Book: Ушла из дома и не вернулась...



Ушла из дома и не вернулась...

Василий Веденеев, Алексей Комов

Ушла из дома и не вернулась…

1. Мать

… Занято, опять занято! Господи, ну, сколько можно болтать по телефону? И о чем? Когда в голове – ни одной мысли. Мозги совершенно не затуманены интеллектом.

Но дозваниваться нужно. Пусть я рухну замертво здесь, у телефона, но прорвусь.

Я снова, который раз, набираю номер. Стараюсь без суеты. А то еще не так соединит. За что мне все это навалилось? Ну почему у всех все хорошо, а у меня всегда несчастья? Вон и лак на ногтях наполовину облез. Все руки до маникюра не дойдут. Когда-то один близкий знакомый говорил, что такая небрежность претит хорошим мужикам. Правильно говорил… Ладно, мой ненаглядный и так должен ценить. Других все равно уже нет. Никакой личной жизни! Все ему, его делам, дочери. Его дочери! Не ценит. Спокойный сидит, довольный. Не ценит. Или не понимает, кому всем обязан?

Наконец-то длинные гудки. Что за манера так долго не снимать трубку? Ведь дома же, дома, только что болтала.

После шестого гудка в трубке щелкает, и подруженька томно тянет.

– Алло-у.

С каким-то английским акцентом. Думает, красиво. Все равно за километр видно «подвальное» воспитание. И годы ничего не изменили.

– Лялечка?… Здравствуй, это Тата… Узнаешь?

Еще бы ей меня не узнать! Когда «мой» приезжает из очередной загранкомандировки, она как на карауле около чемоданов. Откуда только узнает?

– Таточка, прелесть моя…

Действительно рада или изображает восторг? Все мы живем в мире условностей. Впрочем, все равно, не до нюансов…

– Лялечка, извини, что так поздно… Ну что ты, я же понимаю. У тебя было занято… Я по – делу.

– Таточка, знаю-знаю, я все уже поняла. Ты только не волнуйся, я все прекрасно помню. Я ей уже звонила. Но придется подождать. Ты не представляешь! Она сейчас шьет жене одного дипломата, перуанского, кажется… Не будем называть имен, телефон, сама понимаешь… Так вот там такая модель! Фантастика! Сейчас, оказывается, модно…

Пора как-то остановить этот поток. Иначе услышишь все сплетни стран Латинской Америки. А мне они сейчас совершенно безразличны.

– Ляля! – говорю я тихо. Притворяться нет сил, и моя болтливая подружка понимает, что мне не до сплетен. – Ляля, моя Света у тебя не была сегодня?

– Не видела, – она удивленно примолкает.

– Спроси у Зойки, может, она сегодня виделась с ней? Или знает, где она?

– Сейчас спрошу… Нет, они уже с неделю не виделись. А что случилось?

– Ее до сего времени нет дома… – мой голос дрожит, и я ничего не могу поделать.

– Боже мой! И ты волнуешься? Нашла трагедию… Взрослая девка, а время еще детское. Сколько ей сейчас, семнадцать? Ты сама-то в эти годы что, до двенадцати не гуляла?

– Уже полпервого, – уточняю я, и снова голос срывается. Я окончательно разозлилась на Ляльку. Хорошо утешать, когда дочка под боком. И попробуй, приди она позже десяти, такая выволочка будет. А моя, вон, учудила вообще домой не прийти полторы недели назад. У подруги видишь ли, была. Знаем мы этих подруг.

Я так всю ночь и просидела под пледом в кресле. Утра дожидалась. Дождалась. Утром входная дверь хлопнула, и мое кровное дитя, не глядя, буркнуло «привет», и удалилось в свою комнату. Словно так и надо. Где она бывает? О самом страшном пока думать рано. Пара коробок конфет и кое-что по мелочи позволили узнать некоторые подробности последнего медицинского осмотра. Вроде все тьфу-тьфу. Но куда же заносит девчонку последнее время? За полтора года совсем замкнулась.

Вот она, благодарность дочерняя. Я для нее все, а она доброго слова матери не скажет. Ну, я ей тогда устроила «небо в алмазах». Думала, изменится, – Как же, сегодня даже позвонить не соизволила.

– То-то и оно, что взрослая, – говорю я Ляльке.

– А когда ушла? – с интересом спрашивает она.

– Днем… Я побежала в магазин, прихожу, ее нет…

– Может Игорь знает?

– Нет, – отрезаю я…

Как же, знает. Мой благоверный сидит в кресле с «Иностранкой». Почитывает, как ни в чем не бывало. Другой отец давно бы уже весь город перевернул ради своего ребёнка, с ума сошел бы от беспокойства. А этот нет, спокойный… Спокойный! Какая же я дура! За то и наказана. Испугалась тогда.

Испугалась, что тот, другой, был замечательно сумасшедшим, что звонил по вечерам черт-те откуда, чтобы только пожелать мне спокойной ночи, исчезал на месяц, закопавшись в работе, а потом внезапно появлялся и начинался праздник.

А как прекрасно было просыпаться утром и чувствовать его рядом, словно слышишь красивую музыку. И этого праздника я тоже испугалась.

Нашла свое богатство. Спокойного. Инженера. Молодого, подающего надежды. Вот мать моя обрадовалась. Все получилось. Как у людей, так и у него. Высокая должность, загранкомандировки. Шикарная квартира. Машина. Все есть. Все, а праздника больше не было. Только спокойствие…

– Татка, ты вот чего, ты сначала успокойся. Давай разберемся. Во что она была одета?

– Как это была! – взрываюсь я, – Ты чего говоришь? В своем уме?!

– Не психуй. Ну, не так сказала. Извини… Я ж в морг не советую звонить. Ты нормально скажи: во что она одета?

– Да они теперь везде в одних и тех же джинсах ходят. Или в этих, комбинезонах. Зачем тебе это?

– В светлых? – уточняет, не отвечая, Лялька.

– В светлых, в светлых, – нетерпеливо соглашаюсь я. Она что-то знает? – Для чего тебе?

– А ты разве не знаешь? – удивляется Лялька.

– Н-нет, – настораживаюсь я. В части новостей она даст фору любому информационному агентству. По части оперативности мужики из ТАСС или Рейтер рядом с ней – сопливые дети.

– Ты только не психуй, ладно? – Вот ведь, любит жилы тянуть.

– Да говори ты!

– Весь город гудит, а ты ни сном, ни чохом?! Баборез по городу ходит.

– Кто-кто? – не понимаю я.

– Ты где живешь? Ничего не понимаешь. Ба-бо-рез, – по слогам, как недоумку, повторяет она. – Мужик такой, всех баб режет, кто в белом или светлом. Жуть! В магазинах, говорят, самые шикарные белые пальто висят, и никто не берет. Ясно! Ты что, правда, не знала?

– Нет… – внутри у меня холодеет, – а, может, вранье все это? А? Нигде же не сообщалось. Наверное, предупредили бы.

– Можешь не верить, – обижается Лялька и замолкает. Закуривает, судя по всему, – в газетах тебе уж точно не напечатают. Или подожди пока во «Времени» предупредят. Ты вспомни, сколько про этого армянина молчали, который всех топором рубил. Это потом, когда поймают – сообщат: обезврежен преступник, шизиком оказался, но ничего страшного совершить не успел. Ты что, только родилась?

Я не очень верю во всякие ужасы. Тем более, Лялька – известная болтушка. С другой стороны – она всегда знает, кого ограбили, на кого напали. Она, говорят, специально в дружину записалась, чтобы подписку на милицейскую газету получить. «На боевом посту» – так, кажется. В ней много всяких подробностей рассказывают. Она как-то давала почитать. Может, и не слухи?..

– …уже три случая, – увлеченно продолжает Лялька, забыв о роли успокоительницы. – Один, кстати, тут, рядом с нами, на Пресне. Ну, точно тебе говорю! У моего Шурика знакомый в прокуратуре. Имен называть не будем. Сама понимаешь – телефон… Вот, зачем ему обманывать? Он подробно про это дело рассказывал. Ты пойди, посмотри, чего она надела…

Я бросаю трубку и бегу в коридор, к вешалке. Светкиного белого плаща нет…

2. Отец

… Ловлю себя на том, что бесцельно вожу глазами по строчкам, ничего не понимая. Другим голова забита. Тут не до чужих переживаний – своих драм больше, чем надо. Сейчас бы лечь поудобнее, расслабившись всем телом, чтобы энергия прилила к мозгу, и мысли стали особенно выпуклые, яркие и мудрые. По методу древних индийцев или японцев. Шут их там знает. Не в этом суть.

Как же, тут расслабишься – сразу же налетит. И так скандала не миновать. Но хоть чуть позже.

Дочь исчезла, дочь исчезла! А почему? Этого она не спрашивает. Как спросишь, когда на себя придется внимательно посмотреть? Залюбила ребенка до смерти. Подозрения, попреки, «откровенные» разговоры, больше похожие на допросы с пристрастием. Дыбы только не хватает. В милиции за это по закону ответить можно, а здесь, какой закон?

В прошлом месяце у девочки что-то случилось, ну, как это сказать? В общем, не все вовремя. Взрослые люди, все понимаем. Так что же вы думаете? В доме Содом и Гоморра! У девочки – истерика, «моя» побежала в поликлинику. Там вроде успокоили. Так даже извиниться не догадалась. Забыла, что семнадцать лет – самый щепетильный возраст. Впрочем, она и раньше не знала слов «извини», «прости», «спасибо». Все всегда воспринимала как должное. Словно весь свет ходил у нее в должниках.

Совсем затуркала девку. И еще заявляет, что в дочери вся ее жизнь. Шла бы лучше работать, а не шастала целыми днями по комиссионкам. А то и дел только по телефону трепаться, жалуясь поочередно, то на судьбу, то на мужа, то на неблагодарную дочь. Ох, уж эти. «Лялечки», «Таточки», «Дусечки». Попробовал передразнить их перед зеркалом. Получилось. Улыбнулся даже. А потом грустно стало. Уж больно похоже на обезьяньи гримасы из «Мира животных».

Ага! Закончила болтать по телефону. Побежала зачем-то в прихожую. Ну, теперь «моя» и на нашу скромную персону обратит внимание. «Моя» – это вслух… «Мегера» – подразумевается само собой. Даже не верится, что когда-то я придумывал ей ласковые имена. Глупые и милые…

– Сидишь…?

Нет, прыгаю… Терпеть не могу идиотских вопросов. Что спрашивать, когда и так видно? Сказал бы что-нибудь, да неохота – себе же нервы портить. Лучше молчать. И я молчу.

– Ребенка дома нет! А тебе все равно!

Ну, не все равно. Может, я за дочь больше чем ты переживаю? Только кому это интересно? Это ты построила из своей материнской любви крепкую клетку и думаешь, что дочь на седьмом небе от твоих замков? Я-то знаю, как нужна человеку свобода. Но одно тебе, безусловно, удалось. Девочка на своего отца смотрит как на пустое место. Специально подсчитал – две недели человеческим словом не перебросились. Это живя бок о бок.

А когда я попытался поделиться с ней своими мыслями, она просто оборвала меня, совсем как мама, заявив, что мои проблемы это мои проблемы, и ее они совершенно не интересуют. Вот так. Телефон стал дороже родного отца.

Попробовать объяснить «моей», что девочка стала совсем, чужой? Пытался, в далеком прошлом. Занятие совершенно бесполезное.

Вон рухнула в кресло напротив. Ногтями с полуободранным лаком вытянула из пачки сигарету. Может я мнительный – но эти ободранные ногти страшно раздражают. Прикурила, затянулась глубоко. Зло смотрит на меня. Я тоже смотрю. На ее шею, с уже морщинистой кожей, под которой пульсируют синие жилки. Порой, когда уже невмоготу терпеть такое высокомерное к тебе отношение, я ловлю себя на неодолимом желании ласково, нежно, но очень крепко зажать эти жилки. И не отпускать. Пока не перестанут пульсировать…

– Я уже обзвонила всех… Больницы, травмпункты…

Она морщится и закрывает глаза рукой. Это означает, очевидно, морги, про которые она просто не нашла сил сказать, интересно, за кого она меня держит? Я-то слышал весь ее треп с подружками. Какие морги, там и медпунктами не пахло. Но чего спорить, не имеет смысла.

Я поудобнее устраиваюсь в кресле. Если уж суждено выслушивать обличительно-скорбные монологи, так хоть с удобствами.

– Горяев!

Это мне. Когда-то, на заре семейной жизни, у меня тоже были ласковые домашние имена. Теперь зовут по фамилии. Как на собрании.

– Слушай, Горяев! Ты бы хоть из вежливости изобразил обеспокоенность.

Молчу. Жду. Это увертюра. Сейчас начнется основное. Максимум крика при минимуме содержания.

– Господи! Ну что ты молчишь как истукан?! Мужчина ты или нет? Ну, надо же что-то делать?!

Любопытно, она вспомнила, что мужчина все-таки лучше соображает, чем она.

– Что? – спрашиваю я. – Что ты хочешь?

– Что?! И это ты спрашиваешь меня? Поглядите на него – и это отец?! Другой бы на твоем месте…!

Она задохнулась, театрально раскинув руки, обращаясь к стенам и японскому календарю с полуголой девицей. Провинциально играет. Правильно сделали в свое время, что выгнали ее из театра. И нечего всем рассказывать про интриги режиссеров.

А вот про «другого» – это интересно. Что бы делал «тот», другой? Когда она согласилась выйти за меня замуж, я же был горд, чувствовал себя победителем. Как же – «тот» старше, опытней, уж какое – никакое имя у него было. А я – так, мальчишка-инженер. Думал, предпочли потому, что я лучше.

Оказалось, нет. Обидно, но чтобы до конца понять это, мне понадобилось много лет. Ей бы только командовать. И чтобы ее слушались. Беспрекословно. А «тот» был сильней. Куда ей им командовать. Тем все у них и кончилось. Тогда и подвернулся я.

Дуралей! Сам пошел под каблук. Даже побежал. С радостью. Только что хвостом не вилял. Хорошая она тогда девчонка была. «Тот» ее хорошо воспитал. Потом начала становиться теперешней. А я ей помогал, боясь сказать слово поперек.

Надо было разводиться. Легко сказать – надо. Крепко меня тогда тестюшка связал. Должность завидная, выезд за границу, карьера – его работа. Сейчас поздно…

– …с ребенком, может, уже случилось… – дух переведен, можно продолжать дальше. Что ж, послушаем, – Лучше не думать! Не думать! Ну, за что, за что – ведь все, все для вас?…

Все понятно, все. Кроме того, что ты, дорогая, тратила на своих любовников, существование которых даже не слишком тщательно пыталась скрывать.

– … Собирайся, вставай! – вдруг приказывает она.

– Зачем, – удивляюсь я.

– Зачем? – шипит она. – Мы едем в милицию! Да-да, именно в милицию! На Петровку! В уголовный розыск! Они все могут, они должны…! Вставай же!

Одеваюсь, в который раз выслушивая, какой я поганый человек. Беру ключи от машины. Честно говоря, ехать не хочется. И не потому, что я такой бессердечный.

Просто уверен, что девочка сидит сейчас у моей матери. После той ссоры, неделю назад, она скорей всего решила спрятаться на субботу-воскресенье у своей бабки. Но говорить я об этом не буду. Итак «моя» свекровь видеть не может. Лучше молчать! Черт с ними со всеми! Послушаю, как «моя» сейчас начнет врать, что дочь никогда позже одиннадцати не приходит домой, что в семье – идиллия. А я, как водила из такси, – привез, увез…

На лестнице замечаю, что второпях забыл одну запонку. Будешь тут внимательным и спокойным, под такой аккомпанемент.

– Прекрати греметь ключами!

Ну это уж слишком! Истеричка!

В детстве я застрелил из отцова ружья кошку и долго мучился. Теперь, наверное, таких мучений уже не было бы…



3. Сотрудник уголовного розыска

… Молчим. Момент визуального знакомства, как определил один начитанный стажер. Проще – разглядываем друг друга.

Их двое. Смотрят одинаково – с настороженным интересом. Можно ли мне доверить свою беду. Мне, человеку совершенно незнакомому? Не обману ли я их надежд?

Эти первые секунды важны. Во всяком случае, для меня. Начнут мне верить – больше расскажут. Больше расскажут – легче работать. Умение нравиться людям – для нас, сыщиков, качество.

Может они ожидали чего другого? Этакого супермена? Но чего нет, того нет. Так, коротко стриженный, чуть полноватый, выше среднего роста, лет тридцати. Костюм вполне приличный, хотя и не по последнему писку моды. В общем, вполне нормальный средний человек. Между прочим, самая лучшая внешность. Быстро становишься своим. На супер сыщиков хорошо любоваться, а разговаривать проще с таким же, как и ты. Он как-то ближе.

Я тоже их разглядываю. Во-первых, надо сразу понять, какой стиль разговора, выбрать, во-вторых, чисто по-человечески интересно, а что это за люди? Конечно, работая в уголовном розыске, в новых знакомствах недостатка не испытываешь. Но человек, которому приедаются встречи с людьми, который больше не испытывает к ним никакого интереса, может работать на любой другой, лучше бумажной работе, но только не в розыске. Слишком близко мы стоим у человеческого несчастья. Неловко повернешься и вместо помощи можно принести новое несчастье.

Честно говоря, не особо выдающаяся пара, с достатком несколько выше среднемосковского.

Привыкли следить за собой. «Сам» – в хорошо пошитом темном костюме, свежей сорочке. Галстук в тон. Скорее всего, такой парадно-деловой вид – для него обычно-повседневно. Иначе к чему наряжаться к середине ночи? Только вот на левом манжете нет запонки. Потерял или забыл в спешке? Скорее второе. Вон другая, с декоративной цепочкой. Такую потерять сложно.

Она одета тоже хорошо, хотя менее тщательно. Волнуется. Глаза заплаканные, припухшие. Судорожно мнет в руках маленький надушенный платок. Духи дорогие, по-моему, французские. На ногтях старый маникюр, лак уже облез.

На вид – добропорядочные супруги со стажем. Как у нас отмечают в документации – «благополучная семья», что же с ними стряслось?

Я прерываю затянувшуюся паузу:

– Слушаю вас?

Она вздрагивает, подается навстречу.

– У нас… – она всхлипывает-, подносит платочек к глазам. Он берет ее за локоть, сжимает, успокаивая. Я думал, что он заговорит сам, но продолжает она.

– У нас несчастье… Наша дочь не вернулась домой. Ушла еще днем и не вернулась…

Вот оно что… А я – то думал…

Впрочем, нечто подобное ты сразу и предположил. Это уж потом в голове всяких страстей накрутил.

Минут десять назад звонок дежурного поднял меня с дивана в кабинете. Чертыхнувшись про себя, я снял трубку. Когда по городу дежурит Викула оперативнику покоя нет. Все время дергает. Может, совпадение, может, нет, но в смену Сердюкова или Дайкова поспокойнее. А тут только с выезда вернулся и на тебе – опять…

– Спустись, дорогой, в дежурку. Заявители пришли… – голосок у Викулы мягкий, вкрадчивый. Прямо масло из телефонной трубки закапало. Так и понял, что-то совсем неинтересное. Выдернул из розетки шнур электрического чайника, тщательно оберегаемого от пожарников, застегнул хомут кобуры, и по скрипящему старше паркетом коридору, пошел к внутренней лестнице во двор. Вот тогда-то и придумал страсти. В который раз убеждаюсь, что первым предчувствиям нужно верить.

Ладно, эмоции эмоциями, а у людей несчастье. Надо работать.

– Куда ушла? Сколько лет? Фамилия, имя, отчество? Во что была одета?..

Я достаю блокнот, ручка наготове. Специально набросал сразу несколько вопросов. Не надо создавать атмосферу допроса. Лучше потом переспрошу, если что забудут сказать.

Отвечает она.

– Плащ – светлый… Туфли – белые… – начинает почему-то с одежды. – А платье темно-синее, в горошек, с белой кокеткой… Горяева Светлана Игоревна… Недавно семнадцать лет исполнилось. А еще у нее сумка, модная такая, Игорь привез, тоже белая, – она снова всхлипывает. И он опять поддерживает ее под локоть.

Интересно, что ей так дался этот белый цвет – все время акцент делает именно на него? И почему говорит она? Супруг менее возбужден или лучше держится, во всяком случае, мог бы, наверное, более внятно изложить суть дела. Сидит как зритель. Странно.

– Скажите, пожалуйста, ваш адрес?

– Карамышевский переулок, дом…, квартира… Учится она в институте управления… На первом курсе…

Закрытые толстым плексигласом внутреннего окна, за нами лениво наблюдают ребята из дежурной части. Хорошо им – сутки отсидели, двое – дома. А у нас, когда запарка – выходные как награда.

– Когда ушла?

– Мы говорили, сегодня… Наверное, после обеда… Меня не было дома… Игорь на работе…

Смотрю на часы – половина второго. Может, рано паникуют? Хотя родители… Шура Бойцов сейчас, наверное, назидательно произнес бы свою любимую фразу: сам обзаведешься детьми – поймешь… У него двое, ему верить можно…

– В свое отделение милиции обращались?

– Я звонила. Но мне сказали, что разыскивать положено только через пять суток. Закон такой…

М-да. Закон совсем не такой. Сделал пометку. Нужно будет разобраться с теми «композиторами».

– …Вот мы и решили сразу на Петровку… – она говорит настороженно, словно готовится ругаться. И он ослабляет узел галстука. Словно к битве приготовились.

– Решили и хорошо, – она обмякает. Не ждала. – А раньше ваша дочь не задерживалась так поздно?

– Что вы? Никогда! Самое позднее в одиннадцать дома…

– А у подруг, приятелей…

– Мы уже со всеми связались. Ее нигде нет.

– Может свидание… Первая любовь… – трудно родителям задавать такие вопросы. В лоб-то не спросишь о том, что интересует.

– Нет-нет… Мы с ней подруги… Она бы мне рассказала. Она только учебой, ну… подруги. Мальчики просто знакомые…

Нет, нет.

– А вы не поссорились случаем?

– Что вы… Я же говорю, у нас теплые дружеские отношения.

Отец упорно молчит. Кто глава семьи, здесь невооруженным глазом видно. И отчего он такой молчаливый?

Но главное другое. Где может быть эта девчонка? Гуляет? На улице погода не для прогулок. Холодный дождь накрапывает, ветер.

– Ее фотографии у вас с собой нет?

– Что? Зачем?.. А-а-а, простите, не догадались. Игорь подвезет.

– К утру не поздно? – уточняет он.

Я вытаскиваю зеленоватый бланк объяснений и прошу заполнить.

– Господи, Неужели все так серьезно? Я не переживу… – она снова громко всхлипывает и прижимает платочек к глазам. Горяев, поняв, что ему придется заполнять бланк, с некоторым опозданием протягивает руку.

Он пишет быстро, мелким аккуратным почерком. Прошу указать номера телефонов, домашнего и служебного. Говорю какие-то успокаивающие слова и провожаю до дверей. На прощанье передаю листочек со своим служебным телефоном.

Все. Хлопнули дверцы горчичных «Жигулей», мелькнули красные огоньки в нашем старом Средне-Каретном переулке. Все…

Возможно, эта история закончится спокойно и благополучно. Дочь появится сама, и самое страшное, что ей предстоит выдержать, это бурная семейная сцена. Или все только начинается? И финал будет не таким счастливым?..

4. Ответственный дежурный по городу дежурной части главного управления внутренних дел

… Ну и боль, черт ее подери! Словно стержень в позвоночник загоняют. Как сырая погода или понервничаю – в крестце так и ломит. А там еще и голова раскалывается. Я тут как-то видел перечень наших профессиональных болезней, в пенсионный отдел, когда заходил. Не поверишь, пока в руках не подержишь – том целый. Тут не то, что до старости добраться, непонятно, как со всем нашим добром до отставки доживают?

Ладно, это все от боли. Чтой-то я, как старик; о болячках разохался. На службе – о службе. Так – расслабиться. Опустить руки вдоль тела, чтобы меньше давило вниз, на позвоночник. Дождаться слабости и легкой испарины. Тогда и конец боли.

Звонок. Неудобно, надо дотянуться к трубке. Повернулся и снова, словно на раскаленную иголку насадили. Как его там? Травматический спондилез? В госпитале говорили, да все из головы вылетает. Каждый раз по-новому называют. В жутких снах снова вижу ту, свою первую боль. Именно вижу. Как тогда – будто рвет тебя на части и ломает.

Забыли мы, что «бандеры» великие мастера на всякие пакости. Надо было проверить, все ли вылезли из схорона. Я вслед за лейтенантом нашим новеньким спрыгнул в кисловонючую духоту бункера. Сделал два шага, еще не различая ничего, наткнулся на его спину. Он как раз что-то открывал и тут к-а-ак крутануло…

Во Львове, в территориальном госпитале, где лежали такие же пацаны, как и я, призванные уже после, всех побед и над Германией и над Японией, но получившие свою порцию железа от войны, тощий капитан-хирург, объяснил, что спас меня тот лейтенант, которого на куски разорвало, да автомат, который прикрыл грудь. Только один, малюсенький, с кончик булавки осколок от бандеровской мины, ударившись о кожух ствола, рванул в сторону и засел где-то в самом низу, у основания позвоночника, зарос мозолью. Капитан тот пообещал, что лет двадцать и замечать не буду. Достать-то его было невозможно. Тогда двадцать лет вечностью казались, а вон как проскочили.

Вот, опять начинает. Терпи казак, атаманом будешь. Хотя, атаманом уже не стать, но до всех положенных прибавок к пенсии дотянуть надо. Внуки подрастают.

Самое трудное, на дежурстве виду не показывать, что болит, собака. Снизу позвонили, что пришли заявители, интеллигентная пара. А тут самый приступ. Дело-то для РУВД. Но я дежурного опера вызвал, – Молодежь она хорошая, только вот все по верхам летает. Надо и на обыкновенные беды реагировать. Мы, небось, не с цифрами, как математики, с живыми людьми дело имеем. Полезно и в быт окунуться.

Ребята принесли стакан чая. Такой, как я люблю, вишневого цвета, густой. Сейчас отпустит маленько и хлебну. И, чтоб никто не догадался, когда схватит, улыбаюсь. Говорят, так у меня вид благодушней.

Вот и дежурный сыщик. Отхлебну, чтоб думал, что испарина от чая. А может, шут с ними, с прибавками? Пусть дома шипят, сколько хотят, что им не хватает. Хватит!

С другой стороны, чего дома делать буду? Из угла в угол слоняться? Или с мужиками в беседке в козла стучать? Так они меня, может, и не примут…

По глазам вижу – выудил парень что-то у заявителей. Начнет сейчас в сводку по городу пихать. Молодые, торопятся. Боятся не успеть. А по мне – лучше семь раз отмерить. Лишнего давать не стоит. Сводку-то не только наши непосредственные начальники изучают, но и кто повыше. Что зря беспокоить. Может выясниться все через час – другой? Сутки-то, они, ой, какие длинные.

Опять заныло. Когда ж это все кончится? Надо скорее глотнуть чаю и шутливым тоном спросить:

– Ну что, сыщик, пообщался с заявителями? – вроде получилось…

5. Сотрудник уголовного розыска

…На втором этаже дежурной части оперативный зал. Рядами пульты с множеством всяких тумблеров. Во всю стену карта города, с мигающими лампочками. Красиво. Сколько сюда хожу и каждый раз словно в, какой-то незнакомый мир. Честно говоря, не вяжется у меня все это с моей работой, с грязью, матом, кровью, ранениями и воровством.

Все время хочется спросить о тех огоньках – они для красоты мигают или есть какой-то практический смысл? И если есть, то почему на эту карту никто из дежурных никогда не смотрит? Но у нас чужими делами интересоваться не принято. Не этично. Принято хорошо делать свое.

А вот и реальность, которая, никак не стыкуется с этим фантастическим уголком. Викула блаженствует, развалясь за пультом. На столике рядом – стакан крепкого чая. Не хватает только тазика с теплой водой, ноги попарить, и пушистого кота на коленях. А так – совсем домашняя обстановка.

Он ласково улыбается мне. Майорские погоны, как крылышки херувима, поднялись торчком на форменной рубашке.

– Ну что, сыщик? Пообщался с потерпевшими?

До чего ж хорошо он живет. Все время улыбается. Словно и забот нет.

– Пообщался, – отвечаю я как можно более официальным тоном. – Не наше это дело. В районе такими вопросами должны заниматься.

Викула не отвечает. По-прежнему лукаво щурится и улыбается. Его, по-моему, ничего не может вывести из равновесия.

– Надо бы, – продолжаю я, поняв, что ответа на свое замечание не дождаться, – ориентировочку дать по городу: «Ушла из дома и не вернулась Горяева Светлана Игоревна…»

Читаю весь текст.

Викула сразу не отвечает. Он вкусно отхлебывает из стакана. Отдувается. Большим носовым платком вытирает испарину со лба и, словно нехотя, говорит:

– Дадим, милай, дадим… Вот чайку попьем и, дадим. Ты текстик-то пока вычитай, чтоб ошибочек не было.

Попьем… Угостил бы чаем – попили бы. А так – сиди, жди, пока он свой бездонный стакан закончит. Я, между прочим, еще не ужинал. Мой-то стакан чая, по его милости, вскипеть не успел.

Дозрев, раскрываю рот, чтобы высказать Викуле все, что думаю по поводу такого стиля работы.

Но именно в этот момент на пульте начинает судорожно мигать красная лампочка и глухо урчит зуммер. С Викулы мгновенно слетает вальяжность, он весь подбирается и, щелкнув тумблером включения в линию, внимательно слушает. Лицо его мрачнеет, и он жестом подзывает меня. Судя по всему, что-то серьезное.

– Со скорой звонили. – Викула оторвался от телефона. – Дежурную бригаду на выезд. – Это уже своим помощникам. – Поедешь к Зубовской, – он снова обращается ко мне. – Ножевое ранение. Быстрее. Следы пока свежие…

Я скатываюсь по лестнице. Во дворе урчит желтый уазик. Франтоватый Леха Жданов уже запихал своего кобеля, такого же франта, в машину, через заднюю дверцу. Лезу в темноту салона, если этот не слишком удобный ящик можно назвать салоном. Наступаю на ноги доктору Токареву; Доктор – это прозвище. По профессии он эксперт научно-технического отдела. Вроде все в сборе. Петр Прокопич, следователь, сидит рядом с водителем. Можно трогаться.

Из подъезда выскакивает помощник Викулы. Кричит, чтобы позвонили оттуда. Позвоним, позвоним, не первый раз на выезде…

Выскакиваем из Колобовского переулка и жмем по Петровке в сторону Садового кольца. Сирену не включаем. Поздно, что людей будить. На крыше крутятся маячки. Мрачные синие блики словно отодвигают запоздалые машины с нашего пути, останавливают ночных прохожих.

Лешкин кобель за сетчатой перегородкой повизгивает, стучит хвостом о металлический пол. Волнуется, работу чувствует.

Молодой еще.

Жданов тоже только пару лет как из погранвойск демобилизовался. Тоже волнуется. Интересно, от кого кому передается беспокойство: от пса Лехе, или наоборот? Прокопич, вот воплощение невозмутимости. Дремлет себе тихо на переднем сиденье, Токарев что-то не в себе. Случилось чего или заболевает? В такую погоду не мудрено ОРЗ подхватить. Вон, какая пакость моросит. Хорошо, что всегда с собой плащ-болонью ношу в сумке. Пусть ребята посмеиваются. Зато сейчас пригодится. Проскочили Смоленскую. Уже совсем немного осталось. Я просовываю руку под пиджак. Нащупываю рукоять «Макарова», в кармашке – запасная обойма. Всяко может случиться. Когда-то в самом начале работы я пытался угадать, что меня ждет там, на месте преступления. Но потом понял, этого делать нельзя. Устаешь от волнения раньше, чем начинаешь работать.

Сворачиваем на Пироговку и около длинного ряда темных, троллейбусов, ночующих на улице, останавливаемся.

«Скорая» еще здесь. Хорошо, что не уехали – может, удастся поговорить с потерпевшим, если врачи дадут, конечно.

Под Прокопичем скрипит сиденье, он поворачивается к нам.

– Ты давай к «скорой»… – это он мне. Прокопич вообще любит обходиться местоимениями.

– А ты готовь своего зверя… – это, естественно, Алехе.

Доктору он ничего не сказал. Значит, будет в резерве. Следователь у нас опытный, знает, что делает…

6. Врач «Скорой помощи»

…я просто боюсь. Каждый раз, когда диспетчер вызывает нашу бригаду, начинаю предполагать самое страшное.

На станции меня считают нелюдимой, замкнутой, черствой. Нет, все совсем не так. Просто не хочу, чтобы кто-то догадался, в каком состоянии я отправляюсь на выезд.

Самое страшное… А что это такое? Еще до «скорой», три года, пока училась в институте на вечернем, я в больнице работала. У медсестры забот хватает. Чего только не насмотрелась. Каких только смертей не видела, каких болезней. Думала все – иммунитет появился у меня к человеческой боли. То есть, понимать, понимаю и жалею, но внутрь себя не допускаю. Для хорошего врача такое умение, наверное, просто необходимо. Да об этом и написано много, зачем повторять.

Когда на «скорую» переходила и не предполагала, что здесь меня ждет. В поликлинике врач зарабатывает не так много. Деньги понадобились на кооператив, а облагать «налогом» больных, как пытались делать некоторые, противно.

Только теперь я поняла, какой он, настоящий страх. На четвертый день, именно на четвертый день работы, мы выехали на автомобильную катастрофу. Мои пальцы до сих пор чувствуют, как на запястья детской ручонки пропадает тоненькая ниточка пульса. А я ничего не могу сделать, ничего.



Больница… Много ли увидишь среди белых стен и аппаратуры? Там люди поставлены на грань беды и радости. У нас все по-другому. Беда настигает людей везде, ужасная своей неожиданностью и неотвратимостью. Кровь смешивается с грязью. И я уже не медик, не просто врач, а бог, который вот сейчас, на глазах других, обязан совершить чудо. И никому нет дела, что я сама еще девчонка и очень боюсь чужого горя.

Вот и сейчас. Я, еще подъезжая, заметила – лежит на правом боку, съежившись и подтянув колени. Неужели в печень?!

Осмотрели и действительно, хуже некуда. Бок, прижатый к мокрому асфальту, подплывает темной кровью.

Знаете; что такое ранение в печень? Возьмите кусок сырой печенки и полосните по нему ножом. Потом вденьте в иголку нитку, лучше белую, так виднее, и попробуйте зашить разрез. Вы увидите, – как нитки будут прорывать ткань, не стягивая краев…

Так, лирику в сторону!.. Противостолбнячную… Вывести из шока… Остановить кровь… Шок продолжается. Надо активнее… Внутривенную инъекцию…

Какого черта здесь стоите? Срочно передайте, пусть готовят стол, реанимационную бригаду… Тампон!

Как это водители совершенно ни на что не реагируют? Хорошая выдержка или просто на все наплевать?..

Еще один тампон! Пока так, сверху…

Страх не мешает давно заученным движениям рук. Но я знаю, он не ушел, нет. Только притаился, мерзкий и лохматый, чтобы появиться потом, когда вернусь на станцию, и диспетчер снова по громкой связи вызовет нашу бригаду.

Видимо, нельзя мне работать на «скорой». Пока я здесь, не избавиться мне от него. А вдруг уже никогда не избавиться?

…дыхание становится ровнее. Наконец-то! Рана обработана. По идее всё должно быть в порядке.

Подъезжает машина. Милиция. Теперь их дело начинается. Мы свое закончили. Можно ехать.

Кто-то, в темном плаще, грузно прыгая через лужи, спешит к нам…

7. Сотрудник уголовного розыска

Почему до сих пор никто не написал оду московским зевакам? Нет, серьезно. Это же просто уникальное явление… Они бывают везде и всегда, независимо от времени суток, сезона, погодных условие и характера происшествия. Даже реальная опасность не может победить их тяги к совершенно бесполезным знаниям.

Сегодняшняя ночь не исключение. Нормальные люди уже пятый сон добросовестно досматривают, а несколько старушек и пожилых мужчин, терпеливо мокнут, глазея на нас и на «скорую». Пока, правда, им скучновато – ни тебе пожара, ни автомобильной катастрофы. Ничего, сейчас Жданов выведет своего молодого крокодила и сразу станет веселей.

Спешу к «скорой». Потом в больнице, пока прорвешься через заслоны врачей – потеряешь массу времени. Теперь надо поговорить, теперь. Не мне это необходимо – делу.

Только собираюсь взяться за ручку, как дверь машины сама открывается. Внутри салона вижу неестественно яркий с мертвенно синим оттенком свет, колбочки, резиновые трубки и еще черт-те что. Снаружи страшно, а изнутри совсем… Приходилось «пользоваться услугами», после встречи с одними неспокойными «клиентами».

Ладно, пока бог миловал, можно на все медицинские страсти смотреть со стороны. К тому же, есть объект для наблюдения поинтереснее. Хороша доктор! Глаза огромные, копна золотисто-рыжих волос. Королева! Отмечаю, что обручального кольца нет. Я разведенный и среди друзей считаюсь убежденным холостяком, но мысль о необходимости обзаведения семейным очагом меня нет-нет и посещает.

Улыбаюсь, как можно приветливее. Для дела полезно и вообще располагает, чисто по-человечески.

– Доктор, как там потерпевший?

– Плохо.

– Поговорить можно? – вкрадчиво спрашиваю я. Она пристально смотрит на меня. Ясно, разрешать разговор с пациентом ей не хочется. Улыбаюсь еще обаятельней. Надо, девушка, позарез мне задать несколько вопросов. Может тот тип с ножом где-то поблизости бродит. А если он не один?

Вдруг доктор тоже улыбнулась и, сразу же спрятав улыбку, распорядилась:

– Минуту дам. Не больше. У нее полостное, проникающее… У нее? Значит, ранена женщина. Влезаю в машину и тут же натыкаюсь на взгляд расширенных от боли глаз. Лицо грязное, потное, слипшиеся волосы. Совсем девчонка. Лет 17, не больше.

– Я из уголовного розыска, – говорю тихо, низко наклонившись к носилкам. Как же тяжело она дышит. – Где Вас ранили, кто?

– …В кафе… были… Потом нас провожали… Эти подошли… Меня потащили. Я рвалась, потом закричала… Дальше не помню!

Слова не произносит – выталкивает. Трудно ей. Но я не могу уйти ни с чем. Она – единственная ниточка.

– С кем вы были? Кто вас провожал? Имена, адреса, телефоны…

– С подругой…, Алик и Виктор… – потерпевшая обессилено закрывает глаза.

Меня трогают за плечо. Время прошло. Но я же так ничего и не знаю! Ну хотя бы еще один вопрос!

– В каком кафе вы были? В каком? Бело-синие губы медленно разжимаются:

– На Комсомольском проспекте… Фрунзенск… – договорить сил не хватает.

Выходя из машины, оглядываюсь. И только теперь замечаю, что на раненой девчонке – пусть грязный, но светлый плащ, и платье в крапинку, о котором вполне можно сказать – в горошек!

– Как ее фамилия? Документы при ней были? – поворачиваюсь на удине к симпатичной докторше, – Обнаружили одну? Подруга где?

– Не знаю. Никого здесь не было, когда мы приехали. Только сторож, который ее нашел. Документов я не спрашивала. Что еще?

«Королева» начинает сердиться? Понятно, ей тоже сейчас не до разговоров.

– Спасибо, все. Куда сейчас?

– В первую городскую, – она пожимает плечами и поворачивается к машине.

– Простите! – окликаю я ее. – Где вас можно найти?

– На станции «Скорой помощи». Доктор Шамрай…

Бело-красная машина, сверкая маячком, уезжает. Провожаю ее глазами и иду к сторожу. А информации пока практически никакой – только предположения.

Сторож – старичок при исполнении служебных обязанностей – шмыгает носом и солидным басом представляется.

– Рожков наша фамилия. Федор Степанович.

– Очень хорошо, – говорю я по привычке, хорошего-то пока мало, – когда вы обнаружили раненую, где? И прошу вас, Федор Степанович, подробнее. Во сколько, что делали, что видели, что слышали?

– Вон тут и нашел, – он кивает на край тротуара. – Я рядом здесь нахожусь. Ну, а так часу во втором слышу – кричат. Честно скажу – не отреагировал. Думай, покричат – перестанут. И вправду перестали. Потом стон. Стонет и стонет. Вроде раненый, думаю. Я ведь на фронте санитаром был, это дело ой, как знаю, как стонут-то. Вот и вышел. А она тутось и лежит…

– Кричал-то кто? Мужчина? Женщина?

– Ну… Поначалу вроде как мужчина чего-тось крикнул. Не разобрал. Радио у меня играло. Приемничек. Потом уж она, девчонка эта. Тонко так, вроде птицы.

– Она лежала как?

– Обыкновенно лежала. На боку. Рука под ней подвернутая. Кровь-то я поначалу и не заметил. Темно…

Старичок продолжает подробно рассказывать. Я киваю головой, уточняю детали, но думаю о другом. Рожков больше ничего интересного не расскажет. Главное изложил. Судя по описанию позы раненой, ее сначала развернули к себе, рванув за руку, а потом ударили ножом. Коротко, без замаха, чуть снизу и в бок. Вполне профессионально.

За что? Оказала сопротивление преступнику? Слишком много знала или не то увидела? Может, просто так, для забавы? Такое в последнее время тоже встречается. Тогда тот, с ножом, еще страшней. Какую еще новую забаву он придумает?

– Так можно или нет?

Вопрос Рожкова прерывает размышления.

– Что «можно»?

– Идти мне можно? Я на посту.

– Нет, Федор Степанович, нельзя пока… Пойдемте со мной.

Завожу его в салон УАЗика, где терпеливый Прокопыч пытается поговорить со старухами, которые сидят рядком перед ним и, стараясь привлечь внимание милицейского начальника, галдят все разом, не слушая никого, кроме себя. Теперь к ним прибавится еще и Рожков.

В салоне тесно. Я киваю доктору Токареву, забившемуся в угол, чтобы выходил.

Отрешенно слушавший старушек, Прокопыч вдруг настораживается и властным движением руки прекращает нестройное гудение. Одна из женщин сказала, что остался платок потерпевшей, когда санитары уносили ее. Это уже зацепка. Вдруг еще что осталось? Прокопыч кивает мне. И я с Токаревым иду на то место. Надо искать…

8. Эксперт

Даже кобель посмотрел на меня укоризненно, когда я остался в салоне. Ему на дождь, а мне в автомобильном тепле отсиживаться.

Ну конечно, мне всегда лучше всех! И работа не пыльная.

Щелкнул пару раз фотокамерой, позвякал баночками, с кисточками повыпендривался – и вся деятельность.

Дилетанты! Попробовали бы сами поискать пальцевые отпечатки на сложных поверхностях, например, на батарее парового отопления дли на некрашеных досках пола. Да еще чистенькие, хорошенькие, годные для идентификации. А их еще надо снять, сохранить, обработать, дать заключение, вывести дактоформулу. А, кроме того, проявить пленки, напечатать снимки, закончить срочную экспертизу, одновременно отбиваясь от панибратствующих сыщиков, у которых всегда все горит. И все срочно: «Выручи, Витек, за нами не пропадет!» Как же, не пропадет! Результат дашь – сразу забывают все свои славословия. И так, думают, мне прекрасно живется.

А, может, самому последнему оперу в сто раз лучше, чем мне?! «Живая» все-таки работа, всю дорогу с людьми. Там покурит, тут поболтает, туда побежит, сюда сунется…

Хотя, чего считаться. Вместе дело делаем.

Хорошо, что машина «Скорой помощи» так долго стояла. В противном случае нужен не я, эксперт-криминалист, а судмедэксперт.

Прокопьич нудно допрашивает свидетелей. Какие-то старухи. Разговор идет путанный. Пытался вслушаться. Не получилось. Но наш мудрый следователь внимательно выслушивает этот галдеж.

Нет, напрасно я ворчать начал. Мы все вместе силу представляем: и следователь, и оперативник, – и я, и все остальные из бригады.

Вон еще один старик подхода! Места уже нет, значит, мой черед выползать под дождь. Наш славный опер меня уже зовет. Неохота, конечно, в грязь. Тем более работы там у меня будет немного. Помните, фильм такой был «И дождь смывает все следы». Это про нас, про экспертов. Не фильм, разумеется, название. Точно. Слизывает, как языком. А еще поют, что у природы нет плохой погоды. Я уже лысеть начал на производстве экспертиз и знаю, что есть, еще как есть!

Может, мужики нож найдут? Собачка-то, она и по сырому идет, вопреки широко распространенному мнению, что в таких случаях собак не применяют. Ничего подобного. При всей современной технике пока нечем собачку заменить.

Проверим вспышку. Работать пора…

9. Сотрудник уголовного розыска

Троллейбусы стоят плотно друг к другу, бесконечной вереницей, прижав свои штанги-оглобли к крышам. От машин пахнет горелой резиной, мокрым металлом и чем-то уютно-родным, московским. Сколько сегодня людей в них проехало, и каждый оставил частицу своего запаха. Впрочем, эта смесь ароматов интересует только нас, людей. Лешкин пес «зацепился» за один и, повизгивая от нетерпения, тянет нас по улице.

– Не потеряет? – беспокоюсь я, догнав Жданова.

– Не должен… Машина надежная… – на бегу отвечает он, ласково и уважительно называя своего друга «машиной».

С другой стороны от троллейбусов – забор детского парка – высоченные металлические прутья, зажатые между бетонных столбов. Зачем детям такой забор? Одного металла тонны.

Лешкина «машина» бежит как заведенный, вывалив розовый тонкий язык между громадных клыков. Мы едва поспеваем за ним, разбрызгивая лужи. Я чуть приостанавливаюсь, чтобы перевести дух и вдруг, взглянув вперед, замечаю мелькнувшую тень. Человек явно заметил нас и теперь бежит, петляя между троллейбусами. Леха вопросительно оборачивается. Конечно, самое простое – спустить собаку с поводка. Но среди застывших машин трудно работать. Жестом показываю, чтобы Жданов не торопился.

Тот и не думает останавливаться, наоборот, припускается еще сильнее. В этот же момент пес внезапно сворачивает в сторону. Значит, след оставил не убегающий?

– Давай по следу, – кричу на ходу Жданову, – я за этим.

Спринтерский рывок, как в старые добрые времена. Поначалу бег легкий, свободный. Но уже через пару поворотов сердце начинает гулко стучать. Останавливаюсь, пытаясь успокоить дыхание. Слышу, как тихо шелестит дождь, где-то у парка топочет Леха Жданов. И все. Того не слышно. Исчезнуть он не ног. Затаился? Думает, пробегу мимо? Бежать больше не хочется. Медленно крадусь вдоль троллейбусов. Впереди три машины. Дальше некуда удирать – открытое место. Ага, вот он, долгожданный, стоит между троллейбусами. Вижу его через окно и лобовое стекло. Кажется, на крышу собирается забраться? Этого мне только не хватало.

– Эй; – окликаю я его. – Иди сюда…

Он вздрагивает и затравленно оборачивается.

– Тебе говорят! – я подхожу ближе и останавливаюсь напротив его укрытия.

Высокий лохматый парень в модной куртке делает несколько неуверенных шагов вперед, и неожиданно бросается на меня, целясь наклоненной головой в живот. Сосунок! Решил – раз один на один, то способен справиться? Шаг в сторону, рывок за плечо и подсечка. Так хочется еще добавить, чтобы на всю жизнь пропала охота «бодать» солидных уважаемых людей. Но сдерживаюсь.

Ну, растянулся, как червяк на асфальте, и не движется. Ишь, какие мы чувствительные.

– Вставай… – приказываю я.

– Чего вам еще надо? – плаксиво тянет он. – Чего? У меня ничего больше нет.

Вот это номер! Хитрит? Не похоже.

– Вставайте, не бойтесь, – на всякий случай перехожу на «вы», – я из милиции.

Парень приподнялся и недоверчиво взглянул на меня.

– Не врешь?

– Леша! – кричу я.

Через минуту из-за троллейбуса выскакивает «крокодил», а за ним и сам Жданов. Оба здорово промокли и потеряли свою франтоватость.

– След пропадает у перекрестка. На машину сел, то ли еще что. Было бы сухо…

– Тут гражданин, – прерываю я излияния Лехи, – сомневается, что мы из МУРа.

Жданов изучающе взглянул на задержанного. Пес его изучал уже давно, с явным профессиональным интересом и очевидным нетерпением ожидая команды от своего хозяина.

Последнее, пожалуй, было убедительней всего.

– Я нет… Я что… – мой «бодливый» быстро вскакивает и, косясь на собаку, начинает отряхиваться. – Я сам в милицию шел… Меня ограбили…

– Где?

– Тут.

– Где тут?

– В троллейбусе. Вон в том. Четвертом отсюда.

– Ты чего же, в нем ехал что ли? – мрачно спрашивает Леха, удерживая глухо ворчащего кобеля.

– Нет, я из кафе шел.

Интересно. Надо думать, мальчонка не врет.

– Как зовут?

– Не знаю.

– Как это не знаешь. Имя свое забыл?

– Я думал вы про тех… Виктор Сухоруков. Я на третьем курсе института связи учусь…

– В каком кафе был? – такого пострадавшего «раскручивать» не надо. Только останавливай вовремя.

– В «Ровесниках».

– С кем?

– Один. Хотел разрядиться.

– Возвращался тоже в одиночестве?

– Нет… – смутился он. – Я там с девушками познакомился…

– Вместе с ними шли?

– Да.

– Одна девушка в синем платье в горошек с белой кокеткой? Белая сумка, зовут Светлана? Так? Не знаю, какой бес потянул меня за язык. Фактов практически нет. Но я уверен – угадал!

– Она уже заявила?

Почему у него такой испуганный вид?

– О чем заявила? – я резко разворачиваю Сухорукова лицом к себе. Пес угрожающе рычит.

– Я не мог, я ничего не мог. Пустите меня, – вырывается он. – Нас потащили в разные стороны, Саша пропал…

Прихватываю сильнее, не обращая внимания на то, что куртка его сырая и грязная.

– Кто пропал? Что ты не мог? Говори яснее!

Он мотает головой и всхлипывает. Совершенно обалдел от страха.

– Поедешь с нами.

– Зачем? – вздрагивает он.

– Ты же шел в милицию? Там и поговорим, – мрачно обещаю я, – Здесь тебя обстановка смущает.

– Не смущает… Подошли к троллейбусам… Тут они… Сашка в сторону, а мы попались. Я пытался… Но меня потащили…

– Кто? Куда?

– Я же говорил, в троллейбус. Кажется, четвертый отсюда.

– Это тебя, а Светлану?!

– Тоже, кажется. Потом кричали. Она, по-моему.

– Какой троллейбус, вспомни.

– Где-то в середине.

– Пошли, покажешь.

Тащу его за собой. Он бежит плохо, едва переставляя ноги. Здорово накачался коктейлями.

– Здесь где-то, – задыхаясь, говорит Сухоруков.

– Точно?

– Кажется, – тянет не слишком уверенно. Если ошибся, будем осматривать все машины, искать следы.

Только два троллейбуса стоят с открытыми «гармошками» дверей. Понятно, что преступники могли и закрыть их за собой. Но начнем, все же, с этих.

Луч фонарика выхватывает на полу всякий мусор: билетики, конфетные обертки, веточки, застрявшую в решетке новенькую копейку. Поленились, очевидно, подмести с вечера салон. А мне возись. Не верю, что сразу повезет. По закону подлости, если и отыщем, то в самой последней машине. Сколько раз так было.

Неожиданно замечаю матовый блеск хорошей книги под одним из сидений. Почудилось? Снова веду лучом фонаря туда. Наклоняюсь. Записная книжка на молнии. Большая, красивая. Потерял кто-то? Возьмем осторожно, чтобы эксперт потом не ворчал на меня, когда будет снимать отпечатки пальцев. Тихо потянув замочек, откроем.

Пока везет. Внутри паспорт. Новенький. Обложка без единой царапины. Раскрываю. На первой странице аккуратным почерком написано: «Горяева Светлана Игоревна».

Фотография? Это лицо я только что видел в «скорой».

Не сработал сегодня закон подлости. Иногда так бывает…

10. Мать

Как это можно? Как? Ее нежное тельце, мягкая кожа и вдруг страшная рана, кровь, грязь. Нет, нет здесь что-то не так, такого просто нельзя представить. У кого только поднялась рука?!.. Нож… Какой ужас!

… Почему мы так медленно едем? Кому понадобилось делать Москву такой огромной?! Пока до больницы доберешься, уже не останется сил.

Сколько раз я ей говорила, успеешь навеселиться, будь осторожна в выборе знакомых. Нет, она все хочет делать по-своему, всегда и во всем понимает больше других. То, что я прожила столько лет на свете, во внимание не принимает. И друзья у нее… Да, собственно, я и не знаю, кто у нее друзья. С матерью делиться не хочет. Дерзит. Попробовала бы я в ее возрасте так ответить матери, она бы мне такое устроила.

Но ведь я к ней с любовью, пытаюсь понять, убедить. Разве так чего-нибудь добьешься? Самостоятельности ищет… Доискалась…

…О чем это я? О чем? При чем тут воспитание? Какая ерунда. Девочка в беде, ее надо спасать, закрыть собой от всего. Лучше бы со мной такое, какая же я дура, пусть делает все, все лишь бы была жива и здорова. Всю себя я готова отдать по кусочкам, лишь бы обошлось. И кровь моя не подходит. У нее отцовская группа.

Боже! За какие грехи мне эти наказания?

Мы приедем, наконец, или нет? Зачем он так тащится? Нашел время соблюдать правила.

…Помню, какой плаксой была, когда ее из роддома привезли. Все ночи орала. Я тогда думала, что скоро сойду с ума и уже никогда в жизни не смогу выспаться… А когда в школу пошла, я, наверное, больше ее волновалась. Вернее – только я и волновалась. Для нее это было началом новой игры. Какой же смешной она была: огромные восторженные глаза, косички, тоненькие ножки, новый необмятый ранец. Чудо мое…

Попадись мне тот ублюдок, который посмел! Убила бы, зубами в горло вцепилась и разодрала. Сволочь! Таких стрелять надо! Вешать! Забивать кнутом на площади!

Что же случилось? Вот и больница. Боюсь, не смогу выйти из – машины. Куда же я задевала валидол?

11. Отец

…Неужели это и есть поворот? Не думал, каким он будет тяжелым и жестоким. Хотя, перемен без боли не бывает. A я ждал, когда должно произойти подобное? Только отчего именно дочь стала верстовой вехой в жизни? Опять, опять я получаю свою боль через другого.

…Бензин почти на нуле. Надо бы на обратной дороге заправиться.

До двадцати девяти лет жил вроде нормально. Нет, я и тогда понимал, что все вокруг нас проходяще. Но понимал как непреложную истину, как некий абстрактный постулат, который ко мне относился лишь со стороны приобретений.

Диплом, жена, квартира, дочь, положение… И вдруг умер отец. Я и не понял сначала, что все! Не будет его больше! Что вместе с ним начало мое исчезло. Да, то было первым толчком, который вывел меня из равновесия, заставил оглянуться. А ровно через год в автомобильной катастрофе разбился лучший друг. За день до того посидели хорошо в баре, от души пивка попили, а на следующий вечер я за гробом поехал.

Скорее всего, вот тогда я и почувствовал наиболее остро зыбкость всего. Неприступные, на первый взгляд, жизненные редуты оказались холщовыми декорациями.

Черт, на красный проскочил. Ладно, под утро в Москве, слава богу, все еще спят. И так гоню на пределе, без всяких правил…

Зыбкость, значит… Смертным я себя ощутил. Смертным! Из плоти, крови и разума. И тут, познавший мизерность отпущенного ему срока, разум стал раздваиваться. Один я живет, а другой я наблюдает. И этот второй с каждым днем все больше убеждался, что не так первый живет. До крика не так, как мечталось, как хотелось, просто. Как амеба. До инерции смирился со всем и движется, как с горки на детских санках: куда подтолкнули – туда и понесло…

Не сразу это раздвоение пошло. Сначала, вроде, и не очень замечал. Так, легкое беспокойство. А вот когда уже за сорок перевалило – стало ясно, – не может дальше такое продолжаться. Сделалось противно жить. Только, чтобы произошли изменения в бытие, мне внешний толчок нужен, как знак от судьбы. И я ждал его, зная, что он обязательно будет. Наверное, это от слабости. Только о ней никто не знает. Наоборот, окружающие считают меня, энергичным, сильным, уверенным. Тем лучше! Стану именно таким! И чтобы с дочкой не случилось я, именно я, буду ей опорой…

…Вот и ворота первой городской. Хорошо запомнились. Тогда, много лет назад, тоже в них заезжал. За телом друга…

12. Сотрудник уголовного розыска

Подъезд заперт. Конечно, ночью вход в больницу с другой стороны. Совсем замотался, если забываю простые вещи. По мокрому асфальту иду вдоль корпуса. Можно было и на машине сто метров проехать. Нет, надо пройтись по воздуху, расслабиться. Предстоит встреча с родителями. Подобные сцены требуют массы нервной энергии, особенно в такой тягостной обстановке.

Сгусток боли города – вот что такое больница «Скорой помощи». Кто считает это просто красивой фразой, пусть «погуляет» под утро по тихой дорожке больничного парка. Фонари почти не горят, так, едва тлеют. Сумрачно. Неестественно яркий свет в широких окнах операционной. Возможно, где-то там, за одним из этих окон, под яркими рефлекторами бестеневой лампы лежит на операционном столе та девушка?

Месяц назад, не споткнись я на лестнице, когда брали троих «гастролеров», и мне пришлось попасть туда. Это в лучшем случае…

Навстречу медленно идет санитар в зеленых хирургических штанах, неся в руках большой полиэтиленовый бак, полный окровавленных бинтов и ваты. Ему-то все равно, он привык, а мне, честно скажу, не по себе. Хорошо, что родители Светланы еще не приехали. Неизвестно, как бы они себя повели, столкнувшись с таким «мусорщиком»…

Вот-вот должны подъехать. Я им сам звонил. Как можно мягче и туманнее сказал, что, кажется, их дочь попала в больницу, и попросил приехать сюда. Как же, обманешь родителей. Мать буквально засыпала меня вопросами.

Только я подошел к дверям приемного покоя, как в ворота «влетел» автомобиль Горяевых. За рулем «сам». Лихо развернувшись, он резко тормозит и выскакивает из машины. Быстро осмотрев покрышки, переходит на другую сторону и подает жене руку.

В приемный покой входим вместе. Это я делаю быстро, чтобы пресечь вопросы. Эмоций получим еще более чем достаточно.

Дежурит пожилая женщина. Показываю удостоверение, объясняю, зачем мы здесь. Она, молча, берет трубку и набирает несколько цифр. Начинаются нудные переговоры. Потом набирается еще один номер. «Королева» со «Скорой», очевидно, не поинтересовалась фамилией. Приходится для уточнения тихо говорить о характере ранения, подробностях состояния. Но Горяева слышит. Вижу, как она бледнеет. У отца лицо непроницаемо-каменное. А запонка на месте.

– Больная в реанимационном отделении. Операция прошла нормально… – дежурная кладет трубку на рычаги, – можете подняться в хирургию. Вам разрешили.

Она встает и подходит к старому шкафу с облупившейся белой краской, открывает дверцу. Недолго роется в нем и, наконец, протягивает матери застиранный халат без завязок. Другой такой же халат получает Горяев. Я жду своей очереди. Но дверцы шкафа со скрипом закрываются.

– Нет-нет, – говорит дежурная, видя мой удивленный взгляд, – Только родители.

Безропотно сажусь на потертый диванчик. Нет, так нет. Пожалуй, даже спокойней.

…Не прошло и пяти минут, а уже возвращаются? Она быстро идет, почти бежит с потерянным лицом. Супруг тяжело шагает сзади.

Я, естественно, встаю им навстречу. Неужто произошло самое страшное?

Горяева чуть ли не натыкается на меня, секунду изумленно и зло смотрит и вдруг хватает за лацкан.

– Где моя дочь?! Где? Скажите правду, что с ней?

Она кричит и трясет меня, как тряпичную куклу. Он пытается ее оттащить. Я стою чурбан-чурбаном и ничего не понимаю. Это не их дочь? Тогда кто?

Дежурная дает несчастной матери выпить что-то остропахнущее из мензурки. Она залпом проглатывает лекарство и дает себя увести.

Выхожу следом за ними, муж усаживает ее в машину. Чуть помедлив у своей дверцы, он возвращается ко мне.

– Вы понимаете… это не она.

– Как это? – у меня, наверное, глупый вид, но сейчас не до этого.

Отец пожимает плечами.

– Не она и все… Жена говорит, что это подруга дочери, Люда Рюмина. Они со Светкой похожи… Извините, до свидания.

Сутулясь, делает несколько шагов к автомобилю, но, остановившись, опять поворачивается ко мне.

– Может быть, вам это пригодится… Жена не знает… – говорит мне, но смотрит куда-то вниз, в сторону. – Света иногда ночует у бабушки. У моей матери. Если нужно, я смогу дать вам адрес.

13. Бабушка

Холодно как! Наверное, старость началась именно с ощущения озноба. Раньше я согревала вещи, передавая им свое тепло, а теперь они мне отдают свой холод. Видимо, совсем недолго осталось противиться этому знаку судьбы…

Нет, я спокойна, смерть, собственно, логическое завершение бытия. А когда бытие совсем потеряло всякий смысл, зачем противиться и переживать? Жаль только, что со мной кончится мой мир. И этот маленький бюстик Пушкина станет просто предметом для сдачи в антикварный магазин, а не дорогим моему сердцу подарком от Саши, который он сделал в первый же день после приезда из Германии, после войны. Затащил меня на Арбат и купил. На память. О войне, о победе, о нас. Полковник, а все ещё как мальчишка. Хотя, кто в те дни был сдержанным и спокойным? О чем только мы не мечтали? «Долго жили и умерли в один день». Вон как растянулся мой день без него…

Говорят, старики замучают своими воспоминаниями. Ну что же делать, если у некоторых кроме воспоминаний больше ничего не осталось?

«Дорогая мамочка, мы решили, что тебе лучше жить в отдельной квартире, Мы не хотим тебя беспокоить, у тебя давление, нервы, а мы шумим, отдыхать мешаем». Мне, может, как раз их шум – лучше всякого лекарства? А сын хоть бы слово сказал. Чем она его так приворожила? Не в отца пошел. Нет, не в отца – характер не тот. Я, может, быть плохая мать, но были времена, когда мне очень хотелось, чтобы они развелись. Нет, почему же, она не плохая. Заботлива, готовит хорошо, вкус отменный, образована. Только глаза у нее холодные. Я потом это поняла. Сначала радовалась удачной семье сына. Но вот поняла…

Теперь размышляю, как же это люди перестают понимать друг друга? Я, чтобы людей видеть, в литературный музей пошла работать. Через два дня, на третий. Все при деле. И среди людей. Оттого и холодно мне так, что близким-то тепла моего не нужно. Внучка приезжает, и та чужой становится. Мне она родная, а я ей уже не очень. Ей до меня нет забот, свои дела. Такая же – сама по себе, как и остальные. Но внучка ведь, сердце-то болит!

Утром, часов в шесть, позвонил какой-то, как это называется, сыщик, что ли? Очень корректный, вежливый. Долго извинялся, что так рано беспокоит, разбудил, наверное. Пришлось его успокоить, меня трудно разбудить, я, почитай, и не сплю. Пригласила в дом. Волновалась сильно. О девочке волновалась. Да с милицией раньше никогда не общалась по таким вопросам.

Ожидала увидеть некого Шерлока Холмса, патера Брауна. А в дверях стоял не очень высокий, не слишком молодой, плотный человек. Лицо приятное, благодушное. Глаза очень цепкие, как у кота в засаде на воробьев.

– Когда вы в последний раз виделись с внучкой?

Спрашивает совсем как в кинофильмах. У меня все отнялось. Я же помню, что обычно дальше бывает.

– Что с ней? – не отвечая, спросила я. – Что-то серьезное?

– Пока не знаю, – помедлив, ответил он и оглядел комнату. Словно каждый предмет сфотографировал, – Разрешите, я присяду…

– Да, пожалуйста… Может быть, чаю?.. Со Светой мы виделись вчера днем. Она зашла, посидела немного, а потом попросила денег.

– Сколько вы ей дали?

– Да сколько было. Рублей семь с мелочью, А что, не надо было?

Сыщик неопределенно пожал плечами.

– Она не говорила вам зачем?

– Куда-то собиралась идти с подругой. Я понимаю – не нужно баловать. Но где девочка еще понимание найдет, как не у бабушки?

– Вы не вспомните, куда именно они хотели идти?

– Ну, куда сейчас ходит молодежь. На танцы, в кафе…

– Вы сказали понимание. Что, у вашей внучки не слишком хорошие отношения с родителями?

Как быстро он задает вопросы. Даже подумать некогда. И о вещах не слишком приятных. Ну, как рассказать о моем отношении к их жизни?

– Их жизнь я не смею обсуждать. Светлане, по-моему, там не очень уютно. Не примите это за стариковское ворчанье.

– В семье что-то произошло?

– В любой семье что-то происходит. Как оценить со стороны? Теперь я к их семье имею мало отношения…

– Простите, она раньше исчезала из дома?

Мне стало неприятно. Незнакомый человек лезет в нашу жизнь. Напористо, бесцеремонно. Не верю я, что со Светой могло случиться страшное. Может, и не стала бы отвечать ему, но желание обезопасить внучку, застраховаться, заставило меня продолжать разговор.

– Исчезать не исчезала. Уходила. Не надолго. Ко мне, к подругам… У нее сложный возраст. А мать думает, что для дочки обеспеченность это все…

– В котором часу она вчера ушла от вас?

– По-моему, в пять. По радио начали радиостанцию «Юность» передавать. У меня трансляция всегда работает. С войны привычка…

– Спасибо, – оказал он и поднялся, чтобы уйти.

– Что со Светой? – Чувства чувствами, но сыщики зря не приходят. Я начала серьезно волноваться.

– Надеюсь, что ничего. Пока не знаю, – не слишком искренне ответил он и слабо улыбнулся. Только в тот момент я увидела, какие у него по-стариковски усталые глаза. Тогда я испугалась по-настоящему.

Господи, неужто еще одно несчастье на мою голову?..

14. Сотрудник уголовного розыска

Утром пятиминутка, бывает, тянется долго и нудно. Не зря некоторые остряки у нас в Управлении называют ее за глаза «молебном».

Наконец, раздав «всем сестрам по серьгам», начальник просит меня задержаться. Смотрю на часы – почти одиннадцать. Пошли вторые сутки как я на ногах. Ни сна, ни отдыха…

– Что у тебя там, по этому кафе? Девушку нашел?

– Нашел, только не ту. Людмила, подруга, с которой они пошли, в кафе, – что-то у меня не слишком связная речь. Ну, ничего, потерпит начальник, все же после дежурства отчитываюсь.

– Рана сложная, но уже не опасная. Врачи говорят, что через месяц – другой все будет нормально. Одного парня, с которым они в кафе познакомились, мы установили – Виктор Сухоруков. Второго он, как утверждает, не знает. Только имя – Саша. Познакомились там же, в кафе.

– Понятно… – начальник поиграл очками. На тыльной стороне его кисти при каждом движении вздрагивает крыльями вытатуированная чайка – память о военной молодости в морской пехоте. – Приметы дают? Галина эта, например?

– Людмила, – поправляю я шефа, – Людмила Рюмина. У нее болевой шок, без, сознания пока. А от Виктора удалось получить только приметы того Саши.

– Слушаю.

– Не очень подробное описание, – страхуюсь я, зная, что шеф не станет высказывать восторга по поводу тех жалких крупиц информации, которые удалось получить. – Плотный, темноволосый, лет двадцати трех – двадцати пяти, одет в темный костюм и шерстяную водолазку.

– Все?

Я неопределенно пожимаю плечами. Начальник выразительно молчит. Не спорю – на его месте мне хотелось бы услышать от подчиненного нечто более конкретное. Но за неимением…

– Ясно, – протянул шеф, – Что преступники взяли у Сухорукова?

– Часы «Ориент», деньги и документы: паспорт, комсомольский билет, абонемент в бассейн «Октябрьский». Особенно жалеет часы. Говорит – подарок. Выяснилось, что у Рюминой была на шее цепочка серебряная, из таких квадратных колец. Нашли ее уже без цепочки…

– Выяснили, сколько было нападавших?

– Трое. Саша с Людой побежали в сторону. А Виктор бросил свою спутницу и попытался спастись в одиночку. Так что, где Светлана, и какова ее судьба, не знает.

– Сухоруков, как, сопротивлялся?

– Мне так показалось, нет. Испуганный очень.

– Кто же ранил Рюмину?

Интересно, мне сейчас что, надо назвать имя, отчество и преступника, домашний адрес и по каким часам его можно застать дома? Чем задавать риторические вопросы, отпустили бы выспаться.

– Послушай, а вдруг этот Саша просто подвел их к нужному месту и предал дружкам? Если он сам участник группы?

Стоп, рано спать! Вот за что люблю шефа – за неожиданность и смелость версий. Кажется просто, а мне в голову не пришло.

– Может, – соглашаюсь я. – Сухоруков показал, что именно Саша предложил пойти мимо троллейбусов. И девушек тоже он выбирал. У Сухорукова, как я докладывал, было, что брать.

– Кстати, Сухоруков, он что, работает, много получает?

– Учится. У него родители – люди обеспеченные. Работают за границей. А он с теткой живет. Вот и гуляет.

– Догулялся. Материалы будешь передавать в отделение? – вопрос на засыпку. Ответишь «да» – могут обвинить в излишней строгости и перестраховке. «Нет» – наоборот.

– Я сегодня после суток, – говорю максимально усталым голосом. – Отдохну – посмотрим. Между прочим, Саша этот у Сухорукова телефон взял еще в кафе.

Начальник явно заинтересовался и про свой вопрос пока забыл. Или сделал вид?

– Свой оставил? – быстро спрашивает он.

– Сказал нету. Наврал, очевидно.

– Все может быть… Сейчас главное – где девушка эта, Горяева? Исчезла при криминальных обстоятельствах. Ушла из дома и не вернулась… Да… Материалы передавай Зайцеву. Пока тебя нет, он поработает. А сам иди пока, отдыхай.

Завтра продолжишь работу. Затягивать нельзя. Ладно, все, иди. Понадобишься – позвоним…

Вот уж напутствовал! И так ни выходных, ни праздников. Еще и после дежурства звонить будут. Отключу к черту телефон, пусть звонят хоть до скончания века…

15. Начальник отдела управления московского уголовного розыска

Сжимаешь руку – складываются крылья, раскрываешь ладонь – расправляются. Пашкина затея. Это он перед отправкой на операцию предложил отличительный знак выколоть: «скитальца морей»-альбатроса. Художник, правда, из него вышел неважный и потому альбатрос больше напоминал чайку. Да разве в этом дело? Вся наша комсомольская ударная рота морских пехотинцев красовалась на следующий день с «тайным знаком». И бросили нас в бой… Керчь, Феодосия…

Сколько таких птичек осталось? В прошлом году на день Победы только трое кроме Пашки приехали. Постарели альбатросы…

Сейчас вон, какие орлы пошли. Хоть и нет войны, а в самое пекло лезут. Люблю своих ребят. Совсем они другие. Умницы, интеллектуалы, знают столько, сколько их сверстникам сороковых и не снилось. Авторитет свой, право руководить ими, каждый день доказывать надо. А все равно люблю. За дело, за честность, за то, что ради других себя не жалеют… Пусть скажут, что меня на старости лет на красивости потянуло, пусть. Но тот, кто это скажет, моих ребят не знает. Вот, сидит напротив меня, усталый, как черт, но не стонет. А ведь сам за ночь почти полдела раскрутил. И уже дальше ниточку нащупал.

То, что я ему подсказываю – не моя идея, его. Он просто от усталости еще не все видит. Отдохнет, выспится, посидит, подумает, факты проанализирует. Раскрутит! Только мешать ему не надо. А главное, с людьми может хорошо разговаривать, понять. Для сыщика, ой, как важно своими расспросами душу не поранить.

А дело предстоит хлопотное. Родители пропавшей девочки, – и той, что в больнице, и друзья родителей Виктора Сухорукова – все начнут звонить, требовать, возмущаться. С одной стороны их, конечно, понять можно. Но с другой стороны – разве ни с того, ни с сего девушки пропадают из дома неизвестно куда, развлекаются в сомнительных кампаниях? Раньше надо было смотреть. И не столько за детьми, сколько за собой, товарищи родители!

Ладно, звонки и неприятные разговоры я возьму на себя. Ребята пусть спокойно работают. Дергать никому не дам…

16. Сотрудник уголовного розыска

Прекрасным утром я, отоспавшись, свежий, начисто выбритый, в элегантном костюме бодро вхожу в отдел. Лицо мое выражает оптимизм и жизнелюбие, чувства, которые еще не успели испортить служебные заботы.

Огромный Саша Бойцов, друг и сосед по кабинету, мрачно оглядев меня, наверное, он не так хорошо выспался, сообщил не без злорадства:

– Тебе уже звонили…

В интонациях его голоса явно слышится: «Подожди, голубчик, и получаса не пройдет, как дела вернут тебя в первозданное состояние!»

Сам знаю, что так оно и случится, потому обреченно спрашиваю:

– Кто?

– Парень какой-то, – поводит мощными плечами Паша. – С безводной фамилией. Сухофруктов, что ли?

– Сухоруков?

– Во-во, он самый, – сказал и углубился в бумаги.

С Сашкой мы подружились сразу, как он пришел к нам в отдел. Бывает так – увидишь человека и чувствуешь – свой! Вот так и у нас. Спокойный, ироничный, необыкновенно сильный, отец двух прелестных девчушек, он, говорят, положительное начало в нашем творческо-розыскном тандеме. Это в противовес мне – увлекающемуся, и, временами, взрывному.

Но почему Сухоруков звонил? Ему вчера вручили повестку. Под расписку. Там все ясно сказано, куда прийти, зачем и к кому. Какие еще могут быть вопросы?

Виктор перезванивает сразу после пятиминутки, которая сегодня длилась действительно недолго – всего четверть часа. Голос у него какой-то настороженный, неуверенный, Скороговоркой выпаливает:

– Сегодня прийти не могу, извините… Можно в другой раз?

– В чем дело? – не понимаю я. – Заболели?

Он отвечает не – сразу, обдумывая ответ. Наверное, решает: соврать или не стоит?

– Нет, здесь вот что… Тут… В общем, появились некоторые обстоятельства.

– Послушайте, Сухоруков, – говорю я строго. Притворяться не приходится, он действительно начинает меня злить. Где оно радужное утреннее настроение отдохнувшего человека, – у вас есть на руках официальная повестка?

– Есть… Но…

– Вероятно, вы не поняли? Это не приглашение на просмотр в Дом кино, а вызов в Московский уголовный розыск. Разницу ощущаете?! В чем дело?!

– Ну… Я не могу сегодня… Лучше завтра…

– Почему?

– Ну, мне не хотелось бы…

– Слушайте, Виктор, надо поймать преступников. Как раз тех самых, которые и вам доставили неприятности. А вы тут бормочете что-то невнятное!

– Простите меня.

Саша, прислушиваясь, невозмутимо роется в бумагах. А я уже «завожусь». Детский сад! И это потерпевший! Какая шлея ему под хвост попала? Чего он боится?

Стоп! Боится? Конечно, боится! Кого он сейчас может так опасаться, что даже не хочет прийти в уголовный розыск? Вот мы сейчас и проверим.

– Виктор, они вам позвонили?!

Не отвечает, только сопит. Кажется, в точку.

– Как вам сказать, – на том конце провода явно с трудом подбирают слова. Отвечать не хочется, и молчать нельзя. В какой-то – степени… Ну…Звонили! – решается он, в конце концов.

– Угрожали? – кажется, я впервые «колю» человека по телефону, интересная идея. И какая экономия времени.

– Сначала, да…

– Только сначала? Потом перестали? Что они оказали?

Черт бы побрал этого горе-студента! Тряпка! Тянешь из него клещам, когда ему в собственных интересах надо выкладывать мне все, как на блюдечке. Ну, самому не надо – так помоги другому, кого завтра те друзья могут пырнуть ножом.

– Они предложили мне документы и часы выкупить… За триста рублей.

Того и гляди, сейчас от страха помрет у телефона.

– Ты согласился?

– Не сразу, товарищ следователь, не сразу…

«Следователь»… Безграмотная молодежь пошла. Ладно, пусть хоть прокурором называет, лишь бы говорил.

– Значит, в конце-концов, согласился?..

– Часы-то жалко. Только они предупредили, чтобы никому не говорил.

– А ты никому и не говори. Кроме нас. Отвечай кратко и точно, где они тебе назначили встречу и во сколько?

– В четыре, у церкви, на «Парке Культуры», – выпаливает он. И тут же интересуется, – знаете?

Знаю ли я?! Это для него, который из баров не вылезает, родной город, что твоя Антарктида – край неведомый.

Церковь Николая Угодника в Хамовниках! Вот это настоящая Москва… Словно расписной ярмарочный пряник или кокетливая девчушка в солнечный день. Свежепобеленная, с яркими изразцами, ажурной звонницей и кованым шатром над входом. Стоит как игрушечка среди скучных от своей функциональности (или как там, у архитекторов?!) современных домов. И удивленно смотрит на урчащие стада автомобилей, несущихся по проспекту…

А ведь преступление совершено неподалеку. Думаю, не из лирических побуждений выбрано именно такое место встречи. Интересно, живут здесь или работают рядом? Район они, безусловно, знают хорошо. Там старые переулки с запутанными проходными дворами, в домах – подъезды-«сквозняки», три станции метро и, как пишут в отчетах, «развитая сеть наземного транспорта». Ко всему прочему, у древней церквушки редко бывает много народа. Ждущего или наоборот, подходящего – видно издалека. Есть возможность определить – один он или нет. Эти парни начинают мне все больше и больше не нравиться. На дилетантов не похожи. Но если так, то почему связываются с такими мелочами? Цепочки, часы? Нет, не сходится…

На место встречи мы приехали заранее. Сухоруков нервничает, суетится, вертит головой. Я пытаюсь по-отечески успокоить его. Но мои слова до него совершенно не доходят. Саша (я отпросил его у начальника на сегодня) присаживается к пенсионерам на лавочке. Через пять минут он там свой человек. Деловито стучит костяшками домино и, как третейский судья, решает кризисные вопросы. Просто прирожденный пенсионер. К половине четвертого появляются ребята из отделения. Мы быстро растворяемся в окружающем пространстве. На виду остается один Сухоруков. Он бестолково топчется на месте, вытирает пот, хотя сегодня скорей прохладно, чем тепло, поминутно на себе что-то одергивает, поправляет. Прямо Наташа Ростова перед первым балом. Проходя мимо, зло шепчу:

– Не суетись… Здесь мы… Ничего с тобой не случится, – он затравленно смотрит на меня. Делаю на секунду страшное лицо. Он отворачивается. Хорошо, хоть сообразил, что ничего спрашивать нельзя.

Осмотримся еще раз. Стоим как раз на повороте тротуара. Здесь начинается кривой переулок, ведущий к проходной комбината «Красная роза» и дальше, к домам, что стоят в глубине. Впереди станция метро, слева остановка троллейбусов и автобусов.

Время почти вышло. Бойцов встал, лениво направился к стендам с газетами. Подход к метро заблокирован. Остальные ребята тоже на позициях.

Откуда он появится? Приедет на этом троллейбусе, который сейчас раскрывает двери, или на такси, что подрулило к тротуару?

Три минуты опоздания. Автобусы и троллейбусы идут один за другим. Надо бы туда еще пару человек.

Пять минут опоздания. Ну что за дела? В серьезных вопросах такая расхлябанность. Я начинаю злиться.

Семь минут в минусе. От проходной комбината повалил народ. Вот дьявол, – кончается смена! Ладно, в конце концов, и нам легче укрыться в толпе.

Сухоруков вдруг забеспокоился, начал судорожно оглядываться. Заметил кого? Найдя меня взглядом, замахал руками, показывая на кого-то в потоке людей.

– Вон он… Вон, вон, – закричал он визгливо, – видите?.. Скорей!

Люди удивленно оглядываются и на него и на меня. Теперь это уже не имеет значения. Пытаюсь схватить взглядом движущийся поток.

Вот он! Парень в темном джинсовом костюме и черной рубашке. Густая шевелюра, узкое лицо. Все, что я успеваю рассмотреть, прежде, чем сорваться с места. Он бросается в сторону дворов. Мы, расталкивая толпу, – за ним. Поздно! Слишком поздно!

Вечером надо идти в «Ровесники». С Саней пойду. Все веселее. Где это мой утренний оптимизм?

17. Бармен

Кассету вставляю в видеомагнитофон, плотоядно пощелкивающий своим индикатором. Звук надо дать погромче. Включаю световую мишуру, развешанную вокруг танцподиума. Еще раз критически осматриваю прилавок стойки – все ли на месте и удобно ли расставлено, так, чтобы сразу под рукой? Бокалы, миксеры, фужеры… Поправляю бабочку. Пора. Занавес! Спектакль начинается!

Да-да, именно спектакль. Совсем по Есенину – если театр, то в кабаке, а если кабак, то с театром. Вот и у меня через вечер (мы с напарником работаем по очереди) – «Комеди франсез», «Кабуки» и лондонский «Ковент-Гарден» вместе взятые.

Два «Полета»? Секундочку… Пожалуйста… Орешков сегодня нет, могу предложить конфеты… Что вы, у нас всегда свежие… «Фанту»? Еще добавить? Как попросите… Зачем же, деньги-то ваши… А тебе, мальчик, рано даже газировку пить… Иди, иди…

…Да, театр. А кто в нем я?

Зритель? Несомненно. Причем такой, о котором мечтает любая труппа. Тонкий, вдумчивый, сопереживающий, неравнодушный.

Режиссер? Безусловно. Здесь настроение начинается с меня. Я дирижирую разношерстной толпой публики, незаметно, ненавязчиво, – но все они бессознательно подчиняются мне. И палочки у меня две. Первая – тускло искрится в бутылках с цветными этикетками. А вторая – звучит из нескольких колонок. Сменю кассету – и вместо безудержного веселья всех захлестнет волна лирически-светлой грусти.

Актер? И это тоже. Иначе не продержаться мне здесь столько лет. Я играю со всеми! Играю скромного, исполнительного, внимательного работника. Играю с директором, с завпроизводством, со строгой общественностью, которая время от времени устраивает проверки, с местным участковым, которого наш шеф за глаза презрительно зовёт «околоточный», но при каждой встрече улыбается и вкрадчивым голосом приглашает к себе в кабинет. Играю с завсегдатаями и со случайными посетителями. Несколько раз пришлось играть перед сотрудниками ОБХСС. Самая рискованная игра. Играю, но никто и ничто, кроме тягучих ликеров, пенистого шампанского, ярких сиропов да кубиков льда, не знает правил моей игры.

Что? Красиво сказано? В классических традициях? Все же школьный учитель во мне неистребим, хотя и проработал я по распределению только два года. И было это так давно…

Коньячное что-нибудь? Может быть, желаете коктейль?.. Чистый?..

Тебе, дорогой, сейчас в этом состоянии только и пить чистый. Но, хочешь корчить из себя купчика, – мешать не буду.

…Минутку, все сделаем…

Выпей-ка, милок, водочки с портвейном. Цвет – как у «Наполеона», а вкус тебе уже безразличен. Главное – «убойной силы» в этой гремучей смеси больше, чем в любом коньяке.

– Нет, нет, это наш закон – точно давать сдачу…

Теперь можно и осмотреться. Поглядеть, кто сегодня у нас в гостях и что поделывают. Веселится народ. Шикует. Половина девиц вполне могли быть моими ученицами, останься я трудиться на ниве народного просвещения. Спросил бы кто меня, я в обязательном порядке всех классных руководителей раз в неделю обязывал ходить в бары. Потом много проще выстраивать воспитательный процесс.

Вон пару столиков заняли студенты. Публика небогатая, но я их люблю. Все же сам почти шесть лет оттрубил. Если вдуматься – так действительно золотая пора.

А это уже мои кормильцы – кожа, бархат, золото. Максимум расходов при минимуме вкуса. Хотя свои эстетические эмоции я всегда прячу поглубже. Мне тоже много чего надо. Жена, дети, кооператив. Дачу достраивать нужно…

Слушаю вас? Покрепче?.. Коньяк, пожалуйста… Могу предложить армянского разлива… Дорого? (Если дорого, нечего здесь перья распускать, пей коктейль за рубль двадцать и радуйся жизни…) Хорошо, только для вас – водочки и пару капель сока для цвета. Устроит?..

Еще бы не устроило. Усердно спаивает девицу с обручальным кольцом на руке. Да и она, вроде, не против. Каждый точно знает, чем это застолье закончится, но все равно и он, и она делают вид, что просто зашли посидеть в уютном кабачке. Как режиссер и зритель одновременно, хочу отметить слащавую банальность мизансцены. Даже красиво заняться развратом не могут. Все стыдливо, с оглядкой. Но я – актер, ничего этого понять не в силах. Будем считать, что сейчас я – просто человек за стойкой. Тем более, чтоб споить эту «застенчивую грешницу», ему придется еще не раз ко мне подойти.

Два покрепче, два так просто?.. Возьмите конфеты девушкам… Вы совершенно правы, цветы тоже были бы к месту. Но я только бармен, а не волшебник.

Друзья, чьи три рубля? Не забывайте, так и разориться можно…

Ну не нужен, не нужен мне твой червонец, гость Москвы. Нет у меня «Лезгинки» на видеокассете. Дона Самор есть, а джигитов нет.

Так вот, о публике. Я заметил, что за последние годы она изменилась. Сам знаю, что культурному человеку, если ему уже исполнилось двадцать семь, вечером и пойти некуда. Приличный кабак – как реликтовое растение. Да и те отличаются от прочих лишь деталями. Будь моя воля, я бы из этого бара сделал салон. Старомодная мебель, мягкий свет, дорогие налитки. И каждый вечер своя программа. Сегодня, например, лучшие оперные арии, завтра – классический негритянский джаз, а послезавтра – камерные пьесы восемнадцатого века. И музыка звучит негромко, так, чтобы поговорить можно было. Но разве начальство пойдет на это? План есть – значит, нового изобретать не нужно.

Мой час пик прошел. Зал наполнен. Можно слегка расслабиться. Сейчас заказывать станут по мере насыщения. Хотя, вот еще один идет к стойке. О-о-о, неужто последний из могикан?! Забрался на высокий табурет. Что-то давно знакомое в его внешне расслабленной и одновременно собранной позе. Сидит боком. Держит в поле зрения весь зал и, через зеркало, входную дверь. А взгляд… В таких случаях моя первая наставница ставила поднос с бутербродами под локоть. Один нескромный вопрос – и все они на полу. Считай потом – сколько колбасы недовесили. Но у меня не бутерброды!

Внизу стоит сумка с моей собственной, естественно не маркированной, водкой.

– Вечер добрый, Алик.

– Привет…

Меня многие знают по имени. Но что же знакомое? Одет прилично, но без претензий. В глаза не бросается.

Вспомнил! Он прищурился, и я вспомнил. Профессиональная зрительная память. Действительно, последний из могикан. Частенько бывал здесь раньше. Во времена малоизвестности нашего кафе. Сколько лет, сколько зим! Я тогда начинал осваивать свою новую профессию. А он, то ли учился где-то рядом, то ли жил. Блестяще играл на гитаре. В те времена магнитофон еще не до конца забил живые голоса. Теперь, видно, гитара забыта. «Деловых» мужиков я вижу сразу. Во всех них есть что-то от бульдогов. Только с какой стороны он деловой? Милиция? Или… Впрочем, без разницы. Лучше быть в ладах и с теми, и с другими.

Точно, тот самый парень. Он и тогда курил папиросы. Если пришел сюда после такого перерыва, значит, очень надо? Что? Посмотрим. Сегодня, возможно, придется освоить еще одну роль в моем «театре» – суфлера. По глазам вижу – ему хочется меня попросить подсказать. Может быть, я и сделаю это. Только в школе подсказывать нельзя, как справедливо поет «Радионяня».

Небрежно облокачиваюсь на стойку.

– Где пропадал?..

18. Сотрудник уголовного розыска

Это уже не наше кафе. Помещение старое, вход тоже, а внутри все изменилось. В гардеробе вместо вечно вязавшей старушки, крутятся два бодрых швейцара, с оценивающе-жадными глазами. И в зале все иначе. Другая мебель, другие стены, другой свет. Нет, не хуже и не лучше – просто все совсем не так. Ну, чего ворчать – красиво. Только, на мой взгляд, такое темно-интимное решение интерьера скорее разделяет людей, чем помогает сближению. Я не настаиваю – может, это индивидуальное восприятие? Но мне такая полутьма – совсем не нужна. Разглядеть, кто есть кто, весьма сложно.

С Сашкой мы разделились сразу, как вошли. Словно два незнакомых человека. Он присаживается за столик недалеко от входа и, раскрыв меню, начинает изучать зал. А я иду к стойке бара. Сажусь на свободный высокий табурет с краю. Боялся, что здесь будет одна молодежь, и мы выпадем из общего состава. Нет. Девицы, правда, в большинстве молоденькие. Зато среди мужской части публики есть такие, которых из уважения к возрасту должно называть на «вы».

Стараюсь сидеть небрежно, в расслабленной позе отдыхающего. Поглядываю на экран видеомагнитофона, бросаю небрежные взгляды в зал. Разглядеть там что-либо практически не надеюсь. Жду, пока освободится бармен.

Его я знаю еще со студенческих времен. Алик ни на йоту не изменился – тонкий, сухопарый, ровная ниточка пробора в темных волосах, старомодные «учительские» очки. Будто и не прошло стольких лет. Как ему удается так сохраниться?

– Вечер добрый, Алик.

– Привет, – отвечает он на ходу, так, по инерции, только мельком взглянув, пока открывает бутылку ликера. Не узнал сразу? Неужели я сильно изменился? Потом, пока обслуживает клиента, еще раз смотрит на меня. Теперь уже действительно приветливо. Узнал-таки! Хорошо, слабая была надежда, а получилось. Освободившись, он снова подходит, облокачивается на стойку.

– Где пропадал?..

– Так… – неопределенно пожимаю я плечами. Сказать, что давно сменил специальность химика на работу в уголовном розыске? Сразу станет неинтересно друг с другом. Зачем же нам это? – Искал, где лучше.

– Нашел? – флегматично интересуется Алик.

– В процессе.

– Ну-ну… Ты выпить или по делу?

– Я не пью.

– Да-да, ты и раньше, помнится, не слишком жаловал спиртное. Вот на гитаре… Кстати, не пробовал этим делом заняться? Сейчас барды снова в почете. Не то, что в былые времена. А пел ты неплохо. Может быть, все же смочишь голосовые связки?

– Петь не пробовал. А пить? Правда, не пью. Надо же кому-то быть ярым трезвенником?

– Возможно… Хотя у нас из-за таких план горит.

– Ну, на банкрота ты совсем не похож.

– Бог миловал, – отвечает Алик и отходит заменить кассету.

Когда он возвращается, решаю переходить к делу.

– Слушай, – наклоняюсь ближе к нему и стараюсь говорить тихо, другим мою просьбу слышать ни к чему, – мне надо найти одного парня.

Лицо Алика остается равнодушно-спокойным. Никаких эмоций. В баре такие вещи – дело привычное. Ждет, что скажу дальше.

– Он бывает у вас, – продолжаю я. – Последний раз заходил дня три назад. Среднего роста, плотный, черноволосый, в темном джинсовом костюме и светлых спортивных ботинках, – наудачу даю те приметы преступника, которые успел «поймать», когда видел его у церквушки. – Не знаешь?

– Должник? – Алик едва раздвигает губы в улыбке.

Я киваю. Мне так удобнее, и бармену спокойнее.

Он морщит лоб, изображая напряжение памяти, а сам искоса разглядывает меня. Что ж, погляди. Вот я – весь на виду.

– Да вроде был такой… – наконец говорит он. – Сейчас, кажется, в зале его нет.

– Спасибо, это я успел заметить…

– Все иронизируешь? Значит, не так плохо живешь. Зачем он тебе?

– Остановимся на прежнем варианте, – гашу я взыгравшееся у него любопытство.

– Дело, понятно, твое. Но… Хочу предупредить, как старого знакомого. Мутный, по-моему, парень. Стоит ли связываться из-за нескольких рублей?!

– Где его найти, что ты о нем знаешь? – нетерпеливо спрашиваю я, и тотчас понимаю, что чуть не порчу все дело.

– Ну вот, – произносит он укоризненно, – ты прямо, как в милиции.

– Извини, просто очень нужен. Между нами, не в рублях дело. Тут третий человек замешан…

– Стоп! Чем меньше знаешь чужих секретов, тем больше шансов стать долгожителем. Слушай внимательно и сразу забывай, кто тебе это сказал. Есть тут у него приятель. Сегодня тоже должен прийти. Практически каждый день бывает. Насколько они близки – не знаю, но вижу их вместе часто. «Твоего» Александром зовут? Значит, точно. Как придет, я тебе подскажу… Пока – на вот, – Алик подвигает ко мне бокал с боржоми, закрашенным каким-то сиропом. – Сидишь, как белая ворона.

– Спасибо. Сколько с меня?

– Не обнищаю. Хлебай свою воду. Мало будет, по старой дружбе еще плесну. За услугу платят не деньгами – услугой. Кто знает, каким боком жизнь повернется? Тогда и ты мне поможешь.

И он поворачивается ко мне узкой спиной. То ли все понял, то ли решил, что и у меня завелись темные делишки. Надо ли конкретизировать? Главное, помог.

В народе говорят – ждать и догонять самые противные вещи. Теперь представьте, каково нам, сыщикам, учитывая, что это половина сущности нашей работы. Второй час сижу и жду. Дождусь ли? Не знаю.

Сашка с аппетитом уплетает куриную ножку. Где он ее в баре раздобыл? Впрочем, такой большой и симпатичный кого хочешь, уговорит. Допиваю третий стакан минералки. Хорошо, что рядом видео. Какое – никакое, а все развлечение.

Оглянулся в зал на танцевальный подиум. Посмотрел, и стало тоскливо. Как медленно и красиво танцует молодая пара. Вдвоем, только он и она, и никого для них больше не существует. Конечно, может и не так все у них чудесно? Но ведь любят же… Ты вот сидишь, ждешь очередную сволочь, вчера искал другую сволочь, позавчера гонялся за третьей, и завтра придется раскручивать козни очередного подлеца, а эти ребята просто любят.

Когда же я последний раз влюблялся? И не вспомнить. Словно где-то в книжке вычитал, так давно было. Будет ли когда-нибудь еще? Не знаю. Боюсь, нет.

Ерунда это, когда утверждают, что работа не отражается на характере. Еще как. В отношениях с женщинами – тоже. Нравится, не нравится – все равно десять раз пытаешься перепровериться. Подошла только что девушка, лет двадцати трех, одета со вкусом. Заказывает коктейль и на меня с интересом поглядывает. О чем в такой момент думает нормальный мужик? Надо знакомиться или не надо. Я же ловлю себя на мысли – куда ее девать, если будет задержание? Только потом доходит нелепость такого предположения.

С расстройства достаю папиросы.

– Так и не научился сигареты курить, все с папироской, – Алик незаметно появился около меня. Дает прикурить с совершенно отстраненным лицом. Ну, просто и знать меня не знает.

– Пришел? – едва слышно, между затяжками спрашиваю я.

– Сзади, справа, у стенки. Четвертый столик. Коричневая с красным куртка, джинсы, белые мокасины… Слава…

Через пару минут, словно невзначай, оборачиваюсь и, «пробегая» глазами по столикам, фиксирую Славу. Модный парень. Тряпки явно куплены с рук. Ничего подобного даже в «Березках» не найдешь. Хотя, это еще не зацепка. Пол-Москвы ходит в том, что нигде и никогда не продавалось. Манеры развязно-наглые. Ясно уже по нескольким движениям, хочет казаться более значимым, чем есть. Или твердо убежден, что наглость – добродетель, а не порок? На этом мы и сыграем.

Нужен повод для «знакомства». Но какой? Кто с ним рядом сидит? Не та ли самая девчушка, поглядывавшая на меня совсем недавно? Пока я грустил, Слава уже подсуетился и подсел к ней. Может, они и раньше были знакомы? Но в данный момент такая мелочь не имеет значения.

Встаю и иду к их столику. Смотрю не на Славу, само собой, на девушку.

Не успеваю остановиться, как Слава поднимает голову и, смерив меня взглядом, угрожающе произносит:

– Вали отсюда! Наши девушки с чужими не танцуют.

Не обращая на него внимания, церемонно наклоняю голову, приглашаю прелестную незнакомку. Со стороны вид, наверное, глупейший. Грохочет ультрасовременная музыка, народ прыгает, а я, одетый в нелепый здесь костюм с галстуком, со своим, по определению одной знакомой, бюргерским лицом, пытаюсь увести девочку от такого «клевого чувака». Для Славы это – нонсенс. Но девушка растеряна и, скорей, не прочь принять приглашение, чем отказать.

– Эй ты, осколок империи, – еще громче и злее бросает он мне. – Ты понял, что тебе сказали? Здоровье потом не купишь.

Двое его приятелей весело гогочут – хорошо отбрили мужика? «Мужик» должен растерянно оглянуться и чуть испугаться. Мальчикам до поры вовсе не обязательно знать, что мне доводилось выступать на первенстве Москвы по боксу, а дома в ящике стола валяется удостоверение инструктора по боевому самбо.

Так, прием сработал. Теперь, чтобы в дальнейшем меня никто не мог обвинить в провоцировании граждан на правонарушения, наклоняюсь к Славе и очень мягко говорю:

– Молодой человек, вы хотите со мной пообщаться? Думаю, нам лучше это сделать в другом месте.

– Пообщаться? О чем, уважаемый? – рисуясь перед девушкой, спрашивает он.

– О вашем поведении.

Отвечаю честно. Зачем темнить? Однако мои слова понимают совсем иначе.

– А маме потом жаловаться не будешь?

– Надеюсь, мальчик, что и ты уже дорос до того возраста, когда за свои поступки отвечаешь сам, не впутывая родителей, – спокойно парирую я.

Слава вскакивает. Дозрел! Я имею в виду – до беседы. Теперь, по неписанным правилам, надо выйти? Хорошо, иду первым, мимо столика, где сидит Сашка. Он не отвлекается от разговора с сотрапезниками. Здесь я спокоен. Ему все ясно. В зеркальной стенке перед входом замечаю насмешливый взгляд Алика. А еще вижу, что за Славой тянутся два его приятеля. Я их не звал, но если хотят…

Выйдя на улицу, делаю пару шагов, потом резко отклоняюсь влево и сразу же оборачиваюсь. Все правильно. Кулак Славы пролетел мимо. Молодой, торопится. Рядом прекрасная подворотня, нет, ему обязательно на улице надо мордобой устроить. Едва успел из дверей выйти – сразу кулаками размахивать, да еще в затылок метит, словно тени от фонарей не существует.

Он снова бьет. Привычно ухожу в сторону, ловлю его руку и резким рывком выворачиваю за спину. Одновременно прихватываю резвого юношу удушающим захватом. Славины приятели не успевают прийти ему на помощь – их останавливает Саша.

– Тихо, ребята, не дергаться! Уголовный розыск!

Парни сразу становятся паиньками. Слава тоже затихает.

– Пусти, – сипит он, – я же не знал… Извините, мы же ничего…

Захват я ослабляю, но за руку держу крепко. Рванет еще, гоняйся за ним потом, на ночь глядя. Нет уж, пусть немножко потерпит.

– Может, разойдемся, а? Ну, ей богу, – плаксиво тянет Слава. Куда девался тот наглый, развязный тип, сидевший в баре полторы минуты назад?

– Разойдемся, – обещаю я. – Только сначала надо вернуться, расплатиться и девушек успокоить, чтобы не волновались.

Подталкиваю его к дверям кафе. Саша остается с приятелями. На ходу я бросаю ему номерок, пусть плащ получит в гардеробе.

Слава идет впереди, поникший и скучный. Собственно, острой нужды возвращаться в зал не было. Но вдруг девушка заволнуется и поднимет шум? Нам этого не надо. И потом, признаюсь, хочется чисто по-мужски наказать этого юнца за хамство.

Подходим к столику. За ним уже сидят еще две девицы. «Моя» откровенно скучает. Если они и знакомы, то весьма плохо. Новенькие узнают моего понурого спутника сразу.

– Привет, Славик, – кричит одна, кокетливо взмахнув рукой. В ответ он слабо кивает и вымученно улыбается. Мне кажется, что перед глазами у него не эта ярко-серебристая блондинка, а продолговатая красная книжечка с гербом РСФСР и золотистой надписью «Московский уголовный розыск», которую предъявил Саша, дабы развеять все сомнения.

– Я ухожу, – мямлит Слава, оглядываясь на меня. Я киваю – все правильно, продолжай. – У нас тут… дела. Вот, обещал отдать, – он протягивает «серебристой» девице десятку.

«Моя» незнакомка сначала удивилась, а сейчас едва сдерживается, чтобы не прыснуть, глядя на пижона, стоящего перед ней с видом котенка, которого отлупили мокрой тряпкой за его проказы.

– Ты скоро вернешься? – удивленно спрашивает другая девица с густо подведенными глазами и большими оранжевыми треугольниками в ушах.

– Может быть… – без энтузиазма отвечает Слава.

Я на прощанье киваю незнакомке, и та, как мне кажется, грустно улыбается в ответ. Что здесь сказать – специфика работы…

В МУР не поехали – пошли в соседнее отделение милиции. Вдвоем трудно вести троих, но ребята и не пытаются удрать. Славины дружки нам нужны постольку поскольку. Но отпускать их не разумно – могут спугнуть того, кого мы собственно, ищем. Эта покорность настроила меня на оптимистический лад. Подумал даже – основное уже сделано, а оказалось – все только начинается.

– …Не знаю я никакого Саши, – выставил перед собой ладони Слава, будто отпихивая мои слова. – И знать не хочу. У меня своих френдов хватает.

– Но видел его? – мы, кажется, уже пошли по четвертому кругу.

– Кого?

– Сашу этого, видел? – басит Шура.

В нормальных условиях, когда задают одни и те же занудливые вопросы, человек может сердиться, скучать, отвечать на них безразлично или с раздражением, но не контролировать каждое свое слово. А Слава, как комочек. Может, он не только знает Сашу, но и сам – соучастник преступления?

– Ну, знаешь или нет?! Вспомни-ка – темненький такой, и костюмчик на нем темненький…

– Да кто вам сказал, что я его знаю? – не говорит – стонет, причем излишне горько.

– Люди… – неопределенно отвечаю я.

– Ну, кто, кто мог такое сказать?

– Кто мог, тот и сказал. Вопросы здесь задаем, и будем задавать мы. А ты должен отвечать. Искренне и правдиво. Понял?

– Никакого вашего Саши черного не знаю и не хочу знать. А люди ваши – сволочи! Они кого хочешь оговорят.

Алик решил поблефовать? Да нет, зачем это ему? Вряд ли.

Слава от разговоров взмок. Слабые нервишки-то. Расстегивает ворот рубашки. Я тут же впиваюсь взглядом в серебряную цепочку из плоских квадратных колец, одетую у него на шее. Точно такую же цепочку отобрали у потерпевшей Рюминой. Сходится? Так, пожалуй, хватит гоняться друг за другом. Я решаю «нажать».

– Слушай, Слава….

– Слушаю, – отзывается тот.

– Внимательно слушай. Очень внимательно. Чтобы понять, о чем тебя спрашивают.

– Ловлю каждое ваше слово. Снова обрел уверенность? Ну-ну…

– Ты учишься в техникуме?

– Иногда…

– Стипендия у тебя какая?

– Не интересовался.

Ерничает, а сам насторожился. Характер вопросов изменился. Теперь интересуются им самим, и это ему явно не нравится, хотя и старается не показать вида.

– …Меня не удостоили. Из-за каких-то там хвостов. Чего же понапрасну забивать голову всякой ерундой?

– Отец с вами давно не живет?

– Точно. Покинул, подлец, одну женщину с двумя детьми на руках и бросился во все смертные грехи с другой…

– Алименты мать на тебя уже не получает…

– Вы хотите мне помочь? Простите, простите, забыл о вопросах. Нет, не получает. Уже год я вынужден жить без финансовой поддержки родителя.

– Девятнадцать лет – прекрасный возраст. Все хочется сделать. И все уже доступно, – я ласково тяну его в мышеловку, – тебе нравится красиво отдыхать? Нравится ведь?

– Ну, нравится. Что из того?

Он так и не понимает, к чему я веду. Читать, Слава, больше надо. Очень развивает кругозор. Особенно правовая литература.

– Ничего. Просто интересно, на какие средства ты гуляешь и угощаешь девочек?

– Вы что, из министерства финансов?

– Из уголовного розыска! Давно пора это понять! Отвечайте на вопрос. Хватит играться!

– Меня угощали…

Испугался? Значит, как в той игре, тепло…

– За что?

– По дружбе…

– Хорошо таких друзей иметь – почти ежедневно поят, кормят, развлекают… В общем, так, пока ты здесь пытаешься изобразить частичную утрату памяти и начальную стадию идиотизма, мой товарищ, – киваю в сторону Бойцова, – поедет к тебе домой, пригласит понятых, следователя и произведет обыск…

– Обыск? У меня? – Слава бледнеет.

– Да, у вас! Уголовно-процессуальный закон предусматривает такую возможность с последующим уведомлением прокурора. Желаете ознакомиться с соответствующей статьей УПК ВЖР? Нет? Верите на слово? Прекрасно. Думаю, нам удастся найти кое-что из тех вещей, которые дал тебе Саша. Или ты деньгами свою долю получил? Сколько там за удар ножом платят? Или краденые цепочки выдают, а?!

Иду на грани фола. Но другого ничего не остается. Не должно быть срыва, не должно!

– Я… Я не был… Я не брал деньги.

– Кто бил? Ну?

– Я не знаю, не видел.

– Сейчас мы тебя задержим на основании статьи 90 уголовно-процессуального кодекса РСФСР. Обвинение, согласно требованиям законодательства, будет предъявлено в десятидневный срок. И, как я уже сказал, произведем обыск.

– Не надо… – Слава низко склонил голову и смотрит в пол.

– Как это «не надо»?

– Я сам все расскажу… Это он во всем виноват. Я ничего такого не делал. Она умерла, да?

– Кто ударил ножом? – не отвечая, задаю вопрос.

– Сашка… Я не знал. Он потом сказал. Молчи, сказал. Я крик услышал, хотел подбежать, а он мне навстречу… Молчи, говорит. Теперь, если узнают, всем вышку… Или свои пришьют, если заложу…

– Кто еще был с вами?

– Я их не знаю. Я вообще с ними случайно. Я просто пришел. Сашка попросил помочь познакомиться, у меня это всегда хорошо получается. Там еще высокий такой студент был. Ну, я познакомился… Он потом снова подошел с парнем каким-то. Сказал, что надо пойти с ним. Дело денежное. Мне уже тогда долг надо было отдавать. А парень сразу полсотни отвалил.

– Откуда он деньги взял, не поинтересовался?

– Мне все равно было. Чего отказываться, если дают? Когда вышли на улицу, там еще один ждал. Я его тоже не знаю. Как выглядит, помню плохо. Дождь накрапывал, все в плащах закутаны… Тот, первый, сказал: «Зайдем в троллейбус на стоянке у парка, сейчас „бабки“ сами придут…» Я понял, что они хотят, но уйти не мог. Страшно стало.

– Дальше, – подгоняю я его.

– Дальше… Потом показались они. Саша, две девушки и тот студент. Ну, мы вышли им навстречу. Первый что-то сказал. Одна девушка вырвалась и побежала. За ней – Сашка. Студент тоже рванул. За ним кинулся второй. Еще один парень со второй, девчонкой остался.

Слава утверждает, что их было трое. Сухоруков говорил о двоих. Что-то не сходится.

– Ты где был?

– У троллейбуса. Я не подходил к ним.

Ясно, его просто не увидели в кутерьме.

– Что случилось со второй девушкой?

– Тот, первый, который, сказал ей что-то. Она ответила. Я не слышал, честное слово, не слышал. Тихо говорили. Потом крик. Та, что побежала, кричала. Ну, эта вздрогнула, а парень повернулся ко мне и приказал пойти выяснить, что там. Я пошел. А навстречу Сашка. Он и сказал все…

– Куда они потом делись? Где девушка?

– Не знаю. Сашка сунул мне еще пятьдесят рублей и цепочку итальянскую… – Слава дрожащими руками снял с шеи цепочку и положил передо мной на стол. – Вот… Потом приказал, чтобы я немедленно сматывался.

– Цепочку мы изымем, – я отодвигаю ее на край стола. – Где сейчас твои приятели? Адреса их знаешь?

– Сашка квартиру снимает, обычно к 12 ночи уже дома. Иногда позже.

– У кого?

– Недалеко тут. Мы там как-то раз бардачок… вечер устроили. На Усачовке это. Могу показать…

Итак, детали преступления все яснее. Но куда исчезла девушка? Увели с собой? Зачем? Рэкет, что ли? Сколько в уголовном розыске работаю, с таким пока не сталкивался. Даже если и предположить, что это так, почему выкупа не требуют? На изнасилование тоже не очень похоже. Если верить Славе, она сама пошла с ними. Что же случилось? Главное – время! Чем больше его проходит, тем меньше шансов найти девчонку живой…

Усачовка – бывшая улица московской окраины. Глухие кирпичные заборы, темные приземистые здания заводских цехов, корявые и толстые стволы тополей с темными дуплами, глухие дворики-колодцы. И ни одного прохожего.

Оставив машину и нескольких человек во дворе, идем в подъезд.

Лестница скудно освещена тусклой грязной лампочкой. Кажется, что она здесь с начала века. Поднимаемся на третий этаж. Нас теперь много. Я взял ребят из отделения. Не помешают.

Звоню. Дверь открывается почти сразу. На пороге – разбитная бабенка в цветастом халате и тюрбане из махрового полотенца.

– Кого надо? – не слишком любезно поинтересовалась она.

– Вас… – выходит из-за моей спины участковый. – Разрешите?

Хозяйка пропускает нас в квартиру, и, судя по ее лицу, мучительно пытается сообразить, зачем это, на ночь, глядя, понадобилось заявляться к ней участковому с такой оравой?

Ребята свое дело знают и быстро рассредоточиваются по всем помещениям. Квартира пуста, жилец или жильцы не появлялись.

Будем ждать. Из комнаты хозяйки квартиры слышно, как участковый не торопясь, выясняет, почему она не сообщила о своих жильцах и не заключила договор о поднайме жилья. Но я больше прислушиваюсь к другим звукам. Тем, что доносятся с лестничной площадки.

Дожидаться долго не пришлось. Минут через пятнадцать в дверном замке заскрежетал ключ. В прихожую вваливаются два парня. Водкой от них несет за версту.

Пока пришедшие не успевают опомниться – быстро обыскиваем их. Ничего примечательного. Проверяю паспорта. Одного зовут Симаков Петр Спиридонович, другого – Симаков Борис Спиридонович. Вот и познакомились. Интересно, это тот самый Петя или нет? Но такие подробности узнаем позже. Меня больше волнует Александр. Где он? Эти двое молчат. Понятно, протрезвеют – разговорятся. Но на это время надо. А Сашу необходимо взять сейчас. Мне кажется, что вещи, известные нам – это не столько преступления, сколько подготовка к чему-то более серьезному. И чтобы найти Горяеву, надо, прежде всего, отыскать того, «первого», который так странно вел себя у троллейбусов.

Решаю, пока есть время, спуститься вниз, проверить, все ли в порядке. В квартире Бойцов – в случае чего, и сам справится.

С площадки второго этажа вижу стоящего у лифта черноволосого парня. Он медленно поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. Сразу узнаю эти колючие злые глаза. Но и он понял, кто я, и быстро метнулся в сторону.

– Стой! Стой!

Перемахиваю через перила.

– Стой!

Прыгаю через три ступеньки. Скорей, скорей. Рву входную дверь, выскакиваю во двор. Его нет.

Куда он делся? На улицу не выбегал. Если выскочил, наши бы уже его взяли и дали сигнал отбоя.

И тут я вспоминаю, что за шахтой лифта, кажется, есть закуток.

Возвращаюсь в подъезд, тихо, стараясь не хлопнуть, закрываю дверь и на цыпочках подхожу к почти незаметной лестнице. Осторожно спускаюсь по ней и заглядываю в темноту большой ниши. Но там – никого.

Черт, и фонарика с собой не взял. Хотя, кто знал, что придется лазить в темноте?

Вечно ЖЭКи на лампочках экономят! Двигаюсь на ощупь. Но через два шага останавливаюсь. Хватит суетиться, сначала надо приготовиться. Расстегиваю кобуру. Проверяю оружие. Все никак не могу собраться и сшить себе нормальную кобуру. Те, что нам выдают – очень неудобные. Что стоит сделать ее косой – сунул руку, как во внутренний карман, и выхватывай оружие, словно с лета? Нет, лепят и лепят такие, что пока до пистолета доберешься – раз двадцать ухлопать могут.

Теперь можно двигаться дальше. Через несколько шагов упираюсь в дверь. Ощупав, осторожно тяну ее на себя. Легко поддается. Тусклый серый свет из пыльных плафонов в толстой проволочной сетке бьет по глазам после темноты. Под ногами выщербленные цементные ступени. От нижней площадки влево идет коридор.

Что делать? Спускаться? Или, приперев дверь, позвать еще кого? А вдруг там есть еще один выход?

Около площадки вжимаюсь в стенку и, вытирая ее спиной, делаю шаг в проем коридора. Никого. Только где-то тихо капает вода. Кап… кап… Где-то недалеко протекает кран, мешая вслушиваться.

Полутемный коридор, пахнущий сырой известкой и старой бумагой, разветвляется на два рукава. Левый прикрыт дверью из толстого железного листа с рычагом-запором. Бомбоубежище, что ли здесь было во время войны?

Ну, этот бункер бесшумно открыть просто невозможно. Поэтому нужно быстро осмотреть, что справа.

Коридорчик оказался кривым и совсем маленьким. За ним – небольшая комнатушка – все тот же серо-желтый полумрак, пара стертых ступенек. Только вместо пыли и засохшей грязи на полу – масляно поблескивает застоявшаяся вода. У противоположной стены – большой старый верстак, напоминающий дряхлый броненосец. И, как воспоминания о лучших временах, – облезлые тиски и неряшливо брошенный ржавый инструмент.

Вверху – люк вентиляции, заросший паутиной. И все. Здесь никто спрятаться не сможет – негде.

Возвращаюсь назад. Ну все, если его нет и за этой дверью, значит, он не человек, а какая-то нечисть. Некуда ему исчезнуть.

Железная дверь поддается на удивление легко, только страшно скрипят несмазанные петли. Внутри темно, тихо. Никаких признаков присутствия живого человека. Ни черта не видно. Вроде, ступенек нет и пол ровный.

Ну что, вперед? Стоять на пороге – бесполезно. Жаль, что выключатель там, внутри. Нащупываю спички, беру сразу три, чиркаю и делаю шаг.

И тут меня хватают за плечо и бьют. Жестко и больно. Я даже не успеваю отклониться. Дикая боль взрывается в правом боку. Падаю, пытаясь увернуться от следующего удара. Иначе – вся эта история кончится плохо. Откатываюсь на бок и неожиданно упираюсь в его ногу. Резко дергаю. Охая, он валится на меня. Стараюсь сбросить его с себя, он тянет руки к моему горлу. Если бы не бок, мне и труда-то особого не составило его скрутить. Но сейчас там, под ребрами, моя печень наливается тяжелым свинцом боли.

Неожиданно мой противник вскакивает и кидается к двери. На мгновенье в светлом проеме я вижу его фигуру. Нет, он не просто пытается удрать, ему захотелось еще и закрыть меня здесь. Тяжелый железный лист ползет к косяку. Сейчас последний раз скрипнет эта бронированная дверь, наступит полная темнота и тишина. Вопи потом, плачь, стреляй или бейся головой. Никто не услышит. А позора-то будет, когда найдут…

Вскакиваю, не замечая боли. В последний момент успеваю просунуть в щель ногу. Он давит снаружи, я – изнутри. Кто кого? Потихоньку его сопротивление ослабевает.

Тогда он отскакивает от двери и бросается по другому коридорчику. От страха отказало чувство ориентации? Там же тупик.

Я кидаюсь за ним. Он в два прыжка, разбрызгивая грязную воду, бросается к верстаку и хватает молоток. Я, по инерции скатываюсь по ступенькам и останавливаюсь. На лице его, разбитом, в темных потеках, очень гадкая улыбка.

Я его сейчас ненавижу. Ненавижу за то, что он мразь и подонок, который может ударить ножом любого – женщину, ребенка, старика, за то, что он сейчас этим старым молотком собирается убить меня. Но я не дам ему сделать этого. Не дам уж хотя бы для того, чтобы он почувствовал себя слизняком и дрянью.

Пистолет достать я не успею. Надо защищаться так, полагаясь только на свои руки и опыт.

Он взмахивает молотком. Ныряю под его руку и резко толкаю плечом. И все же рукоять молотка задевает меня по затылку. На какое-то мгновенье все перед глазами поплыло. Мы плюхаемся в воду около стены. В нос бьет затхлый запах. Как нашатырь. В последний момент успеваю перехватить его руку с вновь занесенным молотком. Как у Лермонтова – «обнявшись крепче двух друзей», мы, тяжело дыша, вжимаясь в стену, медленно поднимаемся. Он пытается меня боднуть в переносицу, но я начеку, успеваю спрятать голову на его грязном плече.

Пора переходить к более активным действиям. Отступаю назад, немного, всего на полшага. Он пытается левой, свободной рукой, схватить меня за горло, но я уже не обращаю на это внимания. Резко поднимаю ногу и дергаю, что есть сил, за полу его куртки. Он охает и сгибается. Бью еще раз, вкладывая в удар весь вес, зная, что больше не надо, и этого хватит. Его голова откидывается, и он медленно сползает по стене вниз. Глухо плеснул упавший молоток.

Не дожидаясь, пока он придет в себя, одеваю ему «браслеты» наручников.

– Вставай. Пошли…

Он открывает мутные глаза. Едва поднимается, опираясь мокрыми руками о серую стену. Понуро тащится к выходу.

Сверху слышится шум. Зовут меня. Вовремя, очень болит бок…

19. Мать

Занято, опять занято!

Ну почему моему ненаглядному надо разговаривать по телефону именно в ту минуту, когда я должна сказать ему очень важную вещь?! А вдруг он тут ни при чем? Просто плохо соединяет? Лялька мне объясняла – сейчас устанавливают новые станции, с электроникой, а в ней – какие-то вихревые токи образуются. Вот из-за них и получается неразбериха. Надо попробовать еще раз.

Набираю номер как можно медленнее, без суеты. Все. Теперь пауза и… Все-таки занято!

Возможно, так даже лучше. Будет время подумать над тем, что собираюсь сказать. Может, короткие гудки в трубке – знак свыше – не говорить по телефону о таких делах?

Иду в комнату. Мимоходом оглядываю себя в зеркале. Странно, сколько я вытерпела с того дня, как пропала дочка, а внешне на мне это совсем не отразилось. Только глаза кажутся усталыми. Больше ничего. У других, рассказывают, волосы за одну ночь седеют. И морщины. А я все та же, словно ничего не случилось… Неужели, я просто сухарь, бездушное бревно?!

Да нет же, нет! Сколько валокордина выпила, наверное, целое ведро. И постарела сразу на много лет. Изнутри постарела, в душе. А лицо? Лицо – просто маска.

Что же со Светой? Среди пострадавших в авариях нет, среди неопознанных умерших не обнаружено. Так, по крайней мере, нас заверили в милиции. Значит, она не тонула, не попадала под машину, не падала на улице на острый камень. Но тогда что же?

Я звонила в МУР. Но сотрудника, с которым мы разговаривали в ту, первую ночь, все время нет на месте. Чем они только, там заняты? Гуляют в свое удовольствие. Позвонила Андрею Львовичу, и он (вот где человеческая чуткость) обещал нажать по своим каналам. Ну, как же это так, пропала девушка, в центре Москвы, а ее который день найти не могут. Как? А действительно – который? Неужели всего третьи сутки? Всего? Нет, уже третьи!

Не знаю ничего мучительнее неизвестности и одиночества. Игорь как специально стал приезжать с работы очень поздно. Может, без «как»? Просто специально. Словно не видит, что я устала ждать и еще больше устала разговаривать сама с собой. Хочешь или не хочешь все равно задаешь себе самый сложный вопрос: почему всё плохо? Почему я теперь, когда мне так нужна помощь, совсем одинока? Кто виноват – муж и дочь? Или я сама?

Конечно, сама. Женщина должна семью создавать. Только твое тепло спасет этот хрупкий домик. Много Игорь нежности видел от меня? В сущности, он человек хороший, мягкий. Деньги в дом несет. Ну, не люблю я его, ну и что? Сколько вместе прожили, и все теперь прахом? Зря я тогда второго ребенка решила не рожать и без его ведома пошла в больницу. Он после этого еще больше замкнулся.

И дочка стала чужой. Я-то, выяснилось, ничегошеньки о ней нынешней не знаю. Все малышкой видела, такой живой куколкой. А она, оказывается, совсем взрослый человек. Скоро сама матерью может стать. Только бы все обошлось, только бы ничего страшного не случилось! Все пойдет по-другому. Клянусь, будет так! Клянусь перед собой.

Надо обед готовить. Картошку с бараниной потушить? Что на первое? И на сколько человек готовить? На троих? А если… Ну почему мое сердце, как там пишут, молчит? Почему ничего не чувствую, что с ней? Вдруг, самое страшное уже произошло?

Я боюсь, что наступит настоящее одиночество. Игорь станет совсем далеким. Любовников заводить? Но любовник – для развлечений. Может, попробовать еще одного ребенка родить? Слава богу, не старая, сил много. Будет рядом со мной трогательный теплый комочек, топотун-говорун. Потом важный первоклашка, который старательно выводит большие неуклюжие буквы в своей тетрадке… И для Светки отдушина. Уж чего-чего, а эгоизма в ней хватает. Игорь, наверное, будет рад…

Правильно, только так и надо. Обед подождет. Необходимо сейчас же дозвониться до Игоря. Пусть приедет сегодня пораньше. Пошлет к черту все дела и приедет. Нам о многом надо поговорить. Он должен узнать, что теперь все будет по-другому. Теперь я стану ему настоящей женой…

20. Отец

От всех бед для мужика единственное лекарство – работа. Я за эти дни столько «перепахал», сколько за несколько месяцев не сделаешь. А впрочем – надо бросить лицемерить. Даже перед самим собой. Вернее, «не даже», а в первую очередь.

Все равно от своих мыслей никуда не сбежишь. Между телефонными звонками, словно дождавшись очереди, нет-нет, да накатит удушливая тоска. Та, из-за которой я боюсь спать. Боюсь, что опять начнут сниться все те же кошмары, липкие, безобразные. Да, кто-то мучается от бессонницы, я же сам стараюсь ее вызвать.

Если со Светланкой случилось непоправимое, никогда себе не прошу. Именно себе! Это здесь, на работе, я человек уважаемый.

Вон, Витька Раскин, когда-то вместе в институте учились, а все равно на «вы» называет.

Но стоит только прийти домой, как я становлюсь никем. Встань, принеси, сядь, говори, молчи, улыбнись гостям, дай понять, и прочая, прочая, прочая. И я вставал, приносил, улыбался и давал понять. С дочкой тоже занимался по команде. Чего лукавить, так и было. Видел, что «моя» делает с девчонкой, и молчал. Себя успокаивал: молчание – своеобразная форма протеста. Ерунда! Банальная покорность.

Ну почему же я все это так долго терпел? Неужто испугался своей жены? Ну, нет, оказывается, мне так было удобно. Думать не надо. Так, время от времени пожалеешь себя, и опять – в ракушку, сотворенную собственными руками.

Надо было раньше порвать и с ней, и с этим домом. Еще в то давнее время, когда первый раз почувствовал отчужденность. Так нет, все на что-то надеялся, дуралей. Образуется, дескать, само собой. Жди, образовалось! Когда Светка родилась, думал, мол, ребенок нас свяжет. Как же! Для нее дочь – ребенок, только ей принадлежащий. Во всех отношениях. А я – фактор наполовину случайный.

Зачем же я за эту семью, которая и семьей-то никогда не была, так держусь? Даже скандалы и те привычно скучны. Разве тому же Раскину плохо? Развелся несколько лет назад. Сейчас модный, ухоженный, без тени забот на узком лобике. Я, наверное, более одинок, чем он. Дома вокруг меня вертятся всякие Лялечки, Мусечки, их важные тупые мужья и ни одного приличного человека – только нужные. А у Витьки нужных нет – просто хорошая компания, приятные женщины, молоденькие девушки. Причем не он их ищет, этого я знаю, он часто от меня звонит, они сами настаивают на встрече.

Ничего удивительного. У мужчины после сорока – самый лучший возраст для личной жизни, если, конечно, на себя рукой не махнул. В себе уверен, знаешь, как с женщиной общаться и о завтрашнем дне и хлебе насущном не очень заботишься – зарплата позволяет. «Свой дом – свое гнездышко»! Тошнит меня от нашего гнездышка. И Светку тоже тошнило, уверен. В меня пошла.

Надо ставить точку. Встречу хорошего человека – женюсь. Подумаешь, дело какое. Кораблин в сорок пять лет сына родил – сейчас счастливей его человека не найдешь… Парню уже третий год пошел. А пока не встречу – буду жить в свое удовольствие. Светку к себе заберу, хватит ей в этом гадюшнике задыхаться. Квартиру сделаю – у меня тоже друзья есть. И нечего меня попрекать заботой тестя. «Заграница, заграница!» Шут с ней, с заграницей! И без нее люди живут, не тужат. А то застило все глаза тряпками, человека не видно – потерялся. Нет, пора, пора становиться человеком. Не когда-нибудь в отдаленном будущем, а сегодня, сейчас! Витька вечером предлагал в ресторан сходить, у его девицы свободная подруга появилась. Не буду отказываться. Вот так! Не буду и все.

Надо позвонить «своей» и сказать, что я приеду позже или вовсе не приеду. Просто сказать и никаких объяснений! Пусть думает, что ей захочется. Я начинаю новую жизнь…

Господи, но где же Светка-то?!

21. Начальник отдела управления уголовного розыска

– Чай будешь?

– Можно по чуть-чуть.

Вопрос излишний. Просто так – дань традиции. Сколько вместе работаем (точную цифру лучше и не называть, а то совсем грустно станет), столько пьем с Прокопычем крепкий чай.

Ослабляет узел галстука, снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Устал наш следователь, устал. А ведь сегодня допрос мы вели вместе, вдвоем. Когда мои ребята этого Сашку вытащили из подвала, я сразу послал машину за нашим следователем. Как чувствовал, что задачка разговорить этого парня будет не такой простой.

Найти контакт с Радовым было сложно. Нет, он не молчал и не очень врал. Просто не хотел говорить основного. Только когда мои ребята принесли к нам в следственную комнату протоколы допросов его приятелей, тот понял, что дальше выкручиваться бесполезно. Однако полной уверенности в правдивости полученных показаний у меня так и не появилось.

Ставлю на поднос две пиалы – подарок из Ташкента. Густой темно-золотистый напиток ароматно дымится. Ну, как себя не похвалить? Удался сегодня чаек.

Прокопыч с наслаждением делает глоток.

– Поэзия… Ты, как на пенсию выйдешь, устраивайся в чайхану. Можешь в ту, что на Садовом. Нельзя такой талант от народа прятать.

– Ты мне в который раз уже одно и то же советуешь.

Опять о пенсии заговорил. Знает же, отчего не люблю я вспоминать о ней. Как мальчишка боюсь, что совсем скоро с утра не на работу буду торопиться, а в булочную, за хлебушком.

Сидит и блаженно прихлебывает чай из пиалы. А самому-то, кстати, тоже скоро на заслуженный…

– Ну, сыщик, о чем задумался? Полдела, считай, раскрутили, – у Прокопыча настроение благодушное. Мне бы его оптимизм.

– Лучше давай на ту, вторую, половину посмотрим. Что-то она пока яснее не становится. Смотри: кто ранил девушку, нам известно – Радов признался, и другие его вину подтверждают. Это хорошо. Взяли еще двух его сообщников – трое получается. Правильно? Плюс Слава, которого мои ребята в кафе выудили. Итого – четверо. Все, вроде, сходится? И у троллейбусов четверо было. Живи и радуйся. Мелочь только одна неизвестна, маленькая-маленькая. Если мы всю группу взяли, где девчонка? А? Где, я тебя спрашиваю?

– Ты, как бухгалтер в плохом магазине – дебет с кредитом никак не сведешь… – хрипло засмеялся Прокопыч. – Плесни-ка еще, в горле пересохло. Давление, что ли скачет, будь оно неладно. Не погода, а так, божье наказание… Я вот что думаю – не крутит ли нам мозги этот Радов?

– Есть такое впечатление. Смотри – о преступлении рассказывает подробнейшим образом, самые мелкие детали помнит: кто, где стоял и что делал. Готов выехать на место и все показать, как было. Но организатором преступления себя не признает. Утверждает, что его этакий «страшный дядя» заставил. Глупо?

Прокопыч отвечает не сразу. Помешивает чай в пиале, делает несколько глотков. Я терпеливо жду. Информация сама по себе – сырье, необработанная руда. Что она отдаст нам?

– Глупо… – соглашается он подумав. – Настолько глупо, что похоже на правду. С другой стороны – вполне объяснимо. Кому охота на себя все брать? Лучше выставить впереди себя паровозом некую мифическую фигуру – с него, с дяди этого, и весь спрос. А я так, мелкая, дескать, сошка. Тем более, Радову своих грехов вполне достаточно, чтобы получить солидный срок.

– Значит, вертит? Но если ему хочется себя максимально в этом деле выгородить, то есть все резоны сказать, где Света Горяева. А он не говорит. Почему?

– Допустим, что Радов нам «арапа заправляет», желая прикрыть более тяжкое преступление. Пока не исключена его заинтересованность в этом. Горяевой-то, действительно, нигде нет. Но, может, и игра…

Нет у меня уверенности в том, что он говорит правду. Понимаешь, нет! Вот представь: он и его дружки расправились с Горяевой, потом Радов наносит ранение Фоминой. Могло так быть?

– Не думаю. Ты же знаешь, мои ребята на месте происшествия все излазили, просчитали. Не хватило бы у него времени на все. Да и Слава утверждает, что Горяева еще и поговорить с незнакомцем успела. Крик был позднее. Значит, Светлана еще разговаривала, когда ранили ее подругу. Не сходится.

– М-да, – Прокопыч поставил пиалу на край стола. – Я и говорю – так глупо, что похоже на правду.

Он замолчал. Я тоже не спешу высказывать новые догадки. От правильности выдвинутой нами версии зависит, в каком направлении дальше пойдет поиск и преступников, и пропавшей девочки. Ошибемся, и кто знает, что случится дальше и с ней, и еще с кем-нибудь?

– Хорошо, – наконец произносит следователь. – Все равно нам проверить существование той темной личности необходимо. А Радова я еще порасспрошу, может, что новое скажет?

– Согласен. Давай тогда прикинем, как лучше действовать. Прокопыч берет бланки протокола допроса, нетерпеливо трясет очки, расправляя запавшие дужки заушников.

– Так-так-так, – приговаривает он, просматривая листы. – Попробуем внести нашу логику в росказни.

Часть листов, которые он уже просмотрел, передает мне.

– Начнем? В кафе у метро «Электрозаводская» Радов знакомится с двумя молодыми мужчинами. Обоим на вид лет тридцать, речь, с точки зрения Радова, интеллигентная, одеты без претензий, но аккуратно. Светловолосый представился Севой, второй, постарше – Николаем. Радов в тот день гулял. Начал их угощать и расплатился сам. Ты следи, следи, чтобы я чего не напутал…

– Давай дальше, – говорю я, – пока все правильно…

– Расставаясь, договорились встретиться через день. Новые знакомые обещали отдать должок. Думал, что не придут, но встреча все же состоялась. Выпили, разговор стал более откровенным. Главное, что Радов уяснил – его новые приятели терпеть не могут «слизняков с деньгами». В доказательство, Николай и Сева «поговорили» в туалете с одним из «модных» посетителей. Парень безропотно выложил деньги и никуда не заявил. При следующей встрече подобная «реквизиция» не удалась. Они едва убежали от милиции. Тогда-то Николай и предложил свой план. Создать группу подростков и, после определенной подготовки, совершить с их помощью несколько нападений на квартиры известных ему состоятельных людей. При этом, заявив, что ежели хозяева денег не захотят отдавать, их и попытать можно. Радов согласился.

– Погоди-ка, а зачем им в таком случае Радов?

– Ну, здесь остается только гадать. С первого взгляда, действительно, – мелковат он для их наполеоновских планов. Хотя, если вдуматься… Мелковат, но калач тертый. Судя по его показаниям, ни Николай, ни Сева уголовного опыта не имеют. С другой стороны, Радов не слишком умен, а Николай, очевидно, считает себя мозговым центром. Кроме всего, Радова можно было и обмануть. А для того, чтобы сколотить свою группу, нужны были средства. Исходя из нашего допущения, идея ограбления хорошо одетых девушек принадлежит Николаю. Но кому-то ее надо выполнять? Вот Радов и пригодился.

– И все-таки, слишком нереально.

– Ну, вот ты, наконец, и произнес это слово. Но если ставка именно на это? Попадется Радов, расколется, а ему не поверят? Слишком неправдоподобно. А, не поверив, не будут их искать. Тем более, никаких данных, кроме описания внешности и имен Радов сообщить не может. Исполнитель «втемную»? Что? В этом есть своя логика! К тому же, Николай со своей малолетней компанией собирается, со слов Радова, за три-четыре дня взять максимально возможное количество квартир в разных концах города. А если с ним действительно будут подростки? Первое ощущение обманчивой силы безнаказанности! Сам знаешь эти вещи. Но зачем им девушка нужна? Не проверял, у родителей выкуп не требовали?

– Нет, никто и ничего. Скрывать, думаю, не станут. Какой резон? Да, здесь Света ломает все наши логические построения.

– Ломает, не ломает, а третьего пока не дано. Единственная зацепка – завтрашняя встреча на футбольном матче! Если Радов не врет, то Николай или Сева туда придут. Хотя бы для того, чтобы со стороны посмотреть, как и что: все ли чисто. Согласен?

– Что же, наши выводы совпали. Я уже дал задание. Ребята сейчас подойдут, останься, обсудим вместе кое-какие детали этой операции. Черт, стадион какой-то. Очень мне эти игры не нравятся. Слушай, а тебе не кажется, что нам давно пора не девушку, а тело искать?

Прокопыч встал, надел пиджак. Это со мной, по старинной дружбе, он позволяет себе немного расслабиться. Но через несколько минут войдут оперативники. И он не может позволить себе появиться перед ними в одной рубашке. Старые служебные привычки.

– Скорее всего, ты прав…

22. Сотрудник уголовного розыска

Билетерша с шумом втянула в себя воздух, принюхиваясь, и задумалась – пускать или не стоит? Но толпа напирала, и я с независимым видом зашагал к трибунам, оставив бдительную женщину с ее сомнениями. Порадовала она меня. Раз засомневалась, значит, тянется за мной хороший «факел» спиртных паров.

Я вообще; не пью. Но сегодня мне надо быть для всех очень «тепленьким». Вот ребята и постарались, сделали замечательное полоскание.

Перед входом на трибуну тяжело и гулко хлопают на ветру спортивные флаги. Дождя нет, но в воздухе сыро. И все же есть ощущение какого-то праздника. Гремит музыка из репродукторов. Много народу. Последнее меня совсем не радует. Толпа в сегодняшнем деле не помощница. Странно, судя по газетным отчетам, посещаемость матчей резко упала. Но, может быть, дело в том, что красно-белые сегодня обязательно должны выиграть у бело-синих, для выхода в призеры? А бело-синие из-за своего расчета не могут позволить такого исхода встречи. Им самим необходима победа. Иначе они уйдут во вторую лигу. Это я твердо уяснил из объяснений коллег. Я холоден к футболу. Ну, международные встречи, еще куда ни шло, остальные – совершенно не волнуют. Лучше самому погонять – «пузырь» – больше удовольствия. Замедляю шаг, незаметно осматриваюсь. Кругом оживленные лица, веселая толчея. Мне привычней другой стадион – спокойный, деловой, с запахом пота, квасцов, кожи и вазелина в плохо проветриваемой раздевалке боксерского зала моего родного общества…

Но это все теперь не мои воспоминания. Сейчас я – бывший футболист, который остается верным любимой игре, когда-то отвергнувшей его. Надо искать своего «подопечного». Появиться он должен вот у этой мачты с минуты на минуту.

Иду неторопливо, чуть сутулясь и покачиваясь, засунув руки в карманы старой спортивной куртки. Вид у меня некогда преуспевавшего, а сейчас опустившегося и особо не задумывающегося о будущем человека.

На трибуну не тороплюсь – сначала надо убедиться, что мой «подопечный» приехал.

У фундамента осветительной мачты стоит светловолосый мужчина лет двадцати семи. Сева? Вокруг него кучка молодых ребят в красно-белых шапочках и таких же шарфах. Мужчина неторопливо оглядывается по сторонам. Что, время начала матча приближается, а приятеля не видно? Пусть поволнуется. Иногда полезно.

Я покупаю мороженое, ем, выжидая, пока терпение светловолосого иссякнет, и вся его стайка перетечет на свои места.

…Сверху трава на футбольном поле кажется полосатой, как шкура тигра. Все время хочу узнать, стригут ее, что ли особенным образом в разные стороны? Или специальные сорта трав сажают? Да все недосуг поинтересоваться.

Стадион гудит. Трибуны заполнены примерно наполовину. По нынешним временам зрителей много. Но не столько, чтобы не сесть на нужное место. Спотыкаясь о вытянутые ноги и несвязно извиняясь, как и полагается человеку моего вида, пролезаю на свободные места рядом с веселой компанией молодых болельщиков в красно-белых шапочках, среди которых сидит светловолосый. Мельком смотрю на него. Ничего особенного, только он внутренне напряжен, я-то это хорошо вижу. Волнуется, что не пришел на условленное место дружок?

Компания же его чувствует себя вполне раскованно. Мальчишки отпускают плоские шутки, пересмеиваются, время от времени громко орут футбольные лозунги. У одного в ногах стоит несколько бутылок. Присмотрелся – обыкновенное пиво. Видно, не позволяют им особенно распускаться.

Бравурная музыка, гремевшая из репродукторов, оборвалась на полутакте и судья-информатор начал объявлять состав команд. Заиграли футбольный марш и на поле выбежали игроки. Стадион загудел. «Мои» ребята снова стали скандировать приветственные четверостишья и размахивать флажками. Ну, совсем, как на празднике в детском саду. Только у этих детишек глотки луженые.

…Игра шла вяло. Комментаторы в таких случаях говорят об упорной борьбе в центре поля. Если кто-то и бил по воротам, то либо слишком далеко, либо слишком высоко. Соседи кричать стали меньше, начали доставать сигареты, откупоривать бутылки.

Исподтишка разглядываю их. Рядом со мной конопатый парнишка со светлым пухом над верхней губой, который он, очевидно, считает усами. Острые колени обтянуты дешевыми джинсами, на которых шариковой ручкой на английском старательно написаны названия популярных рок-групп. Нейлоновая курточка, затертая на швах до сального блеска, нитяная красно-белая шапочка. Руки обветренные, в цыпках. Рот по-детски полуоткрыт, взгляд устремлен на поле. Глаза пустые, оловянные какие-то. Или мне просто так, кажется? Рядом с ним еще один. Без усиков, волосы потемнее и куртка другая, а все остальное такое же. Они все – как братья-близнецы в своих красно-белых шапочках, с провинциальным жаргоном и пустыми глазами. Стадный инстинкт, что ли срабатывает? Даже мне трудно выделить в каждом что-то характерное, индивидуальное. Интересно, а если с ними надо будет вступить в контакт? Не говорить же этому, с пушком: «Мальчик, давай дружить!» Я для них уже глубокий старик, случайно уцелевший свидетель давно минувших дней.

Пока я размышляю, ситуация на поле меняется. Красно-белые, словно вспомнив, зачем они вышли на поле, рванули к воротам бело-синих. В штрафной площадке началась свалка. Судья свистит, трибуны в истерике. В руках соседа появляется большая дудка, которую он подносит к губам.

И тут, не раздумывая, что будет дальше, я тоже вскакиваю и выдергиваю ее у опешившего мальчишки. Дую, что есть силы. Дудка хрипло визжит. Рядом вопят и машут флагами. Чувствую, что еще мгновенье и мне скажут по поводу дудки что-то неприятное. Тогда я снова сую ее в руки соседа и кричу так, что рискую навек остаться глухонемым. Кричу дольше всех. Наконец, сзади меня дергают, требуя, чтобы я, в конце концов уселся. Шлепаюсь на скамейку, продолжая возмущаться. Наконец, немного «успокоившись», поворачиваюсь к соседу.

– Извини, приятель, не могу, когда свои играют…

– Кто это «свои»? – «конопатый» косится на меня не слишком доверчиво. И тут меня понесло.

– А я с ребятами, – небрежно киваю на поле красно-белых, – знаешь, сколько «пузырь» в Тарасовке погонял? Да… И в основном составе несколько раз выходил. А потом «подковали». Сволочь одна. На выезде… Теперь вот только смотреть и осталось.

Остановиться уже не могу. Волна несет меня все дальше от того берега, где я был спокойным наблюдателем. Но останавливаться уже поздно. Лью воду, как могу, сыплю едва знакомыми терминами и жаргоном, который, слава богу, знаю неплохо. Осторожно называю прозвища некоторых игроков, которые когда-то слышал от своих друзей. Все проходит на «ура». Начинаю даже авторитетно комментировать происходящее на поле. Слушают, раскрыв рты. Все отлично, одно плохо – моих скудных знаний футбола надолго не хватит.

К концу первого тайма я сижу уже среди этих пацанов, безоговорочно поверивших в мое славное футбольное прошлое. Светловолосый совсем близко. Моего появления он не ожидал и пока явно в растерянности, что же ему делать? Хорошо, пусть поразмышляет. Чем дольше я общаюсь с мальчишками, тем трудней ему будет послать меня куда подальше. Закон стаи надо знать хорошо, как говаривал Киплинг.

В перерыве меня зовут в буфет, куда заранее выслана группа – занять очередь. Идти с ними – нет резона. Опять придется рассказывать байки, а их уже почти не осталось.

– Не-е, – небрежно тяну я и называю первую пришедшую на ум причину. – Хочу к ребятам зайти, в раздевалку…

Мгновенно понимаю, что сморозил. В моих руках, не успел я договорить, целый ворох программок. Мне нужно взять автографы у игроков. Кто-то даже попытался ко мне примазаться, чтобы пройти в раздевалку. Но эти поползновения я мигом пресекаю. Но как взять подписи – ума не приложу. Хотя, отступать некуда.

– Ладно, мужики, – добродушно улыбаюсь я, – бутылку ставите – все сделаю. Можно две…

Под их нестройный хор, обещающий «ящик и красивую жизнь» в придачу, иду вниз.

Недалеко от раздевалки, уже под трибуной, наконец, отыскиваю своих. Быстро рассказываю о знакомстве и прошу помочь, прямо-таки засовываю в их руки пачку программок. В ответ слышу массу нелестных слов о моей дурной манере работать. Стоически выношу все тяжкие обвинения, и за это через пятнадцать минут получаю программки. На каждой – по два-три автографа. Тут же мне коротко передают установки тренера на вторую половину игры и несколько свежих сплетен из жизни команды. Возвращаясь, еще раз быстренько пробегаю глазами состав команды и статью из истории клуба.

На свое место возвращаюсь уже «на коне».

Под восторженный гул небрежно раздаю программки, объясняя, что ребята отдыхают, заняты с массажистом, и поэтому на каждой программке все не успели подписаться. И, кроме того, надо было обсудить тактический рисунок в оставшееся время. Здесь, пока не начался второй тайм, излагаю, как красно-белые собираются играть дальше.

Когда через несколько минут все случается именно так, как я рассказал, мой авторитет вне всяких подозрений. Даже светловолосый, кажется, смирился с моим присутствием и перестал на меня обращать внимание, очевидно, уверовав, что перед ним обычный спившийся футболист, который ищет, кто его сегодня будет угощать.

Свежих баек мне хватает до конца встречи. Благо, как я убедился, мальчишки футбол знают не намного лучше меня.

После окончания матча, когда все встали и направились было к выходу, я обиженно и бесцеремонно напоминаю о нашем договоре отметить получение бесценных автографов футбольных звезд.

Ребята растерялись. Первым нашелся конопатый.

– Слушай, у тебя время есть? Поехали с нами!

– Правильно, – поддерживают остальные, – свой мужик.

– В магазин и поехали…

– …К Николаю…

Николай? Это интересно! Светловолосый пытается возражать, но не слишком твердо, понимая, что мальчишек не переспоришь.

Неужели удастся? Только бы не потеряли нас из виду мои ребята.

В электричке занимаем шумной компанией несколько скамеек. С футбольных баек перехожу на анекдоты. Здесь я чувствую более твердую почву под ногами. Однажды на спор три часа рассказывал и не повторился ни разу.

Над моей головой покачивается на крючке сумка с дешевым портвейном. Светловолосый сидит у окна, в углу. Вроде, ко всему безучастный, но время от времени ловлю на себе его испытующий взгляд. Что-то в его взгляде недоброе ко мне. Или это только кажется.

За окнами темнеет. Вижу, как по проходу вагона, неспешно разминая сигарету, проходит Шура Бойцов.

Чуть выждав, тоже выхожу покурить. В тамбуре кроме нас никого нет. Беря спички, тихо говорю:

– Кажется, ведут к Николаю. Где – не знаю. Светловолосый – возможно, Сева. Возьмите еще людей на месте. Не тяните. Чем скорее придете, тем лучше.

Шура кивает.

Я отхожу. И тут же в тамбур выходит Сева. Мы с Бойцовым стоим в разных углах…

…Со станции идем пешком. Не останавливаясь, проходим остановку автобуса. Значит, где-то рядом?

Дом, в который меня ведут – на второй улице от станции. Старенький, небольшой, с пристройками и подобием самодельного мезонина. Сквозь еще полуголые ветви сада светится лампочка на веранде.

И тут вся толпа, словно наткнувшись на что-то, останавливается. Перед калиткой стоят двое. Один пожилой, в старомодном костюме, другой – в милицейской форме…

23. Представитель общественности

…И надо было шум поднимать? Сколько знаю Петровича, все не могу понять – с чего он такой недоверчивый? Нет, справедливости ради, замечу, порядочек у нашего участкового хороший. Если хулиганят, то не свои, а дачники разные. Авторитет у него тоже на уровне.

Но раз порядок везде, зачем суетиться понапрасну?

Вот с этими ребятами, возьмем, – не нравятся, говорит, мне они, болельщики эти. Не понимает он, видишь ли, почему тридцатилетний мужик с пацанами занимается. А что здесь плохого? Может, у человека педагогические наклонности проявились? В газетах вон, сколько пишут об энтузиастах, которые ребяческие клубы сами организовывают, мероприятия всякие полезные проводят. Я Петровичу излагаю все это, статьи даже показываю – у нас в красном уголке подшивки аккуратно ведутся, Марфа Ивановна внимательно следит. Очень исполнительная и хозяйственная женщина… Ну да, я не о том. Так, значит, знакомлю с передовым опытом. Петрович не спорит, соглашается даже. Только замечает, что, как ему кажется, мальчишки от тех собраний просто скрытней стали. И еще на внутреннее свое ощущение кивает, на интуицию, как в книгах пишут. Двадцатый год нашего участкового знаю, уж и возраст у него солидный, а все как мальчишка, который фильмов про шпионов насмотрелся или детективов начитался. Чувства, видишь ли, у него… Уж у нас-то, все как на ладони! Какие тайны, когда в поселке каждый человек на виду?!

И жилец этот новый тоже… Я про него все знаю. Дом-то не его. Нефедов, как жену похоронил, к детям в город перебрался, чтоб успокоиться там, от беды отойти, ну, известное дело, что с человеком бывает, когда жену, с которой считай всю сознательную жизнь прожил, сам на кладбище проводишь. А пока, чтоб за домом глаз был, сдал он его жильцу. Молодой такой, симпатичный мужчина. Вежливый, тихий. Ну и хозяйственный – двор-то всегда в чистоте содержит. Компаний шумных не собирает. Нет, бывает, конечно, приезжают к нему друзья-приятели всякие, но ведут себя без шума, порядочно. Пьяных песен не орут, по поселку не шатаются, мордобоя на танцах не устраивают. Вот, а с месяца полтора стали у него собираться пацаны наши, те, что на футболе помешались. Так после этого даже надписи всякие на заборах и стенах домов перестали появляться.

А у Петровича подозрения… Ну ладно, он все-таки за порядок отвечает. Настоял-таки на своем. Навели мы справки. Зовут молодого человека Николай, отчество – Петрович, фамилия тоже простая – Белкин. Работает в конторе, которая эксплуатацией и состоянием водопровода в жилых помещениях занимается – точно название сейчас не помню. Нормально работает – помощник бригадира. Сутки дежурит, двое отдыхает. Понятно – в Москве хозяйство, в смысле водопровода, сложное. За дежурство намотается, надо человеку отдохнуть. Что еще? Устроился он туда с полгода назад, а до этого на какой-то далекой сибирской стройке трудился, кажется, в ударном молодежном отряде. Это уж не в письме, а по телефону мне лично сообщили, правда, предположительно. Но, думаю, вполне может быть. Хороший такой парень, я людей умею видеть. После войны, когда к себе на участок людей набирал, я очень своему ощущению доверял. Вот посмотрю – достойный человек, надо брать – и брал. Да-да, брал! Поверите, ни в ком не ошибся. Есть это во мне.

Ну, я не о том… Петрович-то не успокоился. Потащил меня сегодня к Белкину. Самим, дескать, посмотреть, что да как.

Взяли и пошли. Для хозяина неожиданно появились. Но принял нас хорошо. Правда, в комнату пустил не сразу. Извинился, мол, там небольшой беспорядок и надо маленько подождать, пока приберется. Понятно, когда никого не ждешь, мало ли чем можно заниматься. Я и сам, бывает… Ну да ладно.

Потом прошли. Аккуратненько так, чистенько. На стенах фотографии футболистов, журналы спортивные. Чувствуется, что человек интересуется футболом.

У хозяина чай был как раз горячий. За чашечкой и поговорили. Так я и ожидал: жалко стало серьезному человеку, что мальчишки без дела по улицам слоняются, ищут сомнительных приключений. Пригласил их к себе. Клуб футбольных болельщиков организовал. Теперь на матчи пацаны ездят либо с ним, либо с кем-нибудь из его друзей. А дома спортивные новости обсуждают. А Петрович не унимается: спрашивает, почему за помощью ни к каким организациям не обращался? К комсомолу, например, в поселковый совет, в спортивные организации? Молодой человек объяснил, что не знал, к кому конкретно подойти, но теперь обязательно воспользуется представившейся возможностью.

Ну к чему придираться? Ясно как день – хороший человек! Нет, только спустились с крыльца, как Петрович наклоняется ко мне и тихо шепчет: «Ты заметил, как долго он нас не впускал, когда мы пришли?» Я тут чуть не рассмеялся. Совсем наш участковый на старости лет на шпионах помешался.

Вон наши ребята возвращаются. Двое взрослых с ними. Радоваться надо, что мальчишки в хорошие руки попали!..

24. Сотрудник уголовного розыска

…Милиционер направился было к нам, но человек в гражданском его остановил, и они пошли к старому автомобильчику. Темновато стало, но мне показалось, что у того, который в форме, недовольное лицо. Не хочет уезжать, не подойдя к нам?

Откуда они здесь? Зачем? А Сева испугался. Напрягся, несколько раз оглянулся. Привычка опасаться людей в милицейской форме? Или что-то более серьезное? Любопытно…

У мальчишек реакция нормальная. На секунду притихли, потом стали громко хихикать и шутить.

Делаю ничего не понимающий вид. Как рассказывал длинный анекдот, так и продолжаю его тянуть, хотя концовку никто не слушал.

Атмосфера в компании, достаточно нервная и без того, после появления этих двух людей еще больше накалилась. Причина одна – Сева. От него нервное раздражение передается мальчишкам. Но чего же, чего он так ждет?!

Гурьбой проходим по узкой дорожке в саду, и мальчишки стучат в дверь. Открывают быстро. На пороге – симпатичный улыбающийся мужчина лет тридцати. Лицо открытое, мужественное, как у положительных шерифов в вестернах. Видя меня, он продолжает добродушно улыбаться. Только улыбка стала словно деревянной. Машинально похлопывает ребят по плечам, называя каждого по имени. Наконец, я подхожу к нему.

Он ни о чем не спрашивает. Просто протягивает руку.

– Николай… Будем знакомы. Проходите… Очень рад…

С секундным замешательством он уже справился, и я, действительно, готов поверить, что он рад появлению нового человека, если бы, пожимая мне руку своей твердой широкой ладонью, он не бросил мимолетный злой взгляд в сторону Севы.

Я им мешаю? Вообще, как посторонний человек, от которого неизвестно чего можно ждать, или конкретно сегодня?

Попытаются меня выпроводить? Но я им должен помешать. Спасение у меня одно – мальчишки.

С веранды проходим в комнату, оклеенную дешевыми обоями в желтый цветочек. Посредине – широкий стол, вокруг стулья. Из комнаты дверь на кухню. Рядом еще одна, с облупившейся белой краской.

А ребята в этом доме чувствуют себя привольно, как хозяева. Николай хорошо их приручил. Только в белую дверь никто не входит. Почему? Сунуться туда самому? Нет, рано, пока подожду.

Я хожу с Мишкой, парнем с пушком под носом. Он уже успел поведать Николаю мою легенду, и у него это получилось намного красивее, чем у меня.

Он и еще несколько ребят так от меня и не отходят. Поэтому хозяину достаточно сложно сказать прямо в лоб, что я лишний в их компании. Остальные мальчишки суетятся, накрывая на стол. Закуски, надо сказать, подобраны со знанием дела: хорошая рыба, дорогой карбонат, зелень, даже красная икра. Это удивляет не только меня, но и всю малолетнюю гвардию. Вопли восторга слышны непрерывно. На вопросы ребят Николай только улыбается и подмигивает, не отвечая.

Да, вечер сюрпризов. Что-то будет дальше?

Севы не видно. Николай тоже исчезает, когда стол уже накрыт. Из окон комнаты не видно, где они. Под предлогом покурить, выхожу на веранду. Отсюда можно разглядеть две фигуры под деревьями в стороне от дорожки.

Обсуждают, как меня выставить? Посмотрим, что придумают.

Николай вошел первым. За ним Сева. Сейчас подойдут и… Как же они все преподнесут? Ну же, я готов к обороне. Не так-то просто меня выставить за дверь, когда я еще не хочу прощаться.

Чуть помедлив, Николай направился ко мне.

– Разреши…

Я понял, что ему нужно, только секунду спустя, когда он, отодвинув меня в сторону, полез в старый комод за вилками.

Сева вообще не удостоил меня вниманием.

А вдруг мы просто-напросто ошиблись? Ну не тот это Сева. И мальчишки другие. Николай тоже другой. Произошло самое невероятное?!

– Ребята, пора за стол, – донесся голос Николая. Комнату освещали четыре свечи, стоявшие на большом столе.

Кто-то из парней достал было бутылки дешевого портвейна, закупленного после стадиона. Но Николай жестом остановил его.

– Оставим это для сотворения божественного напитка под романтическим названием «глинтвейн». Паша, отнеси на веранду. Сегодня, в наш необычный вечера мы будем пить то, что достойно настоящих мужчин… Сева!

Сева появился из-за той двери, в которую никто не входил, держа в руках несколько бутылок коньяка. Мальчишки снова восторженно загудели. Очевидно, каждый из них ранее с коньяком был знаком лишь визуально. Все-таки, кажется, мы вышли в цвет. Не то что-то тут, не то! Но почему они меня оставили в покое?..

Где же наши?

– Кто сегодня будет главными виночерпиями? – спросил Николай.

И тотчас вскочили трое ребят, суетливо откупорили бутылки и начали разливать коньяк по граненым стаканам. Наливали не скупясь. Но Николай их не останавливал.

Когда стаканы были наполнены, Николай встал.

– Друзья мои! Так уж сложилось, что внутри нашей компании все равны, независимо от мелочей, которые им, – он неопределенно кивнул в сторону далеких домиков за окном, – не дают спокойно спать и заставляют ворочаться в засаленных постелях. Пришло время доказать наше право на полную самостоятельность. Но право – это сила! А у нас сильны и каждый, и все вместе… Пьем за наш союз, за его нерушимость!..

Сева включил магнитофон. Ребята зашумели. Коньяк они пьют неумело, но старательно.

Сева внимательно наблюдает за мной. Ладно, деваться некуда. Глотаю свою порцию залпом, словно хлещу самогон. Теперь надо собраться и не дать себе опьянеть. Правда, потом чувствуешь себя ужасно, но сейчас это необходимо.

Почему Николай говорит с мальчишками, словно меня, постороннего, здесь нет? В таких случаях свидетели не нужны. А тому, что они мне доверяют, я не поверю.

«Виночерпии» вновь принялись за работу. Наливают просто лошадиные дозы. Все правильно – в их возрасте выпить меньше других – показать свою слабость. Кто же на это согласится? Быстро Николай накачает свою команду. Но почему именно коньяк? Для них и «Столичная» – напиток богов. Поразить воображение? Не похоже – слишком мелко.

Сева все так же исподтишка приглядывает за мной. А я – ничего, весел, разговорчив и всем доволен. Обычный алкаш, случаем попавший на шикарную выпивку, за которую не придется платить ни копейки.

Дорогое вино, изысканная закуска, мерцающий тусклый свет, возбуждающе красивая музыка и обаяние их старшего «друга» кружат ребятам голову и пьянят сильней любого крепкого напитка. Хозяин дома – не дурак и у него определенно еще что-то припасено.

Все тосты сегодня буду говорить я! – громко и безапелляционно говорит Николай. «Команда» резво поднимает бокалы.

Мы дружны и сильны, – продолжает он. – Мы можем все! Нам хочется жить сейчас, а не через двадцать лет, когда волосы выпадут, и мы разучимся радоваться жизни. Мир должен принадлежать молодым. И не потом, а сразу, с завтрашнего дня. И так будет! У нас для этого есть головы на плечах, сильные руки, уверенность в себе и надежные друзья. А еще у нас будет свой ангел хранитель… Сева!

Когда вышел подручный Николая, я не заметил. Теперь он появился из-за той таинственной белой двери, держа за руку… девушку.

Черт побери! Это же Светлана Игоревна Горяева! Рост примерно сто шестьдесят три – сто шестьдесят пять, волосы светлые, платье в горошек. Жива и невредима. Ждали сюрприза – заполучите!..

– Пьем за нашего ангела. До дна!

Когда же появится Бойцов с ребятами? Ему надо добраться до местного отдела, взять там еще людей и сюда. Где тут милиция? Хорошо, если не очень далеко от станции. Кто-то наверняка остался страховать меня около дома. Но что мы сделаем вдвоем или втроем?

Я здесь уже довольно долго. Предположим, что мои ребята появятся не раньше, чем минут через двадцать пять. Ну, двадцать от силы. С таким темпом, что взял этот «капитан» малолетних суперменов – слишком долго! Самое плохое – я никак не могу предугадать его последующего шага. Что-то будет? Слишком мальчики возбуждены. И Николай это наверняка использует. Но как?!

Внимательно смотрю на Горяеву, не таясь – все мои соседи буквально пожирают ее глазами. Кажется, мальчики таких красивых интеллигентных девушек видели только в кино и на обложках зарубежных журналов. А она сидит, опустив глаза. И все. Новая задача. Особого испуга я не замечаю. Отчаяния тоже. Может, она за эти дни стала «подружкой» Николая? А если и раньше была связана с ним? Чем черт не шутит…

Бог, как известно, любит троицу, – красивый баритон Николая словно завораживает мальчишек. Они почти одновременно повернулись к своему кумиру. Стаканы уже наполнены. Сева только успевает ставить новые бутылки.

Мы друзья. Каждый с каждым. И мы равны. Каждый перед каждым… – чего у Николая в избытке, так это дешевой демагогии… – И каждый перед каждым не должен выделяться. Ни вещами, ни храбростью, ни успехом. Все равны…

К чему он ведет? Понять, надо обязательно понять!

– …Наш добрый ангел должен стать нашим не на словах. Она должна принадлежать всем нам. И каждому!

Николай залпом опрокинул в себя стакан коньяка, подошел к Светлане, медленно опустил руку на ее плечо и вдруг резко рванул ворот платья. Она вскрикнула и попыталась закрыться, но сзади ее руки перехватил Сева.

Мальчишки заворожено смотрят на белеющее в полумраке тело Светланы, ее хрупкие плечи, небольшую красивую грудь… Постепенно до «команды» доходит смысл того, что сказал их «капитан»…

Девушка уже не пытается сопротивляться, она вся напряглась и опустила голову.

Идиот! Как я сразу не понял, для чего это дешевое представление.

Николаю нужно быть уверенным, что ни один из этих сопляков не захочет уйти в сторону. Ему надо повязать их на общем преступлении! На таком, которое бы они совершили вроде как сами, по своей охоте. Вот зачем ему нужна Горяева.

Кровь тоже, наверное, будет. Без нее он не обойдется. Такие «милые хозяева» в живых не оставляют ни жертвы, ни свидетелей… Свидетелей… А я для них кто? Вот почему посадили меня за стол и не обращали внимания до поры до времени. Телок, которого чуть позже заколют?

Ну, нет, ребята, не для того я сюда пришел. И потом очень мне это не нравится – когда меня убивают.

Надо звать своих. Втроем мы запросто справимся. Именно сейчас, пока новоявленный «крестный отец» не втянул мальчишек в преступление. И Горяеву надо защитить.

Но как? Стоящие на улице уже привыкли к мельканию теней за слабоосвещенными окнами. А если свет зажечь? Нет, не поймут. Тем более, до выключателя далеко.

Время, время! Быстрее думать! Каждая секунда – в их пользу.

Попробовать выскочить на веранду и оттуда во двор? Нет, уходить нельзя. Оставишь ситуацию без контроля.

Вон как девчонка побледнела, видно даже при свечах.

Быстрей соображай! Чертов коньяк, как же мешает.

Коньяк… Господи, самый простой способ! Вон и бутылка, как по заказу, почти под рукой. Потихоньку примериваюсь, чтобы, не привлекая внимания, дотянуться до нее и, как это описано в добром десятке книг, запустить снарядом в окно. Уж на это мои ребята обратят внимание.

– Но мы не станем набрасываться на нашего доброго ангела толпой, – вкрадчивый голос Николая отвлекает меня от рассуждений. – Пусть первым будет самый достойный…

Поздно! Любой мой жест насторожит их. Мне не дадут бросить. Черт возьми, что делать?

…Кто у нас самый достойный? – шепотом закончил Николай.

Я!

Мой возглас, как удар хлыста! Так и надо. Отвлекать внимание на себя. А пока суть да дело, можно будет еще что-нибудь придумать.

– В приличных домах, – говорю я с пьяной уверенностью, – принято уважать гостя…

Сева отпускает руки девушку и она тут же закрывается руками, сжавшись в комочек. Он медленно направляется ко мне. Остановившись, презрительно смотрит сверху вниз, лениво покачиваясь на носках.

– Ты что же, фофан тряпочный, со своим уставом в чужой монастырь? Тут другие законы…

Руки у пояса – сейчас должен бить. Но сначала ему придется встать поустойчивей.

– Да? – удивляюсь я. – А не пойти ли тебе, со своим законом… Дослушать куда, Сева не захотел.

Я оказываюсь быстрее. Сильно оттолкнув его, вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Кто-то справа кидается на меня. Не глядя, бью наотмашь ребром ладони и отпрыгиваю к стене.

Все, со спины не нападут. Хорошо, если бросятся все вместе. В толпе будут только мешать друг другу…

– Тихо! – властно прикрикивает Николай. – Всем еще хватит… Как говорит наш новый друг, гостю в приличных домах почет и уважение. Пусть начнет Сева…

Понял, что к чему… А Сева уже на ногах и трет тыльной стороной ладони губы. Недобро рассматривая меня исподлобья. Ударился? Или отвлекает? Драться будем один на один? Или это очередная уловка? Нет, видно, вправду хотят показательно уложить чужака. Вот и ладно. Будем прорываться на веранду. Здесь сигнала ребятам не подашь.

Пытаюсь скользнуть вдоль стенки в сторону двери. Но там толпа мальчишек. Раскидать их недолго. Но за спиной – Сева!

…Жаль, ногами работать нельзя – тесно…

Ну же, что он медлит? Прикидывает, будет ли это бой гладиаторов или резня младенцев? Вот и начали. Решился-таки…

Прямой Севы блокирую левой. Отвечать не спешу, мне тоже надо понять, с кем имею дело… Еще раз уйдем от удара. Не грубо так, ненавязчиво, чуть неуклюже. Вроде, он сам не попал. И еще… Какие злые у него глаза. Все-таки здорово я смешал планы этим ублюдкам…

…Бьет грамотно. Совсем не просто играть с ним в поддавки. Но торопится, торопится. Что, надо скорее уложить меня на пол и начать топтать ногами? Нашли потеху. Не спеши, голубчик, еще не вечер! А дышит этот бугай ровно, двигается уверенно. Стоит поубавить ему спеси.

До чего же стали тяжелыми ноги. Где та легкость, что была лет десять назад. Класс боксера определяется работой ног…

…Скот этот Сева! Так и норовит попасть по затылку, ударить по почкам, боднуть головой. А мне приходится все время обтирать спиной стену. Но пусть уж лучше сзади стена, чем разгоряченная дракой орава.

Пьяные мальчишки что-то выкрикивают. Подбадривают Севу?

Хватит! Пора брать инициативу… Не ожидал? Едва увернулся, но мой кулак все же скользнул ему по уху. Оно тут же краснеет и вспухает… Добавим по корпусу – хватит тебе легко дышать! И еще…

Ага! Теперь ты стал осторожней? Закрылся плечом, опустил подбородок. Боксу он учился, это несомненно. И приемчики подленькие – с тех времен. За них-то его, наверное, и выставили из секции.

Надо пробиваться к двери на веранду. По времени раунд уже должен был бы кончиться. Но здесь перерыв не объявят. Если гонг прозвучит, то похоронным звоном. Проклятый коньяк! Комом стоит в горле, дышать трудно.

Как много их столпилось у двери…

…Все вспыхивает ярким светом и тут же темнеет. Заметил, собака, как я на секунду открылся. Тут же сбоку ударил. И локтем по скуле. Хорошо, что не в висок. Здоров, бык… Тяжелей меня на добрый пуд и моложе. Ему нужно меня голыми руками уложить, на радость мальчишкам. Вон как визжат.

Еще один сильный удар. Ниже пояса. Сгибаюсь и хриплю.

Толпа воет. Сопляки! Поставили на мне крест? Жалок, смешон, коряв. Они не поняли, что удар до цели не дошел.

…Пячусь к входу на веранду…

Пора! Дверь – вот она. Резко распрямляюсь и, толкнув Севу в плечо, разворачиваю его. Он не сразу понимает, что случилось. Почему я очнулся? Потом поймешь. Короткий шаг вперед, сильно бью по корпусу и он вылетает на веранду.

Оглядываюсь назад. Вовремя. Встречаю прямым в голову не в меру резвого мальчишку, решившего помочь приятелю. И тут же получаю удар сзади. В голове застучали молоточки. Нельзя отвлекаться! Не так уж много сил осталось.

Надо заканчивать бой. Я на пределе.

В глазах Севы слепая ярость. Отскакиваю в сторону, пропуская еще один удар мимо себя, и, схватив его сбоку за волосы, сильно бью в подбородок. Нам тоже кое-что известно за пределами правил…

Зубы его лязгают, я слышу этот звук, голова дергается под моей рукой. Отпускаю и бью еще раз, собрав все оставшиеся силы. Он отлетает назад и падает на застекленную стену веранды. Кто-то тонко кричит, сыплются разбитые стекла…

– Хватит!.. – между мной и входной дверью стоит Николай, держа в руках вилы с короткой рукояткой. Рядом еще двое.

Точно рассчитали. Силы мои уже кончились. А ребята уже не успеют…

Николай делает шаг ко мне. Его телохранители за ним.

Эх, и под рукой ничего тяжелого нет. Ну, давайте, давайте! Чего тянете?

И тут входная дверь распахивается, словно и не была заперта на замок. В проеме – могучая фигура Шуры Бойцова.

– Всем оставаться на местах! Брось вилы! Ну!..

Вместе с ним врываются на веранду наши ребята, участковый в форме…

Эпилог

– Чаю хочешь?

Светлана пожимает плечами. Интересно, это «да» или «нет»?

Я, на всякий случай наливаю.

Она сидит, закутавшись в мой пиджак. Надо же было девчонке что-то накинуть на себя?

Твоих родителей мы вызвали. Скоро подъедут. Почему-то не слишком радуется.

Они очень беспокоились о тебе.

Да-да, – безразлично отвечает она.

Ну, это мне совсем не понятно. Вообще-то с человеком, который рисковал собой ради того, чтобы ты осталась живой и невредимой, можно бы быть и любезней. А она сидит здесь добрых четверть часа и ни звука. Только междометия.

– Вы простите меня, – неужели поняла, что я думаю? – Но… как вам объяснить… Я не хочу домой.

Вот это номер? Сегодня точно – вечер сюрпризов! Думал, все кончилось там, в доме. Ан, нет!..

– За эти дни я много передумала. Ну, как вам это объяснить? В тот вечер я очень сильно испугалась. Когда услышала крик, подумала, что и со мной так… А этот, Николай, он говорит: «Хочешь в живых остаться, тогда поехали с нами…» Я бы попыталась убежать, вырваться. Но…

Она потянулась к стакану и сделала несколько больших глотков.

– …Я еще раньше решила не возвращаться домой. Не могу там больше. Нет, родители, они хорошие, да, интеллигентные, отца на работе уважают. Но им нельзя жить вместе! Они же ненавидят друг друга! Может, сами не понимают этого? Не знаю. Потому, что я – между ними. А мать любит меня, не потому, что любит, а назло ему. Чтоб всю свою энергию на меня выплеснуть, без остатка, а для отца ничего не оставить.

Она говорила все быстрее и быстрее, словно все то, что так долго хранилось у нее на душе, вот сейчас, здесь, в нашем казенном кабинете, прорвалось наружу.

– …Но ведь она не меня, понимаете, не меня – себя любит!.. Что я с детства помню их ссоры. По любому поводу. Почему я кашку не ем, почему меня кутают… Жуткие скандалы с криком, обидными словами. И все из-за меня. А знаете, когда мама узнала, что мне нравится один человек, – он старше, институт сейчас заканчивает, – так она меня к врачу проверяться потащила, все ли у меня в порядка… Представляете? А отец… Ему все равно. Что со мной ни происходит, все равно. Он, по-моему, боится маму. Я его считаю тряпкой и совсем не уважаю. Я больше не могла. У меня даже подруг почти не было, у меня друзья никогда не собирались. У меня… Она всхлипнула и снова взяла стакан с чаем.

В общем, после ссоры я взяла все свои сбережения и пошла в бар. Там-то и решила больше не возвращаться домой.

Куда же ты собиралась?

Не знаю. Сначала к бабушке… Хотя нет, в общежитие к девчонкам. А там… не знаю. Все равно ничего не получилось… Когда они меня повезли, я не знала, что будет. Но мне было все равно.

Я думала – чтобы ни случилось, так будет лучше. И боялась одновременно. И еще было любопытно. Но все случилось не так, как я думала. Привезли в тот дом, поселили на второй этаже. И никто не пытался сделать ничего плохого. По дому разрешили ходить, где угодно. Но выходить не позволяли. Николай сказал, что все необходимое в доме есть. Поинтересовалась на второй день, что же со мной собираются делать? Но Николай не ответил. Когда приходили мальчишки, меня запирали в комнате. Знаете, я хоть и была пленницей, впервые почувствовала свободу. Как вам объяснить? Многого было нельзя. Зато в душу никто не лез. Даже уважительно относились. Я, конечно, понимаю сейчас, для чего… И очень благодарна вам… Эти слюнявые мальчишки, Николай… Но я про другое… Понимаете?..

Понимаю ли я? Смешно. Мне бы ее заботы. Обута, одета, сыта. Это мне в ее возрасте пришлось самому зарабатывать, не надеясь на шибко обеспеченных родителей.

А, в общем-то, что поделаешь, семнадцать лет – бунтарский возраст. Перемелется – мука будет, как говаривала моя бабушка. И выйдет из нее прекрасная, заботливая и нежная женщина. Может быть, я действительно рад был бы поменяться с ней заботами. Жить в удобной квартире почти в центре города, иметь дачу в ближнем Подмосковье, машину, полный гардероб модных тряпок, родителей, которые могут все. Хотя ладно, грех жаловаться. Мне тоже неплохо живется. Бывают моменты…

Вот сейчас передам ее родителям с рук на руки, спущусь в буфет и перекушу. А потом придет Прокопыч и надо будет допросить Николая, Севу, их приятелей…

Я честно и хорошо сделал свое дело. Преступление раскрыто, преступники найдены и обезврежены. Вот она, «пропажа», сидит передо мной, живая и здоровая. Самое главное – живая. Завтра, не приведи господь, еще что-нибудь случится в нашем огромном городе. И я скоро забуду про тебя, милая моя Светлана Игоревна. Только на допросах еще недолго будет встречаться твое имя. Да как-нибудь в компании вспомнится: «А однажды было со мной…»

Что же до семьи, то англичане говорят, что в каждом доме спрятан свой труп в шкафу. Образно, конечно, но правильно. Сами разберутся. Семейные отношения уголовным кодексом не измеришь, и в сферу моих дел это не входит. Перемелется, мука будет…

Зазвонил телефон. Я поднял трубку. Дежурный сообщил, что приехали Горяевы. Осталось только вызвать кого-нибудь, чтобы Светлану проводили вниз. Самому почему-то перед этими людьми показываться не хотелось. Может быть, не хочется неискренней благодарности? Или наоборот?

Вошел сержант.

– Ну, все. Поезжай домой. С родителями ты не права. Они очень переживали за тебя. Прости им их неправоту. Все наладится…

Она поднялась и, сказав «До свидания», пошла к двери. Но у самого порога остановилась.

– Может, вы и правы, – сказала она. – Но я все равно уйду из дома и больше не вернусь. Никогда…


home | my bookshelf | | Ушла из дома и не вернулась... |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу