое появление на сцене. Все женщины явно заботились о том, чтобы их образы оттеняли друг друга.

Миссис Дирборн произнесла обычную в таких случаях фразу:

— Элоиза, я хочу представить тебе мистера Лэма из Лос-Анджелеса — о нем нам, ты помнишь, звонил мистер Уайтвелл.

Элоиза, вне всякого сомнения, была дочерью своей матери. Такой же длинный прямой нос. Ноздри, правда, не столь тонкие, волосы темно-каштановые, а глаза неожиданно голубые. Но в девушке чувствовалась та же жесткая самодисциплина, энергия тела и духа, знающего цель в жизни. Обе женщины — с кошачьими повадками, которыми обладают женщины-хищницы. Кошка, растянувшаяся перед пылающим камином, — вроде бы декоративное украшение, как, скажем, меховая пелерина на шее и плечах красавицы. Ноги, как бы в домашних тапочках, двигаются мягко и бесшумно. Но чувствуются когти, их не видно, а потому они особенно опасны.

Пес не скрывает своих когтистых лап, они у него для того, чтобы рыть землю. Кошка втягивает коготки, но в борьбе за жизнь они сохраняют свою остроту, действуют, как клинок, и могут разить насмерть.

Миссис Дирборн предложила сесть.

Ясно, какой бы вопрос мы ни начали обсуждать, обе дамы будут играть первую скрипку. Не то чтобы они не верили в способность Огдена ясно изложить свою мысль, просто они не привыкли доверять кому бы то ни было. Вся мизансцена так и была спланирована — заранее.

— Я пришел к вам буквально на минуту. Мне нужно кое-что выяснить насчет Хелен Фрамли!

— По сути, я ничего не знаю о ней, — сказал Огден.

— Вот и хорошо. Тогда вам не придется из-за этой сути опускать какие-либо детали. Суть еще надо отыскать, а детали могут оказаться весьма важными.

— Я полагаю, Огден, что мистер Лэм предпочел бы, чтобы ты начал с самого начала, — это заявила мама.

— Да, Огден, — сказала Элоиза, — с телефонного звонка от мистера Уайтвелла.

Огден принял их слова как само собой разумеющееся, бесспорное «начало».

— Мне позвонил Артур Уайтвелл из Лос-Анджелеса.

Мы когда-то знавали его семью. Год назад Элоиза была в Лос-Анджелесе в обществе Филиппа. Несколько раз Филипп приезжал к нам домой. Артур, вы знаете, — отец Филиппа. Он сам… — Огден кинул быстрый взгляд на мать, — довольно часто приезжает в Лас-Вегас и заглядывает к нам вечерком…

— Что он сообщил вам по телефону? — спросил я.

— Сказал, что некто Фрамли прислал письмо Корле Бурк. Артур хотел, чтобы я нашел этого Фрамли и выяснил, что за этим письмом скрывается. Поскольку… поскольку оно, кажется, расстроило мисс Бурк. Никаких зацепок для розыска у меня, однако, не появилось.

Полдня ушло, чтобы выяснить адрес этой особы. Да, некто Фрамли — это женщина. Она живет в меблированных комнатах в Лас-Вегасе, всего две-три недели.

Она сказала мне, что не посылала никакого письма, не знает никакой Корлы Бурк и, таким образом, ничем не может мне помочь.

— А потом?

— Это все, мистер Лэм.

— Не выглядела ли, на ваш взгляд, мисс Фрамли испуганной? Не хитрила ли с вами?

— Нет, она говорила спокойно. Выглядела слегка скучающей.

— Вы лично знакомы с Корлой? — спросил я, внезапно меняя разговор.

Взгляд Огдена метнулся на этот раз в сторону Элоизы.

— Да, нас познакомил Филипп.

— И, конечно, вам известно, что они с Филиппом собирались пожениться?

Огден промолчал. Элоиза сказала:

— Да, мы это знаем.

— Мистер Уайтвелл снабдил меня адресом мисс Фрамли. Я предполагаю, что он получил его от вас?

— Да, — ответил Огден.

— Не знаете, живет ли она по этому адресу до сих пор?

— Полагаю, что да. Я с тех пор ее не видел, но у меня создалось впечатление, что она обосновалась надолго.

— Когда Артур… мистер Уайтвелл прибыл в город? — спросила вдруг у меня миссис Дирборн.

— Сегодня мы вместе прилетели на самолете.

— О!

— А вы, мистер Лэм, не знаете, собирался ли Филипп присоединиться к отцу? — это уже Элоиза.

— Я ничего об этом не слышал.

Миссис Дирборн произнесла с уверенностью:

— Артур придет к нам после обеда.

И на слове «обед» было сделано легкое ударение.

Тему обеда я тут же снял.

— А что вы скажете о самой Хелен Фрамли? — спросил я Огдена.

— Она… она типичная… — И слегка усмехнулся. — Ну, я хочу сказать, она того сорта женщина, который тут, в Лас-Вегасе, вы всюду можете встретить.

— Какого сорта, простите?

Огден заколебался в поисках негрубого слова.

Элоиза сказала:

— Она — проститутка.

— Когда я говорил с этой девушкой, вошел мужчина. Я думаю… это не был… ну, он не был похож на ее мужа.

— Он живет с ней, — снова вмешалась Элоиза. — Это ты пытаешься сообщить мистеру Лэму, не правда ли, Огден?

— М-м, да…

Знаешь, Огден, мистер Лэм должен знать факты такими, какими они предстают перед нами.

— Ты права, Элоиза, — смущенно согласился Огден.

Я посмотрел на часы. Эту болтовню надо заканчивать.

— Что ж, спасибо вам всем за помощь. Теперь я поговорю с мисс Фрамли.

И направился к двери.

Огден проводил меня.

— Вы, значит, не знаете, как долго Артур Уайтвелл намерен оставаться здесь?

— Нет.

— И не слышали, упоминал ли он о приезде Филиппа?

— Нет.

— Ну, что ж… Если вам еще раз потребуется моя помощь, надеюсь, вы обратитесь ко мне?

— Спасибо. Непременно. Всего вам доброго.

На часах было шестнадцать тридцать, когда я поднялся к Хелен Фрамли и позвонил. Нажал пару раз на звонок, затем постучался в соседнюю квартиру. Какая-то женщина высунулась из полуоткрывшейся двери так стремительно, что я догадался: подслушивала… Очевидно, из своей квартиры услышала звонок к Хелен Фрамли.

— Прошу прощения, — извинился я. — Ищу Хелен Фрамли.

— Она живет в квартире рядом.

— Я знаю, но, по-видимому, ее нет дома.

— Конечно. Ее и не должно быть дома.

Женщине было где-то за сорок. Темные глаза беспокойно шарили по сторонам. Метнулись к моему лицу, к двери рядом, потом быстро обшарили коридор и вернулись снова ко мне.

— Не знаете, где я могу найти ее?

— А вы ее узнаете, когда увидите?

— Нет. Меня интересует ее подоходный налог. Неуплата — несколько лет назад.

— Кто бы мог подумать? — Женщина полуобернулась и крикнула через плечо: — Па, ты слышишь? Наша соседка платит, оказывается, подоходный налог!

Мужской голос из недр квартиры произнес: «Ну да, ну да…»

Женщина облизала губы и глубоко вздохнула:

— Видит Бог, я не из тех, кто сует нос в соседские дела. Сам живи и другим не мешай — вот мой девиз.

Мне-то все равно, чем она занимается. До тех пор, пока ведет себя тихо. Но… я на днях говорила мужу: «Одному Богу известно, куда катится мир, ежели такая девушка, как эта Фрамли, превращает ночь в день, приводит к себе мужчин и оставляет их на всю ночь». Бог знает чем она занимается! Но… она определенно нигде не работает, никогда не встает раньше одиннадцати или двенадцати. И я не думаю, что в ее жизни была ночь, когда она легла бы спать раньше двух часов. Вы понимаете, я не хочу ничего сказать плохого заранее… Видит Бог, это так. И она прилично выглядит. Но…

— Где я могу ее найти, как вы думаете?

— Заметьте, не мне судить об этих делах. Ну, например, что до меня, то не могу себе позволить играть на этих вот… автоматах. Мне рассказывали, они так устроены, что люди просто выбрасывают на ветер деньги.

А вот три дня назад, когда я проходила мимо одного игрового зала, я заглянула внутрь и увидела там нашу соседку. Да, в зале игральных автоматов в «Кактусовой роще». Она бросала одну монетку за другой и нажимала на эти… рукоятки, только руки мелькали. Я понимаю: нет работы, и все такое, и я сомневаюсь, имела ли она когда-нибудь нормальную работу. Но… для девушки вести такой образ жизни? Симпатичная, прилично выглядит — и вы мне говорите, что она платила подоходный налог! Ну и дела! Сколько она платила? И не доплатила сколько?

«Вот чертова тарахтелка», — подумал я, но тут за спиной раздались шаги. И появился сутуловатый мужчина, в рубашке, распахнутой у ворота, в расстегнутом жилете. Он поднял очки на лоб и близоруко уставился на меня. «Чего ему надо?» — спросил он у женщины про меня.

Между большим и указательным пальцами муж держал газету, развернутую на спортивной странице. Маленькие черные усики топорщились над уголками губ — такой умиротворенный мужчина в жилете и домашних тапочках.

— Джентльмен хочет узнать, где можно найти эту Фрамли.

— Так почему ты ему не скажешь?

— Я ему и говорю.

Он распахнул пошире дверь, отодвинув женщину плечом.

— Попробуйте зайти в «Кактусовую рощу».

— А где это?

— Казино… на Главной улице… Уж его никак не пропустить… Пошли, ма, займись своим делом, а девушка пусть занимается своим.



Найти «Кактусовую рощу» было очень просто. Заведение это объединило и бар и казино: два разных помещения, в каждое — свой вход прямо с улицы, широкие двери, между залами стеклянная стена-перегородка.

В зале казино обращало на себя внимание расположенное прямо у входа «Колесо Фортуны», за ним — две рулетки, стол для игры в кости и столики для любителей покера. У задней стены приоткрывался вход в небольшой зал, где играли в бинго, а вдоль всей стены справа бок о бок стояли игральные автоматы — двойной ряд хитроумных машин, что-то около сотни.

Посетителей было — на такой-то зал! — мало. Для наплыва туристов сезон еще не настал. Публика собралась смешанная, пестрая, обычная невадская: профессиональные игроки, нищие, зазывалы, несколько девушек из района красных фонарей, правда, высокого полета, судя по нарядам. Пара, похоже, шахтеров. Трое парней у колеса могли сойти за инженеров из Боулдер-Дам.

Группа автотуристов бесцельно слонялась по залу: некоторые были явно с запада и держали себя более или менее пристойно, как знакомые с нравами Невады; иные, пожалуй, были в казино впервые; азарт и грубоватый дух панибратства, витавшие здесь, вызывали у них изумление, граничившее с остолбенением.

Я разменял доллар, новую бумажку, подошел к автомату, стал бросать монетки: автомат лихо заглатывал их, и, как только колесики внутри щелкали и останавливались, в глаза мне с картинки пялился лимон. В моем ряду, на расстоянии нескольких машин, играла женщина. Ей было за тридцать, лицо тронуто годами, «закат в пустыне» — определил я ее. Явно не Хелен Фрамли.

Бросала она двадцатипятицентовики.

Не смущаясь, я приблизился к своему последнему медяку, когда две вишенки выщелкнули монеты в металлическую чашку. Тут-то и появилось новое лицо. Девушка, которую можно было принять за Хелен Фрамли. Я сказал автомату нарочито громко, чтобы девушка ясно меня расслышала: «А теперь давай-ка еще!» Она обернулась, оглядела меня и прошла мимо. Опустила монетку в автомат, на котором играли десятицентовиками. У нее тотчас выпало три апельсина, и монетки заструились в чашку с мелодичным звоном. Умеет? Но девушка стояла с озадаченным выражением лица: что, мол, дальше-то делать?

Я понял, что эта в игре не ветеран.

Девушка разыграла другую монетку.

Бойкий парень (быстрые, беспокойные глаза, голова высоко посажена на мускулистой шее) замедлил шаг перед двадцатицентовым автоматом. Я проследил, как он бросил монету, как опустил, рычаг. Ни одного лишнего движения. Изящно и уверенно, будто вместо рук у него были поршни, двигающиеся в хорошо смазанных цилиндрах. Вдруг девушка за десятицентовым автоматом воскликнула: «Ой, я, должно быть, что-то сломала!» Ее взгляд скользнул в мою сторону, но бойкий парень обскакал меня.

— Что случилось?

— Я бросила десятицентовик. И видно… боюсь, что-то в автомате сломалось. Монеты рассыпались… вон, по всему полу.

Парень весело рассмеялся, подошел к ней. Широкие подвижные плечи. Прямая линия спины, тонкая талия и узкие бедра. Спортивен. Парень что надо.

— Нет, вы не сломали автомат. Пока еще нет. Держитесь за свою удачу и, возможно, своего добьетесь! Вы только что сорвали банк!

Он взглянул на меня и подмигнул.

— Вот бы показала мне, как это делается, — сказал я.

Девушка застенчиво улыбнулась. Парень присел на корточки, поднял с десяток монеток, встал, выудил оставшуюся в «выигрышной» чашке пригоршню.

— Ну-ка, удостоверимся, что тут ничего не осталось. — И запустил пальцы в чашку. — Нет, больше нет ничего.

Я уловил блеск какой-то монетки, застрявшей в полу.

Поднял ее и вручил девушке со словами: «Не пренебрегайте ею, она может оказаться счастливой».

Она поблагодарила меня беглой улыбкой, сказав:

«Что ж, посмотрим, так ли это».

Внезапно я почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. Обернулся. Так и есть: хмурый служитель заведения, облаченный в зеленый халат с большими карманами для размена монет, взирал на всех с плохо скрываемым подозрением.

Девушка бросила монетку в автомат, дернула за рулетку. Женщина с ярко накрашенным лицом отошла от двадцатипятицентового автомата и направилась мимо нас к выходу. Она поймала взгляд служителя в зеленом халате, кашлянула.

Так, сигнал подан.

Служитель быстро подошел к нам под музыку вертящихся дисков игрального автомата. «Клак-клик-бангчанк-джингл!» И звонкий поток монеток наполнил металлическую чашку, переливаясь через край в ладони девушки, которую можно было принять за Хелен Фрамли.

Парень опять рассмеялся:

— Давай, давай, сестренка. У тебя пошла везуха, только ты об этом не подозреваешь еще. Посмотрим, что удастся сделать мне на четверть долларовика!

Он бросил четвертак в автомат, крутанул рукоятку.

— Ну, а как у тебя дела, медячник?

Это он мне.

— Я закормил машину по горло. Она просто обязана начать выплачивать мне долги. Иначе вот-вот лопнет, — отшутился я.

Вложил монетку и взялся за рычаг.

Три диска с картинками закрутились в бешеном калейдоскопе. Щелк — и левый остановился. Полсекунды спустя остановился средний.

Я увидел две полоски.

С дребезжанием остановился третий…

Из недр машины раздался металлический щелчок, и шлюзы открылись. Медяки заструились в чашку, потом прыгнули через край, высыпались из ладоней на пол, где устроили веселую матросскую жигу — моих пригоршней явно не хватало, а поток все не прекращался. Наконец я кое-как рассовал монеты по боковым карманам пиджака, затем принялся искать медяки на полу.

Служитель (он стоял за спиной) спросил:

— Может, я могу помочь? — И, наклонясь надо мной, внезапно выбросил вперед руки, и его пальцы крепко сжали мои запястья.

— Что еще за черт? — спросил я его, стараясь высвободиться.

— Пошли, пошли, приятель. Хозяин будет рад поговорить с тобой.

— О чем ты?

— Так ты пойдешь сам или дождешься, чтоб тебя поволокли?

Я пытался выдернуть руки из его клещей. Не смог.

Пробормотал:

— Я собираюсь подобрать монеты с пола. Они мои.

— Идем, приятель.

Его пальцы скользнули вверх по рукаву, ухватили меня за локти. Я высвободил одну руку, развернулся, дернулся и ударил его. Свинга не вышло, Зеленый Халат отвел удар, нырнул и, ухватив лацканы моего пиджака, рванул его вниз так, что пиджак оказался наполовину натянут на предплечья. Двигать руками я не мог.

И он повел меня — задом наперед. Я был беспомощен.

Монеты в боковых карманах превратились в тяжелый качающийся маятник, который бил по ногам — все больнее с каждым шагом.

Затем служитель развернул меня лицом вперед, вцепившись в воротник моего пиджака, и стал подталкивать, понуждая двигаться в нужную ему сторону.

За мной лязгали, шуршали и щелкали автоматы, доносился легкий звон монет о дно металлических чашек. Раздался громкий щелчок, и на этот раз — я услышал — зазвенели четвертаки. Да еще как!

— Эй, приятель, — крикнул мой конвоир бойкому парню. — Дай-ка я пошарю и в твоих карманах.

— В моих? — переспросил красавец-спортсмен.

— В твоих, в твоих.

— Что случилось с этим малым? Глянь-ка, — поинтересовался я.

Парень, стоявший около двадцатипятицентового автомата, качнулся с носка на пятку — взад-вперед. Он собирался драться. Девушка выкрикнула: «С меня хватит!» — и кинулась к двери.

Служитель попытался схватить и ее. Но ведь не сто рук у него. Она ускользнула. Начали собираться любопытные.

Служитель в зеленом халате сказал:

— Тройка проходимцев свое получит прямо сейчас.

Закон по вас плачет. А двое парней получат свое от меня.

— Только не я.

Сказать-то я сказал. Но, видно, поспешил. Он выдвинул правое плечо. Я уловил какое-то его, не ясное мне движение. Удар сбоку в челюсть отозвался по всему моему позвоночнику.

— Получи-ка, умник!

И передо мной все поплыло, как в тумане: я принялся размахивать кулаками, и левым, кажется, угодил ему в лицо. А меня… лягнул мул! Я отлетел к автоматам и почувствовал себя в роли фундамента, когда на него давят десять этажей.

Отключился. А когда продрал глаза — мир двоился и ехал вкось. А Зеленый выбросил вперед правую руку, но плечи спортивного, парня качнулись, и он нырнул под удар. Я заметил даже, как мгновенно напряглась его согнутая спина. Тут же услышал чавкающий звук, будто мясник с маху шмякнул телячью ногу на колоду. Голова Зеленого едва не оторвалась от тела, а вот ноги точно оторвались от пола. Вот это удар! Казалось, Зеленый сейчас взлетит ракетой, и я поднял свой блуждающий взгляд вверх, чтобы посмотреть, как это он будет проходить через крышу.

Весь ряд автоматов закачался, когда он треснулся об пол.

Резко прозвучал полицейский свисток. И тут же какой-то здоровяк схватил меня за руку, пытаясь заломить ее за спину. Я, сопротивляясь, попытался завалить его, прижать к стенке.

— Да, один из них, — прозвучал голос, — мы отслеживаем их две недели. Обчистили немало игротек. Но тут они переборщили. Это уже явное мошенничество!

— Ну-ка, пошли, — сказал мне представитель закона. Могучая рука ухватилась за воротник моего пиджака. — Давай, топай!

Я хотел что-то сказать, убедительное, веское, но нужные слова никак не находились… Девушка, игравшая на автоматах, та, которую можно было принять за Фрамли… и мужчина, сваливший Зеленого… куда-то исчезли.

Зеленый распростерся на полу…

Я глубоко вздохнул и собрался с силами, чтобы, наконец, объяснить. Но мои собственные слова звучали в ушах нелепо, будто это не я говорил, а кто-то совсем другой и не очень умный, я же был слушателем:

— Я из Лос-Анджелеса. Всего час как в Лас-Вегасе.

Никогда прежде не бывал в этой… «Роще». Ухлопал доллар на игру и сорвал банк последним медяком.

Лишь постепенно голова моя прояснилась. Страж порядка, все еще державший меня за шиворот, вопросительно взглянул на невысокого господина — тот явно держал себя как хозяин заведения. Так и оказалось. Хозяин сказал мне: «Дешевые отговорки! У мошенников всегда наготове алиби». Но полной уверенности в его голосе все же не было.

Служитель в зеленом халате, все еще лежавший на полу, приподнялся на локте. Он смотрел мимо нас остекленевшими глазами, словно сквозь стену. Хозяин наклонился к нему:

— Послушай-ка, Луи, ты в порядке?

Служитель что-то промычал в ответ.

— Послушай-ка, Лун, на сей раз мы должны быть уверены, что ты прав! Это в самом деле один из тех? Парень, который нам нужен? — И указал на меня.

Зеленый справился с шоком. Встал с пола.

— Да, из тех. Голова всей шайки. Они ловкие жулики. А этот парень у них главарь. Пришел позже. А другие раньше него. Присматривались.

Убежденный уверенным лаконизмом служителя, страж объявил мне:

— Давай топай. Тебя ждет успех!

Голова моя наконец прояснилась.

— Топать-то я потопаю, — сказал я, — только это кое-кому будет стоить серьезного штрафа.

— Ладно, пусть будет стоить. Проедемся, парень. Мы покажем тебе наш город. Коли ты впрямь прилетел нынче днем в Лас-Вегас, у тебя не было ведь возможности познакомиться с ним, не правда ли?

Цепкая рука стража закона снова ухватила меня за пиджак, подталкивая к двери.

Хозяин сказал:

— Погоди-ка чуток! — и, обращаясь ко мне: — Так как тебя зовут?

— Лэм, Дональд Лэм. У меня свой бизнес в Лос-Анджелесе.

— Что за бизнес?

— Рассказывать о нем я не собираюсь. В бумажнике, он у меня в правом брючном кармане, есть карточка. Но не читайте ее вслух, пожалуйста.

Карточка удостоверяла, что ее владелец — частный детектив. Это отрезвило ретивых. Хозяин казино спросил:

— Вы сказали, что прилетели… каким рейсом?

Я ответил.

По телефону проверили: был ли некто Дональд Лэм сегодня на самолете, рейс номер такой-то?

— Проведи его наверх, Билл, — сказал хозяин.

Мы вскарабкались по плоским ступенькам в расположенный над игорным залом прохладный кабинет, окна которого выходили на главную городскую артерию. Следом за нами появился и вызванный служитель, по имени Луи. Бедный Луи выглядел все еще малость ударенным.

— Хорошенько еще раз взгляни на этого парня, Луи, — приказал хозяин.

Луи внимательно посмотрел на меня:

— Конечно, он новенький. Но знаю точно: без него не сорвали бы такой куш. Он — мозг шайки. Высасывал автомат, как хотел.

— Откуда ты знаешь?

— Уж я все вижу, как он стоял. Как обращался с машиной. Как разговаривал с девушкой.

— А где же те — двое?

Луи заморгал, закрутил головой, сморщился — видать, заломило в шейных позвонках.

— Они скрылись…

— Какого черта, Луи! Я нанял тебя, поверил тебе, что ты можешь справиться с любым мошенником. Что знаешь все их трюки и все шайки, и так далее, и так далее…

В голове Луи наконец прояснилось.

— Послушайте, босс, — сказал он. — Тот малый, ну, кто меня свалил апперкотом, — профессионал, боксер-экстра. Я сначала его недооценил. Но когда он провел еще и свой прямой, я узнал стиль. Это — Сид Дженникс, чтоб мне провалиться. Когда-то он дрался за чемпионство, только его подставили. А был он хорош — просто великолепен в бою. — Луи посмотрел на полицейского, потом на меня: — Ну, а этот парень бокс знает плохо. Он — мозг.

Это точно. Хоть для меня он и новенький.

Хозяин рассердился:

— Что ты несешь, Луи? Почему ты не отнял у них чашки с монетами, которые они сняли с автомата? Была бы хоть какая-то улика.

Служитель безмолвствовал.

— Это самое ты и пытался сделать, когда вывернул мне кисть? — поинтересовался я, приходя ему на выручку.

Луи безмолвствовал.

Хозяин, туча тучей, навис над ним:

— Давай, Луи, выметайся-ка отсюда!

Луи поплелся из кабинета, так и не проронив больше ни слова.

Хозяин повернулся ко мне:

— Все перепуталось, видите ли, все нехорошо.

— Для вас.

— Для одного из нас, — уточнил он. — Я увяз с этим дураком Луи, но не думайте, что я собираюсь выходить из игры… Кстати, почему бы вам не рассказать о себе?

— Что именно?

— Кто вы, чем занимаетесь?.. Откуда мне знать, что это все-таки не мошенничество.

— Что, собственно, не мошенничество?

— Да вся эта канитель. — Помолчав, добавил: — Вы не сможете заставить меня раскошелиться просто так, все равно придется рассказать свою историю в суде, стало быть, можете начинать прямо сейчас.

— Еще раз… Я — частный детектив. Здесь я по делу.

Работаю в детективном агентстве Б. Кул в Лос-Анджелесе. Берта Кул вместе с клиентом в настоящее время находятся в отеле «Сал-Сагев». Хотите, можете ей позвонить.

Берта Кул несколько месяцев провела в клинике. Выписалась только сегодня. Я вел все дела в конторе. Здесь я для того, чтобы попытаться найти одного человека. Этого человека не было дома, когда я зашел его проведать…

Пришлось убивать время, играть на автоматах.

И хозяин казино, и полицейский чин хотели перебить меня, но я монотонно продолжал:

— Я рискнул долларом, без всякой задней мысли.

Последний никель подарил мне две вишенки. Я сгреб выигрыш, а следующим никелем сорвал банк. До этой игры не видел тех двоих, кого вы мне определяете в сообщники. И я полный профан в махинациях с игральными автоматами. А рассказываю все это потому, что не хочу допустить, чтобы вы выступали перед присяжными и укоряли, что, мол, я не стал сотрудничать с вами, скрывал информацию… Теперь ваш ход, джентльмены.

Хозяин помолчал с минуту, затем поднял трубку со словами:

— Меня на пушку так просто не возьмешь.

— Действуйте, действуйте, — ободрил я его.

Он вызвал отель «Сал-Сагев».

— У вас зарегистрирована Берта Кул из Лос-Анджелеса? Соедините меня с ней. — Подержал трубку у уха и тут же передал ее полицейскому. — Лучше, Билл, сделаем все официально, на всякий случай.

— Угу, — ответил полицейский.

Трубка моментально исчезла в его громадной лапище.. Билл прижал трубку к левому уху. По лицу стало видно, когда Берта ответила им.

— Это лейтенант Уильям Клейншмидт из полиции Лас-Вегаса. У вас работает человек по имени Дональд?..

Лэм? Ясно… Можете его описать?

Лейтенант, держа трубку, смотрел на меня, сверяя описание с оригиналом. Он ухмыльнулся, и я понял, что тут Берта ввернула одно из своих забористых выражений.

— А вы руководите агентством в Лос-Анджелесе, так?

Ну, большое спасибо, миссис Кул… Нет, он ничего не сделал. Я просто проверял его, вот и все. Да, погодите, не бросайте трубку. — Он закрыл ладонью микрофон, посмотрел на хозяина казино: — Все совпадает. Она хочет с ним поговорить.

Хозяин устало вздохнул:

— Соедини его, что ж тут поделаешь.

Бравый страж порядка вручил мне трубку, горячую и влажную.

— Хэлло, Берта.

— Что ты на этот раз умудрился сотворить?

— Ничего.

— Вздор!

— Я раздобыл сведения об интересующем нас лице.

— Разговаривал с ней?

— Нет.

— Значит, пока твои сведения не приносят нам никаких дивидендов.

— Я знаю, Берта… Ее не было дома.

— Ну, и чем же, черт возьми, ты занимался, узнав об этом?

— Я навестил других людей. Затем вновь отправился к нашей особе. Ее не было дома. Пережидая, заглянул в казино и сыграл с автоматом.

— Что?! — Берта едва не завизжала в трубку. — Для чего просаживать деньги?

— Потому что особа, которую я ищу, сшивается у автоматов в этом казино.

— Теперь слушай меня, Дональд Лэм! — завопила Берта. — Найти женщину можно иначе. С тобой одни неприятности… И сколько ты выложил?

— Девятнадцать монет по пять центов. Без результата. Я даже не…

Она меня перебила:

— Так тебе и надо, Дональд, и не вздумай рассматривать проигрыш как рабочие издержки. Всякий раз, когда захочешь сыграть, играй только за свой счет. Мне все равно…

— А потом, — теперь я храбро перебил Берту, — я выиграл пятнадцать центов последним броском…

— А потом, я полагаю, их же просадил…

— А последним никелем я сорвал банк!

И — молчание. Ласковый голос Берты прожурчал, как музыка:

— Сколько же ты выиграл, дружок?

— Не знаю, в тот момент на меня и свалилась полиция Лас-Вегаса. Они полагают, что я мухлевал.

— Теперь послушай меня, Дональд Лэм! У тебя, кажется, есть мозги. Если у тебя не хватит ума избежать тюрьмы, считай себя уволенным. Ты можешь понять, что мы должны работать быстро?

— Конечно, конечно. — И я повесил трубку.

Лейтенант в это-время рассказывал:

— Она говорит про него, что это шашка динамита размером в пол-литровую бутылку, что у него выдержка боксера, а удар, — Клейншмидт ухмыльнулся, — не смахнет и мух с банки варенья, но подраться он всегда готов.

Хозяин казино испустил вздох, казалось, из глубины души.

— Ладно, Лэм, вам сколько?

— За что?

— За все. Полная расплата.

— Я не могу устанавливать цену.

— Вы что, свихнулись? Не понимаете, о чем я говорю? Вероятно, вы работаете за десять долларов в день.

Пятьдесят долларов уладит дело?

— Вы слышали, что Берта сказала обо мне полицейскому?

— Пусть будет сотня, для ровного счета.

Я стал разглаживать складки на своем костюме. Пиджак обвис под тяжестью медяков в боковых карманах.

— Как вас зовут? — спросил я хозяина казино.

— Харви Брекенридж… Я хочу, чтобы вы поняли, Лэм: в том, что случилось с вами здесь, нет ничего лично против вас. Когда заправляешь таким заведением, нередко приходится прибегать к крутым мерам.

Я протянул ему правую руку.

— Ладно, мистер Брекенридж, побоку обиды… В конце концов, это деловой вопрос. Мой адвокат свяжется с вашим.

— Послушайте меня, Лэм. Будьте благоразумны. По всей стране шляются пройдохи, которые жульничают с игральными автоматами. Мы теряем из-за них тысячи долларов ежегодно. Мы продолжаем устраивать засады, но их чертовски трудно подловить. Луи, мой помощник, пришел ко мне в поисках работы неделю назад.

Он утверждал, что знает все мошеннические шайки, которые сосут игровой бизнес. Луи был чемпионом по боксу на флоте и, случается, слишком рьяно пускает в ход кулаки… А тут он нарвался, по-моему, обалдел от удара, вот и все. Послушайте, почему бы вам не проявить благоразумие и…

— Я-то благоразумен, — сказал я. — А вы — нет. Я был выставлен на посмешище. Я был унижен. Ладно бы еще это, но вы связались с моей начальницей и вынудили меня к объяснению.

— О, черт, забирайте пятьсот долларов наличными, напишите расписку, и разойдемся с миром.

Я повторил:

— Никаких обид, Брекенридж. Это просто деловой вопрос.

И направился к двери. Подойдя, обернулся:

— Поймите, Брекенридж, не занимайся я здесь очень важным делом, я бы так не беспокоился. Но вы спросили, и мне пришлось объявить свое имя перед всей публикой… Я же следил именно за той девушкой. Теперь мне понадобится чертова уйма времени, чтоб как-то с ней разобраться.

Заявление имело успех. Брекенридж крякнул с таким раздражением, какого я не слышал с тех пор, как республиканцы проиграли выборы.

— Вернитесь и присядьте, Лэм.

Я вернулся и сел. Лейтенант Клейншмидт уставился на меня. Я заметил Брекенриджу:

— Страж порядка тоже… оказался неблагоразумным.

— Черта с два, — сказал Клейншмидт, — я не заплачу вам ни цента.

— Вы замешаны в деле, — сказал я.

— Я выполнял распоряжения.

— Чьи?

— Его. — Кивком Клейншмидт указал на Брекенриджа.

— Так сколько, Лэм? — гнул свое Брекенридж.

— Десять тысяч или ничего. Но я предпочел бы второе.

Оба смотрели на меня. Я сказал:

— Мне, может быть, придется пробыть здесь некоторое время. Мне может понадобиться сотрудничество. Вы в самом начале создали для меня трудности.

Брекенридж выслушал меня с бесстрастным выражением лица.

— Вы нас дурачите?

— Нет, честная сделка.

Брекенридж отодвинул стул, выставил над столом свою руку:

— Чертовски правильно, Лэм. Пожми.

Мы пожали друг другу руки. Брекенридж отпустил мою ладонь, и я увидел перед собой лапу Клейншмидта. Я пожал и ее. Она была влажной и горячей, а по сосредоточенной в ней силе, похоже, предназначалась для дробления костей.

— Конкретно, что вам нужно? — поинтересовался Брекенридж.

— Прежде всего я хочу потолковать с Луи. Что он знает о девушке, которая играла на автоматах.

Брекенридж заметил:

— Между нами, Лэм, я думаю, Луи малость чокнутый. Он перебрался сюда из Сан-Франциско, без конца мне рассказывал, как работал на курортах, как узнавал шайки, которые жульничали с игральными автоматами.

Видно, на флоте он был хорош, в боксерских перчатках.

На боксе он и свихнулся. Драка для него как для иного пьяницы алкоголь.

Я потер свою опухшую физиономию:

— Удар у него впечатляющий, м-м-м…

Они рассмеялись.

Пока хозяин казино по внутреннему телефону вызывал Луи, Клейншмидт пожаловался, что ребята моей профессии обычно не желают сотрудничать с полицией.

— Ну, и мы с ними особо не церемонимся. Ты — другой. Все, что захочешь, постараюсь сделать, только попроси.

Вошел Луи.

Брекенридж сказал:

— Луи, этот парень — свой. Сообщи ему все, что его интересует. Будто служишь у него, понял? Все напитки за счет казино.

Искорки удивления, мелькнувшие в его глазах, Луи и не скрывал. Глянул мимо меня на Брекенриджа:

— На самом деле… все-все?

— Все. И по первому требованию, — ответил Брекенридж.

Луи покосился на меня.

— Пошли, — сказал я ему. — Хочу взглянуть на внутренность игрального автомата, понять, как он устроен.

Луи почувствовал себя уверенней.

— Я могу показать вам всю эту кухню. На всем Западе нет никого, кто бы знал об автоматах больше, чем я.

Мне известны все жульнические шайки, и ни одна из них не сумеет ускользнуть от меня. Ну, а коли я замечаю, как они жульничают с машиной, я… навешиваю им пару хороших плюх. Прежде чем они попытаются избавиться от улик, и тогда…

Брекенридж кашлянул. Эдакое сухое многозначительное саркастическое покашливание.

Луи тут же сник.

— Ну, пошли, — сказал я и направился к двери. Оглянувшись, увидел, как Брекенридж мне подмигнул, а потом приставил палец к виску и покрутил.



— Есть машина, с которой можно поиграть без свидетелей? — спросил я у Луи. — Я хочу разобрать всю игру на части. Сейчас пять пятнадцать. У меня в запасе полчаса.

— Внизу в подвале, — лаконично ответил Луи.

— Отлично, двинули в подвал.

Мы прошли по лестнице в зал, прошли через него к задней двери, спустились в холодный подвал. Луи включил свет.

— Что вам нужно в первую очередь?

— Хочу понять, как с ними мудрят.

— Способов масса. Сверлят вот здесь дырочку и вставляют туда кусочек струны от пианино. В результате машина не отключается после каждой ставки: дергай ручку, пока не выдоишь досуха… Еще способ: просверлили, вставили струнку и — оттянуть собачку, ту, что высвобождает золотую призовую комбинацию…

Или они умеют чашечку пропихнуть незаметно вверх по денежному желобку. Выигрыш — это когда начинают работать внутренние рычажки. Выигрыш выпал, рычажок — снова стоп. А тут их заклинивает, рычажки удерживаются в открытом положении, и можно выдоить все деньги, которые находятся в трубке, прямо через прорезь для выплаты.

— Что такое трубка?

— Ха, похоже, ты не очень-то разбираешься в игральных автоматах, а? — Тут он взглянул на меня и явно смутился. — Сам себе наступаю на мозоль. Не обижаешься, что я тебя ударил?

— Моя обида на моей физиономии, а не в душе.

— Ну, приятель, ты… ты молодец. Дай-ка я тебе кое-что покажу в машине.

Луи взялся за верстак, на котором расположился игральный автомат. Отвинтить заднюю крышку, снять ее, открыть пару задвижек и вытащить наружу внутренний механизм машины — на все ушло у него минуты две-три.

— Смотри, — начал он. — Бросаешь монету, так?

Оттягивается вон тот маленький рычажок. Нажимаешь на рукоятку. Происходит толчок, от которого все приводится в движение. Вот там небольшой часовой механизм. Он вращается, когда встает в первое положение, останавливается первое колесико. Немного погодя — второе, а потом третье. Автомат может щелкнуть пять раз. Первые три щелчка — это колеса прокручиваются.

Четвертый — блокировка. А пятый означает выплату.

Нет пяти щелчков подряд, значит — просадил. Улавливаешь?

Я посмотрел на внешние окошечки с набором рисунков различных фруктов-овощей.

— Картинки ничего не означают, — сказал Луи. — Для отвода глаз. Ложная ориентация. Главное — зубцы.

Вот то коромысло входит в прорезь на первом зубце, потом на втором, потом на третьем. Зубцы важны, а они с задней стороны, их не видно.

— А что там с трубкой?

— Трубка всегда набита монетами. Как она заполнится, излишек идет в «банк», это внизу, в ящичке. В машине два «банка». Как только запас в одном кончается, так в дело вступает второй.

— Значит, как только колеса начнут вращаться, часы сзади устанавливают время, когда они должны остановиться?

— Верно. Усек. Вопрос координации. Как во всем остальном: гольф, бейсбол, теннис, бокс — везде главное координация!

Я вглядывался в механизм сцеплений.

— Координация! Благодаря ей я стал чемпионом флота.

Он вдруг вышел на середину подвала, наклонил голову, поднял левое плечо и затанцевал, нанося удары воображаемому противнику — то левой, то правой, уклоняясь, раскачиваясь на цыпочках. Кожаные подошвы его ботинок сопровождали танец своеобразной музыкой шуршания, музыкой скольжения по цементному полу.

Я оставил его в покое.

— Эй, взгляни! — крикнул Луи.

Я взглянул.

— Смотри… Он выходит на меня дважды левым хуком.

Вот так, видишь? — И Луи выбросил вперед левую. — Понимаешь меня? А я его… видишь, понимаешь?!

— Понимаю, но давай вернемся к машине.

— Хорошо, хорошо, но в третий раз я уже жду его.

Я ставлю бок. И что происходит? Он опережает меня.

Его правая выстреливает, она как отбойный молоток.

Но мне удается нырнуть и…

— Кончай, Луи!

Но Луи продолжал танцевать, поднимая пыль. Он покачивал плечами, наносил резкие удары и за противника, и за себя, иронически комментируя обмен ударами.

Я не мог его остановить. Он был на ринге. В конце концов, я сдался. В ожидании, когда он закончит бой, стоял и смотрел. Он остановился прямо передо мной.

— Подойди сюда. Я хочу тебе показать кое-что. Я тебе не причиню вреда. Просто встань в стойку. Отлично. Теперь выходи прямым правым на мой подбородок. Давай, врежь мне как следует. Не бойся. Возьми меня в оборот!

— Боюсь, у меня не получится.

— Ерунда! Это легко.

— Этот нокаут наверху, видно, никак на тебя не подействовал, Луи.

Живой огонек в его глазах потух.

— Э, что скажешь? То был Сид Дженникс. Я видел его как-то в деле. Он хорош, чертовски хорош. Но не слишком хорош. Я бы с ним справился, коли б знал, кто предо мной. Но, приятель, ты знаешь, как это бывает: становишься небрежным. Увлекаешься так, что не думаешь о противнике. Хочешь приготовиться, встаешь в ту стойку, которая тебе нужна, тебе, понимаешь? С Сидом Дженниксом такое не проходит. Такое не проходит ни с одним настоящим профессионалом. Он просто нанес удар, поймал меня на удар, вот и все. Давай я тебе кое-что покажу, приятель. Ты, например, прямо не бьешь.

Ты просто размахиваешь руками. А так делать нельзя.

Ответными ударами тебя просто измолотят. Иди сюда, я тебе покажу…

— Луи, я хочу, наконец, взглянуть на машину.

— Ну, ладно, приятель. Конечно, конечно… Я не пытаюсь вмешиваться в твои дела. Я просто думал, что мог бы тебя кое-чему научить, вот и все.

— Спасибо, Луи, — поблагодарил я.

— Что ты еще хочешь знать о машине, приятель?

— Шансы на выигрыш.

— Довольно высокие. Конечно, если ты с ходу собираешься спустить сотню долларов, то вернешь скорей всего только сорок. Шестьдесят уйдут в прибыль заведения. Но имея у себя ту сотню, ты мог бы скормить пять долларов машине, а вернуть пятьдесят центов. Затем ты разыграл бы пятьдесят центов, а вернул бы четыре доллара, — улавливаешь? Вот как она работает. На игральных автоматах играют не так, как на бирже. Сразу вкладывать кучу денег нельзя. Люди приходят, пробуют, смотрят, на чьей стороне удача. В ресторане им дают сдачу мелочью, так десять — пятнадцать центов они кидают в автомат. Потом, возможно, приходит азарт. И люди выгребают все монеты из карманов, играют вовсю! Несколько раз выиграют, а потом спустят выигрыши. Вот почему автоматы в ресторанах обычно работают со скрипом. Они ведь не должны позволять клиенту выигрывать.

— Что ты подразумеваешь под скрипом?

Луи показал:

— Видишь ролик на первом колесе?

Я кивнул.

— Смотри, на первом колесе — три апельсина, на втором — четыре, а на третьем шесть. Выигрыш — три апельсина подряд. С шестью апельсинами на третьем колесе получается один шанс из трех на то, что будет третий апельсин после того, как выскочили первые два. В этом вся хитрость: получить первые два апельсина… Вот когда в игру вступает ролик. Ты никогда не играл на автомате и не видел, как выигрышная картинка вроде бы колеблется в окошечке, а затем проскакивает, и колесо с чертовски громким щелчком подкидывает тебе уже не эту, нужную, а следующую картинку. Когда такое случается, приятель, значит, тебя прокатили. Возьмем, к примеру, три апельсина на первом колесе. У тебя примерно один шанс из семи получить в первом окошке апельсин. Тут мы закрываем роликом канавку с апельсином. Значит, осталось только два апельсина. Улавливаешь? Чтобы в первом окне теперь выскочил апельсин, на это остается один шанс из десяти. Можно подумать, что между одним шансом из семи и одним шансом из десяти не Бог весть какая разница, но когда играешь на машине постоянно, это, в конце концов, выливается в круглую сумму.

Я оглядел машину сверху донизу.

— Как их расстраивают, такие машины?

— Приносят небольшую дрель и сверлят отверстие.

Вот здесь. Видишь? А теперь обрати внимание на эти заклепки… Так вот, отверстие прикрывают фальшивой заклепкой. Вроде все в порядке. Никто никогда заклепки не считает. Одна лишняя не бросается в глаза.

— А потом?

— А потом… уже после того, как просверлили, заклепали, они приходят опять. Обычно в шайке от трех до четырех человек. И в шайке непременно есть хорошенькая девчонка. Они притворяются выпившими, вовсю веселятся. Приходят в возбуждение, толпятся и галдят около машины. А хорошенькая девчонка незаметно вытаскивает фальшивую заклепку. У них есть кусок стальной проволоки с маленьким крючком на конце. Они вставляют ее в отверстие и поворачивают. Так вот, если они просверлили отверстие в нужном месте и правильно, умело вращают проволоку, то вон тот металлический рычаг отходит назад, и давай — принимайся за дойку… Если только в машине нет сырного ножа или он отсоединен.

— Час от часу не легче… Что такое сырный нож? — недоумевал я.

— Ну, это такая штуковина, которая как бы проверяет ход монет. Трубка не освободится, пока нож не скользнет по ребру монеты. Но эти ножи очень нежные, недолговечные, их постоянно заедает, потому, как правило, их снимают…

— Ты что-то говорил о чашке.

— Это другой прием, — ответил он. — Я же говорил об узле выдачи. Они пропихивают ее через раструб, откуда сыплются монеты, и когда управляющие потоком монет рычажки начинают работать, чашку проталкивают вверх. Получается заклинивание. После чего монеты сыплются до тех пор, пока трубки не опустошаются.

— А у вас в зале машины снабжены роликами? — спросил я.

— Конечно, а как же иначе? В особенности те, что стоят в начале ряда. Понимаешь меня? Мы считаем, что клиент, который просто остановился около игрального автомата и опустил четыре или пять медяков, — это человек, который прекратит игру сразу же, как только спустит эти свои медяки. Он играет просто от нечего делать. Может, он турист, который хочет похвастаться, что побывал на Диком Западе.

— Но почему не дать им, туристам всяким, периодически выигрывать? Разве это не будет хорошей приманкой?

— Нет. Это невыгодно. У них в кармане для проигрыша всего двадцать — двадцать пять центов. И они не собираются как бы разменивать доллар на никели. Они играют тем, что есть в наличии. Ладно, дадим им выиграть пару вишен, а может, иногда три апельсина. Но большую сумму — нет. Невыгодно дать сорвать банк в пять долларов. Понимаешь? Зато машины задние в ряду мы не накачиваем роликами в таком количестве. Люди, которые играют сзади, — это наркоманы. У них пунктик насчет игры, прямо как виски пить или еще что-нибудь эдакое. Они продолжают думать, что при следующей подпитке машина будет щедрей. Что ж, чем чаще бросаешь (если ролика нет), тем больше шансов сорвать куш. Поэтому такие люди приходят снова и снова…

Так все и строится. Клиент прокладывает себе дорогу в глубь игральных автоматов — на его пути сначала стоят четыре или пять машин по пять центов, затем десятицентовик, потом опять пятицентовик, дальше две по двадцать пять, за ними два пятицентовика и, наконец, еще одна по двадцать пять. Ну и когда он добрался до конца, он уже выплатил нам кучу денег. Потому что первые машины так набиты роликами, что он не может выиграть ничего особенного. Нам нечего беспокоиться. Мы уже купаемся в деньгах. И если он сорвет банк — тоже не станем беспокоиться, он положит монеты в карман и уйдет. Может, и так.

Но он — наркоман игры, завтра он вернется. И так день за днем… Вот почему я и принял тебя за мошенника, когда ты сорвал банк на пятицентовой машине перед входом.

Обычно для твоего банка максимум — две полоски на первом колесе. То есть у тебя один шанс из десяти. Потом на среднем колесе одна и на третьем одна. Понимаешь?

Один шанс из двадцати на каждом из этих колес, и один из десяти на первом колесе. К тому же на первом колесе одну из полосок мы закрыли роликом. А теперь посчитай, сколько у тебя шансов, чтобы сорвать большой куш.

— А что ты скажешь о той девушке? — наконец спросил я, уже изнемогая от свалившихся на меня новых знаний.

— Эта девчонка, братишка, хитрюга. Я сразу ее приметил.

— Давно это было?

— Дней десять или две недели назад. Она просто впилась в игральный автомат. Сначала играла честно, как надо. Запудрила мне мозги, милая такая обманщица. На самом деле провела меня, как сосунка. Сначала я и не думал, что ей что-нибудь светит, кроме как остаться при своих. Проверяю машины после ее ухода — машины в полном порядке… Короче, она здорово меня надула.

Просверлила пару машин, а я уже и проверять их за ней перестал. Девчонка доила их пару дней, а сегодня вечером со своим дружком появилась для более крупной чистки. Это как пить дать… Ну, и я подготовился. Если бы ты не сорвал — нежданно-негаданно — крупный банк на машине с роликами, я бы их прищучил.

— Откуда ты? — переменил я пластинку.

— Родился в Новом Орлеане. Сюда приехал из Сан-Франциско. Я осмотрел тут машины и заметил, что половина из них высверлена. Я сказал Харви Брекенриджу, что он лопух. Немного с ним поговорил, показал ему приемы, он дал мне работу — охранять от жулья его заведение. Я говорил ему, что знаю все шайки, которые работают с машинами. И я на самом деле знал. А вот что Сид Дженникс ударился в игорно-машинный рэкет — не знал.

И эта девчонка для меня новенькая… Да и здесь, в Лас-Вегасе, они вообще не так опасны, как в Калифорнии.

— Почему?

— Потому что в других штатах игра запрещена. А здесь, в Лас-Вегасе, разрешена.

— Ну и что с того?

— Напряги мозги, приятель, напряги мозги. Предположим, игра запрещена, а ты ловишь парня, выуживающего деньгу. Ты вышвыриваешь его из зала на улицу, орешь на него, но не можешь его арестовать, потому что он… ничего не крадет. А не крадет почему? У тебя нет игрального автомата, закон запрещает тебе его иметь. Улавливаешь?

— Улавливаю.

— Что-нибудь хочешь узнать еще?

— Не знаешь, как зовут девушку?

— Нет.

— Как же ей удается ввязаться в игру? Кто ее подначивает? Или делает здесь… свою игру?

— С мужчинами?

— Да.

Луи поскреб свою шевелюру.

— Лас-Вегас, братишка, отличается от других городов и Невада от других штатов. Девчонки приезжают сюда, чтобы развестись. Они вынуждены ждать, пока устроят себе место жительства. Хорошо, если все закончится быстро, а если нет? Время тянется медленно. Девушкам становится одиноко… И когда какой-нибудь смазливый парень кладет на нее глаз, она начинает думать: «А почему бы и нет, черт возьми»… Им тут нечем больше заняться… так или иначе, почти все они делают карьеру таким образом.

— Ты можешь вспомнить кого-нибудь, кто был вместе с той девушкой?

— Вроде нет. Но… погоди-ка, а ведь правда… Я вспоминаю одну, была здесь вчера, вроде бы вместе с той, кто тебя интересует. Нечто сногсшибательное.

— Можешь ее описать?

— Еще бы! Рыжая-рыжая! Не помню, какого цвета у нее глаза, но вся-то она рыжая, клубника со сливками.

Ходит, и все у нее двигается, плавно-плавно, как желе на тарелке.

— Полная? — спросил я.

— Нет. Точно, нет. Скорей худенькая, но не костлявая. Женщины, бывает, доводят себя диетой… руки и ноги как спички, суставы у них застывают, ходят, будто деревянные. Та… совсем все иное у нее.

— Сколько лет?

— За двадцать.

— Сколько раз она сюда приходила?

— Пару раз. И оба — с твоей девушкой… Стой, я еще кое-что припоминаю. У нее нос как у кролика.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты знаешь, как кролик двигает носом? Вот и у нее так, и, когда она была немного взволнована, ноздри так же подрагивали… Я это заметил. А вообще — очень привлекательная, стоило бы за ней приударить.

Я протянул руку:

— Спасибо, Луи.

— Да не за что. И никаких обид из-за плюхи?

Я отрицательно замотал головой.

— Если честно, — сказал Луи, — ты оказался слабоват. Заметь, ты совсем не держал шею. Когда дерешься, ты должен держать шейные мускулы, понимаешь! Коль удар пройдет сквозь твою защиту и ты будешь вынужден ловить его на подбородок, — ты тогда не свалишься, удар пойдет вскользь. Понимаешь?

— Нет, Луи. И у меня сейчас нет времени вникать в такие вещи. Как-нибудь ты мне покажешь.

Он просиял.

— Правда, дружище? Ух ты, здорово б было. Да и хорошо б чуток потренироваться, вот тогда я кое-что тебе покажу. А для начала давай-ка попробуем старинный удар-блок.

И он опять принял боксерскую стойку, затанцевал по цементному полу.

— Ладно, ладно, Луи, — отмахнулся я. — Вернусь, тогда и покажешь.

Я направился к выходу из подвала. Часы показывали без пяти шесть.

Глава 4

Я снова поднялся в квартиру Хелен Фрамли.

Лицо у меня болело. Кончиками пальцев я нащупал желвак с правой стороны, а под левой скулой — еще один. Может быть, они не так уж были заметны, но дергали и ныли будь здоров как.

Я позвонил и стал ждать.

Никто не ответил.

Позвонил снова.

Дверь в соседней квартире распахнулась. Женщина, с которой я разговаривал недавно, протянула:

— А, это вы, опять вы… Сейчас-то она дома. А я-то подумала: кто это звонит к нам?.. Так в чем дело? Не отвечает?

— Дайте ей время. Она могла и не услышать звонка.

— Хм! Я у себя слышу, а она — не слышит. Я ведь даже подумала, что вы нажали на наш звонок.

Из глубины квартиры раздраженный мужской голос прокричал:

— Ма, да отойди ты от двери, прекрати совать нос в чужие дела.

— Я в чужие дела не лезу… Я просто подумала, что зазвенел наш звонок…

— Отойди от двери!

И дверь захлопнулась.

Я опять позвонил к Хелен Фрамли.

Дверь осторожно приоткрылась. На дюйм, не больше, я смог заметить медную цепочку, натянувшись, она не пускала дверь открыться пошире, а за ней — холодные темно-серые глаза. И сразу же услышал удивленный возглас. Это была та самая девушка, из зала с автоматами.

— Как вы меня нашли?

— Могу я войти?

— Нет! Конечно, нет… Чего вы хотите?

— То, что я хочу узнать, не имеет никакого отношения к тому, что произошло в «Кактусовой роще». Понятно? Но дело важное.

Девушка на мгновение заколебалась, затем сняла цепочку, не переставая изучать мое лицо.

— Не обращайте внимания, — сказал я. — Немного погодя лицо придет в норму.

— Он сильно вас ударил?

— Как видите, сильно. Я почувствовал себя строем кеглей, в который запустили шаром. Раньше я это просто видел, а теперь испытал на себе.

Девушка засмеялась и сказала:

— Ну, проходите вот сюда.

Я последовал за ней в маленькую гостиную. Она указала на стул.

— Это вы тут сидели, когда я позвонил? — поинтересовался я.

— Нет. Я сидела вон там.

Сиденье стула было теплым.

— Не возражаете, если я закурю?

— Пожалуй, нет. Я и сама курила, когда вы звонили.

И она взяла недокуренную сигарету из пепельницы, которая примостилась рядом с ее стулом, на полу.

Я сказал:

— Собираюсь выложить карты на стол. Начинать?

— Мне нравятся люди, которые поступают таким образом.

— Итак… я — частный детектив…

Ее лицо моментально стало равнодушным, покорно вежливым.

— Что-нибудь не так? — спросил я.

— Н-н-ничего.

— Вы не любите частных детективов?

— Это зависит от того, за чем они охотятся, — нашлась девушка.

— Мне нужна информация…

— Я… боюсь, ничем не смогу помочь. Я…

Скрип дверной петли за моей спиной. Она бросила туда быстрый взгляд, отвела глаза, совсем замолкла, ожидая чего-то.

Я сказал, не поворачивая головы:

— Вы могли бы выйти и присоединиться к нашему обществу, Сид.

Быстрое движение позади. Кто-то встал прямо за спинкой моего стула.

— Ну-ка, выкладывай все карты на стол, братишка, — произнес мужской голос.

— Те, что вас касаются, уже на столе.

Я повернулся. Конечно, тот самый мужчина, бойкий парень в клетчатом спортивном костюме, что играл на машине по четвертаку. Теперь я заметил, что правое ухо у него слегка изуродовано. Он был явно не в своей тарелке — и потому опасен.

Я предложил ему «составить компанию» и добавил:

— Поговорим, ничего не утаивая.

— Вы сегодня вечером оказались в «Кактусовой роще» в необычное время, для дела… или это было просто везение?

Я предупредил:

— Не говорите так громко: соседка очень любопытна.

— Да, это уж точно, — подтвердила мисс Фрамли.

Мужчина в клетчатом пиджаке присел.

— Значит, так. Мы с ней молчим пять минут, и вам придется много чего рассказать за эти пять минут.

— Тогда вам останется минуты три-четыре. Я уложусь быстро… Меня зовут Дональд Лэм. Я работаю в детективном агентстве Б. Кул. Пытаюсь разыскать Корлу Бурк. И подозреваю, что мисс Фрамли знает, где она находится.

Лицо мисс Фрамли передернулось.

— Зачем это вы хотите ее разыскать?

— Это — интерес моего клиента.

— Ишь какой умник. Кто он, клиент?

— Я не пытаюсь быть умником, но и не настолько туп, чтобы направо и налево разбалтывать имена наших клиентов.

Вмешался бравый мужчина:

— Ну так вот, мисс Фрамли не знает, где находится Корла Бурк, потому что она не знает никакой Корлы Бурк. Ясно?

— Почему же мисс Фрамли отправила ей письмо?

— Она не отправляла.

— Я знаю людей, которые подтвердят, что она это сделала, и знают это наверняка.

— Что ж, значит, они пьяны. Так вот, я говорю вам: она не посылала никакого письма.

Мисс Фрамли решила подать свой голос:

— Я в самом деле не знаю, кто такая Корла Бурк. Вы уже второй человек, кто спрашивает меня о ней.

— А кто был первым? — резко спросил Сид.

— Инженер с плотины.

Его глаза сверкнули:

— Почему ты мне о нем ничего не рассказала?

— А с какой стати?.. Я даже не поняла, про что речь.

Он ошибся, и все. — Тут мисс Фрамли повернулась ко мне: И я думаю, что он вам и посоветовал спросить у меня, почему вы и здесь.

— А как звали того человека? — спросил я.

Она взглянула на Сида.

— Валяй, говори, если хочешь, — процедил он.

— Я, право, не знаю, как его зовут. Он не назвался.

— Вы лжете, мисс Фрамли.

Она вспыхнула.

— С какой стати я буду тебе лгать, подумаешь, важная шишка. — И тут же иным тоном: — Вы что, хотите узнать про каждого коммивояжера, что приходит сюда и пытается продать новый пылесос?

Мужчина гнул свое:

— Откуда вы взяли, что именно она написала то письмо?

— Некоторые люди сообщили мне об этом.

— Что за люди?

— Это те, кто обратился в наше агентство. А наше агентство послало меня.

— Кто же эти люди? Я об этом спрашиваю.

— Вам придется поинтересоваться в агентстве.

Тогда он спросил Хелен Фрамли:

— Но ты же и верно — не писала никакого письма?

— Нет, конечно же, нет.

Он вновь повернулся ко мне:

— Как это вы там назвали меня, каким именем?

— Не понимаю.

— Когда я появился, вы произнесли имя.

— А! Я назвал вас Сид. Разве вас не так зовут?

— Нет.

— Извините, значит, я ошибся. Как же вас зовут?

— Гарри Биган.

— Извините, Гарри Биган.

— А кто вам сказал, что меня зовут Сид?

— Я думал, это ваше имя.

Он хмуро и медленно заявил:

— Зарубите себе на носу: меня зовут Гарри Биган. По прозвищу Быстрый Кулак… И не желаю, чтобы меня называли как-нибудь иначе.

— Ладно. Мне все равно, как вас называть.

В глазах Гарри Бигана зажглись крошечные мерцающие огоньки. Он был действительно красивый парень, и огоньки-искорки делали его лицо еще красивей. Так небо отсвечивает в горном озере, когда ветер нагоняет рябь. Но лицо было и оставалось злым.

— Ну, если бы я узнал, что ты меня обманывала…

Она вмиг взъерошилась:

— Выкинь из своей башки раз и навсегда, что я тебя боюсь, что ты можешь запугать меня. Я не твоя прислуга. У меня своя жизнь. И у нас… общее дело, сотрудничество, понял? И больше ничего!

— Да ну?

— Именно так?

— Запомним. — Он снова обратился ко мне: — Я хочу узнать побольше про этого… вашего клиента.

Такие справки — у шефа агентства, Берты Кул.

Звоните в «Сал-Сагев».

— Этот клиент сейчас в городе?

— И насчет этого вам придется узнать у Берты Кул.

— Видно, мне придется вплотную заняться этим вашим клиентом.

— Я бы не советовал, особенно после того, что мне о вас рассказал Клейншмидт.

— Кто такой?

— Здоровенный полицейский, лейтенант, который скрутил меня в два счета, когда пошла драка в «Роще».

— Да вы-то как вляпались в нее? Зачем было соваться в чужое дело?

— А я никуда и не совался. Просто зашел и сорвал банк.

— А зачем доить пятицентовую машину, когда под руку просились и по десять и по двадцать пять?

— У меня были только никели, вот я на них и играл.

Я увидел, как внимательно он меня изучает. Озадаченное лицо жулика повеселило частного детектива.

— Значит, вытащили фальшивую заклепку и успели выбросить ее?

— Да ничего я не знаю ни о каких фальшивых заклепках! Бросал монетки без всякого результата, вдруг выскочила пара вишен, и следующим никелем я уцепил банк.

— А потом?

— Потом подошел Зеленый Халат, и мы начали… спорить.

— Ну, и?..

— Потом появился управляющий, или хозяин казино, вместе со стражем закона. Он и есть лейтенант Уильям Клейншмидт. Они забрали меня наверх в кабинет и вывернули наизнанку.

— Что-нибудь нашли?

— Медяков немало…

— Вы знаете, что я имею в виду. Струну от пианино, дрель, что-нибудь еще в этом роде…

Тут вмешалась мисс Фрамли:

— Кулак! Оставь его. Он, я думаю, и вправду не из наших.

— Не будь так самоуверенна… Так что они обнаружили?

— Они обнаружили, — заговорил я монотонно, — что я прибыл в Лас-Вегас два часа назад на самолете.

Они обнаружили, что я полгода, как не был здесь, что я частный детектив, что работаю у Берты Кул и что эта Берта Кул находилась в отеле «Сал-Сагев» в ожидании донесения от меня.

Кулак усмехнулся:

— Вот будет потеха, если он и впрямь говорит правду.

— Клейншмидт уверился, что я говорю правду.

— Он — осел, этот ваш Клейншмидт.

— И Брекенридж, хозяин, тоже не усомнился, что я говорю правду.

— Вы хотите сказать, что вы просто околачивались в «Роще» и не знали, что машины расстроены?

— Это соседка сообщила мне, где я могу найти Хелен Фрамли.

Мои собеседники обменялись взглядами. Кулак тихо свистнул.

— Откуда она узнала? — спросила, будто сама у себя, девушка.

— Она мне сказала, что видела вас там несколько раз.

Проходила, мол, мимо и видела.

— Вот бы хоть для разнообразия она не вмешивалась в чужие дела, — зло сказала девушка.. — Это она рассказала вам, что и Кулак здесь?

Я заметил:

— Я и без нее знал, что он в стенном шкафу… — Боксер снова насмешливо присвистнул. — Стул был теплый. Мисс Фрамли говорит, что курила сигарету, а на сигаретах, ни на одной в этой пепельнице, нет никаких следов помады.

Кулак воскликнул:

— Клянусь Богом, он в самом деле сыщик!

— Так поделитесь со мной хоть какими-то сведениями о Корле Бурк, — вернулся я к главной своей теме.

— Нечем делиться, честное слово, — ответила девушка. — Кроме того, что я прочла в газетах.

— Вы прочли то, что газеты сочли нужным сообщить?

— Да.

— Местные газеты?

Она взглянула на сообщника, отвела взгляд в сторону.

И тут Кулак сказал:

— Хватит. У вас нет прав допрашивать ее.

— Но я не веду допрос, я задаю вопросы. На это я имею право?

— Нет! Черт возьми, нет!

— Послушайте меня… Я не думаю, чтоб в газетах Лас-Вегаса было что-то опубликовано о Корле Бурк. Газеты Лос-Анджелеса тоже не уделили факту ее исчезновения особого внимания, потому что человек, за которого она собиралась выйти замуж, богат, но не настолько выдающаяся личность, чтобы вызывать общий интерес. Исчезла девушка… Обыкновенное исчезновение.

— Но она же, — кивок на мисс Фрамли, — ясно говорит тебе, что ничего об этом не знает!

— За исключением того, что она прочла в газетах, — возразил я.

Кулак помрачнел:

— Послушай, парень, ты зашел слишком далеко, понимаешь?

— Не понимаю.

— Тогда сейчас, возможно, кое-что произойдет, чтоб улучшилась твоя сообразительность.

— Моя работа стоит денег, Гарри. Люди, которые наняли мое агентство искать Корлу Бурк, готовы платить.

— Прекрасно, пусть платят.

— И если большое судебное жюри Лос-Анджелеса решит, что за этим исчезновением кроется нечто большее, чем простое нежелание выйти замуж, будут вызваны свидетели…

— Прекрасно. Пусть их вызывают.

— И свидетель будет давать показания под присягой.

Лжесвидетельствование, вы знаете, карается строго. Так вот, я здесь в качестве вашего друга. Вы можете рассказать мне все, что знаете, а я постараюсь найти Корлу Бурк.

И тогда не будет большого жюри, понимаете? Я могу не вмешивать вас во все это дело, если вы поможете мне выполнить задание агентства. Если же вы появитесь перед большим жюри Лос-Анджелеса, ситуация станет другой.

— Черт с ним! Я не желаю знать ни какое-то большое жюри, ни какое-то агентство.

Я закурил сигарету.

Хелен Фрамли нерешительно произнесла:

— Ну ладно, что ж, я расскажу вам.

— Заткнись, — сказал Гарри Биган.

— Я знаю, что делаю. Дай мне сказать, Кулак.

— Ты слишком много говоришь.

— Нет, нисколько. Даже недостаточно… Так вот, послушайте, мистер Лэм. Я, как и всякая женщина, любопытна. Ну, и после того как этот мистер Дирбор… кажется, так… этот инженер начал задавать мне вопросы, я решила уже сама, что выясню, чем он так интересуется. Я написала одному своему знакомому в Лос-Анджелес, чтобы тот прислал мне вырезки из газет.

— Так, — одобрил я, — это уже теплее. Ну и что там в вырезках?

— Они были присланы мне по почте.

— Что же из них выяснилось?

— Ничего такого, что бы вам не было известно.

— Я не читал газет, — возразил я. — Мне только недавно поручили это дело. Эти вырезки у вас при себе?

— Они в ящике комода.

— Вы могли бы дать мне их посмотреть?

— Не смей, — сказал Кулак.

— Да перестань ты. Кулак. Не вижу причины, почему бы ему не посмотреть газетные вырезки.

Она вскочила и ловко, я бы сказал — с изяществом, увернулась от протянутой руки Кулака, исчезла в спальне, а спустя мгновение вернулась с ворохом газетных вырезок. Я их просмотрел. Они были скреплены канцелярской скрепкой. Линия отреза была очень неровной, как если бы их вырезали в спешке.

— Могу я их взять на несколько часов? — попросил я. — Я верну их вам утром.

— Нет! — тут же отказал бравый Кулак.

— Ну, что ж, возьмите их обратно.

— Я не понимаю, почему нет? — спросила мисс Фрамли.

— Послушай, крошка! Мы не собираемся помогать закону. Если та девушка сбежала, значит, у нее были на то свои причины. Давай не будем лезть в чужие дела и останемся чистыми. — Кулак повернулся ко мне: — И все же… я не до конца вам верю… С игральными автоматами что-то у вас не гладко. Вы в самом деле не занимаетесь или раньше не занимались нашим рэкетом?

Я отрицательно покачал головой.

— Даже как помощник?

— Когда дело доходит до игральных автоматов, я как ребенок в лесу. Мой опыт — это «Золотой герб» — ресторан, где я обычно питаюсь в Лос-Анджелесе и где находится в одном из отдельных кабинетов игральная машина.

Берта Кул бесится, глядя, как я просаживаю деньги на этой машине. Каждый раз, когда я прихожу туда, я начинаю шарить по карманам в поисках медяков. Обычно я проигрываю пятнадцать — двадцать центов.

— Так вам и надо, — сказал Кулак. — Машины в ресторанах охотятся за быстрой выручкой. Они не годятся для спокойных клиентов. Они ставят ролики на звездочки, так что выиграть две вишни и колокольчик там трудно, тем более сорвать банк или получить в награду за успешную игру особую медаль.

Я возразил:

— Похоже, некоторые выигрывают и больше, — не такие, как я, игроки. Женщина, управляющая игротекой, рассказывала мне о некоторых коммивояжерах, которым здорово везет и на той машине. Три или четыре раза срывали банк.

— А вы сами никогда не видели, как они это делали?

— Нет.

Он презрительно фыркнул:

— Сказки для детишек в коротких штанишках. Очень может быть, что коммивояжерам она рассказывает и о том, что существует некий частный детектив, который доит машину.

Хелен Фрамли вдруг сказала:

— А вы и впрямь крепкий орешек.

— Я? Почему? — поинтересовался я.

— Не пасуете перед Кулаком. Многие боятся его…

Я права, Кулак? Тебя это раздражает?

— Что?

— То, что детектив держится так независимо.

— Да иди ты к черту!

— Я ничего плохого не хочу сказать о тебе, Кулак.

— Так и надо. Только попробуй иначе — не советую.

Мисс Фрамли снова взглянула на меня своими красивыми темно-серыми глазами.

— Вы многое видите в жизни, — вздохнула она. — Встречаете самых разных людей…

— Не так уж многообразны эти люди…

— Что вы собираетесь сделать с Корлой, если найдете ее?

— Поговорить с ней.

— А потом? Вы собираетесь рассказать о ней человеку, за которого ей следовало выйти замуж?

Я улыбнулся:

— Я доложу своему шефу. Она сообщит нашему клиенту. Наш клиент использует информацию так, как ему заблагорассудится. Мне все равно, как он ее использует. Он платит Берте Кул, а Берта Кул платит мне.

Гарри сказал:

— Все так, как я тебе говорил, детка. Все в этом мире стремятся сорвать куш. Приходится его хватать везде, где только сможешь.

— Кулак боится, что у меня проснется совесть. — Мисс Фрамли улыбнулась мне.

— Из-за игорного рэкета она уснула?

— В общем-то, да.

— Ну, — Кулак поморщился, — перестань дурачиться, детка.

— Все машины обманывают. Очищают кошельки клиентов. Почему бы и нам не позаимствовать что-нибудь у машины? Правда, Кулак?

— Да, это не воровство, — уверенно сказал он. — Просто возврат части денег, отобранных у общества владельцами машин. А мы ведь тоже часть общества, разве — нет? По крайней мере, по отношению к игральному автомату. Владельцы используют всякие приспособления, чтобы сократить выигрыши людей у машины, а мы используем свои приспособления, чтобы заставить машины расплатиться. Это — схватка на равных.

Я предупредил:

— Этот Клейншмидт собирается расставить вам ловушку. Учтите.

— Да, знаю, — отмахнулся Кулак. — Придется смываться отсюда. Мне советовали: не лезь в Неваду, там охраняют машины будь здоров как, но я хотел попробовать.

В Калифорнии по-другому. Возьмем, к примеру, «Горячие источники Калермо». Там всегда все получается, но это-то и плохо. Настоящая игра подразумевает соревнование, схватку с достойным противником. Вспоминаю, как мы попробовали работать на курорте, сразу после того, как уехала группа перед нами. Владельцы проверили автоматы, наняли частных детективов, чтобы те взглянули, что там происходит и кто виноват в мизерных барышах.

Хелен Фрамли нервно засмеялась.

— Вот тогда у меня и появился комплекс неприязни к частным детективам. Они чуть-чуть не поймали нас.

— Вот с тех пор мне наше дело и не нравится. Кулак, я предпочла бы — и для себя, и для тебя — что-нибудь другое.

— Замечательная мысль, детка, просто замечательная…

Я небрежно заметил:

— Я скоро должен буду вернуться в Лос-Анджелес…

— Не намекаете ли вы, что и нам надо смываться? — И в ответ на мое «нет» Кулак нахмурился и вдруг скомандовал мисс Фрамли: — Собери свои вещи, детка.

— Что ты хочешь этим сказать, Кулак?

— Этот парень, детка… Может быть, он попытается нас задержать еще до этого… стража закона. Где у тебя монеты?

— Ты знаешь где.

— Ну так выгреби их оттуда и обменяй. Если станут обыскивать это местечко, не хотелось бы, чтобы они наткнулись на монетный склад… А тебе, приятель, лучше удалиться. Как ты верно заметил, у тебя еще много дел.

— Я хотел бы только задать еще несколько вопросов.

Кулак положил руку мне на плечо.

— Тебе хотелось бы, но у нас нет времени. Нам предстоит еще кое-что сделать. Что бывает, когда нам мешают, ты знаешь.

— Ну, Гарри, не надо.

— Да я его не трогаю, детка… Собери все в кучу и обменяй на бумажки. Этот парень уходит прямо сейчас, и у тебя есть работа.

Мисс Фрамли смотрела на своего сообщника, как мне показалось, не соглашаясь с ним. Вдруг она улыбнулась, подошла ко мне и протянула руку.

— Ты отличный парень, — сказала она. — Мне нравятся ребята с выдержкой. У тебя ее хватает.

— Поторопись, тебе говорят! Давай в спальню, — резко повторил Кулак.

— Бегу, бегу.

Кулак как бы дружелюбно подтолкнул меня к двери.

— Пока и спасибо, — попрощался я с Хелен Фрамли. — Где я могу вас найти, если понадобится связаться с вами, мисс?

На этот вопрос ответил мужчина, и во взгляде его ответ читался ясней ясного:

— Тебе нельзя, приятель.

— Нельзя — что?

— Видеться с ней.

— Почему?

— По двум причинам. Во-первых, ты не будешь знать, где она находится, а во-вторых, я не хочу. Понял меня?

Хелен сказала откуда-то из глубины квартиры:

— Кулак, не будь таким. Помни, что я тебе сказала.

— В спальню детка, и быстро, быстро! — И распахнул передо мной дверь: — Пока, дружище. Приятно было познакомиться. А теперь прощай. И не возвращайся!

Дверь захлопнулась.

Из-под двери соседней квартиры пробивалась полоска света.

Я встал у входа в казино. Уже горело уличное освещение. Вскоре я заметил, что по улице идет Хелен, красивая, изящная — словом, такая, что в любом месте привлечет к себе внимание.

Я осторожно двинулся за ней.

Она зашла в одно казино, немного поиграла на «Колесе Фортуны», после чего подошла к столу кассира, открыла кошелек и стала вытаскивать оттуда пригоршнями центовики разного достоинства в обмен на бумажные деньги. Потом она перешла через дорогу, зашла в другое казино, где повторила операцию. Вышла оттуда и наткнулась на меня.

— Привет, — сказал я.

В ее глазах мелькнул страх.

— Что ты здесь делаешь?

— Просто стою.

— Тебя не должны видеть вместе со мной.

— Почему? У меня приготовлена пара вопросов, которые я хотел бы задать тебе наедине.

— Нет, нет, пожалуйста. Тебе нельзя.

— Почему?

Она опасливо оглянулась.

— Ты что, не понимаешь? Кулак ревнив. Мне пришлось выдержать настоящую бурю после того, как ты ушел. Он думает, что я… что я была с тобой слишком любезна. Упрекает, что я пыталась защитить тебя.

Мы пошли рядом.

— Не надо волноваться. Мы просто идем и разговариваем.

— Нет, нет! Не здесь. Не сюда. Тебе надо пройтись? Иди по другой стороне. Вон там, на углу, поверни направо. Спустись по темной боковой улочке… Черт, мне так не хочется, чтобы ты рисковал.

— Ты написала письмо Корле Бурк. Почему ты это сделала, Хелен, и что было в письме?

— Да ты что?! Я в жизни ей никогда не писала.

— Ты уверена?

— Да.

— И не посылала, ей письма за пару дней до ее исчезновения?

— Нет.

— Она — блондинка… Не в ее характере совершать поступки, повинуясь первому порыву. Хочешь взглянуть на ее фотографию?

— Конечно. У тебя есть?

Я завел Хелен в освещенный подъезд какого-то дома.

Вытащил фотографии. Они немного смялись в моем пиджаке: это когда Луи натянул его мне на предплечья.

— Видишь, она выглядит импульсивной, но у нее есть мозги.

— Как ты можешь это определить?

— По лицу, как же еще.

— Вот черт! Мне бы тоже хотелось разбираться в таких вещах.

— А ты разбираешься… Как только встречаешь человека, ты бессознательно составляешь мнение о его характере, правда? Возможно, ты знаешь кого-нибудь с тонкими ноздрями и…

— Да, но в половине случаев я определяю характер неправильно. Черт, как вспомнишь, сколько раз меня надували. Я не люблю темнить, Дональд. Тебя зовут Дональд, верно?

— Верно.

— Так вот, Дональд. Я внимательно на кого-нибудь смотрю, и либо он мне нравится, либо нет. Если нравится, иду… на все… Понял? А теперь послушай, Дональд. Мы должны все это прекратить. Кулак — вредный, когда ревнует. А сегодня у него точно шило в одно место колет. Я уходила, а у него был такой вид… такой вид… Он как пить дать пойдет за нами. С Кулаком просто беда, когда он начинает нервничать.

— Где и как я могу связаться с тобой, Хелен?

— Ты не можешь!

— Ну, возможно, какая-то подруга, которой я мог бы написать для тебя…

Хелен энергично покачала головой.

Я дал ей визитную карточку.

— Тут мой адрес. Может, ты что-нибудь сможешь придумать, чтоб нам встретиться? Местечко, где я тебя найду на тот случай, если понадобятся твои показания…

— Я не хочу давать никаких показаний. Я не желаю, чтоб меня вытаскивали на свет и задавали вопросы.

— Ты можешь мне доверять. Если со мной по-честному, то и я по-честному. Со мной по-хорошему, и я — так же.

Она положила мою карточку в кошелек.

— Я подумаю, Дональд. Может, я пошлю тебе открытку…

— Сделай этот маленький пустячок, пожалуйста. Для меня сделай.

— Может быть, Дональд, может быть… Я вот мучаюсь, знаешь отчего?

— Отчего же?

— Я тебе дома сказала не всю правду.

— Чего я и боялся, Хелен.

— Надо пойти куда-нибудь, где можно поговорить спокойно. Тут Кулак может нагрянуть каждую минуту.

— Вестибюль отеля или…

— Нет-нет, что-нибудь поближе. Да вот пойдем-ка сюда, в подъезд этого дома, он не так заметен…

Там мы начали вновь говорить — все о том же.

— Хелен! — сказал я. — У меня есть доказательства, что именно ты послала письмо Корле Бурк.

— Я тебе не лгала, Дональд. Я просто не сказала тебе всей правды. Я собираюсь помочь тебе. Я хотела сказать все еще там, но Кулак… чертов Кулак. В конце концов я решила, что, если у тебя хватит сообразительности и выдержки подождать меня, когда я вышла обменивать деньги, я тебе расскажу… возможно… все.

— Что все?

— На самом деле это она мне написала письмо.

— Когда?

— Должно быть, за день перед тем, как исчезнуть.

— А ты ей ответила?

— Нет, не ответила. Честное слово. Я ее в жизни никогда не видела. Мне доставили ее письмо. Оно было адресовано Хелен Фрамли, до востребования, Лас-Вегас, Невада. Так случилось, что в почтовом отделении оно попалось на глаза тем, кто знал, где я живу, и письмо было доставлено прямо мне.

Напротив нас в бакалейном магазине на боковой улочке светилась витрина. Света достаточно. Я подвел Хелен к окну.

— Давай взглянем на него.

— Если Кулак когда-нибудь узнает…

— Какое ему до этого дело?

— В самом деле, — вспылила она, — никакого! Я ему с самого начала сказала, что у нас с ним чисто деловые отношения. Конечно, ему хочется от меня большего, он ревнив до безумия. И ненавидит закон… Он мне заявил, мол, очевидно, в Лас-Вегасе живет еще одна Хелен Фрамли, и я получила письмо, предназначенное ей.

Я не могу разобраться, но Кулак говорит: что я не должна высовываться.

— Давай посмотрим письмо… И поторопись. У тебя не вся ночь впереди. И у меня тоже. Давай посмотрим.

Она открыла кошелек, вытащила конверт и вручила его мне.

Я опустил его в карман.

— Нет, нет, нельзя так делать. Мне понадобится письмо. Кулак спросит меня о нем, как только я вернусь. Он захочет его сжечь. Тебе придется только взглянуть на него, Дональд… О, Боже!..

Я посмотрел в ту сторону, куда был устремлен ее встревоженный взгляд.

На углу улицы стоял Кулак, просматривая ее насквозь.

Она схватила меня за руку.

— Быстро! Сюда, обратно в подъезд!

Кулак нас заметил, сделал неуверенный шаг вперед, пытаясь разглядеть получше две одинокие фигуры на фоне окна. А затем… затем он стремительно побежал к нам.

— Что же делать? — спросила Хелен.

— Беги. Я задержу его.

— Нет, нет, Дональд, он опасен. Он почти невменяем. Он…

Я взял ее за руку и шагнул ему навстречу.

Его лица нельзя было разглядеть. Поля шляпы прикрывали глаза, да еще тусклый свет в переулке. Тут, правда, из-за противоположного угла переулка вывернула машина, и фары осветили его лицо резким белым светом — ненависть, лютая ненависть.

Хелен Фрамли увидела это лицо и хотела выскочить вперед. Но рэкетир быстро выбросил вперед свою правую руку.

Я поймал девушку за воротник куртки и крутанул ее волчком вдоль тротуара. Я сам нацелился для удара в челюсть.

Не знаю, то ли плохое освещение сыграло свою роль, то ли он был настолько невменяем, что не заметил моего намерения, а возможно, считал ниже своего достоинства реагировать на слабака, во всяком случае, он и не пытался закрыться или увернуться, и мой удар достиг цели — его подбородка. Подсознательно я вспомнил, что говорил Луи о напряжении всего тела при ударе. Я ударил его с такой силой, что казалось, сломал себе руку.

Его голова даже не качнулась. Словно я саданул по бетонной чушке.

— Ах ты, грязный стукач! — прохрипел он и врезал мне в челюсть.

Левый прямой ошеломил меня. Я знал, что сейчас последует правый прямой. Я попытался уйти в сторону и, споткнувшись, потерял равновесие. Плечо мое ушло вверх. Его правый прямой и угодил мне в плечо, отправив меня через тротуар в кювет.

Фары ослепили нас. Я решил, что сейчас машина переедет меня. Я вскочил, а Кулак — спиной к машине — как-то не спеша снова двинулся на меня.

Машина остановилась. Хлопнула дверца. Кто-то крикнул: «Эй, парень, постой!»

Кулак не обратил на голос никакого внимания. Его глаза были прикованы ко мне, только ко мне.

И опять он не прикрылся. Удобный случай? Я сделал выпад. Не знаю, попал ли я в него до того, как его массивное тело проскочило мимо меня. Его ударили по корпусу. Он повернулся, и какой-то гигант сцепился с ним, откинув меня в сторону своим плечом.

Кулак отскочил, освободился от цепкого своего противника. Плечи и спина гиганта качнулись назад. Быстрый Кулак ударил, но гигант успел прыгнуть, еще раз отпихнув — это уже попутно — и меня.

Я услышал крики. Завизжала женщина. Потом послышались шаги бегущих к нам людей.

Тут гигант рухнул на меня. Быстрый Кулак все-таки достал его. Я извивался, пытаясь высвободиться. Фары автомобиля снова высветили нависшее над нами лицо рэкетира, налитое все той же холодной ненавистью. Он спихнул с меня неподвижное тело гиганта — так легко и просто, будто оно ничего не весило. Наклонился надо мной. Его левая рука сгребла мою рубашку и галстук.

И начал было поднимать меня, но позади появился кто-то еще. Дубинка описала сверкающий полукруг, и я услышал глухой удар по затылку Быстрого Кулака.

Рука, державшая меня за рубашку, разжалась. Я опрокинулся на спину.

Я слышал чье-то тяжелое дыхание, звуки — еще и еще — ударов, шаги бегущих людей.

Гигант, которого сбил с ног рэкетир, с трудом приподнялся. Его правая рука метнулась к бедру. Я заметил голубоватую сталь, сверкнувшую в свете автомобильных фар. Я узнал, кто этот гигант, когда он поднял револьвер. Это был лейтенант Клейншмидт.

Сквозь редкую толпу к нему протиснулся мужчина.

— Все в порядке, Билл? — спросил он.

— Где он? — прохрипел Клейншмидт.

— Он смылся, Билл. Я ему врезал, и врезал дубинкой, но его затылок, видимо, из железа.

Клейншмидт встал на ноги.

Я сидел в обнимку с бампером. Дополз все же до машины, чтобы подняться, оперся на бампер. Клейншмидт схватил меня, развернул к свету и изумленно воскликнул:

— О!

Подчиняясь нахлынувшему вдруг вдохновению, я сказал:

— Мне, право, жаль, лейтенант. Я пытался придержать его. Для вас.

— У вас есть характер. Это уж точно, — сообщил мне страж порядка, и потер свою челюсть.

— За что ты хотел его привлечь, Билл? — спросил полицейский с дубинкой.

— Мошенничество с игральными автоматами, — ответил Клейншмидт, а потом, несколько запоздало, добавил: — И сопротивление полиции.

— Что ж, мы можем его ловить.

Клейншмидт спросил меня:

— Знаете, где он живет?

Я отряхнул пыль с одежды.

— Нет.

И захромал в темноту. В семь часов вечера в переулках Лас-Вегаса полная тьма.

Берта ждет меня и, наверное, нервничает.

Глава 5

В вестибюле отеля «Апач» я нашел свободное кресло, сел, вытащил из кармана письмо, которое вручила мне Хелен Фрамли, и, прежде чем прочитать, со всех сторон его осмотрел.

Написано оно было на хорошей бумаге, но сам листок — необычного формата. На верхнем его обрезе маленькие неровности, почти незаметные, если только не искать специально. От бумаги исходил слабый запах духов. Что за духи, определить я не смог. В почерке — неразборчивая угловатость.

«Дорогая Хелен Фрамли!

Я благодарна тебе за письмо, но все это теперь бесполезно. Я не могу выйти замуж. Это будет нечестно по отношению к нему. То, что ты предлагаешь, немыслимо. Я не подхожу. Прощай.

Корла Бурк».

Я еще раз осмотрел конверт. Авиа. С маркой. Адрес до востребования написан той же рукой, что и само письмо. Кто-то, видно, в почтовом отделении перечеркнул его и написал улицу и номер квартиры Хелен.

Я вложил письмо обратно в конверт, положил в боковой карман. Передумал, снова вытащил письмо из конверта, положил его во внутренний карман пиджака, а сам конверт оставил в наружном боковом.

Вооруженный, таким образом, до зубов, я зашагал к отелю «Сал-Сагев».

Берта сразу закричала:

— Чем это ты занимался, Дональд?!

— Работал.

— Ты опять дрался! Больше ты ничего не умеешь?..

Вот, возьми одежную щетку. Нет, расскажи сперва, что ты обнаружил.

— Улики.

— Ах, улики? Ну тогда не будь столь загадочен, чертенок. Расскажи мне про улики.

— Я узнал, что эта девушка помешана на игральных автоматах. Что мне оставалось? Либо слоняться вокруг ее дома до трех или четырех утра, ожидая, когда она вернется, либо пойти и разыскать ее в игральных залах…

— Ну, ты ведь не обязан играть сам.

— Если там не играешь, то привлекаешь к себе внимание.

— Иди прямо вперед и черт с ним, с этим вниманием. Кому какое дело? В конце концов, дружок, мы заняты деланьем денег для агентства и вовсе не должны потрафлять вкусам в Лас-Вегасе, штат Невада. Кстати, я надеюсь, ты не подумал хоть на мгновение, что включишь свой проигрыш в счет издержек?

— Не включу.

— Что же произошло?

— Драка.

— Можешь мне не говорить. Твои сражения написаны на твоей физиономии.

— Неужели так плохо?

— Ужасно!

Я подошел к большому, во весь рост, зеркалу. Впрочем, стол перед ним был сдвинут в сторону, и можно было разглядеть свое изображение и от противоположной стены. На столе лежала вторая шоколадка Берты, все еще завернутая в серебряную фольгу.

…М-да, костюм частного детектива прилично запылился, а физиономия представляла собой нечто странно сдвинутое набок.

— Из-за чего же произошла драка?

— Первая — потому что кое-кто решил, что я жульничаю, занимаюсь рэкетом.

— И ты с честью из нее вышел?

— Нет. Меня арестовали.

— Я так и думала. Ну а потом?

— Я навестил девушку… А где, кстати, Уайтвелл?

— Должен появиться здесь с минуты на минуту. Он получил телеграмму. Его сын направляется сюда, и Уайтвелл ждет его.

— Откуда?

— Из Лос-Анджелеса.

— Самолетом?

— Нет. На машине… У них произошло что-то непредвиденное в делах, и Филипп взял с собой ближайшего помощника отца, того, кто работал с ним многие годы.

— Филипп знает, чем занимается его отец здесь?

— Не думаю, но, видимо, отец собирается посвятить сына в свою тайну.

— Ты имеешь в виду, что Уайтвелл собирается рассказать ему о нас и о цели нашего пребывания здесь?

— Я думаю, собирается… Дональд, не правда ли, он очень милый человек?

— Угу.

— Весьма внимательный. И у него отменный вкус.

— Угу.

— Он вдовец, и я нисколько не удивлюсь, если окажется, что он немножко одинок. Не то чтобы он думал о женитьбе. Он слишком высоко ставит свою независимость, но он не до конца самостоятелен. Что-то в нем есть от ребенка. Все мужчины таковы. Они любят, чтобы с ними нянчились, особенно когда дела не ладятся.

— Угу.

— Дональд Лэм, ты меня слушаешь?

— Угу… Да, конечно, Берта.

— Тогда внеси хоть какой-нибудь вклад в разговор вместо этого идиотского мычания.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой согласился?

— Я знаю сама, что мистер Уайтвелл приятный мужчина, но тебе следовало бы добавить что-нибудь к тому, что я говорю.

— Я бы не смог. Никто бы не смог.

Ее губы вытянулись в узкую прямую линию.

— Иногда ты, чертенок, вызываешь во мне ненависть. Ты понимаешь — ненависть к себе!

— Разве ты не собираешься съесть свою шоколадку?

— Можешь забрать ее себе.

— Мне не хочется… А что случилось, почему она осталась в живых?

— Не знаю. От той, первой, у меня началось нечто вроде сердцебиения… Ты пообедал, дружок?

— Нет. Я был занят.

— Так вот, мистер Уайтвелл предложил, чтобы мы пообедали все вместе, если ты вернешься к этому времени, конечно. Он сказал, — Берта позволила своему рту расплыться в некое подобие улыбки, по-моему, довольно глупой, — что хочет представить мне своего сына. Мистер Уайтвелл озабочен его душевным состоянием.

— Прекрасно.

Послышался стук в дверь.

— Открой ее, дружок.

Я открыл дверь. На пороге стоял Уайтвелл. Немного позади — юноша, явно его сын. Тот же высокий лоб, длинный прямой нос, красиво очерченный рот. В глазах отца плясал веселый огонек. В глазах сына, того же цвета, ни искорки. Они принадлежали человеку, который бредет по жизни, не получая от этого никакого удовольствия. Филипп был не один. За его спиной стоял мужчина лет сорока, лысый, толстый, по сложению напоминающий гризли[1]. На лице написана полная компетентность в делах собственных и Уайтвелла.

Уайтвелл начал обряд знакомства:

— Филипп, это — Дональд Лэм. Мистер Лэм, это мой сын, Филипп Уайтвелл.

Высокий юноша слегка наклонил голову, протянул мне руку и вежливо, без всякого жара пожал мою.

— Очень приятно познакомиться с вами. Прошу вас войти, — пригласил я.

Отец продолжил обряд:

— Миссис Кул, позвольте представить моего сына Филиппа. Филипп, это та дама, о которой я тебе рассказывал.

— Миссис Кул, очень рад с вами познакомиться. Отец очень много о вас рассказывал.

Толстяк, о котором, казалось, все позабыли, улыбнулся, протянул мне руку и сказал:

— Меня зовут Эндикотт.

— Лэм, — ответил я.

Мы пожали друг другу руки. Уайтвелл резко обернулся:

— О, извините! И позвольте представить вам, миссис Кул, Пола Эндикотта. Он проработал со мной многие годы. Истинный мозг нашей фирмы. Я… я, видите ли, только получаю прибыль и плачу налог. Пол делает все остальное.

Эндикотт ухмыльнулся добродушной усмешкой мужчины, который силен, здоров как бык и у которого достаточно здравого смысла и деловых возможностей, чтобы не позволять себе волноваться в любом случае.

Берта расплылась в улыбке. Внимательная хозяйка, она позвонила по телефону в ресторан и заказала напитки в номер.

Уайтвелл сказал мне:

— Когда я узнал, что приезжает мой сын, я предложил миссис Кул вместе пообедать. Вы осматривали город?

— Да, мистер Уайтвелл.

— Что-нибудь… обнаружили?

— Кое-что.

— И есть сведения о мисс Фрамли?

— Да.

— Вы с ней говорили?

— Да.

Уайтвелл-старший какое-то время смотрел на меня так, будто я сообщил ему нечто невероятное. Затем произнес с легким смешком:

— Видите ли, я полностью посвятил Филиппа в свои секреты. Филипп знает, что миссис Кул руководит детективным агентством и оно занимается выяснением того, что произошло с Корлой Бурк. Он осведомлен также о вашей роли в этом предприятии, так что если вы обнаружили что-нибудь похожее на путеводную нить, вы не должны скрывать это от него.

Я вытащил из кармана конверт, показал его молодому Уайтвеллу и спросил:

— Это ее почерк?

Он нетерпеливо выхватил у меня конверт, уставился на него, не согнав, правда, с лица отсутствующего вида.

— Это ее почерк.

В свою очередь Уайтвелл-старший тоже схватил конверт.

— Вы были правы, миссис Кул, — сказал он, — мистер Лэм шустро работает.

— Я же. вам говорила.

Уайтвелл запустил пальцы в конверт. На лице его появилось озабоченное выражение.

— Разве там не было письма? — спросил он.

— Думаю, что было.

— Вот оно несомненно дало бы нам ключ.

Я согласно кивнул.

— Где же сейчас это письмо?

— У мисс Фрамли его нет.

— У нее его нет?

— Нет.

— Что же она с ним сделала?

Я пожал плечами.

— Она помнит его содержание?

— Пока не знаю.

— Почему это не знаешь? Разве ты с ней не разговаривал? — вмешалась Берта Кул.

— Да, но ее дружку не понравился мой образ действий. Он использовал меня, как боксерскую грушу.

— Ты и выглядишь как многократно битая боксерская груша.

— Мы добьемся его ареста, — сказал Уайтвелл.

— Это не понадобится. Когда он наносил на мою физиономию последние мастерские мазки, вмешался полицейский. Правда, и ему перепало. Он выглядит так же, как и я.

Берта Кул и Уайтвелл обменялись взглядами.

— Что ж, — сказал Уайтвелл, — вы можете еще раз добраться до мисс Фрамли и выяснить, что там было в письме.

— Да, но лучше пусть ветер немного поутихнет.

Берта хмурилась. Что-то ее тревожило, ставило в тупик. Она отверзла уста:

— Знаешь что, Дональд, иди-ка в свой номер и надень чистую рубашку. У тебя есть с собой другой костюм?

— Нет.

— Ладно, тогда попытайся этот привести в порядок.

Вслед за Бертой отверз уста — неожиданно для меня — Эндикотт:

— Артур, похоже, у нас появилось время отправить несколько телеграмм. Филипп, тебе тоже лучше пойти с нами. Вы нас извините, миссис Кул?

Большую часть пыли мне все же удалось выбить из моего пиджака, но галстук был совершенно порван, а воротник рубашки оказался мятым и грязным. Я надел свежую рубашку, хитроумно повязал галстук, приложил смоченное в холодной воде полотенце к лицу и держал его до тех пор, пока желвак немного не уменьшился.

Причесавшись, я вернулся в номер Берты первым из всех джентльменов, недавно его покинувших.

— Дональд, я вижу в первый раз, что ты трусишь…

Не то чтобы Берта тебя упрекала, дружок, нет. Но иначе я не могу себе объяснить, почему ты не гоняешься за тем письмом.

Я вытащил письмо из внутреннего кармана и вручил ей.

— Что это?

— Письмо Корлы Бурк.

— Где ты его взял?

— У Хелен Фрамли.

— Значит, ты солгал Уайтвеллу?

— Нет. Я не сказал ему, что у меня его нет. Я сказал, что у мисс Фрамли его нет. Его у нее и нет, раз она отдала его мне.

Берта усиленно заморгала своими глазками-бусинками.

— Читай.

Берта прочла письмо и подняла глаза.

— Не понимаю. Зачем скрывать его от нашего клиента?

— А то письмо, которое написал Уайтвелл, у тебя?

— То, что ты дал мне?

— Да.

— У меня. А что?

— Давай-ка взглянем на него.

Берта нетерпеливо воскликнула:

— Нет, лучше заняться немедленно этой Бурк.

— Я полагаю, что мы можем больше узнать о нашем деле, если взглянем на письмо Уайтвелл а.

— Мы его уже знаем!

— Посмотрим еще раз, — настаивал я, — оно написано на обтрепанной бумаге очень высокого качества, с водяными знаками. Обрати внимание на размеры листка. Взгляни… Этот листок — часть фирменного бланка.

Кто-то острым ножом разрезал бланк.

Берта заморгала еще быстрей. Спустя мгновение сказала:

— Начинаю, кажется, понимать, продолжай, продолжай.

— Уайтвелл, мы знаем, не в восторге от идеи женитьбы сына на Корле Бурк. Он пригласил Корлу в свою контору. Там сделал ей какое-то предложение, которое она приняла… Она согласилась выйти из игры, но при этом хотела спасти свою репутацию. Она собиралась исчезнуть при таких обстоятельствах, которые позволяли бы предполагать, что ее вынудили уехать, что она бежала от какой-то опасности.

— Тогда при чем здесь письмо?

— Письмо… оно все решает… вопрос о нашей оплате.

Корла Бурк не знала никакой Хелен Фрамли. Хелен Фрамли не знала никакой Корлы Бурк. Но у Артура Уайтвелла здесь, в Лас-Вегасе, есть друзья. Эти друзья имели возможность осмотреться и найти какую-нибудь девушку, которая сыграла бы роль подсадной утки. Уайтвелл написал ей письмо как дополнительное средство в интриге, как якорь безопасности с наветренной стороны.

— Не могу уразуметь.

— Вспомни, он же отец Филиппа. Он сразу же вмешался… Он не желал смотреть, как его сын страдает… Он получит просто шок, если узнает, что любимая женщина его бросила. Но если Филипп вбил себе в голову, что девушка была похищена или находилась в опасности, а он ей не помог, вот с этим он никогда не справится. Такой нервный стресс способен полностью перечеркнуть его будущее, его карьеру. Очевидно, это и происходит. И отец достаточно проницателен, чтобы это понимать. Вспомни, он — психолог, хоть и психолог-любитель.

— Теперь я тебя понимаю, Дональд. — Берта перестала, наконец, хлопать глазами. — Он не мог вытащить это письмо из рукава и сказать: «Смотри, сынок, что я нашел». Он должен был спрятать письмо, и так спрятать, чтобы его смогло найти частное сыскное агентство, нанятое им.

— Все верно, Берта. Это письмо показывает, что Корла Бурк уехала по собственному желанию. А Уайтвелл Артур желает, чтоб мы нашли это письмо, и охотно нам за это заплатит. Потом он покажет его Уайтвеллу Филиппу.

— Хорошо, дружок, если он нас водит за нос, мы ему подыграем. Мы будем ходить кругами в поисках письма, вытягивать из него деньги шесть дней, а на седьмой «найдем» письмо и еще получим вознаграждение; тем самым накажем его за то, что он почел нас за простаков. Таков твой план, дружок?

— Не совсем.

— Что же еще?

— Пока что дело складывается следующим образом.

Если я сейчас обвиню Уайтвелла в том, что именно он написал письмо и избавился от Корлы Бурк, я никогда не смогу доказать, виновен он или нет.

— Дональд Лэм, ты соображаешь, что говоришь?

Уайтвелл А. — наш клиент. Мы не можем его ни в чем обвинять.

— Конечно, нет, но если мы утаим письмо на некоторое время, то Уайтвелл А. начнет нажимать разные кнопки, чтобы позаботиться о доставке письма прямо в наши руки. И тогда он вынужден будет раскрыться настолько, что мы сможем поймать его с поличным.

— Зачем?

— Тогда мы наверняка больше узнаем обо всем этом деле.

— Нет, Дональд, — нахмурилась Берта, — ты снова теряешь голову. Ты думаешь о разбитом сердце Корлы Бурк.

— Я бы хотел добиться справедливости для нее. Она противостоит обеспеченному человеку, который, очевидно, использовал против нее шантаж.

— Какой?

— Я не знаю. Пока не знаю. Не думаю, что она польстилась на деньги. Я о другом думаю: Уайтвелл А. — человек того сорта, что способен медленно колесовать другого человека, время от времени отламывая кусочек души от тела. Он будет пытать любого, кто станет у него на пути, не исключаю, что и Уайтвелла Ф.

— Дональд, как ты можешь такое говорить? Артур — милый человек.

— Да, когда ему это выгодно, но безжалостен, когда надо добиваться своей цели.

— Разве не все мы таковы?

Я улыбнулся:

— Некоторые из нас.

— Мне кажется, это злая насмешка.

Я промолчал.

— Открой вон тот чемодан и загляни в карман на «молнии». Его письмо там, — сказала Берта.

Я достал письмо, поднес к свету. Та же бумага. Водяные знаки те же самые. Я совместил оба листка. Письмо Корлы Бурк было без верхней части фирменного бланка, его загнули и отрезали острым ножом. Вот и все.

Берта Кул воскликнула:

— Ну, чтоб мне провалиться!

Я аккуратно спрятал письмо Корлы Бурк в карман.

— Что мы собираемся делать дальше, дружок? — спросила Берта.

— Я хочу проверить Лос-Анджелес. Долго Уайтвелл собирается здесь оставаться?

— Думаю, день или два.

— Ты хочешь провести вечер в Лос-Анджелесе?

— Нет. Берта слегка устала, и ей нравится климат пустыни, дружок.

— Есть поезд в девять двадцать. Я закажу на него билет.

Глава 6

Напитки нисколько не помогли. Филипп Уайтвелл уныло демонстрировал, что его сердце разбито. Артур Уайтвелл продолжал смотреть на меня, как игрок в покер смотрит на человека, который сначала отказывается от прикупа, а потом выкладывает кучу синих фишек на стол.[2]

Берта парила над нами, словно голубь мира. Ее старания добиться, чтобы все шло гладко, и выглядеть светской дамой не могли быть вечными, они так же не подходили к ее облику, как и относительно стройный силуэт. Да, Уайтвелл А. каким-то образом сумел, пусть на время, загипнотизировать ее. Берта вдруг осознала себя женщиной.

Оставалось гадать, как эта метаморфоза отразится на ее деловых качествах.. Битва новой Берты Кул с прежней, алчной в делах, обещает быть грандиозной.

Что до меня, то я был равно любезен со всеми, охотно обсуждал вопросы политики и вооружения и совсем не желал беседовать о Корле Бурк.

Обед был прекрасный. Наступающий вечер теплым.

Вокруг уличных фонарей, жужжа, кружили насекомые.

Все двери и окна в ресторане распахнуты настежь. Жители города и даже туристы разгуливали без пиджаков.

Уайтвелл-старший на правах хозяина оплатил счет.

Филипп наклонился ко мне:

— Лэм, я вам полностью доверяю.

— Благодарю.

— Вы разыщете Корлу?

— Мы работаем на вашего отца.

— Но и он хочет, чтобы вы нашли Корлу. Правда, папа?

Уайтвелл ответил:

— Да, Филипп, если мы сумеем добиться этого, в разумных пределах тратя деньги и время.

— Но ты же понимаешь, отец, такое дело не может зависеть от денег. За исчезновением Корлы кроется что-то зловещее, ужасное…

— Ладно, ладно, Филипп, давай не будем обсуждать серьезное дело после обеда. Дадим ему спокойно перевариться.

— Но ты обещаешь мне, что мистер Лэм, то есть миссис Кул и мистер Лэм со всей возможной интенсивностью продолжат поиски?

— Вот это, Филипп, тебе придется оставить на мое усмотрение. — Артур Уайтвелл взглянул на меня: — Лэм, если вы сможете найти то письмо и если оно определенно подтвердит, что Корла уехала добровольно, я думаю, что мы с Филиппом засчитаем вам это как выполнение вашей задачи.

— Но, отец, мы не можем остановиться только на письме и бросить все как есть. Мы должны разыскать Корлу. Мы просто обязаны!

Подошла официантка со сдачей. Уайтвелл дал ей ровно десять процентов чаевых.

— Ты что-то мало ела, Берта. Все в порядке? — спросил я наивно своего шефа.

— Да. Я не чувствую себя проголодавшейся. Аппетит у меня не пропал, но я не ощущаю того волчьего, адского чувства голода, которое ощущала, когда была… тяжелей, чем сейчас.

Уайтвелл Артур обратился к сыну:

— А ты когда-нибудь бывал в игорных домах, Филипп?

— Нет, — ответил тот односложно.

Артур многозначительно посмотрел на Берту.

— Не хотите ли, миссис Кул, присоединиться к нам и сыграть по маленькой, или предпочтете отправиться в отель и провести совещание со своим помощником?

— Мы отправимся в отель. — Берта уловила намек.

Было уже около восьми часов. Мы поднялись к Берте в номер. Она заперла дверь.

— Дональд, лучше отдай это письмо мне.

Я посмотрел на свои часы.

— А не считаешь ли ты, что куда лучше позволить мне завершить расследование?

— Расследование чего, Дональд?

— Письма Уайтвелла-старшего.

— Какого черта, Дональд? Что у тебя на уме? И зачем, в конце концов, ты едешь в Лос-Анджелес?

— По разным причинам. Если ты собираешься остаться здесь на какое-то время из-за климата, благоприятствующего здоровью, кому-то следовало бы навестить контору в Лос-Анджелесе.

Она сверкнула своими маленькими глазками.

— Будь ты проклят, Дональд. Тебе нет надобности дурачить вместе с ними и меня. Зачем ты отсюда уезжаешь?

— Просто одно предположение.

Она вздохнула:

— Ладно, упрямый дьяволенок, уезжай на своем чертовом поезде.

— Когда я тебя увижу в Лос-Анджелесе?

— Не знаю. Мне здесь нравится.

— Климат?

— Конечно, климат. Из-за чего бы еще мне торчать в этой дыре?

— Откуда мне знать?

— Давай-ка вали на свой поезд.

— Не вздумай сказать Уайтвеллам, куда я отправился, по крайней мере, пока поезд не отойдет от станции.

— Что же мне им сказать?

— Что я иду по другому следу. Я оставлю записку на конторке: мол, решил съездить в Лос-Анджелес, а ты подожди меня здесь. Я попрошу, чтобы записку доставили в девять тридцать. А если ее не принесут в это время, сама, пожалуйста, позвони вниз и спроси, не оставлял ли я какого-нибудь послания для тебя.

— Мистеру Уайтвеллу все это может не понравиться.

— Верно, — согласился я. — Может не понравиться.

Берта уставилась на меня, пытаясь прочесть мои мысли, потом отвернулась, раздраженно махнув рукой.

Я кинулся в свой номер, уложил легкий саквояж.

Считал и считаю целесообразным путешествовать, не таща с собой чего-либо громоздкого. Один легкий чемодан — максимум.

Мне еще оставалось убить полчаса. Я провел эти полчаса за изучением письма и обдумыванием недавних разговоров.

Глава 7

Поезд подали на платформу вовремя. Я поднялся в вагон. До отправки оставалось еще пятнадцать минут.

У меня была нижняя полка. Вагоны, слава Богу, кондиционированы. На вокзале все еще жарко, а здесь, по контрасту с жаром пустыни, веяло прохладой.

Делать было нечего, я разделся, пока поезд еще стоял у перрона, улегся на свое место, почувствовав себя под одеялом довольно уютно. И погрузился в сон. Даже не заметил, когда поезд тронулся.

В дороге мне приснился сон, будто произошло страшное землетрясение. Железнодорожные рельсы извивались и скручивались, как издыхающие на раскаленной сковороде змеи. Состав прогнулся посередине, крутился на поворотах. Но вагоны не падали, всё катились и катились куда-то…

Чей-то голос продолжал повторять хриплым шепотом: «Девятое нижнее… девятое нижнее… у него девятое нижнее». Тут я осознал, что причиной землетрясения были руки, дергающие за мое одеяло.

Я раскрыл глаза и спросил:

— В чем дело?

— Вас хочет видеть этот джентльмен…

— В чем дело? Кто меня беспокоит? — произнес я, борясь с чувством какой-то нереальности происходящего и растущим негодованием.

— Включите свет! — произнес кто-то, приказывая, очевидно, проводнику.

Я сел на полке. Раздвинул шторы, отделяющие купе от коридора. И увидел в дверях купе лейтенанта Клейншмидта рядом с проводником, одетым в белую куртку, удивленно таращившим глаза.

Вагон медленно набирал скорость. Откуда-то донесся мягкий свисток локомотива. Зеленые шторы — в купе и коридоре — покачивались в такт ходу поезда. Из-за некоторых высовывались головы любопытствующих пассажиров: это я уснул, а они бодрствовали и заинтересовались, почему возник весь этот шум.

— В чем дело, лейтенант?

— Ты возвращаешься, Лэм.

— Куда это?

— В Лас-Вегас.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Не угадал, лейтенант. Я собираюсь прибыть в Лос-Анджелес утром ровно в восемь тридцать.

Он посмотрел на часы.

— Я сел в Иермо в два тридцать, — сказал он, — следующая короткая остановка в Барстоу, в три десять.

К этому времени ты должен быть готов сойти с поезда.

— Это что, та форма сотрудничества, которую я получаю в обмен за предоставленную полиции информацию? — спросил я зло.

— Начинай одеваться, Лэм. — И добавил: — Сейчас я для тебя официальное лицо. Имей в виду, пожалуйста.

— Как ты сюда добрался? — спросил я, начиная выпутываться из пижамы.

Гигант Клейншмидт стоял, опершись одним локтем на ребро верхней полки и глядя на меня сверху вниз.

— Самолетом. За поездом идет машина. Мы вернемся и…

Мужской голос с верхней полки спросил раздраженно:

— Почему вы не воспользуетесь телефоном?

— Извините? — Клейншмидт мог быть и вежливым.

Я молча оделся. Закончил собирать вещи. Рука Клейншмидта протянулась и взяла мой саквояж.

Мы пошли с ним к мужской уборной.

— Что тебе надо взять с собой, Лэм? — спросил Клейншмидт.

— Зубную щетку, расческу…

— Ладно. Я тут побуду за камердинера.

Я почистил зубы, умылся, причесался и протянул в полуоткрывшуюся дверь руку за рубашкой. Клейншмидт держал ее в своих руках и пристально разглядывал.

Я положил расческу, зубную щетку и зубную пасту обратно в саквояж. Клейншмидт схватился за ручку своей громадной лапищей.

— Я и сам в состоянии его понести, лейтенант, — сказал я.

— Ничего, ничего, пусть побудет у меня.

Подошел проводник.

— Всего через несколько минут прибудем в Барстоу, сэр. Мы остановимся там на секунду-другую. Будьте готовы тотчас спрыгнуть.

Клейншмидт кивнул.

Я курил сигарету.

— Что, собственно, происходит? — поинтересовался я у Клейншмидта.

— Извини, Лэм. Сейчас я ничего не скажу.

— По твоей манере действовать можно подумать, что ты расследуешь дело об убийстве.

Откусить бы себе язык! Выражение лица полицейского гиганта подсказало мне, что я совершил промах.

— Откуда тебе известно, Лэм, что совершено убийство? — громче, чем говорят ночью, спросил страж порядка.

— А что, было убийство?

— Это ты сказал, не я.

— Мы же не идиоты, лейтенант. Я сказал, что ты дергаешься, будто совершено убийство.

— Не совсем точно повторяешь то, что ты сказал.

— Черта с два, лейтенант!

— Сам ведь знаешь, что не точно.

— Сам я знаю, что точно. Такое есть выражение, просто-напросто. А ты напрасно дергаешься, нет у тебя никаких причин скрывать от меня, если оно и произошло…

— Давай поговорим о чем-нибудь другом, пока будем добираться до Лас-Вегаса.

Поезд замедлил ход. Мы прошли через коридор в тамбур. Проводник стоял у выхода, держа ладонь на рычаге подъемной ступеньки. Когда поезд остановился, он поднял рычаг и рывком открыл дверь; спрыгнул со ступенек и замер, уставившись на нас. В рассветном сумраке блестели белки его глаз.

Жалящий воздух пустыни проник в ноздри, вызвал щекотку. Даже в кондиционированном вагоне нельзя избавиться от влажных испарений, выдыхаемых спящими. А холодный сухой воздух снаружи, чистый и острый, вычистил мои легкие со скоростью кинжального удара.

Я протянул проводнику четвертак. Он хотел было взять, но потом отдернул руку и сказал:

— Нет, сэр. Все в порядке, сэр. Я не хочу накликать беду. С добрым утром, сэр!

Я вернул четвертак на прежнее место — в свой карман.

Клейншмидт хохотнул.

Я посмотрел по ходу поезда вперед. Дул ветер. Пар от локомотива относило назад, тут же разрывая в клочья.

Клейншмидт шагал впереди с моим саквояжем; он уж точно знал, куда направляется. Маленькое здание станции осталось позади; я взглянул на небо: звезды спокойно себе мерцали, густо утыкав темное полотно, — немигающие, сверкающие, острые белые точки. Так уж в этой пустыне: жара сменяется леденящим холодом.

— Пальто в саквояже? — спросил Клейншмидт.

— Нет. Нет как такового.

— Ладно, в машине будет тепло.

А вон и вправду — припаркованная машина. Из нее выскочил какой-то мужчина, распахнул дверь задней кабины.

Клейншмидт позаботился, чтобы я влез первым, закинул за спину саквояж, пристроился рядом.

— Поехали, — сказал он водителю.

Мы плавно развернулись от железной дороги к автостраде, пересекли мост. Внутри машины было тепло, но ощущалось холодное присутствие звезд; по обеим сторонам от нас, спереди и сзади простиралась пустыня, усиливая ощущение холодной ничтожности.

Я сказал Клейншмидту:

— Прекрасная погода, не правда ли?

— Еще бы.

— В чем дело? Меня обвиняют в каком-то преступлении?

— Ты просто возвращаешься, Лэм, вот и все.

— Если меня ни в чем не обвиняют, у тебя нет никакого права снимать меня с поезда и везти обратно.

— Может быть, оно и так. Но шеф велел мне привезти тебя, и ты вернешься.

— Откуда машина?

— Взял напрокат по дороге. А вон там у меня — самолет.

Похищение, что и говорить, подготовлено и проведено по всем правилам.

— Как бы там ни было, лейтенант, я рад, что мы друзья. А то ведь ты мог бы обидеться и ничего мне не рассказать.

Он рассмеялся. Водитель полуобернулся, потом снова глаза его уставились на дорогу.

Машина взревела, проделала серию скачков по неважной дороге с такой скоростью, что я мог всем телом почувствовать, как трудно живется всем ее пружинам.

Я пристроился в углу и погрузился в размышления.

Клейншмидт откусил кончик сигары и закурил. Было тихо. Если не считать свиста холодного ветра да урчания мотора. Несколько раз мы пересекали песчаные барханы, длинные белые щупальца пустыни, принесенные ветром.

Мы были в пути уже около получаса, когда взошла бледная, изрытая оспинами кратеров старая луна, а спустя несколько минут машина замедлила ход.

Квадрат разноцветных огней обозначал периметр летного поля. Водитель сбавил скорость, фарой поискал поворот, нашел его и подъехал к квадрату. Сразу же я услышал рев авиационного двигателя и увидел огоньки, зажегшиеся на самолете.

Клейншмидт сказал водителю:

— Мне нужна расписка, чтобы я мог подтвердить свои расходы.

Водитель взял деньги, выписал квитанцию. Клейншмидт схватил мой саквояж, и мы вышли на холод.

Винт самолета монотонно вращался. Крупный песок хрустел под нашими ногами…

— Меня вышвырнут со службы, если узнают, что я хоть что-то тебе рассказал. Предполагается, что ты вступишь в кабинет шефа, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит вокруг и что произойдет с тобой, — буркнул сквозь зубы Клейншмидт.

— Что за строгости! — воскликнул я.

Клейншмидт измерил взглядом расстояние от нас до самолета, замедлил шаг, чтобы не подойти слишком быстро.

— В какое время ты оставил Берту Кул в отеле «Сал-Сагев»? — спросил он.

— Точно не скажу. Но было немногим более восьми.

— Куда ты направился?

— Вниз, в свой номер.

— Что ты там делал?

— Собирался.

— Ты не стал выписываться из отеля?

— Нет. Я оставил это для Берты. Они бы все равно приписали мне еще сутки за номер, а Берта у нас казначей. Она знала, что я уезжаю.

— Ты ни с кем ни о чем не разговаривал в отеле?

— Нет. Собрал саквояж и вышел. Оставил записку для Берты на конторке в номере.

— Этот саквояж — весь твой багаж?

— Да, а в чем дело, в конце концов?

Он — тихо:

— Кое-кто убит. Шеф полагает, что ты можешь иметь к этому убийству какое-то отношение. Не знаю, что заставляет его так думать, но кто-то ему намекнул. Он считает, что это серьезная версия. Но ты не теряй головы.

И после того как мы зайдем в самолет, чтоб ни слова.

— Спасибо, лейтенант.

— Да ладно, не за что, — пробормотал он. — Просто продолжай прокручивать в своих мозгах то, что услышал сейчас, и постарайся раздобыть себе алиби.

— На какое время?

— От без десяти девять до отправления поезда.

— Увы, не смогу. Я приехал на вокзал около девяти и сразу сел в вагон.

— Проводник тебя не запомнил?

— Нет. Он с кем-то разговаривал. У меня легкий саквояж, и я вошел по ступенькам вагона без посторонней помощи. Я устал, сразу разделся. Лег.

— Прибереги все это на потом, — произнес Клейншмидт. Перед самолетом возникла фигура пилота.

— Готово? — спросил Клейншмидт.

— Все в порядке. Прыгайте в самолет.

Мы вскарабкались в низкую кабину одномоторного самолета. Пилот посмотрел на меня с любопытством и спросил:

— Когда-нибудь летали на таких?

— Да.

— В курсе насчет ремня безопасности и прочего?

— Да.

Пилот задернул за собой шторку, двигатель взревел.

Колеса несколько раз подпрыгнули, и мы резко набрали высоту, пересекая линию цветных огней внизу. Впереди прорезался описывающий круги луч авиационного маяка. Клейншмидт похлопал меня по колену, приложил палец к губам, поставил мой саквояж так, что тот оказался прижатым его ногой к стенке. Вне моей досягаемости. А раз так, — он закрыл глаза и почти сразу начал храпеть.

Я и не думал, что он спит. Нечто вроде ловушки расставил? Чтобы посмотреть, не попытаюсь ли я достать что-нибудь из своего саквояжа. Краем ботинка он упирался в угол саквояжа, так что почувствовал бы сразу, если б я попытался дотронуться до саквояжа.

Мысленно я вернулся назад, к встрече в поезде: вспомнил, как он схватил саквояж и с тех пор не выпускал его из рук. Потом — как обследовал мою рубашку около уборной. Очевидно, на самом деле начальника полиции кто-то «навел» на меня…

Глава 8

Ластер, начальник полицейского управления, свирепо посмотрел на меня через стол и рявкнул:

— Садитесь!

Я пододвинул к себе стул, сел. Клейншмидт устроился в дальнем конце комнаты.

Я оглядел кабинет, посмотрел на окна.

Рассвет только разгорался. Длинные ленты облаков на востоке окрашены в яркий оранжевый цвет; красновато-розовый отсвет лег даже на щеки начальника полицейского управления. Электрические фонари снаружи выглядели уже слабыми и бледными, но утро только-только подходило к городу, без искусственного освещения еще не обойтись.

— Ваше имя Дональд Лэм и вы утверждаете, что вы частный детектив. Так?

— Верно.

— Работаете в детективном агентстве Б.Кул?

— Да.

— Вы прилетели в город вчера днем на самолете, правильно?

— Да.

— И сразу же начали заваривать кашу?

— Нет.

Ластер изогнул брови.

— Нет? — саркастически переспросил он.

— Нет. Скорее меня пихнули в самую гущу каши.

Начальник подумал, не насмехаюсь ли я над ним.

— Нет? Но… разве не вы вовлекли в происшествие лейтенанта Клейншмидта, вступили в драку со служителем в «Кактусовой роще», а затем подрались на улице с человеком по фамилии Биган?

Я пожал плечами.

— Служитель в «Кактусовой роще» ударил меня.

И вызвал полицию. Прибыл лейтенант Клейншмидт. Что касается того, другого, то он ни с того ни с сего накинулся на меня и Клейншмидта. Лейтенант бросился за ним, но тот человек бежал… очень быстро.

Я искоса взглянул на лейтенанта. Он сидел, ухмыляясь. Ему понравилась предложенная мной версия «происшествия» с тремя драками.

Ластер попытался зайти с другого конца.

— Вы вчера навещали Хелен Фрамли, правильно?

— Да.

— Откуда у вас ее адрес?

— Его мне дал клиент нашего агентства.

Начальник заглянул в какие-то записи на своем столе, поднял глаза и спросил:

— Гарри Биган ее дружок, верно?

— Понятия не имею.

— Похоже, что это было так.

— Не мне судить.

— Вы были в том поезде на Лос-Анджелес, который отбывает отсюда в девять двадцать?

— Это верно.

— Едва успели на этот поезд, правильно?

— Нет, неправильно.

— В какое же время вы сели в поезд?

— Как только состав прибыл на вокзал.

— Вы хотите сказать, что вы ожидали на вокзале и сели в поезд, как только он остановился?

— Именно так.

— Лэм, обдумайте свой ответ хорошенько, он может в корне изменить все дело.

— Для кого?

— Для вас… среди всех прочих.

— Я затрудняюсь найти какую-либо вескую причину, почему я должен тщательно размышлять о том, в какое время я сел в поезд.

— Вы собираетесь придерживаться вашего, ответа?

— Совершенно верно.

— Вы не садились в поезд прямо перед его отходом?

— Нет.

— Может быть, вы сели в поезд, когда он уже некоторое время стоял у перрона?

— Нет.

— Вы сели в вагон, как только поезд остановился?

— Нет, я подождал, пока выйдут другие пассажиры.

Это заняло минуты две, не больше.

— Значит, вы стояли рядом с вагоном, ожидая, пока выйдут другие пассажиры? Так?

— Правильно. И к чему этот вопрос ведет?

— Сначала я хочу побольше разузнать об этом поезде. Вы были на вокзале в девять ноль пять?

— Я был на вокзале уже около девяти часов.

— Где именно на вокзале?

— Со стороны городской площади, где было прохладнее.

— О! — Ластер воскликнул так, будто поймал меня на каком-то катастрофическом признании. — Значит, вас не было внутри вокзала?

— А разве я говорил, что был внутри?

Он нахмурился.

— Вы ожидали поезда, находясь снаружи?

— Верно.

— В течение какого времени до прихода поезда?

— Не знаю. Минут пять, может, десять.

— Встретили вы там кого-нибудь из знакомых?

— Нет.

Начальник глянул на Клейншмидта.

— Введите Клатмеров, Билл.

Клейншмидт вышел из кабинета через ту дверь, что открывалась в коридор.

Я спросил начальника полицейского управления:

— Теперь, когда я ответил на все ваши вопросы, может быть, вы скажете мне, в чем дело?

Но тут вошла женщина, соседка Хелен Фрамли; на шаг позади — ее муж. Они выглядели так, будто провели бессонную ночь. Глаза покраснели, а щеки набрякли.

Ластер спросил меня:

— Вы знакомы с мистером и миссис Клатмер?

— Я встречался с ними.

— Когда вы в последний раз видели их?

— Вчера.

— В какое время?

— Не помню.

— Видели ли вы их вчера вечером после восьми тридцати?

— Нет.

Начальник обратился к Клатмеру:

— Этот человек утверждает, что болтался на вокзале, ожидая поезда, приходящего, в Лас-Вегас в девять ноль пять. Что вы на это скажете?

На вопрос ответила миссис Клатмер:

— Это абсолютно невозможно, господин начальник, я вам уже говорила. Это было бы чудо! Мы не покидали перрон до того момента, как поезд тронулся. И мы как раз говорили о нем, и если бы он был там, я бы его заметила.

— В какое время вы приехали на вокзал?

— Я думаю, было без пяти или без десяти минут девять. Нам пришлось подождать прихода поезда что-то около десяти минут. Поезд прибыл вовремя.

Ластер взглянул на меня:

— Получайте.

Я спросил его:

— Не возражаете, если я закурю?

Он помрачнел. Клейншмидт улыбнулся.

Ластер обратился к миссис Клатмер:

— Этот человек утверждает, что он находился не на перроне, а снаружи, перед зданием вокзала, где было прохладней, и там ожидал прибытия поезда. А где находились вы?

— Некоторое время мы были внутри вокзала, а потом мы вышли на перрон. Но мы видели, как пассажиры покидают вагоны и как новые садятся. Не то чтоб я любопытна, но мне просто интересно знать, что происходит вокруг. Я люблю наблюдать просто так.

Ластер повернулся ко мне:

— Ну?

Я зажег спичку, поднес огонек к кончику своей сигареты, глубоко затянулся.

Миссис Клатмер принялась добровольно поставлять новые сведения:

— Если вы спросите меня, то скажу: Хелен Фрамли сильно увлечена этим молодым человеком. Я точно знаю, что она со своим дружком прошлой ночью из-за него поссорилась.

— Откуда вы знаете, что из-за него? — спросил Ластер.

— В моей квартире совершенно отчетливо слышно… все, что они говорили. Они разговаривали очень-очень громко. На повышенных тонах… чуть ли не орали друг на друга. Он обвинял ее: она, мол, влюбилась в этого парня, а она отвечала, что, если захочет, так и сделает, что Биган не имеет на нее никаких прав. Тогда Биган кричал, что он ей покажет, какие у него есть права и власть над нею, и еще добавил, что она, как полная дура, сообщила парню кучу сведений, до которых никому постороннему нет никакого дела. И употребил какое-то смешное выражение… то есть как-то ее назвал… Я не знаю, что это слово значит…

Мистер Клатмер внес ясность.

— Назвал ее стукачкой, — сказал и погрузился вновь в молчание.

— Вы слышите, Лэм? — спросил начальник.

— Я слышу.

— И что вы можете нам сообщить?

— Ничего.

— Вы не собираетесь все это отрицать?

— Отрицать — что?

— Что они из-за вас дрались?

— На этот счет у меня нет сведений.

— И вы все еще утверждаете, что были на вокзале?

— Я сказал, что был.

— Но эти люди говорят, что вы никак не могли сесть в поезд сразу после того, как он прибыл на станцию.

— Я их выслушал.

— Ну и что?

— Они придерживаются своих показаний, вот и все.

Миссис Клатмер начала было снова рассказывать:

— Я совершенно уверена, что… — но вмешался Клейншмидт:

— Погодите минуту, миссис Клатмер. Вы поехали на вокзал, чтобы встретиться с людьми, проезжавшими через Лас-Вегас, не так ли?

— Да.

— Вы с нетерпением ждали этой встречи?

— Естественно. А как вы думаете, для чего мы приехали на вокзал, не собираясь уезжать?

— А вы волновались?

— Не думаю.

— Вы знали, в какое время прибывает поезд?

— Да.

— Когда вы ушли из квартиры?

— Примерно без двадцати девять.

— И направились к вокзалу?

— Да.

— Значит, вы туда явились за пятнадцать минут до прихода поезда?

— Правильно. Я так вам и рассказываю. Мы там были. Если бы он или кто-либо еще там находился, мы бы заметили…

— Почему вы так рано пошли на вокзал?

— Ну, чтоб наверняка не пропустить поезд.

— Еще раз: вы были взволнованы перед встречей с вашими друзьями?

— Ну, мы ожидали этой встречи с удовольствием.

— И как только прибыл поезд, вы принялись их искать?

— Как и следовало ожидать.

— Где находились ваши друзья?

— Стояли прямо в тамбуре.

— И у вас была совсем короткая встреча прямо на перроне?

— Да, мы встретились и поболтали, пока поезд стоял.

— Ваши друзья не намерены были остаться?

— Нет. У них дела в Лос-Анджелесе. С ними были еще какие-то люди.

— И ваша дружеская беседа продолжалась до тех пор, пока кондуктор не объявил: «Пассажирам занять свои места»?

— Да.

— И они сели обратно в поезд?

— Да.

— А далее? Вы дождались отхода поезда или же сразу ушли?

— Мы ушли, но и поезд тут же тронулся. Мы слышали, как он отправляется. И могу еще добавить: мы ждали до тех пор, пока проводник не закрыл тамбур.

— В вагоне, в котором ехали ваши друзья?

— Ну да.

Клейншмидт взглянул на Ласстера и ничего не сказал.

Начальник полиции неодобрительно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на миссис Клатмер. Взгляд скользнул к ее мужу.

— Как ваше имя?

— Роберт.

— Вы были вместе со своей женой?

— Да.

— Вы подтверждаете все, что она говорит?

— Ну-у… в общем, да.

— С чем же вы не согласны?

— Да нет, я полностью с ней согласен.

— Не думаете ли вы, что этот молодой человек мог каким-то образом оказаться на вокзале, а вы его не заметили?

— Ну-у, вообще-то говоря, такая возможность, правда, крохотная, есть.

— Не будет ли слишком дерзко с моей стороны, — поинтересовался я, — узнать, что вообще здесь происходит?

Миссис Клатмер воскликнула:

— Разве вы не знаете? Они…

— Достаточно, миссис Клатмер, — тут же прервал ее начальник полицейского управления.

Она сердито посмотрела на него и возразила:

— Ну, знаете ли, нет никакой необходимости набрасываться на людей, затыкать им рты. Я только собиралась рассказать ему…

— Я сам ему все, что надо, скажу.

— Ах, какие тайны! Он может прочесть об этом в газетах. Я полагаю, в том, что случилось, нет ничего таинственного, и я сейчас…

Начальник подал знак Клейншмидту. Тот оторвал массивное свое тело от стула, встал над Клатмерами:

— Отлично, друзья, достаточно!

— И пусть они идут домой, — приказал начальник.

— Вы можете идти домой, друзья, — сообщил им вежливый Клейншмидт.

— Что ж, я бы сказал, самое время!

— Что за порядки! Подняли в полночь, продержали Бог знает до каких пор, да еще рот затыкают. Я хотела рассказать…

— Убери их, — прорычал начальник.

Клейншмидт кое-как вытолкал Клатмеров и захлопнул дверь.

Ластер снова принялся за меня.

— Выглядит все это не слишком хорошо для вас, Лэм.

— По-видимому, кто-то убит. Кто?

Начальник разглядывал записи в кожаной записной книжке, которая лежала раскрытой на его столе. Вытащил авторучку и нацарапал в книжке еще несколько слов. Поднял глаза, навернул колпачок обратно на ручку, спрятал ее во внутренний карман.

— Застрелен Гарри Биган. Вчера вечером. Между восемью сорока пятью и девятью двадцатью пятью.

— Очень жаль.

Я ничего к этому не добавил, а на моем лице ничего нельзя было прочесть. Даже таким усердным стражам порядка.

— Девушка, с которой он жил, ускользнула, — продолжил Ластер.

— А он с ней жил?

— Ну, он там часто бывал.

— Это — разница, — заметил я.

— До того, как он был убит, — скажем, часа за два, — вы навестили девушку. Появился Биган. Вы поспорили. Потом ушли. Биган обвинил девушку в том, что она вами увлеклась. Он был вне себя от ревности. Он посчитал, что она собирается на свидание с вами. Она поклялась, что нет. Потом она ушла. И встретила вас. Биган следовал за ней. Вы подрались из-за девушки. Я думаю, вполне правильно будет предположить, что вы договорились: она бросит Бигана и уедет в Лос-Анджелес, куда хотели поехать вы. А она как раз и уехала на эту встречу, по-видимому… А вы… вам было непросто уехать. Вы работали в Лас-Вегасе, собирались пробыть здесь два-три дня…

— И все это объясняете вы — мне?!

— Это вполне вероятные предположения, Лэм. Ведь миссис Кул все еще здесь…

— Дело, которым я занимаюсь, — это поиски пропавшего человека. Пропавшего в Лос-Анджелесе! Оттуда тянется ниточка, и я намеревался именно там ее начать тянуть.

Ластер не обратил на это внимания и продолжал:

— Вдруг, ни с того ни с сего, вы объявили, что собираетесь в Лос-Анджелес первым же ближайшим поездом. Вы покинули отель «Сал-Сагев», который находится неподалеку от вокзала, и потому у вас еще оставалась пропасть свободного времени. У вас был мотив, желание и возможность застрелить Гарри Бигана… И вы сделали это и знаете, что это так, столь же хорошо, как и я.

— Он был застрелен в квартире девушки? — спросил я.

— Да.

— Как же вы так точно устанавливаете момент убийства. И вообще весь этот хронометраж?

— Клатмеры находились в своей квартире все время, пока не отправились на вокзал встретить друзей-транзитников. Потом с вокзала они направились прямиком обратно к себе домой. Они пришли. Из соседней квартиры не доносилось ни звука. Несомненно, они бы услышали выстрел… Вот как я установил временные пределы убийства.

— Если только Клатмеры не лгут.

— С чего бы им лгать?

— Предположим, им не нравился этот… Биган. Они хотели его проучить… Когда было обнаружено тело?

— Незадолго до полуночи.

— Хорошо, предположим, они возвращаются домой, обнаруживают Бигана, стоящего в дверях квартиры Фрамли, или в коридоре, или на лестнице? Биган и Фрамли ссорятся. Они стреляют или просто зашли за ним в квартиру и в упор застрелили его. Если вы запишете их в качестве подозреваемых, хронометраж убийства будет совсем иным. Ограничение лишь одно: прежде, чем было обнаружено тело.

— Совсем неубедительно, Лэм! С чего бы этим дуракам убивать Бигана.

— Может быть, для вас неубедительно. А для меня неубедительна мысль о том, что это я его застрелил. За что? Почему?

— Вам нравилась его девушка.

— Не больше, чем нравится сотня других красивых женщин.

— Но за других вы не рискнули получить взбучку.

— Я работал!

— Я знаю, — Ластер пробежался кончиками пальцев по своему подбородку, — у вас высокое чувство служебного долга.

— Когда я работаю, мне хочется раскрыть дело… пусть с риском для себя. Так же, как и вам, надеюсь.

— Согласитесь, Лэм: Клатмеры отпадают. А это означает, что хронометраж убийства остается прежним.

Ладно, давай, Лэм, не будем темнить. Если вы собирались встретиться с девушкой, мы все равно это раскопаем. Вы договорились с девушкой встретиться в Лос-Анджелесе?

— Нет.

— Это запирательство ни к чему хорошему не приведет.

— Все будет о’кей… Жаль только, что вы сняли меня с поезда. Я всего лишь частный сыщик и не собираюсь учить вас, но… надо было позволить мне уехать в Лос-Анджелес, приставить ко мне «хвост», и, если бы я действительно повстречался там с девушкой, у вас кое-что неопровержимое было бы. А сейчас вы не сможете доказать, что я собирался с ней встретиться.

— Это все рассуждения.

— Как бы не так!

— Существует еще одно в высшей степени подозрительное обстоятельство. Когда Клейншмидт спросил вас, не знаете ли вы, где проживает Биган, вы ответили, что не знаете.

— Я не знал.

— Но вы же побывали в квартире!

— Он там не жил.

Зато его подружка жила.

— Об этом меня лейтенант Клейншмидт не спрашивал.

— Не слишком ли вы пунктуальны?

— Он спросил меня, не знаю ли я, где проживает Биган. И вот теперь, потому что я не сказал Клейншмидту адреса мисс Фрамли, вы думаете, что я впал в грех сознательного сокрытия нужных полиции сведений?

— Ну да!

— Зачем мне было втягивать в свое дело эту девушку, мисс Фрамли?

Молчание. Довольно долгое. Ластер, наконец, сказал:

— Пока все, Лэм.

— Я могу идти?

— Да.

— Я хочу отправиться в отель «Сал-Сагев».

— Что ж, пожалуйста.

— Не вижу оснований, по которым я должен идти пешком. Напоминаю, меня сняли с поезда, следовавшего в Лос-Анджелес. У меня было средство передвижения и постель. За все уплачено. Вы собираетесь что-либо предпринять в связи с этим?

Ластер подумал с минуту, потом сказал:

— Ничего.

— Я хочу вернуться в Лос-Анджелес.

— Вы не можете уехать, пока мы не закончим расследование!

— Когда это произойдет?

— Не знаю.

— Я сообщу обо всем этом хозяину агентства Берте Кул. Если она пошлет меня в Лос-Анджелес, я поеду.

— Не разрешаю.

— Если меня запрут, я не поеду. Если же меня не запрут, я поеду… Да, и как насчет того, чтобы лейтенант подбросил меня до отеля «Сал-Сагев»?

— Не ломайте комедию, Лэм. Отсюда всего лишь два-три квартала. А вы нахал, Лэм. Клейншмидт так мне и рассказывал про вас, но… — сказал Ластер.

— Знаете что, Ластер? Я даю вам шанс. Я мог бы заставить вас отправить меня в Лос-Анджелес. Может, я и сделаю это, переговорив с Бертой Кул. А сейчас, сейчас я хочу, чтоб меня привезли в отель «Сал-Сагев».

Клейншмидт встал со стула.

— Пошли, Лэм, — сказал он.

У входа в управление стояла полицейская машина.

Клейншмидт ухмылялся, пока я забирался в нее.

— Ну?

— Я предложил ему отпустить тебя в Лос-Анджелес, приставить «хвост» из полиции Лос-Анджелеса, выяснить, не встречаешься ли ты с девушкой, и если встречаешься — забрать вас обоих. В противном случае — оставить тебя в покое. Он меня и слушать не стал. Он твердил, что это наверняка ты застрелил Бигана и что ты, слабак, сразу расколешься, как только тебя снимут с поезда и привезут сюда. А в пути — ни о чем с тобой не разговаривать.

Я зевнул.

Машина доставила меня к отелю.

— А как насчет вас, лейтенант?

— Что ты имеешь в виду?

— А что вы делали вчера в промежутке между восемь сорок пять и девять двадцать пять вечера.

— Я охотился за Биганом.

— И не нашел его, точно?

— Иди ты к черту, — ответил Клейншмидт и ухмыльнулся.

Глава 9

Берта Кул дремала. Одета она была с иголочки. Дверь в ее номер не заперта. Отворив ее, я встал на пороге.

Берта не шелохнулась, развалясь в кресле — голова набок, ритмично похрапывает.

Я громко кашлянул…

— Ты ждала кого-то и заснула? Или поднялась с постели, а затем оделась?

Она открыла глаза, выпрямилась в кресле.

Никакого перехода между сном и бодрствованием.

Только что сладко похрапывала, и губы слегка раскрывались с каждым выдохом, и сразу же на меня уставились острые блестящие глазки.

— Ох, Боже мой, Дональд, какой же это паршивый городишко! Они сняли тебя с поезда?

— Да.

— Они мне сообщили, что собираются это предпринять. Я сказала, что тогда вручу им иск о возмещении ущерба… Что ты им рассказал?

— Ничего.

— Они от тебя ничего не добились?

— Не думаю, что добились чего-то путного.

— Этот лейтенант молодчага, — сказала она. — А вот шеф полиции отвратительный тип. Входи, присаживайся. Подай мне вон ту пачку сигарет и дай прикурить.

А что, если попросить снизу прислать нам кофе?

Я вручил ей сигареты, зажег спичку, подошел к телефону, вызвал «обслуживание» и попросил их прислать мне наверх пару кофейников с большим количеством сахара и сливок.

— Ты пьешь черный, не так ли, дружок? — спросила Берта.

— Да.

— Так вот, не беспокойся о сахаре и сливках для меня.

Я посмотрел на нее с изумлением.

— Я пришла к мысли, что они портят… аромат кофе.

Я в трубку сказал: «Простите, мы обойдемся без сахара и сливок. Пошлите пару кофейников с черным кофе, пожалуйста, и побыстрее».

— Есть ли какие-нибудь новости? — спросил я у Берты.

— Не знаю, что сказать. Представление началось в половине первого. Они обнаружили тело около полуночи. Подняли страшный шум. Заодно хотели узнать все о нашем деле: кто наш клиент и где его найти.

— Ты им это сказала?

— Конечно, нет.

— Трудно было держаться?

— Не очень. Я сказала им, что это профессиональная тайна. У меня могли бы возникнуть кое-какие затруднения, но они обнаружили, что ты рванул в Лос-Анджелес. Тут-то им и представилась возможность развернуться. Они сказали, что собираются догнать поезд на самолете и привезти тебя обратно.

— Долго ли они продержали тебя на ногах?

— Почти всю эту ночь.

— Они что, не догадались, что наш клиент Уайтвелл?

— Немного погодя.

— Когда вернулся Уайтвелл? Вчера поздним вечером, когда я уехал?

— В том-то и дело, дружок: он не возвращался!

— Ты хочешь сказать, что его не видела?

— Нет. Вчера — нет. Лишь сегодня утром. Часа в четыре.

— Где?

— Он заглянул сюда, после допроса в полиции. Очень извинялся, что втянул нас в такие передряги. Он очень, очень милый человек, Дональд.

— Чего он хотел, когда «заглянул сюда», да еще в четыре часа утра?

— Ну, просто… он хотел узнать, как я вынесла испытание, и извиниться за то, что навязал мне дело, которое поставило меня в подобное положение.

— А после того, как он все это проделал, что еще ему понадобилось?

— Да ничего.

— Он ни о чем больше не упоминал, как бы мимоходом?

— Поинтересовался тем, что мы собираемся рассказать полиции, а я сказала, что ему не о чем беспокоиться и что ты не разгласишь ничего… Он тогда заметил, что особенно надеется, что ты ничего не расскажешь о характере дела, которым занимаешься, или о каких-либо письмах… Я уверила его, что он может отправляться в постель досыпать без всяких тревожных мыслей.

— А Филипп? Он был у тебя вместе с отцом?

— Нет. Вот почему отец сюда и не вернулся. У него с Филиппом, как выяснилось, несколько разошлись точки зрения.

— Насчет чего?

— Точно не знаю, дружок, но думаю, что насчет тебя.

— Это еще почему, шеф?

— Кажется, Филипп стал твоим восторженным поклонником. Он требовал от отца предоставить тебе полную свободу действий и во всем помогать; в том, что ты сочтешь нужным для отыскания Корлы Отец возразил, что расходы могут оказаться слишком большими, что его вполне устраивает, если ты обнаружишь доказательство того, что Корла уехала по собственной воле. Это будет максимум, повторял он, максимум. Тогда Филипп Уайтвелл предположил: возможно, Корла уехала, потому что ее шантажировали, а Уайтвелл Артур на это возразил, что, если это и так, значит, она не того сорта девушка, которую они желали бы видеть в своей семье; тут, я думаю, у Филиппа сдали нервы, они поссорились.

Артур ушел, оставив Филиппа одного в казино.

Я прикрыл глаза, обдумывая услышанное.

— И все это должно было произойти в восемь часов или несколькими минутами позже, да?

— Я думаю, что да.

— Ты ничего не сказала полиции про эти разногласия?

— Я сказала полиции, дружок, чтобы они занимались своим делом, а я займусь своим, — отрезала Берта. — Эти грубияны пожелали узнать, какие доказательства я могу им представить, что все время находилась в отеле…

Невежды! Я их отбрила!.. Ну, а утром я ждала… ждала; когда появится мистер Уайтвелл-старший, а он так и не появился из-за своей стычки с младшим…

— Куда же он направился, Уайтвелл А., как ты думаешь?

— Он был очень расстроен. Знаешь, он действительно привязан к этому мальчику, в самом деле, как и говорится, боготворит землю, по которой тот ступает, и вот теперь Уайтвелл А. ужасно расстроен. Он даже забыл позвонить мне и предупредить, что не придет.

— Но куда же он все-таки направился?

— Никуда.

— Ты хочешь сказать — вернулся сюда в отель, в свой номер?

— О, я понимаю, что ты имеешь в виду… Нет, Артур очень нервничал. Он погулял немного вокруг отеля, затем вернулся и попытался заснуть. Он делит номер с Филиппом и мистером Эндикоттом. Филипп не появляется почти до одиннадцати часов. Полиция пронюхала, что Уайтвелл — мой клиент, и подняла его для допроса с пристрастием. Ну, по поводу убийства… Бедняга, он-то тут при чем?

— Что тебе известно об этом убийстве?

— Почти ничего. Никаких деталей, подробностей. Он был застрелен. Вот и все, что я знаю.

— Какого калибра пуля?

— Не знаю.

— Они нашли в квартире оружие?

— Не думаю.

— И никто не слышал выстрела?

— Ты знаешь, что представляет собою этот многоквартирный дом. Он расположен в переулке: две соседние квартиры, о которых идет речь, находятся прямо над магазином. Магазин закрывается в шесть часов.

В одной — выстрела не услышали. В другой — некто, должно быть, искал что-то на кухне. Дверцы шкафчика под раковиной там были распахнуты настежь, на полу валялась пара кастрюль. Рядом с кухонной дверью обнаружили капли крови. Все это я почерпнула из вопросов, которые задавали полицейские, — не Бог весть какая информация.

Что ж, и на том спасибо, — сказал я, — хорошо, что он убит. Он на это просто сам напрашивался.

— Дональд, не говори так.

— Почему?

— Они используют подобные слова против тебя.

— У них и без того есть что использовать против меня, хоть эта версия и вздор.

— Разве проводник не запомнил тебя, дружок?

— По всей вероятности, нет, и билет не взял.

— И даже не проверили твой предварительный заказ?

— Нет. Я просто влез в вагон, забрался на полку и уснул.

— Странно, что кондуктор тебя не разбудил, чтобы взять билет.

— Проводник меня не видел. Он не доложил кондуктору, что кто-то с билетом сел в вагон еще до девяти часов.

— Не вызовет ли это обстоятельство новых подозрений?

— Возможно.

— Ну, ладно, предположим, чертенок, что ты сможешь избежать тюрьмы. Но мы должны продолжать наше дело, должны помочь мистеру Уайтвеллу. Ты думаешь, убийство этого… Бигана… как-то связано с исчезновением Корлы Бурк?

— Пока не знаю. Многие могли прикончить Гарри Бигана — и среди них мой уважаемый друг, лейтенант Уильям Клейншмидт из полиции Лас-Вегаса.

— Не будь простофилей, Дональд, — возразила Берта. — Если бы Клейншмидт убил его, он признал бы этот факт, он выступил бы как герой… «Бесстрашный офицер полиции убивает отчаянного, готового на все преступника, который терроризировал местное население», ну и прочий вздор!

— Я сказал о лейтенанте, возможном убийце, как о возможной версии.

— Да нет же, Дональд.

— Горожанам не нравится, когда полицейский чересчур легко и лихо хватается за пистолет. Клейншмидт искал Кулака… ну, Гарри Бигана. Клейншмидт был зол на него, на его кулаки, от которых досталось не только мне.

— Но Клейншмидт мог бы утверждать, что это он сделал в порядке самозащиты.

— Биган был безоружен. И находился дома. Это та деталь, которая произведет впечатление на присяжных.

Предполагается, что офицер полиции в состоянии взять безоружного, не пуская в ход ничего покруче, чем дубинка.

— Но Биган ведь хороший боксер.

— Предполагается, повторяю, что офицер полиции в состоянии скрутить безоружного.

— Что заставляет тебя думать, что убийство совершил Клейншмидт?

— Я так не думаю.

— Я решила — ты так думаешь.

— Я сказал, что это возможно.

— Ладно, тогда… что заставляет тебя думать, что это возможно?

— Усердие, с которым полиция старается повесить убийство Бигана на другого.

— Например, на тебя?

— Среди прочих.

— Артур Уайтвелл взял с меня слово, что я немедленно дам ему знать, как только ты появишься в городе.

— Он знал, что Клейншмидт отправился за мной?

— Этого я не знаю. Но в общем, предполагал, что кто-то собирается тебя перехватить в поезде.

— Ладно, позвони ему.

Я протянул Берте трубку. Она дважды откашлялась и сказала:

— Соедините меня, пожалуйста, с номером мистера Артура Уайтвелла… Доброе утро, Артур. Это Берта… О, вы льстец!.. Дональд здесь. Да, это будет прекрасно! — Она повесила трубку и подняла на меня глаза. — Он сейчас придет, — сказала она.

Я уселся, зажег сигарету и спросил:

— И когда это случилось?

— Что именно?

— Что вы называете друг друга по именам?

— О, не знаю… Мы просто начали называть так друг друга Знаешь, в конце концов, мы вместе пережили все это приключение — ну, убийство и последовавшее расследование.

— А Уайтвелл Ф.?

— Я не видела Филиппа, разве что мельком, когда полиция задавала вопросы.

— Мистер Эндикотт уехал в Лос-Анджелес?

— Нет. Он здесь, но хочет уехать.

— И Уайтвелл А. тоже намерен уехать?

— По крайней мере, не в ближайшие дни… Угости-ка меня сигаретой, дружок!

Вскоре явились Уайтвелл Артур и Эндикотт.

— Какие, однако, случаются неожиданности, — сказал Уайтвелл, пожимая мне руку. — Сознайтесь, что мы с вами такого не предвидели, а, Лэм?

Эндикотт пожал мне руку, но ничего не сказал.

Уайтвелл навис над креслом Берты, улыбаясь ей.

— О, никак не могу понять, как вам это удается, Берта.

— Что?

— Не спать, в сущности, всю ночь, а выглядеть при этом такой свежей, будто вы проспали с десяти вечера до утра. Не перестаю восхищаться вашей жизнерадостностью.

— Ах, если б ваши слова хоть на десять процентов соответствовали истине, — засмущалась Берта.

Я не мог больше терпеть этот обмен любезностями и громко спросил:

— Вы все побеседовали с Клейншмидтом?

Оба мужчины согласно кивнули.

— Вы еще о нем услышите. Настойчивый парень.

Более того, может быть опасным.

— Да, полагаю, что вы правы, — после паузы произнес Эндикотт.

— Тогда, возможно, стоит еще раз подумать, что же произошло.

Мне пришлось замолчать, потому что в коридоре послышался стук каблуков; в дверь постучали, и я как бы подвел итог:

— Деньги на бочку — вот что такое закон в наши дни!

И пошел открывать дверь. В номер стучал Клейншмидт.

— Входите, лейтенант, — пригласил я. — Правда, мы собрались пойти позавтракать…

— Ну, конечно, — сказал Уайтвелл. — Отличная мысль, разумеется. А, доброе утро, лейтенант.

Клейншмидт не стал ходить вокруг да около.

— Мне нужно кое-что проверить дополнительно, — сказал он. — Уайтвелл, вы ведь не все мне рассказали о событиях прошлой ночи.

— Боюсь, не понимаю, о чем вы…

— Не находились ли вы на углу улиц Вашингтона и Бука около девяти часов вчера вечером?

Уайтвелл заколебался. Это было видно, как говорится, невооруженным глазом.

— Как мне с вами найти общий язык, лейтенант?

Похоже, вы настойчиво добиваетесь от меня…

— Давайте пока не будем препираться, — настаивал на своем Клейншмидт. — Вы там были или вас там не было?

Уайтвелл сердито посмотрел на него:

— Нет!

— Вы уверены?

— Совершенно уверен.

— Вас там не было, скажем, в промежутке от восьми сорока пяти до девяти пятнадцати?

— Ни тогда, ни в какое-либо другое время этим вечером.

Клейншмидт сделал шаг назад, рывком открыл дверь, выглянул в коридор.

Я сказал:

— Держитесь, Уайтвелл.

Мы услышали быстрые шаги в коридоре, и в дверях появилась незнакомая девушка.

— Проходите, прошу, — вежливо пригласил Клейншмидт. — Посмотрите на людей в этой комнате и скажите мне, не видели ли вы кого-нибудь из них вчера вечером?

Девушка, и это было видно, очень следила за собой — за лицом, фигурой, руками, со вкусом одевалась.

Но в ее манере держаться было что-то нарочитое, если бы она наперед знала, что все равно дела оборачиваются против нее, а поэтому — уж лучше вести себя вызывающе. Ах, ее подняли ни свет ни заря, чтобы притащить на очную ставку! Так я вам покажу, всем своим видом покажу, что вообще не ложилась, что привыкла засыпать на рассвете… На ее лице было многовато косметики, а линия рта выглядела жесткой: человек научился быть начеку.

То, что она собиралась сказать, можно было угадать заранее. Она оценивающе скользнула взглядом вокруг и остановилась на Уайтвелле. Но прежде чем она успела что-то произнести, Берта Кул наклонилась вперед, едва не упав с кресла.

— Нет, так не пойдет, — заявила она Клейншмидту. — Я вам не позволю заниматься подтасовкой. Если собираетесь провести опознание, то вы должны рядом с интересующим вас человеком поставить другого, приблизительно того же возраста и телосложения…

— Кто здесь командует? — с наигранным негодованием сказал Клейншмидт.

— Может быть, и вы, но я вам повторяю, лейтенант, как вы должны по закону действовать, если хотите, чтобы результаты вошли в протокол.

— Я запишу ваш совет… Этот человек здесь присутствует?

Незнакомка указала пальцем на Уайтвелла.

Клейншмидт с удовлетворением констатировал:

— Так… Подождите теперь за дверью.

— Погодите минуту, — вмешался Уайтвелл. — Я желал бы знать…

— Выйдите за, дверь, прошу вас.

Девушка кивнула и вышла из номера: плечи развернуты, подбородок задран, подчеркнуто покачивающиеся бедра как бы говорили за нее: я знаю, что вы думаете про меня, но мне на это наплевать.

Дверь закрылась.

Уайтвелл начал было что-то говорить.

— Погодите минуту и вы… — прервал я его.

Он взглянул на меня, вопросительно изогнув брови: слишком хорошо воспитан, чтобы выразить удивление как-то иначе.

— Вы уже утверждали, что вас там не было. И к этому нечего добавить, — тут я сделал многозначительную паузу, — ни убавить!

— Адвокат? — обернулся ко мне Клейншмидт.

Я промолчал.

— Потому что если вы таковым не являетесь, — угрожающе сообщил Клейншмидт, — скажу вам: полиции не нравится, когда люди занимаются юридической практикой без разрешения, по крайней мере, в нашем штате.

А раз вы осмеливаетесь давать совет человеку, которого обвиняют…

— В чем? В совершении преступления? — спросил я.

Теперь лейтенант мне не ответил.

Внезапно Клейншмидт повернулся к Эндикотту:

— Вас зовут Пол С. Эндикотт?

Эндикотт кивнул.

— Вы связаны деловыми отношениями с Уайтвеллом?

— Я у него работаю.

— Кем?

— Я замещаю его, когда он бывает в отъезде.

— А когда он на месте, чем вы занимаетесь?

— Слежу, чтобы дела шли гладко.

— Что-то вроде заместителя по общим вопросам?

— Да, я полагаю, что так.

— Сколько лет вы вместе работаете?

— Десять лет.

— Вы были знакомы с молодой женщиной по имени Корла Бурк?

— Да, я встречал ее.

— Разговаривали с ней?

— Два-три слова.

— Где?

— Однажды вечером, когда она пришла в наш офис.

— Вы знали, что она и мистер Филипп Уайтвелл должны пожениться?

— Да.

— Когда вы сюда приехали?

— Вчера днем.

— Как добирались?

— Вместе с Филиппом. В его машине.

Эндикотт вел себя уверенно. Без враждебности и без робости. В его взгляде читалось безразличие к полиции, пожалуй, еще немного иронии, может быть, даже легкого презрения. Да, таким и должен быть настоящий бизнесмен. Он вникает в детали, но при этом видит путь целиком и смело принимает решения. Он не похож на человека, которого можно смутить или напугать. Он уже и в этом деле решил, как надо действовать, и, видимо, начал проводить в жизнь свой план.

Двое мужчин стояли, глядя друг другу в глаза. Клейншмидт понял, на кого он нарвался, и отказался от своей напористой манеры — долбить подозреваемого вопросами.

— При данных обстоятельствах, Эндикотт, вы должны понять, почему мне бы хотелось знать, что вы делали прошлым вечером.

— В какое именно время?

— Ну, например, около девяти часов.

— Я был в кино. В кинотеатре «Каса Гранде».

— Когда вы пришли в этот кинотеатр?

— Я не знаю точно, примерно без четверти девять.

Может, чуть раньше… Да, пожалуй… сразу после половины девятого.

— И сколько вы там пробыли?

— Пока не досмотрел фильм до конца. Фильм шел часа два.

— А когда вы впервые узнали об убийстве?

— Мне о нем сказал мистер Уайтвелл сегодня утром.

— Что же он сказал?

— Что ему, возможно, придется здесь задержаться.

В этом случае я на самолете улечу в Лос-Анджелес.

— Такая спешка?

— Бизнес есть бизнес.

— Могу ли я быть полностью уверен, что вы и впрямь пришли в кинотеатр в указанный вами промежуток времени? То есть от восьми тридцати до без четверти девять?

Эндикотт ответил, что тут он бессилен помочь уважаемому лейтенанту.

— О чем был фильм?

— Легкая комедия, что-то о разведенном муже, который возвращается, как раз когда его бывшая жена собирается выйти замуж вторично. Несколько довольно интересных эпизодов.

— Полагаю, у вас… случайно не сохранился ли корешок билета?

Эндикотт принялся методично шарить по своим карманам. Из правого жилетного карманчика он извлек несколько клочков бумаги, выбрал один: «Похоже, вот это».

Клейншмидт подошел к телефону, поднял трубку.

— Утром кинотеатр еще закрыт, — заметил Эндикотт.

— Я звоню домой директору.

Спустя мгновение Клейншмидт произнес в телефонную трубку:

— Фрэнк, это Билл Клейншмидт. Прости, что поднял тебя с кровати, но стакан горячей воды с каплей лимонного сока, а также быстрая пешая прогулка принесут твоей талии большую пользу. Так, погоди, не злись. Я хочу кое-что выяснить у тебя насчет твоих билетов. У меня в руках корешок билета, который был продан вчера вечером. На нем есть номер. Можно как-нибудь определить, когда именно был продан билет? Значит, можно. Погоди, не клади трубку. — Клейншмидт поднес корешок билета к глазам: — Номер шесть-девять-четыре-три. И что это значит? Да, имеются. Две буквы: В и Z. О, ты уверен?

Отлично, большое спасибо. Боюсь, вам придется немного пересмотреть расписание ваших поездок, — обратился лейтенант к Эндикотту.

Эндикотт постучал кончиком сигареты по ногтю большого пальца, стряхивая пепел.

— Извините, я не могу этого сделать.

— На этих билетах есть условные обозначения. Их наносит автомат, соединенный с часами, — тоном лектора сообщил нам Клейншмидт. — Буква А значит семь часов вечера, В — восемь часов, С — девять часов, D — десять часов. А X, Y и Z — это пятнадцатиминутные интервалы. Одна только буква В на билете означает, что он был продан в интервале от восьми часов до восьми пятнадцати. В плюс X означает, что билет продан в интервале от восьми пятнадцати до восьми тридцати. В и Y — от восьми тридцати до восьми сорока пяти, а В и Z указывают нам на интервал продажи, осуществленной от восьми сорока пяти до девяти.

— Простите, — прервал лектора Эндикотт, — но я смею думать, что был в кино до восьми сорока пяти.

— Очень хорошо. В таком случае, дождавшись восьми сорока пяти, вы могли встать и уйти из кинозала.

На лицо Эндикотта медленно наползла улыбка.

— Боюсь, лейтенант, что на сей раз я не смогу вам угодить. Мне, выходит, повезло. Но если вы справитесь в кинотеатре о событиях вчерашнего вечера, то выясните, что фильм закончился около восьми пятидесяти пяти, а сразу после него состоялась лотерея. Объявили номер билета. Почему-то я неверно определил свой номер, посчитал его выигрышным и направился к сцене.

Потом я заметил, что ошибся. Надо мной посмеялись.

Вы можете это проверить.

— Да ну? — иронически заметил лейтенант Клейншмидт.

В голосе Эндикотта появился свойственный воспитанному человеку процент иронии:

— Видите, лейтенант, как вы удачно выражаетесь — да ну.

— Я рассмотрю и эту точку зрения, мистер Эндикотт. Мне снова нужно будет с вами побеседовать.

— Если возникнет необходимость, приезжайте в Лос-Анджелес.

— Вы не уедете в Лос-Анджелес, пока я вам не разрешу.

Эндикотт уже в открытую рассмеялся:

— Сэр, вы еще хотите задать мне вопросы? Тогда спрашивайте сейчас, потому что менее чем через два часа я буду уже держать курс на Лос-Анджелес.

— Подчеркиваете свою независимость?

— Нисколько, лейтенант. Так уж случилось, что во мне глубоко укоренилось убеждение — я не имею права пускать под откос наш бизнес только потому, что кому-то заблагорассудится, хоть и вам, задержать нас в Лас-Вегасе, пока вы не закончите свое следствие… Я вполне понимаю ваше положение, лейтенант, и ваши заботы, но у меня свои заботы и свои обстоятельства.

— В таком случае мне придется использовать право вызвать вас повесткой на суд коронера.[3]

Эндикотт, подумав, отчеканил:

— Я ошибся, лейтенант, у вас действительно есть такое право.

— И вы все же не сможете уехать до окончания следствия… А не пойти ли нам на компромисс? — вдруг предложил Клейншмидт. — Если я не буду сейчас препятствовать вашему отъезду, приедете ли вы добровольно из Лос-Анджелеса по моему вызову?

— Да, при двух условиях. Первое — если это действительно окажется необходимо; второе — если я приведу свои дела в порядок настолько, что смогу уехать. — И Эндикотт направился к двери. И, обратившись к Уайтвеллу, сказал: — Артур, вы не против, если я уеду, не дожидаясь десяти часов утра? Тогда я успею попасть в контору после полудня.

Уайтвелл утвердительно кивнул.

— Да, Артур, вы же хотели написать письмо с одобрением сделки.

— Да, да, — перебил его Уайтвелл, беспокоясь, как бы детали сделки вдруг не стали известны непосвященным.

Эндикотт отвел руку от дверной ручки и кивком указал на письменный стол.

— Да нацарапайте пару строк, Артур. Все, что от вас требуется, — это упомянуть о сделке. Датируйте ее шестнадцатым числом прошлого месяца.

Уайтвелл быстро набросал записку и размашисто расписался. Клейншмидт наблюдал за каждым движением обоих бизнесменов.

— Здесь нет марок, — вдруг сообразил Эндикотт. — Я спущусь в вестибюль и куплю несколько штук. Там стоит автомат…

— Не беспокойтесь, Пол, — сказал Уайтвелл. — Я всегда вожу с собой конверты с марками. Для таких вот случаев. Не такие свежие конверты, может быть. Дядя Сэм на почте все равно отнесется к ним с уважением. — Он достал из кармана авиаконверт с маркой, толкнул его по гладкому столу к Эндикотту: — Напишите адрес. Вы его знаете.

И бросьте в почтовый ящик.

Я быстро взглянул на Берту, чтобы убедиться, отметила ли она привычку Уайтвелла таскать с собой авиаконверты с марками. По-видимому, нет.

— Не уверен в здешнем воздушном сообщении, Артур, но даже если письмо отправится в Сан-Франциско и вернется обратно, все равно оно будет на месте самое позднее завтра утром — и защитит ваши интересы.

Клейншмидт стер с лица насупленное выражение и совершенно неожиданно улыбнулся Берте:

— Мне очень жаль, миссис Кул, что я спозаранку причинил вам беспокойство. Ради Бога, не обращайте на это внимания и не держите на меня зла. Ах, если бы люди смогли научиться относиться к неприятностям философски, ведь было бы гораздо легче жить, а?

Он решительно подошел к двери, четко повернулся на каблуках и вышел.

Я посмотрел на Артура Уайтвелла. Он более не выступал в роли льстеца-ловеласа либо запутавшегося в неприятностях встревоженного отца; нет, он проявлял себя человеком с быстрым умом и способностью принимать мгновенные решения.

— Хорошо, Пол, — сказал он, — сейчас берите на себя все руководство в Лос-Анджелесе. Я же останусь здесь до тех пор, пока это дело с исчезновением мисс Бурк полностью не прояснится.

Эндикотт внимательно слушал монолог Уайтвелла.

— Я охотно подниму цену до восьмидесяти пяти долларов за акцию, только чтобы приобрести пакет, о чем мы говорили прошлой ночью. Вы понимаете?

— Да, конечно.

— За компанию «Консолидэйтед» больше пятидесяти тысяч я не дам. А в том, гарантированном предложении от Фарго, я думаю, есть хорошие виды на нефть. Тут я готов дать до семидесяти пяти тысяч, но при этом войти в долю последним и первым уйти в тень, предварительно отхватив как можно больший кусок пирога. Понимаете?

— Вы намереваетесь сообщить им..:

— Нет. Выслушайте меня. Они совершают ту же ошибку, что и каждая новая фирма, — недооценивают размер первоначального капитала. Вложите двадцать тысяч на их условиях. Поставьте своим условием, что акционеры соберут дополнительные двадцать тысяч. После этого своих позиций не сдавайте. Когда начнутся трудности, они снизят запросы, потребуют вместо пяти тысяч две тысячи долларов. Стойте на своем. Дождитесь, пока они совсем отчаются, а потом выдвиньте наши условия.

— Контроль? — спросил Эндикотт.

— Контроль, но предварительно требование покрыть мои капиталовложения. Я хочу добиться контроля только после этого.

Эндикотт поджал губы:

— Думаю, что это не пройдет.

— Пройдет, если твердо следовать по такому пути.

Они просят тридцать пять тысяч долларов. Спросите их, смогут ли они собрать двадцать тысяч долларов, если я вложу свои двадцать тысяч. Они это сделают — и будут думать, что этого достаточно.

— Понимаю, — сказал Эндикотт.

— Не проговоритесь о нашей стратегии, — инструктировал его дальше Уайтвелл. — Что же до моего дела здесь… до вас доберутся репортеры, — посмейтесь над «слухами». Отметьте вскользь, что я прибыл сюда за несколько часов до совершения убийства. Другими словами, это чисто деловая поездка. Мой бизнес и Филипп на месте помогают мне, одновременно осваивая некоторые тонкости бизнеса вообще. Понимаете?

— Хорошо.

— Ну, а по сути… Филипп молод, горяч, импульсивен. Он влюблен и очень встревожен исчезновением молодой женщины, на которой собирался жениться. Его нервы напряжены. Временно он от меня отдалился, да, мы поспорили. И я не думаю, что он сейчас склонен прийти мириться. Я также не уверен, что местные власти позволят ему покинуть Лас-Вегас. Но если это случится, он направится к вам. И тут я на вас полагаюсь.

Эндикотт кивнул.

— Ни под каким видом он не должен разговаривать с репортерами. Я думаю, что можно положиться на его здравый смысл, но если вы заметите, что он дает слабину, одерните его. Держите со мной связь по телефону.

— Сколько вы рассчитываете здесь пробыть?

— Не знаю, может быть, и долго.

— Ну, наверное, через два-три дня вы уже будете в офисе. Расследование займет…

— Я могу оказаться в тюрьме, Пол, — коротко заметил Уайтвелл.

Эндикотт вытянул губы и присвистнул. Совсем как недавно Кулак.

— Вам пора собираться, Пол, — сказал Уайтвелл. — Хоть и слабая, но все же есть вероятность, что ваш отъезд может быть отложен.

— Только не мой! — возразил Эндикотт. — Время, штампы на билете и лотерея очистили меня от подозрений. Да вообще глупо подозревать каждого, у кого нет алиби или кто находился поблизости. Это бестолковый способ следствия.

— Вряд ли следует ожидать столичного мышления от провинциального полицейского… А вы рискуете опоздать, если не начнете собираться.

Эндикотт поднялся, поклонился Берте Кул, бегло улыбнулся Уайтвеллу. И вскоре его тяжелая поступь раздалась в коридоре.

Уайтвелл пересек комнату, и звук щелкнувшего дверного замка заставил меня осознать, что его «стратегия» пока что победила.

— А теперь, Лэм, скажите, что сможете предпринять вы?

— Артур, вы вполне можете довериться моему агентству, — вмешалась Берта.

Он даже не повернулся к ней, движением ладони потребовал тишины.

— Расскажите же нам, Лэм…

— Но, Артур.

— Я требую молчания! — резко сказал Уайтвелл.

И неудержимая Берта Кул, к моему удивлению, замолчала.

— Так что вы скажете, Лэм? Чего вы добиваетесь и что вы сможете предпринять?

— Сначала скажите мне, к чему я должен быть готов? Клейншмидту теперь известно о Корле. Потом… эта девица… Это означает, что кто-то из Клатмеров подслушивал.

— Девица ошибается. Меня не было рядом с квартирой мисс Фрамли.

— Мне кажется, девица не лжет.

— И я так думаю, Лэм. Но неужели вы не понимаете, что это значит? Мы с Филиппом очень похожи. Ей и не нужно было к нему присматриваться. Она просто заметила его, когда он проходил мимо. Если бы сегодня утром здесь присутствовал Филипп, она бы опознала его. Но его не было. И, конечно, она хотела оказать услугу полиции: она увидела меня, и сходства оказалось достаточно. Она не должна видеть Филиппа.

— Она уже опознала вас. И от своих слов не откажется.

— Что ж, дай Бог, чтобы это оказалось правдой. Каковы ваши предположения?..

— Она должна увидеть вас еще несколько раз. Разговаривайте, ходите кругами вокруг нее. И тогда… встретив Филиппа, она примет его за совершенно незнакомого человека.

— Великолепная мысль.

— У Филиппа-то есть хоть какое-то алиби?

— Не знаю, Лэм. Это как раз то, что я хотел бы попросить вас выяснить.

— Нужно ли мне поставить его в известность, что я работаю в этом направлении?

— Нет. И эту сторону дела я хотел бы с вами оговорить. Вы не должны его информировать, что работаете над чем-то еще, кроме исчезновения Корлы Бурк.

— Увы, мистер Уайтвелл, расходы тогда возрастут.

— С этим у вас забот не будет.

Берта Кул выпрямилась в своем кресле.

— Извините меня, джентльмены, но этот вопрос…

Движением руки Уайтвелл вновь отодвинул ее на задний план. Но на сей раз Берта не стушевалась:

— К черту всю эту чепуху! Не воображайте, что кто-то другой, кроме Берты Кул, устанавливает цены в ее агентстве!

Уайтвелл, снова став самим собой, улыбнулся Берте:

— Простите меня, Берта. Никто не пытался действовать без руководителя агентства. Я просто хотел, чтобы Лэм понял, что ему нужно предпринять — и немедленно.

Берта улыбнулась. В ее голосе разлились мед и патока:

— Знаете, Артур, за дела по убийствам мы берем больше, чем за прочие.

— Насколько ж больше?

Берта посмотрела на меня и кивком указала на дверь.

— Дружок, тебе и впрямь лучше приступить прямо сейчас, — предложила она.

Глава 10

Холод ночи растаял под солнечными лучами, озарившими пустыню. Фасад здания сверкал, белая штукатурка слепила глаза, но жилище Дирборнов оставалось безмолвным и безжизненным.

Я сидел в машине, взятой напрокат, смотрел на дом напротив и ждал, впитывая в себя тепло восходящего солнца и стараясь прогнать сонливость. Пытался курить сигареты, но они не бодрили меня, напротив, сняли нервное напряжение, и я больше расслабился. Прикрыл глаза, спасаясь от невыносимого блеска, — но не смог поднять свинцовые веки. В приятной дремоте могло пройти и десять секунд, и десять минут. Я очнулся, опустил стекло в кабине и стал глубоко дышать: кислорода, как можно больше кислорода! И думать о том, что сводило бы с ума!

И вдруг дом ожил. Открылась входная дверь, и вышел Огден Дирборн. Постоял немного, потягиваясь, на крыльце. Я соскользнул с сиденья, прижался телом к полу машины, лишь глаза оставались на уровне дверного стекла.

Дирборн взглянул на небо, потом на узкую полоску газона перед домом, выпрямился, опять зевнул, — эдакий беззаботный мужчина, простой инженер, пребывающий на федеральной гражданской службе, регулярно получающий чеки к оплате, ведь выборы давно прошли, его партия у власти, и — к черту налоги!.. Зевающий Дирборн вернулся в дом.

Едва закрывшись, дверь снова отворилась. Вышла Элоиза Дирборн… Она не из тех, кто бесцельно глазеет по сторонам. Твердыми шагами Элоиза направилась к какой-то ясно обозначенной цели.

Я продолжал наблюдать за Элоизой. Пройдя три квартала вниз по улице, она свернула налево — за угол.

Я потихоньку двинулся следом, стараясь держаться в отдалении и ведя машину вдоль кромки тротуара.

Элоиза углубилась в густо застроенный район города. Там магазинчики стояли тесно, почти касаясь друг друга. Девушка зашла в маленькую бакалейную лавку.

Я остановился у пешеходной дорожки, выключил двигатель.

Через десять минут она вышла, держа в руках два больших бумажных пакета. Теперь она прошла только полквартала. Отыскала дом с надписью на входе: «Квартиры для холостяков».

Я выскочил из машины, вбежал в лавочку, купил банку сгущенного молока за десять центов и тоже подошел к меблирашкам. Какая-то тетка в халате подметала там вестибюль. Я выставил перед собой банку молока, заискивающе улыбнулся, пытаясь сразу же завоевать ее доверие, и спросил:

— Где я могу найти женщину, которая только что вошла сюда? С двумя пакетами в руках?

Уборщица перестала мести пол, подняла глаза, заметила мою банку молока.

— В чем дело? Она что-то обронила?

— По-видимому, да.

— А… Скорей всего она в квартире 2-А. Вверх по лестнице и прямо.

Я поблагодарил уборщицу, взобрался по лестнице, подождал, пока стихнет шарканье веника, а затем и щелчок закрывающейся двери. Скатился вниз, прыгнул в машину, швырнул банку молока на заднее сиденье и помчался к телефонному пункту.

— Междугородний, — объявил я, — межстанционный вызов. Номер детективного агентства Б. Кул в Лос-Анджелесе. И побыстрей.

Элси Бранд отозвалась почти сразу же, как только Центральная соединилась с Лос-Анджелесом.

— Привет, Элси. Как дела с ухажерами? — поинтересовался я.

— Так себе. Как босс?

— Ты не поверишь. Берта похудела до ста пятидесяти фунтов!

— Неужели?

— Точно. Более того, она становится застенчивой.

— Ты, наверное, выпил. Когда возвращаешься?

— Не знаю… Слушай внимательно, Элси. Обратись в дружественную газету. Пусть дадут просмотреть в столе справок всю имеющуюся у них информацию о человеке по имени Сид Дженникс. Бывший боксер. Когда-то был одним из первых. Либо достань его фотографии, либо, если надо будет, заставь фотографа переснять. И вышли их мне, пожалуйста. Авиа. Лас-Вегас. Отель «Сал-Сагев».

— Остановился под собственным именем? — спросила Элси-умница.

— Угу. И Берта тоже. Мы оба здесь, в «Сал-Сагев».

Вот тебе еще задание. Свяжись, пожалуйста, со статистическим управлением, выясни, на ком женат Сидней Дженникс. Узнай, не было ли развода. Эту информацию отправь мне телеграфом.

— Ладно, Дональд, сделаю… Здесь двое клиентов жаждут помощи от агентства Берты Кул. У первого — шантаж, у второго — наезд. Что мне им ответить?

— Скажи им, что Берта Кул предоставляет услуги агентства, лишь получив ощутимый аванс… Наличными. Посмотрим, насколько их хватит. Если будет выглядеть многообещающе…

Женский голос произнес: «Ваши три минуты закончились».

Я резко опустил телефонную трубку на рычаг, но характерный щелчок по линии услышал секундой раньше — это означало, что Элси Бранд меня опередила. Берта Кул не терпела затрат на междугородные телефонные разговоры. «Мне хватило меньше трех минут, чтобы сообщить своему мужу, куда он может отправляться, — частенько говаривала она. — Все, что я передавала или слышала с тех пор по телефону, не обладало и половиной значения, которое имел тот разговор. Так вот, если вы не можете уложиться в три минуты, вам придется этому научиться!»

Из телефонного пункта я направился в ресторан, заказал чашку кофе и яичницу с ветчиной. Справившись с едой, проследовал в «Кактусовую рощу». Какой-то служащий сказал мне, что Луи Хейзена не будет в зале до пяти вечера, но как только я собрался уйти, еще один коллега Луи попросил меня немного подождать. Видно, Луи находился внизу в подвале, ремонтировал автоматы.

Я постоял и впрямь недолго, Луи вскоре подошел, какое-то мгновение подозрительно вглядывался в меня, потом в его глазах мелькнуло узнавание, лицо расплылось в улыбке.

— Привет, приятель. — Он шагнул ко мне с протянутой рукой.

Я протянул руку в ответ, но… в пустоту. Луи мгновенно увернулся, отвел мою правую в сторону, и, когда мой недоуменный взгляд отыскал его ухмыляющееся лицо, обнаружил его на расстоянии в несколько дюймов, а его правый кулак осторожно, но твердо упирался вниз моего живота.

— Ты должен быть готов к этому приему, приятель, — сказал он. — Ты должен быть готов к таким вещам постоянно!

Я взглянул в его затуманенные глаза, расплющенный нос; широкая улыбка открыла с левой стороны пустоту — зияние двух выбитых зубов.

— Не ожидал этого, а, приятель?

Я мотнул головой.

— Если хочешь стать настоящим боксером, будь начеку. Я мог бы сделать из тебя боксера, приятель, честное слово. Научить тебя драться. И ты стал бы взрывным, как динамит. У тебя есть все, что нужно. Выдержка. Сгусток мужества, который присущ настоящему бойцу… Мне бы хотелось потренировать тебя.

Я взял его за руку.

— Как-нибудь мы этим займемся. А сейчас… где бы нам поговорить?

Он отвел меня в угол пустого зала.

— Что у тебя на уме?

— Хочу, чтоб ты для меня кое-что сделал, Луи.

— Рад помочь… Видишь ли, ты мне понравился с той минуты, как я тебя ударил. Вот иногда думаешь, что тебе кто-то понравился, но после рукопожатия внутри будто застываешь, а с иным… только коснешься, и по тебе проходит какой-то электрический ток. Примерно так и произошло у меня с тобой, как только кулак врезался в твою челюсть… Да, кстати, как поживает твоя челюсть?

— Побаливает.

— Так оно и должно быть, малыш. Дай мне шесть месяцев, и я из тебя сделаю бойца.

— Луи, сделай для меня кое-что.

— Да, да. Я тебе уже сказал. Что нужно?

— Видел утреннюю газету?

— Нет.

— Взгляни на нее. — Я подал ему газету. — Смотри вот: прошлой ночью погиб мужчина.

— Что значит «погиб»?

— Застрелен из пистолета.

Глаза Луи округлились.

— Убит?

— Совершенно верно… А теперь у меня для тебя сюрприз. Отгадай, кто это был?

Луи не стал даже пытаться отгадывать.

— Человек, который вчера вечером играл здесь.

— Ты имеешь в виду Сида Дженникса, боксера?

— Полиция думает, что его зовут Гарри Биган.

— Говорю тебе, это Сид Дженникс. Я же узнал его.

Только увидел, как он выдвигает левое плечо вперед, а правая идет вверх, — подумал: ба, это же стойка старины Дженникса. Парень, это у него почти всегда срабатывало. Обычно он рассекал…

— Послушай, Луи, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Ну, ну, конечно. Я сделаю все, что хочешь. Что именно, дружище?

— Поезжай в морг и опознай тело. Но не как человека, с которым ты сразился вчера вечером, когда он химичил с автоматами, а как Сида Дженникса, своего старого приятеля по рингу. Опиши, как ты с ним дрался однажды…

— Но я никогда с ним не дрался. К сожалению.

— Это у вас был не официальный матч, а просто тренировка в спортивном зале.

— Черт возьми, приятель, у меня нет желания ехать в морг.

— Тебе это не причинит никаких неприятностей.

— Я знаю, но и ничего хорошего в этом тоже нет…

— А, ладно, если ты не хочешь…

— Ну, погоди минутку, дружище. Я же не сказал, что не сделаю этого. Я просто сказал, что мне неохота.

— Мне не хочется заставлять тебя делать что-то, что тебе неохота.

— Ну, дружище… Если ты хочешь, чтобы я это сделал, то и я хочу. Когда нужно отправляться?

— Прямо сейчас.

Он поправил галстук, улыбнулся своей неполнозубой улыбкой, преисполненный радостного и веселого дружелюбия.

— Уже в пути, дружище. Осмотр этого трупа не прибавит мне аппетита, но тем не менее я уже в пути. Где ты будешь, когда я вернусь?

— Я приду сюда чуть позже.

— Отлично, старина, тогда увидимся. Кстати, запомни, я не обманываю. Я мог бы сделать из тебя боксера.

Я повторяю, у тебя есть все, что для этого нужно.

— Я подумаю, — пообещал я и проследил взглядом за тем, как Луи идет вдоль длинного ряда игральных автоматов к входной двери. Его голова прочно сидела на шее, что неудивительно для человека, который овладел трудным делом получать и наносить удары.

А я прошествовал к бару. Подошел бармен.

— Что налить?

Я поинтересовался:

— Брекенридж не появлялся?

Полагаю, он наверху. Хотите его повидать?

— Мне надо поговорить с ним.

— Как вас зовут?

— Лэм.

— Тот самый Дональд Лэм?

Я кивнул.

— Босс оставил записку. Указание дневной смене, мол, все, что вы ни пожелаете в этом заведении, должно быть вашим. Что вам налить?

— Пока ничего, спасибо. Я просто хотел бы видеть Брекенриджа.

Бармен поймал взгляд мужчины, который мог показаться обычным автотуристом, слоняющимся по залу.

Но, подойдя к нам, автотурист взбодрился, его вялость сменилась бодростью.

— Хочет видеть босса, — сообщил подошедшему бармен.

Глаза налились холодной энергией, бармен поспешно сказал:

— Это Лэм. Босс оставил вам записку…

Ледяные глаза мигом потеплели. Передо мной возникла ухоженная ладонь с большим бриллиантом, мужчина энергично встряхнул мою руку.

— Рад, что вы зашли, Лэм. Как насчет того, чтобы взять пару фишек и попытать счастья?

— Нет, благодарю вас. Мне бы хотелось увидеть мистера Брекенриджа.

— Нет вопросов, — сказал мужчина. — Поднимайтесь в кабинет.

Он проводил меня до дверцы, которая открывалась на лестницу. Я заметил встроенную под цвет стенал, закрытую панелью мембрану. Мой сопровождающий произнес:

— Здесь Дональд Лэм, Харви. Я поднимусь с ним наверх, до входа.

Дверца бесшумно отодвинулась, и мы начали подниматься по ступенькам. К концу лестницы мой сопровождающий — он шел сзади меня — Незаметно исчез и вернулся в казино, чтоб продолжить свое челночное движение по залу — «автотуристом». А навстречу мне уже шел Харви Брекенридж с протянутой для пожатия рукой и дежурной улыбкой. Вообще-то он не производил впечатления человека, который часто улыбается, но когда все же пытался это сделать, его тонкие губы нервно сжимались, будто собирались изобразить подобие улыбки, но при одном условии: ее причина останется глубокой тайной.

— Входите, Лэм, присаживайтесь. Выпьете?

— Нет, спасибо. Все, кого ни встречу, толкают меня на выпивку.

— Это же прекрасно… Я искал вас, Лэм. Мне совестно из-за того, что получилось вчера вечером. Вы вели себя удивительно благородно. Ведь вы вполне могли загнать нас в угол. Я это оценил. И теперь, если вы считаете, что между нами все о’кей, — не так ли? — здесь выполнят любую вашу просьбу. Скажите ребятам, кто вы такой, и все заведение ваше.

— Я не намереваюсь вас эксплуатировать, Брекенридж, — сказал я. — Но у меня есть одна просьба.

— Какая?

— Мне может понадобиться один из ваших.

Брекенридж перестал улыбаться. Он не спросил, конечно, для какой цели. Просто его лицо стало непроницаемо, как у игрока в покер, когда тому сдают флеш, не меняя карт.

— Кто именно?

— Луи Хейзен.

Взгляд Брекенриджа смягчился, потом мой собеседник улыбнулся, спустя мгновение рассмеялся.

Что вы с ним намереваетесь сделать? — спросил он. — Прикончить?

— Нет. У меня может найтись для него работа. Это не причинит вам неудобства, если я на некоторое время его у вас… позаимствую?

— Мой Бог, конечно, берите вместе с пожеланием удачи.

— Я, конечно, оплачу ему то время, пока он будет у меня.

— Ни в коем случае. Я предоставлю ему… скажем, на тридцать дней… отпуск с сохранением заработной платы… Тридцать дней будет достаточно?

— Хватило бы и недели.

— Берите его, на сколько понадобится. Бедняга! Мне не хочется его увольнять, но… вы уже знаете, что он собой представляет. В общем, безобидный и добродушный человек, но совершенно помешан на боксе. Мне кажется, если я оставлю его здесь, он когда-нибудь навлечет на меня серьезные неприятности. А просто вышвырнуть — не могу и не хочу. В сущности, Лэм, вы сделаете мне одолжение, если заберете его на некоторое время. Я как раз собирался подыскать что-нибудь для него.

— Он у вас недавно?

— Да. Но в нем есть нечто такое, что… трогает душу.

Он похож на заблудившегося щенка: подходит, виляет хвостом, такой дружелюбный и веселый, что у вас не хватает духу выпихнуть его на улицу. Хотя там ему самое место. Луи надо бы пристроить куда-нибудь на ранчо, а то ведь в городе он постоянно дерется. Его столько колотили, что вытрясли все мозги. А он только повторяет: «Будь настороже, будь настороже!» Когда он вам нужен?

— Прямо сейчас.

— Как только он появится в зале, пришлите его сюда, я ему все объясню… Зачем он вам нужен, или это не мое дело?

— Хочу, чтобы он научил меня боксу.

— Он ваш, — произнес Брекенридж, но улыбка сошла с лица, а глаза сузились в раздумье, когда я пожимал ему руку, выходя из кабинета.

Глава 11

Первый мой стук в дверь квартиры 2—А был настойчивым, но мягким.

Отозвался женский голос:

— Да? Кто там?

Казалось, женщина пытается изо всех сил не поддаться страху.

Я не ответил, подождал секунд двадцать, снова постучал, на этот раз погромче. Голос прозвучал где-то рядом с дверью:

— Кто там? — В голосе уже звучала явная паника.

Я по-прежнему не отозвался, просто ждал — добрых тридцать пять секунд. Затем постучал снова.

— Кто там? — Голос оборвался.

И я уже поднял руку, чтобы постучаться в четвертый раз, когда послышался звук ключа, проворачивающегося в замке, и дверь приоткрылась на несколько дюймов.

Я поработал плечом. Хелен Фрамли в страхе отступила назад. Лицо побелело как мел. Рукой она прикрывала горло.

— Ну, что? — спросил я.

— Закрой, закрой дверь, Дональд.

Носком ботинка я поймал низ двери, не сводя глаз с Хелен, захлопнул дверь за собой.

— Ну, что? — повторил я вопрос. — Что случилось?

— Дональд, ради Бога, не смотри на меня так!

Я уселся на стул, вытащил из кармана пачку сигарет, предложил девушке закурить, сам взял одну сигарету и зажег спичку.

Прикуривая, она коснулась моей руки. Я почувствовал, что рука ее дрожит. Кончики пальцев были холодны.

— Как ты нашел меня?

— Ты забываешь, что я сыщик.

— Мне на это наплевать. Будь ты хоть всей полицией Лас-Вегаса. Я обойдусь без посторонней помощи. Я знаю, как о себе позаботиться, когда попадаю в переделку.

— Я тебя разыскал, Хелен, и этим все сказано.

— Зачем?

— Я хочу услышать твой рассказ.

— Мне нечего сказать.

— Очень жаль.

— Что у тебя на уме, Дональд?

— Полиции не понравится, как ты себя ведешь, Хелен.

— Дональд, ты же не собираешься… не собираешься донести!

— Полиция тебя сама разыщет.

— Нет! Никогда!

Я улыбнулся, но при этом постарался напустить на себя как можно больше важности.

— У полиции на меня ничего нет, Дональд.

— Кроме того, что убитый проживал в твоей квартире…

— Он не жил со мной!

— Но проводил большую часть своего времени, не так ли?

— Какую-то часть — да, но он никогда, никогда не жил со мной. И никогда мы не жили вместе.

— Можешь это доказать?

— Конечно, нет, — уныло сказала она. — Я не беру с собой в постель нотариуса.

Я зевнул.

— Дональд, что на тебя нашло? Уж не думаешь ли ты, что я убила?

— А разве — нет?

— Ну, хватит!

— Кто-то же это сделал?..

— И он сам напрашивался, если на то пошло.

— Полиция заинтересуется таким твоим заявлением, Хелен.

— Полиция ничего от меня не дождется.

— Вероятно, нет.

— Можешь поставить последний доллар на пари.

— У тебя есть алиби?

— На какое время?

— На время от… без десяти девять до девяти двадцати.

— Нет.

— Плохо.

— Дональд, послушай, как ты меня отыскал? Я-то думала, что все шито-крыто.

— Очень просто.

— Как же?

— Профессиональная тайна.

— Тебе понравится, если меня засадят за решетку?

— Нет. Верь — не верь, а я пришел, чтобы тебе помочь.

Усталость, выражение глаз загнанного зверя постепенно исчезали с ее лица.

— Ты славный парень, Дональд. Ты… для меня…

— Тебе нельзя здесь оставаться, Хелен.

— Почему?

— Тебя слишком легко выследить.

— Даже не думала, что меня можно когда-нибудь найти… даже через тысячу лет.

— Они разыщут тебя через тысячу минут.

— Ну, ладно, Дональд, что мне надо делать?

— Убраться из города. И я могу это устроить.

— Каким образом?

— Это секрет.

— Ладно. И какова твоя цена?

— Я хочу знать, что произошло.

— Ты хочешь убрать меня из этого города, Дональд?

— Да. По своим личным соображениям.

— Какой ты смешной, Дональд.

— Мне кое-что нужно от тебя, Хелен.

— Как интересно! Что же?

— Информация.

— И все?

Я ничего не добавил. Она надулась. Бормотала:

— Не верится, что есть на свете еще один подобный мужик, который хоть немного был бы… Скажи, Дональд, полиция и впрямь меня разыскивает?

— А ты как думаешь?

— Им бы заняться делом и отыскать настоящего убийцу!

— Они ищут улики.

— Ну а что делать мне? Вытряхнуть улики из рукавов, вытянуть из чулок и преподнести им на блюдечке?

— Хелен, если ты не расскажешь им все, что знаешь, окажешься в трудном положении. Ведь ты была последней, кто видел Гарри Бигана живым.

— Только не я. Я рассталась с Кулаком сразу после вашей драки..

— Нет, ты убежала вместе с ним.

— Я побежала в переулок. Он — за мной. Он схватил меня за руку, мы добежали почти до конца переулка.

Там был высокий деревянный забор. Он обхватил меня за ноги и приподнял так, что я смогла ухватиться за край забора. Он перелез следом за мной.

— А потом?

— Мы переждали. «Быки» топтались вокруг. Мы могли слышать, как они разговаривали, видели свет их фонарей. За полицией притащилась куча народу. В общем, нам удалось ускользнуть незаметно.

— А дальше?

Хелен вся напряглась.

— Я ему сказала, что он обманщик и что у нас с ним все кончено. Он понял, что я не шучу.

— И избил тебя?

— Ничего подобного. Он просил, умолял, обещал, что никогда больше не будет вмешиваться в мою личную жизнь, повторял, что не мог не ревновать, потому что сильно меня любит, но вот, мол, получил хороший урок и…

— Ты передумала с ним расставаться?

— Я просто ушла. Он двинулся следом, но тут я повернулась к нему, лицом к лицу, обещала, что, если он будет продолжать преследовать, я устрою ему веселую жизнь…

— Угрожала позвать полицию?

— Нет, конечно, нет. Мы с полицией ходили в разные школы.

— Грозилась закричать?

— Нет. Ты же знаешь, что я сказала. Я сказала, что ему придется худо.

— Что ты этим хотела сказать?

— Не знаю — что, но я была сыта по горло, Кулак мне осточертел.

— Что такое «худо», Хелен? Ты думала про убийство?

— О, Господи, конечно, нет. Я просто так выразилась, чтобы он оставил меня в покое.

— Разве это не то же самое, что угроза убить его?

— Говорю тебе, не знаю, что было тогда у меня на уме. Я просто хотела, чтобы он отстал от меня. В тот момент я готова была сказать, что достану луну с неба и буду колотить ею Кулака по башке… если бы эти слова пришли мне в голову. Я была вне себя от ярости.

— Как ты думаешь, кто-нибудь тогда слышал вас?

— Нет.

— Как ты вернулась на улицу?

— Я пошла вдоль забора с другой стороны, увидела огни бильярдной, вошла через заднюю дверь и вышла на улицу.

— В бильярдной были люди? Играли?

— Да. Двое или трое.

— Они на тебя глядели?

— Пожалуй.

— Значит, запомнили?

— О, Господи, Дональд. Ты спрашиваешь, как настоящий «бык», — устало проговорила Хелен. — Они так на меня таращились, что, если б у меня на левом колене была родинка размером с булавочную головку, они бы ее разглядели и еще двадцать лет помнили. Удовлетворены, мистер сыщик?

— Полностью… Скажи мне теперь о… вторых этажах в домах. Не заметила ли ты над головой света в окнах?

— Нет.

— А если б они светились, ты бы их заметила?

— Не знаю. Я была в бешенстве. Когда я в бешенстве, то ничего не замечаю.

— Ну, ладно, Хелен, успокойся. Давай вернемся к Гарри Бигану.

— Давай не будем возвращаться. Ну его к черту! Послушай, Дональд, я ведь и сама хочу выбраться отсюда.

Можешь мне в этом помочь?

— Да.

— Что я должна сделать?

— Все и в точности так, как я тебе скажу.

— Сколько потребуется времени?

— Возможно, две-три недели.

— Только чтобы выбраться отсюда?

— Частично для этого. Остальное… это моя цена, которую я устанавливаю за… свой план помощи.

Она выглядела озадаченной.

— Ты что, делаешь мне хладнокровное предложение насчет того, чтобы я?..

— Это не предложение, Хелен. Это — деловое соглашение между нами.

— Зачем я тебе нужна?

— Надеюсь, что и ты сможешь мне помочь.

— В чем?

— Раскрыть дело, которым я занят.

— Ах это! — протянула она, может быть, я ошибся, но на лице ее появилось разочарование.

Я стряхнул пепел с сигареты.

— Ладно, идет, — согласилась Хелен. — Когда начнем?

— Как только ты соберешь вещи.

— У меня все собрано. Я ничего с собой не взяла. На это у меня не было времени.

— Даже чемодана нет?

— Только маленькая сумочка.

— Когда ты ее взяла? То есть когда ты зашла к себе на квартиру, чтобы ее взять?

— Так ли уж тебе нужно это знать, Дональд?

— Все равно, рано или поздно время твоего появления в квартире станет известно, понимаешь?

— Можешь и сам это выяснить.

— А Элоиза Дирборн?

— Какая Элоиза Дирборн?

— Давно ты с ней знакома?

— Где она живет?

— Здесь.

— Здесь! Вот как! Ну, и чем же она занимается?

— Ее брат — инженер в Боулдер-Дам.

— А она?

— Я с ней не знакома.

Я даже разозлился немного.

— А рыжеволосая девушка с кроличьим носом лет двадцати трех — двадцати пяти, с ней ты подружилась в «Кактусовой роще». Это кто?

— Не знаю, о ком ты говоришь? — И отрицательно покачала головой, для убедительности, что ли?

Я сказал:

— Ну, ладно, готовься, Хелен. Мы должны спешить…

И вот еще что. В пути мы не должны привлекать внимание. Могут возникнуть ситуации, когда ты и я… когда тебе придется…

Хелен рассмеялась:

— Долго ты к этому шел, Дональд, очень долго.

Глава 12

Я открыл дверь в ответ на разрешение войти. Берта Кул стояла в полный рост перед зеркалом.

«Ну и ну, до чего дело дошло», — подумал я.

Берта ринулась на меня, молчащего, в атаку:

— Я просто смотрю на себя в зеркало. Может женщина посмотреть, как сидит на ней юбка?

Я подошел к креслу. Расположился в нем, взглянув, как сидит юбка на женщине. Берта Кул продолжала изучать, под различными углами, свое отражение.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросила она.

— Не знаю.

— Ну, попробуй угадать.

— Не хочу.

— Боже милостивый, ты бы, чертенок, все-таки пришел к какому-нибудь мнению на сей счет. Сколько, думаешь, мне было, когда ты впервые увидел меня? Нет, не тогда… На сколько, как ты думаешь, я тяну теперь?

Я сказал, поднимаясь и придавая себе торжественный вид:

— Я понятия не имею, сколько тебе лет. Тем более не знаю, на сколько ты выглядишь. Я пришел тебе сказать, что увольняюсь из агентства!

Берта резко повернула голову. Ее острые блестящие глазки впились в меня.

— Увольняешься?

— Да, я так сказал.

— Но ты не можешь уволиться.

— Почему?

— Потому… потому что на твоих плечах неоконченное расследование… и… Что я буду без тебя делать?

— Ну, это, как ты любишь говорить, вздор. Ты рассказала на днях, что руководила юридическим агентством.

Еще до моего поступления в твое сыскное… Что с тех пор, как ты взяла меня на работу, у тебя не было ни дня покоя.

— Почему ты хочешь уволиться? — спросила она, подходя поближе.

— Я уезжаю.

— Куда? Зачем?

— Не знаю куда… Я влюблен.

— Увольняться с работы потому, что влюблен? Что за вздор!

— Потому что, я думаю, так будет всем нам лучше.

Берта Кул разразилась саркастическим монологом:

— Знаешь, люди издавна влюблялись и, несмотря на это, продолжали работать. Многие из них поженились, и все-таки работают. Не спрашивай меня, как это им удается, потому что я не знаю. Но так повелось издавна. Мне постоянно твердят о мужчинах, которые хотят как следует обеспечить своих жен, и, чтобы этого добиться, им приходится работать. А некоторые даже откладывают женитьбу, пока не найдут работу. Обидно?

Но так происходит повсюду… Утверждают, что все это доказано статистикой.

— Я знаю все это. И я увольняюсь.

— А как ты собираешься обеспечить свою птичку?

Или у нее состояние?

— Мы проживем.

— Дональд Лэм, выслушай меня! Ты не можешь так просто выйти из игры и оставить меня в беде. И скажу тебе больше: это не любовь. Ты увлекся какой-то маленькой потаскушкой, которая положила на тебя глаз.

Боже, если б ты знал о женщинах столько, сколько знаю я, ты бы и не подумал жениться на ком бы то ни было из них. Не обманывай себя, Дональд. Им нужна обеспеченная жизнь, ну, и не хотят они к тому же оставаться старыми девами. Женщины — охотницы, Дональд, безжалостные, неутомимые, они сладко говорят, строят глазки, но в подсознании все время рассчитывают: «Так, этот мужчина не совсем то, что мне нужно, но на худой конец сгодится и он, к тому же он джентльмен, мягкосердечен и вежлив, ему можно довериться. Я подведу его к венцу, и он опомниться не успеет, как через нос ему проденут кольцо».

— Эта женщина не такая.

— О, нет! Конечно, нет. Она совсем другая.

— Да.

— Почему же она не позволяет тебе сохранить работу?

— Потому что ей не нравится полиция. И она не любит детективов. Она бы никогда не связала со мной свою жизнь, останься я частным сыщиком.

— А что плохого в том, чтобы быть частным сыщиком?

— Конечно, это предубеждение. Но девушка слишком долго находилась по другую сторону закона.

— Кто она?

— Ты ее не знаешь.

— Кто она?

— Милый ребенок, у которого никогда не было и не будет шансов в жизни. Без меня.

— Кто она?

— Эта девушка проживала в квартире, где нашли тело Гарри Бигана.

Берта Кул глубоко вздохнула, сложила руки на коленях. Покачала головой.

— Ты даже меня заставил умолкнуть, Дональд Лэм.

Я не знаю, что с тобой делать.

— Возьми кого-нибудь на мое место.

— Дональд, ты серьезно?

— Конечно.

— Ты хочешь сказать, что отказываешься от такой работы, чтобы разыграть представление перед маленькой паршивкой, которая зарабатывает себе на жизнь жульничеством на игральных автоматах? Которая жила вместе с опустившимся боксером?

— Прошу оставить ее в покое!

— Не обманывай себя: все, что она в тебе любит, — твои деньги. Уволишься с работы, и она тут же тебя бросит.

— Только не она… — Я решил зайти в разговоре с Бертой с другой стороны. — Понимаешь, она знает, кто убил Гарри Бигана.

— Она… что?!

— Знает, кто убил Гарри Бигана.

— Откуда?

— У нее с Биганом было деловое партнерство. Естественно, он ей обо всем рассказывал.

— Партнерство! — фыркнула Берта.

— Вот именно: они были партнерами. Деловое соглашение.

— Ну, конечно, — усмехнулась Берта. — «Деловое соглашение». Ясное дело — он жил в ее квартире, но это было чисто деловое соглашение. Она милая нежная маленькая девочка, и ей даже в голову не может прийти выйти замуж за частного детектива… О, дорогой, ни за что! И не надо мне туманить мозги, что, мол, Биган был ее партнером, и потому рассказывал ей абсолютно все.

Наверное, он разговаривал с ней и после своей смерти.

— Ты оставишь ее, наконец, в покое?

— Я пытаюсь уберечь тебя от глупостей. Не пройдет и полугода, как ты начнешь задумываться, каким образом мог свалять такого дурака! И вот еще что, Дональд Лэм. Если этой твоей девице известно, кто убил Гарри Бигана, ей бы лучше рассказать все начистоту. Я-то думаю, что она его и прикончила. Должно быть, так и случилось. Ведь его нашли у нее в квартире.

— Ты выпишешь мне чек, за которым я пришел?

— Чтоб я провалилась, если это сделаю. По крайней мере, пока ты не одумаешься. Я в жизни никогда не дам тебе денег, если ты пьян, и я не собираюсь давать их тебе, пока ты безумен… И что же нам делать, кстати, с поисками Корлы Бурк?

— Можно нанять кого-нибудь, у кого больше опыта, чем у меня, и кто будет… не в своем уме, чтобы согласиться.

Берта Кул неуверенно сказала:

— Дональд, у меня нет уверенности, что убийство Гарри Бигана не связано с исчезновением Корлы Бурк.

— Хелен Фрамли славная девушка. Она обо всем этом понятия не имеет. Ей только известно все об убийстве Гарри Бигана, и такие девушки, как она, не побегут доносить… Это еще одна причина, почему я увольняюсь с работы. Она расскажет мне все, что знает. Но если я буду работать на тебя, значит, я обману ее доверие. Я не желаю оказаться в подобном положении.

— Дональд, ты сошел с ума!

— Нет. Я влюблен.

— Любовь не обязательно парализует мозговые клетки. Тебе не следует…

Послышался слабый стук в дверь.

— Войдите, пожалуйста.

Возник Артур Уайтвелл.

Берта Кул пропела:

— О, при-вет, Артур. Я ра-а-да…

— Я подумал, что неплохо прогуляться бы по городу и заглянуть в какое-нибудь казино. В конце концов, мы не можем допустить, чтобы все наше время было занято делами. Как говорится, мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем. На тебе новое платье?

— Да. Я попросила, чтобы мне прислали. Как оно сидит?

— Отлично. Тебе очень идет.

— Никогда не думала, что наступит день, когда я снова буду носить готовые вещи.

— У тебя талант одеваться. Чтобы ни надела, все выглядит отлично. Ну, еще бы… С такой замечательной фигурой.

И Берта Кул в ответ пропела лукаво:

— Ах, Артур… Льстец!

— Нет. Это правда. Так как насчет того, чтобы пройтись по Главной улице и рискнуть двумя-тремя долларами на «Колесе Фортуны»?

— Ты знаешь, что со мной случилось? Дональд хочет уволиться. Можешь себе это представить?

— Уволиться… откуда?

— Из моего агентства.

Уайтвелл посмотрел на меня. Его брови сошлись в одну ниточку.

— И когда же он хочет уволиться? — процедил он.

— Сейчас. Немедленно, — заявил я.

— В чем дело? — спросил Уайтвелл А., переводя взгляд с Берты на меня.

— Он влюбился, — объяснила Берта. — Она милая славная невинная девушка, которая…

Я встал и направился к двери.

— Если ты собираешься обсуждать мою личную жизнь, то, вероятно, почувствуешь себя более свободно в мое отсутствие. Если же собираешься злословить о девушке, я не желаю слушать: она слишком хороша для тебя.

Я закрыл за собой дверь и пошел по коридору. Но не прошел и десяти шагов, как услышал звук открывающейся двери, и голос Берты Кул произнес: «Пусть он идет, Артур. Просьбы напрасны! Если уж он решил…»

Дверь помешала услышать окончание фразы.

Я заглянул в «Кактусовую рощу». Луи Хейзена еще не было. Пошел к телеграфу, сказал, что жду телеграмму из Лос-Анджелеса, адресованную мне в отель «Сал-Сагев». Телеграфистка пообещала «пойти взглянуть» и, когда вернулась через несколько минут, сказала:

— Когда вы вошли, ее как раз передавали по аппарату.

— Отлично. Я заберу ее прямо здесь, и вам не придется передавать ее в отель.

Телеграфистка спросила:

— У вас есть с собой удостоверение?

Я дал ей одну из карточек агентства. Она выдвинула ящик, бросила туда карточку и вручила мне телеграмму.

Да, от Элси Бранд. Текст: «Материалы по Сиднею отправлены авиа. Женился на Элве Пикард четырнадцатого декабря в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Никаких отметок о разводе. Обнаружила, кто-то еще копался в досье. Полагают, что это детектив, представляющий неизвестное агентство и интересующийся Элвой Пикард. Диетический комплекс может быть вынужден биологическими потребностями. Не позволяй ей падать, она может не подняться».

Я снова направился в «Кактусовую рощу». Ко мне подошел служащий, дежурный по залу, и попытался убедить принять бесплатно от казино пригоршню фишек. И пожелал удачи. Он сказал, что Брекенридж будет очень доволен, если я почувствую себя здесь как дома.

Я сказал служащему, что ценю это предложение, но предпочел бы просто побродить по залу и понаблюдать за игроками. Тогда он предложил мне выпить. А после отказа огорчился, что я не позволяю заведению что-либо сделать для меня. А почему — непонятно.

И вскоре он отвязался от меня.

Через четверть часа пришел Луи Хейзен.

— Все в порядке? — спросил я.

— Как посмотреть. «Быки» совсем спятили. Знаешь, что они пытаются сделать? Пришить это мне!

— Что пришить?

— Убийство Сида Дженникса.

— Ты спятил, — не удержался я.

— Нет, это они спятили.

— Что их натолкнуло на эту мысль?

— Понимаешь, это все из-за Дженникса… Я его опознал. Им стало интересно, откуда я его знаю. Я ответил.

И тут им в голову ударило: если я был знаком с человеком на ринге, это, мол, не значит, что я опознаю его на каталке в мертвецкой. А я им сдуру сообщил, что, помимо каталки… я с ним общался вчера вечером. И к тому же видел в бою. Когда боксом зарабатываешь себе на жизнь, волей-неволей обращаешь внимание на тонкости. Как противник ведет бой, запоминаешь на всю жизнь. Так вот, им стало интересно, где это и когда я видел его в бою. А когда я выложил им это, они набросились на меня! Ага, значит, у меня на него зуб! Он был слишком силен. Из-за него я вылетел с работы, и потому поклялся с ним рассчитаться. Они позвонили Брекенриджу. Расспрашивали его о том о сем, а в конце концов спросили в лоб, не угрожал ли я рассчитаться с Сидом?

— Что же Брекенридж?

— Он им сказал, что я, возможно, кому-то и врезал, но чтоб они не обращали на это внимания, потому как я просто помешан на боксе. Можешь себе это представить? Луи Хейзен «помешан на боксе»!

— И что потом?

— Они повезли меня в участок, давили на психику, орали, мол, знают, что я убил его, и все такое прочее.

Ну а потом сказали, что я могу идти… Черт побери, я же работал в то время, когда было совершено убийство.

Я тебе говорю, они спятили.

— Слушай, Луи. Поговорим о другом. Я для тебя кое-что припас. Брекенридж предоставляет тебе месячный отпуск. Так будешь делать из меня бойца?

— Боксера?

— Ну да.

Его глаза загорелись.

— Вот это разговор! Вместе с тобой мы в самом деле смогли бы кое-чего добиться. У тебя есть все, что нужно. Ты в самом деле хочешь выйти на ринг?

— Нет, Луи. Я просто хочу научиться драться по-настоящему.

— Прекрасное намерение!

— Луи, я буду платить тебе столько же, сколько ты получаешь здесь. Ты ничего не потеряешь, и твое место останется за тобой, когда ты вернешься.

— Я могу начать прямо сейчас. Давай приготовим площадку внизу в подвале, и каждый день я мог бы давать тебе небольшой урок.

— Нет, Луи. Я в бегах. Я хочу найти место, куда мы уедем подальше от чужих глаз и организуем там небольшой тренировочный лагерь. Знаешь где? Недалеко от Рино, может быть… Да, Луи, с нами будет девушка.

— Девушка?

— Угу.

Он поморгал-поморгал от этого известия, потом расплылся в улыбке:

— Когда начнем?

— Прямо сейчас, — сказал я. — Иду брать напрокат машину, пусть старенькую, но чтоб выдержала экспедицию. Будем останавливаться по дороге, я не тороплюсь. Экспедиция не встанет нам особенно дорого.

— Послушай, я же опытный путешественник. Что я умею делать в жизни толково — так это готовить походную еду.

— Прекрасно. Собери вещи. И побыстрее. Полиция попытается нас задержать, если мы не опередим ее.

В его глазах мелькнул страх, но лишь на секунду.

— Дружище, у меня есть перчатки, но они слишком легкие. Для тренировок нам нужны потяжелей. И нам понадобится боксерская груша. Я свою продал, когда уезжал из Лос-Анджелеса, но мы можем достать приличную и здесь, так что быстро не получится.

— Грушу купим в Рино, Луи.

Глава 13

Я знал, что Берта обязательно устроит мне в отеле засаду, поэтому не стал туда возвращаться. Реализовал имевшиеся у меня аккредитивы и приобрел старый, но в приличном ходовом состоянии драндулет, купил толстую шерстяную рубашку, брюки и кожаное пальто (все сразу в одном магазине, так дешевле), а еще спальные принадлежности, бензиновую печку, котелки, несколько банок консервов. Я был готов отправиться в путешествие в три тридцать дня.

Выезжали, громыхая, из города, будто типичная компания завзятых пилигримов. Никто не сделал попытки остановить нас. Встретили полицейскую машину, набитую стражами порядка, которые, оглядев нас, спокойно дали драндулету проехать.

Все так же громыхая, мы выехали на Битти-роуд; наша машина давала верных тридцать семь миль в час.

Уже под вечер я свернул с трассы в пустыню и двинулся до наезженной извивающейся песчаной колее.

В полумиле от автострады я еще раз свернул в сторону, продрался сквозь заросли полыни и остановился на голой, продуваемой ветрами пустоши.

— Как тебе нравится? — спросил я у Луи Хейзена.

— Отличное местечко, дружище.

Хелен Фрамли молча вышла из машины и принялась вытаскивать пожитки.

— Смотри-ка, запасся одеялами, — раздумчиво отметила она.

— Они нам понадобятся.

Ее взгляд встретился с моим.

— Две постели стелить или три?

— Три.

— Как скажешь.

Она расстелила одеяла прямо на песке. Луи распаковал бензиновую печку, укрепил ее на подножке, залил топливо в бачок, и через несколько минут под кофейником шипело голубое пламя.

— Чем я могу помочь? — спросил я Хейзена.

— Ничем, — ответил он. — Пойди погуляй. Ты глава семейства, большой босс. Разве не так? — Луи то и дело поглядывал на Хелен Фрамли.

— Это верно.

— Как мне к вам обращаться, мисс, когда придет время звать всех к обеду? — спросил Луи, одаряя ее улыбкой, открывающей зияние во рту.

— Хелен.

— Отличное имя… А я — Луи. Никаких обид после той заварушки с игральными автоматами?

— Никаких. — И Хелен протянула руку.

Он осторожно принял в свой израненный в битвах кулак ее тонкие пальцы, еще раз улыбнулся и пообещал:

— Мы подружимся.

Тут же принялся сновать от машины к «обеденному столу» и обратно за котелками, сковородками, продуктами. Ни одного движения не тратил впустую. Казалось, он особенно и не торопился, но все, что надо, сделал за удивительно короткий срок. Мы с Хелен попытались предложить свою помощь, но он нетерпеливо отмахнулся от нас. «Праздника никакого не предвидится, — приговаривал он. — Сервировать стол по высшему разряду не станем. У нас не так много воды, чтобы мыть посуду, да и посуды много не испачкаем, но еда будет — пальчики оближешь».

Через несколько минут ноздри приятно защекотали перемешанные с дыханием пустыни запахи бобов с легкой примесью чеснока и жареного лука.

— Луи, что это такое? — восхищенно воскликнул я.

Он не скрывал гордости.

— Это — блюдо моего собственного изобретения.

Надо тонко нарезать пару луковиц, опустить их в небольшое количество воды и дать им подсохнуть на сухой сковородке. Затем добавляете немного жира и обжариваете. Крошите дольку чеснока, потом открываете банку бобов и добавляете немного соуса. Сами не заметите, как проглотите пальчики.

Мы с Хелен сидели рядышком на одеялах и смотрели, как невидимый художник рисовал закат на западной части неба, работая яркими красками и смелой кистью.

Дымящиеся тарелки с пищей мы держали на ладонях.

— Ну вот, — произнес Луи, — все готово. Каждый ест со своей тарелки, а это значит, что вылизывает ее дочиста.

И улыбнулся нам.

Мы набросились на еду. Очень вкусно, гораздо вкуснее той, что я ел месяцами. А тут еще свежая французская булочка, пропитанная подливкой, которая оставалась на тарелке после того, как мы очистили ее от болтушки из бобов, лука и чеснока!

Хелен вздохнула:

— Это самое вкусное блюдо из всего, что я когда-либо пробовала… Дональд, почему идея поехать в пустыню не пришла тебе в голову раньше?

— Не знаю. Наверное, я туго соображаю.

На западе не затухала вечерняя заря. На небо высыпали первые мерцающие звезды.

— Я помою посуду, — сказала Хелен.

— Что может понимать такая милая барышня в мытье посуды? — Оскорбился Луи. — Во всяком случае, в походной жизни. Видишь ли, сестренка, здесь в пустыне с водою туго. Я покажу тебе, как это делается.

Он забрал тарелки, выбрал местечко ярдах в десяти от машины, включил фары, присел на корточки и зачерпнул пригоршню песка. Он насыпал песок на тарелки и принялся им тереть посуду. Песок впитал все, что на ней оставалось после еды, и, как оказалось, был идеальным средством чистки посуды. Потом Луи сполоснул кипятком — всего пара чайных ложек! — каждую тарелку, и они засияли первозданной чистотой.

— Вот и готово, — гордо объявил Луи, — и получается гораздо чище, чем используй вы хоть полный котелок воды на каждую. Теперь мы их сложим на капоте, и они готовы для завтрака. В котором часу вы хотите подняться?

— Я тебе сообщу об этом специально, — сказал я ему.

— Я подумал, что расстелю одеяло вон там.

— Нет, — вмешалась Хелен, — я приготовила три постели рядом.

Луи немного подождал с репликой, обдумал ее, сказав всего лишь:

— Ладно, коли так.

Мы уселись на одеяла в кружок.

— Развести костер? — спросил Луи.

— Нас могут разыскивать. Увидят с автострады, — возразил я.

— Да. Ты прав. Может, немного музыки?

— У тебя есть приемник?

— Кое-что получше.

Луи вдруг вытащил губную гармошку, бережно обхватил ее своими вроде бы неуклюжими, с разбитыми костяшками пальцев руками и поднес к губам.

Музыка оказалась не та, что я ожидал. Я приготовился услышать что-то вроде «Дом, милый дом» и что-то еще из сентиментальной классики для губной гармошки. Но Луи… Луи нас просто заворожил. Настоящая музыка! Она удивительно сливалась с величественным спокойствием ночи в пустыне. Она стала частью тьмы, бесконечных пространств немого песка и бесстрастных звезд.

Хелен прислонилась к моему плечу. Я обнял ее.

Я впитывал в себя дыхание, тепло ее щеки, запах ее волос. Ее мягкая узкая рука украдкой скользнула в мою ладонь. Я почувствовал, как дрогнули ее плечи, когда она глубоко вдохнула, а потом тихо выдохнула.

Вечер продолжался, еще не потеряв полностью дневное тепло. Дважды в течение часа мы слышали отдаленный гул проносящихся по автостраде машин. Этот гул нарастал, достигая громкости почти волчьего воя, а затем быстро стихал. Пляшущий свет передних фар как бы в такт звуку сменялся тлеющим красным светом задних.

Эта пустыня всецело принадлежала нам.

В гармошке Луи скрывалось волшебство органа. Конечно, во многом это «играла» сама пустыня — звезды, небо, которое выглядело так, будто его только что вымыла и отполировала некая космическая хозяйка. Но и Луи… О, Луи, он был настоящим артистом, ведь это он заставил незамысловатый инструмент звучать с совершенством органа, казалось, немыслимым.

Потом Луи плавно усмирил свою музыку, и мы просто сидели, глядя на звезды, на зыбкие очертания своего дредноута, на сухие кусты, пробившиеся сквозь песок, — сидели и всем существом своим ощущали тишину.

Хелен сказала полушепотом:

— Как здесь близко небо.

Сквозь одежду я впитывал тепло ее тела, чувствовал нежную тяжесть головы, покоящейся на моем плече.

Вдруг все ее тело дрогнуло, будто пробудилось, припало ко мне, но тут же этот нервный порыв прошел, и оно вновь погрузилось в дремоту.

Откуда-то набежал ветерок, вроде бы слабый, но он принес с собой холод. И ветер, и холод постепенно нарастали. Хелен прижалась ко мне теснее. Она поджала ступни, уперлась коленями в мою ногу. На какое-то мгновение тепло возвратилось, потом снова налетел порыв ветра, и Хелен, непроизвольно дрожа, выпрямилась.

— Становится холодно, — заметил Луи.

— Пора спать, — объявила Хелен. — Моя постель с краю, Дональд, ты спишь посередине.

Она пересела на свои одеяла и выскользнула из верхней одежды. Было слишком темно, чтобы увидеть в свете звезд что-либо, кроме контуров ее фигуры. Я смотрел на Хелен без любопытства и без застенчивости. Как на прекрасную статуэтку. Она скользнула под одеяла, повертелась, видно, освобождаясь от чего-то ненужного из нижнего белья, потом спокойно, не стесняясь меня, села в постель, натянула пижаму и застегнулась.

— Спокойной ночи, Дональд.

— Спокойной ночи, Хелен.

Луи, слегка смущенный, молчал. Она приподнялась на локте:

— Эй, Луи!

— Что?

— Спокойной ночи, Луи.

— Спокойной ночи, Хелен, — пробормотал он застенчиво.

Мы подождали несколько минут, пока она устроится как следует, потом и мы с Луи разделись и в одном нижнем белье завернулись в свои одеяла.

Мне стало интересно, до какой же степени здесь будет холодно. Я поймал момент: начинал замерзать кончик носа… Звезды висели в небе прямо у меня над головой. Я начал размышлять, может ли одна из них упасть, а если это произойдет, то заденет ли она меня; потом я вдруг широко раскрыл глаза, и в небе получилось совсем другое расположение звезд. Земля подо мной была твердой, мышцы немного сводило, но чистый свежий воздух, полный жалящего холода, очистил кровь, выгнал из нутра все яды, и я почувствовал себя таким свежим, будто проспал целый месяц.

Я закрыл глаза.

Один раз я пробудился — как раз перед рассветом.

Там, где небо только-только начало окрашиваться в бледно-оранжевый цвет, я поймал голубовато-зеленый морозный отблеск; потом оранжевый цвет становился все ярче, как далекое маленькое облачко, погружающееся в алый протуберанец… Я прислушался к спокойному дыханию лежащей рядом девушки, похрапыванию Луи и подумал, не встать ли мне с восходом солнца, чтобы не пропустить эту красоту, и снова закутался в теплые одеяла.

Когда я проснулся, солнце еще высоко стояло над горизонтом, кустарник отбрасывал длинные тени. Одеяла рядом со мной шевелились вовсю: мисс Хелен Фрамли одевалась под ними. А где Луи?.. Луи склонился над печкой, стоявшей на подножке автомобиля, и запах кофе уже несся оттуда возбуждающей приятной волной.

Нет ничего более умиротворяющего, более жизнеобещающего, чем запах свежего кофе, да еще тогда, когда чистый воздух проделал свою работу и вы осознаете, что зверски голодны.

Хелен Фрамли выпуталась из-под одеял и выпрямилась, стройная и прекрасная. В золотых лучах раннего солнца — вся красновато-оранжевая. Она посмотрела на меня, не без удовольствия отметила, что я ее рассматриваю, внимательно и жадно, и спокойно произнесла:

— Доброе утро, Дональд.

— Доброе утро.

Луи обернулся к нам, потом опять склонился над печкой.

В глазах Хелен читались и мир и веселье.

— Привет, Луи! — негромко крикнула она.

— Привет, — отозвался он, взглянув на нас через плечо.

Хелен закончила одеваться. Помолчала. Задумчиво сказала:

— Я могла бы здесь остаться… Интересно, — почему никто не подумал о такой поездке раньше?

Она стояла лицом к востоку, и солнце ярко освещало ее. Внезапно импульсивным движением она выбросила руки навстречу солнцу, затем смахнула слезинку, та упала на песок, а девушка села и стала надевать туфли.

Организатор быта, Луи сказал:

— Каждому будет по полчашки воды, и не больше.

— А завтрак? — спросил я.

— Будет готов через пять минут.

Мы умылись, почистили зубы и расселись на одеялах.

Луи подал золотистый кофе, умело поджаренный, хрустящий, но не пересушенный бекон с привкусом ореха, как мне показалось. Он развел небольшой костерок, дождался, когда от него остались одни алые угли, окружил их камнями, установил на них сетку, и на этой импровизированной решетке превратил тонкие ломтики французской булочки в золотистые тосты, блестящие намазанным на них маслом.

Каждая новая порция тостов удивительным образом прибавляла мне силы. Я чувствовал себя так, что и без уроков бокса готов был сразиться с любым мужчиной — за эту землю, за небо, за девушку, сразиться и победить его.

После завтрака посидели, покуривая сигареты и впитывая тепло солнечных лучей. Я посмотрел на Луи. Оба перевели взгляд на Хелен. Она кивнула нам, мы принялись скатывать одеяла и запихивать их в наш милый старый драндулет. Все — молча. В словах не было нужды.

Полчаса спустя двинулись, громыхая, в путь — через пустыню. Мотор непрерывно чихал, но непостижимым образом держал свои тридцать семь миль в час.

Солнце поднималось все выше, а тень от автомобиля становилась все короче. Мягкое тепло сменилось жарой. В правом заднем колесе обнаружился прокол. Мы с Луи поменяли шину. И дело это не показалось нам обременительным. Мы не нервничали и к тому же никуда не торопились. Жизнь шла как часы, — совсем не похожая на времена, когда я носился в машине агентства Берты Кул как угорелый, стремясь куда-то успеть в срок, а как ни крути, то колесо спускало, то машина агентства переставала работать. Домкрата под рукой не находилось, и гайки разбалтывались, а руль был всегда насажен криво.

Теперь я не спешил — нам принадлежало все время.

Иногда мы останавливались полюбоваться пейзажем.

Мы ехали весь день, а ночью снова разбили лагерь в пустыне и прибыли в Рино на следующий день около полудня.



— Вот мы и на месте, — сказал Луи, — какие будут приказания, капитан?

Наш рыдван был весь покрыт пылью. Мне предстояло побриться, да и подбородок Луи густо зарос темной щетиной. Наша троица прокоптилась на ветру и солнце, но никогда я не чувствовал себя таким бодрым.

— Поехали в какой-нибудь кемпинг, — сказал я, — там почистимся и прикинем, что делать дальше.

Мы быстро нашли пристанище. Хозяйка предоставила нам домик с двумя комнатами и тремя кроватями.

Соскребли под душем дорожную грязь. Мы с Луи побрились, и я отправился на разведку.

Позвонил в город, в телефонную компанию. Поинтересовался, нет ли телефона у миссис Дженникс. Такого абонента у них не было. Я обзвонил все отели, спрашивая, не проживает ли там некая миссис Дженникс. Не проживает. Тогда я начал обзванивать коммунальные дома. Там отказались предоставить какую-либо информацию на сей счет.

Я вернулся в кемпинг, и все мы отправились искать новое пристанище. Уже в сумерках мне кое-что подвернулось, подходящее для наших целей: маленькая заправочная станция примерно в семи милях от города. Владелец хотел соорудить настоящую доходную автостоянку, но ему не хватило денег, и все, что он успел сделать — это заполучить один большой дом рядом с заправочными аппаратами, примерно в ста ярдах от автострады.

Туда мы и переехали в ту же ночь, предварительно накупив продуктов. Луи поиграл на своей гармошке вальсы, а мы с Хелен немного потанцевали. Нашлась печурка, топившаяся дровами, и домик вскоре наполнился тем изумительным теплом, которое может исходить только от настоящей печки, когда в ней потрескивают дрова.

Из-под одеял Луи вытащил меня ранним утром. Пора, объяснил он, начинать тренировки.

Хелен сонно улыбнулась мне и пробормотала: «Развлекайтесь», а сама повернулась на другой бок. Я напялил кроссовки, затянул пояс, выпил глоток горячей воды, добавив в нее немного лимонного сока, и последовал за Луи на холод.

Солнце только поднималось.

Луи обратил внимание на мою дрожь.

— Через минуту будешь в полном порядке. Ты слишком легкий, поэтому не будешь много потеть. А теперь пошли. Вперед!

Он начал бег медленной трусцой. Я за ним. Пробежали сто пятьдесят ярдов, и холод сменился возбуждающим теплом.

Начинался подъем. Мои легкие требовали все больше кислорода. Луи спокойно продолжал трусить рядом с ритмичным «хлоп-хлоп-хлоп», испускаемым его обувью, тоже на резине.

— Сколько еще? — спросил я.

— Не разговаривай, — отозвался он.

Я продолжал бег. Ноги, казалось, налились свинцом.

Мы бежали медленно, я не задыхался, но… очень устал, просто вымотался. Мне казалось, мы пробежали сотни миль до того момента, когда обогнавший меня Луи резко повернулся, окинул меня взглядом профессионального тренера и произнес: «Ладно, хватит бега. Теперь немного пройдемся».

Мы перешли на быструю ходьбу, глубоко вдыхая прохладный чистый воздух. Ноги тяжелы, но смена в формах мускульной активности принесла облегчение.

Но чертов Луи снова перешел на бег. Я последовал за ним. Впереди на расстоянии в четверть мили показался наш домик. Казалось, потребуются часы, чтобы добраться до него.

А Луи не запыхался. Дышал глубоко, и, черт побери, ровно!

— Попробуй использовать самое дно своих легких, — посоветовал он. — Засасывай воздух до самого низа. Сейчас мы немного побоксируем, так, для разминки.

Он вытащил пару заскорузлых боксерских перчаток и надел их на мои руки.

— Итак, — начал Луи, — самый обманный и самый трудный по исполнению — это абсолютно прямой удар.

Давай посмотрим, бей прямой левой.

Я сделал выпад левой.

Он покачал головой.

— Это не прямой, дружище.

— Почему?

— Потому что вместе с ударом пошел твой локоть.

В сторону от корпуса. Держи локоть тесно прижатым к корпусу и бей. Сначала левой, потом правой.

Я начал по новой. Луи опять расстроился. Но проявлял терпение.

— Сними на минутку правую перчатку. Я хочу кое-что показать.

И показал. И рассказал мне, как держать корпус, прижимать локоть. А потом заставил меня выстреливать вперед левой, левой, опять и опять, пока у меня были силы поднимать ее.

— Не так уж хорошо, — приговаривал он при этом, — но и не так уж плохо. Со временем будет совсем неплохо.

Из окна донесся сонный голос:

— Луи, может, проще смириться, если тебе дадут взбучку, чем так надрываться?

Я скосил глаза на окно спальни. В окне явилась миру Хелен Фрамли в распахнутом на горле кимоно, оперлась локтями на подоконник и с веселым огоньком в глазах стала смотреть на учителя, но больше, я надеялся, на ученика.

Луи ответил на полном серьезе:

— Бывают случаи, когда мужчина не может позволить себе смириться со взбучкой, он должен сам дать взбучку другому. Мисс Хелен, если он будет драться за вас, тогда как?

— Ладно, ладно, согласна. Мне нравятся мужчины с «фонарями», но сейчас мне надо почистить зубы.

И исчезла в окне. Луи повернулся ко мне и улыбнулся по-своему, смело растягивая губы до черных провалов на месте отсутствующих зубов.

— Вот, дружище, девушка для тебя. Я хочу тебе сказать: это настоящая!

Я кивнул: согласен!

Луи смотрел на меня задумчиво, будто хотел что-то добавить, — а может, размышлял, не потренировать ли меня в чем-нибудь, помимо бокса. Но ему трудно было подыскать слова. В конце концов он сказал:

— Послушай, дружище, ты знаешь мою позицию.

Я твой друг, понимаешь?

Я кивнул: согласен, мол.

— Я стою за тебя. Не важно, в какую игру ты играешь, я все равно стою за тебя.

Я опять кивнул.

Он смущенно выпалил:

— Так что, так что… Пошли, надевай перчатки и продолжим.

— Раз-два-раз-два-раз-два-раз-два.

Когда мы закончили, я был вымотан так, что с трудом двигался. Пот начал высыхать по всему телу.

— Тебе не следует принимать холодный душ, приятель, — заметил тренер, — возня с холодным душем хороша для парней, у которых под кожей толстый слой жира. И даже в таком случае он приносит гораздо меньше пользы, чем обычно думают. Сейчас прими теплый душ, не горячий, чуть потеплей, чем температура тела.

Попробуй струю рукой, потом залезай под нее. Она сначала покажется тебе холодной, и тебе захочется добавить горячей воды, но делать этого не стоит. Все, что тебе надо: стой, намыливайся и как следует растирайся.

Потом сделай воду попрохладней, но не настолько, чтобы перехватило дыхание, и продолжай охлаждать, пока не почувствуешь, что тебе хочется выскочить. И тогда моментально выскакивай! Разотрись полотенцем, потом ложись в кровать и… ну, тогда я остальное беру на себя.

Я принял душ.

Луи в комнате ждал меня, и я распростер свое влажное ослабевшее тело на кровати. У него в руках была бутылка, и когда он плеснул себе из нее немного на ладонь, мне почудился запах спирта, ореха и лавровишневой воды. Луи месил, толок, шлепал, растирал меня и повторял все снова. Восхитительное чувство, особое расслабление — не вялость, а новое рождение, будто бежит очищенная кровь по жилам, кожа горит и светится.

С кухни донесся грохот кастрюль. Луи тихо ругнулся, оторвался от меня, рывком открыл дверь и крикнул туда, где раздался кухонный шум:

— Эй, кто здесь повар, если не я?

Хелен низким голосом, в своей тягучей манере, ответила:

— Ты был им, Луи, теперь повышен до тренера. Теперь я организую завтрак.

Луи возвратился к кровати.

— Замечательная девушка, — заметил он, жесткими своими пальцами впиваясь в мои мышцы вдоль позвоночника.

Полчаса усиленного массажа минули. Наконец Луи посчитал, что с меня достаточно. Я оделся, чувствуя себя немного утомленным, но не вымотанным. Хелен уже накрыла на стол: грейпфруты, кофе, золотисто-коричневые тосты, толстые ломтики ветчины и яичница.

Мы приступили к еде; Хелен еще поставила жариться в большой сковороде оладьи.

Я чувствовал голод, правда, не волчий, а вполне человеческий… Я ел и ел, а мой желудок все не угомонялся. Луи с одобрением смотрел, как я мету все подряд.

Хелен с деланным испугом упрекнула Луи Хейзена:

— Он у тебя так растолстеет, что и ходить не сможет.

— Не наберет больше трех фунтов, — успокоил Луи. — Боксер расходует энергию, и чтобы ее восполнить, должен есть. У Дональда не будет ни унции жира, и, братцы, каким же крепким парнишкой он станет!

Взгляд Хелен столкнулся с моим.

— Откуда такое внезапное желание овладеть мужским искусством самозащиты? — спросила она.

— Я устал служить для других живой боксерской грушей.

— И поэтому ты бросил работу, нанял инструктора по боксу и с ходу приступил к бегу, массажу, урокам бокса и регулярным тренировочным боям?

— Совершенно верно, Хелен.

— А когда ты чего-то хочешь добиться, ты не останавливаешься на полдороге, не так ли?

— Так.

— По крайней мере, в некоторых делах… — Хелен отвернулась.

Луи продолжал свой инструктаж:

— А теперь, дружище, после завтрака ты ничем не занимаешься. Понимаешь? Спокойно сидишь час, пусть пища переваривается, почитай газету и постарайся не двигаться. Не занимайся ничем, что расходует энергию.

Ничто в жизни не доставляло мне такого удовольствия, как этот час полного отдыха, после которого я бодро объявил, что мне еще предстоит работа. Луи хотел, чтобы я проделал несколько дыхательных упражнений, немного «поработал головой», но я настоял на том, что сделаю это попозже, а сейчас с новыми силами рвану в город. Хелен заказала мне купить продукты и вручила список. А сама она останется в домике и займется уборкой. Луи я взял с собой.

До самого Рино Луи говорил только о замечательной мисс Фрамли. «У нее есть все, что нужно, — твердил он. — Высший класс! Ударь ее в челюсть, у нее коленки, может, и подогнуться, но и только, да и то незаметно».

Я поставил машину на стоянку и велел Луи, чтобы тот через полчаса вернулся сюда с продуктами, список которых вместе с двадцатью долларами ему передал.

«Деньги на расходы, — объяснил я Хейзену. — Если кончатся, скажи, я тебе дам еще».

В глазах Луи читалась преданность, как в глазах большого пса, когда он смотрит на любимого им хозяина.

«Все будет в порядке, дружище», — сказал Луи и засунул деньги в карман.

Я зашел в отель. Достал список номеров, закрылся в телефонной будке и принялся за работу. Обзвонил организации розничной торговли бакалейными товарами, кредитные бюро, молочные фермы и даже фирму по производству мороженого. Я объяснял, что представляю бюро льготного кредита в Сан-Франциско и пытаюсь раздобыть хоть какую-нибудь информацию о миссис Элве Дженникс. Да, да, я знаю, что нет заявок о предоставлении кредита, но, пожалуйста, проконтролируйте доставку товаров в течение нескольких дней и, если выплывет заявка от миссис Дженникс либо иная о ней информация, соблаговолите мне сообщить — я еще позвоню.

Странная вещь: не важно, какую легенду вы сочинили, но выудить что-то из фирмы можно, только представившись агентом по кредитованию. Тогда они вывернутся перед вами наизнанку. И почти никогда не спрашивают соответствующего удостоверения.

Я прошелся по банкам, рассказывая, что пытаюсь разыскать украденный чек, спрашивал, не имеют ли они каких-либо деловых контактов с миссис Дженникс, либо по имени-фамилии мужа — с миссис Сидней Дженникс, либо просто с миссис Элвой Дженникс. Большинство попадалось на удочку. Но один не клюнул. Управляющий банком пожелал разузнать побольше обо мне.

Что-то в его тоне подсказало мне, что миссис Дженникс могла числиться среди клиенток этого банка. Да, вам могут сообщить, не нарушая деловой этики, что не обладают нужной вам информацией, но если вдруг информация, которую вы стремитесь получить, у них есть, начинаются увертки и осложнения в процедуре ее выдачи.

Я вернулся к машине. Прошел уже час плюс десять минут. Рядом с картонной коробкой, набитой консервами, и двумя тяжелыми бумажными хозяйственными сумками, нагруженными различными товарами, не обнаруживалось никаких следов Луи Хейзена. Я подождал пятнадцать минут. Солнце переползло через крыши магазинов и обрушилось на улицы. На меня напала сонливость. Нервы и мускулы расслабились. Мне было наплевать на Берту Кул и ее агентство. Прикрыл глаза, чтобы их не утомлял блеск солнечного света — и вдруг резко пробудился, как вынырнул с большой глубины. Все это заняло у меня несколько секунд — осознать, где я нахожусь и как сюда попал.

Я взглянул на часы.

Прошло больше двух часов с тех пор, как мы с Луи расстались.

Я прикрепил записку к рулевому колесу: «Вернусь через десять минут. Не уходи». И пошел сделать еще несколько телефонных звонков.

Совершенно нерезультативных.

Вернувшись, я обнаружил, что записка так и осталась нетронутой. Я завел машину и поехал обратно, к нашему домику.

Хелен подметала пол. Голова повязана носовым платком, чтобы уберечь волосы от пыли.

— Привет, — сказала Хелен, когда я внес в домик купленные моим тренером продукты. — Что ты сделал с Луи?

— Не знаю, что случилось. Он ушел за покупками. Я велел подождать меня в машине, когда вернется. Сроку дал ему полчаса. Я ждал больше часа, а потом без Луи прикатил к тебе.

Она сняла платок, поставила метлу в угол, зашла в ванную, вымыла руки и вышла оттуда, втирая в кожу какой-то приятно пахший крем.

— Ну, что ж, Дональд, у нас появился неплохой момент для разговора.

— О чем?

— О многом.

Я присел рядом с Хелен на маленькую кушетку. Она поднялась с нее и пересела на стул, лицом ко мне.

— Я хочу видеть твое лицо, — сказала она. — Если ты собираешься мне лгать, я увижу.

— Начало разговора не слишком вдохновляет…

— Ты мне нравишься, Дональд.

— Вот это — приятное начало.

— Ты мне понравился с первого раза, как я тебя увидела.

— К чему ты ведешь? — спросил я уже серьезно.

— Да. Проще простого девчонке-симпатяшке напустить на себя скромный вид и, если кто-то… ну, например, ты… на нее положил глаз, очень, очень мягко привадить к себе. Я так не делаю. Когда мне кто-то нравится, я влюбляюсь в него по уши. А когда мне кто-то не нравится, он мне просто не нравится, вот и все.

Понимаешь?

Я кивнул.

— Та, первая ночь в пустыне, — сказала Хелен, — одна из счастливейших ночей в моей жизни. Вторая ночь была почти так же хороша.

— А теперь?

— Теперь же мне все это не нравится.

— Почему?

— Я думала, мы тянемся друг к другу.

— Так оно и есть.

Лицо Хелен исказилось, как от боли. Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Неправда. Ты охладел ко мне. И я думаю, что знаю, из-за чего… Этот рэкет, мое мошенничество как способ жизни… Так?

— Я к тебе не охладел, Хелен. Ты мне нравишься. Все больше и больше.

— Да? Допустим, что так. — Она помолчала. — Как бы то ни было, но мое сотрудничество с Кулаком, машинный этот рэкет… Я жила на свой страх и риск, зная, что я по одну сторону закона, а полиция — по другую.

Впрочем, и «быки», и служащие казино тоже сплошь и рядом преступают закон. У меня много раз они вымогали деньги. Даже Кулак попадался пару раз. Вот почему я и смотрю на полицию… ну, как на полицию.

Я молчал.

Она отвела глаза, устремив их на кончик своей туфли.

— Ну, Дональд, я же не говорю, что ты… — пробормотала она, — если ты думаешь, что мне что-то известно об убийстве Кулака, и ты решил, что я расколюсь из-за симпатии к тебе, из-за… взаимной нашей симпатии… Ты решил разыграть для меня спектакль, сделать вид, что бросил частный сыск, и таким образом вытянуть из меня то, что я знаю… — Она вдруг сбилась, покраснела, потом внезапно успокоилась, уставившись на меня своими темно-серыми глазами. — Так вот, Дональд, мне кажется, что я тогда в самом деле могла бы тебя убить… Если ты таким образом меня дурачишь…

— Тогда я не поставил бы тебе это убийство в вину.

Она продолжала изучающе смотреть на меня.

— Собираешься что-нибудь добавить?

Я улыбнулся и покачал головой.

Она резко встала.

— Будь ты проклят, Дональд! Хотела бы я знать, что ты со мной сделал!.. Но вот что, — я ведь уверена, что ты продолжаешь расследование. Но тогда запомни, что я тебе сказала!

— Обязательно запомню. Но… Как ты думаешь, где сейчас Луи?

— Откуда мне знать? Ты дал ему денег?

— Да.

— Он все-таки какой-то странный, этот Луи.

— В каком смысле?

— Получает удовольствие от драки.

— Еще?

— Не знаю. Все идет от этой любви мужчин к дракам. Они все становятся чокнутыми рано или поздно.

И Кулак тоже был отчасти таким. Это помогает им жить.

Не видеть вещи так, как вижу я… И ты… Послушай, Дональд, ты впрямь надеешься, что чуть погодя, если ты будешь рядом, то я настолько потеряю голову, что все разболтаю?

— Я как-то об этом не задумывался.

— Самое время задуматься.

— Ладно, задумаюсь.

— Если ты когда-нибудь попытаешься расспрашивать меня об этом, я… тебя убью. Я… я не только тебя возненавижу, но… но… со мной ужасное произойдет что-то, Дональд. Я потеряю опору. Пожалуйста, Дональд, дай мне шанс начать человеческую жизнь. Если это спектакль, давай кончим его прямо сейчас, и тогда, может быть, я смогу все это пережить. Если я прожду еще несколько дней в таком состоянии…

— У тебя здесь, в Рино, есть друзья? — спросил я, меняя тему разговора.

— Нет.

— Куда же ты пойдешь и чем станешь заниматься?

Ее взгляд стал жестким.

— Слушай, неужели ты думаешь, что тебе удастся меня испугать? Если зайдет речь о том, что единственный выход — пойти к кому-то на содержание, я тут же приму большую дозу снотворного… Я могу рвануть отсюда прямо сейчас, безо всего, кроме рук… Ну, в общем, я проживу, Дональд… Во всяком случае, тут же не побегу продаваться.

— Что же станешь делать?

— Не знаю. Что-нибудь подвернется. Ну так как?

Собираться?

— Что касается моего желания, то — нет.

— Ты не откроешься?

— Ты не хочешь рассказать мне, что тебе известно про убийство Кулака… Я надеюсь, что ты этого никогда и не захочешь, и не сделаешь.

— Ах ты, Дональд-путешественник… Я тебе выскажу все сразу. Черт тебя побери! Ты можешь выкачать из меня все, что тебе нужно. Можешь спрашивать меня о чем угодно, и я все тебе расскажу. Но если ты спросишь меня о Кулаке, о той ночи, когда его кокнули, я… Я… ну, наверное, расколюсь, но как только ты задашь мне этот вопрос, я буду точно знать, зачем ты стал путешествовать со мной. — Движением руки она обвела автостоянку. — А когда я буду знать наверняка, что ты все это проделал, чтобы я не в состоянии была сказать «нет», о чем бы ты меня ни спросил… мне будет… так плохо, так плохо, что я никогда не сумею вновь почувствовать себя человеком и думать, что в мире еще осталась какая-то порядочность… Ты до конца меня понял?

— Да.

— Тогда все в порядке… И что мы дальше предпримем?

— Мы съездим, если ты не возражаешь, в верхнюю часть города Рино и посмотрим, не удастся ли обнаружить Луи в одном из тамошних кабаков.

Она опять изучающе взглянула на меня, а потом разразилась смехом, хотя в ее смехе слышна была и горечь.

Я подошел к ней и стал рядом.

— Неужели ты не понимаешь, Хелен, что… Я не добиваюсь чего-либо, на что не имею права. Да, я детектив. Я работаю. Я не работаю на агентство Б.Кул. Я просто расследую дело. Я пытаюсь добиться, чтобы совершилась справедливость. По отношению к разным людям — по-разному. Они зависят от меня, известно им об этом или нет. Если я не добьюсь справедливости, не думаю, что кто-то другой ее добьется.

— И поэтому ты хочешь, чтобы я тебе рассказала, что мне известно…

— Мне от тебя ни черта такого не нужно. — Я повысил голос. — Я в тебя влюблен. Ты — лучшая девушка из тех, кого я когда-либо встречал. Да, я никогда не попросил бы тебя оставить Лас-Вегас и уехать вместе со мной, если бы это путешествие не было связано с этим делом. Но… я счастлив. Я наслаждаюсь этим путешествием. Мне нравится быть рядом с тобой. Мне нравится все, что ты делаешь. Мне все в тебе нравится. Но я работаю, я веду дело, и причина, по которой я нахожусь именно здесь, в Рино, вместе с тобой, в самом деле связана с моим стремлением успешно завершить дело.

— А когда оно закончится?

Мне этот вопрос был как нож в сердце. Я ответил, не отвечая на него:

— Наверное, на меня свалится еще какое-нибудь дело.

— И ты не собираешься спрашивать меня, что мне известно о Кулаке?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда!

— И ты не спланировал все это путешествие для того, чтобы я разболтала то, что знаю?

— Нет.

— И ты не хотел добиваться чего-нибудь обманным путем…

— Нет!

Молчание.

— А тебе приходило в голову, Дональд, что это ведь странно, что ты ни разу до сих пор меня не поцеловал?

Я поцеловал ее.

Она сказала:

— Я считаю, что именно сейчас мы сорвали банк, Дональд.

Глава 14

Я отыскал Луи в два часа дня в задней комнате одной из забегаловок. На столе перед ним стояла бутылка виски, наполовину опорожненная. Костяшки пальцев, державшие стакан, кровоточили. Луи сосредоточенно смотрел перед собой. Взгляд потускнел, беззвучно шевелились губы.

— О, Дональд, вот и ты, — произнес Луи хриплым голосом.

Я сдвинул бутылку виски к краю стола.

— Ну, собирайся. Пошли домой, Луи.

Он нахмурился:

— Слушай, эт-то ведь верно. У меня ведь т-те-п-перь есть дом, правда? Я… О, черт! — Он поднялся над столом, сунул руку в карман брюк, вытащил две долларовые бумажки и немного мелочи. — Т-ты знаешь, что… я нат-т-во-р-рил, дружище? — Его стеклянные глаза обшаривали меня. — Я п-потрат-тил деньги, что т-ты мне дал, все, что оставалось… от пп-р-родуктов, на это вот пойло. У меня… возникает жажда, и когда она на меня обрушивается, я не в силах…

— А кому ты врезал, Луи? — спросил я.

Он посмотрел на свои костяшки, нахмурился:

— Слушай, вот потеха… Я ведь кого-то ударил, а потом… потом подумал, что это привиделось… ну, такое, что лезет в голову, когда напьешься… Вот и не знаю… Погоди минуту. Дай мне вспомнить… А… Я тебе скажу, кто это был. Это был Сид Дженникс. Когда-то дрался за звание чемпиона. Хороший парень, но я… навесил ему, как в старые времена… Дай-ка я тебе покажу прием старины Хейзена… Я тогда выиграл чемпионат флота… должно быть, это был чемпионат, ну, конечно, в Гонолулу… дай мне подумать. Или это было…

— Пошли, Луи, мы едем домой.

— Малыш, ты не обижаешься из-за денег?

— Нет.

— Ты понимаешь, как это бывает?

— Конечно.

— Ты самый хороший друг… который… который только может быть. Тогда уже… как я тебе навесил… я понял, что ты мне нравишься… ну, как пожать руку малому, который… который… дал в челюсть… Ладно, поехали домой.

Я вывел его на тротуар, осторожно провел вниз по улице и усадил в драндулет. На полпути он вдруг постиг чудовищность растраты, она ошеломила его. Он захотел вылезти из машины.

— Приятель, выпусти меня. Я недостоин ехать в одной машине с тобой. Как я посмотрю в глаза мисс Хелен. Знаешь, что я натворил? Ведь я украл твои деньги.

К тому же знал, что у тебя их мало… небольшие сбережения… а я взял да украл. И пропил… Я хочу выйти… разобью голову и умру. И поделом!

Хорошо, что я не посадил его позади себя. Я опустил ладонь на его руку, которая неуверенно хваталась за ручку дверцы. Я успокаивал его, ведя громыхающую машину одной рукой:

— Все мы не ангелы. И я в том числе.

— Ты… ты хочешь сказать… ты прощаешь меня?

— Конечно.

— Взаправду?

— Конечно.

Тогда Луи начал плакать. А когда я привел его в дом, был погружен в печальную депрессию — состояние раскаявшегося грешника. Мы с Хелен еле уложили его в кровать. Я поставил рядом большой кувшин с водой.

— А теперь что? — спросила Хелен.

— Я останусь с ним, — сказал я. — А ты возьми машину, поезжай и сделай себе прическу в той парикмахерской, о которой ты — помнишь? — мне говорила.

Она заколебалась на мгновение.

— Поезжай, поезжай… Я дам тебе аккредитив. На предъявителя.

Она рассмеялась:

— Давай не будем об этом. У меня есть деньги.

— Тебе хватит?

— Конечно. Я прихватила с собой деньги Кулака. И послушай, Дональд, если ты окажешься на мели, я смогу нас поддержать на плаву. Я знаю, ты оплачиваешь всю эту… кухню и рассчитываешь благополучно выпутаться из всего этого в конечном счете, но если вдруг тебя прихватит, дай мне знать.

— Спасибо, обязательно.

— Пока, Дональд, — сказала она.

— До встречи, Хелен.

Она направилась к двери, вернулась, взяла мое лицо в свои ладони, заглянула мне в глаза, поцеловала.

— Пока тебя не было, зашел владелец замка, — небрежно сообщила она. — Он назвал меня миссис Лэм.

Не разрушай его иллюзий. Пока, мистер Лэм.

Я не успел ей ответить: «До скорой встречи, миссис Лэм», как она выпорхнула наружу. Я же уселся за кухонный стол, взял телефонный справочник, составил список мест, куда хотел позвонить. Потом на глаза мне попались какие-то старые журналы, я немного почитал, а затем… сказалось отсутствие привычки к физическим нагрузкам: я погрузился в легкий сон, время от времени приходил в себя, настолько, чтобы сообразить, что следовало бы пойти и посмотреть, как там Луи себя чувствует. Но выбраться из удобного кресла не было сил, и я снова погружался в сон.

В конце концов, я пришел в себя и решил взглянуть на Луи. Он не спал. Приоткрыв налитые кровью глаза, посмотрел на меня снизу вверх.

— Привет, дружище, водички бы!..

— А кувшин прямо перед тобой.

Он криво улыбнулся, поднял кувшин и выпил прямо из горлышка половину содержимого большого стеклянного сосуда.

— Я — подлец! — четко выговорил он, ставя кувшин прямо на пол. — И я знаю, что я подлец.

— Все о’кей, Луи.

— Мне бы хотелось, чтобы ты не был так чертовски тактичен.

— Давай не будем об этом.

— Дружище, мне было бы приятно совершить для тебя какой-нибудь пустячок — убить кого-нибудь или что-нибудь в этом роде. Есть заказы?

Я улыбнулся ему:

— Как голова? Болит?

— Она у меня болит все время, — серьезно сказал Луи. — Вот почему я закладываю. У меня головная боль с таких давних времен, что я с ней свыкся. Я всегда старался компенсировать зрителям их расходы. Продолжал оставаться на ногах, обмениваться ударами, хотя по всем законам мне следовало бы лежать на полу и, не рыпаясь, слушать ругань болельщиков.

— Чуть погодя тебе станет лучше. Хочешь еще поспать?

— Нет. Я собираюсь встать и выпить море воды. Что случилось с той бутылкой. Я ее ведь не закончил?

— Я ее там и оставил.

— Э, жаль… За виски было уплачено, — сказал он с сожалением.

— Пусть лучше останется в баре, чем в тебе.

— И тут ты прав, — сказал он, — боюсь только, что буду вспоминать эти полбутылки виски… Тебе бы лучше вышвырнуть меня вон, дружище, пока я не навлек на тебя беду. Иного я не стою.

— Брось… Ты почувствуешь себя лучше, когда желудок снова придет в норму.

Его налитые кровью глазки уставились на меня.

— Скажу тебе одну вещь. Я собираюсь обучить тебя всему, что знаю, всем маленьким хитростям ринга. Я собираюсь сделать из тебя настоящего боксера.

— Отлично, Луи. Теперь послушай. Я собираюсь прогуляться. Хелен в городе. Она вернется часа через два.

Ты в состоянии присмотреть за домом?

— Конечно.

— Не исчезнешь?

— Где мои брюки?

— Вон там, на стуле.

— Выверни карманы, забери все деньги, тогда не сбегу.

— Ты же мне вернул сдачу.

Он тяжело вздохнул:

— Что ж, прекрасно. Иди. — Он вновь взбил у себя за головой подушки и попросил: — Дай мне сигарету, дружище, и как только вода закончит промывать мне желудок, я буду в полном порядке.

Я вышел на шоссе. Прошел с полмили пешком. Догнавшая полуторка подбросила меня до города.



Киоск торговал газетами, выходящими во всех больших городах Штатов. Я нашел газету Лас-Вегаса… Полиция подняла шум по поводу исчезновения Хелен Фрамли.

Они прошли по ее следам до квартиры, где она скрывалась с вечера убийства Гарри Бигана. Она исчезла, а полиция, уточнив действия некоего Дональда Лэма, частного детектива, пришла к выводу, что Хелен Фрамли, экс-боксер Луи Хейзен и Лэм покинули город вместе.

Полиция склонна была считать, что Хелен Фрамли либо непосредственно была замешана в убийстве, либо обладала очень важными сведениями, и потому-то частный детектив, стараясь упредить полицию, дал ей возможность ускользнуть в обмен на информацию, которую она могла ему предоставить. В газете содержался явный намек на то, что официальные лица, считая происшедшее особо важным делом, будут преследовать Лэма по закону, — возможно, за участие в уголовном преступлении. Хейзен, похоже, тоже был в нем замешан. Он без колебаний опознал в убитом Гарри Бигана, бывшего боксера-профессионала по имени Сид Дженникс.

Слава Богу, полиция пока еще не связала меня с покупкой подержанного автомобиля.

Я позвонил, куда собирался, по-прежнему используя свою легенду о сан-францисском кредите. Вырезал заметку из газеты Лас-Вегаса и двинулся из города.

Прошагал почти милю, пока, наконец, не поймал машину.

Хелен вернулась час спустя после моего возвращения.

Луи подал обед, потом вымыл и вытер тарелки. Втроем мы сходили в кино, потом легли спать.



Луи Хейзен вытащил меня из постели на рассвете.

— Вставай, вставай. Сделаем пробежку, пока прохладно. Я не хочу, чтобы ты вспотел.

— На улице не прохладно, там просто холодно! — протестовал я.

— Ты будешь в порядке, когда выберешься наружу.

Луи просунул руки мне под мышки и поднял на ноги.

О, Боже, они едва не подогнулись, так болели мышцы.

— Черт возьми, Луи, я не могу заниматься сегодня.

Мне надо отдохнуть.

— Пошли, пошли, пошли, — повторял он.

Мы вернулись назад тихим пешим ходом, делая глубокие вдохи и выдохи, Я внезапно понял систему диафрагмального дыхания, которую вдалбливал в меня Луи: выдыхай воздух до последней капли, прежде чем сделать следующий глубокий вдох.

Мы вернулись, надели жесткие боксерские перчатки. И мне казалось, тренировались на солнце бесконечное количество часов. А потом Луи засунул меня под душ и снова толок и разминал мои мускулы, и усталость прошла. И силы просто распирали меня к тому времени, как Хелен наполнила кухню ароматом горячего кофе…



В то же утро чуть позже у меня появилась зацепка-ниточка.

Служащий одной кредитной организации, поставляющей товары в розницу, доставил продукты миссис Сидней Дженникс в ее квартиру на Калифорния-стрит, дом номер…

Я отправился на место, припарковал драндулет, поднялся по лестнице и нажал кнопку звонка. Женщина, открывшая дверь, была Корлой Бурк.

— Могу я войти?

— Кто вы?

— Друг Хелен Фрамли.

Корла Бурк сердито посмотрела на меня.

— Как вы меня нашли?

— Это — поучительная история. Как ее лучше вам рассказать — снаружи или внутри?

— Внутри. — Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы я смог войти.

Я сел около окна. Корла Бурк, устроившись напротив меня, подыграла мне, сама начав разговор.

— Я просто не могла воспользоваться предложением мисс Фрамли, — сказала она. — Я написала и все ей объяснила.

Я занял позицию человека, в какой-то степени обиженного за свою подругу Хелен, и как ее друг имел право спросить:

— Не понимаю — почему?

— Это было бы нечестно.

— Уверен, это было бы гораздо лучше, чем то, что вы сделали на самом деле.

По лицу Корлы Бурк пробежала тревога. И что-то вроде раскаяния — выстрел попал в цель.

— Я, конечно, не знала, как все получится… Ну, не могла заглянуть в будущее…

И она нервно засмеялась.

— Мисс Фрамли старалась поступить с вами по справедливости, а вы… ну, скажем, не оценили это в полной мере.

— Мне, право, жаль… Как вы здесь оказались?

— Ну а где же еще вас искать?

— Почему вы хотели меня разыскать?

— Я думал, может быть, что-то можно предпринять, чтобы выправить положение.

— Нет, уже поздно.

— Насколько я знаю, нет еще…

— Боюсь, вы слишком оптимистичны… Пожалуйста, поблагодарите от моего имени мисс Фрамли и передайте ей, что мне, конечно, не хочется, чтобы она считала меня неблагодарной, и я полагаю… А в общем, я полагаю, это все, что надо ей передать.

Я огляделся вокруг… Открытый чемодан, сложенная на столе и двух стульях одежда. На маленьком столике в углу возле окна — дамская шляпка, перчатки и кошелек. И там же еще — запечатанный конверт.

— Не возражаете, если я закурю?

— Конечно, нет. Я тогда тоже за компанию.

Я угостил ее сигаретой, зажег спичку, в поисках пепельницы постарался расположиться так, чтобы оказаться у края стола. И схватил письмо!

Она увидела, что происходит, метнулась к столу. Сделала попытку вцепиться в письмо. Я сказал:

— Если оно не из Лас-Вегаса, оно мне не интересно.

Если оттуда, я собираюсь его прочесть!

Она схватила меня за руку. Я оттолкнул ее. Ухитрился ускользнуть от нее за стол, проворно вытащил из конверта листок бумаги и успел прочитать, что там написано быстрым летящим почерком:

«Частный детектив Дональд Лэм занимается делом.

Он виделся с Хелен Фрамли. Дружок Хелен, мужчина по фамилии Биган, был убит прошлым вечером. Вам оставаться в Рино — небезопасно. Найдите глубокую нору в другом месте».

Письмо было подписано просто инициалами «А.У.».

Я сказал:

— Давайте будем откровенны друг с другом и тем самым сэкономим время. Меня зовут Лэм. Артур Уайтвелл нанял меня, чтобы разыскать вас, поставив об этом в известность Филиппа… Ну, а теперь почему бы вам не рассказать мне свою историю?

Сражение было проиграно. Силы покинули Корлу.

— У меня есть версия. Я могу ее изложить, чтобы помочь вам… начать разговор.

Корла молчала, стояла и смотрела на меня так, будто я был единственным убежищем после опустошившего все и вся циклона.

— Итак… Артур Уайтвелл не хотел, чтобы его сын на вас женился. Он считал, что Филипп мог бы найти более выгодную партию. Но Филипп сильно любил вас, а Уайтвелл некоторым образом психолог. Он понимал, что, в общем-то, его возможности ограничены, потому что Филипп если и был в чем-то незрелым человеком, то отнюдь не в личных своих чувствах, тут он — настоящий мужчина. Отец никогда не понимал сына по-настоящему, но осознавал, что существует пропасть, через которую ему никогда не перекинуть мост. То есть он понимал, что любая попытка встать между вами вызовет полный его разрыв с сыном… А потом случилось что-то, сыгравшее отцу на руку. У него появилась возможность, которую он искал. Он так все организовал, что вы просто выпали из картины, и оставил Филиппа залечивать раны в одиночку. Однако, — продолжил я, — Филипп принял случившееся так близко к сердцу, что отец почувствовал: надо что-то предпринять. Да, Филипп чувствителен, он не потерял представлений о чести и порядочности, так и не научился игнорировать интересы других людей. Ваше исчезновение, — Он ведь не знает, что это сговор, — для него оказалось слишком тяжелой ношей.

Корла тихо плакала, даже не пытаясь что-либо сказать.

Я подошел к окну, поглядел вниз на грязный задний двор, битком забитый какими-то старыми ящиками. Между двумя столбами уныло свисала бельевая веревка. В лужицах отражалось солнце. На куче сырого песка валялись детское жестяное ведерко и лопатка… Я постоял спиной к комнате: пусть выплачется, успокоится без неприятного чувства, что я за ней наблюдаю.

Прошло несколько минут, прежде чем Корла овладела собой в той степени, чтобы вести разговор.

— Вы думаете, мистер Уайтвелл мог предположить, что вы меня отыщете?

— Не знаю. Все, что мне известно: нас наняли для того, чтобы найти вас.

— Но он поставил мне условие, что я так должна организовать свое исчезновение, чтобы меня никто никогда не нашел. На этом он настаивал. Но тогда выходит, что приглашение вас к розыску — просто уловка, чтобы успокоить Филиппа?

— Так оно и есть.

Она ухватилась за последнюю соломинку.

— Но нанять хорошего детектива — это ведь стоит больших денег, правда?

— Да?

— А вы, должно быть, хороший? И он не пожалел…

Если ей хотелось продолжать себя обманывать, у меня это не вызывало возражений.

— Кажется, мы справляемся со своими делами в агентстве.

— Не можете ли вы мне что-нибудь еще рассказать, чтобы я поняла, каковы в настоящее время истинные чувства и намерения мистера Уайтвелла?

Только после того, как вы расскажете мне, что произошло. Тогда я, возможно, смогу связать концы с концами.

— Но, похоже, вы уже все знаете. Например, о Хелен Фрамли.

— Нет, я знаю только, что она написала вам письмо.

О чем оно — могу лишь гадать.

— А как вы думаете, что было в письме?

— Я думаю, в нем заключалась ловушка.

— Расставленная этой Хелен Фрамли?

— Я не думаю, что Хелен Фрамли когда-нибудь писала это письмо.

— Но я получила письмо от нее.

— Почему бы вам не рассказать мне все, что знаете вы, а потом уж мы сопоставим, кто что знает.

Корла задумалась.

— Вы догадываетесь, что послужило причиной моего бегства?

— Сид Дженникс.

Она кивнула. И начала, наконец, рассказывать:

— В детстве я была просто маленькой дурочкой.

У которой… у которой всегда была страсть к сильным.

И, если хотите, к насилию. Мне нравился бокс и боксеры. Я обожала футбол[4]. Мы с Сиднеем учились в одной школе. Он играл в футбольной команде. Потом в школе стал моден бокс, и Сидней был сильнее всех.

Герой поединков. Многие родители были против увлечения боксом, но Сидней оставался кумиром каждого мальчишки в школе. И… моим. И постепенно превратился в драчуна-забияку, умеющего получить выгоду от своей силы. Тогда я этого не понимала.

В общем, я продолжала дружить с Сиднеем и в последнем классе перед выпуском, хотя моим родителям эта дружба не нравилась. Сидней после школы занялся профессиональным боксом, начал строить из себя мученика идеи… а я, в общем, когда Сидней стал зарабатывать достаточно, чтобы меня содержать, я убежала вместе с ним, и мы поженились. — Корла пожала плечами и как-то устало добавила: — Конечно, это оказалось ужасной ошибкой. — С минуту помолчала, как бы прикидывая, нужно ли обойти то, о чем теперь предстояло рассказать. Затем вновь пустилась в повествование: — Мы прожили вместе почти три месяца. Первые две или три недели я была совершенно околдована. Но постепенно… у меня начали открываться глаза. Сидней был силен, жесток и при этом — труслив. Если на ринге мог с кем-то справиться, то становился безжалостен и добивал противника. Когда проигрывал, всегда находил массу оправданий себе. Он, пожалуй, мог бы достичь вершины, но… когда регулярно начал встречаться с лучшими боксерами… Однако я забегаю вперед. Когда я вышла за него замуж, он только вышел из категории новичков, и на него обратили внимание. Известность сбила его с толку. Он ведь очень эмоционален и до безумия ревнив.

Он начал обращаться со мной как со своей личной собственностью… и его поступки по отношению ко мне, когда слетал внешний лоск и обнаруживалось, что под ним, — были отвратительны…

— Нет надобности вдаваться в подробности, — сказал я. — Что произошло, когда вы его оставили?

— Я устроилась на работу. Еще в школе пробовала себя, а теперь стала совершенствоваться в работе секретаря, радовалась, что мне эта работа удается.

— Развода не было?

— Я думала, Сид добился развода. Это была самая подлая шутка из тех, что он сыграл со мной. Я заявила ему, что хочу быть свободной. Он возразил, что лучше подождать год, а потом развестись под предлогом прекращения супружеских отношений. Он не желал, чтоб на него повесили обвинения в жестоком обращении с женой, это, мол, повредит его карьере… Мы стали ждать, когда пройдет этот год. Важный год для Сиднея: семь или восемь месяцев он шел все время вверх, но потом… за три месяца… скатился вниз. Я не знаю всего, что случилось, но его импресарио пришел к выводу, что он трус, что на ринге он любит только избивать боксеров слабей себя, а не честно сражаться, как подобает спортсмену. Я уж не знаю, как случилось… то, что случилось. Какая-то темная история, какая-то махинация… предал своего импресарио и намеренно проиграл бой… или что-то в этом роде. До меня дошли слухи. Как бы там ни было, десять месяцев спустя после нашего разрыва он пришел ко мне. Он был в отчаянии. Говорил, что ему никак не удается взять себя в руки после моего ухода. Сказал, что вместе со мной из его жизни ушло вдохновение. Ну, в общем, когда под ногами почва заколебалась, он начал искать сочувствия. Он заявил мне, что относится к тем мужчинам, кому для вдохновения в жизненной борьбе нужна женщина, и раз он не может вернуть меня обратно, а это он понимает… ну, словом, он встретил другую девушку, хотя никогда не будет испытывать к ней тех чувств, какие испытывал ко мне, но она безумно любит его, и ему она, в общем, нравится. — Корла горько рассмеялась: — В этом был весь Сидней: она его безумно любила, а ему она некоторым образом нравилась.

— И что ему было нужно от вас? — спросил я.

— Он хотел поехать в Рино и развестись.

— И предложил, чтобы вы за это заплатили? — догадался я.

— Я дала ему деньги. И он сказал мне, что с разводом все прошло гладко.

— А девушка?

— Он на ней женился. А я не дала себе труда проверить запись о разводе.

— А он и не разводился?

— Да, он просто взял деньги, что я ему дала, чтобы произвести впечатление на ту, другую девушку. Он убедил ее выйти за него замуж. У нее были какие-то сбережения. Сидней и до них добрался.

— Это была не Хелен Фрамли? — спросил я.

— Нет. Ее звали Сэди… Ну, потом я полностью потеряла его из виду. Слышала, что он оставил ринг.

У комиссии по боксу на него что-то имелось… ну, криминал какой-то, который закрыл ему путь на ринг.

Да я и не думаю, что он очень рвался туда. Он был не из того теста сделан, чтобы держать удары в честной борьбе.

— И вы встретили Филиппа?

— Да. И я встретила Филиппа. Взяла себе имя Корла Бурк, чтобы забыть прошлое, начать все сначала. Видите ли, мой отец…

— Нет надобности копаться в подробностях. Переходите к Хелен Фрамли.

— Я получила от Хелен Фрамли то весьма странное, удивившее меня письмо. Она написала, что прочла в газете… ну, да вы знаете… Я, мол, собираюсь выйти замуж, между тем… она знакома с Сиднеем и часто слышала его рассказы обо мне… знаю ли я, что Сидней так и не развелся. Она дальше писала, что Сидней очень изменился со времени нашей совместной жизни, стал гораздо спокойней и всерьез решил чего-то добиться в жизни. Она не была уверена, что у него в настоящее время есть деньги на развод, но если я не хочу ждать, она может так все организовать, что я спокойно могу выходить замуж, а после того, как выйду замуж за Филиппа, Сидней примется за дело и добьется развода.

Она написала, что у него была полоса неудач, но через несколько недель у него снова появятся деньги.

— Сколько денег на этот раз ему было нужно? — спросил я.

— Она ни о чем подобном даже не упомянула. Вообще о том, что я должна дать деньги. Она высказала мнение, что, если он, Сидней, сможет раздобыть себе достаточно денег для того, чтоб обосноваться в каком-нибудь бизнесе, — это будет все, чего он желает, и что больше я никогда о нем не услышу.

— У вас не создалось впечатления, что письмо писалось под его диктовку?

— Она утверждала, что Сидней ничего не знает о письме. Но… но он, Сидней, сам напишет Филиппу Уайтвеллу, если выяснится, что моя свадьба все-таки состоится, потому что ему не хочется, чтоб Филипп женился при моем живом муже.

— Какая забота о Филиппе!

— Как раз в духе Сиднея… Сама эта миссис Фрамли показалась мне очень славной. Она хотела посмотреть на ситуацию с моей точки зрения.

— Откуда она узнала, что вы были и остаетесь женой Сиднея? И как она разыскала некую Корлу Бурк?

— Об этом она ничего не сказала, написав в своем коротком письме.

— Таким образом, предложение свелось к следующему… Если вы не пообещаете Сиднею Дженниксу денег, достаточных для того, чтобы он начал какое-то свое дело, он собирается помешать вашей свадьбе. Если вы пообещаете позаботиться о нем с помощью денег, которые вы возьмете у нового мужа, он тогда… подождет… чего? Подождет вашего превращения в курицу, постоянно несущую золотые яйца. Так?

— Что ж, если вы так считаете…

— Только так и можно понять то, что вы мне рассказали.

— Значит, вы думаете, эта Хелен Фрамли…

— Я не думаю, что Хелен Фрамли вообще писала это письмо!

— Но она попросила меня ответить ей.

— И вы ответили?

— Да, конечно.

— И это было то самое письмо, что продиктовал вам Артур Уайтвелл?

— Он его не диктовал.

— Но он знал, что в нем будет сказано вами.

— Да.

— Я хочу получить более подробную информацию об этой стороне вашей истории, — попросил я.

— В общем, все это на меня обрушилось… по заслугам. Как вам объяснить? Я даже самой себе не могу объяснить, почему я… вычеркнула три месяца из своей жизни, что была замужем за Сиднеем Дженниксом.

Я прогнала их от себя, как прогоняют воспоминание о кошмарном сне…

— Вы хотите сказать, что ничего не рассказали Филиппу о том времени, что Филипп ничего не знал ни о Сиднее Дженниксе, ни о том, что вы были замужем?

— Верно.

— Это письмо от Хелен Фрамли обрушилось на вас, как тысячекилограммовая бомба при прямом попадании…

— Да, и знаете, что я сделала? Я взяла письмо и отправилась повидать Филиппа. В его контору. Кстати, вечером мы должны были увидеться, но я не дождалась вечера.

— Вы с ним, очевидно, не встретились?

— Нет. Куда-то вызвали его по очень важному делу, в офисе мне передали записку, в которой говорилось, что он очень сожалеет, но вынужден просить меня перенести нашу встречу, что он пытался связаться со мной по телефону, но не смог дозвониться. Еще он написал, что принесет мне обручальное кольцо около одиннадцати часов и выяснит, не смогу ли я с ним позавтракать на следующий день.

— Артур Уайтвелл был в офисе? — спросил я.

— Да. Был внимателен и очень мил. Он примирился со свадьбой. Я, конечно, понимала, что он ее не одобряет, но тогда…

— Вы рассказали Артуру Уайтвеллу свою историю?

— Да.

Я пристально посмотрел на Корлу:

— Полагаю, он был ошеломлен?

— О, да… Страшный удар для него. Но он оказался на высоте. Он признался, что сначала я ему не понравилась, но в конце концов понял, что Филипп меня безумно любит, а он, отец, достаточно хорошо относится к сыну, чтобы препятствовать тому быть счастливым на свой лад, а не на отцовский… Что если я нужна Филиппу, то и он примет меня в семью, и что никто никогда не узнает, что на самом деле он был против…

Он был в достаточной степени откровенен, и я в тот миг еще сильней, чем когда бы то ни было, привязалась к нему. Ведь он успокоил меня и… ну, был таким мудрым, всепонимающим и снисходительным и к тому же умеющим держаться точки зрения здравого смысла.

— Какая же это точка зрения?

— Он, конечно, сказал, что теперь мы можем не торопиться со свадьбой, и добавил, хотя мне это уже было известно, что если бы Филипп узнал, что я была замужем, что существует другой мужчина, который был первой моей любовью и к тому же моим мужем, который жил со мной, который… В общем, вы знаете Филиппа, вы поймете, какие чувства он мог бы при этом испытывать. Он ведь ужасно чувствителен.

— И что же дальше? — Я хотел, чтобы Корла не уходила в сторону от нужного мне русла.

— И я показала ему письмо Хелен Фрамли. Он высоко оценил мою честность. Добавил, что большинство женщин поддалось бы искушению закончить дело со свадьбой. Еще он посоветовал мне написать мисс Фрамли и сообщить, во-первых, что о свадьбе теперь речь не идет и что, во-вторых, Дженникс не должен был связаться с Филиппом.

— Почему он не желал, чтобы Дженникс связался с Филиппом?

— Он не хотел, чтобы Филипп был так жестоко разочарован. Именно эта идея стояла за всем нашим разговором. Мне предстояло спасти репутацию, но это делалось не ради меня. Ради Филиппа!

— Кто предложил план спасения?

— Пожалуй, мы вместе его разработали, в некоем сотрудничестве. Мистер Уайтвелл сказал, что временно мне придется уйти со сцены, так, чтобы Филипп никогда не узнал, что на самом деле произошло. Пока не привыкнет к моему отсутствию. Тогда мы сможем все ему открыть. Он добавил, что когда-нибудь в будущем, если я добьюсь от Дженникса развода, не останется никаких препятствий для моего замужества. Филипп тогда все узнает и все правильно поймет.

— Вам не приходила в голову мысль, что следовало бы пойти к Филиппу и откровенно ему во всем признаться?

— Ну, если честно, мистер Лэм, приходила. Потому-то, пусть импульсивно, я сразу отправилась в офис к Филиппу. Я хотела чистосердечно во всем ему признаться, все ему объяснить. Но так ему рассказать, чтоб не причинить боли. Его отец заявил, что понимает Филиппа лучше, чем я, и что единственным выходом для меня будет исчезнуть.

И притом в таких обстоятельствах исчезнуть, чтобы обязательно создалось впечатление, что со мной произошло что-то совсем необычное… Если честно, мистер Лэм, я и тогда подумала, что помимо заботы о Филиппе, мистер Уайтвелл беспокоился и о себе. Понимаете, уже было объявлено о помолвке и назначен день венчания, и если… в общем, вы понимаете, что могло случиться, если бы обнаружилось, что невеста — замужняя женщина. Удар для семьи Уайтвеллов, не правда ли?

— Другими словами, Уайтвеллу совсем не улыбалось прийти в клуб к своим друзьям и услышать от одного из них: «Ваш сын сегодня женился. Поздравляю», а ответить пришлось бы не «спасибо», а: «Нет, выяснилось, что у этой женщины есть живой муж, так что мы разорвали помолвку».

Корла вздрогнула, как от приступа боли.

— Я действую жестоко, потому что хочу, чтобы вы взглянули на дело под моим углом зрения.

— Под каким же?

— Подумайте… Разве Филипп не простил бы вас?

Он утверждал бы, что это не ваша вина, настоял бы на том, чтобы вы поехали и добились развода. Ваша свадьба была бы просто отложена.

— Я не думаю, что Филипп когда-нибудь смог бы простить меня, что я скрыла от него свой первый брак.

— А я думаю, смог бы.

— Нет, и я знаю его лучше, чем вы.

— Но отец знает его достаточно хорошо, — сказал я, — и его опасения совпадали с моим предположением.

— Что заставляет вас утверждать это, мистер Лэм?

— Его отец использовал возможность убрать вас со сцены и заставить совершить нечто такое, за что Филипп никогда бы вас не простил. Не понимаете? Если вы когда-нибудь вернетесь к Филиппу и попытаетесь с ним объясниться, вы нравственно погибли. Филипп никогда не смог бы забыть тех страданий, которые ему пришлось испытать, когда вы исчезли при туманных обстоятельствах, а он не знал и не мог узнать, что же в действительности с вами произошло. Он мучился при мысли, что, возможно, вы похищены, подвергаетесь какой-то опасности. Простите, я не хотел быть причиной ваших слез, но я просто хочу, чтобы вы поняли.

— Но мистер Уайтвелл обещал мне, что все расскажет Филиппу.

— Уайтвелл вас одурачил. И это все, что я хотел у вас выяснить.

— Я ничего уже не в состоянии понять…

— Между тем все понятно. Если Уайтвелл, в конце концов, объяснит все Филиппу, он обязательно вынужден будет сообщить, откуда ему все это известно; значит, вынужден будет признаться Филиппу, что он, отец, принимал участие в обмане, беседовал с вами, что именно он убедил вас не ждать Филиппа и ничего ему не рассказывать. Филипп, вероятно, простил бы вас, и что-нибудь можно было придумать. Артур Уайтвелл сочинил бы какую-то важную деловую сделку в Нью-Йорке, требующую присутствия Филиппа на востоке. Свадьба могла быть отложена до его возвращения, а Уайтвелл объяснил бы своим друзьям, что это просто задержка. А в это время вы бы добились развода с Дженниксом…

Филипп никогда не простит своего отца, узнав, как тот вышел из положения. А узнав теперь подлинные факты, никогда не простит и вас — соучастницу Уайтвелла.

— Я ничего не понимаю… Прежде всего… ведь вы работаете на мистера Уайтвелла!

— Он нанял меня.

— Ну?

— Но он нанял меня, чтобы разыскать вас, выяснить, почему вы исчезли и что с вами произошло. Это все, что я должен был сделать, и я это сделал.

Она смотрела на меня так, словно только сейчас пришла в себя от мощного удара: все вокруг прояснилось, но боль усилилась.

— И что же теперь… вам-то теперь как быть, что делать?…

— Лично я ничего не собираюсь делать. Вам придется кое-что предпринять.

— Что… предпринять?

— Побить козырем его туза!

— Не понимаю.

— Вы исчезли, — начал я, — при таких обстоятельствах, что с вами мог случиться внезапный приступ… амнезии…

— Да. И он хотел, чтобы это выглядело именно так.

— Он, конечно, предложил вам написать Хелен Фрамли, чтобы Сидней ни в коем случае не извещал ни о чем Филиппа?

— Да, да.

— Он дал вам бумагу и вручил конверт с маркой.

— Да, да…

— И хоть вы представляли себе, что план вашего исчезновения — результат сотрудничества, в сущности, он был разработан не вами, а Уайтвеллом.

— Пожалуй, да. Он мне сказал, что я должна спасти честь семьи и что будет гораздо лучше и приятней устроить дело так, чтобы Филипп продолжал любить меня, сохраняя в памяти нашу любовь, чем жестоко разочароваться и, возможно, заставить его возненавидеть меня.

— Ну, вот вы и сделали то, что было задумано.

— Что?..

— Потеряли память.

— Я не понимаю.

— Сделайте все, как было задумано… Вы перенесли полную потерю памяти. Вы вышли из офиса, очутились на улице, и все — отключение, отлет, неизвестно куда, никакого понятия о том, кто вы, как вас зовут, как случилось, что вы находитесь здесь.

— Что хорошего может из этого выйти? Каким образом это мне поможет?

— Не понимаете? Вы страдаете потерей памяти. Вас подобрали, поместили в госпиталь, а детективное агентство Б.Кул вас находит. Вы не можете вспомнить, кто вы такая. Ваш мозг как чистый лист бумаги, но умное и доброе детективное агентство Б.Кул отыскало ваш след, и Филипп приезжает, чтобы вас опознать. Как только вы бросаете взгляд на лицо Филиппа… о, сильный шок от встречи с любимым человеком возвращает вам способность мыслить и…

— Прекратите! — закричала Корла. — Прекратите!

Я не могу это выносить.

— Почему?

— Вы разрываете мне сердце!

— Вы глупышка, — сказал я. — Отбросьте глупую сентиментальность, докопайтесь до сути дела.

— О, это обман. Это совершенно невозможно! Я не могу так обманывать Филиппа.

— Почему?

— Потому что это было бы… было бы нечестно!

— Нечестную роль вы уже сыграли. Это будет исправлением ошибки. Вам следовало бы посмотреть, как выглядит Филипп, на морщины горя вокруг его рта, на тени под глазами, на запавшие его щеки…

— Пожалуйста, прекратите!

— Нет, пока вы не пообещаете мне воспользоваться моим планом.

— Но я не могу этого сделать.

— Почему?

— Помимо прочего, существует Сидней Дженникс.

Филипп и я не сможем пожениться, потому что… я замужняя женщина.

— Нет, вы уже не замужем. Вы — вдова.

— Я… Кто?

— Вдова.

— Но как же письмо от него… то есть от Фрамли?

Сидней мертв?

— Он не был мертв, когда было написано письмо.

Сейчас он мертв. — Я достал из кармана вырезку из газеты Лас-Вегаса и вручил ей. — Дружком Хелен Фрамли был Сидней Дженникс. Вы — вдова.

Она внимательно прочитала газетное сообщение.

Я следил, как ее глаза бегали по строчкам, потом они остановились, но Корла продолжала сосредоточенно смотреть на газету, притворяясь, будто еще читает, выигрывая время на размышление.

Она спросила:

— Значит, он был убит?

— Да.

— Кто это сделал?

— Пока неизвестно.

— Но вы-то знаете, не так ли?

— У меня есть кое-какие предположения.

Взгляд ее опять переместился на газетную вырезку.

Она прикусила зубами нижнюю губу, продолжая покусывать ее.

— Но вас не нанимали, чтобы раскрыть убийство, да? — резко спросила она.

— Да.

— Но… если вам известно, кто это сделал… вы ведь должны…

— Нет.

Внезапно она протянула мне руку.

— Мистер Лэм, мне кажется, вы — замечательный человек.

— И сделаете то, о чем я вас прошу?

— Да.

— Ну, вот и отлично. Но запомните: вы снимали эту квартиру под именем миссис Сидней Дженникс. Вас ничто не должно связывать с этой квартирой. Никто никогда не должен выследить ваш путь от офиса Уайтвелла до этой квартиры. Уходите отсюда. Свой багаж отправьте… или купите себе билет до Сан-Франциско, сдайте багаж в камеру хранения, а квитанцию спрячьте в кошелек. Я полагаю, Уайтвелл снабдил вас деньгами в достаточном количестве для выполнения всей операции. Верно?

— Да. Он настоял, чтобы я взяла столько, что и после исчезновения могла не нуждаться, поберечь свои, оставить на будущее. Это было частью плана.

— Если бы Филипп напряг мозги, — сказал я, — это обстоятельство явилось бы уликой того, что исчезновение было спланировано и финансировано заранее… Ну, хорошо, а теперь уходите отсюда. Я не хочу, чтобы когда-нибудь могла обнаружиться ваша причастность к этой квартире… Выходите на улицу и принимайтесь бродить туда-сюда. Найдите полицейского. Спросите его, что это за город. Продолжайте совершать бессмысленные поступки, но, что бы вы ни делали, ни в коем случае ничего не пейте.

— Почему?

— Если в вашем дыхании учуят запах алкоголя, вас запрут как пьяницу. Если же вы будете трезвы как стеклышко и тем не менее будете вести себя по-дурацки, они вызовут врача. Доктор может попытаться расставить вам ловушку. Он может почувствовать: здесь что-то нечисто. Вам придется с этим справиться. Сможете?

— Попробую.

— Удачи вам! — сказал я и пожал ей руку.

— Куда же вы направляетесь?

— Подожду, пока вы не приземлитесь в госпитале, а затем собираюсь вас обнаружить. После чего еду в Лас-Вегас докладывать Уайтвеллу.

— Вы даете мне шанс, правда?

— А зачем выбрасывать вас за борт, когда корабль можно благополучно привести в порт.

Ее глаза ловили мой взгляд, а сама она как-то задумчиво улыбалась.

— Вы пытаетесь выглядеть жестким и крутым, но в душе вы просто романтик. Вы напоминаете мне Филиппа.

Я направился к двери.

— Постарайтесь угодить в госпиталь до темноты.



Я спустился по лестнице, вышел на улицу. Солнце стояло высоко, тени приобрели лиловый оттенок. Медленным потоком струилась жизнь Рино, города, который претендует на титул самого большого маленького города. Мог бы претендовать и на титул примечательного. У Рино есть индивидуальность, она бросается в глаза: ковбои устало бродят по тротуарам в сапогах для верховой езды, с высокими каблуками, обсуждая положение на фермах; разочаровавшиеся ожесточенные женщины, ожидающие, когда истечет срок их женской жизни, и полные чувственной силы молодые женщины, играющие с жизнью в пятнашки (эти, обосновавшись в Рино, дерзко ищут волнений и вожделеют к мужчинам, при этом не очень разборчивы); игроки-профессионалы бок о бок с туристами; загорелые отпускники, наслаждающиеся прекрасным климатом, смешиваются в толпе с бледными новичками, которые таращат глаза на столицу разводов[5].

Мне потребовалось немного времени, чтобы обдумать, как быть дальше, прежде чем вернуться в дом. Я машинально втянулся, вместе с толпой, в популярное казино и устроился в углу, рассеянно наблюдая за выражением лиц людей, притянутых «Колесом Фортуны».

За спиной я слышал равномерное жужжание игрального автомата, время от времени раздавался звон монет, сыплющихся в гнездо-стаканчик. Обернулся: Хелен Фрамли, стоя ко мне спиной, деловито выдаивала десятицентовики.

Я спокойно пошел к выходу.

Глава 15

Хелен Фрамли не появилась в доме, — она ворвалась в него!

— О, как я голодна! Что-нибудь найдется пожевать?

— Сейчас все будет готово, — отозвался Луи. — У меня в духовке томятся бобы. Тушились целый день. Погодите, вы их попробуете — пальчики оближете.

— Вареные бобы? — спросила Хелен, несколько разочарованно.

— Не просто вареные… Вы их отвариваете, потом обжариваете и добавляете немного чеснока. Вы что, никогда не пробовали бобов по-мексикански?

— Нет. А звучит аппетитно.

— Я подам их буквально через минутку.

Луи вернулся в кухню и занялся бобами по-мексикански.

Хелен нарочито небрежно обратилась ко мне:

— Эй, Дональд, мы говорили что-то про деньги. Как у тебя с ними?

— Мне хватает.

— Я не верю. Сколько у тебя осталось аккредитивов?

— Не беспокойся. Я проживу.

— Ну дай мне посмотреть.

— Говорю тебе, все в порядке.

— Ну же, дай посмотреть. Где твоя чековая книжка?

Пришлось показать книжку. Аккредитивов осталось на двадцать три доллара.

Она расхохоталась.

— Хватит на корм для цыплят, — сказала она. — Итак, теперь я оплачиваю наши расходы.

— Даже не думай.

— Не считай меня беспомощной дурочкой, Дональд.

Я набита деньгой и хочу сделать взнос. Попробуй только остановить меня.

Хелен открыла кошелек, вытащила ворох бумажек, отсчитала три двадцатки, засунула их обратно, а остальное придвинула ко мне.

Я покачал головой: не принимаю!

— Ладно, тогда это ссуда, — сказала она. — Можешь потом вернуть.

— Сколько здесь?

— Не знаю. Три или четыре сотни. Посчитай.

Я посчитал. В пачке было четыреста пятьдесят долларов.

— Где ты взяла?

— Они же были у меня в кошельке. Вспомни, у меня были свои деньги, когда Кулак и я пришли к выводу, что надо нам расстаться.

Я положил деньги в карман, ничего не сказав, что видел ее в казино.

После обеда мы поехали в город и сходили в кино.

Луи, казалось, полностью пришел в себя. Хелен в основном молчала. С видом спокойной удовлетворенности.

По дороге домой Хелен напевала популярные мелодии, а когда подъехали к дому, она заставила нас остановиться у двери и посмотреть на звезды.

— Конечно, я знаю, что это кончится. Боюсь, что скоро. Но пока это восхитительно, правда, Луи?

Луи, подумав, заметил:

— Знаете что? Мы живем так, что возникает мысль: мы, все трое, из одной команды.

Мы с Хелен рассмеялись.

Я подождал, пока Хелен закрылась в душевой, и тогда сказал:

— Луи, я должен послать телеграмму. Пойду в город.

Меня не жди, а Хелен скажи, что меня не будет около часа.

Я постарался, чтобы все это прозвучало как бы между прочим. Луи понял меня как нужно.

— Порядок, дружище, — сказал он. — Не шатайся по темным улицам, а если кто-нибудь к тебе пристанет, вспомни приемы старины Хейзена. Навесь им пару раз, в классическом стиле. И помни, когда бьешь, вкладывай в удар всю массу тела.

— Я запомнил, — уверил я своего тренера, тихо выскользнул из дома и сел в машину.

Оказавшись в городе, начал круг объездов по госпиталям. Я был профессионально серьезен, изъяснялся небрежным тоном: мол, обычный розыск. Клал свою карточку на стол дежурной и объяснял, что разыскиваю человека, который исчез, возможно, из-за потери памяти. Если у них есть пациенты с диагнозом «амнезия», то не позволят ли мне на них взглянуть.

— К нам поступил пациент полчаса назад, — сообщили мне уже во втором госпитале: — Молодая женщина.

Я показал фотографии Корлы Бурк.

— Соответствует?

— Не знаю. Я ее не видела. Сейчас позову сестру, дежурную по этажу.

Жестко накрахмаленная дежурная сперва подозрительно оглядела меня с головы до ног, потом взглянула на фотографии, воскликнула:

— Смотри-ка, та самая девушка!

— Вы уверены? Мы не можем позволить себе какой бы то ни было ошибки.

— Нет сомнения, это она. Кто она такая?

Я изобразил уклончивость в ответе.

— Я работаю для клиента и не могу разглашать информацию, пока не проконсультируюсь с ним. Могу только сказать: случай интересный, она исчезла почти накануне своей свадьбы… Видимо, нервное истощение.

Можно мне ее увидеть?

— Я должна спросить разрешения у доктора.

— Да, ладно… если вы абсолютно уверены, что у вас на койке та, что у меня на фото, не будем долго рассусоливать с казенными формальностями. Все равно она меня не знает. Я свяжусь с моим клиентом.

— Но если вы знаете, кто она, — возразила сестра, — вы смогли бы вернуть ей память, задавая вопросы. Такая возможность есть.

— Я лучше дам возможность своему клиенту побыстрей связаться с доктором.

— Может быть, так будет действительно лучше. — Сестра все же колебалась. — Мне нужно знать ваше имя и адрес.

Я вручил ей свою визитку. Дежурная за столом сказала, что уже записала служебный адрес мистера Лэма.

Я покинул госпиталь, забрался в наш драндулет и поехал к своим.

Хелен Фрамли сидела на кушетке в пижаме и кимоно.

— Почему ты не в постели?

— Я жду. Ты и в кино знал, что вернешься в город, да?

— Да.

Она поизучала мое лицо, потом сказала:

— Ну что ж, все о’кей, Дональд. Сказка заканчивается. Быстро — как я и думала. Можешь не ходить вокруг да около. Когда мы отправляемся?

— Я должен лететь в Лас-Вегас, Хелен. А утром послезавтра должен бы вернуться сюда.

— Хочешь, я отвезу тебя в аэропорт?

— Это может сделать и Луи.

— Лучше я.

— Ну, тогда хочу, — сказал я.

Она пошла в спальню, вздернув подбородок и расправив плечи.

Появился Луи, поинтересовался:

— Что происходит?

Я ответил:

— Луи, я хочу, чтоб ты меня выслушал внимательно.

Пожалуй, это одна из самых важных задач, которые тебе приходилось решать в жизни…

— В чем дело?

— Присматривай за Хелен. Пожалуйста.

Он удивился:

— Что с ней такое? Не думаешь ли ты, что она тебя обманывает?

— Я имею в виду другое. Присматривай за ней — значит защищай. Я собираюсь сегодня ночью уехать, ну, а ты тут без меня не выпускай ее из поля зрения.

Ни на минуту.

— Да в чем дело?

— Она в опасности.

— Что ей грозит?

— Ее могут убить.

Его полусонные глаза ожили.

— Дружище! Можешь на меня положиться.

Мы пожали друг другу руки.

Хелен вышла из спальни, застегивая пуговички на рукавах своей блузки. Повернулась спиной, попросила:

«Застегни мне сзади, пожалуйста».

Я медленнр-медленно застегнул крючки на воротнике. Помог надеть пальто. Руки мои ласково коснулись ее шеи. Хелен медленно-медленно обернулась ко мне.

Я сжал ее в объятиях. Глаза — в глаза. Губы ее были полураскрыты.

— Да, Дональд, да, — сказала она.

Я крепко поцеловал ее в губы. Почувствовал, как она ответила крепким и нежным своим поцелуем на мой.

Потом отодвинулась от меня.

— Ладно, Дональд, поехали.

Луи предложил поехать всем вместе, чтоб в случае прокола он мог привести машину.

Она взглянула на него и отрицательно покачала головой. Луи посмотрел на меня.

— Не надо, Луи. Спасибо. Но когда она вернется, помни, что я говорил.

— Что это вы там обсуждаете?

— Я попросил Луи позаботиться о тебе.

В ее взгляде отразилась обида.

— Тебе не следует так поступать со мной, Дональд.

— Да нет, ты не поняла. Тут кое-что другое.

— Что?

— Послезавтра утром я расскажу тебе об этом подробней…

Больше вопросов Хелен не задавала.

На полпути к аэропорту она сказала:

— Пожалуйста, пойми одну вещь, Дональд: ты не обязан мне ничего объяснять.

Я положил руку ей на плечо, ближе к шее, погладил его.

— Для меня достаточно знать, что ты хочешь или должен что-то сделать. И немедленно. Все, о чем я тебя прошу, — это ответ на вопрос: чем я могу тебе помочь?

Звезды наверху дружелюбно подмигивали нам. Было прохладно, но сухой воздух бодрил. Вновь мы вместе смотрели на звезды.

Я пожелал Хелен спокойной ночи.

— Хочешь, чтобы я подождала, пока ты взлетишь?

— Я предпочел бы, чтобы ты этого не делала: холодно.

— А тебя сильно заденет, если я все-таки подожду?

— Нет, конечно.

— Мне бы хотелось проводить тебя.

— Хорошо. Пойдем.

Нам помогли разыскать самолет. Частный, не рейсовый, но туда, куда мне было нужно, — в Лас-Вегас.

Когда самолет вывели уже на взлетную полосу и двигатель начал прогреваться, Хелен взяла меня под руку, прижалась ко мне, замерла, глядя на машину, на яркие — по ее контуру — сигнальные огни. Пора подниматься на борт.

Хелен вдруг обратилась к самолету:

— Береги его, самолет! — Посмотрела на меня: — Счастливой посадки, Дональд.

И резко отвернулась.

Я смотрел, как она уходила с летного поля, ни разу не оглянувшись.

Глава 16

Берта Кул, очевидно, устраивала вечеринку.

Я стоял перед дверью ее номера в отеле и прислушивался к доносящимся оттуда смеху и журчанию голосов, — видно, номер был набит людьми, и все они пытались говорить одновременно.

Я постучал.

Берта Кул отозвалась: «Кто там?»

Я услышал, как мужской голос предположил: «Вероятно, мальчик принес лед».

Щелкнул замок. Я повернул ручку и вошел.

Вот это сборище! Вся тройка Дирборнов, Пол Эндикотт, Артур и Филипп Уайтвеллы! Берта Кул, обложенная подушками, полуоткинулась в шезлонге. На ней — вечернее платье с глубокими вырезами и спереди и сзади! На мужчинах — смокинги.

Стол в центре комнаты сиял отблесками света на бутылках, бокалах, серебряном ведерке для льда. Он почти весь растаял — сидели, видно, уже долго… Пепельницы набиты сигаретными и сигарными окурками. Воздух в комнате спертый.

Берта Кул вытаращила глаза, увидев меня.

Журчанье голосов внезапно оборвалось, будто кто-то выключил радио.

— Черт побери, зарежьте меня огурцом — да это Дональд!

Я стоял в дверях. Народ безмолвствовал, будто застигнутые во времена «сухого закона» любители выпить, когда к ним нагрянул офицер полиции.

Первой пришла в себя, конечно, Берта.

— Где же ты, черт побери, болтался?

— В Рино. Я нашел Корлу Бурк.

В комнате наступила, как говорится, мертвая тишина. Только Анита Дирборн резко втянула в себя воздух, а Элоиза выдохнула.

Филипп Уайтвелл направился ко мне, расставив руки для объятья.

— Как она? Скажите мне, Лэм. С ней все в порядке?

Она не…

— Она в больнице.

— О, Господи!

— В психиатрической.

Он смотрел на меня так, словно я ему вонзил нож в грудь и поворачиваю его там, поворачиваю.

— Потеря памяти. Не знает, кто она, кто ее друзья, откуда она приехала и что вообще произошло… В остальном совершенно здорова.

— В Рино?

— В Рино.

Филипп Уайтвелл посмотрел на отца:

— Мы должны сейчас же туда…

Артур Уайтвелл провел ладонью по облысевшему лбу, пригладил волосы на голове. Повторил этот жест дважды. Кинул взгляд исподтишка на Огдена Дирборна, потом на меня.

Как вы все это проделали, Лэм? — спросил Артур.

Хелен Фрамли было известно больше, чем она сначала признавалась.

— А как вы из нее вытянули… м-м-м… эти данные?

У Берты Кул ответ был наготове:

— Занимаясь с ней любовью, конечно… Они просто с ума сходят по Дональду. Что она тебе рассказала, дружок?

— Я составлю рапорт позже, — довольно резко сказал я. — И лично тебе, наедине. И в письменном виде.

Мне хотелось видеть Артура Уайтвелла, наблюдать за его лицом.

Филипп:

— Пошли, папа. Давай-ка отправляться. Нам придется побеспокоиться о самолете.

— Да. Конечно, мы должны… тотчас… Она, видите ли… А есть хоть какая-то надежда на выздоровление, Лэм? — частил Артур.

— Как я выяснил, в физическом отношении она в полном порядке. Ее амнезия чисто нервного происхождения. Врачи говорят, что она могла быть вызвана шоком, усталостью от слишком большой работы, обостренной нервозностью.

— Вы не сказали врачам…

— Ни единого слова.

Уайтвелл повернулся к миссис Дирборн и постарался, чтобы его слова были услышаны Элоизой и Огденом:

— Конечно, это просто… удар, то есть сюрприз. Я думаю, вы поймете.

Миссис Дирборн тут же встала.

— Конечно, Артур, конечно. Нам бы хотелось чем-нибудь помочь. Но мы знаем, что наша помощь не требуется. С этим делом ты справишься сам.

Ее глаза внезапно повернулись ко мне. Она пронзила меня ледяным взглядом, пока я не почувствовал себя засохшей веткой дерева наутро после снежной бури.

— Значит, вы нашли ее, — сказала она. Я кивнул.

Она холодно улыбнулась: — Могла бы и сообразить, что своего вы добьетесь… Пойдем, Элоиза.

Огден помог им одеться. Берта проводила до двери.

Миссис Дирборн остановилась, чтобы произнести дежурную благодарность за приятный вечер.

Берта Кул не стала тратить время на слова. Едва дождалась, когда Дирборны выйдут в коридор, ногой захлопнула дверь.

— Я так и думала, Дональд, что в твоем бегстве с этой женщиной было что-то подозрительное. Ты шел по следу. Сколько же ты потратил?

— Совсем немного. — Она фыркнула.

Филипп сказал умоляюще:

— Пожалуйста, давайте не будем терять времени.

Артур Уайтвелл посмотрел на часы.

— Боюсь, будет трудновато нанять здесь приличный самолет, но надо попытаться. Если же получится, можно позвонить в Лос-Анджелес и организовать оттуда немедленный вылет. Филипп, а что, если тебе поехать в аэропорт и посмотреть на месте, что можно сделать?

Пол может поехать вместе с тобой, помочь… Впрочем, делай как считаешь нужным.

— У меня есть самолет, на котором я прилетел из Рино, — заметил я. — Частный. Ждет. Вмещает трех пассажиров плюс пилот.

Берта сказала:

— Вот и прекрасно. Я останусь здесь. Мистер Эндикотт составит мне компанию. Артур, вы с Филиппом можете отправиться прямо сейчас. И возьмите с собой Дональда.

У Эндикотта была другая точка зрения:

— Давайте не будем пороть горячку. В конце концов, мисс Бурк в полной безопасности. И нам, вероятно, не позволят увидеться с ней сразу. Со своей стороны я полагаю, что более важно пригласить для лечения хорошего врача, чем делать наобум что-либо другое. Не находите ли вы, Артур, что можно уговорить доктора Хиндеркельда сесть на самолет и встретиться с вами в Рино? Еще хочу предупредить: в подобных случаях внезапный шок может оживить память больного, но может оказаться и гибельным. Будем осторожны.

Уайтвелл А. согласился:

— Вы правы, Пол. Позвоните доктору Хиндеркельду.

Подождем, пока не выяснится также, что можно сделать здесь на месте… видите ли, с самолетом. Если нам придется заказывать самолет из Лос-Анджелеса, Хиндеркельд может полететь на нем сюда, а потом мы все вместе отправимся в Рино.

Филипп стоял у двери, держась за ручку.

— Отец, вы вместе с Полом можете делать что хотите. Вместе с доктором или отдельно. Я отправляюсь к ней прямо сейчас.

Эндикотт кинул на Артура Уайтвелла многозначительный взгляд и вышел в коридор с Филиппом.

Уайтвелл повернулся ко мне:

— Полагаю, мне следует вас поблагодарить за все.

— За что?

— Будто вы не знаете.

— Вы хотели, чтобы я ее разыскал? Я ее нашел. Ничего больше.

— Вы сделали не только это. Вы сообщили миссис Кул свои соображения о том, кто диктовал письмо мисс Бурк, а также дал ей деньги. Очевидно, молодой человек, вы не очень высокого мнения обо мне.

— Мистер Уайтвелл! Вы наняли меня сделать определенное дело. Я выполнил задачу… Письмо же, которое мисс Бурк отправила Хелен Фрамли, было написано на бланке вашей фирмы. Верхняя часть бланка была отрезана ножом. Женщины не носят с собой карманные ножи, мистер Уайтвелл, женщина, если даже она решила отрезать верхнюю часть фирменного бланка, сложила бы его, а потом отрезала ножом для разрезания бумаги, или использовала бы ножницы, или даже могла бы попытаться оторвать.

— Ну и что из этого следует?

— Письмо написано вечером в вашем кабинете. До того; как мисс Бурк отправиться в ваш офис, у нее и в мыслях не было писать такое письмо. Иначе она бы его уже написала или написала бы, возвратившись к себе на квартиру. Она зашла в ваш кабинет. Там встретила какого-то мужчину. У них состоялся разговор. В результате этого разговора было решено написать письмо. По какой-то причине было признано нужным, чтобы она написала текст тут же, не сходя с места. Она так и сделала. Мужчина отрезал «шапку» с фирменного бланка карманным ножом. Некто снабдил мисс Бурк конвертом с маркой… На следующий день Корла Бурк исчезла при обстоятельствах, весьма таинственных. Но таких, что невозможно было предположить; она ушла против собственного желания. На столе она оставила кошелек со всеми своими деньгами. Она не могла уехать далеко без денег. Следовательно, кто-то ей дал или ссудил их…

Продолжать, мистер Уайтвелл?

— Конечно! — чуть ли не в унисон воскликнули и Артур, и Берта.

— Продолжаю, — сказал я. — В письме, адресованном Хелен Фрамли, содержалось достаточно намеков, да нет, почти информации, указывающей на то, что мисс Бурк исчезает по своей воле. Что-то поставило ее в сомнительное положение, особенно по отношению к мужчине, за которого она собралась выходить замуж…

Ясно, что вы знали об этом письме. Также очевидно, что вам было хорошо знакомо его содержание. Вы были готовы нанять частных детективов для расследования этого дела. Детективы встретились с вами в Лас-Вегасе и начали расследование вот отсюда. Вы так боялись, что они упустят Хелен Фрамли, что повесили на нее всем заметную бирку, или клеймо, как вам будет угодно, как на коробку замороженной клубники… И это вы носите с собой конверты с марками, мистер Уайтвелл… Теперь сопоставьте все, о чем я сказал, и скажите, что бы вы подумали, если были бы, как я, детективом?

Вмешалась Берта:

— Черт возьми, Дональд. Но он же наш клиент.

И друг.

— Но я отчитываюсь. И пока не сказал ни слова осуждения, не правда ли?

— Ваше выражение «пока что» звучит как угроза, — заметил Уайтвелл. Я никак не отреагировал на его реплику. Он подошел с другой стороны: — Что в этой байке о потере памяти правда?

Я ответил так:

— Мне пришла в голову мысль, что исчезновение мисс Бурк было связано с ее предшествующим браком.

— Что натолкнуло вас на такую мысль?

— Она ушла добровольно. Она пыталась спасти свою репутацию и при этом не навредить Филиппу. Она не того сорта девушка, которая позволила бы себя подкупить… Ясно, что наиболее правдоподобное объяснение: тут замешано предшествующее замужество.

— Поэтому вы отправились в Рино?

— Совершенно верно. Люди, которые страдают от неудачных браков и внезапно исчезают, скорее всего оказываются в Рино.

— Я полагаю, вы наводили справки в больницах, — съязвил Уайтвелл.

— Точно так.

— И если бы это не было связано с предшествующим браком, она не отправилась бы в Рино?

— По-моему, так.

— Но зачем же ей было отправляться в Рино… если она страдает амнезией?

— Но ведь эти две причины взаимосвязаны, — ответил я и улыбнулся.

— И вот вы нашли ее в больнице… Восхитительная удачливость!

— Да. Вечером я кружил по улицам Рино и вдруг узнаю, что подобрали страдающую потерей памяти женщину, которая отвечала описанию мисс Бурк. Я проверил. Это действительно была Корла Бурк. Тут я попал в затруднительное положение. Администрация больницы пыталась найти кого-нибудь, кто бы ее узнал. Но я никого не назвал. Я был нем как могила.

Уайтвелл поднял левую руку к сияющему куполу своего высокого лба и пригладил ладонью редкие свои волосы.

— Если бы вы обнаружили Хелен Фрамли, — сказал он, — нашли письмо мисс Бурк и на этом, видите ли, успокоились, ваши услуги приобрели бы для меня большую ценность.

— Тогда почему же вы не сообщили мне точно, чего вы от меня хотите? Вы же хотели, чтобы я разыскал Корлу Бурк?

Уайтвелл А. резко сунул руки в карманы брюк.

— Я прочел в газете, — сказал он, — человека, жившего с Хелен Фрамли, звали Сидней Дженникс.

— Он с ней не жил. У них было деловое сотрудничество.

Берта Кул фыркнула.

Артур Уайтвелл прищурился.

— Теперь, когда вы проболтались, что нашли Корлу, Филипп, безусловно, должен будет поехать повидаться с ней. Дженникс мертв. Убит. Очень кстати для Корлы.

Она ничего не помнит из того, что произошло. Бедная девушка страдала от нервного переутомления. Разве не произойдет замечательное: появление Филиппа вернет ей память! Тогда у нее не останется воспоминаний, что произошло с того момента, как она ушла из конторы, и можно будет снова готовиться к свадьбе.

Наши взгляды скрестились.

— Я думаю, это принесет вашему сыну счастье, мистер Уайтвелл.

Он скрестил руки на груди.

— Возможно, и так. Но меня больше заботит возможность счастья сына через год или через десять лет, чем удовлетворение его сиюминутного, видите ли, увлечения.

— Вы наняли меня, повторяю, чтобы найти Корлу Бурк. Я ее нашел.

Берта Кул подала голос:

— Ну, в этом он прав, Артур. Вам следовало бы довериться нам полностью. Я говорила вам, что Дональд работает очень быстро и компетентно.

— Помолчи, пожалуйста, — грубо отрезал Уайтвелл.

Глаз он не отводил от меня.

Берту Кул, наконец, проняло. Она вылетела из кресла, как резиновый мяч.

— Почему вы себе позволяете, черт побери, так со мной разговаривать? — возмутилась она. — Не смейте затыкать мне рот. Вы — такой изысканный джентльмен, у вас на устах сплошное масло, вы битком набиты дурацкой джентльменской лестью — и вдруг говорите мне:

«Помолчи!» Вы нас наняли выполнять определенное дело, и мы его выполнили. Теперь давайте-ка чековую книжку и расплачивайтесь!

Уайтвелл не обратил никакого внимания на этот всплеск.

— Я полагаю, мистер Лэм, теперь вы тоже прибегнете к небольшому шантажу?

— Я не понимаю вас.

— Ну, видите ли, вы сможете угрожать, что расскажете Филиппу о его дурном отце, если не получите нужной вам суммы…

— Мистер Уайтвелл, я докладываю Берте Кул о том, что предпринял, сделал и узнал. Она руководит своим агентством, как она хочет. Однако… не стоит изображать страуса, не пытайтесь сунуть голову в песок. Возможно, вы припомните, что полиция в Лас-Вегасе собирается проявить к вам интерес.

— А что вам до этого?

— Вы забыли об убийстве.

— Вы имеете в виду, что все наше дело всплывет наружу в связи с другим — с убийством боксера?

— Вполне возможно, что так и случится.

Он неодобрительно хмыкнул:

— Я расшифрую вашу загадочную реплику, молодой человек, и полагаю, что обнаружу в ней признаки, понимаете ли, вымогательства.

Я закурил.

Берта сказала:

— Спуститесь-ка на землю, Артур Уайтвелл, и поймите, что вы еще не закончили своих отношений с нами. Вам понадобится помощь, чтобы скинуть с плеч убийство.

— С моих плеч? — воскликнул Уайтвелл.

В глазах Берты зажегся злой огонек.

— Вы чертовски самонадеянны, мистер Уайтвелл Артур, не забудьте про девушку, которая вас опознала.

Уайтвелл А. не потерял присутствия духа:

— Что ж, будет любопытно посмотреть, что получится. Корла Бурк потеряла память. Она ничего не знает, не понимает с того момента, как кончила писать письмо под диктовку перед своим исчезновением. Затем она припоминает, как Филипп заходит в больницу и восклицает: «Корла», и взрыв эмоций, видите ли, возвращает ей память. Хорошенькое представление, правда, Лэм?

— Выкладывайте все остальное, — отозвался я.

— Прекрасно, я так и сделаю. Корла Бурк была авантюристкой. Она уже была замужем, и скрыла этот факт от моего сына. Она завела с моим сыном любовную интрижку. Собиралась выйти за него замуж. Потом, за несколько дней до церемонии, неожиданно появляется ее муж. Мгновенно Корла Бурк исчезает. Вскоре после этого мужа убивают. Как только он таким образом завершает свой жизненный путь, она становится вдовой и, стало быть, получает полное право выйти замуж. Тут ее, страдающую от амнезии, находит в больнице частный детектив. И я не обижу ваш интеллект, намекнув, что появляются все шансы, что она сразу же излечится, как только встретится с моим сыном. Но я надеюсь, что вы не станете обижать и мой интеллект, заставляя меня принимать всю эту туфту за чистую монету… У Корлы, кстати, есть мотив для убийства Сиднея Дженникса. Она хотела убрать его с дороги. И у нее были основания думать, что к нему могут подобраться через Хелен Фрамли… Над этой версией стоит задуматься, Лэм.

— Почему?

— Потому что если она не помнит, где находилась в промежутке между двумя интересующими нас событиями — исчезновением и убийством, — она, непомнящая, не сможет и отрицать обвинения в том, что была в Лас-Вегасе и устроила убийство мужа… через лиц, которые в этом, по крайней мере, подозреваются официально.

— Ну и что дальше?

— А дальше вот что, — ответил Уайтвелл жестко. — У вас здесь самолет. Мы себе тоже организуем рейс.

Если вы стартуете прямо сейчас, то окажетесь в Рино раньше нас. Если Корлы Бурк не окажется в госпитале, когда мы там появимся, с моей стороны не будет никаких попыток связать ее… и, видите ли, ее благодетелей с убийством ее мужа.

— Не выйдет, — отрезал я.

— Черт возьми, за кого вы нас принимаете? — вскричала Берта.

Уайтвелл развел руками.

— Хорошо, я подойду к делу с другого конца. Филипп мой единственный ребенок, единственный оставшийся в живых мой близкий, родной человек. Я понимаю, он погружен в себя, сверхчувствителен, склонен к драматизации. Знаю, что его счастье зависит не только от него самого. Его свадьба приобретает особую важность, ему необходима подходящая жена… Это диктует здравый смысл. Вы не можете понять, что я знаю Филиппа лучше, чем кто-либо другой на этой земле! Его счастье составляет для меня главный смысл жизни, и, если бы я думал, что он станет счастлив с Корлой Бурк, я бы мир перевернул, чтобы их соединить! Поймите же, единственная причина, почему я был против их свадьбы, заключается в том, что я знаю — эта женщина не для него! Не подходят они друг другу. Их свадьба стала бы прелюдией к трагедии. Она никогда с ним не осталась бы. Она разбила бы ему сердце, и все! Некоторые мужчины могут жениться по нескольку раз. Некоторые не могут. Филипп из тех, кто не может.

— Какие чувства будет испытывать ваш сын по отношению к мисс Бурк, когда узнает, что она прежде была замужем? — спросил я.

Он улыбнулся:

— Туфта с амнезией — ловкая придумка… Она ничего о браке прежнем не скажет, потому что у нее этот очень удобный провал памяти. А выплывет факт наружу после, — после свадьбы, по крайней мере. Я отдаю вам должное, Лэм, вы весьма находчивы. Аккуратный маленький шах… Но еще не мат, видите ли… И не забывайте, что я могу быть абсолютно безжалостным, когда кто-нибудь встает поперек моей дороги. Значит, или вы убираете ее с дороги к тому времени, как Филипп прилетит в Рино, или ее арестуют по подозрению в убийстве, и тогда все выплывет наружу, а раз она изобразила потерю памяти, — она обречена.

Я зевнул.

Уайтвелл прервался на полуслове, свирепо завопив:

— Черт тебя побери, ты, наглый терьер, как ты себя ведешь? Я ведь не шучу!

Я рылся в кармане.

Уайтвелл пересек комнату, поднял телефонную трубку.

— Я звоню в полицейское управление.

Я вытащил письмо, которое забрал из квартиры Корлы Бурк в Рино.

Уайтвелл сразу бросил трубку, будто она жгла ему руку. Я спокойно сказал:

— Я справился насчет корреспонденции в Рино. Предполагал, что, может быть, для мисс Бурк было письмо.

Оно было.

Он застыл на месте. Неуверенно, совсем жалко проговорил:

— За нарушение закона о тайне почтовых отправлений… можно устроить вам скандал.

Я спокойно продолжал:

— Я заметил, что Пол Эндикотт казался очень обеспокоенным насчет отправки вашего письма… ну, того самого… по поводу покупки акций. По-видимому, он полностью осведомлен о всех ваших делах.

— Дональд, что за чертовщину ты несешь? — Берта не сразу усекла, к чему я клоню.

— Предположим, Филипп снесет этот удар с прежним браком. И не разлюбит Корлу, сколько бы раз она ни была замужем. Мистер Уайтвелл, вы человек, привязанный к своей семье. Вам будет очень одиноко без Филиппа. А отчуждение ваших внуков явится для вас просто нокаутом!

Если бы я врезал Луи Хейзену раза два хорошо поставленным ударом в солнечное сплетение, я не смог бы добиться большего эффекта.

— На вашем месте, — продолжал я, — медицинские зарегистрированный факт амнезии мисс Бурк считал бы лучшим шансом, который вам предоставила судьба за десять лет.

Без особой убежденности в голосе он заметил, что, когда обнаружится, как она его обманула, Филипп ее бросит, все-таки пусть и не сразу, но бросит.

— Вы ошибаетесь. Он не узнает… Но хватит о делах. Лично я собираюсь раздобыть где-нибудь что-нибудь перекусить. Я готов присоединиться к вам примерно через двадцать минут.

Я оставил Уайтвелла наедине с Бертой, прогулялся вниз по улице до бара, купил там зубочистку. И вернулся в номер Берты Кул. Она была одна.

— Где же Уайтвелл? — поинтересовался я.

— Ушел собрать кое-какие вещи… Дружок, тебе все-таки не следовало с ним так жестоко обращаться.

— Я в самом деле дал ему шанс, придумав эту историю с потерей памяти, а он оказался слишком глух, чтобы это понять… чтобы понять других, — сказал я.

— Нет, не совсем глух. Он просто уверен, что Филипп сделает все, что от него потребует отец.

— Филипп влюблен! Пойми это!

— Дональд, а как насчет того письма, что он послал. Что в нем было?

— Да ничего особенного.

Зазвонил телефон. Берта подняла трубку, произнесла:

— Алло. — Некоторое время слушала, потом сказала: — Хорошо, мы выезжаем. — Она повесила трубку. — Филипп зафрахтовал самолет. И его самолет, и тот, на котором ты прилетел из Рино, вместят нас всех. Мы отправляемся немедленно… Дональд, так что было в этом письме?

— Давай поспешим!

Глава 17

Берта летела «моим» самолетом, все остальные — самолетом, зафрахтованным Филиппом. В последнюю минуту Пол Эндикотт решил, что он тоже полетит, «просто, чтобы прокатиться».

Гул авиационного двигателя убаюкал меня сразу после взлета. Время от времени Берта будила меня вопросами. Я бормотал односложные ответы и снова погружался в обволакивающий сознание сон.

— Ты не должен драться с Артуром Уайтвеллом, Дональд, — донеслось до меня.

— Угу.

Ты, чертенок, знай: Берта сразу поняла, что ты вовсе потерял голову из-за женщины. Ты влюбляешься в них по всем правилам… ну, то есть на самом деле влюбляешься, но гораздо больше ты влюблен в свою профессию. Отвечай, Дональд. Разве не так?

— Полагаю… угу…

— Скажи мне, Хелен Фрамли убила того мужчину, с которым жила?

Я приоткрыл глаза.

— Она не жила с ним.

— Брось!

— Это было деловое соглашение.

Через некоторое время Берта возобновила атаку.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Убила она его или нет?

— Надеюсь, что нет.

У меня не было необходимости открывать свои глаза, чтобы увидеть, как ее блестящие маленькие глазки исследуют каждую черточку моего лица, чтобы обнаружить на нем какую-нибудь, которая выдала бы ожидаемый ею ответ.

— Ты сам говорил, что Хелен Фрамли многое известно о том, кто совершил убийство.

— Возможно.

— Что-то такое известно, о чем она не сообщила полиции.

— Вероятно.

— Держу пари, Дональд, она тебе обо всем рассказала. Ты вытянул из нее что надо, чертенок. Как тебе это удается? Ты их гипнотизируешь? Должно быть, так. Ты же не можешь применить к ним методы пещерного человека, сексуального насильника. Они сами открываются тебе… Может быть, на них действует всегдашняя твоя готовность драться, даже когда ты знаешь, что проигрываешь. Я думаю, так оно и есть. Я знаю женщин. Нам нравятся мужчины-бойцы.

Моя голова свалилась на грудь, я почти отключился, хотя Берта своей болтовней могла доконать кого угодно.

— Послушай, дружок, тебе приходило в голову, что с нами может случиться?

— Что?

— У Артура Уайтвелла есть деньги, связи да и голова на плечах. Он не потерпит, чтобы на него оказывали давление.

Я молча клевал носом.

— Держу пари, эта девица сделает все, о чем бы ты ее ни попросил.

Кажется, это заключение не требовало никакого ответа.

Берта продолжала:

— Можно не сомневаться: тот, кто это сделал, сейчас как на иголках… А вдруг эта девица Фрамли на самом деле знает, кто убийца?

— Угу.

— Значит, тебе она рассказала все.

— Нет.

— Но тогда… она расскажет полиции… если ее спросят.

— Не думаю.

— Дональд!

— Что?

— Как ты считаешь, убийца знает об этом?

— О чем?

— О том, что она не проговорится.

— Смотря кто убийца.

Берта выпалила:

— Дональд, тебе известно, кто убийца! Не так ли?

— Я не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю, известно ли мне это или нет.

— Чертовски понятный ответ. Берта постаралась вникнуть в него, и за несколько секунд возникшей благословенной тишины я заснул крепким сном.

А когда проснулся, мы снижались для посадки в аэропорту Рино. Новый звук двигателя разбудил меня.

Берта Кул сидела в кресле, прямая и заряженная величием руководителя агентства, полная неудовлетворенностью из-за прерванной беседы.

Мы сделали круг и пошли на посадку, а на хвосте у нас висел другой самолет. Через какие-то десять — пятнадцать минут мы все встретились в пассажирском зале.

Пол Эндикотт говорил:

— Для справки, друзья… Есть рейс отсюда на Сан-Франциско, через четверть часа. Мне незачем, я полагаю, ехать с вами в город, а потом мчаться назад. Я получил удовольствие от совместного полета, за время которого, полагаю, все мы пришли в себя. — Он испытующе посмотрел на Уайтвелла и добавил: — Удачи, старина.

Они пожали друг другу руки.

— Это мне нужна удача, — заметил Филипп. — Ты думаешь, папа, она меня узнает?

— Полагаю, что узнает, — сухо ответил Уайтвелл А.

Эндикотт пожал руку Филиппу.

— Держи хвост пистолетом и не очень-то расстраивайся из-за трудностей. Мы все болеем за тебя.

Филипп попытался что-то ответить, но дрожавшие губы не слушались. К тому же Эндикотт, скрывая смущение, сам болтал, не переставая.

Мы стояли небольшой плотной группкой в ожидании такси, которое мы вызвали по телефону. Я извинился, сказав, что мне на секунду нужно отойти позвонить.

Я хотел справиться о Хелен и Луи, но в телефонном справочнике отсутствовал номер заправочной станции Акме по дороге на Сузанвилл. Я вернулся обратно к группке друзей. Наконец такси подкатило, и мы начали залезать внутрь; Артур Уайтвелл, перекинувшись прощальным словом с Эндикоттом (они еще раз пожали друг другу руки), забрался последним на откидное сиденье.

— Как называется больница? — спросила Берта.

— Приют милосердия, — объяснил я водителю. Бросил взгляд на лицо Артура Уайтвелла: маска, лишенная всякого выражения. Филипп являл собой прямую противоположность. Он нервно покусывал губы, теребил себя за ухо, вертелся на сиденье, упорно отворачивался от нас, смотрел в окошко машины.

Мы подъехали к больнице.

— Ну вот и настало время для семейного свидания, — заметил я, сделав нажим (для Берты!) на слове «семейное».

Артур Уайтвелл посмотрел на сына:

— Я думаю, Филипп, тебе лучше подняться одному.

И видишь ли, мой мальчик… Если шок от встречи с тобой… не прояснит дело, пусть это тебя не слишком огорчает. Мы пригласим доктора Хиндеркельда, а уж он добьется результата.

— А если она, придет в себя? — спросил Филипп.

Отец положил руку ему на плечо.

— Так я тебя подожду.

Берта Кул была воплощенный вопрос: что делать нам?

— От одного соседства больницы у меня мурашки по коже. Я вернусь через час, хорошо? Это будет достаточно рано на случай, если понадобится моя помощь, а если она не понадобится, то… вы уже Достаточно привыкли друг к другу…

Берта тихо спросила меня:

— Куда это ты собрался?

— Остались еще делишки, которые я хочу мимоходом уладить, — прошептал я в ответ, а громко сказал: — Я сохраню за собой такси.

— Похоже, нам с вами придется мерить шагами пол в отделении… для ожидающих отцов, — сказал Берте А. Уайтвелл.

— Ну уж нет, — заявила Берта. — Я поеду в город вместе с Дональдом. Мы вернемся через час. А потом вместе позавтракаем.

— Пусть будет так, — отозвался Уайтвелл и нарочито громко (для Филиппа) стал распинаться перед Бертой, что ему трудно выразить словами, как он ценит сотрудничество с ее агентством… и не только в профессиональной работе (он чуть ли не с нежностью коснулся ладонью плеча Берты), а в том, что ее внимание и сочувствие значили больше, чем она может себе представить. Тут он прервался, погладил ее плечо и отвернулся.

Уайтвелл Филипп, наведя справки у стола дежурной, пошел к лифту вместе с медсестрой. Уайтвелл Артур стал устраиваться в кресле в холле, мы с Бертой двинулись к выходу, на пронизанный холодным ветром с гор воздух.

Берта вцепилась мне в руку. Развернула к себе лицом и притиснула меня к стене больницы.

— К черту весь этот вздор, Дональд! Ты можешь обмануть всех, но не меня. Куда ты собрался?

— Повидаться с Хелен Фрамли.

— Я еду с тобой!

— Дуэнья нам не нужна.

— Это ты так думаешь.

— Послушай, Берта, ну, в самом деле. Она будет еще в постели. Я же не могу войти, разбудить ее и объяснить: «Позволь представить тебе миссис Кул».

— Чепуха! Если она будет в постели, ты и близко не подойдешь. Ты не такой. Ты будешь охранять вход в ее опочивальню… Дональд Лэм, черт возьми, что у тебя на уме?

— Я тебе сказал.

— Да, ты говорил. Ты для меня как раскрытая книга.

Но ты что-то задумал еще.

— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Поехали вместе, раз ты так хочешь.

— Давно бы так.

Мы подошли к такси.

Я проинструктировал водителя. Выезжаем из города и едем, пока не будет дан приказ остановиться. В этой точке мы покидаем машину, а водитель ждет нашего возвращения.

Водитель с подозрением посмотрел на меня.

— Когда будете пересекать железнодорожный путь, — продолжал я инструктировать его, — установите спидометр на ноль. Я хочу время от времени проверять расстояние. Вы подождете, но я не хочу, чтобы светили фары или работал двигатель. Вы меня понимаете?

Шофер пробормотал:

— Я знаю, что вы в порядке, но в такой поездке за город… и когда мы ждем пассажиров на шоссе… обычно платят особо…

Я протянул ему десять долларов:

— Достаточно?

— Более чем, — ответил он с ухмылкой.

— Значит, как только пересечете рельсы, ставьте спидометр на ноль.

— Будет сделано.

Берта Кул откинулась на спинку сиденья.

— Угости меня сигаретой, дружок, и объясни мне, что, черт возьми, все это значит?

— Кто убил Дженникса? — спросил я, протягивая сигарету.

— Откуда мне-то знать?

— Кто-то из окружения Артура Уайтвелла! Дженникс играл в свою игру, использовал шантаж. Некто его переиграл.

Берта забыла о сигаре.

— Давай, Дональд, расставим все по порядку.

— Только без лишних вопросов, пожалуйста… Итак, начало: Хелен Фрамли не писала Корле Бурк. Написал кто-то другой, тот, кто назвал Хелен Фрамли имя, а Корле велел ответить. Это — ловушка.

— Ну?

— Если бы Корла угодила в эту ловушку, значит, вышла бы замуж за Филиппа Уайтвелла, это называлось бы двоемужием. Корла ждала, что Дженникс даст развод. Никогда! Он бы ее выдоил до дна. Шантажируя.

Как только она вышла бы за Филиппа, тут Дженникс ее бы и заарканил.

— И ты думаешь, что Хелен Фрамли не писала своего письма?

— Я знаю это.

— Откуда?

— Во-первых, она мне так сказала. Во-вторых, она бы не написала такого письма женщине в положении Корлы Бурк. Кто-то другой написал это письмо и этот другой был близок к Хелен Фрамли.

— Откуда тебе это известно?

— Потому что он велел Корле ответить Хелен Фрамли до востребования.

— Почему было не послать ответ прямо на адрес Фрамли?

— Потому что Хелен Фрамли не должна была его получить. Когда она впервые появилась в Лас-Вегасе, она получала корреспонденцию до востребования. Время от времени ее забирал Дженникс. Вероятно, у него была письменная доверенность на любую корреспонденцию, адресованную ей.

— Я начинаю тебя понимать, — протянула Берта.

— Почтовые служащие были более чем любезны.

Именно это и предвидели заговорщики.

— Понимаю, понимаю. — Глаза Берты уже сверкали. — Письмо было доставлено прямо в руки Хелен Фрамли.

Ненужное и неясное ей письмо… Но… зачем убивать Дженникса?

— Дженникс был участником всей этой интриги, но идея была не его. Кто-то стоял у него за спиной, кто-то, кому было нужно…

— Получить свою долю из всей, добытой шантажом? — перебила меня Берта.

— Да нет. — Я поморщился. — Эту кость — денежную приманку — бросили Дженниксу. Но кто бы это ни задумал, он достаточно хорошо знал Корлу Бурк, знал, что она никогда не решится на свадьбу при таких обстоятельствах. Следовательно, этот некто хотел остановить свадьбу.

— Кто это сделал? Кто за всем этим стоял?

— Да кто угодно. Артур Уайтвелл, любой из Дирборнов или все их трио. Возможно, Эндикотт, и, может быть, сам Филипп…

— Продолжай, дружок, хотя имена, тобой названные, — фантастичны.

— Это был отличный план. Сработал он тоже отлично. Единственная трудность, возникшая после того, как план уже почти полностью сработал, — Дженникс, он понял, что его использовали как прикрытие. Ему это не понравилось. И Дженникс пригрозил, что все расскажет.

— И как следствие — получил порцию свинца? — спросила Берта. — Но, дружок, Уайтвелл Артур никогда бы на такое не пошел.

— У него нет алиби.

— Скорей уж Дирборны, — в раздумье протянула Берта. — Это — алчущая шайка, тощие крестоносцы. Я не доверилась бы им ни в чем… Доверять им так же невозможно, как зашвырнуть быка, держа его за хвост, вверх по склону в сорок пять градусов.

— Согласен с тобой.

Такси между тем промчалось вниз по ярко освещенной главной артерии Рино — улице игорного бизнеса, трясясь, перевалило через железнодорожные пути и направилось дальше по шоссе мимо засаженных деревьями жилых кварталов, на выезд из города.

— Значит, ты собираешься повидать Хелен Фрамли и добыть у нее доказательства своим предположениям? — опять пустилась в вопросы-расспросы Берта.

— Я собираюсь вытащить ее из этой трясины. Все, на что направлены мои действия, это удостовериться, что другой человек оставит ее в покое.

— Не понимаю.

— Когда я оставил тебя в Лас-Вегасе, я постарался уйти при таких обстоятельствах, чтобы был поднят страшный шум. Я хотел, чтобы ты сообщила всем, кто связан с нашим делом, каким мерзавцем я оказался, сбежав с Хелен Фрамли. Эта информация имела значение только для одного человека.

— Для кого?

— Для убийцы.

— Чепуха! Думаю, эта твоя версия выеденного яйца не стоит. Ты просто влюблен в эту девушку, Дональд Лэм, и по этой причине о ней беспокоишься. Но на случай, если ты окажешься прав… Я хочу присутствовать при финале.

— Если хочешь, подожди в такси.

— Кстати, чего беспокоиться, Дональд? Ведь ни у кого не было возможности добраться вне Лас-Вегаса до твоей Фрамли.

— Я в этом не уверен. Эндикотт остался в аэропорту Рино; Артур Уайтвелл не стал подниматься в палату вместе с сыном; вспомним также, что Огден Дирборн — летчик и владелец самолета, который им не был предоставлен в распоряжение их лучшего друга Филиппа. Почему?

— Хотя бы потому, что Огден только на четверть владелец.

— Может, и так. А может, он сам торопился куда-то отправиться?

— Или с сестрой?

— Или с матерью.

Берта Кул вздохнула:

— Фантазер, сентиментальная размазня — вот во что превращается детектив, когда теряет голову… Я бы лучше себя чувствовала, пожалуй, коротая время в больнице, вместе с Уайтвеллом А. Я думаю, ты совсем потерял голову из-за этой девицы.

— Ты не обязана меня опекать. Я же сказал, что такси отвезет тебя обратно.

Берта Кул возразила в своей обычной манере.

— Если я останусь здесь в машине дрожать и мерзнуть, все произойдет чертовски тихо и спокойно. Если же я, учинив разнос за то, что ты помешался от любви, возьму да и вернусь в Рино, ты за полчаса поймаешь убийцу, устроишь большой шум, и я останусь в дураках.

Черта с два, Дональд Лэм! Руководитель агентства собирается участвовать в представлении! За время нашего знакомства тебе уже следовало знать, что я всегда так делаю! — Все это она выпалила, как одну фразу.

Я протер ладонью ветровое стекло, посмотрел, пытаясь разглядеть ориентиры.

Мы взобрались к этому времени на небольшой холм, начали осторожно съезжать по противоположному склону. Заправочная станция вместе с одиноким домиком промелькнули в сотне с лишним футов позади, как грязные пятна на фоне неба.

— Пожалуйста, остановите машину здесь… Как договорились. Не гоняйте двигатель, выключите его совсем и погасите фары. И ждите, хорошо?

Водитель поставил машину на тормоз, выключил двигатель и свет.

— Я думаю, вы ошиблись. Здесь поблизости ничего нет, — сказал он. — Я выйду и осмотрюсь.

Берта вышла вместе со мной. В небе на востоке пробивалась полоска тусклого света. После теплой машины пустыня дохнула особенным холодом.

Мы отправились. Таксист понаблюдал за нами, стоя у машины, потом вернулся в кабину, устроился там, закутавшись в пальто.

— Далеко идти?

— Половина или три четверти мили.

Берта резко повернула назад:

— Я возвращаюсь к машине. Провались оно все пропадом.

— Хорошо, возвращайся на такси в город. У меня есть здесь машина, которая сможет довезти меня, куда я захочу. Я вернусь в больницу, как только удостоверюсь, что все в порядке.

Берта молча направилась к такси. Я прошел уже изрядное расстояние, когда увидел вспышку фары. Я сошел на обочину, дождался, пока красный задний фонарь превратится в рубиновую точку вдалеке, и устало потащился дальше.

Полоска света на востоке стала ярче. Было уже достаточно светло, и предметы выглядели как черные пятна на светло-сером фоне. Можно было различить заправочную станцию с крошечным домишкой, а дальше, в сотне ярдов от дороги, виднелся дом.

Я замер в ожидании. Свет на востоке становился все ярче. Какой-нибудь наблюдатель, спрятавшись в тени, мог увидеть, как я шел по дороге, — не совсем четкий силуэт, чтобы меня узнали непременно, но все же я был вполне различим.

Холодно. Воздух неподвижен, словно отражение в горном озере. Кончики ушей пощипывает мороз и нос тоже замерз. Мне хотелось потопать ногами, но я не решился. На шоссе послышался гул машины — просто удивительно, насколько далеко разносится рокот автомобиля, едущего по асфальту. Я опасливо поежился.

Это, должно быть, тот, кого я жду.

Ну а что там, куда я иду и куда, может быть, направляется машина? А вдруг Луи опять запил? А вдруг у того, кто придет, есть оружие, и он из тех, кто не тратит время на дискуссии? А вдруг… Машина, не замедляя хода, промчалась мимо, и вот она уже вдалеке, и гул от нее растворился в морозной тишине.

Я засунул ладони под мышки, прижал их к телу. Зубы выбивали дробь. Ноги были как ледышки. Никаких машин, ни звука, только стылый мороз.

Я посмотрел на часы. Если повернуть циферблат к востоку, можно различить время. До того момента, как солнце начнет излучать хоть какое-то тепло, оставалось три четверти часа. Я больше не мог выносить эту стужу.

Мне не хотелось будить Хелен. Я прокрался на цыпочках к другому окну и позвал тихим осторожным голосом: «Эй, Луи! Привет, Луи!»

В ответ ни звука.

Я подобрал с земли камешек и тихо постучал им в окно. Никакого отклика. Быстро царапнул камешком по стене дома и тихо свистнул.

В ответ — молчание.

Восток уже полыхал оранжевым, и звезды уплывали с неба.

Я постучал по стеклу костяшками пальцев и позвал:

«Луи! Эй, Луи! Проснись!»

Секунды тишины казались часами.

Я подобрался ко входу в дом, осторожно постучал в дверь. Не получив ответа, повернул ручку.

Дверь распахнулась, она была не заперта.

Внутри дома был затхлый спертый воздух. Мне казалось, я никогда больше не согреюсь. Луи не следовало бы оставлять дверь незапертой. Я ведь особенно предупреждал его на этот счет.

Я тщательно запер за собой дверь, на цыпочках по скрипящим половицам прошел в спальню Луи.

Света было достаточно, и можно было ясно различать все предметы в комнате. На постели в эту ночь никто не спал.

Я все смотрел и смотрел на пустую кровать, соображая, что же случилось, и начиная медленно понимать, что все это означало. Устремился к двери в комнату Хелен Фрамли. Не стал утруждать себя стуком, резко повернул ручку и ударом ноги распахнул дверь настежь.

Ее кровать была пуста. Тут же секунду спустя заметил на подушке белый конверт. Запечатанный конверт, на котором написаны мое имя и адрес. Марка тоже была наклеена. Очевидно, Хелен не была уверена, что я вернусь, и в этом случае хотела, чтобы хозяева дома переслали мне письмо по почте.

Я вскрыл конверт.

«Дорогой! Я думаю, это единственный выход. У тебя своя жизнь, у меня — своя. Они никогда не пересекались и никогда не пересекутся. Ты — это ты, а я — это я. Я должна убраться из города Рино. Ту пачку, что я тебе ссудила, я взяла в игре, а сыщик меня засек. Я убежала, но меня будут искать. После того как ты уехал, я поговорила с Луи. Он повидал кое-что в жизни и потому понимает меня. Я не могу работать на автоматах без поддержки мужчины, который разбирается в подобных делах и умеет в случае чего пустить в ход кулаки. Луи думает так же, как и я. Но запомни, Дональд, это чисто деловое сотрудничество. Так было условлено. И у меня не будет неприятностей с Луи, как с Кулаком. Луи известно, кому принадлежит мое сердце, и он любит тебя тоже. Как самого дорогого своего друга.

Я думаю, ты теперь уже знаешь насчет Кулака. Я подозреваю, что тебе уже давно все известно.

Вопрос стоял так: либо он один, либо мы оба. Этот пистолет хранился у него в ящике, стола вместе с его бумагами и частью вещей, которые он не хотел оставлять в той квартире, которую снимал. Я сказала, что выделю ему один из ящиков стола. Я знала, что у него там пистолет. Когда у него участились припадки ревности, я пистолет вытащила и спрятала его в тазу под ворохом белья на кухне. Я знала, что он туда никогда не заглянет… После того как Кулак застал нас вдвоем на улице и подрался с полицейским, он направился прямо в квартиру. Хитрости ему было не занимать. Он выключил свет и спрятался в стенном шкафу. Я вошла в начале десятого, включила свет, и тут Кулак выскочил из шкафа. Он совершенно обезумел. Я ничего с ним не могла поделать. Он клялся, что убьет нас обоих. Он кричал, что я сдала его полиции. Он ударил меня, а потом бросился к ящику стола за пистолетом. Я помчалась к выходу. Он помешал мне убежать. Тогда я ворвалась в кухню и захлопнула дверь. У меня не было времени, чтобы ее запереть. Какое-то время мы боролись около нее, потом он шибанул ее так, что я отлетела к раковине. Тогда я рывком открыла нижнюю дверцу кухонного шкафа, где стоял таз с бельем.

Я ни капельки не сожалею. Мне пришлось так поступить. Если держаться твоих принципов, следовало известить полицию, все рассказать, позволить «быкам» копаться в моем прошлом, спрашивать о средствах к существованию, посадить меня как важного свидетеля и прочее и прочее. Но это не мой стиль… Я подошла к соседней квартире и забарабанила в дверь, якобы вызывая миссис Клатмер — просто, чтобы удостовериться, что ее нет дома. На мой стук никто не отозвался, и я ушла, оставив свою дверь открытой. Пистолет я похоронила в таком месте, где никто никогда его не найдет.

Я поклялась, что никогда не расколюсь, но от тебя скрыть то, что случилось, не могу. Есть еще некоторые вещи, которые тебе следует знать. Фамилия девушки с «кроличьим» носом — Дирборн. Она сильно увлечена Филиппом Уайтвеллом. Кому-то в фирме Уайтвеллов было нужно, чтобы свадьба не состоялась, и он пустил детективов по следу Корлы Бурк. Они раскопали ее прошлое и извлекли наружу Сида Дженникса. Я не знала его под этим именем. Мне он был известен как Гарри Биган, а я звала его Кулак, потому что он выступал на ринге.

Я думаю, это он написал письмо Корле Бурк и подписался моим именем. Он хорошо умел подделывать почерки. Он хотел поставить Корлу Бурк в такое положение, чтобы потом выжимать из нее сколько надо.

Но ему она оказалась не по зубам. Поэтому не Гарри разработал план шантажа. Это был кто-то другой, кто-то, кому было нужно, чтобы свадьба не состоялась.

Отцу Филиппа было известно о письме, которое я получила. Он написал Дирборнам и попросил, чтобы мне нанесли визит. Парень пытался что-то у меня выведать, а его сестра принялась добиваться дружбы со мной, пытаться использовать меня. Она не доверяла Кулаку. Не знаю откуда, но ей точно было известно, что он был связан с Корлой Бурк. Она тоже хотела все у меня выведать, но была так глупа, что я ее легко обманула. Квартиру, где ты меня нашел, я сняла неделю назад. Я чувствовала, что отношения с Кулаком близились к концу, и хотела отыскать возможность, чтобы уйти от него навсегда. Я знала, что ему никогда не придет в голову искать меня в другой квартире в том же городе.

Но после убийства я должна была держаться твердо.

Я вышла купить чего-нибудь поесть, и, черт возьми, налетела на улице на эту девицу Дирборн. Она знала, что я скрываюсь, и предложила свою помощь. Не могу понять почему. Гарри забрал у меня пачку денег, как только я вошла, и у меня с собой была не больше тридцати центов. Эта Дирборн предложила купить продуктов. Ну, я ей и позволила.

Мы забираем твою машину на несколько дней. Я полагаю, она тебе не понадобится. Когда она перестанет быть нам нужна, я пошлю тебе весточку в твою контору и сообщу, где ты сможешь ее найти.

Я люблю тебя больше, чем кого бы то ни было в жизни, а сбегаю потому, что хочу, чтобы ничто не вклинивалось в воспоминания о том времени, что мы провели вместе. Я знаю, что все кончено. Я знаю, мы не сможем продолжать. Я чувствую, что, если попытаюсь продолжить, случится что-нибудь, что лишит наши отношения всей их прелести.

Луи не знает всех подробностей, но ему известно достаточно, чтобы уловить суть. Он говорит: если тебе когда-нибудь кого-нибудь понадобится убить, тебе достаточно только в разделе частных объявлений лос-анджелесских газет напечатать слова: «Луи, парня зовут так-то и так-то». Луи жизнь свою отдаст за тебя. Луи утверждает, что люди испытывают подобные чувства по отношению к тебе, потому что ты настоящий чемпион.

Я думаю, это потому, что ты так чертовски чист и порядочен. Как бы то ни было, мы оба с тобой и оба говорим: «Прощай».

Я дрожал от холода и нервного возбуждения. Рука моя тряслась так, что я с трудом удерживал в ней письмо. Я включил душ — горячую воду, сильную горячую струю, разделся и встал под струю. Я сделал ее такой горячей, какую только мог выдержать.

Когда вышел из душа, почувствовал себя немного лучше. Растерся полотенцем, зашел на кухню и заглянул в печку. Только Луи мог подумать о подобной мелочи: он приготовил растопку и сухие дрова, и все, что от меня требовалось, это поднести спичку.

Когда пламя с ревом разгорелось, я снял крышку и уронил в огонь письмо Хелен. Поставил кофе, надеясь на чудо, пошарил в буфете в поисках виски. Не смог найти ни капли. Тепло от горячего душа выветрилось.

Но восток полыхнул ярким пурпуром, взошло солнце, и печка сделала свое дело — мои кости и жилы начали оттаивать. Закипел кофе, и я выпил две большие чашки. К тому времени я осознал, что голоден. Разбил несколько яиц на сковородку, перемешал их, поджарил несколько тостов в духовке и выпил еще чашку кофе с яичницей и тостами.

Тепло? Нет.

Меня бросало в дрожь. Каждый предмет в доме напоминал о Хелен. Все вокруг было наполнено воспоминаниями — и в то же время было пусто, как в склепе.

Я упаковал свою сумку и вышел наружу — постоять на солнце.

Появился хозяин дома и заправочной станции. Я подошел к нему и сказал:

— Лечу самолетом. А те сели в машину и уехали. В доме остались продукты, если хотите, можете взять их себе.

Он поблагодарил меня, с любопытством на меня посмотрел и сказал:

— Я слышал, как ночью уезжали ваша жена и тот, другой мужчина.

Я направился к шоссе.

Выйдя на него, увидел подъезжающую из Рино машину. Она остановилась. Я поднял глаза. В горле у меня стоял комок. Какая-то женщина опускала стекло, рука закрывала ее лицо.

Стекло опустилось. Женщина убрала руку.

Берта, конечно, Берта.

— Где ты был?

Приводил здесь все в порядок.

— Никого там не было, не так ли?

— Никого.

— Я была уверена, что никого и не будет… Любовь, вытаскивание из трясины — глупости, вздор! Поехали, Дональд. Нам предстоит работа.

— Где и какая?

— Для начала мы вернемся в Лас-Вегас. Этот тип Клейншмидт из полиции рвет и мечет, и только ты можешь его хоть как-то успокоить.

— Как прошла встреча Филиппа с девушкой?

Берта фыркнула.

— Потеря памяти, как же! Что ж, может, и к лучшему, если он на это клюнет.

— Они помирились? — спросил я.

— Помирились! Ты бы их видел… со всем их вздором!

— Где они сейчас?

— Улетели в Лос-Анджелес. Мы же должны вернуться и все уладить с Клейншмидтом. Залезай, поехали.

Я забрался в машину, и она сказала водителю:

— Отлично, теперь в аэропорт.

Самолет ждал нас.



В Лас-Вегасе нас встретила машина.

— Отель «Сал-Сагев», — распорядилась Берта и обратилась ко мне: — Ты плохо выглядишь. Прими ванну, побрейся и приходи ко мне в номер. Мы подготовим Клейншмидта.

— Что его гложет? — спросил я.

— Он думает, ты увез свидетеля. И еще ему не нравится, как мы все уехали из города прошедшей ночью, ничего ему не сообщив. Еще он думает, что ему следовало бы допросить Корлу Бурк… Ты должен с ним все уладить. Это будет не так просто.

— Я знаю.

Мы пришли в отель. Я сказал Берте, что у меня на рубашке ослабла пуговица, и попросил у нее иголку с ниткой. Вдруг она стала по-матерински заботливой, сказала, что готова пришить пуговицу, но я повторил свою просьбу.

И как только закрылась дверь ее номера, рванулся к лифту. Вниз, вниз! Иголку я воткнул в лацкан пиджака.

До места, где жила Хелен Фрамли, было недалеко. Я постоял у подножья лестницы, чтобы удостовериться, что поблизости никого нет, резко воткнул иголку в палец, выдавил кровь. На цыпочках поднялся вверх и на цыпочках сошел вниз.

Когда я вернулся к Берте Кул, она разговаривала по телефону. «Вы в этом уверены?.. Да, ну и дела… Вы наводили справки в аэропорту?.. Совершенно верно. Мы вылетим дневным рейсом. Я встречусь с вами в Лос-Анджелесе сегодня вечером… Прекрасно. Передайте им мои поздравления. До свидания».

Она повесила трубку. Пробормотала:

— Очень странно.

— Ты хочешь сказать, что Эндикотт так и не объявился.

Она впилась в меня яростным взглядом своих глазок.

— Дональд, у тебя обыкновение изрекать ужасные вещи. Откуда тебе известно, что он не прибыл на место?

— Я не знаю. Что-то домыслил, может быть, по твоему разговору.

— Вздор! Ты знал заранее, что он и не собирается прибывать на место. Куда он отправился?

— Не знаю.

— Он не улетел из Рино тем рейсом на Сан-Франциско. Он просто растворился в воздухе.

Про себя улыбнувшись, я спросил:

— Когда мы начнем развлекать лейтенанта Клейншмидта?

— Он как раз поднимается ко мне.

И тут же в дверь постучали костяшками пальцев, я открыл, вошел Клейншмидт.

— Вы? — изумился он.

— Верно, я.

— Ну и подлым же ты оказался человеком, Лэм.

— А что такое, лейтенант?

— После всего, что я для тебя сделал, — сбежать и посадить меня в лужу.

— Но, но, но… Я работал на тебя.

— Благодарю! — произнес я саркастическим тоном.

— Как я понимаю, все, что тебя интересует, — это убийство Дженникса.

— Да, да, это все. Просто небольшое дельце. Но у шефа странные комплексы. Он вроде как подгоняет меня, время от времени критикует, несколько раз намекал, что твой отъезд был неожиданным, и я лучше охранял бы интересы налогоплательщиков, если бы отправил тебя за решетку… Где эта Фрамли?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Ты уехал вместе с ней.

— Угу.

— Где же ты ее оставил?

— В Рино.

— А потом?

Я пожал плечами. Нахмурился.

— Давай не будем говорить о моих делах… Другой парень перешел мне дорогу, и все.

Берта Кул уставилась на меня. Клейншмидт — тоже.

— Кто же это?

— Мужчина. Хейзен.

— Тот, кто опознал труп?

— Он.

— Вот уж кто не показался мне дамским угодником.

— Я совершил ту же ошибку, лейтенант.

— Мне придется провести собственное небольшое расследование, Лэм.

— Валяйте! Я даже сообщу вам имя человека, который владеет заправочной станцией. Там мы у него снимали домик… Он сообщил мне сегодня утром, что слышал, как моя жена уехала ночью с другим мужчиной.

Клейншмидт не мог меня не пожалеть.

— Мне кажется, ты не очень хорошо выглядишь. Тебе нужен хороший отдых. У нас в Лас-Вегасе самый лучший климат на Западе… Мистер Лэм! Мы будем весьма огорчены, если вы снова неожиданно покинете нас, и я приму меры, чтобы этого не случилось!

— Ну, не надо так торопиться со мной, лейтенант.

Есть кое-что для вас более оперативное.

— Что? — насторожился страж порядка.

— Помните Пола Эндикотта? Он — правая рука Уайтвелла…

— Конечно, помню.

— Не знаю, слышал ли ты, как Уайтвелл говорил, что собирается сделать своего сына партнером, когда тот женится. Но у налоговых инспекторов возникают странные мысли на этот счет, и, когда будет организовано новое партнерство, они захотят провести ревизию.

Даже если Уайтвелл будет против него.

В глазах Клейншмидта вспыхнул интерес.

— Готов поспорить, что ревизия отчетности Уайтвелла откроет настоящую причину, почему Эндикотт не хотел, чтобы свадьба состоялась, почему он заставил Хелен Фрамли написать письмо Корле Бурк, то самое письмо, которое разрушило самую возможность свадьбы.

— Что было в том письме?

— Я точно не знаю, но кажется, отец Корлы Бурк оставил семью, когда ей было около пятнадцати. Я бы не хотел, чтобы на меня ссылались, но я думаю, в письме говорилось, что ее отец арестован и отбывает срок в тюрьме. Естественно, при таких обстоятельствах Корла Бурк не собирается выходить замуж. Она решила, что это будет нечестно по отношению к Филиппу.

— Это ты так фантазируешь, — заметил Клейншмидт, — но… но… послушаем следующую главу.

— Корла принялась размышлять над ситуацией. Она уже была на грани нервного срыва от переутомления, но нашла в себе силы начать свое расследование. Естественно, в этом деле она никому не могла довериться и была вынуждена изобрести предлог, чтобы уехать и отложить свадьбу, пока все сама не выяснит.

— Вряд ли это заняло у нее много времени.

— Не заняло, — согласился я, — если бы шок не свалил ее с катушек. Ее нашли вечером блуждающей по Рино без малейшего представления о том, кто она такая и как случилось, что она оказалась там, где оказалась.

Глаза Клейншмидта сузились. От недоверия?..

— Запомни, Лэм, я с тобой однажды поступил честно и при этом обжег себе пальцы. Твоя басня полна нелепостей. На сей раз тебе придется предложить что-то, что сгодится для шефа.

— Как ты думаешь, чем я сейчас занимаюсь?

— Будь я проклят, если знаю. И не очень-то поверю тому, что скажешь.

Так вот Эндикотт боролся за любую отсрочку свадьбы, чем бы отсрочка не вызывалась. Дженникс должен был поддержать его игру. Он должен был засвидетельствовать, что отец Корлы находится в тюрьме.

Эндикотт должен был ему за это заплатить. Ты знаешь Дженникса. Он был вспыльчив и недоверчив. Эндикотт совершил ошибку, придя к Дженниксу домой. Тот уже был полон подозрений… Когда Эндикотт ушел — Дженникс оказался убитым.

— Очень, очень занимательно, — произнес Клейншмидт. — Только версия никуда не годится, сплошь дыры: у тебя случайно нет фактов в поддержку этой сказки?

— Сколько хочешь!

— Ну так расскажи, как Эндикотт смог все это проделать в тот самый момент, когда сидел в кинотеатре.

Шефу будет интересно. Он странный человек, наш шеф.

— Стоп! Не иронизируй. Подумай. Если Дженникса убила женщина, значит, это произошло в интервале от восьми пятидесяти до девяти пятидесяти. А если его убил мужчина, это могло произойти в любом ином интервале.

Беда с вами! — Я улыбнулся. — Вы придумали себе версию и теперь пытаетесь под нее подогнать факты. Ваша идея покоится на том, что если люди, проживающие в соседней квартире, не слышали выстрела, значит, выстрел должен был прозвучать, когда их не было дома…

— Попробуй-ка выстрели, чтобы та пожилая дама не услышала. — Клейншмидт тоже усмехнулся.

— А вдруг нет?

— Конечно, да.

— Но предположим, что нет… Если она не слышала, вы бы постарались разузнать почему, правда?

— Естественно.

— Тело было обнаружено в квартире. Соседи отсутствовали с восьми пятидесяти до девяти двадцати. Вам это показалось очень подходящим, чтобы сузить временные рамки преступления до тридцатиминутного интервала. И соответственно с этой версией вы и задавали вопросы. Что ж, если Бигана, то есть Дженникса, убила женщина, получается все в ажуре.

— Почему твоя версия с мужчиной убедительней?

— Крепкий сильный мужчина мог застрелить его в переулке, в машине или в кемпинге, потом погрузить тело в машину, припарковаться в переулке, перебросить труп через плечо, подняться вместе с ним в квартиру Хелен Фрамли и там его оставить. Затем он мог отправиться в кино и начать строить себе алиби. Не показалось ли вам хоть немного странным, что Эндикотт примчался в Лас-Вегас лишь для того, чтобы посмотреть кино? Он, должно быть, настоящий киноман?

Клейншмидт затряс головой.

— Дыры, дыры. Из них несет. Просто воняет.

— Ладно, ты же хотел, чтобы я предложил тебе что-нибудь, с чем ты мог бы пойти к шефу. Не говори, что я не предлагал.

— Это сказка, — сказал Клейншмидт. — Даже в твоем изложении она полна дыр. Если бы я попытался в нее поверить, он бы упал со смеху, потом поднялся и врезал бы мне в подбородок.

— Ну, что ж… тогда это твои похороны.

— Может, это и мои похороны, но тебе предстоит быть главным плакальщиком. Пошли.

— Черта с два «пошли», — объявила Берта, вставая с кресла. — Я долго молчала… Но, черт возьми, кем вы себя воображаете? — Она свирепо глядела на Клейншмидта. — Вам это так просто не пройдет, лейтенант.

Надеюсь, в этом городе есть адвокаты?

— Конечно, есть. Действуйте и пригласите их. Мистер Лэм пойдет со мной.

Клейншмидт взял меня за руку:

— Давай уйдем спокойно.

Мы ушли спокойно. Берта Кул стояла в дверях, громко произнося всевозможные филиппики по адресу Клейншмидта и вообще полиции в Лас-Вегасе.

Мы проходили через вестибюль, на минуту задержались там. Клейншмидт сказал:

— Я сожалею, Лэм. Мне очень не хочется все это проделывать, но твоя версия звучит просто неубедительно. Почему ты не выдумал получше?

— Для меня и эта сгодится. И не вздумай недооценить Берту. Она этого так не оставит… Позже, когда предоставится возможность, лейтенант, вы ей еще напишете благодарственное письмо.

Он повел меня в управление. Он не посадил меня в камеру, а оставил в кабинете со сторожем-полицейским.

Около полудня появился начальник полицейского управления Ластер.

— Билл Клейншмидт говорил со мной.

— Это хорошо.

— А миссис Кул ожидает в соседней комнате. Вместе с адвокатом и выпиской из Конституции Штатов: пункт о неприкосновенности личности.

— Берта Кул решительная личность. Она заставляет соглашаться с собой с помощью дубинки.

Ластер заявил:

— Ваша версия не кажется мне столь невероятной, как она показалась Биллу Клейншмидту.

— Одна из возможных версий, не более, — признался я.

— У вас, очевидно, имеются какие-то доказательства, на которых она построена.

— Ничего такого, что стоило бы обсуждать специально.

— Но что-то все-таки есть?

— Нет. Просто идея пришла в голову.

Он насупился.

— Нет, у вас что-то на этот счет есть большее, чем идея. Вам что-нибудь рассказала девушка?

Я поднял брови, с деланным удивлением спросил:

— А что? Она знает что-нибудь?

— Это не ответ на мой вопрос. Она вам что-нибудь рассказала?

— Уверен, что не смогу вспомнить. Мы о многом разговаривали. Вы знаете, как это бывает, когда вы остаетесь вдвоем с девушкой в течение нескольких дней.

— И ночей, — добавил он.

Он сжал свою нижнюю губу большим и указательным пальцами, оттянул ее, потом освободил. Немного погодя сказал:

— Вы странный парень.

— А сейчас в чем дело? В чем я опять промахнулся?

Он сказал:

— Как только Билл рассказал мне о вашей версии, я отправился туда и обыскал помещение дюйм за дюймом.

Мы облазили лестницу, ступенька за ступенькой. Мы обнаружили на них кровь, капли крови.

— Неужели?

— Этот факт вдребезги разбивает алиби Эндикотта.

— Вы его допросили?

— Нет. Он сбежал.

— В самом деле?

— Да. Ночью он вместе с вами отправился в Рино, и больше его никто нигде не видел.

— Разве он не улетел в Сан-Франциско?

— Нет.

— А что говорит А. Уайтвелл?

— Уайтвелл… произносит речи. Я разговаривал с ним по телефону. У него сейчас… ревизоры.

Я заметил:

— Все это весьма интересно, но я бы не советовал вам заставлять ждать Берту Кул. Она способна на внезапные и непредсказуемые действия.

Начальник полиции со вздохом поднялся на ноги.

— Вы можете сообщить нам, на какие улики вы опирались в своей версии? Это очень помогло бы делу.

— Ваша работа — это ваша работа. Мне жаль, но моя версия — это только моя версия.

— Все-таки у вас же была какая-то зацепка…

— Я не понимаю, зачем она мне… Я только делал, как мне показалось, вполне логически справедливые выводы из имеющихся фактов. Из того, что тело обнаружено в определенном месте, вовсе не следует, что преступление было совершено именно там.

— Когда вы покидаете Лас-Вегас? — вдруг спросил меня Ластер.

— Как только смогу сесть на самолет. Я не собираюсь беседовать с репортерами. И что до моего мнения, то это вы, а не я, раскрыли преступление.

Ластер отвел взгляд и пробормотал:

— О, мне на это наплевать, кто и как его раскрыл.

— Что ж, я просто информировал вас о своем мнении на случай, если вам не будет наплевать.

Глава 18

Телефон у меня звонил еще минуты две после первого сигнала. Я поднял трубку. На проводе — Берта.

— Ты проснулся, дружок?

— Теперь да.

— Берта не хотела тебя беспокоить.

— В чем дело?

— Позвонил мистер Уайтвелл, А. Уайтвелл. У него недостача, по-видимому, около сорока тысяч долларов.

— Жаль.

— Он попросил меня встретиться с ним в нашей конторе в восемь часов, чтобы он смог полностью рассчитаться за работу агентства.

— Почему так рано?

— Он собирается в Сан-Франциско десятичасовым рейсом.

— Понятно.

— И я решила позвонить тебе, чтобы удостовериться, что у меня записаны все твои издержки — поездка в Рино и прочие мелкие расходы.

— Я составил отчет по пунктам, вложил его в конверт и оставил у тебя на столе у зеркала. Там ты его найдешь.

— Значит, все в порядке.

— Если во мне возникнет нужда, я буду, как всегда, в «Золотом гербе». Я иду туда завтракать:

— Отлично, дружок.

— Ты уже позавтракала?

— В настоящее время на завтрак я пью только фруктовый сок. Похоже, ко мне никак не вернется мой аппетит.

— Ладно. Я приду в контору после завтрака.

Я принял душ, побрился, не спеша оделся и отправился в «Золотой герб».

Заведующая кафе выглядела как-то странно на этот раз, будто была не в себе.

— Доброе утро, — поздоровался я с ней, проходя в заднюю комнату и усаживаясь за свой любимый столик.

Подошла официантка принять заказ.

— Яичницу с ветчиной, — сказал я. — А что случилось с мадам?

Официантка рассмеялась:

— У нее приступ. Не беспокойтесь, она вам сама об этом расскажет. Томатный сок?

— Двойной томатный сок с капелькой соевой приправы. Ко мне может заглянуть Берта Кул. Если она заглянет…

— Ладно, я скажу ей, что вы здесь. Я… О, вот и она сама!

Я поднял глаза: Берта Кул собственной персоной промаршировала по залу, сверкая глазами, с упрямой бульдожьей складкой на подбородке.

Я, выполняя обязанности хозяина, усадил ее за свой столик, напротив себя.

Берта испустила вздох, который, казалось, шел из самой глубины души. Улыбнулась официантке и объявила:

— У меня чертовски дурное настроение, когда желудок пуст. Возникает желание оторвать кому-нибудь голову. Принесите мне двойную порцию овсянки, яичницу с ветчиной, большую чашку кофе… и чтоб было много сливок.

— Хорошо, миссис Кул.

Официантка бесшумно удалилась.

— Поздравляю!

— С чем?

— Кажется, к тебе вернулся аппетит.

Она фыркнула:

— Этот старый дурак…

— Кто это?

— Артур Уайтвелл.

— Что он сделал?

— Пытался меня купить своими баснями насчет моей привлекательности. Ну, хорошо, хорошо. — Она увидела, как я поднял брови. — Я не возражала. В сущности, ты прав, я слегка этим упивалась… пока все было в порядке дружеского общения, но когда чертов идиот сделал попытку умаслить меня, чтобы добиться снижения расценок, я его раскусила окончательно… Дружок, наверное, я слегка сглупила. Женщине нравится слушать подобные басни, и, если бы к этому не примешались деловые отношения, возможно, я никогда бы не поняла, какой он лицемер.

— Ты получила все деньги, до цента? — поинтересовался я.

— Еще бы! — отозвалась Берта, сверкая глазами.

Официантка принесла мне томатный сок. Я выпил, и пока ждал заказа, выудил из кармана пару медяков и направился к игральному автомату.

Заведующая устремилась ко мне.

— Прочь, прочь! — закричала она. — Он сломан.

— Что с ним случилось?

— Не знаю, но тут зашли мужчина с девушкой и поиграли на нем с час назад и в течение пяти минут сорвали три раза золотой приз. Только подумайте. Три золотых приза, не считая дождя из медяков, который они вычерпали из машины. Что-то с ней не в порядке.

— Что заставляет вас думать, что с машиной что-то не в порядке? Вы всегда рассказывали мне о том, как люди заходят и выигрывают…

— Ну, это совсем другое дело. Я позвонила в бюро обслуживания, чтобы прислали мастера. А вы держитесь от машины подальше.

Я вернулся за свой столик.

— Что там такое? — спросила Берта.

— Ничего, только мне, вероятно, сегодня доставят мою машину.

— О, ее уже доставили, — сказала Берта. — Я забыла тебе об этом сказать. Служитель на стоянке сообщил, что какая-то девушка оставила для тебя машину. Какой-то страшный драндулет, дружок.

Я промолчал.

Официантка принесла наш заказ и стала раскладывать на столе тарелки.

Правду сказать, я уже не чувствовал себя голодным.

Я продолжал вспоминать о завтраках в пустыне и в Рино.

Берта соскребла последнюю каплю желтка со своей тарелки, посмотрела на меня и спросила:

— В чем дело? Почему ты не ешь?

— Не знаю. Расхотелось.

— Чушь! Всегда следует плотно завтракать. Ты не сможешь поддерживать форму, если в желудке не будет пищи. — Она щелкнула пальцами, подзывая официантку: — Принесите мне «Милки Уэй», — распорядилась она и, повернувшись ко мне, сказала: — Я положу его в кошелек на случай, если в десять часов почувствую себя одинокой. Берта перенесла тяжелую болезнь, дружок.

Очень тяжелую болезнь.

— Понимаю, — отозвался я, — но теперь ты совершенно здорова, не так ли?

Берта Кул открыла кошелек, достала чек голубоватого оттенка и любовно на него посмотрела.

— Сообщаю всему миру! — воскликнула она. — Берта окончательно вылечилась.

1

Североамериканский медведь.

2

Синяя фишка ставится, когда игра идет на крупную сумму.

3

В Англии и США — следователь, ведущий предварительное следствие в случаях насильственной смерти.

4

Имеется в виду американский футбол, в котором по правилам допускаются противоборства, схватка игроков друг с другом.

5

Рино известен тем, что там можно развестись без всяких формальностей.


Купить книгу "Сорвать банк" Гарднер Эрл Стенли

home | my bookshelf | | Сорвать банк |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу