Book: Утросклон



Гей Сэмюэль

Утросклон

Сэмюэль Гей

Утросклон

Фантастический роман

СОДЕРЖАНИЕ

Часть пeрвая

СЫН ПОЙМАННОГО ВОЖАКА

Часть вторая

СУДЬБА

ПРОЛОГ Кристоны

Обоз длиною в две сотни саней бесконечно растянулся по заснеженному распадку. В морозной хрупкой тишине, среди стылых черных скал, намертво уснувших деревьев, нелепо и странно слышались посторонние, непривычные для этих мест звуки - фырканье коней, скрип полозьев, выкрики людей, щелканье кнутов.

Караван двигался, и это было не наваждение. Мохнатые, хорошо подкованные лошадки бодро бежали по ледовому панцирю реки. Дорога шла под уклон, и тяжело груженные возы катились легко и плавно.

Если бы сторонний наблюдатель мог рассмотреть поклажу на санях огромного каравана, он нашел бы все, чем может быть богат таежный край: спелый лес, пушнину, мед, смолу, орехи, сушеные грибы, ягоды, пряные и лечебные травы, рыбу, дичь, ивовые прутья - все, что можно пустить в дело, продать илн обменять...

Вот уже месяц, как лютая стужа завладела Дальними Землями. Бурные речки, рыжие плешины болот зима сковала морозом, сделала твердыми и надежными.

Лесные дебри, где в любое другое время можно пробраться только пешком, да и то с большими предосторожностями, с наступлением холодов стали доступными, и люди торопились вывезти с далеких угодий все, что добыли там за лето и осень.

В головных санях ехали два брата, широкие, черные, бородатые. Они были самые удачливые в своем поселке и знали себе цену. Их маленький возок прытко катил по ровному насту. За спиною охотников были небрежно брошены несколько мешков из парусины, где невесомым пухом покоились меха горностаев, куниц, соболей и белок.

Молчаливо-довольные, братья лениво покачивались в такт езде, но сторожко поглядывали по сторонам.

В ногах, в соломе, лежали их ружья, всегда готовые к стрельбе, и большая бутыль домашней водки, мутной от мороза. Время от времени бородачи прикладывались к ней и, хорошенько глотнув, радостно испускали сивушный дух в густую морозную синь.

Вдруг один из них резко натянул вожжи, молниеносно выхватил карабин и привычно, навскидку, выстрелил в прогалину между двумя старыми соснами.

Внезапная остановка расстроила движение каравана. Задние стали наезжать на передних, затрещали оглобли, послышалась ругань, кто-то открыл суетливую пальбу. Некоторые лошади вскинулись, перевернулись чьи-то сани... Началась самая настоящая паника, потому что никто толком не знал, что же случилось. Бог знает, сколько бы продолжалась вся эта неразбериха, но дело уладилось одним-единственным еловом.

- Кристоны! - разнеслось по каравану, и вмиг стихли шум и возня. Люди, забыв обо всем, торопко схватили ружья и кинулись в чащу. Весь караван застыл в тревожном ожидании. Вот кто-то выстрелил, вот еще раз... Все стихло. Через некоторое время преследователи, тяжело дыша, вернулись к покинутым повозкам, озлобленные и угрюмые.

- Заколдованные они, что ли! - с досадой произйес какой-то молодец в барсучьем малахае.

Вскоре обоз вновь заскрипел яо зимнику и скрылся за поворотом, оставив после еебя запах пороховой гари и накатанный санный путь...

Кристоны никак не могли служить чед. зеку. Мясо и шерсть их никуда не годились. Это были могучие, величиною с волка, звери с длинной зеленой щетиной вместо меха и с непомерно большой квадратной головой. Огромные клыки в виде трезубцев без труда могли поразить любого врага. Даже на цепь нельзя было посадить такое чудовище, потому что овладеть диким и могучим зверем можно было только уничтожив его.

Люди давно прокляли кристонов, ибо, поедая зайцев, лис и прочую полезную живность, клыкастые чудовища отнимали у человека то, что он считал своей Собственностью. Со временем люди уяснили главную причину такой ненависти - они не могли допустить, чтобы на их земле жили существа, не подвластные никому и ничему, а значит, бывшие свободнее их, людей, разменявших свое природное естество и волю на благо и покой. Но покоя вовсе и не было, одни заботы и хлопоты, хлопоты и заботы. А у кристонов было небо над головой, земля под ногами и вода в ручье. Чтобы отнять у вольных зверей такую малость, люди пошли на кристонов войной.

Капканы, отрава, пули дальнобойных ружей сразили почти всех кристонов. Остался лишь десяток крупных, самых выносливых и умных хищников. Предводителем этой загнанной стаи был старый и неустрашимый Вожак. Его могучие клыки с годами стали грозным и мудрым оружием. Скольких врагов сокрушил он шутя, только за то, что они посягали на свободу его собратьев.

Каждый, кто считал себя настоящим мужчиной на Дальней Земле, будоражил свою фантазию, мечтая повесить на стене шкуру побежденного Вожака. Но, тем не менее, горстка кристонoв оставалась недосягаемой для людской хитрости. Вожак искусно прятался со своей стаей в самых непроходимых дебрях.

Но людей было больше. Ни на один день не прекращали они травлю.

К весне охотники основательно обложили кристонов. Оставалось сделать последнее усилие, чтобы окончательно уничтожить их.

...Одним апрельским днем по рыхлому снегу в лес пришли пятьдесят лучших стрелков и следопытов, одержимых великой охотничьей страстью. На маленькой поляне, затерянной в дремучем пространстве Дальней Земли, они встретились, вооруженные общим оружием - лютой ненавистью к заклятому врагу.

По последним сведениям, кристоны находились где-то здесь, в набухшем тишиною лесу, в нескольких милях от преследователей. Этим сборищем кровожадных глаз, твердокаменных кулаков, спутанных волос управлял строгий худощавый господин в элегантном охотничьем костюме из мягкой черной кожи. Его бледное красивое лицо выражало уверенность и одновременно брезгливость. Без единого слова, жестами, наводил он порядок и тишину, заставлял высказываться охотников. Непонятная сила заключалась в его молодой легкой фигуре. Говорили, будто это высокий чин из службы безопасности общественного спокойствия, которому правительство поручило уничтожить неподвластную стаю.

Человек в черном выслушивал планы один глупее другого. Уставшие от долгой погони каратели несли сущую околесицу: предлагали заминировать лес, разбить его на зоны и стеречь неделю, две, месяц, пока жертва не попадет в прицел. Нашлись и такие, которые предлагали вызвать силы гвардии... Наконец худощавый не стерпел и поднял руку.

- Мне понятен ваш искренний интерес, - негромко заговорил он. - Но мы отвлеклись. Говорить надо в Вожаке. Только поймав его и тем самым обезглавив стаю, мы сможем покончить с кристонами. Так?

Толпа согласилась, и в то же время кровожадные преследователи недоумевали, как же вот так, одним махом, можно захватить Вожака?

Черный человек велел подать план местности. Он сел за походный столик и внимательно принялся изучать переплетения линий, за которыми скрывались тропы, болота, овраги и распадки. Наконец офицер службы безопасности, подчиняясь своей интуиции, уверенно нарисовал на карте кружок.

- Вот здесь!

Через несколько минут по его приказу вооруженные до зубов охотники скрылись в чаще. Их шаги по мокрому снегу были почти не слышны.

Человек в черном не ошибся. Кристоны были именно там, где он загадал. Отряд стрелков окружил и напрочь уничтожил стаю. Вожака, мокрого от крови и талого снега, но еще живого, выволокли из леса и бросили в клетку. Раны ослабили его, но не убили.

Через день пленника доставили в близлежащий городок. Люди ликовали. Последнее сопротивление природы было сломлено. Вольных кристонов как таковых больше не существовало.

Зеваки паясничали возле клетки весь день. Свистели, улюлюкали, корчили рожи.

- А Вожак-то, ха-ха, смотрите, Вожак-то по-ойманный! - взвился чей-то голос, и это привело толпу в еще большее возбуждение. R пленника стали плевать, швырять комья земли, пытаясь раззлобить зверя, но Вожак равнодушно лежал в своей тюрьме.

Какой-то недоумок подбежал к клетке и обломком доски стал тыкать в зверя, норовя угодить в могучие клыки. Это ему никак не удавалось. Он визжал, ругался, наконец попал. Вожак в бешенстве взвыл и, забыв про боль, бросился на стальные прутья. Его обидчик с серым лицом отшатнулся, замешкался, упал на колени и быстро-быстро, на четвереньках, скрылся в чащобе ног. Толпа захохотала над ним, но бросаться и свистать перестали. Вожак лег на бок и закрыл глаза.

В некотором отдалении от всех стояли трое важных чиновников. Они примчались недавно на мошной легковой машине и сейчас о чем-то расспрашивали предводителя столь блестяще закончившейся погони. Офицер по-прежнему был в своем изящном костюме и с достоинством отвечал на вопросы высокопоставленных особ.

- Мы слишком долго ждали... Вот так просто расправиться с Вожаком... Слишком прозаично, да и народ будет разочарован, видите, как радуются...

- Что же вы предлагаете?

- Нужно сломить дух этой дикой скотины, вот тогда она почувствует наше превосходство. Свобода - единственное, ради чего живут кристоны. Вернее, жили, - с усмешкой поправил себя черный человек. - Вернуть ее Вожаку с тем, чтобы он поверил, и тут же захлопнуть зверя в ловушке.

- Не много ли человеческого для этих...

- О, нет! Это зверь, который во многом превосходит человека.

- И нас с вами? - лукаво усмехнулся чиновник.

Офицер ответил на шутку добродушным смешком.

Он был доволен собой.

Клетка накренилась, и Вожак понял, что его опять куда-то везут. Несколько дней отлеживался он на толстых досках своей тюрьмы, изредка сквозь влажную пелену слезящихся глаз смотрел на мир и каждый раз видел зыбкие тени людей с красными пятнами лиц. Их крики и камни не досаждали так, как запах. Ловушки, капканы, отрава, ружья - все, что предназначалось для уничтожения кристонов, носило этот тяжкий дух.

И даже загонные псы воняли человеческим жильем.

Вожака везли лесом. Он по-прежнему безразлично, будто в дреме, лежал, уткнув несуразную голову в толстые лапы. Никто из окружавших его вооруженных людей даже и не подозревал, как жадно вбирал он в себя запахи талого снега, ветреной сырости наступающей весны. Эту весну, зарождавшиеся ручьи, просыпающиеся соки жизни злая рука отгородила от Вожака тяжелыми стальными прутьями. Но ненадолго.

Клетку спустили на землю. Стражник в мохнатой шапке и с револьвером наготове распахнул кованую дверь и благоразумно отскочил в сторону. Вожак нехотя поднялся и в наступившей тишине услышал вдрур серебряный голос ручья. По дну глубокого ущелья, среди мертвых скал, текла светлая нитка жизни. Вожак, осторожно ступая по жгучему колкому снегу, вошел в воду и стал пить.

Пил он долго и беззвучно, чувствуя, как распрямляется измятая клеткой щетина, как приходит свежесть в израненные мускулы. Постояв немного, зверь окончательно пришел в себя и посмотрел назад. Там, в напряженном ожидании, замерли враги. Они с интересом и опаской наблюдали, как поведет себя пойманный зверь. Впереди путь был свободен. Вожак на миг зажмурился на холодное солнце, будто на всякий случай решил проститься с ним, и медленно затрусил вдоль ручья. Он отчетливо чувствовал, как десятки глаз следят за ним, оценивают его силы. Но ни один ствол не поднялся. Это еще больше насторожило зверя, и вдрур страх жгучей пулей пронзил все его нутро. Стало отчетливо ясно, что в этой гробовой тишине опасность еще будет, и совсем скоро. Но где, как?

Незаметно взглянув на отвесные стены ущелья, зверь убедился, что оттуда ничего не грозит. Значит, впереди... Заросли кустарника закрыли от него врагов. Вожак был теперь один в жуткой тишине, какая бывает после щелчка взведенного курка. Делая гигантские прыжки, он зеленой тенью расстелился над белой землей.

Зверь не мог видеть, что вооруженные люди уже ..не стоят на месте, движутся следом, возглавляемые офицером. Его длинная тень на снегу была похожа на черную стрелу, выпущенную в цель.

Захлебываясь ветром, Вожак мчался изо всех сил.

Он знал, что сейчас ущелье разомкнется и будет лес.

Густой, древний и такой знакомый... И он скроется там, обязательно скроется и сделает то, чего не успел - найдет в логове беспомощного и слабого своего детеныша, которого надо спасти. Только бы не опоздать, найти и увести подальше...

Вожак совсем забыл про опасность. Вот впереди уже мелькнул гребень чащи. Скорее, скорее в ее спасительный полумрак, ведь там, в толще снегов, человек увязнет на своих двух ногах.

И вдруг Вожак остановился. От леса, куда он так спешил и который был уже рядом, донесся ненавистный запах. Тот самый, от которого он бежал. И в этот же миг лесную опушку украсило огненное ожерелье ружейного залпа...

Исхлестанный свинцом, Вожак мелко дрожал на снегу, хватая пастью соленый снег. Перебитые лапы еще продолжали бег, размывая по белизне красное пятно.

Он хотел встать, но не знал, где небо, где земля. Кругом был розовый туман, пахнущий кровью.

Рядом захрустели шаги. Человек, похожий на черную лайковую перчатку, лениво вставил в ухо умирающего зверя прохладный ствол...

Тем временем в логове Вожака тихонько выл от голода и холода маленький зеленый комочек. Молодой зверь еще не умел прокормить себя и ждал Вожака, Когда пухлая тишина весеннего леса лопнула от выстрелов, он выбрался из хитро устроенного, неприметного убежища. Инстинкт приказывал ему уходить. Подвывая, шатаясь от слабости, последний из кристонов удалялся прочь от холодного гнезда туда, где небо подпирали пики Острых Скал. Еще хлопок выстрела докатился в чащу в подстегнул маленького беглеца.

К вечеру вконец ослабевший зверь увидел дорогу.

После вязкого снега она манила своей твердостью. Бежать по ней к Острым Скалам можно было легко и долго. Зверь насторожился. Кругом стояла тишина, солнце падало за фиолетовые макушки сосен, унося с собою свет и тепло. Сын Пойманного Вожака вышел на дорогу и с облегчением почувствовал, что лапы больше не проваливаются. Вперед, и как можно дальше от страшного места.

Едва зверь успокоился, как впереди показалась человеческая фигура. Это была старуха в грубом балахоне до пят. Она не спеша двигалась тоже в направлении Острых Скал, помогая себе посохом. Зверь остановился.

Врожденный страх перед двуногими заставлял прятаться, уходить в сиреневые сумерки весеннего леса, но уже не было сил скрываться, спасать себя, и загнанный зверь бесшумно двинулся вслед за человеком.

Старуха монотонно меряла путь аршином своей клюки, потом неожиданно остановилась, достала краюху хлеба и, обернувшись, ласково протянула угощение.

- Не бойся, малыш, ешь. Какой ты зеленый, - тихо приговаривала старуха, наблюдая, как замученный зверь с жадностью поедает ржаной ломоть...

Часть первая

СЫН ПОЙМАННОГО ВОЖАКА

Монк потолкался на кухне, нашел в буфете седой сухарь и маленькую сушеную рыбку, пахнущую пылью.

Съел все это и основательно устроился на диване, поджав под себя ноги, запахнувшись в стеганое одеяло.

В окошко матово светил зимний день. Из углов и щелей ползла стужа, подчиняя себе все пространство в доме - второй день не топилась печь...

Монк спрятал озябшие пальцы под мышки и, тихонько раскачиваясь, слушал музыку ржавых пружин.

Сквозь апатию и дремоту он вдруг уловил сухой легкий треск. Это на потолке лопнула штукатурка. Пыльное облачко извести припудрило волосы и плечи юноши. Тогда он решительно соскочил с дивана, достал бумагу, тяжелую чернильницу из серого камня. Долго не думая, начеркал: "Денег нет. Съел все, что было".

Немного подумал и продолжил дальше:

"Надо: 1. Искать работу! 2. Срочно искать работу!! 3. Сегодня же!!!" Со стоном и бранью MotfK натянул ссохшиеся, давно не мазанные сапоги. Потом снял с вешалки вытертое пальто синего сукна, где накрепко были прикручены проволокой разномастные пуговицы - две черные и одна красная. На голову небрежно легла шапка, мех которой нельзя уже было назвать оленьим, чтобы we обидеть столь благородное животное.

И тем не менее вид у молодца получился бравый.

На заснеженное крыльцо вышел коренастый юноша лет двадцати, с длинными черными волосами. Бледные губы на скуластом лице тонко сложены, отчего казалось, что молодой человек сердит или слегка обижен. Карие, глубоко посаженные глаза смотрели холодно и спокойно.

Не замыкая дверь, Монк постоял на крылечке, глубоко вдыхая морозный воздух, прищурился на снежную белизну сугроба под окном и с удовольствием чихнул.

Тут же рассмеялся и как бы заново открыл, что он попрежнему молод и полон сил. А раз так - нужно жить.

"Чтобы творить великое, нужно прежде не умереть с голода", - усмехнулся Монк, и это было вполне справедливое умозаключение. Он бодро шагал на Биржу свободного труда.

II

Когда город перестал быть портовым, докеры, рыбообработчики с консервного завода, механики, слесари - все, кто обслуживал торговый флот и рыбацкие корабли, - остались без работы. Многие из них подались на шахту, где хоть и не сладко жилось, но можно было неплохо заработать. Но шахта - не богадельня, она не резиновая. И люди стали мыкаться. Кинулись на Биржу свободного труда. Было такое заведение на Катон-Хил в одноэтажном здании красного кирпича.



Биржа считалась в городе авторитетным учреждением, потому что по закону Ройстона каждый горожанин волен был менять свое ремесло, занятия сообразно накопленному опыту, способностям и интересу. Но какой уж тут интерес, если слесарю предлагали сколачивать ящики, а докеру поручали пропалывать цветочную клумбу. Это была ненадежная временная работа, но она кормила. Потому в коридоре Биржи каждый день толпились десятки безработных и каждый надеялся заключить выгодный подряд. Это было унизительно, но иного выхода не было. Перешагнуть порог Биржи значило признаться самому себе, что ты не самый везучий человек.

Зайдя в приемную, Монк оторопел. Десятки озабоченных, неулыбчивых лиц разом повернулись к нему, отчего стало неуютно и тревожно. Чтобы скрыть неловкость и смятение, Монк напустил на лицо выражение чрезвычайной лени и даже презрения, будто пришел сюда не просить, а выполнять какую-то важную миссию. Он так уверенно шел к нужной ему двери, что тихие люди безропотно расступились перед ним, приняв, видимо, за курьера. Монк бесцеремонно потеснил тучную даму и без стука распахнул дверь управляющего.

Скромно отделанный кабинет оказался пустым, и Монк обрадовался этому было время осмотреться и собраться с мыслями.

В центре квадратной комнаты неуклюже громоздился письменный стол, похожий на городскую площадь после народного гулянья - так он был захламлен. Бумаги, справочники, обломки карандашей, кнопки, резинки - .весь этот канцелярский мусор наводил неимоверную тоску, и Монк совершенно отчетливо понял, что в этих стенах надеяться на какое-то человеческое понимание просто бессмысленно. Он нашел одинокий плюшевый стул у стены, но садиться не стал. Со скуки принялся рассматривать развешанные по стенам сводки и таблицы, засушенные до желтизны и походившие скорее на использованные горчичники, нежели на что-то статистическое и необходимое.

Как раз в этот момент на пороге появился управляющий, довольно молодой толстый человечек, короткий, как сарделька, с черными подвижными глазками на безбровом добродушном лице. Он забавно сморщил аккуратный носик, и получилась маленькая улыбка,

- Тебя, кажется, зoвyт Монк? Знаю, знаю. Здравствуй, сухопутный капитан.

Как старому знакомому управляющий протянул юноше руку.

- Меня зовут Крокен.

- Прежде всего... - взволнованно начал Монк, но толстячок замахал руками. Он не намеревался разговаривать стоя. Проворно юркнул за стол, вскарабкался на кресло и, утвердившись на своем высоком месте, милостиво предложил юноше сесть.

Монк удобно устроился на стуле, положил ногу на ногу и стал терпеливо ждать.

Некоторое время Крокен разглядывал нелепые пуговицы посетителя, его героические сапоги. Машинально управляющий отметил, что Монк явился без шарфа и перчаток.

- Давно тебя жду, -сказал наконец управляющий.

- Что делать, Крокен, жизнь идет и надо жить.

Крокен заерзал на своем кресле, но ничего не ответил.

- Отец оставил мне после смерти небольшие деньги и шхуну "Глобус". Да вы знаете...

- Да, да, это не нужно, - охотно согласился управляющий. - Если хочешь, я разовью твою мысль дальше.

Тут Крокен усмехнулся и ласково поглядел на юношу, гляди, мол, балда, все про тебя знаю наперед, так что сиди и помалкивай. Во всяком случае так показалось Монку.

- Поскольку шхуна, которая является основным источником дохода вашей семьи, теперь, что называется, заживо погребена, ты, естественно, не можешь наследовать ремесло отца, к чему готовился с малых лет. Так?

Монк кивнул.

- Несмотря на нелепый случай, судно ваше не пострадало, поэтому страховка тебе не светит. А это были бы деньги, и немалые! Во всяком случае тебе они сейчас бы не помешали, да?

Крокен опять посмотрел на пуговицы Монка, и от такой бесцеремонности юноша закипел от негодования,

- Это пустой разговор, давайте говорить о деле.

Крокен поджал губы. Ему не нравилось, когда перебивали, тем более такие вот самонадеянные голодранцы,

- Пустых разговоров, юноша, в этом кабинете не бывает, запомни. Даже если кто и уходит отсюда ни с чем, он должен знать, почему мы не смогли ему помочь. Но мы отвлеклись.

Управляющий взял карандаш и стал черкать им по бумаге.

- Эту несчастную шхуну ты можешь продать. Ну, скажем, на дрова. Если найдешь, конечно, такого идиота, который захочет с ней возиться.

- Да ни за что! - вскочил Монк. - Единственное, что осталось от отца... Я пришел к вам... Я хочу попросить место...

- Прекрасно, сядь. Наконец-то ты заговорил о деле. - Карандаш тенькнул о столешницу.

- Да это вы не давали мне рта раскрыть...

- Сядь, - миролюбиво приказал чиновник. - Ты неразумно себя ведешь, и разговор у нас может не получиться.

Крокен сосредоточенно стал ковырять в ухе скрепкой и с укором смотрел на юношу.

- Честно говоря, я был о тебе лучшего мнения. Бесцеремонно ворвался в мой кабинет, минуя очередь. Нигде не служил. Занимался бог знает чем... Голос управляющего переходил на крик. - Ты не забывай, кто ты есть и что у тебя есть!

Монк молча проглотил эту пилюлю нравоучения.

Крокен с удовольствием сложил теплые ладошки на жилете и с улыбкой откинулся в кресле.

- Ты молод, Монк, начинаешь только жить, и я, честно говоря, завидую тебе. Сейчас начинается интересное время, ты, наверное, сам это чувствуешь.

- Не понимаю, - насторожился Монк.

Управляющий довольно ухмыльнулся. Он любил такие редкие минуты, когда ставил человека в тупик, интриговал собеседника и, наслаждаясь этим, не спешил выкладывать сокровенное. Сейчас Крокен решил поддеть этого самоуверенного парня.

- Ну как же не понимаешь! Грамотный, образованный юноша, остро чувствуешь жизнь, а такой... гм...

гм... как бы это сказать...

Монк стиснул шапку в руках, поднял на чиновника колючие глаза и промолчал. Ему вдруг стало совсем безразлично, что скажет Крокен и чем закончится этот странный и никчемный разговор.

Крокен принялся о чем-то долго рассуждать, но Монк уже не слушал его. До него только долетали обрывки фраз: здраво рассудить... переоценка ценностей... слишком мало... Наконец настала тишина.

- Ты меня слушаешь? - настороженно спросил Крокен.

- Да, да, продолжайте, очень интересно! - как можно естественней воскликнул Мoнк.

- Так вот, голубчик, я подвожу черту. Сейчас интересное время. Во все века люди стремились к благополучию. Нынче все обеспечены. У каждого, кто хорошо и много работает, есть сытная вкусная еда и надежный кров. Зато покоя в душе так и нет. Нашли достаток, потеряли цель. Ищут цель - теряют покой. Так?

Крокен внимательно посмотрел на юношу и доверительно произнес: - Теперь никто не знает, куда идти, к чему стремиться, как утешить душу. Но я дам тебе подсказку; богат сейчас не тот, кто хорошо ест и пьет, а тот, кто знает, зачем он живет. Подумай над этим. У тебя кончились деньги, зато я подарил тебе рецепт, как стать счастливым. Xa-xa-xal Не ожидал? - Крокeн радостно посмотрел на хмурого Монка.

- Но тем не менее я те стал от этого сытым, - возразил Монк.

- Ах, господи, в этом ли дело! Ты молод, образован, годен для любой службы. Устроишься и заработаешь себе все необходимое и сверх того. Это так ясно. Я хочу помочь тебе, чтобы ты знал, что искать. И больше не приходил сюда, на Биржу, как вот эти, - кивдул на дверь Крокен. - Только нищие духом смеют являться сюда. Просить должность, место. Ищут где получше. Додумались - отдавать меньше, а получать больше. Фу, свобода по-скотски...

Крокен зло рассмеялся.

- Что же вы определили для себя? - не удержался от вопроса Монк.

- Презирать. Презирать это стадо, - засмеялся Крокен и вновь показал на дверь, где терпеливо дожидались своей очереди люди.

Управляющий разгорячился, выбрался из-за столаалощади и, засунув руки в карманы, стал расхаживать озле зарешеченного окна. Сквозь ажурный чугун смотрел во двор, будто забыв про Монка. Казалось, он разговаривает сам с собой.

- Власть, власть и власть, вот что я назначил себе, к чему шел. Захочу - внемлю, будет угодно - укажу н.а дверь. Даже из этого кабинета никто еще ме выходил без моей воли, ки-ки-ки-ки, - мелко, почти до слез рассмеялся Крокен. В тот же момент он почувствовал, как его грубо ухватили за плечо. Совсем близко он увидел бледное от гнева лицо Монка. Юноша крепко вцепился пальцами в мягкий пиджак чинуши.

- Ты и передо мной наслаждаешься своим превосходством?

Этот гневный шепот словно заворожил управляющего. Он не мог закричать, позвать на помощь или попытаться освободиться от своей неуютной позы. Лицо Крокена сделалось глиняным.

- Чернильный пузырек, жаба, ржавая скрепка, - сыпал Монк первые слова, приходящие на ум.

От тряски голова Крокена болталась взад-вперед, и он как бы соглашался со своими обидными прозвищами.

Монк наконец оставил свою жертву и, тяжело дыша, прошипел напоследок что-то такое, чего Крокен не расслышал.

Гулко выстрелила дверь. Оставшись один, чиновник сел, переводя дух. Через минуту он окончательно оправился и неожиданно развеселился.

- Аи да молодец! Каков!

...На улице Монк унял возбуждение, но руки все еще дрожали, как после драки. Постепенно собрался с мыслями. Хотя он и сделал красивый жест хлопнул дверью, сила осталась за Крокеном. Юноше стало жарко от злости и бессилия перед маленьким ничтожным человечком. Впервые в жизни он ощутил себя беспомощным и несвободным. Монк четырежды проклял город, где его могли так унизить.

III

Фалифан пробыл не более двух часов на своей необременительной службе, затем, сославшись на головную боль, убрался домой, чтобы отдаться тишине, покою и наслаждаться творчеством. Совсем недавно он понял, что лучше всего свои мысли и воззрения оформлять посредством художественных образов. Он всерьез занялся литературными упражнениями. Было приятно сидеть над листом бумаги, составлять слова, кая того велит душа и подсказывает вкус, и выражать сокровенные свои мысли. Писать, вымарывать, переделывать и таким образом приближаться к совершенству, как по форме, так и по содержанию. Это было прекрасно. Фалифан считал, чем художественней и правдивей изобразит он жизнь, тем больше полезных мыслей смогут извлечь для себя потомки, прочитав когда-нибудь его бессмертный труд, писанный болью сердца.

Фалифан вошел в свою темную комнату, которую снимал на первом этаже двухэтажного каменного дома в захолустном переулке. Жилище его было холодным, с заплесневелыми стенами и ветхими половицами, поеденными грибком. Зато имелся отдельный вход, и это достоинство покрывало все недостатки убогого жилища.

Он разжег керосинку, достал закопченный котелок в разогрел гороховую кашу. Намазал горчицей хлеб в принялся есть. Проглотив наспех несколько ложек пахучего месива, не выдержал и сел за стол. Его одолевал зуд творчества, он торопился сказать то главное, к чему пришел за годы своей жизни.

Расчистил стол, достал с полки твердую папку с листами недорогой, но довольно белой бумаги и начал перечитывать то, что успел создать. Первая глава его книги называлась "Ройстон".

"На многие мили Побережье вытянулось глухой неприступной стеной, составленной из острых отвесных скал. С далекого расстояния темные зубцы берега напоминали крепость, затихшую перед осадой. На самом же деле борьба не прекращалась ни на минуту, с тех пор как появились на свете суша и море.

Вода побеждала. С каждым десятилетием все больше становилось брешей в строю каменных исполинов.

Дряхлые были скалы. В одном месте красно-фиолетовая гряда Побережья расступилась, и здесь была чудесная бухта, надежно укрытая от волн и ветров. Люди дали ей достойное имя: Бухта Спокойной Воды.

Даже в жестокий шторм в воде бухты, как в зеркале, можно было прочесть диковинные названия кораблей из разных концов света.

Теперь трудно сказать, что появилось здесь прежде, суда в гавани или дома на берегу, но город был. Вымощенный красно-фиолетовым камнем, с кудрявыми зелеными улицами, нашпигованными розовыми черепичными крышами. Назывался он Ройстон.

Отгороженный от мира горными хребтами, жил он своею обособленной жизнью. В Ройстоне колыхались многолюдьем богатые ярмарки, ломились от невидан ных заморских припасов лавки и кабачки. Но особенно хорошо было здесь летом. Диковинные цветы, виноградные лозы, абрикосовые деревья, напитанные влажным теплом южного моря, брали город в свой плен. По вечерам улицы и парки Ройстона обволакивал многосложный аромат цветов и фруктов, от которого тесно становилось в груди и тревожно замирало сердце.

В городе было много красивых женщин. Их заманила сюда яркая легкая жизнь, и они слетелись, как бабочки на медвяный цветок. Смуглые южанки пили сладкий нектар благополучия и ошибочно полагали, что небрежная роскошь города принадлежит им. Это было не так. Казино, фейерверки, оркестры под открытым небом, вино и сами женщины служили истинным хозяевам города морякам. Эти люди ценили каждый глоток жизни на берегу и ни во что не ставили ее в море.

Обветренные, соленые от штормов и шуток, они напивались в кабачках до рвотной бледности, вопреки здравому смыслу не копили денег и бездумно проматывали за короткую ночь все свои филоны, заработанные среди риска и опасностей. Эти бесхитростные дети моря жили не ради показухи. Просто они были не от мира сего, и те, у кого оседали их капиталы, даже не подозревали, насколько богаче их эти нищие бродяги моря. Они были временными на грешной земле. Ложь, скупость, измена, лесть, расчет и прочий балласт сухопутного мира был чужд вольной братии, живущей по своему уставу. От будничного хлама и маяты они могли избавиться без особого труда - уйти в море, Всякий корабль, покидая Бухту Спокойной Воды, вскоре исчезал за чертой, где соединялись вода и небо.

Дальше был другой мир, невидимый и неведомый. Оттуда, из-за узкой полоски горизонта, каждое утро нарождался новый день, и из моря всплывал рельефно очерченный круг солнца. Оно вздымалось и росло на глазах, набираясь сил, и в эти минуты напоминало огромное яблоко, нарисованное самыми золотыми красками. Светило являлось городу через просвет среди скал, где был вход в бухту. Этот вход сторожили два каменных великана. Их называли Ворота Солнца.

Кроме нового дня в эти ворота заходили корабли.

Бывало, что перворанний корабль приносил на мачтах солнечный диск, будто вымпел праздничного утра. Даже самые мрачные горожане находили, что это лучшее зрелище, какое может быть в Ройстоне.

...Сейчас все не так. Один из каменных сторожей Бухты Спокойной Воды состарился и однажды всей своей громадой рухнул, в воду. Там, где раньше проходили суда, теперь торчал каменный тяжкий клин.

Таким образом вход в бухту оказался запертым самой природой.

Корабли нашли себе другое пристанище и ушли навсегда за горизонт. И только солнце не изменило своему курсу. Оно по-прежнему беззаботно появлялось из никому не ведомой утренней страны.

Без моряков жизнь в городе притихла, но не угасла. Чья-то светлая голова решила сделать Ройстон курортным местечком. По-прежнему благоухали розы и магнолии, смеялись красивые женщины, шипело вино в звонких бокалах. Колесо увеселений вертелось в прежнем темпе, но уже для других людей курортников. Ради них построили многоэтажные отели, проложили скоростную автомагистраль. Праздные люди привезли с собой запах лаковых машин и одеколона "Фокс", захламили город зубочистками и окурками никчемных, но модных сигар.

В Ройстоне появилось множество маклеров, спекулянтов и прочих финансовых манипуляторов..." Здесь Фалифан прервал чтение и вычеркнул сухое и казенное, как ему показалось, слово "манипулятор".

Он подумал и аккуратно вписал вместо него "дельцов".

"В Ройстоне появилось множество маклеров, спекукулянтов и прочих финансовых дельцов, которые неплохо грели руки на курортной индустрии. Неожиданно заметили, что в городе есть муниципалитет. Его здание с узкими овальными окнами покрасили зеленой краской, вымыли с мылом красно-фиолетовые ступени, парадный подъезд украсили двумя якорями, перевитыми тяжелой цепью. Для красоты".

Фалифан был удовлетворен. Начало будущего произведения ему очень понравилось. Он бережно убрал в папку исписанные листы и приготовился писать дальше. В эти минуты не было в Ройстоне человека счастливее его...

IV

Обескураженный неудачей на Бирже, Монк в отчаянии поднялся на свое крыльцо. Заходить в неуют вовсе не хотелось, но от низкого неба исходила такая серая тоска, что хотелось укрыться хоть где.

Дом, каков бы он ни был мрачный и заброшенный, все же укрытие. Юноша не раздеваясь прошелся по комнате, присел к столу и увидел свою утреннюю записку. "Приказывать себе надо тогда, когда ни от кого не зависишь", рассудил Монк и порвал листок.

Вдруг он почувствовал, что в доме вроде как потеплело. Обернулся и с удивлением заметил, что в печи полощется пламя. В этот момент распахнулась дверь, и в платке, накинутом на плечи, вошла хрупкая девушка с большим ртом и коротко постриженными каштановыми волосами. Ее светлые радостные глаза заметно оживили хмурое жилище. Икинека пришла.



- А я тебе что-то принесла, - загадочно пропела девушка и улыбнулась.

Получив в подарок такую искреннюю улыбку, Монк впервые за день по-настоящему почувствовал тепло и покой. Он стал поспешно снимать пальто и шапку, а девушка развернула старую кофту и поставила на стол глиняный горшок.

- Мама велела отнести, говорит, что это нашего Монка не видно, может, с голода умер? Ага, ты не умер? Не умер, я вижу. Ну, ешь.

Икинека метнулась к печке поправить огонь и попутно отчитывала Монка.

- Так выстудил дом, просто ужас. Я зашла, а у меня пар изо рта идет. Ты что же, не мог взять у нас дров?

Монк грустно посмотрел на девушку:

- А что толку, Икинека? Кончились дрова, нет хлеба, да жить-то в долг нельзя.

- Какой долг, о чем ты, как не стыдно. Давай-ка ешь быстрей, а то остынет.

Монк поднял крышку. По комнате разошелся сытный запах тушеного мяса с картофелем.

- У-у, вкусно! - глотая горячие куски, нахваливал Монк. - Тетушка Марталеза славно готовит.

- Да это не мама, это я, - смущенно похвасталась Икинека. - Ну ты ешь и рассказывай, где был, что делал?..

Монк рассказал про свой визит на Биржу свободного труда.

- Ну и правильно, - согласилась девушка. - Я бы точно так же сделала. А хотя нет, я бы просто не пошла на эту гадкую Биржу.

Монк засмеялся: - Так куда мне деваться. Я искал более-менее приличную должность.

- Можно и так найти работу, - возразила Икинека.

- Вот именно, работу, - усмехнулся Монк. - Заборы красить, вещи подносить, да? Что же ты мне раньше не сказала, я бы учиться не стал, подметал бы сейчас улицы и был счастлив...

Икинека покраснела и умолкла. Монк не замечал, что ему пора остановиться.

- Ах я идиот! - еще больше распалялся он. - Должности захотел! Ну, прости, Икинека, прости. Ведь я же хотел больше пользы принести, согласно своим способностям. Ах я глупец! Завтра же наймусь дрова рубить. Или руду копать. А еще лучше - могилы рыть, там недурно платят. А может, ты меня в подмастерье возьмешь? Буду выделывать оправу для твоих стекляшек.

- Зачем ты, ну зачем? Что с тобой? - Губы у Икинеки задрожали, слезы удержать не удалось, и они упали с ресниц. Застыдившись этой своей слабости, девушка выбежала из дома.

Теперь Монк расстроился. Увлекшись своими неудачами, он нечаянно обидел Икинеку. Виски сдавила звенящая боль, и ему тоже захотелось плакать. Он отшвырнул ложку и долго сидел неподвижно, прислушиваясь к самому себе.

Икинека прожила на свете столько же, сколько и Монк, а дома, где они впервые заявили о себе криком, стояли по соседству и того дольше. Отец Икинеки, Чиварис, был большим другом покойного Дакета. Говорят, лучше жить в сарае, зато иметь хорошего соседа.

Рядом с Чиварисом можно было жить в собачьей будке. Добрее и отзывчивее человека в Ройстоне было трудно найти.

Освбое ремесло выбрал себе Чиварис. Он шлифовал стекла для очков. Каждую весну мастер уходил далеко в горы, пропадал там неделями в приносил небольшой холщовый мешок, где были бережно уложены сверкающие друзы горного хрусталя, исландского шпата.

Как и всякий Мастер, Чиварис был совестливым человеком. Он не спешил распиливать прекрасные находки. Любуясь ими подолгу, Чиварис всегда удивлялся неповторимости камня, его исповедальному сиянию и силе, которая сокрыта в прозрачных гранях кристалла. Вволю насладившись общением с камнем, Чиварис разрезал его на заготовки.

Мельчайшая пыль, годами висевшая в его мастерской, незаметно оседала в легких. Стеклянные жала теснились в груди и все чаще напоминали о себе. Чиварис знал, в какую сторону раскручивает его жизнь ядовитый шлифовальный круг. В свои пятьдесят лет он выглядел дряхлым, высохшим стариком, но что делать, если так радостно после долгого, хлопотного труда взять в руки теплую, круглую стекляшку. В отполированных линзах уже не играли таинственным светом краски жизни, но стоило человеку со слабым зрением взглянуть сквозь них на море, дома, деревья, и пустые с виду стекла возвращали предметам четкость форм и яркость красок.

В этом и заключалось чудо, и оттого Чиварис подолгу сидел над своим шепелявым кругом и дивился каждому новому стеклышку, которое уносило с собой кусочек его хрупкой жизни.

Но еще большим счастьем, чем работа, была для старого мастера дочь Икинека. Она наполняла все его существо тем невидимым светом, какой дают нежность и любовь. Когда Чиварис просыпался по утрам, ему непременно хотелось начать день с бодрой ноты. Для этого нужно было тотчас, немедленно услышать голос дочери. Чтобы получить такое удовольствие, он изобретал различные хитрости. Например, окликал ее и спрашивал, который час. И если из соседней комнаты Икинека сообщала ему, что "уже восемь", Чиварис довольно крякал, резво вскакивал с постели, подкручивал отвислые усы и, бурча под нос какой-нибудь марш, шел умываться. Если же утром Икинека куда-то отлучалась, и, окликнув ее раз, другой, отец не получал ответа, тогда он хмурился, обувал на босу ногу войлочные боты в уходил во двор без завтрака хлопотать по хозяйству.

Икинека выросла рядом с точильным кругом отца, с годами поняла радость и смысл его ремесла и уже лет с десяти стала помощницей. С годами мастеровые руки Чивариса утратили нужную чуткость, ошибались, когда требовалось едва заметными движениями пальцев придать стеклу законченность, нужную выпуклость и чистоту. В таких случаях он потел от напряжения, тихонько ругался и проклинал судьбу, пославшую ему такой нервный и хлопотный труд. И когда он был готов уже трахнуть об пол неподдающуюся стекляшку, тогда появлялась Икинека и мягко, ненавязчиво предлагала отцу помощь. Поначалу он сопротивлялся и даже гнал от себя дочь, но потом само собой определилось, что Чиварис стал делать грубую работу, а Икинека наносила последние штрихи, сообщая линзам их удивительные и неповторимые свойства.

В то время как Икинека, помогая отцу, отходила от своих детских забав и открывала мир взрослых забот, мальчишка Монк трепетал всей душой на вольной палубе "Глобуса". В редкие минуты встреч детям уже не так просто было общаться, тем более вспоминать старое, когда лопотали младенцами на пушистой травке возле дома, ссорились из-за игрушек и каждый прожигый день был такой длинный, что, казалось, и конца ему не будет. Они жили разной жизнью, и это с каждым годом незаметно отдаляло их друг от друга.

Однажды Монк с отцом вернулись с моря. Как обычно, к ним зашла Икинека. Она чуть ли не первая являлась всегда в их оживший дом, спрашивала ради приличия про новости, но какие новости в море? И она сама рассказывала о переменах, происшедших в Ройстоне. В тот раз Икинека постучала в дверь чересчур рано. Дакет был еще на корабле, а Монк распаковывал багаж. Он искренне обрадовался девушке и по обыкновению достал подарок - огромную раковину из южных морей. Икинека улыбнулась подарку, но как-то грустно и жалко. И хотя Монк не был в Ройстоне несколько месяцев, он чутко уловил какую-то тревогу в настроении девушки.

- Тебе не нравится мой подарок? - спросил он.

Нет, раковина была хороша. Немыслимо закрученная, она переливалась внутри лиловым перламутровым сиянием. Тогда Монк принялся выпытывать причину грусти девушки, и она рассказала, что ночью Чиварис опять задыхался от кашля, от доктора отказался, а утром она нашла у него под подушкой платок, замаранный кровью.

Монк растерянно молчал, не зная, что сказать, как утешить.

- Я очень люблю отца, - сказала Икинека, - а в жизни все так неожиданно...

- Ты не волнуйся, - сбивчиво заговорил Монк, - скоро я буду заканчивать учебу... тогда мы будем рядом. Ведь мы же как брат и сестра.

Он осторожно обнял ее за плечи, и вдруг сломалась преграда между ними. Они вновь на какой-то миг обрели утраченную с годами искренность, почувствовали себя близкими и родными.

Икинека прикосновением руки попросила обождать в исчезла. Монк остался в растерянности. Вскоре девушка вернулась и протянула расшитый бархатный чехольчик.

- Возьми, пожалуйста, эти очки.

- Зачем, ведь я хорошо вижу!

Икинека рассмеялась: - Бери, я три года работала над ними. Когда посмотришь сквозь них, все черное и гадкое из жизни вмиг исчезнет.

- Но в жизни и без того все хорошо. Нет, я не возьму...

Монк решительно отодвинул подарок, и чехольчик от неосторожного движения упал на пол. Икинека вскрикнула, но было уже поздно, под ногами весело поблескивали розовые осколки.

Монк опешил и, чтобы как-то повиниться, молча погладил плечо девушки. Икинека подняла глаза, no в них не было сожаления о потере драгоценной вещи.

Монк увидел взгляд, который невозможно описать, потому что так смотрят на нас лишь один раз в жизни.

Он ничего не соображал, не успел даже о чем-то подумать, как вдруг ощутил теплое дыхание у щеки. Кто из них первый сделал шаг навстречу, трудно сейчас сказать. Но тот миг больше не повторился.

VI

Скала, преградившая вход в Бухту Спокойной Воды, в момент падения подняла высокую волну. Она мощным плугом распахала дремотно-голубую равнину гавани, словно проверяя, что же будет захоронено здесь на вечные времена. Посыльная Катастрофы покачнула лишь небольшую моторную шхуну. Случай распорядился, чтобы в бухте остался именно этот одинокий корабль. Так "Глобус" стал нелепым памятником былой морской славы Ройстона.

В тот день Дакет сделался седым. Прежде он считал себя богатым человеком, у неги был сын и была моторная шхуна "Глобус". Мальчуган обещал уберечь от одиночества загрубевшее сердце, а корабль хорошо помогал очищать душу от горечи и тоски по несостоявшемуся человеческому счастью, ведь Мэри умерла совсем рано, Монк даже не помнил мать С тех пор, когда Дакет собственноручно насыпал холмик на ройстонском кладбище, он старался меньше бывать на остывшем берегу. Слишком все напоминало здесь о той, которую вдруг полюбили боги и забрали к себе.

Монк с малых лет стал путешественником на "Глобусе". Вначале агукал в деревянной колыбельке, подвешенной к потолку каюты, И не материнская рука, а море баюкало его, и он быоро засыпал под шорох волн и топот ног над головой. Потом как-то незаметно подрос, окреп и стал полноправным членом команды.

Когда отец с сыном уставали от походной жизни, они самым коротким путем возвращались в Бухту Спокойной Воды. Отмыкали дом, топили печь сухими дровами, чтобы прогнать нежилой дух, отсыпались, отогревались. Заходили друзья отца, соседи; разговоры, застолье, суета... Все это скоро наскучивало Дакету, и вновь закипала вода за кормою "Глобуса".

Дакет никогда не работал морским перевозчиком.

Он не любил спешить из порта в порт, следуя чужой воле. Каждую весну Дакет набирал на корабль отважных и крепких парней в отправлялся на Север, к берегам Холодной Земли, промышлять морского зверя. Или снаряжал невода и начинал охоту в южных широтах за стремительной скумбрией. В Дакете жила вечная охотничья страсть. Он умел незаметно подкрадываться к тюленям, подчиняясь своему чутью, находил богатые рыбные косяки. Азарт состязания с природой управлял всей его жизнью.

Но ничто не возбуждало так существо владельца "Глобуса", как новые, неведомые места. Будь это вулкан на маленьком пустынном острове или тропический архипелаг, где живут люди-карлики. Эта страсть капитана скоро обнаруживалась, но матросы не роптали, когда корабль неожиданно, без всяких на то причин, менял курс и спешил в неведомое. Они сами знали, что лучше всякого рома будоражит кровь полоска незнакомой земли на горизонте. Некоторые снисходительно считали Дакета чудаком, авантюристом, отшельником, даже неудачником, а он всю жизнь искал неведомую землю Утросклон - сладкую пристань беспокойных грез и несбыточных надежд. Но маленькое суденышко - не более чем пылинка, странствующая по безбрежной равнине Океана. Старый Дакет понимал это, и потому на всю оставшуюся жизнь видел себя в плену неустанного поиска призрачной и счастливой страны. Был смысл, а значит, мотор верной шхуны звучал для него как прекрасная музыка.

И вот гул падающей скалы, корабль, заживо погребенный в бухте. Как все нелепо! Дакет состарился за один день, сгорбился и почти не разговаривал. Команда разбрелась по свету, на шхуне остался лишь моторист Бильбо.'Маховики судовой машины по тактам отстучали ему долгую жизнь, и вдруг выяснилось, что крохотная каморка на "Глобусе" - единственное прибежище для старика. Да и не мог моторист оставить капитана и друга в беде. Они подолгу сидели молча на затихшей шхуне, Дакет и Бильбо, курили крепкий табак и бережно хранили свое прошлое.

От такой жизни Дакет высох, как рыба, выброшенная на берег. Умирая на шхуне, он позвал. Монка, Долго смотрел в потускневшие глаза сына. Многое хотелось ему сказать, но он боялся выказать тревогу за будущее Монка и подорвать тем самым у мальчика

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242

XML error: Invalid character at line 242


home | my bookshelf | | Утросклон |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу