Книга: Тайны ушедшего века. Границы. Споры. Обиды



Тайны ушедшего века. Границы. Споры. Обиды
Тайны ушедшего века. Границы. Споры. Обиды

Зенькович Н.А.

Тайны ушедшего века. Границы. Споры. Обиды


ОТ АВТОРА

Многие страницы этой книги покажутся кому-то непривычно жесткими, а кому-то даже обидными. Что ж, такова особенность жанра, в котором я работаю. Особенность эта – подлинность факта.

В чем отличие беллетристики от истории?

Беллетристика рассказывает то, что могло быть. История – только то, что было.

В переломные моменты эпох люди охотнее тратят время на чтение книг, в которых рассказывается «то, что было».

Перед вами как раз такая книга.

Часть первая


ЧЬЯ БЕЛОРУССИЯ?


Глава 1


СКОЛЬКО ИХ? КТО ОНИ? ОТКУДА?

Русские в Белоруссии составляют вторую по численности и удельному весу славянскую национальную группу. Этнических белорусов в стране – около 8 миллионов человек, или чуть более 80 процентов от всего населения. Русских в 1989 году было 1 миллион 355 тысяч, что составляло немногим более 13 процентов, к 1999 году их численность сократилась на 200 тысяч человек, а доля в населении республики – на 2 процента.

По данным переписи 1999 года, на русском языке говорят в повседневной жизни 6 миллионов 308 тысяч человек, или 63 процента населения Белоруссии. Русский язык стал родным и для 4 миллионов 783 тысяч (59 процентов) белорусов.

Национальная среда, в которой обитают русские, довольно пестра и разнообразна. В Белоруссии живут и трудятся представители практически всех наций и большинства народностей бывшего СССР. В республике есть даже абазины и торфы, орочи и даргинцы, лакцы и гагаузы, табасараны и ульчи, рутульцы и вепсы, кумыки и представители других, весьма малочисленных и почти совсем неизвестных широкой публике экзотических народностей. Новую родину обрели здесь сыновья и дочери многих народов Европы и Азии, Америки и Африки.

Самая крупная после русской – польская диаспора. Ее численность – 403 тысячи, или 4,2 процента от всего населения. За поляками следуют украинцы – 231 тысяча, или 2,4 процента. Затем идут евреи – 135 тысяч, и татары – почти 11 тысяч.

Удельный вес представителей других народов в национальном составе населения Белоруссии незначителен. Так, в середине 1990-х годов в республике проживали около 8 тысяч цыган, около 6 тысяч литовцев, 2,5 тысячи молдаван, 2,7 тысячи армян, 2,6 тысячи азербайджанцев, 2,6 тысячи латышей, 2,4 тысячи немцев, 2,3 тысячи узбеков, 2,2 тысячи чувашей, 2 тысячи мордвин, 1,6 тысячи грузин, 1,3 тысячи казахов, 770 карелов, 700 эстонцев, 620 осетин, 400 киргизов, 380 таджиков, 170 туркмен.

Таким образом, русские по численности – на втором месте после коренных жителей. И хотя русских в Белоруссии недавно было лишь 13 с небольшим процентов, на их языке разговаривает практически все население республики.

Наверное, это один из самых феноменальных и немногочисленных в истории случаев, когда язык некоренного меньшинства стал средством общения всего населения. На языке пришельцев ведется обучение детей с самого раннего возраста, начиная с ясельных групп. Преподавание в детсадах, школах, училищах, техникумах, вузах советской Белоруссии велось только на русском языке. К середине 80-х годов в республике не было ни одного учебного заведения, даже в сельской местности, с белорусским языком обучения. По-русски разговаривали в большинстве белорусских семей. Газеты и журналы, выходившие на белорусском языке, влачили жалкое существование: все они, за исключением журнала «Работнiца i сялянка» («Работница и крестьянка»), имели мизерные тиражи и дотировались государством. «Работнiца i сялянка», издававшаяся более чем миллионным тиражом, брала прежде всего бесплатным приложением по кройке и шитью. Остальные издания на национальном языке едва-едва достигали отметки 40-50 тысяч и в основном распространялись по бюджетной подписке – в библиотеки и сельские дома культуры, кабинеты политпросвещения партийных комитетов и красные уголки животноводческих комплексов.

Даже такое солидное, имевшее давнюю историю издание, как газета «Звязда», основанная еще до октября 1917 года, в свои лучшие времена имела всего 50-60 тысяч экземпляров. И это при неусыпном контроле ЦК компартии республики за ее распространением как центрального органа республиканской парторганизации! Русскоязычный аналог «Звязды» – газета «Советская Белоруссия», тоже орган ЦК КПБ, выходила в восьмидесятые годы тиражом 200 тысяч экземпляров, то есть в пять раз больше. Еще более впечатляющим разрыв был в молодежной и детской печати. Если газета «Чырвоная змена» («Красная смена») едва-едва наскребала 40 тысяч, а «Пiянер Беларусi» («Пионер Белоруссии») – 50-60 тысяч, то русскоязычные «Знамя юности» – 800 тысяч, а «Зорька» – почти 1,5 миллиона экземпляров.

Такая же картина наблюдалась и в литературно-художественной периодике. Главный журнал белорусских писателей «Полымя» («Пламя») на национальном языке имел средний тираж от 6 до 8 тысяч экземпляров, его русскоязычный, такой же «толстый» собрат «Неман» – более 200 тысяч. Весьма скромными тиражами – от 5 до 10 тысяч – выходили другие литературно-художественные и общественно-политические журналы, печатавшиеся на белорусском языке. И уж совсем парадоксальная ситуация сложилась в книгоиздании. Например, высокоталантливые повести Василя Быкова, выходившие на белорусском языке небольшими тиражами, оставались невостребованными в книжных магазинах. Но стоило перевести их на русский, и двухсоттысячные тиражи исчезали с прилавков в считанные дни.

Для заполняемости зрительного зала Белорусского академического государственного театра имени Янки Купалы, спектакли в котором ставятся традиционно на белорусском языке, приводили обычно солдат, курсантов, учащихся – по разнарядке. Не спасали и громкие имена авторов остроконфликтных пьес – Андрея Макаенка, например. Но те же постановки в русском переводе собирали полные залы и очереди в театральных кассах. На бытовом уровне громадной популярностью пользовался репертуар певца Ярослава Евдокимова и Виктора Вуячича, композитора-песенника Эдуарда Ханка. Они творили по-русски.

Была ли белорусская эстрадная песня? Да, была. Но, за редким исключением, народ ее не пел. Отдавали предпочтение тем, кто писал и пел по-русски! И дело здесь не в степени таланта: белорусскоязычные поэты и композиторы не уступали русскоязычным, но произведения первых в основном звучали только на государственном радио. Как ни парадоксально, но коренные жители Белоруссии пели песни пришельцев.

Пришельцы, таким образом, не ощущали, что живут в чужеродной среде. Их окружала привычная обстановка, ненамного отличавшаяся, скажем, от той, в которой они жили раньше, где-нибудь в Смоленске или Брянске. Вокруг – такие же славянские лица. Русская речь повсюду – в магазине, на работе, на улице. По радио и телевидению, где передачи на белорусском языке были крайне редки. Названия учреждений и организаций, улиц, площадей, торговых точек, предприятий сферы бытового обслуживания – тоже на русском. В некоторых случаях – на двух языках, особенно если это касается органов государственного управления. Остановки в городском транспорте водитель объявляет по-русски. Преобладающая часть газет, журналов, книг – тоже на родном языке десятой доли некоренного населения. Никакого дискомфорта!

Наоборот, причастность к русской нации даже как-то выделяла из общей массы. И хотя внешне трудно отличить белоруса от русского – оба принадлежат к славянскому типу – разница все же есть. Первое, что выдает происхождение белоруса – это произношение. Оно неистребимо и стало хрестоматийным примером дружелюбного подначивания: «Благодару, я не куру».

Белоруса безошибочно узнаешь по твердому «р» и мягкому, фрикативному «г», как бы ни стремился он старательно говорить по-русски. Да еще по забавному смешению русских и белорусских слов. Деревня в Белоруссии традиционно говорит по-белорусски. Город – по-русски. Молодежь, приехав в город, хочет выглядеть посовременнее. Она чутко прислушивается к говору окружающей среды, улавливает красиво звучащие слова и, стесняясь своего недавнего деревенского прошлого, перенимает новую лексику. Но – сбивается, путается, поскольку прошлое крепко держит, не отпускает так запросто. И люди невольно ощущают свою ущербность, второсортность.

Это происходит оттого, что белорусский язык с давних пор считается языком «мужицким». На нем говорили бедные люди – крестьяне и мелкие ремесленники. Важные господа в Белоруссии, в зависимости от того, кто в ней властвовал, разговаривали соответственно то на польском, то на русском языке. По-белорусски не общались даже более-менее состоятельные белорусы. Это был язык черни, плебеев. К чему его изучать, если обучение в Польше, а потом в Российской империи велось на государственных языках этих стран. Бесполезное, бессмысленное занятие!

Бытовало снисходительно-сострадательное отношение к белорусам, навеянное, в частности, некоторыми литературными образами русского поэта Николая Некрасова. До сих пор кое-кто в Москве смутно представляет, что белорусы – это отдельная, самостоятельная нация, которая дала той же России немало звучных имен.

Это просветители, основатели первой типографии в Москве Петр Мстиславец и Иван Федоров, воспитатель Петра I Самойло Петровский-Ситненович, известный как Симеон Полоцкий; основоположник московской пушкарской традиции Андрей Чохов – тот самый, отливший «Царь-пушку»; автор первой фундаментальной «Истории Российской» Василий Татищев; писатели Тадеуш (Фаддей) Булгарин, Федор Глинка, Федор Достоевский, Дмитрий Писарев, Александр Твардовский, Михаил Исаковский, Ярослав Смеляков, Юрий Олеша (из борисовской шляхты), Евгений Евтушенко (предки из деревни Хомичи Гомельской области). Из белорусских родов произошли писатели Александр Грибоедов и Александр Грин. Владимир Высоцкий – и тот имел белорусские корни: он из Мещанской слободы в Москве, с ХVII века заселенной белорусами.

Белорусского происхождения и композиторы Михаил Глинка, Модест Мусоргский, Игорь Стравинский, внук повстанца 1863 года Дмитрий Шостакович. Знаменитый актер Василий Качалов (Шверубович) родом из Вильно, киноактер Петр Алейников – родом из Могилевской области. Выходец из белорусских земель и скульптор Михаил Микешин – автор памятника «1000-летие России» в Новгороде. Считал себя «белорусским паном» и Сергей Коненков.

Из белорусского рода Корвин-Крюковских знаменитый математик Софья Ковалевская, основатель русской школы доменщиков Михаил Курако, создатель реактивных истребителей «Су» Павел Сухой.

Немало знаменитых белорусов получили мировую известность. Среди них изобретатель многоступенчатой ракеты Казимир Семенович и первооткрыватель электрографии и беспроволочной передачи электрических сигналов Якуб Наркевич-Иодко; основатель университета в Сантьяго Игнат Домейко, исследователь Восточной Сибири Ян Черский и президент сената Гавайских островов Николай Судзиловский; выдающийся ученый в области термоядерного синтеза Лев Арцимович и основатель гелиобиологии Александр Чижевский; путешественник Николай Пржевальский (Перевальский) и поэт Гийом Аполлинер (Костровицкий).

Между прочим, даже обыкновенную картошку в Белоруссии начали выращивать раньше, чем в России. Гродненские мужики разводили бульбу еще при короле Августе III, правившем в 1736-1763 годах. А из школьных учебников истории известно, что самые крупные «картофельные бунты» в России вспыхивали в 1840-1844 годах, и участвовало в них около полумиллиона крестьян.

Любопытно, что барскую привычку пренебрежения к «мужицкому» языку переняли их слуги, которые после 1917 года пришли к власти. Предубеждение к белорусскому языку столь сильно, что за годы советской власти в Белоруссии лишь единицы из многих сотен тысяч русских, оказавшихся на территории республики, проявили к нему интерес. Вот последние данные: только трое русских писателей из более чем полусотни, проживающих ныне в Белоруссии, могут свободно читать по-белорусски. Что уж тогда говорить о людях, чьим основным занятием является не писательский и не филологический труд. Многие из них искренне убеждены: никакого самостоятельного языка у белорусов не существует, это не что иное, как причудливая смесь польского и русского говоров. Значительная часть русских, пустивших корни в Белоруссии, и детей своих воспитывает в таком же духе. Отсюда расхожие мнения о том, что белорусский язык – это диалект польского или даже… украинского языка.

Деревня всегда была зависимой от города. Культура села всегда отставала от городской. Выходцы из деревни тянулись к городской культуре, инстинктивно ощущая, что она выше. Вместе с ней молодежь усваивала и господствующее в городах представление о белорусском языке как об искусственном, мертворожденном языке, у которого нет будущего. «Экзамены в институт придется сдавать на русском!» – эта истина убивала. Она была применима и к Минску, и к Москве, и к Ленинграду. На приемных экзаменах в российских вузах «ужасный» русский, на котором разговаривали выпускники белорусских школ, особенно сельских и поселковых, приводил в смятение чопорных экзаменаторш и становился преградой на пути в престижный институт. Некоторые особенности белорусского произношения, вполне терпимые и даже в чем-то привлекательные и милые, поскольку сохранили аромат давно забытых старославянских слов, воспринимались как невежество и вопиющая неграмотность. Обидно, что так оценивали филологи, которые по роду своей деятельности должны знать: современные русский, украинский и белорусский языки возникли из одного древнерусского языка.

Увы, отношение к белорусскому языку как к языку второстепенному и несамостоятельному привело к тому, что белорусы не испытывали интереса к овладению им. Сегодня далеко не каждый этнический белорус может читать, писать и свободно изъясняться по-белорусски. Это дало повод Белорусскому народному фронту обвинить Москву в насильственной русификации Белоруссии.

Статистика, которой когда-то гордились коммунистические функционеры в Минске и которую они преподносили Москве как образец интернационалистского характера белорусов, превратилась в свою противоположность: то, что почти каждый десятый белорус назвал русский язык родным, по мнению оппонентов, свидетельствовало об утере белорусами своих национальных отличительных черт, ассимиляции значительной части народа. В конце восьмидесятых годов пресса открыто начала писать о том, что над белорусской нацией нависла угроза исчезновения. И не только в связи с чернобыльской катастрофой, последствия которой для Белоруссии еще толком не осмыслены. На уличных митингах, собиравших многотысячные толпы людей, звучала критика в адрес Москвы, тогдашних союзных органов, по вине которых Белоруссия оказалась на грани вырождения.

Тему русских тогда еще не трогали, претензий к ним не предъявляли. Жили-то ведь в одной стране, в которой статус русского человека был традиционно высок. Особенно в Белоруссии, где официальная пропаганда каждодневно подчеркивала, что успехи республики в социально-экономическом развитии стали возможны лишь благодаря бескорыстной помощи великого русского народа. Лидеры нарождавшейся оппозиции ограничивались кивками в сторону Кремля, который давил на республику, заставляя ее строить у себя огромное количество предприятий химической и оборонной промышленности, из-за чего жизнь на благословенной белорусской земле стала невыносимой.

Изголодавшийся по свежей информации, а больше по ее нетрадиционному толкованию, одуревший обыватель жадно внимал ораторам на городских митингах. Коммунистический режим хвастается, что за годы своего правления построил в республике почти полторы тысячи предприятий. Благо это или бремя для белорусского народа? Задумывались ли минские правители о том, каково будет жить людям возле этих чудовищно чадящих труб? Как же так получилось, что Белоруссия, не занимая и одной сотой процента территории СССР, выпускала четвертую часть общесоюзного объема химических волокон? А ведь для их производства необходимы источники сырья, энергетические ресурсы, которых, как известно, в республике нет. Значит, все привозное. И тем не менее факт налицо: условий для производства химических волокон нет, а производим – четвертую часть!

Получается – Белоруссии не надо было развивать индустрию, достаточно было тех 24 тысяч рабочих, которых насчитывалось в республике в 1922 году? Нет, отчаянно мотал головой на трибуне искушенный оратор, промышленности у нас и в самом деле не хватало. Да и избыток трудовых ресурсов к тридцатым годам тоже начал обнаруживаться – люди стали покидать родные места, уезжать на стройки в Россию. Спору нет, заводы в Белоруссии ставить надо было. Вопрос в том, какие? Гигантские молохи союзного подчинения, чадящие дымом на полгоризонта или небольшие предприятия, ориентированные на выпуск экологически чистой продукции и призванные удовлетворять потребности нашего населения? Возьмите, к примеру, Швейцарию…



Семечко падало на благодатную почву. Рассказы о Швейцарии в конце 80-х годов зачаровывали публику. Ораторы рисовали картинки райской жизни в неизвестной большинству стране – солнечной, радостной, безоблачной. Не входит ни в какие военные союзы, блоки, пакты, альянсы. Живет и процветает. А у нас? Давайте-ка подсчитаем, что введено в строй за последнее время. Мощности по производству высокопрочного чугуна, переработке металлолома – опять союзного значения, опять вредное производство. Мощности по производству большегрузных автомобилей – зачем они Белоруссии? У нас карьерных разработок нет. Мощности по выпуску автомобильных шин – вонь стоит на весь Бобруйск, воздух отравлен, дети больны.

Поверьте, дорогие сограждане, неслось с трибун, вопрос о том, сколько заводов нужно Белоруссии, вовсе не риторический. Почему за год в республике набирается пять миллионов тонн вредных выбросов? Почему новые цехи тракторного завода в Минске строятся быстрее, чем природоохранные сооружения в Новополоцке? Московским чиновникам все «до фонаря» – лишь бы завод где-нибудь пристроить.

Российские области возражают против расширения у себя промышленного строительства, о здоровье людей тревожатся, а наши правители наперегонки гонялись за предприятиями, хватали, кто побогаче. Из чего исходили? Если строят завод, значит, будет и социальная инфраструктура. Чем больше развернут новостроек, тем больше вложений будет в развитие городского хозяйства, строительство жилья, школ, детских садов. Очень хотелось иметь крупного, состоятельного хозяина. А им была как раз химия и оборонка. Что толку от тех школ и детсадов, если ребятишки дышат дымом и гарью?

Попробуйте придраться к подобным рассуждениям – святая правда! Кто в те годы не обличал Госплан и другие союзные ведомства, упрекая их во всех смертных грехах? Клеймились пока абстрактные организации, упрекалась абстрактная Москва. Пройдет время, и обвинения обретут конкретную форму.

Кто понастроил чадящие дымом заводы на белорусской земле? Россия. Кто научил белорусов варить сталь, собирать автомобили-гиганты, перерабатывать нефть, изготавливать искусственные волокна? Русские. Белорусы – крестьянская нация, своего рабочего класса до советского периода у них не было, в 1913 году в Белоруссии насчитывалось всего 34 132 рабочих.

Довоенный рабочий класс БССР формировался в основном как новый класс – по образу и подобию российского. Более того, есть основания полагать, что он – результат российского экспорта. Об этом свидетельствуют статистические данные о национальном составе белорусского рабочего класса. Так вот, в 1935 году количество белорусов в нем не достигало и половины – всего 45,9 процента.

Вообще рабочий класс республики в том виде, в каком он был искусственно создан и существует по нынешний день, чужероден белорусам по своей природе. Он не адекватен сырьевым ресурсам Белоруссии и потому не имеет сколько-нибудь серьезной перспективы, поскольку все основные промышленные производства республики привязаны к России. Созданная ею индустрия обречена быть зависимой от Москвы – сырье-то ведь все привозное!

Аргументы и сам ход мыслей неформалов, как в годы горбачевской перестройки называли инакомыслящих, ошеломляли. Но, если говорить откровенно, и привлекали. Дарованная Кремлем гласность привела к мощнейшему всплеску национального самосознания, подготовила благодатную почву для возрождения белорусского языка и культуры. Углубленный интерес к своей древней и современной истории привел к инвентаризации недавнего прошлого: а тем ли путем шла Белоруссия?

Зачем, скажем, ей химия, крупногабаритное автомобилестроение и прочие металлоемкие отрасли тяжелой индустрии? Россия, безусловно, великая держава, пусть она и развивает те производства, которые определяют мощь современной империи. Белоруссии не нужны гигантские промышленные комплексы. Она маленькая республика и не претендует на какое-то особое место в мировом сообществе. Ее вполне устраивает роль нейтральной, безъядерной, благополучной страны, не вмешивающейся в проблемы мировой политики. Это дело сверхдержав, воинственных наций. Белорусы – народ мирный, спокойный, рассудительный, даже, наверное, чрезмерно тихий и покладистый. Он лишен воинственности, присущей восточному соседу. Белорусам чужого не надо, они не претендуют на мировое господство. Белорусы хотят жить, как в Швейцарии.

Коммунисты гордились построенной за годы советской власти крупной индустрией. Лучше бы они не шли на поводу у Москвы, а создавали бы промышленность, адекватную природным условиям республики, традиционным занятиям ее населения. Сельское хозяйство, переработка, производство товаров народного потребления и, конечно, электроника. Белорусский рабочий класс должен состоять совсем из других отрядов, чем сейчас. Россия обучила ненужных нам специалистов, навязала нам свою модель индустриализации. Вон они, плоды ее деятельности, чадят смрадом от Витебска до Бреста. Что с ними делать? Ставили-то ведь на века. Большинство безнадежно устарело, технологии – допотопные. Словно парусники времен Екатерины II по сравнению с современными океанскими ракетоносцами. Возьмите Швейцарию – это же игрушки, а не заводы. А Южную Корею?

Сегодня, когда большинство белорусских предприятий остановилось, а остальные перешли на трех- или четырехдневную рабочую неделю, когда основная масса работающих постоянно находится в вынужденных отпусках, начинавшие свой политический путь в качестве безобидных неформалов лидеры оппозиционных движений восклицают: ну, а мы что говорили? Действительно, сырьевая зависимость Белоруссии от России – почти стопроцентная. Вот и стоят сиротливо опустевшие коробки заводских сооружений на всей белорусской земле. Высококвалифицированные сталевары, автомобилестроители, химики оказались без работы, неделями пропадают на рыбалке, а те, кто помоложе – слоняются без дела, пополняя ряды криминогенной среды.

Нравится это московским политикам или нет, но факт остается фактом: распад СССР обострил проблему русских в Белоруссии, считавшейся самой благополучной в этом плане из всех бывших республик, входивших в состав Советского Союза. При виде обезлюдевших заводских корпусов, являющихся основным источником средств существования миллионов простых людей, даже у самых стойких, воспитанных в духе интернационализма и пролетарской солидарности, начинает закрадываться крамольная мысль: а может, оппозиционеры правы? Может, вся эта гигантомания – обыкновенная ловушка, в которую заманили доверчивых белорусов? Какой прок от простаивающих промышленных монстров – самых крупных в Европе, как восхищались недавно.

По доброй советской традиции начинаются поиски виновных. Кто так бездумно, или, наоборот, с умыслом, индустриализировал Белоруссию? Старшая сестра. Ату ее, коварную!

Правда, дальше теоретических разглагольствований в малотиражных оппозиционных изданиях дела пока не идут. На бытовом уровне в рабочей среде претензий к русским нет. Белорусы видят, что и русские заводчане страдают точно так же, как они сами. Все оказались в одинаковом положении, всем стало хуже жить. Промышленные рабочие республики, независимо от национальности, в равной степени почувствовали, что значит оказаться в незавидной роли одного из пятнадцати кусков, на которые в один момент была разорвана страна. Всех затронуло растягивающееся на месяцы ожидание зарплаты, вздорожавший проезд в транспорте, рвущий человеческие связи: чтобы повидать маму в Кузбассе, нужны немалые деньги.

Можно по-разному относиться к прежнему коммунистическому режиму в Белоруссии, сколько угодно иронизировать по поводу набившего оскомину идеологического штампа типа «рабочего братства» или «пролетарской сознательности», но усилия, приложенные старой системой по сплочению и воспитанию рабочего класса, привели к положительному результату. Он особенно заметен сегодня, в период кризиса. Пробыв почти десять лет в замурованной национальной клетушке, рабочий класс Белоруссии тем не менее не раскололся, не разделился по национальному признаку. Наверное, он и в самом деле впитал в себя такой огромный запас прочности и человеческого оптимизма, народных традиций и мудрости, что сумел устоять перед небывалым напором дезинформации и деидеологизации.

Коммунисты были правы, когда говорили, что представители рабочего класса являются наиболее стойкими носителями лучших национальных и интернациональных традиций и обычаев своего народа. Эту истину подтвердило развитие событий в посткоммунистической Белоруссии. В рабочей среде за все эти годы не зафиксировано ни одного конфликта на межнациональной почве, ни одного случая дискриминационного отношения к рабочим-россиянам.

В промышленности Белоруссии сегодня занято около 300 тысяч этнических русских, из них примерно половина – рабочие. Вторая половина – инженерно-технические работники и служащие. Как правило, они попали в Белоруссию по распределению после окончания российских вузов. Рабочие-россияне – в основном парни, служившие в этих краях в Советской Армии и женившиеся на белорусских девушках, а также приглашенные из России белорусскими предприятиями лица, имевшие дефицитные в республике рабочие специальности.

Эти 300 тысяч этнических русских проживают в крупных, средних и малых городах. Селились они по всей территории неравномерно, и потому мест компактного проживания у них нет.

В сельской местности насчитывается около 200 тысяч русских. В основном это – мужчины, отслужившие срок в армии и создавшие семьи в белорусских селах. Работают преимущественно на технике – водителями и трактористами.

Научная, а также творческая интеллигенция, пишущая на русском языке, в Белоруссии в количественном отношении довольно значительна. Но это, так сказать, «штучный» товар, и что ни деятель, то громкое имя.

Самую крупную часть русской диаспоры в Белоруссии составляют военные пенсионеры. По последним данным, их около 600 тысяч. Столько людей за послевоенные 50 лет пожелали остаться в Белоруссии на постоянное жительство. Многие из них продолжают трудиться в промышленности, бизнесе, органах управления.

Глава 2

ЧЕМОДАН – ВОКЗАЛ – РОССИЯ?


Только вконец невежественные люди считают, что русские появились на территории Белоруссии после октября 1917 года, когда солдаты Западного фронта принесли на своих штыках в Минск большевистскую революцию. На самом деле все было гораздо сложнее.

Однако не будем сейчас касаться отдаленных времен, на эту тему у нас впереди отдельный разговор. Предмет нашего рассмотрения в настоящей главе – день сегодняшний.

Российская печать полна сообщений о незавидной судьбе 25 миллионов русских, оказавшихся за пределами своей родины. В многочисленных публикациях приводятся тревожные сведения об ущемлении прав русскоязычного населения в странах ближнего зарубежья. Формы притеснения самые разные: от не предоставления гражданства со всеми вытекающими отсюда политическими и экономическими последствиями до откровенного шантажирования, сопровождаемого публикацией в прессе списков лиц, у которых, по замыслу авторов этих акций, «должна гореть земля под ногами». А в списках, между прочим, – имена Героев Советского Союза, прочих заслуженных людей, проливавших кровь при освобождении этих земель от фашистских захватчиков.

Вон в Казахстане, который в свое время справедливо называли республикой братства разных народов, запрещены русские общины. Стоило лишь Москве высказать законное недоумение по этому поводу, как президент Назарбаев тут же провел странную историческую параллель: почему это, дескать, Россия так сильно обеспокоилась судьбой русских в Казахстане? Гитлер в свое время тоже проявил трогательную заботу о судьбе немцев в Судетах, и все помнят, к чему это привело…

В Балтии первыми заскандировали на митингах: «Чемодан – вокзал – Россия!» еще в году восемьдесят восьмом. Клич был подхвачен в Молдавии и на Украине, в Центральной Азии и в Закавказье, на Северном Кавказе. Если в Латвии и Эстонии до кровопролитий дело не дошло, то в Таджикистане и Грузии, Азербайджане и Молдавии, других бывших республиках Советского Союза русских насильственно вынуждали покинуть землю, ставшую им второй родиной.

Какой год подряд тянутся в Россию скорбные вереницы беженцев? Седьмой? Восьмой? Девятый? Практически из всех уголков бывшего СССР судьба гонит тысячи несчастных людей с насиженных мест в поисках надежного крова и куска хлеба для себя и своей семьи. Отовсюду ведут беженские тропы, кроме, пожалуй, Белоруссии.

Она – единственная из всех бывших союзных республик, в которой ни разу не гремел злорадный клич: «Чемодан – вокзал – Россия!», где не помнят случая, чтобы улюлюкающая толпа требовала возвращения этнических русских на их историческую родину. Означает ли это, что они совсем не уезжают из Белоруссии? Отнюдь нет.

Жизнь продолжается – люди женятся, разводятся, съезжаются, разъезжаются. Миграция населения была, есть и будет. Невзирая на границы, таможни и прочие барьеры. Правда, темпы миграции меняются в зависимости от мудрости власть предержащих. В целом перемещения населения носят прогрессивный характер.

Есть ли отток русских из Белоруссии? Как такового – оттока нет. Есть обычные переезды, масштабы которых не превышают среднестатистических данных семидесятых – восьмидесятых годов. В семидесятые и в первой половине восьмидесятых годов из Белоруссии в среднем в год уезжало 2,3 тысячи семей русских. Приезжало, тоже в среднем, 3,8 тысячи семей. В первое время после распада СССР статистика была такая: в 1991 году выехало 2,7 тысячи, в 1992 году – 2,6 тысячи, в 1993 – 2,7 тысячи семей. Приехало соответственно 3,7 тысячи, 4,1 тысячи, 4,6 тысячи семей.

Причины отъездов – семейные, бытовые, служебные. Ни до перестройки, ни во время ее, ни в постперестроечное время, когда Белоруссия стала суверенным государством, ни одного случая выезда русских по национальным мотивам! В государственные органы, в общественные организации, в средства массовой информации, не говоря уже о международных учреждениях, защищающих права человека, не поступило ни одной жалобы русского на притеснения его в Белоруссии по национальной принадлежности.

В массовом сознании статус русских в Белоруссии по-прежнему высок. Обновляющееся законодательство республики наделяет всех граждан, независимо от национальности, равными имущественными правами и возможностями для предпринимательской деятельности, свободой перемещения в пределах республики. Для лиц некоренной национальности в Белоруссии нет никаких правовых ограничений при приеме на работу, включая и органы государственного управления. Эти нормы закрепила Конституция Республики Беларусь. В отличие, скажем, от избирательной системы стран бывшей советской Прибалтики, где для русскоязычного населения введены довольно существенные ограничения, в Белоруссии выборы депутатов и иных лиц, избираемых на государственные должности народом, являются всеобщими: право избирать имеют все граждане республики, достигшие 18 лет.

Статья 64 Конституции Республики Беларусь гласит: «В выборах не участвуют граждане, признанные судом недееспособными, лица, содержащиеся по приговору суда в местах лишения свободы. В голосовании не принимают участия лица, в отношении которых в порядке, установленном уголовно-процессуальным законодательством, избрана мера пресечения – содержание под стражей. Любое прямое или косвенное ограничение избирательных прав граждан в других случаях является недопустимым и наказывается согласно закону».

Не содержит ни прямых, ни косвенных ограничительных норм по национальной принадлежности и избирательное законодательство. Равно как и трудовое, имущественное, приватизационное, предпринимательское. Все равны перед законом и имеют право без всякой дискриминации на равную защиту прав и законных интересов. Никому не позволено пользоваться преимуществами и привилегиями, противоречащими закону.

В Конституции закреплено право всех граждан республики иметь равный доступ к любым должностям в государственных органах – в соответствии со своими способностями и профессиональной подготовкой. Это право, по мнению многих опрошенных представителей других национальностей, проживающих в Белоруссии, существовало и прежде и, самое главное, подчеркивали участники бесед, не только декларировалось в документах, но, в отличие от некоторых других стран Содружества, неуклонно соблюдалось. Пролонгировано и право граждан свободно передвигаться и выбирать место жительства в пределах Белоруссии, покидать ее и беспрепятственно возвращаться обратно.

Государственным языком Белоруссии объявлен белорусский язык. Вместе с тем в Конституции отмечено, что Белоруссия обеспечивает право свободного пользования русским языком как языком межнационального общения. Каждому предоставлена свобода выбора языка общения, а также право пользования родным языком. Оскорбление национального достоинства преследуется по закону.



Гражданам Белоруссии, независимо от их национальной принадлежности, гарантировано равное право на труд, то есть на выбор профессии, рода занятий и работы в соответствии с призванием, способностями, образованием, профессиональной подготовкой. Никаких преимуществ и льгот для коренных жителей не предусмотрено.

Подтверждена также свобода создания и деятельности политических партий и других общественных объединений, кроме тех, которые ставят целью насильственное изменение конституционного строя либо ведут пропаганду войны, национальной, религиозной и расовой вражды. Новой Конституцией подчеркнута ответственность государства за сохранение историко-культурного наследия и свободное развитие культур всех национальных общностей, проживающих в Белоруссии.

По мнению опрошенных русскоязычных жителей республики, провозглашенные ранее посткоммунистическим парламентом и закрепленные Конституцией свободы в отношении создания и деятельности национальных общностей – не пустая декларация. Любая национальная община в Белоруссии при желании имеет реальные возможности для своего организационного оформления. Однако Белоруссия – единственная страна Содружества, в которой нет русских общин. Ни на уровне республики, ни на уровне области, города, района, домоуправления.

Для чего создаются общины, землячества, культурные центры и прочие организованные формы проживающих в странах ближнего зарубежья этнических русских? К объединению вынуждают обстоятельства. Знали ли молодые россияне, прибывшие после войны в соседнюю с Белоруссией Литву, чтобы поднимать из руин города, строить дороги и фабрики, что спустя почти пятьдесят лет они окажутся чужими там и абсолютно ненужными России? Русские, посланные Россией в Балтию и ощущавшие себя там полвека как дома, вдруг оказались иностранцами на своей родине. Особенно их дети и внуки. К материальным проблемам, которые сейчас занимают этих эмигрантов поневоле, добавляются и чисто психологические: возраст, незащищенность, утрата иллюзий.

Брошенные на произвол судьбы в трудную для них минуту, люди ищут опору друг в друге. Если о них забыла Россия – та самая, которая послала лучших выпускников своих вузов в другие республики, то забытым ничего не остается, кроме как следовать золотому правилу: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. С этой целью и создаются различные объединения – для материальной, моральной и правовой взаимопомощи. Для сохранения своего историко-культурного наследия.

В Белоруссии ни в одном населенном пункте таких объединений нет. «А зачем они? – искренне удивляются сами русские, отвечая на прямо, без обиняков, поставленный вопрос. – Нас не обижают. Здесь без разницы, что белорус, что русский».

Изъясняясь научным слогом, населяющие Белоруссию русские имеют равные с титульным населением условия для профессиональной и творческой самореализации каждой личности. В тех пределах, безусловно, которые возможны при нынешних реформах. Но, подчеркиваю, условия – равные для всех. От ухудшившейся жизни страдают в одинаковой мере все жители – и коренные, и некоренные.

О многом говорит тот факт, что, несмотря на продолжающееся обособление народов, дележку прежнего, нажитого совместно имущества и неизбежные при этом упреки, обиды и даже вооруженные столкновения, в Белоруссию по-прежнему приезжают русские семьи. Как было показано выше, в последние годы число прибывающих даже возросло по сравнению с благополучными доперестроечными годами. Едут, поскольку Белоруссия издавна славится гостеприимством, доброжелательным отношением ко всем ближним и дальним соседям.

Путь из России в Белоруссию проложен переселенцами не сегодня и не вчера. Да, за годы советской власти миграция переместила сюда миллионы русских. Да, были среди них и есть сегодня такие, кто шел и идет напролом, для кого новые места – нечто вроде безымянного Клондайка, для кого абсолютно безразлично, какие люди и народы жили здесь до них, да и сейчас живут. Но основная масса приезжих была иной, она оставила глубокий след в истории республики. Это – отдельная тема, и мы к ней еще вернемся.

А сейчас посмотрим, правы ли те, кто безапелляционно утверждает, что коммунистическая Москва насильственно колонизировала Белоруссию, направляя туда несметные орды безродных переселенцев с путевками.

Исходят из следующих цифр. К концу Великой Отечественной войны население республики составляло чуть больше 6 миллионов человек. Это – две трети довоенной численности. Каждый третий белорус погиб. В 1945 году белорусов было меньше, чем в конце ХIХ века. Резкое снижение численности населения на западной границе СССР создавало определенные проблемы перед обороноспособностью страны, и Москва приняла решение восполнить потерю трех миллионов погибших за счет трудовых ресурсов, направляемых из промышленных районов Урала, Сибири и Центральной России. Промышленность, работавшая на военные нужды, быстро восстанавливалась, строились новые предприятия. В заводских цехах и поселках зазвучала уральская и нижегородская речь.

Это была, так сказать, вторая крупная волна колонизации. Первую связывают с восстановлением народного хозяйства, разрушенного в ходе Гражданской войны, и последующей индустриализацией конца двадцатых – начала тридцатых годов. Миллионы погибших, умерших в то время от болезней и голода, а также в Гражданскую и Первую мировую, коренных жителей заменили переселенцы, приехавшие по оргнабору из центральных областей России. Мол, уже тогда приехавшие взяли в свои руки бразды правления, заняв в силу профессиональных знаний и квалификации ключевые посты в промышленности, финансах, науке, здравоохранении, культуре.

Однако при более тщательном рассмотрении этот прием, за основу которого берутся резкие колебания в численности коренного населения, мягко говоря, не совсем корректен. Если взглянуть на дооктябрьскую историю Белоруссии, то подобных примеров в ней хоть пруд пруди. Географическое положение белорусских земель таково, что через них всегда прокатывались крупнейшие войны. Кроме боевых потерь, сотни тысяч жизней уносили неизбежные спутники многолетних войн – жестокие эпидемии, неурожаи, голод.

Вот лишь некоторые данные. В 1650 году в Белоруссии было около 2 миллионов населения, а после очередной войны, затронувшей ее территорию, и последующего мора, вспыхнувшего от эпидемии сыпного тифа, к 1670 году осталось всего 1,5 миллиона человек. Однако уже через короткое время население выросло до 2,5 миллиона человек.

За период Северной войны 1700-1721 годов оно снова сократилось до 1,5 миллиона человек. То есть на миллион. И снова – спустя короткое время – достигло довоенного уровня и даже превысило его. По переписи 1897 года, число жителей Белоруссии составило 6,7 миллиона, а к 1914 году достигло 7,5 миллиона человек.

Только абсолютные невежды могут поверить, что убыль населения Белоруссии восполнялась за счет принудительной миграции. В таком случае в республике не осталось бы ни одного этнического белоруса. А их сегодня, как мы уже отмечали, более 80 процентов. Значит, ведут свой род из давних веков.

И все же факт остается фактом: этнических россиян в Белоруссии всегда было достаточно много, хотя подробных статистических сведений нет даже о ХIХ веке, не говоря уже о более ранних эпохах. В произведениях древней белорусской литературы, устном народном творчестве сохранилось много упоминаний о русинах, русичах, русах. Это смелые воины, отличные мастера, надежные друзья. Песни, легенды, сказания доносят до нас их привлекательные образы.

В белорусском фольклоре, берущем свое начало с незапамятных времен, запечатлены отголоски давно минувших эпох, когда у белорусов и русских были общие предки – восточнославянские племена кривичей, дреговичей и радимичей, общее государственное образование – Киевская Русь. Родственные ветви, на которые расчленилась после ее распада древнерусская народность, в ХIV – ХVI веках в условиях обособленности сформировались в русскую, украинскую и белорусскую народности. Они сохранили очень много общего в своей культуре, языках, обычаях. И самое главное – чувство кровного родства.

Голос родной крови не подвластен времени. К какому бы народу ни относил себя сегодня любой славянин, кровь в его жилах все равно течет в одном ритме. От каждого из нас тянется в прошлое, в тьму веков, незримая нить, и даже если не знаешь о ней, она непременно напомнит о себе зовом далеких предков.

Наверное, когда туго натягивается эта невидимая глазу нить, связывающая людей с прошлым, тогда и покидают они отчий дом и трогаются с насиженных мест. Ученым мужам покажется неубедительным такое объяснение, они назовут его, и правильно сделают, односторонним, наивно-романтичным, поэтическим. Хотя, конечно, полностью его не отвергнут.

Если же спуститься с парнасских высот на реальную почву, то в ряду причин, побуждающих русских и по сей день выбирать в качестве места жительства Белоруссию, можно выделить следующие.

Географическое положение. Белоруссия расположена крайне удачно – почти в самом центре Европы. На севере и востоке республика граничит с Псковской, Смоленской и Брянской областями Российской Федерации, на юге – с Украиной, на западе – с Польшей, на северо-западе – с Литвой и Латвией. Сейчас это все суверенные государства, и жить посреди них довольно выгодно с точки зрения предпринимательской и торговой деятельности.

Климат. Его характеризуют как переходный от морского к континентальному. Это значит – умеренный, мягкий.

Лето здесь – самая продолжительная пора года. Оно длится до 150 дней, иногда до конца сентября – начала октября, особенно на юге. В отдельных местах созревают даже теплолюбивые южные культуры – виноград и абрикосы.

Зима в Белоруссии наступает в ноябре. Длится от 105 до 145 дней. Морозы обычно несильные, от 15 до 17 градусов, к тому же долго они не стоят, быстро сменяются оттепелями.

Влажный, относительно мягкий с небольшой амплитудой температур климат республики нравится всем приезжим, особенно тем, кто страдает сердечно-сосудистыми заболеваниями. Недаром в Белоруссии такое невероятное количество отставных военных.

Природа. Она здесь ярка и живописна. На территории республики 10 780 озер. Это ее «голубые глаза», за которые соседи и зовут ее синеокой сестрой-Беларусью. Озера – замечательные места отдыха и базы рыбных хозяйств.

В Белоруссии – 20 780 рек общей протяженностью 90 тысяч километров. Судоходная часть рек – 4 тысячи километров. Остальные служат маршрутами туристских походов на лодках.

Ну и, конечно – краса, богатство и гордость Белоруссии – ее леса. Они занимают более трети территории. В республике нет ни одного безлесного района. Многие шоссейные магистрали и проселочные дороги представляют собой чудесные березовые или липовые аллеи, превращающиеся летом в зеленые коридоры.

Белорусские леса богаты зверем и птицей, грибами и ягодами. Кроме Беловежской пущи, ставшей известной при роспуске СССР, в республике много других пущ. Это уникальные памятники природы, сохранившие во всей своей красе величие первозданного леса.

Неотъемлемая часть пейзажа Белоруссии – знаменитые болота. Представление о них чаще всего связывается с непроходимыми топями (по-белорусски «твань» или «дрыгва»), с малярийными комарами, разлагающейся гнилью. Нередко болота рассматриваются как враждебный человеку компонент ландшафта, который может быть полезен только после осушения. Но это не так. Болота – это естественные плантации ягод, исцеляющих растений, строительных материалов (мох), технического сырья (верба для дубления кож), это охотничьи угодья. Но главное – болота выполняют водоохранную и водорегулирующую функции. Зимой и в середине лета, когда наступает острый дефицит воды, они питают реки, смягчают температурные колебания.

Территория. Она компактна, не очень большая (шестое место в бывшем СССР после России, Казахстана, Украины, Туркмении и Узбекистана). Россияне давно поняли, что жить удобнее не в гигантской стране с ее немереными просторами и отсутствием дорог, а в средних размеров хорошо обустроенном государстве с разветвленной сетью населенных пунктов, отстоящих друг от друга не на десятки, а то и сотни километров безлюдья.

Небольшая Белоруссия как раз отвечает этому эталону: с юга на север она протянулась на 550 километров, с востока на запад – на 640. Площадь территории республики – 207,6 тысячи квадратных километров.

Плотность населения. Белоруссия заселена довольно плотно. В среднем на 1 квадратный километр приходится 50 человек. Это почти в четыре раза выше, чем было в целом по СССР, и вдвое больше, чем в США. Почти три четверти населения – 68 процентов – проживают в городах и поселках городского типа.

Условия жизни. Белоруссия привлекает внимание мигрантов еще и тем, что ее города и другие населенные пункты очень удобны для жизни, труда и отдыха. Разрушенные в годы последней войны, они отстроены практически заново и не знают свойственных старым городам трущоб и загрязненности узких улочек, ветхого жилья и коммуналок – бича Москвы, Петербурга и других крупных российских промышленных центров. Более пяти десятков новых городов, построенных в послевоенное время, поднялись прямо в чистом поле или среди лесов. Это Новополоцк, Светлогорск, Белоозерск, Жодино, Солигорск, Новолукомль… Широкие, ровные проспекты, красивые жилые микрорайоны, море цветов на площадях и бульварах. Все города – молодые и старые – окружены замечательной зоной отдыха. 75 процентов минчан, например, имеют возможность в выходные дни отдыхать у воды, не покидая черту города.

Заново возродилась и белорусская деревня. На месте сожженных в годы войны сел возникли новые, радующие глаз планировкой и архитектурой. Они все благоустроены, газифицированы, большинство их обеспечено горячим водоснабжением. Жизнь в этих поселениях мало чем отличается от городской. Неспроста все больше семей предпочитает жить на лоне природы, где преимущества сельского бытия удачно сочетаются с городскими удобствами.

Условия труда. В недрах Белоруссии нет каменного угля, железных руд и прочих полезных ископаемых, которые бы потребовали создания добывающей промышленности и соответственно тяжелого, изнурительного труда.

Развитая электронная и легкая промышленность, сельское хозяйство, транспортная система, сфера обслуживания – вот что привлекало в Белоруссии переселенцев.

Продолжительность жизни. В Белоруссии одна из самых высоких средняя продолжительность жизни населения – почти 75 лет. Это в два раза выше, чем было в конце прошлого века. В республике около тысячи долгожителей – людей старше ста лет.

Хорошие люди. О белорусском народе говорят и пишут только положительное. И это не ради красного словца, не дань моде и дипломатическому протоколу. Белорусы трудолюбивы и терпеливы, искренни и радушны. Они надежны в беде и отзывчивы к чужому горю. В 1941 году белорусские женщины прятали в своих домах беженок – жен командиров Красной Армии, чьи мужья оказались в окружении. В Западной Белоруссии, куда Красная Армия вошла в сентябре 1939 года, отношение к военным из России было разное. Сердобольные белорусские крестьянки укрывали командирские семьи, делились с ними последней кринкой молока и краюхой хлеба.

Путешественники, посещавшие белорусские земли в прошлые столетия, дружно отмечали, что белорусы откровенны и простодушны, хорошо сохранили одежду, язык и некоторые обычаи своих предков. С малолетства привыкшие к лишениям всякого рода, мужественно переносят голод, стужу и всякую нужду. Мужчины охотники курить табак, оба пола любят попировать на похоронах, свадьбах, крестинах, где главным угощением бывает водка.

«В праздничные и воскресные дни, – писал генерал-майор М. С. Без-Корнилович в своей изданной в 1855 году книге «Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии», – крестьяне со своими женами и взрослыми дочками, нарядясь в лучшие платья, отправляются в приходскую церковь к обедне: оттуда одни возвращаются домой, другие, зайдя в корчму, в ней остаются до ночи.

Корчма в Белоруссии – крестьянское сходбище всех возрастов и состояний: место отдыха после работы, зала совета, брани и плясок; в ней решаются споры, заключаются условия, мировые и разные сделки. В ней в праздничные дни парни с девицами танцуют под скрипку, а чаще всего под свой народный инструмент дуду, похожую на волынку. Нередко случалось, что сделанное между молодыми знакомство в корчме оканчивалось брачным союзом в церкви.

Белорусский крестьянин если сыт, одет и не обременен работою – весел, добр, разговорчив, трудолюбив».

Белорусский народ никогда не испытывал вражды к представителям других национальностей. Испокон веков на этой земле все жили одной семьей, в мире и согласии. Никаких трений и упреков. Русскоязычное население всегда чувствовало себя здесь как дома.

Кажется, я ответил на главные вопросы, почему русские охотно селились в Белоруссии. Хотя эту тему можно развивать и дальше. Например, говорить о высокой культуре человеческих взаимоотношений, об обстановке, которая характеризует подлинно цивилизованное общество.

Русские в Белоруссии – это, конечно, не те русские, которые, скажем, живут в Москве, Питере или в центральных районах России. Хотят этого 1,2 миллиона этнических русских или нет, но в их жилах кровь течет в белорусском ритме, и Толстой и Достоевский, изучаемые в студенческих аудиториях Минска или Гомеля, воспринимаются иначе, чем, к примеру, в Томске или Нижнем Новгороде.

Русские в Белоруссии, безусловно, облучены средой обитания. Они и сами влияют на окружающих, но процесс этот – не улица с односторонним движением.

Кто скажет, что такое русскость? Что составляет ее неповторимость? Нежность и доброта Аленушки? Жертвенная терпеливость Иванушки? Молодцеватость Ильи Муромца или жесткое предвидение Петра I? Нынешнее тревожное приграничье или тишина древних засечных черт? Мужество политрука, сказавшего: «Велика Россия, а отступать некуда»?

Русскость – это когда заиграет на улице гармошка и люди бросают недоделанные дела, выбегают на крыльцо и слушают, слушают… Это когда льются песни, широкие, словно луговые туманы над Окой, когда хочется беспричинно плакать. Это удивительные краски, звуки, чувства, слова. Им до конца истории человечества оставаться в любом зарубежье капелькой России.

Во время последней переписи населения Белоруссии обнаружилась любопытная деталь: более трехсот тысяч лиц некоренных национальностей назвали своим родным языком белорусский. Из них русских было менее тысячи. Абсолютное большинство из почти 1,2 миллиона русских (99 процентов) не знают и не хотят знать язык своей второй родины.

Прозападно настроенная часть белорусской интеллигенции видит в этом неуважение со стороны пришельцев к культуре своего народа, обвиняет их в пренебрежении, высокомерии по отношению к «младшему брату».

Спору нет, русские, владеющие белорусским языком, хотя бы разговаривая на бытовом уровне, почувствовали бы себя гораздо увереннее. Ведь благодаря языку они постигли бы другой образ мышления. Знание чужого языка способствует также преодолению недоверия, непонимания.

Другое дело, что этих явлений, слава Богу, в Белоруссии нет. Да и языки настолько близки, а слова так созвучны, что русские без напряжения понимают смысл сказанного по-белорусски. К тому же большинство белорусов разговаривает преимущественно по-русски, и очень многие титульные жители своего языка не знают.

Действительно, лишь бы было взаимопонимание! Силовое вмешательство в эти процессы, их государственное регулирование вряд ли пойдет на пользу. Это как раз та самая деликатнейшая сфера, которая должна развиваться не по указу или распоряжению очередных правительственных чиновников, а по жизни, по традиции, по народному хотению – естественным, ненажимным путем.

Не следует, наверное, сбрасывать со счетов и следующую особенность, которую понимают умные люди и потому не делают трагедии из нежелания русских овладевать местными языками, будь то литовский или молдавский, киргизский или таджикский. Речь идет о том, что русские никогда и нигде не будут ощущать себя национальным меньшинством. Это огромная нация с великой историей и культурой. Немцы, англичане, французы, американцы – тоже большие народы – ведут себя точно так же. Изучать чужой язык им кажется ненужной блажью.

Глава 3

БЫЛИ ЛИ КОНФЛИКТЫ МЕЖДУ БЕЛОРУСАМИ И РУССКИМИ


В советские времена история взаимоотношений двух народов, особенно на межгосударственном уровне, традиционно подавалась в идиллически-пасторальных тонах. Официальная трактовка этих отношений не дает даже малейшей лазейки для сомнений. Все расставлено по полочкам, на все вопросы даны ответы.

Поверхностное знание прошлого сыграло злую шутку с окружением российского президента Бориса Ельцина, когда после подписания соглашения между странами Содружества о возвращении культурных ценностей белорусская делегация получила в подарок старинную картину с эпизодом боя под Оршей 8 сентября 1514 года. Дарившие простодушно полагали, что если на полотне изображено русское воинство, бьющееся с иноземцами, и дело происходило под Оршей, то белорусы наверняка воевали на стороне русских. Увы, белорусские земли тогда входили в состав Литовского княжества, и белорусские боевые дружины 8 сентября 1514 года сильно «накостыляли» москалям, одержав над ними победу. Московский князь Шуйский получил сильнейшую «конфузию» и вынужден был отдать приказ о ретираде.

Казус с передачей картины немало позабавил знатоков истории. Сей случай даже выплеснулся на страницы прессы, в том числе и российской. Можно себе представить, с каким удовольствием злорадствовали по этому поводу близкие к Белорусскому народному фронту периодические издания.

Впрочем, в подобные ловушки и по сей день попадают многие государственные мужи новой России, имеющие весьма смутное представление об истории взаимоотношений белорусского и русского народов. Ее трактовка в школах и вузах напоминала езду в трамвае – все по одному и тому же маршруту, проложенному казенной учебной программой и скучным донельзя учебником, этими двумя рельсами учебного процесса. Каждая формулировка получила высочайшее одобрение, спорные эпизоды были выпрямлены и упрощены, в оборот запущены идеологически выверенные толкования. Сверхзадача – убедить, что между русскими и белорусами никогда не было ни разногласий, ни трений, не говоря уже о военных столкновениях.

В этом убеждено абсолютное большинство нынешнего поколения. Попробуйте сказать что-то противоположное – никто не поверит. Сразу обвинят в антипатриотизме, отсутствии любви к Родине.

А что такое патриотизм, любовь к отчизне? Заверения в глубоких чувствах? Торжественные клятвы? Вслух провозглашенные новобранцем с листа слова военной присяги? А может, есть патриотизм, так сказать, фразеологический? Воплощенный в неисчислимых школьных сочинениях, газетных публикациях? Или сентиментальный? Сейчас в чиновничье-бюрократической среде признаком демократической приверженности является провозглашение третьего тоста: «За Россию!» Слащаво-приторные призывы за возрождение России звучат на всех углах.

Кто больший патриот: сатирик Гоголь, который беспощадно выкорчевывал пороки российского крепостничества и изобличал закостеневшие нравы, или сотни тысяч его добропорядочных современников, млевших от радостного осознания чистоты своих верноподданнических чувств к вере, царю и отечеству? Мудр академик Д. Лихачев: если родители замечают в своих детях не только хорошее, то делают это исключительно ради того, чтобы дети стали лучше.

В 1987 году, когда власти Ленинграда, вопреки своим обещаниям, ночью все же разрушили гостиницу «Англетер», в которой когда-то покончил с собой Сергей Есенин, тысячи молодых горожан высыпали на улицы с протестом. «Нам не нужна копия Родины, нам нужна сама Родина!» – такие плакаты несли на Исаакиевской площади. Это был ответ тем, кто пытался успокоить молодежь обещаниями, что фасад гостиницы будет восстановлен таким же, каким он был.

«Нам не нужна копия Родины, нам нужна сама Родина!» Вдумайтесь в эти слова. По аналогии можно воскликнуть: нам не нужны версии истории, выгодные власть предержащим, нам нужна подлинная история. Но есть ли историки в России? А в Белоруссии? В других странах Содружества, входивших в СССР в качестве союзных республик?

Наверное, пока еще нет. В советское время функции историков выполняли партийные чиновники. Они излагали прошлое, выполняя социальный заказ режима. Излагали, как правило, одномерно, оценивая прошлое с точки зрения идеологических догм своего времени. Исторические деятели представали иконоподобно, без свойственных каждому человеку колебаний, слабостей. Забывалась прописная истина: нынешнее – это последний день прошлого. Стремясь в будущее, мы сами становимся прошлым. Уроком для своих наследников.

Главный урок такой: нет ни одного учебника, который отвечал бы требованиям сегодняшнего дня, излагал бы события прошлого с точки зрения разных исторических школ. Преподавание истории как в Белоруссии, так и в России – настоящая проблема. Прошлое, в том числе и взаимоотношения двух народов – русского и белорусского – было не таким идиллическим, как излагалось в старых учебниках, и потому активно пересматривается в Варшаве, Вильнюсе и вот теперь под влиянием новейших исследований и в Минске. Все больше публикаций, научных семинаров и симпозиумов, где отношения Москвы и Минска предстают не такими уж ровными и гладкими, и даже известные хрестоматийные события подаются в нетрадиционном ключе. При этом ссылаются на замалчиваемые при коммунистах древние книги и архивные документы, недоступные в прошлом для исследователей.

Официальная точка зрения на истоки белорусского этноса не претерпела пока существенных изменений. В учебных программах средней и высшей школы республики неизменным остается тезис о том, что предками белорусов были восточнославянские племена кривичей, дреговичей и радимичей. В первой половине IХ века на землях дреговичей и полочан возникли Туровское и Полоцкое княжества. Это были первые государственные образования на нынешней территории Белоруссии. Не отрицается общеизвестный научный факт и относительно того, что оба княжества входили в состав Киевской Руси.

Дискуссии ведутся вокруг того, каким образом Туров и Полоцк были включены в могущественное феодальное государство с центром в Киеве. Добровольно или принудительно? Путем установления родственных связей между князьями или с помощью огня и меча? Говоря об обоих вариантах вхождения в Киевскую Русь, молодые белорусские исследователи тем не менее осуждают второй путь: в те дикие времена князь шел на князя, даже близкие родственники враждовали между собой, и вообще нравы были весьма жестокими. Хотя в ином споре нет-нет да и бросят камешек в огород соседа: мол, Туров и особенно Полоцк были богатыми городами, занимали выгодное положение на торговых путях из варяг в греки, вот и разгорелись аппетиты у старшего братца.

Но это, походя, как бы в шутку. В учебниках по-прежнему сохраняется тезис о том, что белорусы, украинцы и русские в IХ – ХI веках составляли единую древнерусскую народность с общим языком, культурой и обычаями. Общим наследием трех братских народов называются выдающиеся памятники культуры и истории Киевской Руси – поэмы «Слово о полку Игореве» и «Повесть временных лет».

Учебники сохраняют прежние формулировки причин распада Киевской Руси на отдельные княжества. В традиционном ключе излагается борьба с монголо-татарским нашествием, немецкими и шведскими завоевателями, в результате чего обособленные княжества ослабли, чем не преминули воспользоваться литовские князья, которые в ХIII – ХIV веках подчинили себе западные земли Древней Руси, образовав Великое княжество Литовское.

В научных же кругах и народофронтовской прессе сначала робко, а затем все смелее зазвучали голоса, отрицающие историческую близость русского, украинского и белорусского народов. Пока эта тема не выходит за рамки узких научных дискуссий, она не имеет широкого размаха и, похоже, большого числа сторонников. Публикации проходят в малотиражных изданиях на белорусском языке и массовой аудитории не имеют.

Утверждается, например, что древнерусского народа вообще не было. Его придумали российские историки. К терминам «древнерусский народ», «единый русский народ» они обращались, когда возникала необходимость оправдать имперскую политику Москвы. В прошлые века, оправдывая экспансию и господство над белорусами и украинцами, эти историки истово пропагандировали концепцию существования «трех племен единого русского народа – великоросов, малоросов и белорусов».

В советский период, когда белорусский и украинский народы юридически получили свою государственность, эта концепция была приспособлена к новым условиям. Она трансформировалась в тезис о существовании «древнерусской народности как колыбели трех братских народов», которые вскоре должны были, согласно коммунистической доктрине, слиться в «новую общность», что по сути означало ассимиляцию.

А что же было на самом деле?

По мнению современного белорусского историка Сергея Тарасова (сборник «100 вопросов и ответов из истории Белоруссии», Минск, 1993 год, издание газеты «Звязда», в 1917-1991 годах являвшейся органом ЦК Компартии Белоруссии), когда-то, с VII – VI столетий до рождения Христова, земли Восточной Европы были заселены разными народами: на территории современной Белоруссии проживали балты, Украины – скифо-сарматы, России (от Каспия по Волге до Карелии) – угро-финны.

В VII – VI веках до рождения Христова на эти пространства со своей прародины в Висло-Одерском междуречье и западном Белорусском Полесье пришли славяне. Результатом их смешения с местным населением стало зарождение новых народов – белорусов, украинцев, русских. В зависимости от того, с кем сливались славяне, формировались и новые языки, традиции, менталитет.

Сергей Тарасов считает, что на этнической территории Белоруссии расселилось несколько славянских племен: кривичи (Витебская, Смоленская, Виленская, частично Невельская области), дреговичи (центральная Белоруссия и северное Полесье), родимичи (Могилевская, Гомельская, западная часть Брянской области). Объединившись, кривичи и дреговичи в Х веке создали могучую державу – Полоцкое княжество, ставшее ядром белорусской нации.

Следовательно, исходя из этой логики, то, что некоторыми называется «древнерусское государство», строго говоря, никогда не существовало. Многочисленные попытки князя Владимира в конце Х века оружием объединить все восточнославянские земли в конце концов потерпели неудачу. Полоцкая земля в острой борьбе отстояла свою независимость.

По мнению специалистов из Академии наук Белоруссии, ничего нового в этой версии нет. Белорусы, помнящие немецко-фашистскую оккупацию, знают, что оккупационная пресса в 1941-1944 годах тоже много писала о так называемой «кривской» теории одного из деятелей Белорусской Народной Республики двадцатых годов В. Ластовского, согласно которой между белорусами и русскими нет этнического родства. Белорусы по антропологическому типу относятся к арийцам – западноевропейцам, утверждал В. Ластовский, а русские, в особенности великоросы, являются ассимилированными монголами.

Эта теория имела широкое хождение в 1918 году. Пресса Рады Белорусской Народной Республики (БНР), а это 14 газет, развернула тогда массированную кампанию по обработке общественного мнения белорусов, трубя о том, что их истоки вовсе не в древнерусских племенах, а в западных арийцах. В период оккупации 1941-1944 годов эта теория была эксгумирована и вновь запущена и оборот, ставя целью вбить клин между белорусским и русским народами. Нынешние молодые сторонники арийского происхождения приводят в ее пользу потрясающий аргумент: по плану освоения новых территорий на востоке, разработанному Гитлером и его окружением, белорусы не подлежали истреблению, как другие «неполноценные» народы. Белорусы вполне подходили для дальнейшего существования на своей земле, правда, после онемечивания.

В 1993 году академическое издательство «Навука i тэхнiка» («Наука и техника») выпустило подготовленную Обществом белорусского языка имени Франтишека Скорины книгу Я. Найдюка и И. Косяка «Белоруссия вчера и сегодня. Популярный очерк из истории Белоруссии».

Из предисловия узнаем, что в годы оккупации Белоруссии немцами эта книжица пользовалась статусом школьного учебника для детей белорусов. Толкование происхождения белорусского народа здесь прелюбопытнейшее. Цитирую: «Откуда взялись люди на белорусских землях – наука не дает нам ответа. Судя однако по расовому происхождению жителей, можно сделать некоторые выводы. Жителями белорусских земель в абсолютном большинстве являются белорусы, относящиеся к семье народов славянских, арийского происхождения. Родиной арийцев одни ученые считают современную Персию за Каспийским морем в южной Азии, которая якобы вообще была местом появления первого человека, а некоторые ученые утверждают, что родиной арийцев была Германия. Немецкий же ученый Поше утверждает, что родиной арийцев была Белоруссия, главным образом Минщина и Пинщина. Если так было, как говорит Поше, то можно полагать, что арийская раса возникла из тех народов, которые жили в нашем краю и в соседних в эпоху неолита… Необходимо знать, что название «арийцы» происходит от санскритского слова «агуа», что обозначает господин, властитель. В противоположность арийцам, народы других рас называются в Индии «даса» (невольники, подданные), или «апагуа» – не арийцы, не властелины…»

Многое в истории никогда не перестанет интересовать нас. Исследователи разных времен пытались объяснить происхождение термина «Белая Русь». Но достоверных ответов, с которыми бы все согласились, нет. Не появились новые версии и в посткоммунистическое время. Историки новой волны – и те, кто откровенно ориентируется на Запад, и те, кто называет себя независимыми, – не опровергают пока результатов старой школы исследователей, согласно которым название «Белая Русь» применительно к нынешней территории республики сложилось лишь в прошлом веке. Не подвергаются пересмотру и хрестоматийные положения белорусской исторической науки о том, что первоначально, в ХI – ХII веках, «Белой Русью» называли только Суздальские земли, затем название распространилось на Московскую Русь, а позже – в ХIV- ХVI веках – сдвинулось к западу – Смоленску, Полоцку и Витебску, где и закрепилось.

Тайна названия страны, безусловно, не оставляет белорусов равнодушными. Обретение независимости в значительной мере способствовало подъему национального самосознания, пробуждению интереса к своей древней и современной истории. Из многочисленных дискуссий, проведенных прессой республики с участием историков, этнографов, филологов, краеведов, рядовых граждан, вырисовывается несколько версий. В обобщенном виде их можно сформулировать следующим образом.

Одежная. Согласно этой версии, Белоруссия получила свое название от цвета белой, полотняной одежды, которую носило население. Исстари здесь выращивают лен. Термин «Белая Русь» связывают также с цветом волос белорусов. Они тоже льняные, светлые.

«Чистая». То есть незанятая, свободная, независимая. Название возникло потому, что сюда не докатились монголо-татарские орды. Да и Литва еще не успела покорить эти земли.

Религиозная. В основу этой версии легло предположение о том, что Белая Русь обозначала земли с христианами «греческой веры» в отличие от Черной Руси, где держалось «поганство» (язычество).

Версии, обсуждаемые молодыми исследователями, не входят в противоречие со взглядами, выдвигавшимися учеными коммунистической эпохи. И те осторожничали в объяснении происхождения названия Белоруссии, не отдавая предпочтения ни одной из гипотез. Новые историки, кажется, больше склоняются в пользу разницы религиозного состояния населения, имея в виду, что христианизация людей здесь началась одновременно с крещением киевлян, и к ХII веку православие имело в Белой Руси почти двухвековую историю.

В государственных учебных программах остался без изменения тезис, согласно которому Белоруссия, становившаяся объектом нападения и оккупации со стороны различных завоевателей, с помощью своих русских братьев в конце концов избавлялась от иностранного господства. А когда требовалось, белорусский народ приходил на помощь соседям.

В качестве примеров приводятся битвы на Калке, в Диком поле на Синей Воде и, конечно, знаменитое сражение на Куликовом поле.

В 1223 году на реке Калке сошлись на свой первый крупный бой русские и татары. Русские дружины выступали в этой битве в союзе с половцами. Как известно, сражение закончилось неудачно для объединенных сил русских княжеств, которые потерпели полный разгром. Поражение на Калке послужило прологом к нашествию Батыя на Русь.

В исторической литературе, выходившей в Белоруссии и касавшейся этого периода, всегда подчеркивался факт: в трагической битве на Калке участвовали и белорусские отряды. В древних летописях среди погибших на Калке князей упоминается имя несвижского (Несвиж – ныне районный центр в Минской области) князя Юрия. И хотя хроники не сохранили имен других белорусских князей, исследователи полагают, что Юрий был не единственным среди погибших.

Участие белорусских отрядов в битве на Калке приводилось в качестве примера, подтверждавшего давность и прочность родственных уз, связывавших два братских народа. Ревизии этого положения в серьезной научной литературе, а также в школьных и вузовских учебниках по истории Белоруссии пока нет, но в периодике нет-нет да и промелькнет сенсационный «особый взгляд», отличающийся нетрадиционной оценкой давнишнего исторического события. Русские князья, мол, сами спровоцировали татар, а поражение – неизбежная расплата за коварство и вероломство. В более привлекательном свете предстают противники русских дружин – татары. Они ведь имели формальное право предать мечу и огню все белорусские земли в отместку за участие в битве на Калке на стороне русских. Батый сжег почти все русские земли, разрушил Киев, утопил в крови галицкие и волынские княжества, опустошил Венгрию, Малопольшу и Силезию, но на белорусские земли не пошел.

А момент, между прочим, был удобный. В тяжкий год, когда под топотом копыт татарских полчищ стонала русская земля, на западе ливонские меченосцы объединились с прусскими крестоносцами и образовали Тевтонский орден, который не скрывал своих притязаний на литовские, а потом польские и белорусские земли. Белорусские отряды не могли бы противостоять сразу двум врагам одновременно.

Однако Батый не двинул свои орды на белорусские земли. Какое благородство, в отличие от коварных русских, которые заманили простодушного несвижского князя Юрия, ставшего невинной жертвой плетущих хитроумные интриги соседей! Выходит, и поворот Батыя с древнего селигерского пути, по которому татарские полчища двигались к Великому Новгороду, тоже проявление благородства хана, а не результат непогоды, закрывшей дороги? Официальная точка зрения относительно того, почему Батый не пошел на белорусские земли, разделялась большинством ученых. Она объяснялась непроходимостью белорусских лесов и болот для татарской конницы, привыкшей к степным просторам.

Белоруссия никогда не подчинялась Золотой Орде, никогда не знала азиатской неволи. Термины «монголо-татарское нашествие», «монголо-татарское иго», «домонгольский период» к Белоруссии не имеют никакого отношения. Здесь, в отличие от русских земель, которые 240 лет входили в состав Золотой Орды, естественный процесс исторического развития не нарушался, благодаря чему еще столетиями жило вече – институт средневековой демократии, в то время как в Московском государстве господствовала азиатская деспотия.

По-новому, хотя и робко, трактуется разгром татар на Синей Воде в 1362 году. До недавнего времени незыблемым был постулат о том, что белорусы, литовцы и украинцы оказали братскую помощь томящемуся под монголо-татарским игом русскому народу. Победа на Синей Воде отняла у татар Подолье, считавшееся житницей восточно-славянского юга.

Отняла – в чью пользу? Над этим вопросом почему-то раньше не задумывались. Раз братки-белорусы оказали братскую помощь, значит, она пошла во благо русским.

Но ведь русские земли тогда были завоеваны Ордой. И русские отряды входили в состав татарских, говоря современным языком, вооруженных сил. Следовательно, в Диком поле на Синей Воде белорусы заодно с литовцами и украинцами колошматили русских братьев?

Этот факт белорусская советская историография старательно замалчивала. И вот сейчас он является козырем в руках тех, кто доказывает, будто в белорусско-русских отношениях не все шло гладко. Да, славянская житница Подолье была отнята у татар. У татар или у русских? И второй вопрос: отнята-то отнята, а к кому присоединена? К кому шло присоединение русских княжеств: Киевского, отбитого в 1365 году, Мстиславского, Торопецкого, Брянского, Трубчевского, Новгород-Северского, Путивльского и прочая, и прочая?

Отбитые русские земли присоединило к себе Великое княжество Литовское, кровно заинтересованное в разгроме Москвы или хотя бы в ее военном ослаблении. Когда Великое княжество Литовское нацелилось на Смоленск, стало ясно: Литва и Москва неминуемо двигались к столкновению. К 1380 году – году Куликовской битвы – враждебность сторон уже имела достаточную историю. Белорусские советские историки не любили вспоминать о том, что в 1368 и 1370 годах вооруженные отряды Великого княжества Литовского провели успешные походы на Московское княжество, дважды разрушали его столицу и осаждали Кремль. А Великое княжество Литовское было, как подчеркивают нынешние исследователи, государством белорусско-литовским.

Многие историки, и не только прозападной ориентации, считают это время золотым веком белорусской нации. Почти два столетия – ХIII и ХIV – в развитии Великого княжества Литовского преобладало белорусское начало. Государственным языком этой державы был белорусский – русский, как его тогда называли. Русское население, в свою очередь, величало всех выходцев из Великого княжества Литовского литвинами – независимо от того, был ли это белорус, украинец или жмудин. Литвином, например, в Москве называли знаменитого белорусского просветителя, гравера-печатника Петра Мстиславца, который переехал в Русское государство. Литовским войском, а то и литвой называли на Руси вооруженные силы Великого княжества. Впрочем, для белорусов все русские из Московской Руси были «московитами», «москалями».

Белорусский язык был не только языком великокняжеского двора и канцелярии, но и языком всей феодальной знати. На белорусском языке были составлены и изданы главные государственные документы, своды законов: Вислицкий статут 1423-1438 годов, Судебник Казимира Ягайловича 1468 года, Статуты 1529, 1566 и 1588 годов, Трибунал 1586 года. Лишь с конца ХVII века белорусский язык постепенно стал вытесняться из официального делопроизводства. И сменился белорусский язык не литовским, а польским.

Кстати, Статуты Великого княжества Литовского 1529, 1566 и особенно 1588 годов – это, по сути, первая белорусская Конституция. В Статутах предусматривалась уголовная ответственность шляхтича за убийство простого человека, провозглашалась идея веротерпимости, запрещалась передача свободного человека за долги или преступления в неволю, ограничивалось наказание несовершеннолетних (до 16 лет). Статут 1588 года переводился на другие европейские языки. В нем впервые провозглашалось верховенство права.

Образование Великого княжества Литовского связывают с именем Миндовга, который был первым объединителем белорусских и некоторых литовских земель в единое государство. Князь Миндовг для Белоруссии и Литвы по значимости примерно то же, что князь Александр Невский для России. Героический склад личности Миндовга, его крупный государственный ум и громкие дела стали темой художественно-исторических изысканий молодых белорусских писателей, создавших за годы горбачевской перестройки и последовавшей затем суверенности Белоруссии горы литературы об этом легендарном человеке, чья активная политическая и военная деятельность продолжалась почти полвека. Поскольку достоверных сведений о нем сохранилось мало, то все авторы изображают его «облитовившимся» белорусом из династии полоцких князей. Кто он был на самом деле, откуда пришел в белорусский город Новогрудок и в каком качестве, почему сделал Новогрудок столицей новообразованного государства, неизвестно. Тем не менее интерес к личности Миндовга, происхождение и насильственная смерть которого теряются в глубине веков и до сих пор не раскрыты ни литовскими, ни иными европейскими учеными, в центре внимания белорусских писателей, поэтов, драматургов, художников, особенно выходцев из западных областей республики, где проживает много католического населения. Такая завидная приверженность своему герою отчасти объясняется и тем, что Миндовг, будучи православным, переменил веру и принял католичество.

В состав Великого княжества Литовского входили огромные территории Восточной Европы. Это была настоящая империя, границы которой простирались от Балтийского до Черного моря. Под протекторатом княжества находились Новгород Великий, Псков и Рязань. Оно претендовало на лидерство в славянском мире. Белорусские земли составляли основу его экономического и военного могущества.

Эпоха Миндовга привлекает художественную интеллигенцию потому, что при нем была разработана первая государственная символика белорусов – герб «Погоня», представляющая всадника с поднятым мечом. В основу герба Миндовг положил глубоко народный символ «Погоня», который в широком смысле обозначал всеобщее ополчение, призыв на войну или набег. В годы советской власти этот символ в Белоруссии был запрещен, он отождествлялся с националистическими силами, ориентирующимися на Запад и враждебно относящимися к Москве. Уместно будет сказать, что немцы в годы оккупации Белоруссии разрешили возродить этот герб, и он появился на флагах фашистских пособников. Реанимация «Погони» в последние годы существования БССР была чревата крупными общественно-политическими потрясениями, конфликтами между руководством правившей компартии и нарождавшейся оппозицией.

Обращает на себя внимание – нет, не переоценка роли Куликовской битвы, которая предрешила конец монголо-татарского гнета на русских землях и послужила началом становления сильной Московской державы, а как бы это правильнее сказать… дополнительная информация к размышлению. До переоценки, судя по всему, дело еще не дошло, а вот новых сведений сообщается довольно много. Какой характер они имеют и на что направлены, можно легко догадаться. Впрочем, рубрики публикаций вполне безобидные: «Без белых пятен истории», «Начистоту о прошлом» и т. д.

Итак, 8 сентября 1380 года. Куликово поле. В жестокой сече сошлись две стены – русские воины под началом московского князя Дмитрия Донского и ордынцы хана Мамая. Победил Дмитрий Донской, введя в критический момент боя засадный полк, укрытый в зеленой дубраве.

Ба, да неужто Мамай, опытнейший полководец, не проигравший дотоле ни одного сражения, позволил так легко обойти себя? Неужели он потерял всю свою осторожность, весь свой боевой опыт, что не удосужился иметь в резерве некую боевую единицу, и, словно неопытный мальчишка, двинул в сечу все свое наличное войско? Так ли уж ему не было чего противопоставить внезапно появившемуся засадному полку Дмитрия Донского?

Оказывается, в резерве у Мамая было 8-тысячное войско – на всякий непредвиденный случай. Но в критический момент боя его не оказалось в нужном месте. Резервное войско Мамая находилось в 20 верстах от Куликова поля. Это войско было белорусско-литовское.

Ты уже озадачен, читатель? Как, разве возможно такое – белорусы, братья русских по крови и вере, готовились сражаться против своих? Это ложь, клевета, фальсификация истории.

Наоборот, в недавних исследованиях и даже в школьных учебниках подчеркивалось: на Куликовом поле бок о бок с русскими рубились белорусы. В передовом полку храбро сражалась белорусская дружина Глеба Друцкого (Друцк – старинный белорусский город, сохранился по сей день), полк правой руки возглавлял полоцкий князь Андрей. Полочане дрались храбро, отчаянно.

Откуда же взялся миф о 8-тысячном белорусско-литовском войске, которое выступило на стороне Мамая и которое хан держал в резерве для решающего момента боя? Увы, это не миф.

Такое войско численностью 7-8 тысяч человек действительно было. В белорусской советской историографии оно называлось нейтрально – войско Ягайло. Ягайло с 1377 года сидел на виленском троне Великого княжества Литовского, которое к тому времени разделилось на две половины: Виленскую и Трокскую. Приняв великокняжеский венец, Ягайло возглавил Виленскую половину и продолжил политику военного давления на Москву. Как отмечалось выше, отец Ягайло, Ольгерд, в 1368 и 1370 годах провел успешные походы на Московское княжество, разрушил столицу, брал в кольцо Кремль, каменные стены которого, однако, выдержали осаду.

«Войско Ягайло» – такая формулировка устраивала всех. И против исторической правды не грешили, и невыгодную ситуацию своим именем не называли. Детализацию могли бы расценить как проявление национализма и недружественный акт по отношению к Москве. Стыдливое умолчание этого инцидента белорусскими советскими историками вплоть до восьмидесятых годов, придирчивое просеивание прошлого сквозь густое сито тогдашних идеологических установок, безжалостное вымарывание цензурой всего, что хоть в какой-то мере могло повредить создаваемому представлению о белорусско-российских отношениях, используется в своих целях современными национал-радикалами. Известные в общем-то факты выдаются за откровения, за новое слово в исторической науке. Таковы, к сожалению, плоды излишней осмотрительности и боязни касаться сложных и противоречивых проблем прошлого.

Настроенный враждебно по отношению к Москве, Ягайло принял предложение Мамая стать его союзником. И двинул свое войско к Куликову полю. Расположись хоругви Ягайло напротив русского засадного полка, и еще неизвестно, с каким результатом закончилась бы Куликовская битва. Засадный полк – главная козырная карта Дмитрия Донского – был бы скован белорусско-литовскими конными отрядами и не появился бы внезапно в решающий момент на решающем участке боя. Но войско, которое вел сам Ягайло, не пришло вовремя к месту, где его ждал терпящий поражение Мамай.

В немногочисленных научных работах советского периода – в основном, аспирантских – делались попытки объяснить факт неучастия войск Ягайло в Куликовской битве на стороне татар исключительно единственной причиной – религиозной. Белорусы, составлявшие большинство в хоругвях Ягайло, были православными и не желали рубиться с единоверцами. Великий князь, чувствуя эти настроения, опасался, что насильно приведенные им отряды могут разбежаться или перейти на сторону Дмитрия Донского. Потому, мол, и не торопился к месту сечи, выжидал.

Один и тот же исторический факт можно трактовать по-разному. Чудом пробивавшие цензурные преграды и упрямое нежелание научных институтов углубляться в детализацию событий пятивековой давности (основное внимание историков было сосредоточено на изучении современности и особенно деятельности Компартии Белоруссии), некоторые исследователи в неиздаваемых диссертациях обосновывали нежелание белорусов участвовать в битве против русских крайне медленным продвижением к месту боя. Нынешние беллетристы и публицисты утверждают: Ягайло не хватило одного перехода, чтобы соединиться с Мамаем. Войска находились в пути десять дней, до соединения с татарами оставалось 20 верст, и Ягайло решил дать своим хоругвям передохнуть, чтобы изумить хана свежим и бодрым видом своего воинства. Пока войско Ягайло отдыхало, в двадцати верстах разгорелся бой.

Странный поступок, что ни говорите. Почему все-таки опоздал Ягайло, никто не знает. Высказывают одни предположения – в зависимости от политических и этнических пристрастий.

Но семя сомнений посеяно. В тончайших научных нюансах широкая публика не очень разбирается, из ведущихся дискуссий ей запомнилось лишь, что Белоруссия не всегда была на стороне России, что даже о Куликовом поле говорили не всю правду. Впрочем, что такое Куликово поле? Это факт российской истории. У белорусов есть свое «Куликово поле», которое «коммуняки» всячески замалчивали, роль которого принижали и умаляли. Мол, Москва, управляя Белоруссией, предписывала ее поэтам и ученым восхищаться только фактами российской истории.

Такого количества романов, поэм, спектаклей, произведений живописи, которое появилось в Белоруссии о Грюнвальде, не было, наверное, во всем мире с 1410 года, когда белорусы, литовцы и поляки совместными усилиями разгромили рыцарей Тевтонского ордена. Белоруссия и Литва еще при Миндовге испытывали давление ордена. Необходимость противостояния ему привела в 1325 году Великое княжество Литовское к союзу с Польшей. За 1345-1377 годы, например, Белоруссии и Литве пришлось отбивать сто немецких походов и сорок два раза объявлять Погоню – для ответных походов на крестоносцев.

Великая война с «крыжаками» («крестоносцами») закончилась их полным разгромом в битве под деревней Грюнвальд 15 июля 1410 года. В сражении участвовали хоругви со всех белорусских земель и княжеств. Не было в Белоруссии ни одной деревни, ни одного города, которые не выставили бы воинов для этой судьбоносной битвы. Не много было подобных побед в истории человечества, подчеркивают ее нынешние знатоки. После нее в течение пяти столетий, вплоть до 1914 года, на земли Белоруссии и Литвы не ступала нога вооруженного немца. Но в 1914 году Белоруссия входила в состав Российской империи и не имела былой самостоятельности.

В Европе Грюнвальдская битва имеет богатую историографию. Грюнвальд вывел Великое княжество Литовское и Польшу в число могущественных государств, с которыми считался весь мир. Как бы наверстывая упущенное, обращаются к давно минувшим дням ратной славы предков нынешние белорусские историки и этнографы, писатели и кинорежиссеры. Интерес в исследовании своего прошлого заметно качнулся от фактов российской истории к фактам западной, куда Белоруссия была интегрирована вплоть до конца ХVIII века.

Кстати, это обстоятельство – более чем пятивековое пребывание Белоруссии в западном мире – ныне как-то не учитывается в Москве. Полагают, что Белоруссия всегда была в составе России. Однако это не так. Российский период ее истории чуть больше двух веков. Наверное, все же были перекосы в исследовании прошлого белорусов: Москва советская, да и царская, весьма подозрительно относилась к попыткам обращения к западному периоду жизни белорусов, решительно пресекала научные и художественно-публицистические изыскания в этой области.

Но ведь пять веков жизни большого народа просто так не вычеркнешь. Не думаю, что весь чиновничье-бюрократический аппарат центральных советских органов знал об этих пяти веках. Скорее всего, срабатывал стереотип – противодействовать увлечению Западом. Да и русские переселенцы, слабо знающие историю Белоруссии, настораживались, когда сталкивались с проявлениями нездорового, на их взгляд, интереса коренного населения к своему дороссийскому прошлому, создавая соответствующее мнение в Москве о националистических тенденциях в республике.

От фактов, известных всему миру, никуда не уйдешь. Можно, конечно, их замалчивать, но от этого они не перестанут быть фактами. Более того, будут еще более притягательными – запретный плод сладок.

Во все годы существования Советской Белоруссии было строго-настрого запрещено упоминать о военном столкновении белорусов с русскими под Оршей, которое случилось 8 сентября 1514 года. Этот факт не нашел отражения даже в художественно-исторической литературе, несмотря на то что о нем весьма подробно рассказано в «Истории России с древнейших времен» С. Соловьева. Тогдашним идеологам Белоруссии было, наверное, спокойно жить: запретили и делу конец. Никаких проблем. Но ведь не додумались же в суверенном Татарстане запретить Пушкина. Помните: «Иль башку с широких плеч у татарина отсечь». Или, скажем, русские народные былины, где образы татар даны не в самом приятном для них свете? История есть история, она бывает только такой, какой была.

Не было, пожалуй, в 1994 году в Белоруссии даже маленькой районной газеты, которая бы не поместила сообщение о том, что Белорусский народный фронт и находившееся под его опекой Белорусское объединение войсковцев объявили 8 сентября «днем белорусской военной славы». Дата, приуроченная ко дню победы белорусов над «москалями» под Оршей в 1514 году. Малозначительный эпизод междоусобной борьбы почти пятисотлетней давности вдруг приобрел огромную популярность и начал восприниматься с помощью прессы как выдающееся событие в истории борьбы белорусского народа за свою независимость. Обозначили бы его в свое время в учебниках, никто бы в 1994 году особого внимания не обратил.

Посольство Российской Федерации в Белоруссии считало «день белорусской военной славы» политическим фарсом, а посол И. Сапрыкин, выступая по российскому телевидению в программе «Как жить дальше», заявил, что использование этого малозначительного эпизода нагнетает среди белорусской общественности антирусские и антироссийские настроения. Впервые этот день отмечали 8 сентября 1992 года, а на следующий год белорусское правительство выступило с заявлением, в котором осуждалось это мероприятие. Минский горисполком запретил политическую манифестацию, назначенную на 8 сентября 1993 года. Правда, против проведения «культурного» мероприятия в связи с этой датой не возражал.

Что же произошло 8 сентября 1514 года? Московский великий князь Василий пошел войной на литовские земли, в состав которых тогда входили и белорусские. Московское и белорусско-литовское войско встретились под Оршей. По описанию С. Соловьева, который опирался на иностранные источники, у московских воевод было 80 тысяч воинов, у князя Константина Острожского, предводителя белорусов – не более 30 тысяч. Московские воеводы перешли на левый берег Днепра у Орши и здесь решили дожидаться неприятеля, не препятствуя ему переправляться через реку. Первыми нападение начали русские. Бой проходил с переменным успехом, пока войско Острожского не применило хитрость, намеренно обратившись в бегство. Москвитяне бросились преследовать отступавших и попали под огонь пушек, искусно спрятанных Острожским. Страшный залп смял преследовавших. Разгром москвитян был полный: в плен попали все 8 воевод, река Кропивна между Оршей и Дубровно запрудилась телами русских, которые в бегстве бросались в воду с крутых берегов. Потери москвитян оценивались в 30 тысяч человек только убитыми.

По московским источникам, причиной разгрома была несогласованность между русскими воеводами. «Острожский сначала занимал Челяднина мирными предложениями, – пишет С. Соловьев, – а потом внезапно напал на его войско; первый вступил в битву князь Михайло Голица, а Челяднин из зависти не помог ему; потом литовцы напали на самого Челяднина, и тогда Голица не помог ему; наконец, неприятель напал в третий раз на Голицу, и Челяднин опять выдал последнего, побежал и тем решил судьбу битвы; но московские источники согласны с литовскими относительно страшных последствий Оршинского поражения».

Разбив москвитян, белорусское войско освободило захваченные ими древнейшие белорусские города Мстиславль и Кричев, входящие ныне в Могилевскую область. Прочитав такое, не один белорус схватится, наверное, за голову: все переворачивается вверх дном, в школе ведь учили совсем иному. Там утверждали, что белорусский народ постоянно стремился к воссоединению с братскими русским и украинским народами, а что касается трудового люда, то крестьяне и городская беднота Белоруссии проявляли классово-интернациональную солидарность с эксплуатируемыми массами России и Украины. Теперь вот получается, что не польско-литовские магнаты дрались с русскими князьями под Оршей, посылая в кровавую сечу обманутых крестьян и ремесленников, а в огне и рубке зарождалась белорусская воинская слава, принесшая «победу над москалями» – желанную и долгожданную, плодами которой борющийся за свою независимость белорусский народ пользовался вплоть до конца ХVIII века.

Белорусские историки новой волны пишут, что русского царя Ивана Грозного в Белоруссии называли Ужасным. За что? Он, оказывается, захватчик и палач. Развязав войну против Великого княжества Литовского, в 1563 году захватил Полоцк, в котором чинил ужасные убийства, десятки тысяч людей выводил в неволю, рассылал по Белоруссии карательные отряды для расправы над простыми людьми. За 16 лет господства его воевод в Полоцке этот край настолько одичал и обезлюдел, что на восстановление в нем жизни пришлось завозить людей из других мест Белоруссии.

Не оценили москвитяне и белорусов Петра Мстиславца и Ивана Федорова, которые основали в Москве книгопечатание. В 1564 году они первыми напечатали «Апостол», открыв таким образом новую страницу в истории московской культуры. Однако консервативное московское духовенство и неграмотное боярство враждебно встретили начинания белорусских просветителей, обвинили их в распространении ереси. В 1566 году возмущенные толпы разрушили их типографию и едва не расправились с ними самими. Первопечатники покинули Москву. Петр Мстиславец уехал к белорусскому магнату Г. Ходкевичу, Иван Федоров – во Львов.

Симеону Полоцкому повезло больше. Правда, это было уже в следующем столетии. Он занял исключительное место в истории московской культуры. Известный просветитель, талантливый поэт и драматург, уникальный богослов, тонкий переводчик и педагог был воспитателем детей царя Алексея Михайловича, в том числе и знаменитого Петра I.

Каковы причины упадка Великого княжества Литовского? Согласно мнению современных историков, изложенному все в том же сборнике «100 вопросов и ответов», рекомендованном для изучения истории в учебных заведениях страны, все началось с того, что в 1654 году Московское государство, осуществляя свои давнишние планы захвата Белоруссии, начало под флагом защиты единоверцев очередную войну. За 13 лет этой страшной войны в результате боевых действий и оккупационной политики московских властей княжество было ввергнуто в катастрофическое положение.

«Пожалуй, ни один народ Европы не переживал такого демографического регресса, – сообщается в сборнике, – как белорусы: из 2,9 миллиона довоенных жителей уцелело лишь около 1 миллиона 400 тысяч. В восточных и северных уездах Белоруссии не осталось и трети населения. Хозяйство страны оказалось в ужасном положении, а для восстановления не было ни людей, ни средств. Пустыней лежала половина прежней пашни».

Превращенная в руины Белоруссия не успела восстать из пепла, как снова, в самом начале ХVII века, стала местом новой войны, теперь уже России со Швецией. Северная война 1700-1721 годов унесла еще жизни около 800 тысяч белорусов.

И снова Белоруссия оказалась зернышком между жерновами. Великий князь Литовский и король польский, немец по происхождению, Август II взял сторону Петра I. Часть же белорусских магнатов во главе с Сапегами поддержала шведского короля Карла ХII, помогала ему войсками и деньгами.

Петр I послал в Белоруссию 70-тысячное войско. Чтобы лишить шведов провианта и фуража, московские отряды выжигали белорусские деревни и грабили города. «Они вели себя на нашей земле не как союзники, а как настоящие захватчики», – отмечают современные молодые историки. Черные воспоминания остались от «союзников» в Могилеве, который был выжжен. По приказу Петра I казаки сожгли и Витебск. Сгорели замки, ратуша, магазины, 4 костела, 12 церквей. В Минске казаки и калмыки тоже учинили разбой, но он не остался безнаказанным: православное братство на Немиге оказало калмыкам яростное сопротивление за поруганные церковные святыни.

История вхождения белорусских земель в состав Российской империи трактуется пока в традиционном для советской историографии ключе. В учебниках сохранен термин: «воссоединение с Россией». Отмечается огромное прогрессивное значение этого события, случившегося в 1772 году, для исторических судеб белорусского народа, для развития его экономики и культуры. Подчеркивается большое влияние на духовную жизнь Белоруссии, ее интеллигенции деятельности декабристов, Пушкина, Белинского, Чернышевского и Толстого, Глинки и Чайковского, Шишкина и Репина, открытий выдающихся русских ученых.

О декабристах приводятся интереснейшие сведения. Оказывается, на формирование свободолюбивых замыслов блестящих столичных офицеров, на решение свергнуть царя громадное влияние оказали впечатления, сложившиеся у них во время маневров гвардии, проходивших на белорусской земле в 1821 году, и последующей зимовки в белорусских городах и селах. Аристократы, сыновья знатнейших людей России впервые столкнулись с ужаснейшим положением крестьян. Несомненно, будущие декабристы способствовали пробуждению общественно-политической мысли в Белоруссии.

Но это в официальных учебниках, к которым в Белоруссии вернулись после того как президентом республики стал Александр Лукашенко. В оппозиционных изданих излагается другая точка зрения. Она сводится к следующему: белорусские земли были захвачены Россией. Мол, никакого «воссоединения» Белоруссии с Россией, как это тенденциозно утверждалось в советской исторической литературе, в действительности не было. «Был насильственный захват, в результате которого территория Белоруссии была присоединена к России и наш народ на двести лет попал в московскую неволю», – утверждается в уже упомянутом сборнике вопросов и ответов, изданных бывшей коммунистической газетой «Звязда», основанной А. Ф. Мясниковым еще в августе 1917 года.

Воссоединение Белоруссии с Российской империей произошло во времена Екатерины II в результате разделов Речи Посполитой, а также Тильзитского мира, после которого к России перешел от Пруссии Белостокский округ со значительным количеством белорусского населения. В то время в Белоруссии проживало 4 миллиона человек, что составляло девятую часть всего населения России.

Даже российские историки и публицисты ХIХ – ХХ веков вынуждены были признавать, что присоединение белорусских земель проводилось грубо, нелояльно по отношению к местному населению, без учета их традиций и обычаев, что создавало почву для недовольства, сеяло национальное недоверие между белорусами и русскими. Проводимое в ХХ веке Советским Союзом воссоединение Западной Белоруссии и Западной Украины, бессарабских и прибалтийских земель повторяло ошибки Екатерины II почти в пропорции один к одному, разве что с поправкой на время и идеологические установки. Увы, как ни прискорбно, но упрекать Москву – как царскую, так и советскую – в решении национального вопроса есть за что.

С момента присоединения к Российской империи белорусский язык не был признан Петербургом и, по существу, находился под запретом. Большего унижения для титульного населения этих земель нельзя было придумать – как мы отмечали выше, белорусский язык был государственным языком могущественного Великого княжества Литовского в течение нескольких веков. И вдруг сановный Петербург отказывает ему в праве на жизнь.

Белорусскому народу, в отличие от других присоединенных к России народов, не была предоставлена государственность хотя бы в виде автономии или любого другого государственного образования в пределах компактного проживания коренного населения. Нация была расчленена по многим российским губерниям, что вызывало недовольство ее образованной части.

Изменилось, притом в худшую сторону, положение белорусского крестьянства, которое до присоединения к России не знало барщины. С ним не церемонились, а просто раздали в крепостную зависимость русским помещикам. За 1772-1780 годы крепостными стали 208 550 душ мужского пола. Считая с женами и двумя-тремя детьми, это составило более миллиона человек – четвертую часть присоединенного населения.

Как ни больно об этом упоминать, но на территории присоединенной Белоруссии были развернуты массовые репрессии. Не Сталин их придумал, депортируя огромные массы людей в Сибирь и Казахстан из вошедших в состав СССР новообразованных советских республик. Аналогичную акцию провела и просвещенная матушка-государыня, выслав на вечное поселение в чужие края тысячи белорусов. Екатерина распустила одну из сильнейших в Европе армию Великого княжества Литовского. Множество профессиональных солдат и офицеров лишились службы. Они оказались на положении нищих, поскольку никакой собственностью, кроме сабли, не владели. Их – во избежание нежелательных эксцессов – тоже депортировали из родных мест.

Россия ввела на присоединенных белорусских землях рекрутские наборы, которых здесь прежде не знали. Рекрутчина, введенная Петром I в 1699 году, устанавливала для солдат пожизненный срок службы. Лишь в 1793 году его ограничили 25 годами. К этому времени в российской армии несли службу белорусские солдаты по 20 рекрутским наборам. Рекрутчина воспринималась белорусами как похороны живьем: человек, отдаваемый в рекруты, навсегда уходил из семьи. Из всех присоединенных к России народов в рекруты брали одних белорусов. Эта повинность не распространялась ни на Латвию, ни на Эстонию, ни на Бессарабию, ни на Грузию. Не призывались в российскую армию финны, евреи, народы Севера. Статус поселенного войска придали украинцам, кабардинцам, ингушам, осетинам, лезгинам. И только одни белорусы тянули страшную рекрутскую лямку. Трудно сказать, какими мотивами руководствовался царский двор. Может, определяющую роль сыграло родство языков и вероисповедания русских и белорусов, но последним от этого легче не становилось.

Хуже стало жить всему населению присоединенных белорусских земель. Обнародованные в последнее время архивные документы нарисовали мрачную картину обнищания людей. Белорусы до воссоединения с Россией торговали со всей Европой. Большим спросом пользовались белорусское зерно, сало, пенька, лен. Россия запретила вывоз этих продуктов для продажи за границей, в связи с объявлением континентальной блокады Англии. На внутреннем рынке цены сразу же упали более чем в два раза. Торговать этими товарами и, следовательно, производить их стало невыгодно.

И уж совсем доконала местное население налоговая политика Петербурга. В отличие от самой России и других присоединенных территорий, где подати собирались в бумажных ассигнациях, для белорусских и литовских губерний установили сбор налогов только в звонкой монете – золоте и серебре. Если рекрутскую повинность можно еще объяснить тем, что белорусы были самыми надежными для русских, то налоговая политика никаким объяснениям не поддается. Подати, которые платило в петербургскую казну население Белоруссии и Литвы, были в 4-5 раз выше, чем в центральных российских губерниях, поскольку по неофициальному курсу за 100 тогдашних рублей ассигнациями давали 22 рубля серебром. Петербург изымал у белорусов золото и серебро по цене бумажных денег.

Белорусы были лишены права занимать государственные должности. Существенным фактором русификации являлось русское войско, многочисленные гарнизоны которого постоянно размещались в белорусских городах и местечках.

Недальновидная политика царизма вызывала массовое недовольство населения. Наиболее распространенными формами крестьянских протестов были побеги, поджоги помещичьих построек, сопротивление помещикам, полиции и войскам, а также бунты и волнения, которые в 1794 году вылились в восстание под руководством Тадеуша Костюшко.

Он родился в 1746 году в семье белорусского шляхтича, фамильное поместье которого находилось в деревне Сехновичи Кобринского уезда (ныне Жабинковский район Брестской области). Окончил Варшавский кадетский корпус, затем пять лет учился в Парижской военной гимназии. В 1776 году Костюшко оставил родину и уехал в Северную Америку, где шла война за освобождение от английского владычества. За семь лет он дослужился там до генерала американской армии, был награжден самым высоким орденом.

В 1784 году Костюшко вернулся на родину, служил командиром бригады в польской армии. Второго раздела Польши, вмешательства соседних государств в ее внутренние дела он не принял.

Белорусские губернии выступили против социального и национального гнета. Восстание приобрело угрожающий размах. Повстанцы взяли власть в Вильно, Гродно, Новогрудке, Слониме, Пинске, Кобрине, Волковыске, Лиде, Браславе. И тогда Петербург послал на усмирение регулярные войска во главе с самим А. В. Суворовым.

Костюшко был разбит, а восстание подавлено. Тяжело раненного в бою предводителя восстания Суворов взял в плен и привез в Петербург. Костюшко заключили в один из казематов Петропавловской крепости. После смерти Екатерины II новый русский царь Павел I, который все делал вопреки матери, освободил его и, щедро одарив, разрешил выехать за границу. Костюшко выбрал местом жительства Швейцарию, где и умер в 1817 году.

Екатерина II за усмирение бунта Костюшко «пожаловала в вечное и потомственное владение» Суворову Кобринскую волость с 13 279 душами крестьян. Душами считались исключительно мужские, так что «граф Рымникский, князь Италийский, принц Сардинский, генералиссимус всех сардинских армий и генералиссимус всех российских войск» получил не менее 50 тысяч белорусов в подарок за разбитый под деревней Крупчицы корпус повстанцев Сераковского.

В марте 1994 года исполнилось двести лет со дня этого восстания. Круглая дата отмечалась довольно широко – как «героическая страница» в летописи белорусского народа, поднявшегося против «иноземных оккупантов» – «российских захватчиков». Во всяком случае, такие оценки событиям 200-летней давности дал Белорусский народный фронт и созданный под его эгидой Национальный оргкомитет по празднованию юбилея.

Оргкомитет, в который вошло около 50 видных деятелей оппозиции тогдашнему белорусскому правительству, включая известного писателя Василя Быкова и представителей академической науки, призвал соотечественников «объединиться во имя великого дела возрожденья», а также «почтить память борцов за свободу Белоруссии» присвоением имен участников восстания улицам и площадям городов и поселков, установлением памятных знаков, вывесок, памятников, проведением мероприятий на местах боев, на родине героев-повстанцев, проведением научных конференций.

В планах оргкомитета предусматривалось изготовление памятной медали, проведение концертов, составленных из произведений Т. Костюшко, братьев Огиньских и М. Радзивилла, а также выпуск юбилейных плакатов, открыток, буклетов, вымпелов, значков.

Белорусская, а вслед за ней и российская пресса довольно много и охотно писала об обращении оргкомитета к коллективам и организациям, носящим имя А. В. Суворова, что «дело чести» – решить вопрос об их переименовании. В Белоруссии в 35 городах и 24 поселках были улицы Суворова, не считая 23 одноименных колхозов и совхозов. Было заявлено, что существование музея А. В. Суворова в городе Кобрине (Брестская область) и суворовского училища в Минске является «глумлением над памятью народной», поскольку в этих учреждениях «прославляется освободительная роль» и «наука побеждать» А. В. Суворова.

Как пример исторического невежества, приводился случай из Великой Отечественной войны, когда сформированная из числа поляков дивизия имени Т. Костюшко после нескольких удачных операций была представлена к награждению орденом Суворова. В верхах сидели дремучие невежды, которые и слыхом не слыхали об усмирительной акции Суворова против героя национально-освободительного движения в Польше и Белоруссии Тадеуша Костюшко. Можно себе представить реакцию дивизии на это награждение! И только в последний момент орден Суворова заменили на другой.

Возвращаясь к теме празднования 200-летия восстания Костюшко, следует отметить, что призыв к переименованию улиц, носящих имя Суворова, поддержки не нашел. Изменение названий – прерогатива местных органов власти. Они в большинстве своем и в 1994 году стояли на твердых пророссийских позициях, считая подобные призывы фальсификацией истории белорусского народа и белорусско-российских отношений.

Что касается концертов и прочих культурных мероприятий, то они состоялись во многих городах Белоруссии. Достаточно было выпущено и буклетов, плакатов, значков, а также иных сувениров с исторической символикой. На официальном правительственном уровне эта дата не отмечалась. Позиция белорусской прессы разделилась: издания, учрежденные правительством, давали в юбилейных статьях оценку восстанию как восстанию против царизма, который жестоко эксплуатировал простой люд. Оппозиционные, а также ряд независимых газет называли события 200-летней давности выступлением против русификации белорусов, за свое национальное освобождение, за самостоятельный путь развития.

Историческая наука после падения коммунистического режима стала одним из главных направлений политической борьбы в Белоруссии. Началось новое прочтение, а в ряде случаев и явный пересмотр традиционных концепций истории белорусского народа и белорусско-российских отношений.

Значительные коррективы, например, вносятся в трактовку событий, связанных с войной 1812 года. Раньше всячески подчеркивалось, что на территории Белоруссии Наполеон впервые почувствовал силу народного сопротивления. Рассказывалось о боевых действиях многочисленных партизанских отрядов, которые не давали покоя захватчикам ни днем, ни ночью, о крестьянском саботаже поставок продовольствия оккупантам. Белорусские партизаны даже заперли в Витебске 12-тысячный французский гарнизон, и Наполеон вынужден был посылать туда войска, чтобы спасти своих солдат.

Эти факты не отрицаются и сегодня, но в оборот запускаются и новые, не известные прежде массовому читателю. Публикуются архивные документы, из которых следует, что в отличие от занятых соседних русских областей в Латвии, где действовала оккупационная администрация, Белоруссия и Литва считались Наполеоном «освобожденными от русского ига». Обнародован манифест, принятый с согласия императора на третий день после вступления французов в Вильно, об образовании Комиссии временного правительства Великого княжества Литовского. Наполеон возвратил белорусам и литовцам их государственность, отнятую Петербургом 40 лет назад. Возрожденное Великое княжество Литовское объявило себя союзником Франции со всеми вытекающими отсюда обязательствами.

Союзниками Наполеона в то время были Пруссия, Австрия, Голландия, Швейцария, Польша. От них император требовал войск и поставок продовольствия. В походе на Россию больше всех послала войск Польша – 36 тысяч, меньше всех – 16 тысяч – Швейцария. Белоруссия и Литва поставили почти 25 тысяч, но в боевых действиях против российских армий участвовала едва ли четверть. Правда, один полк, сформированный из дворянской и студенческой молодежи, которым командовал уроженец города Слонима генерал Ян Конопко, Наполеон причислил даже к своей императорской гвардии.

В том, что белорусское дворянство приветствовало Наполеона – вступало в ополчение, жертвовало драгоценности, а в церквах и костелах служило благодарственные молебны, виноват был петербургский двор. Своей неумной национальной политикой он сеял распри между русскими и белорусами, ставя последних в положение бесправных рабов. Крестьянские волнения вспыхивали одно за одним. Многие умнейшие люди того времени предлагали пути решения этого вопроса, но Петербург оставался глух и нем к вносимым проектам. За год до вторжения Наполеона белорусский магнат Михаил Огиньский предложил Александру I вариант, по которому из восьми губерний, в том числе Виленской, Гродненской, Минской, Витебской, Могилевской, восстанавливалось Великое княжество с определенной автономией от России. Великой княгиней, наместницей царя, предлагалось стать Екатерине Павловне, сестре Александра. Документ предусматривал личное освобождение крестьян. Намечалось создание 100-тысячной армии, которая входила бы в состав российской, но носила бы отличное от нее обмундирование. Однако в Петербурге на проекте поставили жирный крест.

Наполеон сыграл именно на этом: пообещал освободить крестьян и возродить белорусскую государственность. В Белоруссии знали, что французский император освободил польских крестьян от крепостничества еще в 1807 году. С приходом Наполеона в Белоруссию крестьяне начали сводить давние счеты с помещиками – разоряли усадьбы, навлекали на них толпы мародеров. Все это и назвали потом партизанской войной.

Справедливости ради следует отметить, что белорусские полки были не только в наполеоновской, но и в российской армии. Каждое историческое явление всегда сложно и противоречиво, а односторонняя его интерпретация в угоду конъюнктурным соображениям неизбежно приводит к тому, что через некоторое время замалчиваемая сторона явления все равно становится известной и сопровождается большими нравственными потрясениями.

Сколько белорусов было в русских войсках? После окончательного воссоединения Белоруссии с Россией, или окончательной аннексии Белоруссии Россией (каждый выбирает нужное), только за 1796-1799 годы в российкую армию было взято 49 тысяч белорусов, а с 1801 до 1812 года – 130 тысяч. Это кроме шляхты, которая пополняла русский офицерский корпус. Служили белорусы-рекруты в дивизиях, входивших в состав армии Барклая-де-Толли и Багратиона.

А сколько было белорусов во французской армии? Выше уже говорилось, что Наполеон создал Комиссию временного правительства Великого княжества Литовского. Она присягнула на верность императору. Это означало, что Белоруссия формально была провозглашена союзницей Франции. Предполагалось создать 100-тысячное войско, но реально успели выставить для действующей армии 5 полков пехоты и 4 уланских полка – около 24 тысяч человек. Отдельный уланский полк числом 3 тысячи сабель выставил за свой счет князь Доминик Радзивилл. Была сформирована и белорусская артиллерийская батарея, она присоединилась к корпусу Ю. Понятовского.

Стало быть, с одной стороны стреляли белорусы, одетые в мундиры русской армии, а с другой – белорусы, но только в мундирах французского императора Наполеона. И стреляли друг в друга…

Замалчиваемые исторические факты, становясь достоянием широкой общественности, воспринимаются по-разному. Одни видят в них торжество справедливости: «Надо знать всю правду! Страшно, когда от народа скрывают даже его собственную историю!» Другие пугаются: «Караул, кругом национализм и русофобия! Экстремисты-фальсификаторы истории разжигают антироссийские и антирусские настроения!» Конечно, многое зависит от того, как комментируются архивные документы: объективно, с учетом всех противоречий эпохи, или однобоко, с обвинительным уклоном. Безусловно, каждый вариант может дать тот результат, который запрограммирован.

Возможна ли трактовка истории белорусского этноса и белорусско-российских отношений как нескончаемая цепь протестов, волнений и бунтов против засилия Москвы? Если выстроить уже известные факты и открывающиеся новые, такие, например, как полное запрещение упоминания в тридцатых годах имени Кастуся Калиновского, руководителя восстания 1863 года в Белоруссии и Литве, теоретически можно вообразить научную или публицистическую работу, в которой последняя треть ХVIII и весь ХIХ век будут выглядеть периодом постоянных столкновений, вплоть до военных, с Россией. Правда, такого труда, переворачивающего сознание целого поколения, воспитанного совсем в другом понимании этого вопроса, пока нет. Но это не означает, что он в ближайшее время не появится. Продают же на книжных развалах Минска, Бреста и Гродно репринтные издания книг, выходивших в Белоруссии в годы фашистской оккупации, с обоснованием того, что вхождение белорусских земель в состав Российской империи было для белорусского национального бытия отрицательным фактором. Церковные обряды, местные традиции, – все, что являлось памятником глубокой старины и народного творчества, по мнению авторов этих книг, заменялись новыми, московского типа, чуждыми и совершенно непонятными народу. Москва даже запретила проповеди на белорусском языке! Насильственное воссоединение убило белорусскую самобытность, которую народ сумел не растерять в Речи Посполитой за пять веков.

Противопоставить этим работам, написанным довольно увлекательно и живо, да еще с такой репутацией – раритеты, запрещенные коммунистами и Москвой – практически нечего. Представители старого поколения национальных ученых-историков, которые и раньше не блистали ни умом, ни слогом, молчат и, по-видимому, не в состоянии уже создать что-либо стоящее. Молодые исследователи тяготеют, кажется, к новым веяниям: отмежевываться от Москвы ныне стало модно.

Если в советский период восстание Кастуся Калиновского интерпретировали как восстание против царского самодержавия, то после падения коммунистического режима известные события 1863 года преподносились как антимосковские, антироссийские. То есть из сферы социально-экономической они переведены в этническую.

Винцент Константин Калиновский родился в шляхетской семье в Белоруссии. Его родина сейчас на территории Польши. В 1856-1860 годах учился на юридическом факультете Петербургского университета. Во время учебы вошел в нелегальный кружок, вместе с друзьями В. Врублевским и Ф. Рожанским организовал накануне восстания выпуск первой белорусской нелегальной газеты «Мужицкая правда», в которой призывал, как смело начали писать молодые исследователи, «к освобождению от Московии».

Восстание было задушено жестокими карательными акциями Муравьева-«вешателя». Военно-полевой суд приговорил Калиновского к смерти. Он был публично повешен в Вильно на торговой площади Лукишки. В советские времена в литературе упоминалось о том, что накануне приведения приговора в исполнение он сумел передать на свободу «Письмо из-под виселицы» – свое духовное завещание. И вот его новая трактовка: в письме выражалась уверенность, что только тогда «народе, заживешь счастливо, когда над тобой москаля уже не буде».

Часть белорусских историков придерживается центристских позиций: плохо было белорусам в составе России, не лучше было и в Речи Посполитой. Москва русифицировала, Речь Посполитая – ополячивала. Удобная линия, никто не придерется – Белоруссия сегодня независимое государство, признанное большинством стран мира. Сбылась вековечная мечта многострадального народа, его лучших сыновей.

Глава 4

БЫЛ ЛИ У БЕЛОРУССИИ ТРЕТИЙ ПУТЬ


Распад Советского Союза и обретение независимости – вот два фактора, которые способствовали безболезненному прорыву в некогда запретную для многих тему. Исчез надзирающий и контролирующий центр, утверждавший проблематику научных исследований, зорко следивший за тем, чтобы специальные и массовые издания не касались спорных, противоречивых сторон недавнего прошлого, – и вот в открывшиеся партийные и государственные архивы ринулись толпы серьезных ученых и любознательных популяризаторов исторических знаний. Тема, на которую было наложено многолетнее табу, и которую в лучшем случае обозначали раз и навсегда утвержденными идеологическими формулировками-стереотипами, получила, наконец, свободу разработки и, самое главное, интерпретации.

Еще не веря в то, что появилась возможность писать обо всем открыто, не беспокоясь о последствиях, сотни журналистов, писателей, историков, политологов, общественных деятелей соревнуются в том, кто полнее раскроет правду о создании Белорусской Народной Республики, о ее деятелях, которых в советский период называли предателями, националистами, слугами международного империализма.

В 1993 году в Минске состоялся первый конгресс белорусов мира. На родину впервые после сорок четвертого, а некоторые даже после двадцатого года приехали те, кого все эти годы поносили самыми последними словами, чью память пытались навсегда вытравить из сознания молодых поколений. Были встречи, расспросы, признания. И выяснилось, что в жизни все гораздо сложнее и запутаннее, чем потом излагают победившие.

Белорусская Советская Социалистическая Республика была создана 1 января 1919 года на заседании Временного рабоче-крестьянского советского правительства в Смоленске. Манифест об ее образовании подписали Д. Ф. Жилунович, А. Ф. Мясников, С. В. Иванов, А. Г. Червяков, И. Н. Рейнгольд. Манифест объявлял:

«1. Отныне вся власть в Белоруссии принадлежит только Советам рабочих, крестьянских, батрацких и красноармейских депутатов.

2. Еще сохранившаяся где бы то ни было на Белоруссии власть немецких, польских и украинских оккупантов отныне считается упраздненной.

3. Продажная буржуазная Белорусская Рада с ее так называемыми «народными министрами» объявляется все закона.

4. Все законы, договоры, постановления, приказы и распоряжения как Рады и ее слуг, так равно и немецких, польских и украинских оккупационных властей, считаются недействительными (отмененными)…»

Это событие, по официальной версии, вызвало «большую радость ее народа». Наверное, так и было, здесь советская историография не преувеличивает. Ведь к тому времени получила государственность Украина, провозгласили национальный суверенитет страны Прибалтики, и только Белоруссия была расчленена: одна часть находилась во власти немецких оккупантов, вторая – входила в состав РСФСР на правах Западной области.

В годы горбачевской гласности уже не было секретом, что считавшийся одним из создателей БССР А. Ф. Мясников (Мясникян), возглавлявший в 1918 году Северо-Западный обком РКП(б) в Смоленске, полагал, что белорусам не нужна государственность, хватит с них простого вхождения в РСФСР в качестве обычной административной единицы – российской области. Мясников резко возражал против предложения белорусской секции РКП(б) и Белорусского национального комиссариата (руководитель-учитель А. Г. Червяков) при московском Наркомнаце о придании Западной области статуса автономной республики в составе РСФСР. Помните проект белорусского магната Михаила Огиньского, поданный Александру I за год до вторжения Наполеона? Червяков, по сути, отстаивал ту же идею. Как вариант, он предлагал также преобразовать Западную область в Белорусско-Литовскую коммуну, которая бы входила в РСФСР.

Несмотря на то что Червяков жил в Москве, был ближе к Ленину и Сталину, дело с мертвой точки не двигалось. Мясников упорно стоял на своем. Никакой автономии! И тогда ему в Смоленск поступила телеграмма, подписанная Сталиным, о том, что ЦК «по многим соображениям, о которых говорить не приходится, согласился с белорусскими товарищами на образование Белорусского советского правительства». Телеграмма поступила 25 декабря 1918 года, на второй день после обсуждения этого вопроса на заседании ЦК РКП(б). Впрочем ряд историков утверждает, что была не телеграмма, а разговор Сталина с Мясниковым по прямому проводу. При этом Сталин особо подчеркнул: «Говорю все это по поручению ЦИК и партии». Тем самым он давал понять Мясникову, что за принятым решением стоит не он сам лично (автономистские взгляды Сталина были уже тогда хорошо известны), а Ленин. Потом с несговорчивым Мясниковым провели в Москве воспитательную работу Ленин и Свердлов, после чего тот изменил свою точку зрения.

Официальная белорусская историография, касаясь мотивов этого решения, объясняла их мудростью Ленина. В советские времена ни одна публикация на эту тему не обходилась без цитаты из его брошюры «Удержат ли большевики государственную власть», где говорилось о том, что пролетарская государственная власть проведет «немедленное восстановление полной свободы Финляндии, Украины, Белоруссии, для мусульман и т. д.». Таким образом, захлебывались в восторге партийные пропагандисты, Ленин относил Белоруссию к тем национальным регионам Российской империи, которые имели безусловное право на национальное самоопределение и самостоятельное государственное существование. Он, мол, первым из большевистских лидеров признал за белорусским народом право на устройство своей жизни в соответствии с волей большинства населения, и потому ЦК под его руководством поддерживал инициативу трудящихся масс, стремившихся к созданию своей национальной государственности. Эта формулировка была уязвимой; отчего же тогда не было поддержано предложение белорусских коммунистических секций и Белнацкома о предоставлении Белоруссии автономии в составе РСФСР? Почему сам ЦК выразил пожелание об образовании суверенного белорусского государства, не входящего в Россию и не объединенного с ней в СССР? О Советском Союзе тогда еще и не помышляли, даже идея такая не витала в воздухе. А в последнее время стал известен стыдливо замалчиваемый в советскую эпоху и вовсе невероятный факт: Ленин проявлял склонность к компромиссу и с лидерами Рады БНР, фактически отрицавшими советский строй, приглашал на переговоры в ноябре 1918 года премьер-министра БНР А. Луцкевича.

Буфер! Буферное государство – вот какая роль была уготована Белоруссии кремлевскими вождями.

Обессиленная Россия с тревогой прислушивалась к бряцанию оружием на своих западных рубежах. Было ясно, что столкновения не избежать. Польша попытается вернуть некоторые белорусские территории. Если Белоруссия будет в составе РСФСР, независимо от статуса – область или автономная республика – Россия будет втянута в новый конфликт. Если Белоруссия будет суверенной – РСФСР вроде ни при чем, вполне можно обойтись мерами дипломатического воздействия. Опять же, провозглашение белорусской государственности на принципах пролетарского интернационализма угрозы для Москвы не содержит, поскольку и РСФСР построена точно на таких же принципах. Между обеими республиками устанавливались федеративные связи.

Итак, днем рождения БССР стал первый день нового, 1919 года. Республика была провозглашена в Смоленске, на территории РСФСР, куда входила Западная область. Там же состоялась VI Северо-Западная конференция РКП(б), провозгласившая себя I съездом Компартии Белоруссии, там же на съезде было избрано Временное рабоче-крестьянское правительство во главе с Д. Жилуновичем, известным по литературному псевдониму Тишка Гартный.

Какие территории входили в состав БССР? В постановлении I съезда Компартии большевиков Белоруссии от 30 декабря 1918 года основным ядром Белорусской республики провозглашались губернии Минская, Смоленская, Могилевская, Витебская и Гродненская «с частью прилежащих к их местностям соседних губерний, населенных преимущественно белорусами». Такими признавались часть Новоалександровского уезда Ковенской губернии, Вилейский уезд, часть Свентянского и Ошмянского уездов Виленской губернии, Суражский, Мглинский, Стародубский и Новозыбковский уезды Черниговской губернии. Съезд отметил, что из состава Смоленской губернии «могут быть исключены» уезды Гжатский, Сычевский, Вяземский и Юхновский, а из Витебской губернии – части Двинского, Режицкого и Люцинского уездов. В тех частях Витебской и Виленской губерний, где «граница носит спорный характер по причине населенности в одинаковой степени несколькими народностями», вопрос о ней должны были решить специальные комиссии, созданные правительствами заинтересованных советских республик.

В составе БССР постановлением съезда предусматривалось создание семи районов (вместо губерний) и 54 «подрайонов».

А что происходило на другой части территории Белоруссии – оккупированной? О, там тоже бушевали политические бури, кипели бурные страсти. И тоже было свое правительство, которое в отличие от промосковского считало неприемлемым строительство белорусской государственности на принципах пролетарского интернационализма. Это правительство советской историографией было объявлено националистическим, продажным, поскольку ему импонировали национальная идея, классовый мир, свобода, национальный суверенитет. Все эти термины обычно заключались в кавычки.

Из чего исходили сторонники национальной идеи и классового мира внутри нации? Прежде всего, они считали, что учение о классовых антагонизмах, может, и имеет место, в той же России, например, особенно в ее промышленно развитых центрах, но только не в Белоруссии. Стало быть, мерки, по которым судят о положении в России, неприемлемы для Белоруссии, они чужеродны ей, искусственны.

О специфике Белоруссии свидетельствовало то обстоятельство, что, по мнению сторонников национальной идеи, белорусский народ состоял из однородной, недифференцированной массы. Здесь не было заметного размежевания населения. Из почти 7 миллионов жителей в 1913 году рабочие, занятые в промышленности, составляли всего 0,9 процента, или 59 тысяч человек. Поэтому говорить об определяющей роли пролетариата, о его силе и влиянии всерьез не приходится. Тем более, что промышленные рабочие были разбросаны по мелким мастерским с численностью работающих не свыше 50-60 человек. Крупных предприятий индустрии в Белоруссии тогда не было.

Не подходило под стандарты российских большевиков и белорусское крестьянство. Деревня не раздиралась классовыми противоречиями, поскольку ее состав был в основном однородным. Несмотря на то, что царизм искусственно насаждал здесь русское землевладение, духовенство и чиновничество, помещиков все равно было раз-два и обчелся. Впрочем, их можно всех перечислить персонально: князья Радзивиллы, Скирмунт, Святополк-Мирский, Тышкевич. Остальные мало чем отличались от зажиточных крестьян.

Слабое развитие капитализма в Белоруссии признавали и большевики. Но в этом и преимущество белорусов, утверждали они. Значит, меньше усилий потребуется на ликвидацию эксплуататоров, да и сопротивление будет не столь упорным, если численность буржуазии сравнительно небольшая. По мнению же отцов национальной идеи, это страшное кощунство – уничтожать элиту нации, ее самый образованный и дееспособный слой. Тем более что в Белоруссии вплоть до середины ХIХ века существовал обычай, согласно которому дети состоятельных родителей, включая и немногих сверхбогачей, до определенного возраста обязательно жили в бедных крестьянских семьях. Благодаря этому старинному обычаю нации удавалось поддерживать внутреннюю гармонию.

Белоруссия должна идти своим путем – не российским с его пролетарским интернационализмом, убивающим элиту нации, и не польским, который грозит белорусам культурной ассимиляцией. Для этого сейчас самый подходящий момент. Поскольку Белоруссия была в сфере влияния либо Польши, либо России, и культура Белоруссии имела соответствующие оттенки. Настало время позаботиться о своей политической суверенности, без которой и речи не может быть о самостоятельной культуре. А она сохранилась, несмотря на всю напряженность русификаторской и полонизаторской политики. Белорусский край в бытовом и лингвистическом отношении по-прежнему остается чем-то особенным по сравнению с польским и великорусским народом. И хранителем нитей белорусской национальной традиции, носителем живого белорусского языка как национально-культурного фактора является белорусский крестьянин, единственный, кого невзгоды социально-политического характера заставляют крепко держаться за старину, за обычаи, за язык. Посмотрите, как прекрасно белорусское устное народное творчество – лучший показатель живучести и красочности белорусского языка.

Деревня – вот кто спас белорусскую культуру и от полонизации, и от русификации! 75,5 процента населения, проживавшего в сельской местности, – вот кто сохранил традиции и воспоминания национальной старины! Собственно, и отцы национальной идеи тоже были выходцами из деревни, из которой пошло все белорусское национально-культурное движение начала ХХ века. Основоположники третьего пути Белоруссии считали себя выразителями устремлений и настроений этих 75,5 процента коренного населения, ведших напряженную борьбу за язык и сохранивших его, выходцами из народа, тесно связанными с ним, представителями подлинной народной интеллигенции.

Ну, а кто в их представлении были ратовавшие за белорусскую государственность на принципах пролетарского интернационализма? Те, кто провозгласил БССР в Смоленске?

Городской интеллигенцией. А она в Белоруссии была либо польской, либо еврейской. Да и сами белорусские города за время пребывания то в составе Речи Посполитой, то России потеряли свой белорусский характер. Воспитанная в традициях, чуждых белорусской культуре, городская интеллигенция относилась к поборникам национальной идеи крайне недружелюбно, называя их обидным словом – националисты. Воспитанные в иных культурных традициях, не имеющие никаких, даже отдаленных национально-культурных связей с деревней, пан-русисты забыли о белорусском народе. Негативное отношение городской интеллигенции к белорусскому национальному культурному движению и, в частности, к языку, не что иное, как отражение имперских амбиций российских помещиков, проникнутых презрением к белорусскому холопу. Как бы ни были гениальны русские писатели, но они выходцы из среды помещиков и дворян, и, следовательно, чужды и непонятны белорусской массе, нуждавшейся прежде всего в образовании и в школе на своем родном языке.

Судьба деятелей белорусского культурного движения поистине драматична. Город их не принимал. В деревню не пускала городская администрация. Почему Москва противилась идее автономии Белоруссии? Она искренне верила в то, что нет никаких белорусов, нет белорусского языка. Есть только один русский народ с его единым языком и отдельными его наречиями. Поэтому и речи не может быть о какой-то там белорусской культуре. Есть единая русская культура.

Всякие разговоры о белорусской культуре – это плод недоразумения. Белорусский язык создан искусственно, полуобразованными белорусскими интеллигентами. И объективно он будет работать на сепаратизм, на раздел России.

Таким образом, по вопросу о белорусской государственности с самого начала возникли две основные линии: революционная, на принципах пролетарского интернационализма, в составе РСФСР, и национальная, на принципах классового мира, вне России. Победила первая – с помощью вооруженной силы в виде солдат Западного фронта. Победители все годы своего правления не жалели черной краски, которой мазали побежденных, называя их националистами, прислужниками мирового империализма, предателями интересов белорусского народа. И только после того, как Советский Союз прекратил свое существование, начался более или менее серьезный анализ противоборства двух линий.

Сегодня, отрешившись от старых идеологических догм, исследователи заявляют, что обе стороны дрались не столько за свои собственные права и привилегии, сколько за идею государственного устройства Белоруссии и за счастье ее народа, которое те и другие понимали по-своему. Это был в пушкинском смысле «спор славян между собой».

Историки советского периода восторгались рекордно короткими сроками установления советской власти в республике. На это потребовалось всего две недели. К 20 ноября 1917 года на всей неоккупированной территории Белоруссии (западные земли находились под немцами) была провозглашена советская власть. Сказалась близость Петрограда и Москвы, откуда в Минск и в другие крупные города пришли отряды вооруженных солдат и матросов. 19 ноября поддержал революционные перемены в Москве и Петрограде съезд Советов рабочих и солдатских депутатов Западной области, а также состоявшийся в этот же день и съезд крестьянских депутатов. Аналогичную позицию занял и съезд представителей армий Западного фронта. На совместном заседании был избран областной исполнительный комитет Западной области и фронта. Председателем исполкома стал большевик М. Рогозинский. Тогда же решили вопрос и об исполнительной власти – создали Совнарком Западной области и фронта, который возглавил К. Ландер.

Формирование руководящих органов новой, в составе советской России, власти закончилось 26 ноября, а уже через три дня в газете «Вольная Беларусь» появилось сообщение о том, что 5 декабря состоится событие исключительной важности – будет провозглашена белорусская государственность. Назывались территории, которые должны были войти в Белорусскую республику: Виленская, Минская, Могилевская, Витебская, Гродненская, западные уезды Смоленской и северная часть Черниговской губерний. Газета призывала к отделению Белоруссии от «заразного и безнадежно больного организма» России.

Однако 5 декабря обещанный съезд не состоялся. До бурлящего Минска долетела весть о том, что Финляндия и Украина получили государственную независимость. Белорусам тоже захотелось самоопределения. Надо было подготовить соответствующие документы, согласовать позиции. Поэтому съезд открылся только вечером 14 декабря.

Он не признал советскую власть не только в Белоруссии, но и в России. Съезд принял резолюцию о создании Всебелорусского Совета крестьянских, солдатских и рабочих депутатов – временного органа власти в крае. Ему ставилась задача незамедлительно созвать Белорусское учредительное собрание для решения вопроса об общественном и государственном устройстве. Разумеется, он должен быть «демократическим» и «республиканским». Такая смелость дорого ему стоила: Совнарком Западной области запретил дальнейшую работу съезда и распустил делегатов.

В зал городского театра, где проходил съезд, вошли представители Совнаркома Западной области – нарком внутренних дел Резаусский и начальник Минского гарнизона Кривошеин. Кривошеину, как зафиксировано в протоколе съезда, «было предоставлено слово для внеочередного заявления. Установить содержание заявления тов. Кривошеина президиум съезда не смог из-за того, что Кривошеин был явно в нетрезвом состоянии».

Вскоре в зал были введены вооруженные солдаты революционного полка под командованием Ремнева. Съезд был разогнан, а члены президиума и активные делегаты Я. Середа, А. Возила, Т. Гриб, Я. Воронка, А. Бурбис и другие – всего 25 человек – подверглись аресту.

Но члены президиума съезда оказались не из пугливых: 28 декабря они собрались нелегально и создали исполнительный орган – Раду съезда в составе 43 человек, который стал, по оценке белорусской советской историографии, «политическим центром националистической контрреволюции в Белоруссии». Такую оценку, наверное, вызвала следующая резолюция съезда:

«1. Довести до сведения всех граждан России, центрального правительства, всех республик Российской Федерации о грубом насилии над свободным белорусским народом, завоевавшим и имеющим равное со всеми право на сомоопределение.

2. Не признавать власти насильников и призвать весь белорусский народ вступить на путь открытой и решающей борьбы с представителями этой власти в Минске».

Подождите, откуда взялся этот съезд? Согласно официальным данным, на него было избрано 1872 делегата. Такую ораву людей нельзя было не заметить.

Съезд собрался вполне законно, на основании разрешения Совнаркома и Наркомнаца РСФСР, то есть с санкции Ленина и Сталина. Делегаты представляли всю белорусскую глубинку: волостные и уездные земства, земельные комитеты, учительские организации, почтово-телеграфные конторы. И вдруг такой пассаж: непризнание советской власти.

Формально инициатором съезда стал Белорусский областной комитет, существовавший при Всероссийском ЦИК. Этот комитет был избран на I съезде крестьянских депутатов в ноябре 1917 года в Петрограде и поначалу заявил о поддержке советской власти. А затем изменил мнение. Под сильным влиянием Белорусской Социалистической Громады (БСГ), которая внесла предложение объявить независимую Белорусскую республику.

Эта партия квалифицировалась белорусскими советскими историками как буржуазно-националистическая. Сейчас это вроде уже не позорное клеймо. Буржуа, или третий класс, кажется, цель официальной государственной политики стран, возникших на обломках СССР. А если так, то буржуазные политические партии уже не враги.

БСГ считается одной из самых модных партий в лагере белорусского национализма. Создатели – известные деятели, многие из них были реабилитированы еще в БССР, в последние годы ее существования. Имена И. Луцкевича, А. Луцкевича, А. Пашкевич (Тетки), К. Костровицкого (Е. Каганца), В. Ивановского, В. Ластовского, Ф. Стацкевича, А. Бурбиса, А. Власова о многом говорят белорусам. Это люди, много сделавшие для культуры и просвещения своего народа: писатели, авторы первых белорусских учебников для детей, историки, этнографы, лингвисты. О заслугах БСГ и ее популярности в народе свидетельствует тот факт, что эта партия вновь воссоздана в республике и ее членами являются далеко не самые невежественные люди.

Но это к слову. Партия возникла в 1902 году на базе культурно-просветительских кружков молодежи Вильно, Гродно и Минска. Несмотря на название «социалистическая», коммунисты отказывали ей в этом, считая, что она ничего общего с социализмом не имела, а сеяла вредные иллюзии среди народных масс, отвлекая их от революционной борьбы. Программа БСГ отрицала историческую роль рабочего класса, не признавала его гегемоном в революции, распространяла, с точки зрения историков-коммунистов, мелкобуржуазные, соглашательские, националистические взгляды, требовала предоставления культурно-национальной автономии для белорусов в составе России.

В 1907 году после спада революционного движения БСГ раскололась. Часть партии сгруппировалась вокруг газеты «Наша нива». В ту пору там работал Янка Купала и другие белорусские литераторы. О «нашенивском» периоде белорусской культуры в годы горбачевской гласности в Минске созданы тома научных монографий, защищена не одна диссертация, проведена не одна дискуссия. Это был период бурного расцвета белорусской философской и культурно-просветительской мысли.

После февральской революции 1917 года БСГ возобновила свою деятельность и стала, по оценке коммунистических историков, на «реформистско-соглашательские позиции», поддерживала Временное правительство Керенского. Во главе партии были В. Адамович, П. Бодунова, Я. Воронка, Я. Дыло, Д. Жилунович (Т. Гартный), А. Прушинский (Алесь Гарун), С. Рак-Михайловский, А. Смолич, Б. Тарашкевич, И. Шило. БСГ имела свои организации не только в Белоруссии, но и везде, где проживали беженцы-белорусы – в Петрограде, Киеве, Саратове, Казани, Тамбове, Калуге, Одессе, Гельсингфорсе. К осени 1917 года в ее рядах насчитывалось около 5 тысяч членов.

Кроме самой сильной в политическом плане БСГ, были и другие партии, отнесенные к числу националистических. Несмотря на некоторые различия, у них было много общего. И самое главное – ставка на деревню, на крестьянина-белоруса. Поэтому партии и общественно-политические движения, проповедующие национальную идею, пошли навстречу друг другу. В марте 1917 года в Минске возник своеобразный объединительный политический центр – Белорусский национальный комитет, который выдвинул проект «единого национального Фронта».

В целях консолидации сам Белнацком в июле 1917 года был преобразован в Центральную Раду белорусских организаций. С октября она стала называться Большой Радой. В нее вошли и члены Белорусской Рады Западного фронта. Не все солдаты, оказывается, пошли за российскими большевиками. На Западном фронте было немало лиц, разделявших точку зрения БСГ.

Октябрьские события в Петрограде тоже были восприняты в Минске по-разному. О повсеместной и единодушной поддержке большевистского переворота говорить не приходится – это уже в последующие годы появились такие утверждения. На другой день после штурма Зимнего все партии и политические движения Белоруссии, отстаивавшие национальную идею, осудили действия большевиков-ленинцев. А Большая Белорусская Рада заявила о поддержке Комитета спасения революции, созданного в Минске командующим Западным фронтом генералом Балуевым.

Такие вот события предшествовали съезду Советов в Минске 14 декабря 1917 года и его решению не признавать советскую власть в Белоруссии. Однако из этой затеи ничего не вышло. Съезд был распущен, а прошедшие в декабре 1917 – январе 1918 года уездные съезды Советов одобрили меры советской власти по прекращению враждебных действий сторонников создания Белорусской республики.

Противоборство политическое подкреплялось военным. За плечами советской власти в Белоруссии стояли красногвардейские отряды, прибывшие из Петрограда, да и солдаты Западного фронта, распропагандированные большевистскими агитаторами, переходили на сторону революции. За плечами сторонников национального самоопределения – корпус И. Довбор-Мусницкого, сформированный в июле 1917 года Временным правительством А. Керенского. Естественно, что обе политические силы обратились к военным. Оставим в стороне разбирательства историков, докапывающихся, кто первым применил силу. По версии белорусской советской историографии – националистическая контрреволюция, объединившая свои силы с корпусом польских легионеров. Действительно, 12 января 1918 года генерал И. Довбор-Мусницкий начал военные действия против советской России.

По версии эмигрантских историков – советская власть. 14 декабря 1917 года главком Западного фронта А. Мясников предложил И. Довбор-Мусницкому подчинить действия корпуса советскому командованию. Генерал, присягавший Временному правительству, с негодованием отверг это предложение. Конфликт разгорался, столкновение становилось неизбежным. Оно и произошло под Бобруйском, Жлобином и Рогачевом, где располагался корпус. В результате боев красногвардейцы разбили 1-ю польскую дивизию и заняли Рогачев. Две другие дивизии отступили. И вообще, подчеркивают эмигрантские исследователи, первыми силу применили Советы, разогнав Белорусский съезд 14 декабря 1917 года.

Но он не прекратил своего существования. 19 февраля 1918 года, за два дня до занятия Минска немцами, от имени съезда было объявлено о создании правительства – Народного секретариата Белоруссии во главе с Я. Воронка. 21 февраля, в день вступления немцев в Минск, легализованный в этом городе после эвакуации советских органов исполком Рады Белорусского съезда обратился к народу с 1-й Уставной грамотой, в которой объявил о том, что Народный секретариат будет защищать его интересы. На минских улицах были расклеены списки членов Народного секретариата на немецком языке.

24 февраля 1918 года делегация Народного секретариата в составе Я. Воронки, К. Езовитова, А. Смолича и других посетила резиденцию германской военной администрации в Минске и выразила лояльность к новой власти.

Но уже на следующий день немецкий комендант принудительно выселил Народный секретариат из занимаемого им помещения. Белорусский флаг был снят. Уполномоченный по военным делам К. Езовитов получил приказ о расформировании 1-го Белорусского полка, что было незамедлительно выполнено.

9 марта состоялось первое заседание Исполкома Всебелорусского съезда. Оно приняло 2-ю Уставную грамоту, в которой Белоруссия официально провозглашалась Народной Республикой (БНР), а Исполнительный комитет был преобразован в Раду БНР. Во главе Президиума Рады стал И. Середа.

По мнению крупнейшего исследователя этого периода белорусского советского академика И. Игнатенко, длительное время возглавлявшего Институт истории партии при ЦК КПБ, социальный и партийный состав Рады БНР был буржуазным. Руководящую роль в ней осуществляли средние слои национальной интеллигенции. С точки зрения партийности Рада состояла из представителей различных национальных социалистических партий, включая Белорусскую Социалистическую Громаду, Бунд, а также русских эсеров и меньшевиков. Не все эти партии поддерживали отделение Белоруссии от России и образование белорусского национального государства. Русские эсеры, меньшевики и еврейские социалистические партии высказались за пребывание Белоруссии в составе России. Еврейские партии боялись, что в белорусском национальном государстве на первый план выйдет белорусская буржуазия. Русские эсеры стояли на позиции «единой и неделимой» России. И лишь БСГ требовала самоопределения Белоруссии на буржуазно-демократической основе.

В ночь с 24 на 25 марта 1918 года после десятичасовой дискуссии Рада БНР приняла решение о независимости Белоруссии. В протоколе отмечалось, что атмосфера в зале во время заседания «наэлектризовалась». Против отделения Белоруссии от советской России голосовали депутаты городской думы, земской и бундовской фракций. От голосования воздержались представители Объединенной еврейской социалистической партии, «Поалей-Циона» («Рабочие Сиона» – еврейская социал-демократическая партия, пытавшаяся соединить идеи социализма и сионизма) и социалистов-революционеров. Земская фракция вышла из Рады БНР и отозвала своих представителей из Народного секретариата.

25 марта 3-й Уставной грамотой БНР объявлялась «независимым и свободным государством». Все прежние государственные связи, позволявшие «чужому правительству подписывать за Белоруссию трактат в Бресте», считались утратившими силу.

28 апреля 1918 года на заседании Народного секретариата были утверждены государственные символы Белоруссии – бело-красно-белый флаг и герб «Погоня».

Территориальные границы нового государства определялись в самой общей форме. «Белорусская Народная Республика, – указывалось в 3-й Уставной грамоте, – должна объять все земли, где живет и имеет количественное преимущество белорусский народ, а именно: Могилевщину, белорусские части Менщины, Городенщины (с Городней, Белостоком и др.), Виленщины, Витебщины, Черниговщины и смежные части соседних губерний, населенных белорусами». Эти границы были точно очерчены на карте Белорусской Народной Республики, изданной в 1918 году и представленной Чрезвычайной миссией БНР на Парижской мирной конференции.

Правительство БНР послало в Киев к германскому послу делегацию в составе А. Цвикевича, М. Довнар-Запольского, П. Тамковича с предложением признать самостоятельность Белоруссии и установить с местными немецкими властями отношения, способствующие созданию в БНР вооруженных сил для установления своей власти на территории советской части Белоруссии.

Белоруссия в этом плане не была первой. Она в какой-то мере повторяла то, что происходило на Украине и в Литве. Там тоже верх взяли поборники независимости и даже заключили союз с Германией в борьбе с советской властью. Литовская краевая тариба (совет) еще 11 декабря 1917 года объявила Литву независимым государством, соединенным с Германией «вечным твердым союзом». Германия откликнулась на «просьбу о помощи в строительстве вольного, независимого литовского государства» и признала независимость Литвы. К слову сказать, силы, пришедшие к власти в конце 80-х годов в Литве, реабилитировали государственные институты, которые возникли в борьбе с Советами в начальные годы революции, и от них вели отсчет истории национальной государственности. Саюдис и официальные власти Литвы истинной государственностью рассматривали как раз ту, которая была дарована германским монархом в 1918 году.

То же самое происходило и на Украине. Она самоопределилась еще раньше, чем Литва. Украинская Центральная Рада возникла в октябре 1917 года. С помощью германской армии в апреле 1918 года гетманом Украины был избран Павел Скоропадский – потомок гетмана Левобережной Украины И. И. Скоропадского, владелец крупных поместий в Черниговской и Полтавской губерниях, флигель-адъютант Николая II, генерал-лейтенант и Георгиевский кавалер, командующий армейским корпусом.

В те годы как грибы после дождя на просторах Российской империи, подорванной Февральской и Октябрьской революциями, одно за другим возникали независимые государства. За период Гражданской войны было провозглашено несколько десятков «революционных» и «контрреволюционных» национально-государственных образований. Большинство из них просуществовали от нескольких месяцев до года. Кто, кроме специалистов-историков, знает сегодня о существовании Донецко-Криворожской и Муганской республик, правительстве Русской Северо-Западной области или «кочующем» Ферганском временном правительстве?

Но вернемся к событиям в Белоруссии. Рада БНР обменялась дипломатическими представительствами с такими же правительствами Украины, Литвы и Эстонии. Она взяла на себя функции национального представительства и вместе с Народным секретариатом обращалась непосредственно к правительствам иностранных государств с заявлениями, меморандумами, нотами.

Однако Германия не посчиталась с Радой БНР. Берлин ограничился лишь согласием на национальное представительство при немецкой оккупационной администрации и на некоторые другие второстепенные функции. На посланные в Берлин три грамоты рейхсканцлер сообщил Народному секретариату, что Германия рассматривает Белоруссию как «часть советской России» и что согласно Брестскому договору без правительства Ленина этот вопрос решить она сама не в силах и, стало быть, признать вновь образовываемое Белорусское государство Германия не может.

Действительно, по условиям Брестского мира, подписанного в начале марта 1918 года, немцы пообещали правительству Ленина, что они не признают новых государств на территории бывшей Российской империи. Большевистская Москва обязалась выплатить Германии 6 миллиардов рублей контрибуции, и оккупационная зона Белоруссии рассматривалась в качестве залога под эту контрибуцию.

В противовес Раде БНР, которую германское командование считало социалистической, в Минске образовалось Белорусское народное правительство (БНП) во главе с Р. Скирмунтом, П. Алексюком, ксендзом Гандлевским, Ф. Верниковским и другими. К ним присоединились правые из БСГ А. Власов и А. Трусинский, которые в журнале «Белорусский путь», издававшемся БНП, критиковали Раду БНР за ее революционное происхождение. Перед германским командованием БНП выдавало себя за единственного легального представителя белорусского народа.

Соперничество между Радой БНР и БНП продолжалось. 25 апреля на имя германского кайзера Вильгельма II поступила телеграмма, подписанная председателем Рады И. Середой, председателем Народного собрания Я. Воронкой, членами Рады Р. Скирмунтом, И. Лесиком, С. Овсянником, П. Крачевским, П. Алексюком.

«Рада Белорусской Народной Республики, как избранная представительница белорусского народа, – говорилось в телеграмме, – обращается к Вашему императорскому величеству со словами глубокой благодарности за освобождение Белоруссии немецкими войсками от тяжелого угнетения, чужого царящего издевательства и анархии. Рада Белорусской Народной Республики декларирует независимость цельной неделимой Белоруссии и просит Ваше императорское Величество защищать ее в усилиях к созданию государственной независимости и неделимости края в союзе с Германской империей. Только под опекой германского государства видит Рада добрую долю своей страны в будущем».

Отчего вдруг воспылали любовью к немцам лидеры белорусской национальной идеи? Немцы в ту пору были единственной реальной силой, на которую могли опереться минские противники советской власти. У немцев была хорошо обученная и вооруженная армия, у большевиков – полупартизанские красногвардейские отряды. Не следует сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что Германия и Россия, несмотря на революцию в Петрограде, находились в состоянии войны, а немецкие войска в ходе боевых действий заняли половину белорусской территории.

Еще во время мирных переговоров в Бресте 9 декабря 1917 года между Германией и Советской Россией Белорусская Рада пыталась заявить свои права. Неожиданно для российской делегации в зале переговоров появилась белорусская делегация в составе А. Цвикевича, С. Рак-Михайловского и И. Середы. Оказывается, их приняли за советников Украинской Рады и пропустили в зал. Делегация Белорусской Рады потребовала создания демократической республики на территории, занятой немцами. Для них это был очень удобный предлог сохранить там свое присутствие. Однако представители советской стороны на переговорах М. Покровский и И. Липский не соглашались на территориальные уступки немцам, подозревая их в аннексионистских планах, попытках узаконить свое военное присутствие в Гродненской и нескольких уездах Виленской губернии.

Переговоры длились долго – до 18 февраля 1918 года. Воспользовавшись отказом Л. Троцкого подписать предложенные немцами условия мира, германское командование в тот же день отдало приказ о начале наступления по всему фронту. Одна немецкая армия двинулась в направлении Минск – Смоленск – Москва, другая – на Гомель. К 3-му марта, когда наконец был подписан Брестский мир, большая часть территории Белоруссии оказалась у немцев. Не оккупированы были лишь шесть восточных уездов – Климовичский, Мстиславский, Чаусский, Чериковский, Витебский, Городокский, а также частично несколько уездов Витебской и Могилевской губерний.

Таким образом, открытая немецкая ориентация лидеров БНР была вынужденной, с учетом реалий тогдашней политической и военной обстановки. Восточные земли – под российской Совдепией с ее громадной военной силой, западные – под немецкой пятой. О самостоятельной линии не могло быть и речи. Оставалось одно – приспосабливаться и маневрировать.

Не дремали и большевики. С самого начала оккупации Белоруссии они начали создавать нелегальные партийные организации и центры, организовывать партизанское движение. Уступать немцам захваченные белорусские земли большевики не собирались. Созданный и направляемый Москвой Северо-Западный обком РКП(б) координировал деятельность местных подпольных парторганизаций, использовал малейшее недовольство местных жителей новыми властями для организации забастовок и даже вооруженных выступлений. Северо-Западный обком разделил всю территорию Белоруссии, на которой находились немцы, на двенадцать зон, в которых надлежало проводить разведку, разрушать коммуникации, поджигать склады. Для проведения террористических актов против немцев командование Западным фронтом создало даже специальный штаб.

В противовес лидерам БНР, обратившимся за опекой к германскому кайзеру Вильгельму, большевики восточных районов Белоруссии обратились к председателю Совнаркома РСФСР Ленину с просьбой о включении Могилевской и Витебской областей в состав советской России. Из не оккупированных немцами восточных территорий Белоруссии была создана новая административная единица – Западная область РСФСР с центром в Смоленске. Многострадальный белорусский народ снова был разделен противоборствующими политиками.

Притязания Рады на роль национального представительства вызвали адекватную реакцию со стороны руководства Западной области. В апреле 1918 года в Смоленске собрался 2-й съезд Советов Западной области. Он принял декларацию, обращенную к белорусским рабочим и крестьянам, в которой, как и следовало ожидать, заклеймил исходивший от Рады «дьявольский план представительства трудящихся масс», «позорные замыслы и действия буржуазных наймитов». Съезд заявил, что «Белорусская Рада представляет собой группу самозванцев, а не народных представителей». Было сделано заявление и том, что народы Белоруссии не придают никакого значения «тем шагам и обязательствам, которые будут сделаны или заключены от их имени Белорусской Радой».

Любопытно и то, что ни декларация 2-го съезда Советов Западной области, ни декларация 3-го съезда, состоявшегося в сентябре 1918 года, вообще не затрагивали вопрос о возможности образования белорусской государственности на советской основе и даже не упоминали ленинское обещание о праве наций на самоопределение. Коммунисты Западной области, которыми тогда руководил А. Ф. Мясников, пропагандировали в своей печати идеи слияния наций, ликвидации национальных перегородок, поскольку они препятствовали интернациональному сплочению трудящихся России. В национализме обвинялся даже Белорусский национальный комиссариат – отдел при Народном комиссариате по делам национальностей РСФСР, хотя его пожелания не шли дальше создания Белорусской (Белорусско-Литовской) области. Областное руководство считало ересью «классовое» административно-территориальное деление заменять «национальным».

Как возник Белнацком? За время Первой мировой войны из белорусских губерний было эвакуировано в глубь России более трех миллионов жителей. Беженцы осели в Москве, Петрограде, в городах Поволжья. Для работы среди них в начале 1918 года при Наркомнаце РСФСР был создан Белорусский национальный комиссариат во главе с А. Червяковым. Белнацком занимался не только беженцами, нашедшими приют в России, но и территориями, оккупированными немцами. Туда засылались эмиссары для ведения пропагандистской работы против БНР, для создания революционных организаций и диверсионных групп.

Несмотря на международное признание, БНР потрясали кризисы. Прежде всего, правительственные. С августа по ноябрь 1918 года сменилось три кабинета министров, возглавляемые Р. Скирмунтом, И. Середой, А. Луцкевичем. О стабильности в условиях фронта и диверсионной деятельности засланных с востока эмиссаров говорить не приходилось.

Отчаянно цепляясь за власть, Рада БНР направляла ряд делегаций в Германию, Швейцарию, США, на межсоюзническое совещание в Яссы. Но поддержки ей никто не обещал. Англия, Франция и США ее не признали. Хотя, как это ни парадоксально, правительство РСФСР во главе с Лениным поддерживало с БНР консульские отношения.

А. Луцкевич, зная о нежелании Германии решать белорусский вопрос без участия советского правительства, пришел к заключению о необходимости поездки в Москву. По приглашению советского правительства он прибыл туда во второй декаде ноября 1918 года.

Московские переговоры не были окончены. Было договорено, что А. Луцкевич и его ближайшие сподвижники по партии – члены Президиума Рады БНР и правительство – после отступления немецких оккупантов из Минска останутся в городе, чтобы завершить начатые в Москве переговоры.

БНР просуществовала менее года. 13 ноября 1918 года Ленин аннулировал Брестский договор. 22 ноября Красная Армия начала наступление на Могилев и Минск. Революционная ситуация в Германии вынудила немцев спешно уходить из Белоруссии. Им хватало дел без Рады и ее лидеров. Те попытались сформировать белорусскую армию, но у генерала Кондратовича, которому правительство поручило эту задачу, ничего не получилось. 10 декабря Красная Армия вошла в Минск. В этот день Минский Совет, избранный накануне, еще в условиях подполья, объявил о восстановлении советской власти в городе. Перед приходом немцев в Минск в феврале точно так же поступили лидеры национальной идеи, провозгласив создание Народного секретариата – своего правительства. Каждая политическая сила – антимосковская и промосковская – опиралась при этом на штыки военных.

К моменту восстановления советской власти лидеров БНР в Минске уже не было. А. Луцкевич, В. Захарько, А. Цвикевич, Я. Ладнов и другие уехали на Запад – в качестве эмиграционного правительства. От политики и, в частности, от идеи национальной независимости Белоруссии они не отошли. В Берлине действовала Белорусская миссия, издававшая «Вести Белорусского пресс-бюро» на немецком языке и газету «Из родного края», в Париже – дипломатическая миссия, в Риге – военно-дипломатическая миссия, в Праге – Рада белорусской колонии. Информационные бюро и корреспондентские пункты БНР действовали даже в Нью-Йорке и Копенгагене!

Идея национальной независимости в 1919-1920 годах обрела форму установления федеративных отношений с Польшей. Надежды на немецкую ориентацию не оправдались: большевистская Москва, грезя о пламени мировой революции, сумела перебросить его искры в Германию. Правда, в декабре 1918 года, предвидя уход немцев с белорусской территории, Рада БНР в лихорадочных поисках союзников заключила соглашение с Литвой, заручившись предварительно поддержкой Антанты о создании Литовско-Белорусского федеративного государства. Однако наступление Красной Армии сорвало этот план, и – о ирония судьбы! – на территориях, занятых большевистскими войсками, спустя какой-то месяц Москва инициировала образование Литовско-Белорусской Советской социалистической республики (Литбел).

Придя в себя от очередного крушения иллюзий, бэнээровцы обратили взоры на Польшу, получившую свою национальную независимость благодаря Октябрьской революции. Глава этой страны Юзеф Пилсудский выдвинул федералистскую концепцию, которая прибавила ему популярности у поляков. Суть концепции Пилсудского сводилась к образованию самостоятельных государств – украинского, литовского и белорусского в конфедерации с польским. Кремль сразу же окрестил эту затею ширмой для прикрытия подлинного замысла, сводившегося к элементарному захвату чужих земель. Оставшиеся не у дел правительства Украины, Литвы и Белоруссии с интересом отнеслись к этой концепции, поскольку конфедерацию предполагалось создать на землях, которые когда-то входили в состав Речи Посполитой – как бы воссоздавалось сообщество народов, живших совместно почти пять веков и потом расчлененных сверхдержавами.

Стратеги Антанты, пораскинув мозгами, дали Пилсудскому добро на создание конфедерации. Западу от нее хуже не будет. Во-первых, это своеобразный «санитарный кордон» между цивилизованной Европой и азиатской Совдепией. Во-вторых, плацдарм, где можно сосредоточить значительные военные силы. Антанта помогла Польше добиться от Германии согласия на заключение пакта, согласно которому германская сторона, защищавшая от большевизма занятые ею западные районы Белоруссии, Украины и Литвы, при отступлении своих войск обязывалась передать эти территории легионерам Пилсудского. Пакт был подписан 5 февраля 1919 года, а уже в середине месяца польские войска заняли Брест, Гродно, Пружаны и Волковыск, которые им уступили немцы, возвращавшиеся в свой фатерлянд, где грянула революция.

Лидеры белорусской национальной идеи сразу же перебрались в Гродно. Оттуда группа бэнээровцев направилась в Варшаву, чтобы обсудить вопрос признания Польшей Рады БНР. Переговоры шли трудно, хотя глава делегации П. Алексюк заявил, что они не рассматривают вступление польских войск на территорию Белоруссии как ее оккупацию. Поляки всего лишь отменили декреты советской власти, восстановили прежние демократические свободы. Алексюк предложил совместно отстаивать общечеловеческие ценности, выдвинул идею создания белорусской армии, для чего просил разрешения проводить вербовку на территориях, где стояли польские легионеры. Делегация получила заверения, правда, неофициальные, что белорусы получат государственность на конфедеративной основе.

Окрыленные обещаниями, бэнээровцы вернулись в Гродно. К весне 1919 года поляки продвинулись в глубь Белоруссии, вошли в города Лиду, Барановичи, Новогрудок, Сморгонь. В августе они заняли Минск. Но власти Раде БНР не передали. Обеспокоенные этим, члены белорусского правительства пытались нажать на Пилсудского через Антанту, чтобы принять от поляков хотя бы функции гражданского управления на освобожденных от большевиков территориях. Однако просьбы не давали ожидаемого результата.

Осторожно подошли поляки и к идее создания белорусской армии. Только в конце октября Пилсудский издал декрет об образовании «войсковой комиссии» в составе Алексюка, Прушинского, Рак-Михайловского, Якубовского, Кушеля, Мурашко и Конопацкого. Председателем комиссии был избран С. Рак-Михайловский, а главкомом белорусской армии – П. Конопацкий. Штаб разместился в городе Слониме, там же открылись офицерские курсы. Военную форму подарили американцы.

Однако, как показало развитие событий, надевать ее было некому. Белорусы не горели желанием записываться в создаваемую армию. «К сожалению, – констатировала Белорусская войсковая комиссия в конце 1920 года, – работа войсковой комиссии, не по ее вине, желаемых результатов не дала. Даже тех 2 белорусских батальонов, которые разрешалось сформировать декретом от 22 октября 1919 года, до сих пор набрать не удалось». Крестьяне считали, что разговоры о белорусской армии – обман, что их хотят набрать в польское войско.

К тому времени население уже успело разочароваться в поляках. Обещанной культурно-национальной автономии не было, более того, польские власти закрывали на занятых территориях белорусские школы, гимназии, культурно-просветительные учреждения. Усиленно насаждался польский язык, что вызвало недовольство коренного населения. Оппозиционные настроения начали крепнуть и в стане сторонников белорусской национальной государственности. Особенно резкий поворот обозначился среди эсеров, социалистов-федералистов и революционных социалистов-народников.

Раскол в Раде БНР становился неизбежным. И он произошел.

Полонофильство А. Луцкевича, П. Алексюка, Я. Лесика и В. Адамовича было подвергнуто уничтожающей критике на заседании Рады БНР в декабре 1919 года со стороны лидеров партии белорусских эсеров. Они высказались против польской ориентации, провозгласив декларацию, в которой призывали к одновременной борьбе на два фронта: против польской оккупации и против «империалистически-московско-деникинской силы, идущей с востока».

Усилиями фракции эсеров Рада БНР была переизбрана, ее политику начала определять Белорусская партия социалистов-революционеров, открыто обвинявшая поляков в интервенции и полонизации белорусского населения. Польским властям, безусловно, такая прыть не понравилась, и Раду объявили распущенной. Ее президиум, состоявший в основном из эсеров, бросили в тюрьму, туда же поместили и некоторых активных членов партии, в частности, Т. Гриба, П. Бодунову и других. Избежавшие ареста эсеры-бэнээровцы бежали в Литву, где заключили соглашение о совместной борьбе против Польши и Советской России.

Как видим, все было не так просто, как это излагала официальная советская историография, называвшая бэнээровцев то наймитами кайзера, то слугами польских панов.

Взамен распущенной Рады поляки создали новую – Высшую Раду. В мае 1920 года она подписала с Польшей договор, согласно которому Белоруссия должна была стать автономной единицей в хозяйственных и культурных вопросах в составе восстановленной в пределах 1772 года Речи Посполитой. Соглашение подписали, но когда? Красная Армия к тому времени уже перешла в наступление и поляки начали отход по всему фронту. Остановились они только у самых стен Варшавы, где произошло знаменитое «чудо на Висле».

Внезапное наступление армий Тухачевского выбило почву из-под ног Высшей Рады. Польше было не до нее: в Белостоке Тухачевский высадил из пульмановских вагонов Польревком – Временный революционный комитет Польши, то есть новое правительство, которое рьяно приступило к советизации взятых территорий. По образцу РСФСР создавались Советы в городах и селах, церковь отделялась от государства, само государство становилось рабоче-крестьянским. Повергнутая в отчаяние, брошенная союзницей, Высшая Рада предприняла последнее усилие: обратилась к Лиге наций с просьбой установить на территории Белоруссии свой протекторат – хотя бы до созыва краевого учредительного собрания, на котором предполагалось объявить независимость БНР. Увы, и этой надежде не суждено было сбыться.

Зигзаги истории парадоксальны. Много ли времени прошло после того, как Польревком погрузился обратно в пульмановские вагоны, которые прицепили к поезду Тухачевского, а уж из Варшавы в сторону Минска покатился другой поезд – маршала Юзефа Пилсудского – с белорусским правительством во главе с В. Ластовским. Польские войска, отогнавшие, к изумлению мира, Тухачевского от стен Варшавы и преследующие его по пятам, еще не взяли Минска, но Пилсудский, как до него Тухачевский, уже вез новое правительство. В портфеле В. Ластовского ждал своего часа декрет о независимости Белоруссии и о ее вступлении в федеративные отношения с Польшей.

То, что случилось под Варшавой, было действительно «чудом на Висле». Тухачевский был всего в двадцати километрах от польской столицы, но в этот момент по его растянувшимся войскам обрушился страшный удар сразу по двум направлениям. Отступление Тухачевского было хаотическим. Боевые части, штабы, госпитали, тылы – все перемешалось. Временами отступление превращалось в бегство. Были сданы Брест, Белосток, Бобруйск – кстати, в Бобруйске формировалась польская Красная Армия. В результате бесславной польской кампании Тухачевский потерял почти все территории, отвоеванные у Польши.

Минск полякам взять не удалось, они были остановлены от него в ста километрах, в городе Слуцке. А через несколько дней в Риге были подписаны предварительные условия мира между РСФСР, УССР, с одной стороны, и Польшей – с другой. Белорусская ССР передала РСФСР свои полномочия по ведению переговоров, поскольку не имела ни дипломатов, ни представления о том, какие условия надо отстаивать – это знала и решала Москва. Правда, согласно некоторым источникам, в Ригу, где проходили советско-польские переговоры, в октябре 1920 года выезжал представитель БССР А. Червяков, но его к участию в переговорах не допустили.

Польша вынуждена была признать независимость советских республик – Украины и Белоруссии. Вопреки желанию лидеров национальной идеи. Ластовский предпринимал – увы, безуспешно – попытки, чтобы участвовать в рижских переговорах. Однако хитрость, удавшаяся в Бресте в 1918 году, здесь не прошла. Мирные переговоры о предварительных условиях мира, начатые 17 августа в Минске, закончились в Риге 12 октября 1920 года соглашением о линии государственной границы между Польшей и советскими республиками. Ластовский рвал волосы на голове: Польша пошла на раздел Белоруссии, согласившись отдать совдеповской России восточные белорусские земли. Мечта о неделимом белорусском государстве снова отодвигалась.

Брошенные в очередной раз союзниками, бэнээровцы пытались исправить положение с помощью дипломатии. Однако обращения к правительствам Англии, Франции и США с просьбами признать независимость и национальный суверенитет БНР отклика не находили. Наверное, историки советской Белоруссии правы: лидеры БНР рассчитывали, что новая военная интервенция Антанты сорвала бы заключение Рижского мирного договора и способствовала бы восстановлению в Белоруссии власти Рады БНР. Этим, похоже, и объясняются призывы Рады к Антанте любыми средствами продолжить борьбу с советской властью, ни в коем случае не идти на мир.

Не получив помощи на дипломатическом поприще, решили применить военную силу. Руководитель военно-дипломатической миссии БНР в Прибалтике К. Езовитов признал генерал-майора Булак-Балаховича в качестве командира отдельного отряда Белорусской Народной Республики. Под командованием генерала было около 20 тысяч солдат. Как утверждают официальные источники, с благословения польского генерального штаба Булак-Балахович 6 ноября 1920 года начал наступление в направлении Мозырь – Калинковичи и захватил оба города.

С ним были П. Алексюк и В. Адамович – руководители Белорусского политического комитета, созданного накануне наступления, а также американские и английские наблюдатели. В Мозыре одетые в диковинную форму белорусской войсковой комиссии Алексюк и Адамович провозгласили создание Белорусской демократической республики и мобилизацию крестьян в белорусскую армию. Булак-Балахович был представлен жителям как главнокомандующий всеми вооруженными силами на территории Белоруссии.

Если в Мозыре, Калинковичах, Речице, Турове и других городах Полесья, которые отходили к БССР, борьба за неделимую Белоруссию проходила с помощью вооруженных сил, наступавших с польской стороны, то в Слуцке ситуация была несколько иной.

Слуцк, город в ста километрах от Минска, а также весь уезд, повторно занятый польскими войсками, согласно предварительному Рижскому договору отходил к БССР. По версии белорусской советской историографии, эсеры инспирировали антисоветский мятеж, получивший громкое имя «вооруженного восстания». Эмигрантские историки преподносят слуцкие события как глубоко народное по характеру движение трудящихся Белоруссии, как символ вооруженного восстания за независимость отчизны. Оба эти события – наступление Булак-Балаховича и восстание в Слуцке – белорусская змиграция отмечает и поныне как выдающиеся даты в истории национально-освободительной борьбы.

Что же произошло в Слуцке? Узнав, что польские войска вот-вот должны отойти за демаркационную линию, а в город и уезд войдет Красная Армия, горожане созвали съезд представителей волостей и местечек. Прибыло более 100 человек. Съезд высказался против восстановления советской власти в уезде и объявил его территорией независимой Белорусской Народной Республики. В Варшаву на имя правительства Польши полетела телеграмма протеста в связи с передачей Слуцкого уезда Белорусской ССР.

Съезд продолжался два дня – 15 и 16 ноября. Он создал временное правительство – Слуцкую Раду во главе с Владимиром Прокулевичем. По призыву Рады началась запись в войска. Довольно быстро была сформирована «первая белорусская бригада» численностью около 4 тысяч человек. Ее возглавил Антон Сокол-Кутыловский. Бригада состояла из двух полков, которыми командовали подполковник Гаврилович и капитан Семенюк. Второй и третьей бригад не было: советское правительство нажало на Варшаву, и та отдала распоряжение отвести польских солдат за демаркационную линию. Вслед за польскими войсками отошли и слуцкие повстанцы. Часть их перешла на сторону поляков, другая часть пыталась закрепиться на нейтральной полосе, но после первых же стычек с Омской дивизией Красной Армии потерпела поражение и отошла за реку Лань, где стояли поляки.

Второе крупное антибольшевистское выступление имело место в Койдоново, где даже была создана Койдоновская Независимая Республика. Правда, продержалась она всего четыре дня. Волнения прошли и в ряде других мест.

У бэнээровцев костью в горле стояли рижские договоренности 12 октября 1920 года. Смириться с ними было невозможно. Но большая политика решается в больших столицах. Сорвать мирный договор оказалось не по силам и шовинистически настроенным военным кругам Польши, хотя они с охотой шли на различные вооруженные столкновения.

Произошло то, что должно было произойти – в Риге 18 марта 1921 года был окончательно подписан мирный договор. В соответствии со второй статьей договора из коренных белорусских земель к Польше отошли полностью Гродненская губерния, некоторые уезды Виленской и западные уезды Минской губерний. Решением польского правительства эти земли были разделены на четыре воеводства: Полесское, Новогрудское, Виленское и Белостокское. На их территории, согласно переписи 1921 года, проживало 3372134 человека. Основную массу населения Западной Белоруссии – 2371 тысячу или 70,5 процента – составляли белорусы. На втором месте по численности населения были евреи – 385 тысяч или 11,4 процента. Польское население насчитывало 311 тысяч человек или 10 процентов.

Началась 16-летняя перековка почти 3,5-миллионного населения в обратном направлении. Она продолжалась до 1939 года, когда искусственно разделенный народ снова воссоединился в одной семье – теперь уже советской. Исторический спор между сторонниками западного пути развития Белоруссии и восточного, пророссийского, разрешился на целых 70 лет в пользу последнего.

Так вот сразу, в 1921 году, после Рижского договора?

Отнюдь нет. Бэнээровцы, потерпев поражение, не сложили, однако, руки. В сентябре 1921 года в Праге состоялась белорусская национально-политическая конференция, отклонившая Рижский мирный договор между РСФСР и Польшей и призвавшая все белорусские партии и организации объединиться вокруг Рады БНР и правительства В. Ластовского в борьбе против советизации восточных областей Белоруссии. Пражская конференция выдвинула лозунг: «Ни с Варшавой, ни с Москвой, а с белорусским народом». Разочаровавшись в Германии и Польше, основные надежды бэнээровцы теперь связывали со странами-победительницами. «Мы верим в государственный разум великих государств, – говорил на конференции А. Цвикевич. – Мы верим в Антанту».

С радостными ожиданиями ехали Ластовский и Цвикевич в 1922 году в Геную, где намеревались получить поддержку и признание БНР на международной конференции. Однако правительство в изгнании на конференции признано не было. Советская Россия набирала вес, и с ней были вынуждены считаться.

Внешнеполитические неудачи поставили БНР в трудное положение. Назревающие разногласия в среде белорусских эмигрантов привели к отставке Ластовского. Случилось это весной 1923 года. Новым председателем Совета Министров БНР стал А. Цвикевич.

При нем активность правительства БНР начала заметно снижаться. У Цвикевича и его соратников был выбит сильный козырь: Москва развернула кампанию «белорусизации» БССР. В Минске открылся Белорусский государственный университет, Институт белорусской культуры, расширялась сеть национальных школ. Эмигрантское правительство БНР уже не могло претендовать на роль единственного защитника интересов белорусского народа.

В это время с Цвикевичем усиленно налаживали контакты уполномоченные БССР. В конце концов он уступил и на переговорах с председателем Совнаркома БССР Я. А. Адамовичем в Праге согласился провести вторую национально-политическую конференцию с целью роспуска БНР, что и было сделано в Берлине в октябре 1925 года. Берлинская конференция приняла решение прекратить борьбу с советской властью и признала Минск единым центром национально-государственного возрождения Белоруссии. Некоторые эмигранты вернулись в БССР и были прощены. Во всяком случае, на первых порах. Потом многих из них ждала печальная участь.

Пресса БССР в те дни много писала о самоликвидации правительства БНР. Были опубликованы многие документы и, в частности, протокол заседания Совета Министров Белорусской Народной Республики, которое состоялось в Берлине 15 октября 1925 года. «Слушали: Доклад председателя Совета Министров А. Цвикевича о нынешнем состоянии правительства Белорусской Народной Республики и об общем политическом положении Белоруссии. Постановили: В связи с нынешним положением Белоруссии, западная часть которой находится под оккупацией Польши, а восточная – образует Белорусскую Советскую Республику в составе Социалистического Советского Союза, в целях объединения всех сил народа для его полного национального и социального освобождения, в полном согласии с краевыми белорусскими организациями постановили – объявить с сего дня правительство Белорусской Народной Республики упраздненным и прекратившим свою деятельность». Под протоколом подписи: Председатель Совета Министров Белорусской Народной Республики А. Цвикевич, исполняющий обязанности министра финансов Захарько, государственный контролер Л. Заяц, государственный секретарь В. Прокуленок.

К протоколу прилагалось постановление заседания Совмина БНР: «Осознавая то, что власть крестьян и рабочих, закрепленная в Минске, столице Советской Белоруссии, действительно стремится возродить белорусский народ культурно, экономически и государственно, что Советская Белоруссия есть единственная реальная сила, которая может освободить Западную Белоруссию от польского угнетения, в полном согласии с краевыми организациями, постановили – прекратить существование Белорусской Народной Республики и признать Минск единым центром национально-государственного возрождения Белоруссии». Под документом подписи Цвикевича, Прокуленка и Зайца.

Заявление Цвикевича, опубликованное в главной газете Советской Белоруссии «Звезда» 15 ноября 1925 года, подавалось с нескрываемым торжеством, под громкой «шапкой»: «Белорусская эмиграция за Советскую Белоруссию! Советское правительство – единственный защитник белорусского народа».

«Решение правительства Белорусской Народной Республики, – говорилось в заявлении А. Цвикевича, – прекратить свое существование и тем самым подчеркнуть значение Минска, как центра белорусского освободительного движения, назревало уже давно. Как среди белорусских организаций на местах, так и среди отдельных членов правительства уже давно была мысль о необходимости объединения всех сил народа для достижения важнейшей национальной задачи – освобождения Западной Белоруссии от польского захвата.

Ясно, что подобное объединение могло состояться вокруг Минска и правительства Советской Белоруссии, как реальной силы, а не вокруг правительства Белорусской Народной Республики, которое имело преимущественно декларативный характер. В этом отношении мнение местных организаций, отражающих настроения широких масс населения Западной Белоруссии, чем далее, тем все более становилось ясным и твердым.

Жестокие преследования, которым подвергалось и подвергается белорусское население Виленской, Гродненской и части Минской губернии в Польше, естественно вынуждают его смотреть на Восток и видеть в Советском Союзе единственного защитника своих нарушенных прав.

Население Западной Белоруссии видело и видит, что в то время, как польская власть насилует детей, заставляя их ходить в польскую школу, в которой они не понимают ни слова, а родителей – садит в тюрьмы за попытки организовать школу на родном языке, в то самое время, здесь же, через границу, не только не препятствуют этому справедливому национальному стремлению, но всячески его поощряют, в то же время, как крестьянство Западной Белоруссии терпит страшную земельную нехватку, обложено непосильными налогами и подвергается издевательствам со стороны польских помещиков, – там, за граничным столбом, оно не знает никаких помещиков, несет нормальные повинности и видит со стороны власти действенное стремление улучшить его экономическое положение; в то время, как здесь, под Польшей, оно политически бесправно (при выборах самоуправлений один польский голос равен четырем белорусским), его ненавидит центральная власть в Варшаве, стремящаяся насадить в крае военную колонизацию, – там, в Советской Белоруссии, оно имеет свою собственную белорусскую власть, а значит, и гарантии полноправного положения.

Правительство Белорусской Народной Республики также боролось за облегчение судьбы населения Западной Белоруссии. Однако та возможность, которая имелась в его распоряжении, а именно – апелляция к «международному трибуналу справедливости», – Лиге Наций, и соответственная пропаганда в Европе, не дали решительно никаких результатов. Лига Наций оставалась абсолютно глухой к подобным протестам, так же как и к интерпелляции белорусской фракции в польском сейме и сенате, и тем давала понять Польше, что она солидарна с ее политикой угнетения Белоруссии. Нет после этого ничего удивительного, что правительство решило сдать свои мандаты и тем подчеркнуть значение Минска. Такой акт, по нашему мнению, должен быть принят и Лигой Наций.

Указанный выше чисто тактический момент, вызвавший акт упразднения, не являлся, однако, решающим. Решающим моментом была та национальная политика, которую проводит сейчас Союзное Советское правительство. Советы правильно учли и тот факт, что национальный пафос угнетенных народов является могучей созидательной силой и она сняла вековой запрет национального развития, наложенный на Белоруссию царским правительством. В этом отношении положение в Советской Белоруссии отражает в себе тот великий процесс возрождения угнетенных народностей, который так активно и так серьезно поддержан советской политикой.

Чем, как не твердым решением поддержать Советский Союз, – может ответить угнетенная национальность на эту поддержку?

Потому совсем ясно, что между возрождаемыми народами и советской властью теперь пишется договор о взаимной перестраховке, договор не на бумаге, а в жизни, в сознании и воле многих миллионов.

Правительство Белорусской Народной Республики поняло это глубокое историческое явление и сделало из него соответствующий вывод».

Не надо быть глубоким стилистом, чтобы понять, где написан текст заявления А. Цвикевича. Работая в Минске, я читал его речи, статьи, брошюры. Там совсем иной язык, иная лексика, конструкция фразы. А здесь… Здесь явно поработали партийные писаря из отдела пропаганды ЦК – может быть, не только КП(б)Б, но и самой ВКП(б).

Не зря, наверное, не все члены правительства Цвикевича сложили свои полномочия. Не согласившийся с решениями Берлинской конференции П. Крачевский возглавил новый состав Совета Министров. В 1928 году, когда Крачевский умер, пост главы белорусской государственной власти занял В. Захарько. С его именем связывали надежды БНР на союз с Германией, в которой к власти пришел Гитлер. Известны два документа, подписанные президентом БНР, адресованные Гитлеру.

В апреле 1939 года Захарько обратился к фюреру с меморандумом, в котором от имени угнетенного Советами белорусского народа просил рассматривать его в качестве союзника Германии. «Будучи убежденным в том, что какие бы события ни развернулись в Европе, Германская империя будет всегда играть в них первую роль, я покорно прошу Ваше превосходительство сделать одолжение иметь при этих событиях во внимании Белоруссию».

Сохранилась и телеграмма, направленная Захарько Гитлеру из Праги 28 июня 1941 года с приветствием по случаю вторжения немецких войск на территорию Белоруссии с целью освобождения ее народа от большевистского ига.

«Фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. Берлин. Ваше превосходительство! Белорусская колония протектората Богемии и Моравии на своем собрании в Праге 27-го июня с. г. решила передать вам, ваше превосходительство, как первому истиннейшему освободителю Европы от московских большевиков, а также победоносной немецкой армии, вступившей в Белоруссию для освобождения нашего тяжело страдающего под большевистским игом народа, самые сердечные пожелания.

Желаем вам, ваше превосходительство, скорой решающей победы над большевистско-жидовским режимом на всех фронтах.

Мы питаем надежду, что белорусский народ в новой, созданной вами Европе, будет принадлежать к свободным народам, и мы готовы поставить все наши силы на службу этого хорошего дела.

Председатель Др. И. Гениуш. Прага, 28 июня 1941 года».

В годы Великой Отечественной войны преемницей Рады БНР стала созданная в Минске Белорусская Центральная Рада (БЦР), которую возглавлял Р. Островский. Чтобы подчеркнуть преемственность этих органов, по аналогу с I Всебелорусским съездом 1917 года, когда была образована Рада БНР, летом 1944 года БЦР созвала II Всебелорусский конгресс. Предвидя исход войны, лидеры БЦР приняли резолюцию об отделении Белоруссии от СССР, о создании надклассового национального государства в форме народовластия. Советская власть в Белоруссии искусственна, чужеродна народу, – говорилось в документе. Белоруссия должна пойти не по социалистическому и не по капиталистическому пути. У нее – третий путь, сочетающий как социалистические, так и капиталистические начала.

За шесть дней до освобождения Минска от немцев Советской Армией глава Белорусской Центральной Рады Р. Островский направил в Берлин телеграмму следующего содержания: «Вождю великой Германии Адольфу Гитлеру, Главная квартира. 27 июня 1944 г. Второй Всебелорусский конгресс, на который съехались в столичный город Белоруссии – Минск 1093 представителя белорусского народа 27. 06. 44 г., поручил мне послать Вам, Фюрер, приветствие и заверить Вас, что белорусский народ будет неуклонно бороться вместе с немецким солдатом против общего нашего врага – большевизма.

Мы надеемся и верим в окончательную победу, которая под Вашим руководством, при строительстве Новой Европы, принесет счастливое будущее белорусскому народу. Да здравствует победа! Р. Островский».

После войны деятели БЦР ушли на Запад вместе с немцами. Оказавшись за океаном, вновь возродили органы БНР. Расхождение во взглядах привело к созданию двух конкурирующих рад – Белорусской Центральной Рады и Рады БНР. До 1987-1988 годов всех деятелей эмигрантских правительств БНР белорусская советская историография называла изменниками, националистами, нанятыми на службу международным империализмом. В постсоветский период появились публикации, в которых различаются течения и оттенки в эмигрантской среде, по-новому осмысливается жизнь и деятельность сторонников третьего пути Белоруссии. События прошлого становятся в центре нынешней общественно-политической борьбы.

Любопытно, что летом 1993 года при активном участии Белорусского народного фронта состоялась III Всебелорусская конференция, продолжавшая по замыслу ее устроителей, «незалежницкую» традицию I Всебелорусского съезда 1917 года и II Всебелорусского конгресса 1944 года. Так вот, III конференция объявила решения Берлинского съезда 1925 года о роспуске БНР дезавуированными и провозгласила приверженность прежнему, «незалежницкому» курсу. Получается, что не БССР, а БНР была защитником интересов белорусского народа.

Внимание к истории БНР в нынешней Белоруссии огромное. Молодежь с удивлением узнает, что граждане БНР имели паспорта, в том числе и дипломатические, что в 1918 году в качестве государственных были узаконены бело-красно-белый флаг и герб «Погоня», а в 1920 году – и государственный гимн БНР. Публикуется много материалов о вождях БНР. Перед смертью Захарько передал государственную печать и архив М. Абрамчику, который выполнял функции председателя Рады БНР до 1970 года. В 1970 году эмигрантская Рада БНР избрала на его место В. Жук-Гришкевича, а в 1982 году – Е. Сажича.

В феврале 1998 года канадская газета «Оттава ситизен» сообщила: вот уже почти 30 лет в неприметном канадском городке Халл живет иммигрантка из Белоруссии, о которой, наверное, канадцы так никогда и не узнали бы, если бы летом 1997 года она не была избрана белорусским… «президентом в изгнании». Корреспондент этой газеты Майк Трики «добился аудиенции» и рассказал о «политическом изгое» в пространной статье.

61-летняя Иоанна Сурвилла охотно поведала, что удостоена она столь высокой чести на конференции Рады, претендующей на роль белорусского парламента «в изгнании», которая состоялась в американском штате Нью-Джерси. Учрежденная в 1918 году, до установления в Белоруссии советской власти, Рада ныне состоит из 80 членов. Сурвилла избрана на 6-летний срок, став шестым президентом и первой женщиной, занявшей этот пост.

Глава правительства, пусть даже «в изгнании», считает корреспондент, – достаточно крупная птица, чтобы все знали ее биографию. Родилась Иоанна Сурвилла в 1936 году. Ее отец, как утверждается, был репрессирован, но ГУЛАГа ему удалось избежать – Белоруссию оккупировали фашисты. Когда же Красная Армия с помощью белорусских партизанских отрядов освободила родные места Сурвиллы, ее семья подалась на Запад вслед за отступавшими гитлеровцами.

Первые годы эмиграции Иоанна провела в Дании, Испании и Франции, в 1969 году перебралась в Канаду, где долгие годы работала переводчицей в одном из правительственных ведомств, а в свободное время, как она сообщила журналисту, «трудилась на благо Беларуси». Труд этот, судя по всему, не пропал даром – избрание президентом говорит само за себя.

И автор, и его героиня не затронули юридические аспекты избрания на президентский пост, и, по-видимому, не случайно. Ведь депутаты Рады, избранные в нее почти 80 лет назад, надо полагать, уже ушли в мир иной, а новым выборам состояться было не суждено. Кого же в таком случае представляют и чьим доверием облечены нынешние 80 «радчан» и избранный ими президент? Увы, этими подробностями «избранница народа» и журналист утомлять читателей не стали. Зато они дуэтом принялись обличать нынешний «репрессивный режим» в Белоруссии.

К сведению: Рада БНР не признает законными II Всебелорусский конгресс, созванный в Минске в условиях немецко-фашистской оккупации, и созданную им Белорусскую Центральную Раду. Любопытно и то, что Рада БНР не высказала своего официального отношения к Декларации Верховного Совета БССР о государственном суверенитете Белорусской ССР, к постановлению Верховного Совета БССР о политической и экономической независимости Белорусской ССР, к принятию нового названия и узаконению в качестве государственной символики Республики Беларусь бело-красно-белого флага и герба «Погоня», которые, правда, просуществовали в постсоветской Белоруссии непродолжительное время и при президенте А. Лукашенко были заменены прежней, советской символикой.

Глава 5

ЧЕТВЕРТОЕ ВХОЖДЕНИЕ БЕЛОРУССИИ В РОССИЮ


Две предыдущие главы со столь подробным историческим экскурсом крайне необходимы. Без достаточно серьезного проникновения в прошлое трудно понять нынешнюю непростую обстановку в республике, ибо истоки многих сегодняшних неурядиц кроются в давнишних обидах и неприятностях. Знать их необходимо, особенно русским, проживающим в Белоруссии.

К сожалению, у большинства россиян бытует поверхностное, упрощенное представление об истории белорусского народа. Многие считают, что белорусы никогда не жили жизнью самостоятельного организма, что они всегда принимали русское присутствие, как некую данность. Теперь мы убедились, что среди разных течений общественно-политической мысли в Белоруссии существовала (притом, много веков подряд) идея национальной самобытности. Другое дело, что реализоваться ей не было дано ни в Великом княжестве Литовском, ни в Речи Посполитой, ни в Российской империи, и, как считают народнофронтовцы, ни в СССР.

Тем не менее белорусская национальная культура есть факт исторический. И это несмотря на то, что она не признавалась российским государством и обществом с 1772 года, когда Белоруссия была присоединена к Российской империи, вплоть до 1905 года, когда известным царским манифестом провозглашались некоторые послабления для населения окраин. В частности, белорусы получили тогда возможность издавать газеты и книги на родном языке, объединяться в культурно-просветительские общества, чего они были лишены более 130 лет.

Новому прочтению подвергается история Белоруссии в составе СССР. Индустриализация и коллективизация, которые раньше преподносились в качестве самых совершенных средств решения многих проблем республики, стали подвергаться дружной критике. Все больше речей в поддержку третьего пути, за сохранение национальной самобытности, сельского уклада жизни, якобы наиболее присущего белорусам. Стремление оценивать события прошлого и настоящего дня открыто и непредвзято – без оглядки на Москву или на Запад – вот что, пожалуй, больше всего бросается в глаза.

С кем быть сегодня Белоруссии? На кого ориентироваться? На Москву? На Запад? Если на Запад, то с кого брать пример? С Польши? Со Швейцарии? Русские, проживающие в Белоруссии, конечно же, хотят, чтобы Минск по советской традиции тяготел к Москве. Народный фронт Белоруссии, объединяющий коренных белорусов, другие партии и движения, разделяющие позиции БНФ, тщится доказать невозможность тесной интеграции Белоруссии с Россией, предрекают полную ассимиляцию народа, не законченную в годы советского правления.

Простые люди прицениваются к этим двум основным точкам зрения, прислушиваются к аргументам обеих сторон. Из всех бывших советских республик ближе всех к России, безусловно, их страна. И географически, и, пожалуй, политически, действительно, Белоруссия была своеобразным мостом, соединяющим Москву с Западом, а также сельскохозяйственным и индустриальным центром. Когда министр иностранных дел России Андрей Козырев говорил в январе 1994 года о жизненно важных приоритетных интересах его страны в соседних странах, Белоруссия была в самом начале этого списка. Руководство в Минске не прокомментировало заявление, значит, наверное, согласно с ним.

Конечно, согласно. «Наша непосредственная цель – жить в условиях еще большей дружбы с Россией», – сказал Мечеслав Гриб, генерал министерства внутренних дел при советской власти, который в 1994 году стал председателем парламента вместо Станислава Шушкевича. Но Зенон Позняк, руководитель оппозиционного Народного фронта Белоруссии, утверждал: «Это переворот, осуществленный коммунистами, которые работают на российское государство. Они собираются ликвидировать белорусское государство».

Иностранные дипломаты, аккредитованные в Минске, информировали в начале 90-х годов свои правительства о ситуации в Белоруссии: после столетий литовского, польского, русского и затем советского правления претензии Белоруссии на национальную самобытность и государственность кажутся не особенно настойчивыми. Программа усиленной русификации в советскую эру означала, что большинство белорусов учились в русской школе, читали газеты на русском языке и говорили между собой по-русски. С обретением независимости после распада СССР положение вроде бы начинает меняться: материалы на белорусском языке появляются повсюду – от начальной школы до политических форумов и средств массовой информации.

Но из-за экономических трудностей многие белорусы, принадлежащие к старшему поколению, убеждены в том, что независимость – это ошибочная идея. По мнению руководителей, относящихся к старой гвардии, главная цель – это заключить с Москвой экономическое соглашение. Почему они так настаивают на нем? Западные дипломаты сходились в своих оценках: экономическое соглашение позволит правительству выиграть время, чтобы остаться у власти. Старым руководителям важнее власть, чем суверенитет. В конце концов белорусская коммунистическая номенклатура никогда не требовала независимости. Она просто свалилась на белорусов, когда произошел крах Советского Союза. По информации, которой располагали дипломатические представительства иностранных государств в Минске, часть белорусского правительства и законодателей даже предпринимала попытки отменить внезапное отделение от Москвы.

Если бы Белоруссия не подверглась такой интенсивной индустриализации, как это произошло в советский период, если бы она не имела чудовищных заводов, а была бы республикой легкой и перерабатывающей промышленности. Если бы Белоруссию не превратили в сборочный цех СССР… Тогда ее отделение от России произошло бы менее болезненно. Но поскольку за два с четвертью столетия белорусы прочно интегрировались в российскую жизнь, а за 70 советских лет белорусская экономика стала частью единого народнохозяйственного комплекса страны, то внезапный обрыв связей привел республику к глубочайшему кризису.

Премьер-министр Белоруссии Вячеслав Кебич, выступая 29 декабря 1993 года на приеме для глав и сотрудников дипломатических представительств, аккредитованных в Минске, в сердцах произнес: да не отказываемся мы от независимости, не хотим потерять государственность! Нас больше всего привлекают социальные ориентиры и политические ценности западноевропейских демократических и социал-демократических партий. Перечислив их достоинства, включая и то, что они первыми теоретически осмыслили и разработали основы строительства общества классового мира, а также обеспечили мир и сотрудничество между прежде враждовавшими государствами, белорусский лидер прямо сказал, что эти достижения с учетом поправок на новые исторические условия могут быть с успехом перенесены и на белорусскую политическую почву. То есть Кебич продемонстрировал миру приверженность идее независимости в ее западном понимании.

Итак, заверения в неизменности курса прозвучали. Казалось бы, они должны оказать благоприятное впечатление на слушателей и обернуться звонкой монетой инвестиций. Западу ведь было известно, что, отделившись от Москвы, Белоруссия по-прежнему зависела от России на все 100 процентов по энергоресурсам, на 50-60 процентов – по металлу и другим важнейшим видам сырья. Внешним рынком сбыта белорусской продукции тоже оставалась Россия. Конкурентноспособно на мировом рынке лишь 3 процента производимых в Белоруссии товаров.

Западу были хорошо известны и трудности чисто местного характера.

Во-первых, это неблагоприятная для перспектив экономического развития демографическая структура населения, в которой значительную долю занимают люди пенсионного и предпенсионного возраста. Как мы отмечали в первых главах, в Белоруссии всегда стремились проживать граждане, выходившие на пенсию в других регионах Советского Союза.

Во-вторых, это невиданная для других стран концентрация вооруженных сил бывшей Советской Армии и необходимость выполнения обязательств бывшего СССР по разоружению, чему Белоруссия, кстати, строго следовала.

В-третьих, это тяжелейшее бремя борьбы с последствиями чернобыльской катастрофы. Недаром, повторю, в республике мрачно иронизировали о том, что после раздела СССР Белоруссии достался один Чернобыль.

Не является секретом для Запада и то, что в последнее время экономика Белоруссии находится в глубочайшем кризисе. Объемы производства падают, инфляция и разбалансированность потребительского рынка растут.

Казалось бы, в условиях продолжавшегося исторического спора, по какому пути развиваться молодому государству, Белоруссии следовало бы помочь инвестициями. Бывший спикер парламента Станислав Шушкевич тоже находился в минипроцессии бедных бывших советских государств, отправившихся после обретения независимости в Белый дом с протянутой рукой. Но помощи, увы, Станислав Станиславович не получил. Белоруссии было выделено лишь 100 тысяч долларов под одну-единственную целевую программу, а именно: демонтаж нескольких десятков ядерных ракет, оставленных СССР. Что же касалось экономической помощи, то г-н Рассел Портер, представитель американского управления международного развития, определявшего помощь иностранным государствам, заявил: «Наша философия заключается в том, чтобы помощь следовала за реформой». И разъяснил, что Белоруссия пока еще не продемонстрировала того прогресса в демократизации и проведении рыночных реформ, на котором настаивает Билл Клинтон.

И это в условиях, когда США переключили внимание на государства, ранее находившиеся под контролем Москвы! Изменение адреса в оказании иностранной помощи бывшим советским республикам было вызвано объявленными в начале 1994 года долгосрочными интересами России в отношении стран ближнего зарубежья. Если бывшие советские республики смогут успешно преодолеть свою зависимость от Москвы, утверждали официальные представители США, возможности получения помощи увеличатся. Доказательством был пример Украины, Казахстана, Грузии, лидеров которых ожидал в общей сложности 1 миллиард долларов.

Клинтон был тверд и непреклонен: американскую экономическую помощь для выполнения таких задач, как развитие банковских систем, коммерческого сектора и рыночной экономики получат те, кто проводит реформы. Выходит, белорусы чем-то не угодили?

Вячеслав Кебич считал, что в условиях Белоруссии применение классических рыночных рецептов по западному образцу в лучшем случае малоэффективно и даже может вызвать результаты, обратные желаемым. Пример тому – судьбы реформ в России. Белоруссия вовремя удержалась от соблазна следовать в фарватере российских преобразований, не приняла главных идей радикальных рыночников – обвальной либерализации цен и тотальной приватизации. И тем самым не допустила такого развала, как у соседей. Правительство Кебича намеревалось с учетом трезвой оценки возможностей республики полнее использовать роль государства в осуществлении перехода к рынку.

Его стихии Кебич противопоставил свою модель экономики. По мнению первого постсоветского премьера, курс на огульное разрушение того, что было в СССР, всех норм и принципов прежней экономики не только ошибочен, но и пагубен. Нигде на территории бывшего СССР модель, предложенная радикальными рыночниками, не привела к успеху. Кебич был убежден, что необходимо всячески оберегать, совершенствовать и государственную форму собственности. Он считал, что с эйфорией по поводу частной собственности, которая только и может якобы создать настоящего хозяина и обеспечить самые высокие результаты, пора бы расстаться.

В подтверждение своим мыслям Кебич приводил примеры из мирового опыта. Во многих развитых странах почти половина предприятий – государственные, и они работают не хуже частных. То же и в сельском хозяйстве. Самые высокие результаты получают на государственных землях Голландии и государственно-кооперативных – Израиля. И те же арендаторы (а в Западной Европе их почти половина), которые вовсе не собственники, имеют ничуть не худшие показатели, чем ее владельцы.

Кебич ссылался и на свой, белорусский опыт. При всех недостатках колхозно-совхозного строя и во много раз меньшей, чем у западных фермеров, вооруженности колхозы и совхозы БССР производили на душу населения молока в 2,5 раза больше, чем фермы США. И по мясу в расчете на душу населения белорусы их тоже, считай, догнали.

Белорусский премьер был высокого мнения о планировании экономики. Он часто приводил пример, потрясший его. В Канаде за четыре часа были собраны общенациональные данные о количестве, ассортименте, качестве обуви, наличии спроса на нее – и затем использованы для составления прогноза и корректировки планов. Для того чтобы выйти из кризиса, Кебич укреплял государственное планирование, как бы ни высмеивали его российские средства массовой информации за готовность возродить Госплан. Как выводил Франклин Рузвельт из кризиса, вызванного стихией свободного рынка, экономику США? Плановыми программами, контролем и регулированием цен, процентных ставок. Да и в конце XX века в Западной Европе цену на сельхозпродукцию странам ЕЭС планировали и доводили из Брюсселя. А рынок Юго-Восточной Азии, японское экономическое чудо? Все это результат мощнейшего обоснованного научно-планового регулирования.

Белоруссии, по словам Кебича, тоже надо подключать к борьбе против стихии рынка все государственные и научные структуры. Он не противник самой идеи рынка, который, кстати, был и в СССР. Он не принимал модели, подсунутой радикал-реформаторами. Кебич не допустил распространения права частной собственности на те земли, которые шли в товарное сельхозпроизводство. Эта правовая норма и при президенте А. Лукашенко распространяется только на приусадебные и садовые участки, но это, по сути, личная собственность. Руководители Белоруссии исходили не только из учета более высокой эффективности коллективистских форм, но и из объединительных общинных начал, заложенных в душе белорусского народа, в славянском менталитете.

По-иному, чем в России, проведена в Белоруссии и приватизация. Формально она была начата в 1991 году, но первые чеки под названием «Имущество» граждане республики получили только в апреле 1994 года. Приватизационные чеки в Белоруссии, в отличие от российских, не простые, а именные. Пользоваться ими можно только через личный счет в сбербанке, на руках остается лишь сертификат о количестве.

Сумма выдаваемых чеков определялась трудовым стажем и возрастом. Гражданин старше 35 лет получал 50 чеков, в возрасте от 30 до 25-40, с 25 до 30-35, а с 16 до 25-20. Родители младенца имеют 10 ваучеров. За того, кто умер, получили родственники, если имя скончавшегося было в списках, составленных в августе 1991 года. За каждый год стажа работы выдавался один чек. По подсчетам, наибольшее количество ваучеров получили инвалиды Великой Отечественной войны (до 30 дополнительных чеков) со стажем до 30 лет.

В России же все граждане, от младенца до престарелого, получили только по одному ваучеру. Независимо от трудового стажа, вклада в народное хозяйство. Ученые с мировыми именами были приравнены к только что родившимся детям. Такой подход вызывает ныне дружную критику, особенно после того, как всю концепцию российской приватизации постиг крах. О чудовищной афере все громче говорят даже те, кто на первых порах был горячим сторонником чубайсовской концепции, кто искренне верил, что обладает стоимостью двух «Волг».

Своеобразие белорусской приватизации заключается в том, что с 1991 по 1994 год часть госсобственности, притом почти бесплатно, получили – в форме аренды – работники небольших предприятий. По «совминовской аренде», как здесь называют этот этап, купить госсобственность в Белоруссии могли и иностранцы, и лица без гражданства. Второй этап – передача чеков всем, кто на момент получения гражданства (ноябрь 1991 года) жил в Белоруссии.

Реформы в Белоруссии называют вялотекущими, обвиняя правительство в нерешительности и консерватизме. Но еще Кебич считал: лучше учиться на чужих ошибках. Белорусы никогда не побегут впереди паровоза. В мудрости этого правила убеждает опыт буйно протекших и оторопело замешкавшихся сегодня реформ в России. Кебич, а вслед за ним и Лукашенко – за более мягкий вариант преобразований, за то, чтобы больше было терапии и меньше – шока. Несмотря на давление и своих демреформаторов, и российских, и мирового сообщества, в Белоруссии – без сырья, без энергоресурсов – сила воздействия государства на экономические процессы, а значит, степень управляемости экономикой выше, чем в нынешней России. Это выгодная ситуация, и Лукашенко хочет ею воспользоваться.

И Кебич, и Лукашенко намеревались краеугольным камнем своей политики сделать взаимодействие с Россией. Это привлекало и пугало. Привлекало перспективой улучшить жизнь. Рядовые жители не понимали, что произошло. Почему республика, которую еще недавно называли процветающей (при общесоюзных темпах развития 3 процента здесь было до 8 процентов, для сравнения: в Грузии 0 процентов, она никогда не сводила концы с концами), стала нищей? Почему коллективы многих предприятий по несколько раз в год уходят в длительные отпуска – на месяц и более? Почему белорусы, которых всегда называли трудолюбивыми, здоровые, квалифицированные работники, вместо того чтобы производить продукцию, убивают время на рыбалках?

В газетах и на встречах в городах и селах объясняют: Белоруссия имеет всего 4 процента собственного сырья и столько же комплектующих. Это чудо, что она еще держится, не погибла совсем. Держится за счет той прочности, которую имела прежняя экономика. Но та прочность кончается. Почти все энергоресурсы, сырье, основная часть комплектующих шли из России. Две трети белорусской продукции поступало в Россию. Посмотрите на прекрасные тракторы, «БелАЗы», «МАЗы», холодильники, телевизоры, ковры – они не находят сбыта. Разрушение Союза, разрыв хозяйственных связей – трагедия, которая обернулась для Белоруссии вторым Чернобылем – экономическим. Спасение только в интеграции с Россией. Без нее будущего у Белоруссии нет.

Объяснение понятное. Все заводские склады доверху заполнены изделиями, которые никто не покупает. Цехи на замках. Работы нет. Зарплаты тоже. Эгоистичный, сыто-равнодушный Запад не торопится принимать белорусов в свои рыночные объятия. Этот горький урок уже понят на житейском уровне простыми людьми, которые везут теперь продукты на продажу не в Польшу, как в начале девяностых годов, а в Россию.

Действительно, единственный путь, который позволит сохранить жизнь крупнейшим предприятиям – союз с Россией. С тем самым чадящим гигантским комплексом, ею же и построенным. И вот тут начинаются опасения: а надежен ли партнер?

Чешет в затылке мужик-белорус, думу думает. И Кебич был вроде прав, и президент Лукашенко убедителен, но и их оппоненты тоже будто не совсем… того. Кремль бдителен и недоверчив, трудно предсказуем и ненадежен? Что же, примеров тому несть числа. У него нет даже государственной политики по защите русских в республиках бывшего СССР. Крутитесь сами! Этот лозунг в равной степени относится и к брошенным своим соотечественникам в странах ближнего зарубежья, и к недавним друзьям в дальних странах, даже к народу, который находится в кровном, корневом родстве с русским.

А перемены в самой России? Семьдесят с лишним лет содержанием внутренней политики и беспощадной практики от Москвы до самых до окраин было построение социализма. Перековка общества со сменой его ядра стоила десятков миллионов жизней, уничтожения многих ценностей, разрушения целых блоков прежнего общества. Словно гигантский смерч прошелся и по Белоруссии, народ которой обращали в новую, советскую веру. Страдания и муки неописуемы, жертвы – неисчислимы.

И вот разворот на 180 градусов, команда «Отбой!», и, пожалуйста, – построение капитализма в одной, отдельно взятой стране. Снова переплавка общества, снова смена ее ядра. Притом речь идет о формировании не просто нового класса, а нового народа и нового человека – с точностью «до наоборот» по отношению к задачам прежнего правления.

То есть налицо проведение беспрецедентного эксперимента над народами России. Притом теми же большевистскими методами, на критике и отрицании которых нынешние политики въехали в Кремль.

Заявление его нового хозяина за океаном в 1993 году о том, что в России покончено с коммунизмом окончательно, и что он никогда больше не возродится, заставило миллионы людей в Белоруссии схватиться за валидол: в строительстве коммунизма, его защите в беспримерной по масштабам и жестокости Великой Отечественной войне они видели высшее предназначение и цель жизни. Оказывается, они, глупые, не в то верили, не тому отдавали все свои силы. Кремль велит сменить ориентацию и, не медля, приступить к строительству капитализма.

Что ж, капитализм, так капитализм. Простому человеку не разобрать, какую телку приносит его корова. Это уже в начальнических кабинетах записывают: если в колхозном стаде, значит, социалистическая телка, если в фермерском хозяйстве, тогда телка капиталистическая. Строили-строили в постсоветской России капитализм, а через два года новая команда из Кремля: стой, погодите, смена курса.

И снова белорусский мужик нащупывает по давней привычке свой затылок, пытаясь понять, что же происходит у соседей. Коммунисты из числа бывшей партхозноменклатуры разъясняют ему: коридор возможностей макроэкономической политики для России оказался слишком узким. Последние годы ситуация в экономике страны напоминает цугцванг в шахматах, когда все ходы вынужденные. Российская действительность оказалась нелинейной до такой степени, что реформаторы растерялись. Опытные номенклатурщики поучали: каким бы ни было правительство – либерально-буржуазным, коалиционным, коммунистическим, как бы оно себя не называло, хоть кабинетом народной любви, – а действительность такова, что делать ему придется то, что нужно, а не то, что хочется.

Зимние перемены 1994 года в составе российского правительства, уход министров-монетаристов Е. Гайдара, В. Шумейко, Б. Федорова, тому же ошалевшему от крутых перемен белорусскому мужику народнофронтовцы объясняли по-иному. Понимаешь, Микола, ласково говорили они, верх в Москве взяли консерваторы, а сама Россия начинает крениться в сторону своего советского прошлого. Что представляет собой правительство Черномырдина? Да это же кабинет советских бюрократов, работавших под руководством Горбачева! У них за плечами ни одного экономического достижения. Черномырдин со своими министрами взлетел случайно, на волне неудачных для демократов выборов 12 декабря.

Не верь, Микола, не отступали коммунисты. Смена состава российского правительства вызвана провалом, крахом курса Гайдара. Пожертвовав им, Ельцин дал понять Западу и Международному валютному фонду, что попробовал сделать большой скачок по их рекомендации, но убедился в том, что этот шаг непосилен. Ельцин засомневался, что предпринятая им попытка присоединиться к западному сообществу и принять его образ жизни увенчается успехом.

Смотри, Микола, что получается. Запад практически не покупает российских товаров. Не берет даже металл. Советские республики, которые были главными потребителями российских изделий, с переходом на мировые цены предпочитают делать аналогичные закупки на Западе. Ты же знаешь, что качество российских товаров значительно хуже, чем в дальнем зарубежье. С кем остается Россия, кто с нею будет вести торг? Возрастающая конкуренция западных товаропроизводителей как на внутреннем, так и на внешнем рынке оттеснила Россию от возможности сбыта и без того уже резко сократившихся объемов ее продукции. Катастрофическая картина самоудушения вынудила Кремль пойти на изменение курса. Он уже наметил – правда, пока еще пунктирно, – линию на реинтеграцию бывших советских республик. Даже мягкий и уступчивый Козырев заявил, что российские войска должны остаться в бывших советских республиках, чтобы не допустить вакуума, который может быть заполнен недружелюбными силами.

Не слушай, Микола, эти коммуняки спят и во сне видят свой Союз. Народнофронтовцы тут как тут, им хочется, чтобы их трактовка событий в России стала определяющей для большинства белорусского населения. Это очень важно, если в республике объявят референдум об отношении народа к экономическому союзу и объединению денежных систем двух стран. Народнофронтовцы втолковывают нашему Миколе – собирательному образу простого человека, от имени которого выступали все политические партии и движения, – что заявления главы внешнеполитического ведомства России о ее интересах в бывших союзных республиках есть не что иное, как начало возрождения ее неоимперских амбиций.

На карту поставлено: быть Белоруссии самостоятельным государством, находясь в дружбе с Россией и с другими суверенными странами, или вновь оказаться под Россией? Прошлое показало: когда объединяются два государства, в историческом аспекте, в развитии побеждают тенденции более сильного этнического направления. И это неизбежно. 222 года единения с Россией показали, а 70 лет пребывания в Союзе ССР подтвердили, что в Белоруссии стал пропадать белорусский язык, начали вымирать многие традиции национальной культуры. Это реальный факт. Для людей, которые добиваются экономического и денежного объединения с Москвой, концепции Белоруссии просто не существует. У них не белорусское национальное, а советское сознание.

Любые разговоры об утрате суверенитета – это чушь, заявляло правительство Кебича, а сейчас утверждает президент Лукашенко. Наоборот, денежное объединение – это, если хотите, единственный реальный способ его сохранить. Именно после развала Союза, оказавшись «самостоятельной», Белоруссия утратила реальный суверенитет, ибо разруха и нищета – это путь в кабалу, полную зависимость от всех. Те, кто видит потерю суверенитета в заключении экономического союза с Россией, живут в плену средневековых иллюзий. Мудрее жизни не будешь. Минск отработает такой механизм, что Белоруссия и Россия будут жить в дружбе и партнерстве как два добрых соседних государства. А что касается неоимперских тенденций, то и Россия стала за это время иной.

Так уж и иной, держи карман пошире! Это снова оппоненты-народнофронтовцы. По их мнению, планы российского кабинета, объявившего о более мягкой позиции в отношении реформ, о сближении с бывшими союзными республикам, не более чем очередная уловка. Власть, перешедшая от молодых монетаристов, долго в руках промышленных лоббистов не продержится. Через некоторое время в экономике России сложится тупиковая ситуация, и тогда курс Черномырдина будет подвергнут пересмотру. Кризис кабинета Черномырдина неизбежен, потому что радикальные реформы настолько изменили структуру экономики, что уже просто невозможно вернуться к прежней модели.

Что тогда будет с рублевой зоной нового типа? – вопрошали в 1993- 1994 годах критики курса Кебича. Где гарантия того, что Россия – в который раз! – снова не провозгласит свой печально известный лозунг: «Крутитесь сами!» Так есть ли резон опять рисковать, чтобы в один прекрасный день оказаться в положении забытого бедного родственника? Кремль всегда непредсказуем, – предостерегали, да и сейчас предостерегают противники интеграции Белоруссии с Россией.

Если она все же состоится, то это будет четвертое их воссоединение. Притом инициированное самой Белоруссией, что вызывает яростное сопротивление оппозиции. По версиям сторонников национальной идеи, в Киевскую Русь Полоцкое и Туровское княжества были включены не по доброй воле их жителей, а только потому, что находились на выгодном великом водном пути. Присоединение к Российской империи в 1772 году произошло в результате раздела Речи Посполитой – тоже помимо желания белорусов. Ну, а включение восточных областей Белоруссии в состав РСФСР было произведено по прямой указке Москвы.

И вот перспектива четвертого объединения. На этот раз Москву не упрекнешь, – законно избранные народом власти независимой Белоруссии сами выдвинули идею белорусско-российского союза в форме конфедерации, сами пробивают ее, уговаривая и убеждая несогласных в Москве, развеивая опасения, что Белоруссия, охваченная тяжелейшим экономическим кризисом, станет обузой для России, которая сейчас не в силах быть донором для кого бы то ни было. Одновременно приходилось отбиваться и от своих национал-радикалов, которые обратились к генеральному прокурору Белоруссии с требованием привлечь премьер-министра Кебича к уголовной ответственности за государственную измену. Поводом для обвинения послужило то, что Кебич подписал в апреле 1994 года в Москве соглашение с Черномырдиным о единой денежной системе с Россией, один из пунктов которого – о статусе национального банка – противоречил соответствующей статье белорусской Конституции, принятой за пару недель до подписания соглашения.

Кебич исходил из того, что двум странам все равно придется объединяться, но чем дальше будет откладываться этот процесс, тем мучительнее он будет протекать. По мнению тогдашнего председателя национального банка Белоруссии Станислава Богданкевича, подписавшего соглашение с оговоркой, что оно противоречит Конституции его страны, документ уже означал частичную утрату экономического суверенитета. Но, отметил главный белорусский банкир в интервью американскому журналу «Ньюсуик», «Россия – медведь, а мы – мышь. Что мы можем сделать?» Руководители Народного фронта Белоруссии во главе с Зеноном Позняком и Олегом Трусовым увидели не только частичную утрату экономической независимости своей страны, но и нечто гораздо большее. Они заявили, и небезосновательно, что единое рублевое пространство без единого властного пространства создать не удастся. Потребуется общее законодательство, общая военная доктрина, общая идеология. Значит, Белоруссия опять подпадает под Россию.

Иностранные дипломаты, аккредитованные в Минске, выражали беспокойство по поводу того, что воссоединение России с Белоруссией может положить начало восстановлению империи, а это крайне нежелательно для Запада. Заокеанский тезис о том, что события в Минске, связанные с отставкой спикера парламента Станислава Шушкевича и наметившейся тенденцией к воссоединению Белоруссии с Россией, «знаменуют возврат к экономической и внешнеполитической зависимости Минска от Москвы», усиленно муссировался белорусскими национал-радикалами. Они проводили прямую связь между смещением Шушкевича, которого называли «воплощением мечты о реальной независимости нации, делавшей на этом пути свои первые шаги», и перестановками в российском правительстве зимой 1994 года. Возврат в Москве к власти руководителей советской эры, по мнению Позняка и Трусова, вдохновил Кебича на активизацию усилий по объединению денежных систем двух государств.

В связи с уходом С. Шушкевича с поста председателя Верховного Совета Республики Беларусь З. Позняк заявил, что смещение спикера представляет собой ползучий коммунистический переворот, цель которого – уничтожить государственность Белоруссии и установить диктатуру во главе с Кебичем. А заместитель Позняка Юрий Ходыко сказал, что первый этап восстановления российской империи начнется с включения Белоруссии в рублевую зону. Этот шаг окажет помощь заводам и фабрикам бывшего советского военно-промышленного комплекса, который никому не нужен.

Значит, впереди снова маячит призрак империи зла вместо лелеемой неоромантиком Кебичем мечты о цивилизованной конфедерации, диктат военно-промышленного комплекса, управляемого Москвой, чадящие трубы заводов и дым, застилающий небосвод. Самостоятельное существование Белоруссии, вступившей в экономический союз с могущественным соседом, оппозиция исключала. Разве считается огромный когтистый медведь с какой-то мышкой? Он в упор ее не видит.

Поистине медвежью услугу оказывали белорусскому правительству-интегратору российские радикальные демократы. Телевидение, радио, газеты в Москве и поныне, во времена президента А. Лукашенко, соревнуются, кто похлеще, поунизительнее для белорусов изобразит их стремление к объединению (по словам главы белорусского государства, до 90 процентов жителей Белоруссии желают политического и экономического объединения с Россией). Национал-радикалы в Минске, Гродно, Бресте и других городах республики размножают, развешивают в людных местах эти публикации: смотрите, мол, что о нас пишут и говорят.

Пишут издевательски. Подсчитывают, во сколько обойдется России объединение с Белоруссией. Запущенную в оборот Гайдаром сумму – 1,5 триллиона неденоминированных рублей – делят на количество россиян. Получается, что каждый россиянин, включая младенцев и дряхлых стариков-инвалидов, должен скинуться на сумму с несколькими нулями. А что выигрывает Россия? Иронизируют: российские «дивиденды» от нового присоединения Белоруссии сводятся разве что к удовлетворению приснопамятной «национальной гордости великороссов».

Однако белорусы за чужой счет никогда не жили и жить не собираются. Полной неожиданностью для россиян было заключение экспертов ООН о том, что Белоруссия опережает Россию по уровню жизни. В очередном докладе этой главной международной организации сказано, что Россия все постсоветское десятилетие стабильно пребывает в группе стран со средними показателями, то есть, занимает 71-е место, болтаясь где-то между Суринамом и Зимбабве. А Белоруссия все эти годы стабильно опережает Россию на пять пунктов. Более того, белорусы, судя по рейтингу, живут лучше всех четырнадцати бывших собратьев. Московская же пресса с ужасом кричит, что Белоруссия стремится объединиться с Россией, дабы сесть на ее и без того тощую шею, и категорически не верит гордым заявлениям Лукашенко.

Республика имеет мощный индустриальный потенциал, особенно тот, который связан с машиностроительным комплексом, в котором сконцентрировано огромное количество оборонных предприятий, квалифицированную рабочую силу. В России же за время постсоветских реформ фактически разрушена не только машиностроительная отрасль, но и все производство. Вся страна торговала, а не производила. В Белоруссии же не произошло радикальных потрясений в сфере производства. Почти не пострадало сельское хозяйство. Устранение искусственно созданной еще гайдаровскими монетаристами разницы цен и курсов, что привело к спаду производства белорусской продукции, кстати, очень нужной в России, возродит промышленность обеих стран и принесет прибыль, во много раз превышающую эти несчастные 1,5 триллиона неденоминированных рублей, которыми россиянам, похоже, заморочили голову окончательно.

В конце концов, в эту сумму выльется россиянам плата за транзит их продукции в третьи страны и Калининградскую область воздушным, железнодорожным, автомобильным транспортом и через трубопроводы плюс аренда земли и военных объектов, экологические издержки и эксплуатация технических средств, использование продукции, дотируемой из бюджета Белоруссии и потребляемой в военных городках. А если уж считать денежку, как предлагает Гайдар, то в кратчайшие сроки Белоруссия может демонтировать важнейшие для России стратегические объекты в Вилейке и Ганцевичах, что, по оценке военных экспертов, нанесет ей ущерб более чем в 150 миллиардов рублей и полностью дезорганизует управление сразу нескольких российских флотов, в том числе ядерного подводного.

Именно на этот путь объективно толкают Белоруссию российские политики-демократы, являющиеся противниками договора. Белорусы, чтобы выжить, вынуждены будут приступить и к оборудованию государственной границы с Россией, а также ввести жесткие таможенные пошлины за транзит всех видов российского транспорта и грузов.

Удивительно, но ни одно российское издание не сообщило о мерах, которые предприняло бы белорусское правительство в случае отклонения договора Россией. Большинство простодушных россиян до сих пор пребывает в уверенности, что берут на свое иждивение нищую и отсталую страну.

Комментируют со злорадством. Мол, флагман российской экономической экспансии в так называемое ближнее зарубежье концерн «Газпром» сделал свое дело: убедил Белоруссию в полной несостоятельности ее экономики, а значит, фактически и государственности. Вот так. Получается, что не белорусские власти, воспользовавшись сменой курса российского правительства и уходом из его состава противников объединения, инициировали движение навстречу Москве, а Москва ткнула носом белорусов в их пустое энергетическое корыто. О лучшем подарке белорусские прозападнически настроенные политические силы и мечтать не могли. Крик стоял вселенский: смотрите, властные структуры России без тени смущения требуют внесения изменений в нашу Конституцию. В Конституцию суверенного государства! Действительно, что им чья-то конституция?

Настоящий взрыв негодования вызвали в Белоруссии размышления бывшего московского мэра, а ныне лидера Российского движения демократических реформ Гавриила Попова, которыми он поделился в конце апреля 1994 года на своей пресс-конференции. Не возражая в принципе против естественного стремления Белоруссии более тесно сотрудничать с Россией, Попов заявил, что «превращение Белоруссии в один из российских регионов (как Татарстан)» должен обставиться определенными условиями.

Именно статус Татарстана ожидает государство Белоруссию в случае подписания договора Кебичем и Черномырдиным. Известный политик заявил об этом вслух, при большом стечении народа, ничуть не смущаясь тем, как воспримут эти обидные для национального самолюбия слова в Минске. Более того, он предложил правительству разработать ряд мер, которые бы сделали невозможным уход Белоруссии из России, если бы Минск однажды надумал бы снова обрести независимость. Это может случиться, по словам Попова, при возможной и вполне вероятной смене белорусской элиты. Придет, скажем, человек с другими политическими ориентациями, который охладеет к России и повернется лицом к Западу. К тому времени Белоруссия, воспользовавшись огромными вливаниями со стороны России, значительно улучшит свое положение. Как вернуть вложенные в нее российские рубли?

И лидер российских демократов, подозревающий целый народ в черной неблагодарности и даже потенциальной измене, предложил ряд условий, которые бы закрепили положение Белоруссии как обычного российского региона. Звонче пощечины не бывает! Притом, сразу всем – и тем, кто за союз, и тем, кто против.

Последние кричали о растиражированных российской прессой трех условиях г-на Попова. «Москва опять хочет взять нас в кабалу, – надрывались на городских площадях национал-радикалы. – Она даже не скрывает своих намерений. Читайте, люди добрые!»

Читали. Во-первых, заявил г-н Попов, соглашение правительств двух стран непременно следует одобрить референдумом народа Белоруссии, в котором должно участвовать не менее 50 процентов населения и «за» должны высказаться не менее половины участвующих. Было бы справедливо получить 2/3 голосов в поддержку, так как именно такая часть белорусского населения проголосовала в свое время за суверенитет своей республики и, значит, нынешний референдум должен как бы «перекрыть» предыдущий по тому же вопросу, иначе с юридической точки зрения он едва ли будет правомочен. Г-н Попов считал, что не лишним было бы спросить и россиян, хотят ли они взять на себя тяготы воссоединения.

Во-вторых, соглашение с Россией может быть отменено только новым, более жестким, референдумом, решение о котором должны принять президент Белоруссии и 2/3 парламента. Хотя, оговаривался с улыбкой Попов, как только Белоруссия становится фактическим российским регионом, всякие вопросы о выходе автоматически отпадают.

В-третьих, в случае отказа от соглашения Белоруссия должна будет полностью возместить России выраженные в долларах затраты путем передачи на эту сумму акций предприятий и в аренду на 50 лет земель, по которым проходят российские нефте- и газопроводы.

Лишь при этих гарантиях, заявил вождь всех демократических движений России, Москва может пойти на слияние рубля с «зайчиком», иначе ее огромные затраты обернутся для российского народа бессмысленными жертвами.

Коммерциализация родства! Кабала! Белоруссию ожидает новое российское иго! Это еще не самые сильные эпитеты, которыми награждали идею г-на Попова белорусские национал-радикалы.

Как развернутся события в Белоруссии? – задавались вопросом политологи в начале 1994 года. Наверное, многое будет зависеть от итогов президентских выборов, назначенных на 23 июня 1994 года. Если победит Кебич, прогнозировали наблюдатели, то он будет продолжать курс на союз с Россией, о котором заявил, что это дело всей его жизни.

Значит, бюджет у России и Белоруссии будет общий. Но тогда возникал вопрос: чей парламент будет его принимать и чье правительство разрабатывать? Общий бюджет предполагает единую налоговую систему. Она, в свою очередь, требует единого законодательства о собственности, которое предполагает унификацию механизма приватизации, что влечет за собой общее управление госсобственностью. Его введение принесет необходимость централизации кредитования и прочего госинвестирования. Заодно придется сводить воедино систему социальных бюджетных выплат.

Вот такие «этапы большого пути» предстояли Белоруссии и России. Похоже, писали иные обозреватели, что Кебич не ожидал всей этой цепочки, заявив о своей идее. И еще. Если Белоруссия станет российским регионом, что будет с СНГ? Ведь столицей Содружества является Минск. Там расположены иностранные посольства и представительства. Захотят ли они оставаться в городе, который из столичного в итоге превратится в обычный российский провинциальный город на окраине России? А как быть с членством Белоруссии в ООН, с признанием ее международным сообществом в качестве суверенного государства? Неужели все это будет легко сдано – во имя вожделенных для директорского корпуса восстановленных хозяйственных связей? Ощутив вкус независимости, вернуться в Россию не захотят, наверное, многие. Называли цифры – от 30 до 40 процентов населения. И это несмотря на обещанный обмен курса «зайчика» к курсу рубля 1:1. Бюрократическая неповоротливость может пополнить ряды несогласных за счет обманутых и разочаровавшихся.

Вопросов было много. Но ответа на большинство нет. Единственное, что ясно уже сегодня – это то, что государство вовсе не собственный флаг и гимн, не комплекс силовых министерств, не дискутирующий парламент и тем более не наличие на энной территории господина президента. Государство – это прежде всего возможность проведения самостоятельной экономической политики.

И главная неожиданность: Вячеслав Кебич президентом не стал, проиграв на выборах своему сопернику – Александру Лукашенко. Но стремление к объединению с Россией не ушло вместе с Кебичем. При Лукашенко оно получило новый виток, новое развитие, воплотилось в создании Союза двух государств. Правда, государство как бы одно, а валюты – разные.

Глава 6

СИЛЬНЫ ЛИ В БЕЛОРУССИИ АНТИРОССИЙСКИЕ НАСТРОЕНИЯ


В день, когда решался вопрос об отставке Станислава Шушкевича, первого из трех «зубров», подписавших Беловежское соглашение о развале СССР, возле телефонов спикера белорусского парламента неусыпно дежурили помощники и референты. Дежурство продолжалось и ночью – ждали спасительного звонка из Кремля.

Увы, Москва молчала. Откликнулся заокеанский Вашингтон, а Великий Сосед не снимал телефонную трубку. Хотя стоило ему только намекнуть, что неприкосновенность Шушкевича – одно из условий готовящегося белорусско-российского союза, и Станислав Станиславович и поныне оставался бы на своем посту.

Однако звонка из Кремля не последовало. Почему? Ведь заслуги Шушкевича перед Ельциным в его борьбе против Горбачева общеизвестны и не требуют подтверждений.

– Политическая драма политика Шушкевича будет осознана позже, – так прокомментировал факт его освобождения от должности председателя Верховного Совета народный депутат Виктор Гончар.

Он, а также Александр Лукашенко и председатель комиссии Верховного Совета по законодательству Дмитрий Булахов провели поздно вечером, после того как стали известны итоги тайного голосования, пресс-конференцию. Итоги были таковы: за отставку проголосовали 209 депутатов при необходимых 174 голосах. И хотя в вину главе парламента было поставлено «неприятие мер по борьбе с коррупцией, отсутствие контроля за работой правоохранительных органов и проявление личной нескромности», участники пресс-конференции признали: это только формальный повод, истинные причины снятия Станислава Шушкевича иные. Ну, не за недоплату же за материалы и ремонтно-строительные работы на его личных объектах, обнаруженные комиссией!

Дмитрий Булахов назвал Шушкевича деятелем формации Горбачева, пытавшегося постоянно лавировать. Но даже тому, подчеркнул Булахов, не удалось усидеть на двух стульях сразу. Не удалось и Шушкевичу. А вот мнение сопредседателя депутатского объединения «Народное движение Беларуси» Валерия Тихини: «На словах Станислав Станиславович выступал за союз с Россией, а на деле выражал настроения той группы, которая выступала с антирусских позиций». Речи Шушкевича по проблемам белорусской государственности имели четкую направленность: против признания единства трех славянских народов – русского, украинского, белорусского, – их корневого родства.

– Закончилась путаная политическая карьера путаного политика. Пал первый беловежский зубр, – сказал на пресс-конференции Виктор Гончар, имевший, по его словам, хорошее мнение о личных качествах Шушкевича, но признававший его полную несостоятельность как главы парламента.

Путаная карьера путаного политика… Бывший проректор Белгосуниверситета, пришедший в политику под знаменами Белорусского народного фронта, Станислав Шушкевич, заняв пост первого заместителя, а затем и председателя парламента, фактически отмежевался от своих сторонников. Более того, его отход от БНФ повлек за собой раскол в белорусском демократическом движении. Шушкевич, как писала московская пресса, перехитрил сам себя: он так и не смог создать свою команду, утратил поддержку демократов и центристов и, естественно, не приобрел союзников в лице коммунистов.

Три дня спустя сам Станислав Шушкевич так объяснил причину своего освобождения:

– Я не подхожу большинству этого парламента. Оно не желает строить новое общество, в большинстве своем нынешние депутаты хотят возврата к старому. Я до сих пор не понимаю, как мне вообще удалось встать во главе Верховного Совета. У коммунистического большинства осенью девяносто первого был фантастический испуг, и мое избрание стало великой случайностью, а не закономерностью.

И еще:

– Мне казалось, что Беларусь больше других стран была подготовлена к рыночному реформированию. Но, наверное, я не учитывал, что ментальность нашего народа еще больше деформирована коммунистическим временем.

Короче, сам-то он хороший, да народ не тот. Действительно, «белорусский Горбачев».

И вот Москва никак не отреагировала на снятие «своего» Шушкевича, который проводил столь милую российским властям линию на ускорение рыночно-монетаристских реформ, разрушивших народное хозяйство всех бывших республик СССР, линию, в проведении которой он столкнулся с сопротивлением председателя Совмина Вячеслава Кебича, не разделявшего эту однобокую концепцию. Нараставшее противоборство между ними привело к столкновению.

А ведь именно Москва помогла Шушкевичу заполучить в Белоруссию самого Билла Клинтона! Приезд американского президента в Минск должен был повысить падавшие акции белорусского спикера в глазах народа. Все видели: последние шесть месяцев действия Шушкевича были подчинены единственному желанию – любой ценой сохранить кресло спикера.

Клинтон прилетел утром 17 января 1994 года – за две недели до снятия Шушкевича. Погода была отвратительная, все мерзли, президентский самолет опоздал на полчаса, но Станислав Станиславович почтительно стоял в ожидании без шапки, несмотря на свою внушительную лысину. Собачий холод не позволил Клинтону, спускавшемуся по трапу, ни улыбаться, ни приветственно помахать рукой, ни зачитать торжественную речь тут же, в аэропорту. Следом шла супруга Хиллари в русской шали на плечах и в сверхскромных сапогах, словно созданных для того, чтобы месить белорусскую слякоть.

«Встреча высокого гостя носила несколько нетрадиционный характер, – описывал свои впечатления наблюдательный и не лишенный чувства юмора очевидец. – Шушкевич и Клинтон долго метались перед почетным караулом то в одну, то в другую сторону. Причем рядом с прилично одетым американским президентом председатель Верховного Совета Беларуси в своем поношенном пальтишке выглядел как крестьянский парень на господской елке. Тяжело в стране с валютой, но, наверное, можно изыскать 300 долларов спикеру на приличное пальто?

Впрочем его прикид был еще не самым крутым. Министр иностранных дел Петр Кравченко явился в шапке (судя по внешнему виду, из искусственного выхухоля), представляющей из себя нечто среднее между головным убором боярина времен Ивана Грозного и папахи батьки Махно».

В голубом зале резиденции белорусского правительства Клинтон заявил, что США признают важность справедливой компенсации Белоруссии стоимости высокообогащенного урана из ядерных боеголовок, которые находились на ее территории. Был подписан двусторонний договор об инвестициях. Белоруссия и США обменялись дипломатическими нотами, которыми вводилось в действие соглашение о взаимной помощи между их таможенными службами. Стороны согласились создать в Минске бизнес-центр.

Переговоры длились 50 минут. 30 минут президент США уделил председателю Совета Министров Республики Беларусь Вячеславу Кебичу и 15 минут лидеру оппозиции, председателю Белорусского народного фронта Зенону Позняку.

Больше всего Клинтона поразило в Минске обилие старой коммунистической символики. О том, что Белоруссия самая консервативная страна из всего бывшего СССР, он сказал на встрече с молодежью в Академии наук. Везде гербы СССР, памятники Ленину, улицы Маркса, Энгельса, Ленина, на домах мемориальные доски в честь революционеров. В Академии наук пришлось срочно завешивать куском белой материи стену, на которой висело огромное панно с изображением Ленина. Американцы, готовившие визит своего президента, высказали просьбу, чтобы материя была голубая, но такой не нашли.

Апофеозом шестичасового пребывания американского президента в стране коммунистической атрибутики стало возложение венка у Вечного огня на площади Победы. Поглазеть на Клинтона собрались тысячи минчан – в основном тинэйджеров. После возложения венка гость двинулся «в народ». Однако, как писали потом западные и российские газеты, визг и восторг его рукопожатия вызывали только у тинэйджеров, которые при этом «скандировали писклявыми голосами». Общение с ними заняло у Клинтона тридцать минут. Притом минская милиция через громкоговоритель постоянно напоминала своим юным согражданам: «Вытирайте руки!»

Затем президентский кортеж двинулся в Куропаты, место массовых захоронений жертв политических репрессий тридцатых годов. Клинтон зажег свечу у креста и оставил табличку: «Белорусскому народу от американского». После этого проследовал в аэропорт и улетел в Женеву.

Увы, спикеру белорусского парламента не помог даже неслыханный для страны прецедент – приезд президента США, который, по замыслу его организаторов, должен был укрепить сильно пошатнувшиеся позиции Шушкевича. В течение последнего времени парламент четыре раза ставил вопрос о его освобождении. И каждый раз Москва никак на это не реагировала. Хранил загадочное молчание и российский президент Ельцин, которому Шушкевич предоставил в начале декабря 1991 года резиденцию в Беловежской пуще для сговора о роспуске СССР.

Белорусские национал-радикалы увидели в этом неблагодарном акте Великого Соседа свойственные ему по-прежнему скорую забывчивость, коварство, имперское нежелание церемониться с провинциалами. Нельзя верить Москве – продаст моментально, забудет все доброе, что для нее делали.

«Сдача» Шушкевича подлила масла в огонь, раздуваемый против России белорусскими национал-радикалами. Искры летели по городам и весям, вспыхивали кострами догадок: чем, собственно, не угодил Москве Шушкевич? Почему она с легкостью необыкновенной согласилась на его отставку? Спикер был обаятелен, по нему судили о молодом европейском государстве, язык правительства и парламента которого был непонятен миру. Шушкевич был как бы сурдопереводчиком того, что происходило в Белоруссии.

И вот его «сдали», и никто не подал голоса в защиту. Даже Ельцин.

И пошли вспоминать: Москва всегда была холодна и безразлична к чужому горю, свысока насмешливой по отношению к окраинам. Подозрительный Сталин вызывал в Москву довоенных руководителей Белоруссии, и они исчезали там один за другим – Гей, Шарангович, Гикало, Гамарник. Полупьяный Хрущев в Минске позволял себе скабрезности в адрес белорусского языка, называя его глупостью и выдумкой националистов. Брежнев выдернул из Минска Мазурова и затем превратил его в изгоя, Машерова погубил. Горбачев вынудил Слюнькова забыть интересы нации, на ее чернобыльской беде тот сделал недолгую карьеру в Москве. И вот сейчас черед Шушкевича.

– С моим уходом Белоруссия не утратит независимости, точно так же, как она не приобрела ее с моим приходом, – говорил он иностранным корреспондентам сразу после отставки. – И вот почему: одно дело провозглашать декларативные заявления, а другое – иметь реальные атрибуты независимости. Среди парламентариев и тех, кто находится у власти, неумение управлять государством выработало страстное желание быть чьими-то вассалами. Например, России. Тогда все просто: они могут быть наместниками здесь, и не надо самим думать.

К сожалению, сама Россия и ее политики нередко дают повод для русофобии. Приведенные выше примеры тому подтверждение. Подобные эпизоды тут же используются и мастерски монтируются в общую канву антироссийской и антирусской кампании, которую ведут противники сближения двух славянских народов. Недооценивать влияния русофобских сил в Белоруссии было бы серьезной тактической ошибкой. Оппозиция говорит, что от 30 до 40 процентов людей эту идею не поддерживают. 30-40 процентов – это почти половина населения страны, пусть даже преимущественно западной ее части, воссоединенной с советской Белоруссией осенью 1939 года. Нравится это кому-то или не нравится, но позицию этих 30-40 процентов населения можно отнести на счет пропагандистских усилий Белорусского народного фронта, Белорусской Социал-демократической громады и других противников пророссийского курса белорусского правительства.

Пик популярности русофобских сил в Белоруссии справедливо относят к концу восьмидесятых – началу девяностых годов. В конце девяностых годов рейтинг БНФ и СДГ значительно упал. Если раньше к их лозунгам прислушивались даже на крупнейших предприятиях союзного значения, то сейчас аудиторией национал-радикалов остается преимущественно студенческая, научная и техническая аудитории. Но плоды десятилетней деятельности БНФ ощущаются повсюду – от государственных органов до культурно-просветительских обществ. Похоже, что идеи национал-радикалов хоронить еще рано, и зря правительственные структуры убаюкивают себя иллюзиями, что сторонники отрыва белорусов от однокоренного русского народа, а республики Беларусь – от Российской Федерации, не имеют значительной поддержки.

Вот лишь несколько примеров, характеризующих неоднозначность ситуации.

На Шварценберг-плац, одной из самых красивых площадей Вены, стоит памятник советскому солдату. Он тщательно оберегается австрийскими властями, несмотря на неоднократные попытки определенных сил демонтировать его, как это сделано уже в ряде европейских столиц.

23 февраля, в День защитника Отечества, к памятнику по многолетней привычке возлагаются цветы. В 1994 году она была впервые нарушена. Нет, не российским посольством: его представители, а также сотрудники других российских учреждений в Вене участвовали в торжественной церемонии. Не пришли к памятнику с венками представители Белоруссии.

Временный поверенный в делах Республики Беларусь объяснил журналистам, что праздник 23 февраля никакого отношения к его стране не имеет. Он установлен в ознаменование боев под Псковом и Нарвой, а это, как известно, не белорусские города. Да и название самого праздника – День защитника Российской Федерации – относится лишь к России.

Только ли к России? Верховный Совет Белоруссии тоже постановил считать 23 февраля Днем защитника Отечества и Вооруженных Сил республики, признав тем самым, что белорусская армия является преемницей Советской Армии. Как не признать, если на белорусской земле сотни памятников и братских могил, где лежат десятки тысяч советских воинов – сыновей и дочерей всех народов великой державы, погибших за ее честь и свободу? Белоруссия торжественно отметила этот праздник, в Минске к памятнику воинам и партизанам на площади Победы возложили венки высшие руководители Белоруссии во главе с Мечеславом Грибом. Получается, что временный поверенный в делах Белоруссии в Австрии шел против воли народа и руководства страны?

Венский скандал просочился в печать. Министерство иностранных дел Белоруссии сделало официальное заявление о том, что оно не давало указания своим дипломатам не участвовать в торжествах в связи с днем 23 февраля. Все зарубежные дипломатические службы республики были своевременно оповещены о постановлении белорусского парламента считать 23 февраля Днем защитника Отечества и Вооруженных Сил Белоруссии. Министерство не понимает поступка своего представителя в Вене.

Объяснение тут одно – бэнээфовская позиция. Белорусский народный фронт развернул широкомасштабную кампанию против признания 23 февраля Днем Вооруженных Сил Белоруссии. Отсчет военной славы белорусов должен вестись с 8 сентября 1514 года, когда десятитысячное белорусское войско во главе с Николаем Радзивиллом наголову разгромило двадцатипятитысячную московскую армию Василия Шуйского. Другой, более щадящий вариант – день Грюнвальдской битвы.

Национальные распри, разделив живых, добрались и до мертвых. Вернувшийся из Западной группы войск в Белоруссию офицер Владимир Шарников проделал невероятно трудную работу – создал Книгу памяти с полным перечнем советских воинских кладбищ в Германии, со списками захороненных там солдат и офицеров. Это была бесценная книга: первые ее главы, опубликованные в периодике, вызвали поток писем – люди узнавали о родных. Шарников замыслил выпустить книгу отдельным изданием. Сунулся в одно издательство, в другое – кстати, государственное – но всюду отказ. Почему?

– Уберите все небелорусские фамилии, – сказали ему, – тогда издадим.

3 июля 1994 года исполнилось 50 лет со дня освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков. Круглая дата. Все предшествовавшие юбилеи – 20-летие, 30-летие, 40-летие отмечались в республике с необыкновенным размахом. Подготовка начиналась задолго до самой даты: в течение всего года на экранах демонстрировались кинофильмы военно-патриотической тематики, издавалось огромное количество научной, справочной, общественно-политической и художественной литературы, устраивались концерты мастеров искусств, проводились встречи однополчан, благоустраивались братские могилы, школьники и студенты отправлялись в походы по местам боевой славы советского народа, газеты и журналы, радио и телевидение постоянно вели рубрики, посвященные боевому братству.

50-летний юбилей отмечался слабее. Не было новых художественных и документальных кинолент, не было новых патриотических песен, не было новых книг. Публикации в газетах и передачи по телевидению были редки и бледны. Благородная тема, привлекавшая ранее лучшие таланты республики, тема, на которой десятки творцов сделали себе имя, была забыта или отдана на откуп людям, мало сведущим в истории. Все громче звучала антипартизанская тема, вызывая слабые, мало кем услышанные протесты оставшихся в живых стариков, с которыми никто всерьез не считался.

Квинтэссенция антипартизанской темы – никакого всенародного отпора немцам в 1941-1944 годах в Белоруссии не было, это все мифы московских историков и белорусских партийных чиновников, прислуживавших Кремлю. Москва присылала диверсионные группы, которые совершали на железных и шоссейных дорогах террористические акты: подрывали поезда и автомашины, обстреливали из засад проезжавших немцев. Пользы от этих взрывов – с гулькин нос, а вот расплачиваться приходилось мирным жителям. Каратели уничтожали население, сжигали деревни. Энкаведистские группы, сделав свое дело, быстро «сматывали удочки», подставляя под удар ни в чем не повинных людей.

Кому было нужно убийство гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе? Милейший, обаятельнейший человек, в отличие от расейских партайгауляйтеров, назначавшихся в Москве и ни слова по-белорусски не знавших, взялся за изучение белорусского языка и даже пробовал писать на нем пьесу. Культурный человек, драматург. Разрешил открыть белорусские школы и газеты, театры. Узаконил их национальный – бело-красно-белый – флаг, древнейший, со времен Грюнвальда, символ «Погоню», создал ряд высших учебных заведений, где готовили молодежь для государственной службы.

Конечно, такой человек, что кость в горле для москалей. Прислали из Москвы диверсантов, те вышли на горничную Кубе, и вот, пожалуйста, мина сработала в собственной постели. Сколько тысяч заложников взяли только в одну ночь, сколько невинных людей расстреляли из-за одного Кубе. Его уничтожили, но взамен назначили нового гауляйтера – Готтберга, куда более жестокого и малообразованного.

И вообще, не все в Белоруссии в годы Второй мировой войны было однозначно, как преподносила коммунистическая пропаганда. Что, немцы начали войну против белорусов? Ни в коем случае, это Гитлер схватился со Сталиным в драке за мировое господство. Берлин воевал с Москвой. А Минск снова оказался между жерновами.

Вы слышали когда-нибудь о Белорусском представительстве в Берлине? То-то, открывала тайны, спрятанные коммунистами в спецхраны, свободная посткоммунистическая печать. Это учреждение было создано в конце 1939 года при Министерстве внутренних дел Германии. Цель – выявить лиц белорусской национальности, проживавших в стране и на захваченных ею территориях. В разное время представительство возглавляли Ф. Акинчиц, А. Шкутько и другие белорусские патриоты. Они создали при представительстве Белорусский комитет самопомощи. Его филиалы были в Варшаве, Праге, Вене, Лодзи, Мюнхене и в других городах.

19 июня 1941 года, за два дня до начала войны, в Берлине на совещании представителей Белорусского представительства и Белорусского комитета самопомощи был образован Белорусский национальный центр во главе с М. Щорсом. В состав его руководства вошли Р. Островский, А. Шкутько, М. Шкеленок, В. Тумаш, В. Гадлевский. Эти белорусы мечтали о создании белорусского государства под немецким протекторатом.

Да, это так, но они занимали руководящие посты в немецком оккупационном аппарате на территории Белоруссии! Установлено, что они тесно сотрудничали с германскими разведслужбами и службой безопасности (СД), участвовали в разведывательной и пропагандистской работе, организации диверсионных групп, подготовке кадров гражданской администрации для Белоруссии. У авторов сенсационных публикаций невинные глаза – ну и что из того? Белорусское представительство в Берлине тоже заботилось о Белоруссии…

Исходя из этой логики, заботились о Белоруссии и редакторы «Беларускай газэты», 272 номера которой вышло в период между 27 июля 1941 года и 28 июня 1944 года в оккупированном Минске под контролем немецких властей. Это было самое крупное антисоветское периодическое издание в Великую Отечественную войну. Его редакторы А. Сенькевич, В. Козловский, А. Демченко, М. Шкеленок ставили целью консолидацию белорусского народа на антисоветской платформе, борьбу с большевизмом, идеологическую поддержку оккупационному режиму. Газета отличалась ненавистью к русским, полякам и евреям, стремлением к созданию белорусской национальной идеологии возвышенчества, поиском арийских корней белорусского народа, попытками доказать его историческое влечение к Германии, отождествлением марксизма и сионизма.

Группа избирателей города Барановичи Брестской области обратилась к народному депутату Белоруссии М. Кочану с жалобой на бездеятельность местных правоохранительных органов, не отреагировавших, несмотря на заявления и протесты горожан, на факты разжигания национальной розни, допускаемой прессой. В качестве вещественного доказательства представлялся номер газеты «Барановичское слово» – ежемесячник тамошнего отделения Общества белорусского языка имени Ф. Скорины.

В статье главного редактора, члена Белорусской Социал-демократической громады (БСДГ) говорилось: «Как показывает последнее столетие, у нас не было и нет более бесстыжих врагов, чем россияне. Россияне заставляли нас воевать на своей стороне в войне 1939-1945 годов… Объявив белорусов «неполноценными», они начали выселять нас с нашей земли под разными предлогами в необжитые места в империи, а сюда приперлись, чтобы хорошо поесть бульбы с салом и получить должности. Нас не выпускали из ярма…»

И далее: «Меня радует, что сознание и готовность защищать Родину у белорусов растет. Тем россиянам, кому поперек горла наша независимость, нейтралитет, язык, лучше выехать из Беларуси. Россия большая, а мы торбу соберем на дорогу».

Депутат Кочан, выступая на сессии Верховного Совета Белоруссии, поведал об этом отвратительном случае откровенной русофобии. Однако никаких последствий не было, хотя депутат и обратился с официальным запросом в прокуратуру и потребовал возбудить уголовное дело по факту разжигания межнациональной розни. Парламент, возглавляемый в ту пору Станиславом Шушкевичем, спокойно отнесся к выступлению депутата.

Иной реакции трудно было ожидать, поскольку парламентская «Народная газета» выдавала такие вот перлы: «Мы видим целенаправленное заселение Беларуси русскими, мы видим тихую, ползучую имперскую оккупацию родного края…» Или такие: «Русский вопрос – в приверженности россиян подавлять все иное, нерусское, неправославное…»

Ни для кого в Белоруссии не было секретом, что эту русофобскую вакханалию возглавляла небольшая, но сверхактивная группа депутатов Верховного Совета демократического крыла. О Зеноне Позняке написано и сказано достаточно. Менее известен в России был Валентин Голубев – русский по происхождению, он занимал в ВС Белоруссии пост секретаря комиссии по международным делам и внешнеэкономическим связям. Голубев являлся одним из активных авторов парламентской «Народной газеты», постоянно рисовал в ней и в изданиях БНФ русских в качестве главных врагов белорусов, обвинял Россию в уничтожении белорусского народа.

Ему вторил Олег Трусов. Он был лидером Белорусской социал-демократической громады, заместителем председателя комиссии ВС по образованию, культуре и охране исторического наследия. Трусов прославился колбасным «антисоветизмом», пригрозив с трибуны парламента, что в магазинах независимой Беларуси не будет колбасы с названием «Советская» или «Русская».

И совсем малоизвестный политик, депутат С. Давидович утверждал, что «русский язык – это болезнь, которая занесена в Беларусь, и от нее надо вылечиться».

Шумно и крикливо, красочным шествием и митингом отметила демократическая элита в феврале 1993 года 75-летие провозглашения БНР. А вот 50-летие исполнившейся в те же дни расправы полицейских и гитлеровцев над жителями Хатыни она не заметила. Зато не забыла прославить гауляйтера Кубе, а заодно приехавших с ним из эмиграции деятелей БНР.

Со смещением С. Шушкевича с поста спикера парламента национал-радикалы потеряли сильную опору в его лице. Новый председатель Верховного Совета Белоруссии Мечеслав Гриб придерживался взглядов Кебича, он не был сторонником строительства капитализма в республике. Гриб считал, что белорусы в большинстве своем имеют другой духовный стержень, основа которого – стремление к справедливости, несовместимое с принципами «купи – продай» и «обогащайся, как можешь». На первом же заседании Президиума Верховного Совета после своего избрания Гриб сказал: умные хозяйственники, прежде чем прокладывать дорогу, смотрят, где идут люди, и только потом кладут там асфальт. Так вот, белорусы разберутся сами, как им жить.

Оппозиция ехидно заметила, что большинство белорусов ходят на работу к большим заводам, которых раньше в республике не было и которые построил здесь социализм. А приватизация гигантских предприятий – это путь к капитализму. Так куда пойдут белорусы?

Тем не менее с избранием нового спикера белорусский парламент преодолел колебания и пассивность по отношению к сближению с Россией. Народное движение Белоруссии, объединявшее 24 партии и общественные организации республики, выразило удовлетворение переменами, наметившимися в деятельности Верховного Совета. А республиканский совет «Движение за демократию, социальный прогресс и справедливость» (ДСПС) обратился в марте 1994 года к председателям Совета Федерации и Государственной Думы России В. Шумейко и И. Рыбкину с извинениями за антирусскую кампанию в Белоруссии. ДСПС просил довести до сведения депутатов Федерального Собрания России, что русофобия в Белоруссии не отражает мнения и настроения большинства граждан республики. В письме подчеркивалось, что годы кризиса помогли еще раз убедиться: полный или урезанный суверенитет Белоруссии достижим только в свободном и добровольном союзе с Российской Федерацией и другими братскими республиками. Мы не предадим, подчеркивалось в письме, светлую память миллионов россиян, которые вместе с гражданами Белоруссии легли в нашу землю в период Великой Отечественной войны, не дадим оболгать совместные экономические, культурные и научные достижения, среди которых – взлет в космос. Судьбы Белоруссии и России неразрывны. Необходим экономический, оборонный и государственный союз с Россией.

По мнению руководителей страны, истинная причина углублявшегося социально-экономического кризиса в Белоруссии – ликвидация государственного единства братских народов. Из-за этого национальный доход республики снизился по сравнению с 1991 годом на 20 процентов, производство продовольствия – почти на 50, на столько же – ввод дошкольных детских учреждений и больниц. Большая часть народа оказалась за гранью бедности. И привели к этому рецепты БНФ и других буржуазных партий, которые после августовского кризиса 1991 года, используя растерянность во властных коммунистических структурах и беспринципность части депутатского корпуса, навязали республике.

По мнению оппозиции, к обнищанию привела ориентация Кебича и Лукашенко на Россию, отсутствие каких-либо реформ в стране. «Россию Белоруссия полюбить не сможет и не должна!» – вот главный аргумент национал-радикалов, объявивших в марте 1994 года всебелорусскую политическую стачку, направленную против смещения С. Шушкевича и объединения денежных систем Белоруссии с Россией, а также на отставку правительства Кебича. Однако даже в то романтическое время призыв стачечного комитета поддержан не был. БНФ потерпел полную конфузию. Один из его лидеров, депутат ВС и заместитель председателя стачечного комитета Сергей Антончик, пытался вывести на митинг коллектив объединения «Белвар», в котором раньше работал аппаратчиком, но рабочие и инженеры не вышли на улицу. По оценкам милиции, в пик стачки на призыв собраться на митинге на площади Независимости в Минске с требованием отставки Кебича, создания коалиционного правительства и проведения новых выборов откликнулось лишь около 600 человек. В республике по призыву стачкома не остановилось ни одно предприятие.

Интересна аргументация обеих сторон. С. Антончик: «Стачком прекрасно отдает себе отчет в том, что объявить всеобщую политическую стачку в посткоммунистическом государстве с прокоммунистическим правительством – это романтизм, но через этот романтизм тоже нужно пройти». Правительственная сторона: «Многими чудесами ошарашила нас реформаторская пора, но такого еще не бывало, чтобы буржуа призывали рабочих к стачке. Абсурд!» Газета «Советская Белоруссия», чьим учредителем являлся Совет Министров Республики Беларусь, так прокомментировала эту попытку: «Пусть радикалы-реформаторы зовут на стачку народ из «комков», коммерческих банков, богатых офисов. Вот смеху было бы, обратись БНФ к своей социальной опоре! А то решили на горбу рабочих рваться к власти».

Итак, закончившаяся досрочно бессрочная забастовка показала, что БНФ не пользовался влиянием на заводах и, следовательно, он потерял былую популярность. Не имел БНФ сторонников и в селе. На заводах, где поначалу прислушивались к голосу бээнэфовцев, критиковавших партгосноменклатуру и обещавших лучшую жизнь, это улучшение так и не увидели. Наоборот, жизнь значительно ухудшилась, и это кожей чувствовало большинство горожан. Что касается сельского населения, то оно в Белоруссии стабильное и, в отличие от промышленных рабочих, среди которых немало мигрантов в первом поколении, обладает достаточно крепкой исторической памятью, которая сохранила неисчислимые беды, связанные с белорусизацией населения.

Республика пережила две крупные кампании по белорусизации, знает, что это такое, и потому весьма осторожно внимала призывам новых национал-радикалов. Инстинкт самосохранения подсказывал, что эта линия к добру не приведет.


Первая белорусизация. Страшными страданиями, огромными жертвами закончилась первая попытка белорусизации в двадцатых годах. По расхожей версии Москва, чтобы отвести обвинения Запада и белорусской эмиграции в русификации земель, собранных в Белорусскую Советскую Социалистическую Республику, пошла на перевод государственного и общественного делопроизводства с русского на белорусский язык. На родном языке коренного населения велось преподавание в школах всех типов. Белорусизации подверглась также деятельность научных и культурных учреждений, издательств, газет и журналов. При этом другие народы республики получили право пользоваться своим родным языком в названных выше сферах. Не были исключением и евреи.

В начале 20-х годов их язык был провозглашен одним из четырех государственных языков БССР. На идиш выходили журналы и газеты, были еврейские отделы в Институте белорусской культуры и Белорусской Академии наук, в музеях, работали театры, учебные заведения.

Белорусские евреи, кстати, дали немало выдающихся ученых, писателей, художников, государственных деятелей с мировым именем. Среди них классик еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорим, создатель языка эсперанто Людвик Заменгоф, художник Марк Шагал, классик белорусской литературы Змитрок Бедуля (Самуил Плавник), физик-теоретик Яков Зельдович, скульптор Заир Азгур, писатель-фантаст Айзек Азимов, первый президент Израиля Хаим Вейцман, физик и химик Виталий Гольданский.

В 1921 году Ленин дал согласие на открытие в Минске Белорусского государственного университета, впоследствии названного его именем, и одновременно Института белорусской культуры (Инбелкульт), на базе которого в 1928 году была создана Академия наук БССР. Официальная историография и сегодня расценивает создание этих двух крупных центров национальной науки и культуры как проявление заботы центральной советской власти в Москве о братском народе, бескорыстной помощи выдающихся деятелей науки и культуры Москвы, Ленинграда и других крупных городов России. В учебниках фигурируют имена приехавшего из Москвы первого ректора Белорусского университета В. И. Пичеты, талантливых литературоведов-профессоров И. Замотина из Донского университета, Е. Боричевского из Москвы, А. Вознесенского из Ростова, ученых других специальностей – математиков, естествоиспытателей, лингвистов, представителей технической науки.

Несомненно, ученые гуманитарного профиля быстрее других восприняли традиции и обычаи белорусов и, что важно, их язык и литературу. Прошло всего несколько лет, и приезжие сами стали творцами этой культуры: писали книги и брошюры по различным отраслям белорусоведения, выступали с лекциями и докладами на белорусском языке, способствовали его пропаганде и авторитету. Ученые-гуманитарии воспитали большую плеяду национальной интеллигенции, содействовали расцвету творчества белорусских писателей, артистов, композиторов, художников.

Особая роль в становлении белорусской культуры принадлежит Владимиру Ивановичу Пичете. Он родился в семье священника, серба по национальности. Учился в Московском университете, кандидатскую диссертацию защищал под руководством известного историка В. Ключевского. Был профессором этого университета, зарекомендовал себя знатоком славяноведческих проблем, написал ряд крупных трудов по истории России, Белоруссии, Литвы и Польши. Когда в годы Первой мировой войны беженцы из Белоруссии создали в Москве Белорусское научно-культурное общество, Пичета был избран его председателем, читал лекции по истории белорусского народа в народном университете при этом обществе. В октябре 1920 года Пичета возглавил Московскую комиссию по созданию Белорусского университета, а в июле 1921 года после торжественного открытия стал его первым ректором.

За 1921-1929 годы Пичета опубликовал около 150 монографий, статей и научно-популярных работ. Об их характере и направленности можно судить по названиям: «История Белоруссии» (часть 1, 1924, на белорусском языке), «Белорусское возрождение ХVI века и современное белорусское национально-культурное возрождение Советской Белоруссии» (1925), «Полоцкая земля в ХVI веке», «Белорусское возрождение в ХVI веке», «Печать Белоруссии в ХVI – ХVII вв.», «Скориниана», «Белорусский язык как фактор национальной культуры» и др.

Пичета сблизился с белорусскими писательскими объединениями, которые вскоре были обвинены в «национал-демократизме». Начавшаяся в 1921 году белорусизация закончилась в 1933 году разгромом университета, травлей и репрессиями ученых и писателей, снятием Пичеты с поста ректора. Шельмованию была подвергнута наиболее квалифицированная часть национальных кадров. Пичету обвинили в «белорусском национал-демократизме» и в «антимосковской ориентации».

Так печально закончилась почти десятилетняя государственная кампания по белорусизации. Она принесла много горя и страданий людям, которые искренне поверили в инициированное Москвой белорусское национальное возрождение. Поиск «нацдемов» приобрел невиданный размах: для подозрения достаточно было доноса, что кто-то разговаривает по-белорусски. Пичету спасло то, что он скрылся в российской глубинке. Изгнанный из Белоруссии, он отсиделся в провинции и только в 1939 году вернулся в Москву. В отличие от многих коллег по университету, которых постигла незавидная участь, Пичета вскоре возглавил созданную «под него» в МГУ кафедру истории южных и западных славян. В 1946 году он стал академиком АН СССР. Умер своей смертью в 1946 году.

Книги Пичеты в Белоруссии были изъяты из библиотек. В годы горбачевской гласности эти труды воспроизводились в литературных и научных журналах. Об их авторе появилось множество публикаций. Оценки – самые противоречивые. От симпатий – честнейший ученый, в противовес Москве, его приславшей, пришел к самостоятельному выводу, что вхождение белорусских земель в состав Российской империи было для белорусского национального бытия таким же отрицательным фактором, как и политическая связанность с Речью Посполитой, – до обвинений в провокации. Приехал, заморочил голову, выявил и собрал все самобытное, талантливое, перспективное. И сдал… Вся молодая национальная интеллигенция, подающая надежды, была с корнем вырвана из родной почвы.

Такое можно было услышать не только о Пичете. Имена многих ученых, приехавших из Москвы, Ленинграда и других российских городов в Белоруссию в двадцатые годы, подвергались остракизму. В официальных учебниках оценки не изменились: по-прежнему присутствует тезис о братской помощи. Однако в изданиях БНФ, на научных симпозиумах, в дискуссиях период белорусизации, насаждаемый сверху, получает иную трактовку, здесь превалируют три основные точки зрения.

Первая – Москва никогда не предпринимала сколько-нибудь серьезных шагов к возрождению белорусской национальной культуры, считая, что ее попросту не существует. Создание университета, Инбелкульта, курс на белорусизацию в двадцатых годах – это внешние атрибуты государственности, необходимость которых вызвана политическим моментом и призвана заткнуть рот Западу.

Вторая точка зрения – это была грандиозная провокация, призванная выявить и устранить все самобытное, державшееся за старину, за быт, за язык. Кто возглавил белорусизацию? Присланные из России эмиссары. Москва не позволила коренным жителям стать во главе национально-культурного возрождения. Все процессы проходили под неусыпным оком приезжих контролеров. После разгрома «нацдемов», их ареста и высылки в Сибирь, Белоруссия не могла встать на ноги долгие десятилетия – вся ее элита была уничтожена.

И третья точка – Москва столкнула белорусскую национальную интеллигенцию с еврейской, которая с глухим недовольством наблюдала за активизацией кадров из числа местного населения и не хотела уступать им места, на которые раньше не было конкуренции. Именно их руками убирались молодые белорусские кадры. К такому заключению привело иных авторов знакомство с опубликованными в 1929 году некоторыми статьями Пичеты.

Травлю Пичеты как одной из ключевых фигур белорусского национального возрождения начали университетские доценты И. Славин и М. Гольман. Защищаясь от обвинений в белорусской нацдемовщине и антимосковской ориентации, Пичета так охарактеризовал политическую эволюцию своих противников: первый «был сионистом, бундистом – стал коммунистом с еврейским шовинистическим уклоном», второй сначала был эсером, назвавшим в 1917 году Октябрьскую революцию «авантюрой», позже стал коммунистом, но выступал против белорусской культуры, наконец, исключен из партии как троцкист.


Из истории вопроса. Курс на белорусизацию был взят еще в годы Гражданской войны. 20 ноября 1920 года заведующий белорусским отделом Наркомата просвещения П. В. Ильюченок подготовил и направил в Минск записку, в которой обосновывал необходимость перевода обучения в школах на белорусский язык и одновременную организацию школ для всех национальных меньшинств в республике.

Своеобразное ядро, вокруг которого сплачивались творческие силы молодой белорусской интеллигенции, составляли деятели белорусского национально-освободительного движения, имена которых были известны еще в дореволюционные времена. Многие из этих людей перешли на советскую государственную службу. Наркомом земледелия стал В. М. Игнатовский, заместителем наркома иностранных дел трудился А. Л. Бурбис, заместителем наркома просвещения – А. В. Балицкий. Они первыми приступили к процессу белорусизации в своих ведомствах.

Многое здесь, безусловно, зависело прежде всего от позиции наркомата просвещения. Антон Васильевич Балицкий, несомненно, сыграл в этом деле выдающуюся роль. Учитель по образованию, участник Первой мировой и Гражданской войн, он стал заместителем наркома в октябре 1921 года, а спустя пять лет возглавил наркомат. Балицкого по праву считают одним из основателей и проводников государственной политики белорусизации. Он был одним из тех, кто создавал теорию и осуществлял практику национально-культурного строительства в республике.

В 1929 году Балицкий попал под огонь критики и публичного шельмования за национал-демократические взгляды. В 1930 году его арестовали по сфальсифицированному делу контрреволюционной нацдемовской организации «Союз освобождения Белоруссии», исключили из партии (в то время он уже был кандидатом в члены ЦК КП(б)Б и членом ЦИК БССР), а после непродолжительного следствия приговорили к десяти годам лагерей. Во время повторного рассмотрения дела в 1937 году вынесли приговор – смертная казнь. Реабилитировали Балицкого посмертно в 1988 году.

Такая же участь постигла и других проводников государственной политики белорусизации. Но в начале этой кампании они не подозревали о том, что они станут ее жертвами. Опасения начали возникать во второй половине 20-х годов, когда возник термин «национал-демократизм», изобретенный поборниками пролетарской чистоты в культуре. Под этим понятием сначала понималась «тенденция ставить национальные интересы выше классовых, что в последнее время выявилось в стремлении выращивать национальную форму культуры во вред ее пролетарскому содержанию».

Но уже в 1930 году оценки «национал-демократизма» ужесточились. Под этот термин подводилась враждебная Советской власти идеология и практика контрреволюционного националистического течения, которое ставило своей целью реставрацию капитализма в Белоруссии. Обвинения в «национал-демократизме» зазвучали в адрес ее видных партийных и государственных деятелей Д. Ф. Жилуновича, В. М. Игнатовского, Д. Ф. Прищепова, П. Р. Головача, М. С. Куделько и других. Критические стрелы нередко направлялись и в адрес председателя ЦИК республики А. Г. Червякова.

В ноябре 1926 года в Минске состоялась академическая конференция, посвященная проблеме белорусского правописания. На конференции выступили А. В. Балицкий, Д. Ф. Жилунович, В. М. Игнатовский. Их выступления были подвергнуты официальной критике. В вину Балицкому ставилось, что он ни разу не упомянул о роли Компартии в создании БССР и развитии белорусской культуры. Игнатовскому предъявили претензии за преувеличение роли белорусских революционеров-демократов в пробуждении национального самосознания белорусского народа, за идеализацию отдельных сторон исторического прошлого Белоруссии.

Научная дискуссия боком вылезла ее устроителям. В мае – июне (целых два месяца!) 1929 года в БССР работала комиссия Центральной Контрольной Комиссии ВКП(б) под руководством В. Т. Затонского. Комиссия изучала практику проведения национальной политики в БССР. Московские контролеры критически-осудительно оценили фактически всю практику национально-культурного строительства в Белоруссии, охарактеризовали ее как не соответствующую линии партии. Они отметили примиренческую позицию некоторых участвовавших в злополучной академической конференции коммунистов – В. М. Игнатовского, Д. Ф. Жилуновича, А. Ф. Адамовича при обсуждении вопроса о возможности перехода на латинский шрифт. Изучив тексты их выступлений, пришли к заключению, что они истолковывали историю белорусского народа в «национал-демократическом духе».

Правда, главный вывод московской комиссии в целом был благожелателен для начальственной верхушки: «Нет ни малейших оснований подозревать партийное руководство Белоруссии в каких бы то ни было симпатиях к белорусскому национализму». Однако в дальнейшем это мнение не спасло белорусских вождей от идеологических проработок и прямых репрессий.

Чтобы придать видимость разветвленности «национал-демократического» течения и его организационной оформленности, в ОГПУ изобретались домыслы о существовании в республике тщательно законспирированной контрреволюционной организации «Союз освобождения Белоруссии». Пленуму ЦК КП(б)Б, состоявшемуся в октябре 1930 года, ничего не оставалось делать кроме как признать ее существование. Да и как не признать, обойти молчанием, если в конце 1929 – начале 1930 гг. в республике прокатилась серия арестов лиц, причастных к «Союзу освобождения Белоруссии», который ставил своей целью свержение Советской власти и установление белорусской буржуазной государственности. По этому делу тогда прошло 86 человек. Руководство этой организацией приписывалось И. Ю. Лесику, С. М. Некрашевичу, В. Ю. Ластовскому и другим.

Московское Политбюро ЦК, ознакомившись с материалами о раскрытии контрреволюционной организации в Белоруссии, приняло постановление, обязывавшее руководство ЦК КП(б)Б опубликовать сообщение в республиканской печати. Минская партийная верхушка поручение выполнила, но первый секретарь ЦК КП(б)Б К. В. Гей счел необходимым доложить 15 декабря 1930 года в Политбюро ЦК ВКП(б): «Сообщение об аресте контрреволюционной группы национал-демократов, опубликованное согласно постановлению Политбюро, вызвало в некоторых слоях интеллигенции известное недоумение. Необходимо разоблачить подлинную контрреволюционную деятельность «Союза освобождения Белоруссии», чтобы облегчить нашу работу главным образом среди крестьянства и интеллигенции».

Гей имел в виду проведение открытого процесса. Но Москва на это не пошла – трудно сказать по какой причине. Новейшие белорусские историки полагают, что исключительно из-за отсутствия сколько-нибудь серьезных и убедительных подтверждений существования и деятельности «Союза освобождения Белоруссии». Дело белорусской интеллигенции пошло по линии ОГПУ.

Вслед за первой волной арестов началась вторая. Во второй половине 1930 года были арестованы наркомы земледелия Д. Ф. Прищепов и просвещения А. В. Балицкий, бывший нарком земледелия А. Ф. Адамович, заместитель председателя «Белпайторта» П. В. Ильюченок. Постановлением коллегии ОГПУ БССР от 18 марта 1931 года они были приговорены к 10 годам тюрьмы каждый. 10 апреля того же года к различным срокам заключения и высылки были приговорены 86 человек, проходивших по делу о «Союзе освобождения Белоруссии». Среди них были Лесик, Некрашевич, Красковский, Цвикевич, Смолич и другие.

Некоторые из арестованных в результате применения к ним недозволенных мер физического и психологического воздействия давали искаженную оценку не только своей деятельности, но и тем, с кем они были связаны по роду своих занятий. В частности, это позволило ОГПУ обвинить в «национал-уклонизме» В. М. Игнатовского – в то время президента АН БССР. Кстати, он, крупный ученый-историк, один из активных участников белорусского национально-освободительного движения, был первым президентом Белорусской академии, созданной в 1929 году.

16 января 1931 года президиум и партколлегия ЦК КП(б)Б постановили исключить его из партии, членом которой он являлся с 1920 года, «как не изжившего антипролетарского мировоззрения антисоветских партий, как сознательно проводившего в течение всего периода пребывания в партии национал-демократическую установку в своей работе, являющегося фактически кулацким агентом в партии, как обманывавшего партию покаянными заявлениями, прикрывая ими продолжение своей групповой, антикоммунистической деятельности в рядах КП(б)Б, и как чуждого элемента, игравшего на руку нацдемовской контрреволюции».

22 января 1931 года Бюро ЦК КП(б)Б утвердило постановление президиума и партколлегии ЦКК КП(б)Б об исключении Игнатовского из партии и приняло решение опубликовать его в печати. Формально Игнатовский к уголовной ответственности не привлекался, но после неоднократных вызовов на допросы в ОГПУ понял, что впереди у него никаких перспектив нет. 4 февраля 1931 года он покончил жизнь самоубийством.

В «национал-уклонизме» были также обвинены второй секретарь ЦК КП(б) И. А. Василевич, редактор газеты «Красная смена» П. Р. Головач, заместитель наркома просвещения БССР писатель Д. Ф. Жилунович (Тишка Гартный), другие видные деятели республики.

Дела на 70 человек из 86, осужденных коллегией ОГПУ 10 апреля 1931 года по обвинению в принадлежности к «Союзу освобождения Белоруссии», были прекращены еще в 1956 году за отсутствием в их действиях состава преступления. Дела в отношении остальных 16 человек были пересмотрены в 1988 году. Отменено судебной коллегией Верховного суда БССР и постановление коллегии ОГПУ от 18 марта 1931 года в отношении Д. Ф. Прищепова, А. В. Балицкого, А. Ф. Адамовича, П. В. Ильюченка. В их действиях тоже не обнаружен состав преступления.

Под флагом борьбы с «нацдемовщиной» страшный удар был нанесен по творческой интеллигенции республики. Арестам подверглись 90 членов Союза писателей. Погибли в лагерях и тюрьмах многие видные мастера слова – Максим Горецкий, Владислав Голубок, Михаил Куделько (Михась Чарот), Михась Зарецкий, Алесь Дудар, Платон Головач. Пытался покончить жизнь самоубийством Янка Купала, нанеся себе удар ножом в бок. Первый секретарь ЦК КП(б)Б К. В. Гей, по отзывам старожилов, один из ревностных организаторов тогдашних «чисток», докладывая в Политбюро об этом случае, расценивал поступок Купалы «как протест против нашей политики борьбы с национал-демократизмом».

На допросы вызывали друзей и знакомых поэта, где им предъявлялись нелепые с точки зрения здравого смысла обвинения в антисоветской деятельности, в осуществлении связи с открытыми в Москве «контрреволюционными организациями». И самое страшное и необъяснимое – подозреваемые признавали свою «вину», клеймили себя и своих недавних товарищей. В том числе и Янку Купалу: вечера в гостеприимном доме поэта, где горячо обсуждались пути развития культуры Белоруссии, в показаниях, полученных ГПУ, превращались в контрреволюционные сборища, пьяные оргии, а хозяин дома выступал в роли главного идеолога «национал-демократизма».

Обратимся к документам.

Наркому земледелия БССР, бывшему члену партии Д. Ф. Прищепову, тяжело было «изобличать» Я. Купалу. Частые повторы, косноязычие, самоосуждения говорят о том, что «показания» писались под чью-то диктовку или, во всяком случае, под чьим-то надежным контролем. А ведь статьи и выступления, действительно принадлежащие Прищепову, отличали ясность и лаконичность изложения.


Из дополнительных показаний арестованного Д. Прищепова от 22 сентября 1930 года:

«Квартира Я. Купалы, как и Некрашевича (белорусский языковед, академик, вице-президент АН БССР в 1929 г. – Н. З.), тоже служила местом разных политических и партийных разговоров. Там бывали: я, Игнатовский (президент АН БССР в 1929-1931 гг. – Н. З.), Василевич (второй секретарь ЦК КП(б)Б в 1927-1930 гг. – Н. З.), Балицкий (нарком просвещения БССР в 1926-1929 гг. – Н. З.), Стасевич (заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КП(б)Б в 1927-1930 гг. – Н. З.), Жилунович (писатель, академик АН БССР. – Н. З.), А. Червяков (председатель ЦИК БССР в 1924-1937 гг. - Н. З.), Чарот (писатель, редактор газеты «Советская Белоруссия» в 1925-1929 гг. – Н. З.), М. Зарецкий (писатель. – Н. З.), Ильюченок (заместитель председателя «Белпайторга» в 1930 г. – Н. З.), Шипилло (директор комиссии Инбелкульта по составлению словаря белорусского языка в 1927-1930 гг. – Н. З.) и другие партийцы, а также беспартийные интеллигенты: Лесик (академик АН БССР с 1928 г. – Н. З.), Колас, Тремпович (сотрудник Белгосуниверситета в 1930 г. – Н. З.), Ал. Цвикевич (ответственный работник Белгосиздательства с 1929 г. – Н. З.), Ластовский (секретарь АН БССР с 1928 г. – Н. З.) и другие. Там затрагивались самые разнообразные политические вопросы, о них говорили между прочим, но этот разговор «между прочим» имел практический характер, потому что когда А. Балицкий и др. партийцы говорили о выдвижениях тех или иных кандидатур, то эти кандидатуры работников потом выдвигались, назначение их проводилось. Безусловно, квартира Янки Купалы служила местом для национал-демократической интеллигенции, которая пользовалась квартирой Янки Купалы для того, чтобы, пользуясь присутствием там разных партийцев, использовать эту квартиру для проведения своей национал-демократической политики. Фактически квартиры Я. Купалы и Некрашевича служили главным местом, где встречались партийцы с беспартийной интеллигенцией, и первое место, конечно, занимала квартира Янки Купалы. Его авторитет был очень велик как среди беспартийной интеллигенции, для которой являлся «властителем дум», так и среди партийцев. Для меня лично он являлся очень большим авторитетом, и я его считал барометром белорусской интеллигенции, которая его считала своим кумиром. Каждым стихотворением Я. Купалы зачитывались.

– Национал ли демократ Я. Купала?

– Да, безусловно, нац[ионал]-демократ и его стихотворения в советском духе по моему мнению были формальными, потому что, например, стихотворение «Сыходзiлiся [так в тексте показаний] вёска з яснай явы, як сон маркотны, нежаданы» – так было напечатано.

Фактически было написано так: «сыходзiлiся вёска з яснай явы, як сон i сумны i жаданы» и только, кажется, под напором тов. Ульянова (представитель наркома иностранных дел СССР при СНК БССР. – Н. З.) Я. Купала переработал свое стихотворение, которое и получилось таким, что Я. Купала за коллективизацию, за социалистическое сельское хозяйство. Между тем, Янка Купала идеализировал деревню – по «нашенивски» и с такими взглядами на идеализацию вёски единоличного х[озяйст]ва остался. По моему мировоззрению, он, безусловно, остался до конца «нашенивцем» и остался таковым и сейчас. Я. Купала вообще говорить на коммунистические темы не умеет, но его короткие замечания по тем или иным вопросам были, безусловно, безгранично авторитетны для белорусско-национал-демократической интеллигенции, для которой он был кумиром. Такой же политический вес его замечания имели для партийцев. Пользуясь тем, что он народный поэт, его квартира для национал-демократической интеллигенции, безусловно, служила политическим клубом. Там (на квартире) устраивались политические банкеты, на которых присутствовали партийцы и беспартийные. Кроме этих банкетов, завсегдатаями у Я. Купалы были – П. Ильюченок, Шипилло. Оба последние, хотя и члены партии, являются законченными национал-демократами. К такой категории принадлежу и я. Национал-демократом я сделался благодаря частым встречам с национал-демократической интеллигенцией у Я. Купалы, а также и под влиянием Я. Купалы, которого я очень любил как талантливого поэта Белоруссии, голос которого для меня служил безграничным авторитетом.

Я. Купалу нужно считать как самую видную фигуру среди интеллигенции, но, чтобы он сам ставил политические вопросы, я этого не слышал, но замечания свои он делал и почти всегда.

Вся белорусская интеллигенция с ним очень считалась, поэтому его замечания имели большой вес для нас, партийцев и беспартийной интеллигенции, и он являлся самым авторитетным человеком для белорусской нац[ионал]-демократической интеллигенции и этим самым он являлся одним из лидеров белорусской нац[ионал]-демократической интеллигенции. Насколько я помню, он был и для нас, партийцев, выразителем всех дум белорусской нац[ионал]-демократической интеллигенции и, поэтому наше хождение к нему, также хождение к нему беспартийной интеллигенции носило политический характер.

Д. Прищепов.

22. IХ. 30 г.


На квартире у меня, когда я был беспартийным, кажется перед моим отъездом на Полесскую станцию, был у меня Г. Горецкий (директор Института сельского и лесного хозяйства при СНК БССР в 1927-1930 гг. – Н. З.) и не помню, был ли кто-нибудь еще или нет. С ним я говорил о том, что бьют белорусов и белорусских коммунистов и что Василевич прошлепал и проводя при Кнорине (первый секретарь ЦК КП(б)Б в 1927-1928 гг. - Н. З.) оргработу, не поназначал секретарями своих белорусских партийцев, тогда бы ничего этого не было и белорусов бы не били. Я ему сказал, что было время, когда я был связан с большинством секретарей окружкомов. Я вместе с Волынским пользовался большой властью и не допускал таких фактов, чтобы били наших работников. А теперь положение такое, что белорусский актив дискредитировали, поснимали с постов, поисключали из партии и единственная надежда на Западную Белоруссию. После этого я просил у него собрать мне материалы по статистике, потому что я хотел писать работу по аграрному вопросу Зап[адной] Белоруссии, а также «социально-экономические причины громадского движения». Г. Горецкий мне, помню, перед отходом сказал: «Да, правильно, бери установки на десятки год». После этого я с Г. Горецким не встречался. Звонил один раз о том, чтобы осмотреть выставку, но Г. Горецкий сказал, что не прислали лошадей с картофельной станции, и я на выставку не поехал. Звонил я Г. Горецкому из квартиры Я. Купалы, где был вместе с М. Зарецким. Там, на квартире у Янки Купалы, проживает один студент, которому я предлагал написать экономическую работу на тему «Может ли быть организована в Белоруссии самостоятельная финансовая система», он мне что-то сказал – я не помню, но я сказал, что политикой теперь заниматься не буду, а буду изучать нормы навоза и проблему урожайности белорусского Полесья.

Д. Прищепов».


Особый интерес, который проявляли органы ГПУ к поэту, не был случайным: для успешного завершения дела «Союза освобождения Белоруссии» не хватало главы контрреволюционного подполья. По мнению следователей, кандидатура Купалы «подходила» на эту роль больше других – только масштаб личности руководителя мог свидетельствовать об особой опасности раскрытой организации.

Поэтому так старались следователи получить показания о «руководящей деятельности поэта».


Из дополнительных показаний С. М. Некрашевича от 1 ноября 1930 года:

«Янка Купала является наиболее яркой фигурой белорусского контрреволюционного национал-демократизма. Он сам сознавал свою роль в этом контрреволюционном движении, и в минуты откровенности называл себя «главным нацдемом». Однако, несмотря на то, что я его знаю десять лет, говорить о его нац[ионал]-демократизме довольно тяжело. Дело в том, что Я. Купала никакой административной деятельностью не занимался и таким образом конкретных проявлений нац[ионал]-демократизма допускать не мог. Правда, до 1927 г. Купала работал в Терминологической комиссии ИБК (Институт белорусской культуры, предшественник Академии наук БССР. – Н. З.), но здесь он только являлся рядовым членом. Приблизительно с 1927 г. Я. Купала, получив персональную пенсию, никаких служебных обязанностей не имел. Хотя он и являлся действительным членом ИБК, а потом БАН (Белорусская Академия наук. – Н. З.), однако ни на какие заседания не ходил, даже на доклады по своей специальности (литература), а если раньше и бывал на таких заседаниях как сотрудник Терминологической комиссии, то никто его выступлений не слышал. Правда, как сотрудник Терминологической комиссии, он ярко выявил себя в обработанной им терминологии «теории и практики литературного искусства», дав здесь в погоне за самобытностью белорусского языка наиболее характерный образец его искажения.

Но все же, как нац[ионал]-демократа Я. Купалу надо рассматривать не со стороны его работы в ИБК или БАН. В нем прежде всего надо видеть нац[ионал]-демократического писателя, который в своих произведениях отразил всю идеологию белорусского контрреволюционного национал-демократизма. По своему вредному влиянию на массы Янке Купале, как и его близкому приятелю Я. Коласу, принадлежит не только первое, а просто исключительное место. Его произведения расходились в тысячах экземпляров; они были в каждой школе, в каждом культурно-просветительном учреждении. Не читать Янку Купалу – считалось просто неграмотностью. А Янка Купала простой формой своих стихотворений, ловко вставленными социальными мотивами, заражал Белоруссию отравой национал-демократизма. Слабо развитый политически читатель принимал его произведения за настоящую литературу, его контрреволюционные национал-демократические идеи за революционность. Здесь можно сказать, был полный обман читателя.

Я не буду делать анализа его произведений со стороны белорусского контрреволюционного нац[ионал]-демократизма, да фактически этого и сделать не могу, за неимением под руками его произведений. Однако не могу не вспомнить об его стихотворении, помещенном в журнале «Адраджэньне» («Возрождение». – Н. З.), которое по своей контрреволюционной деятельности стоит выше всех его прежних стихов. Правда, начиная с 1923 г., Я. Купала стал писать и советские, пролетарские стихотворения, лучшими из которых являются его последние стихотворения о коллективизации («Сыходзiць вёска з яснай явы…»). Однако Я. Купалу в БССР восхваляли не за те немногочисленные пролетарские стихи, которые им были написаны за последние 10 лет, а за те по содержанию национальные, иначе говоря нац[ионал]-демократические произведения, которые им были написаны прежде. За эти нац[ионал]-демократические произведения Я. Купале устраивали юбилей, за их ему дали персональную пенсию, за их же его сделали народным поэтом. Таким образом, Янка Купала, как народный поэт, является не пролетарским поэтом, а национал-демократическим. Он певец белорусского контрреволюционного национал-демократизма, который он идеализирует в своих стихах. Все это хорошо знали и все вместе с этим укрепляли его авторитет, популяризовали его имя, произведения, портреты. Почти каждая школа и клуб имели портреты Я. Купалы. Одним словом, Я. Купалу сделали общим кумиром БССР. Но этот кумир был национал-демократический. Правда, в своем отношении к соввласти Я. Купала сделал, начиная с 1923 г., значительный шаг вперед. Зная мои советские настроения, он часто мне говорил: «Мы с тобой, Степан, люди советские, мы любим соввласть». Слышал я также от него и о любви к большевикам. Эта «любовь» к соввласти и большевикам у него была и благодарностью соввласти за то внимание, которое ему власть и партия оказывали. Я. Купала хорошо знал и сам мне об этом говорил, что ни одна власть не сделала бы ему того, что сделала соввласть, и уже хотя бы в силу этого факта он отрицательно или враждебно к соввласти относиться не мог. Я считал его советским человеком. Считали его таким и те многочисленные партийцы, которые у него бывали. Некоторые из них даже спрашивали (Ульянов), почему он не вступает в партию. Но приблизившись к соввласти, Янка Купала в ответственный момент реконструкции сельского хозяйства не мог подняться до понимания задач партии и соввласти и, будучи большим эгоистом, свои интересы ставил выше. Так, например, когда в феврале с. г. выселяли его родственников, как кулаков, Купала ругал соввласть, о чем мне говорил Жилунович, с которым он в это время встречался в Ленинграде в связи с подписанием условия по соцсоревнованию между Академиями наук. Вообще же Купала является советски настроенным человеком, хотя и в сторону национал-демократизма. Свои советские настроения Купала хорошо высказал на своем юбилее в Москве и Минске летом этого года.

Как нац[ионал]-демократ, Купала был вреден не только своими произведениями. Много он также помогал росту и объединению нац[ионал]-демократических элементов своими вечерами, которые, наверное, являются единственными во всем Минске. В его «салоне», как Купала гордо называл свою квартиру, или в «заезжей корчме», как называл его квартиру Ластовский, бывали все национал-демократы, начиная от комиссаров, национал-оппортунистов и кончая самыми незаметными работниками. Бывали здесь временами русские и евреи, но значительно реже.

Для чего эта публика собиралась у Я. Купалы? В гости – выпить и закусить. Приходили всегда с женами, играли в преферанс, в «воза», в шахматы. С этой стороны вечера у Янки Купалы были типичными мещанскими вечерами. Публику для своих вечеров Купала подбирал так, что у него всегда были коммунисты. Хотя последние, нац[ионал]-оппортунисты, чаще всего у него и бывали. Некоторые из них засиживались очень поздно и оставались ночевать (Шипилло, Ильюченок, Куделько). Так дело тянулось до 1930 года. С началом этого года Купала прекратил пьянку, а вместе с этим прекратил и свои вечера. Безусловно, чуть ли не систематическое пьянство самого хозяина и было главной причиной этих вечеров. В период запоя Янка Купала не мог и дня прожить, чтобы не выпить. А потому он или шел к кому-либо из своих знакомых, чтобы выпить, или собирал у себя тех своих знакомых, за исключением некоторых холостяков-коммунистов, у которых он бывал, чтобы таким образом было удобно пойти к ним в следующий раз. Так было почти каждый день. Наконец публика привыкла, что у Купалы можно всегда выпить и закусить (материально он был хорошо обеспечен), а потому и заходили к нему часто без всякого с его стороны приглашения. Знакомые приводили своих товарищей, которых знакомили с хозяевами. Как люди гостеприимные, Купалы никогда никого, не угостив, от себя не отпускали. Таким образом, круг знакомых у Купалы был чрезвычайно широкий, и я, бывая у него, в среднем раз в месяц-два, пересчитать их не могу, да, наверное, многих из них и не знаю.

В чем вредность вечеров у Купалы?

Безусловно, прежде всего в том, что здесь происходило живое общение между собой нац[ионал]-демократов, а также их общение с нац[ионал]-оппортунистами. Сам Купала, когда был подвыпивши, всегда вступал в споры с бывшими у него коммунистами и, руководствуясь нац[ионал]-демократическими взглядами, говорил, что и то не так делается и другое надо иначе сделать. Хотя присутствовавшие у него коммунисты и возражали, однако его замечания, безусловно, свое влияние оказывали, тем более, что с Я. Купалой все считались и хотели оставлять у него о себе хорошее впечатление. Сейчас, понятно, все эти детали забылись, и я их конкретно назвать не могу. Но это было у Купалы, когда он был выпивши, обыкновенным явлением. В трезвом состоянии Купала подобных разговоров не заводил. Сам по себе он человек очень скромный, и когда на него не действовали пары алкоголя, то он молчал. Также он тогда не любил, чтобы у него засиживалась публика. Часто в таких случаях он оставлял гостей и шел спать. Среди партийцев у него было много близких приятелей (Василевич, Балицкий, Ульянов, Прищепов, Жилунович, Куделько, Ильюченок и много других). Безусловно, от некоторых из них он знал о партийных секретных постановлениях. Под пьяную руку Купала иной раз хотел их сказать другим, но в таких случаях за ним следила его жена, под влиянием которой он находился и которой боялся. Она тогда внезапно на него покрикивала, и Купала останавливался на полуслове. Вообще же Купала на тех партийцев, которые бывали у него, безусловно, своим сдержанным нац[ионал]-демократизмом оказывал свое вредное влияние. Это влияние часто шло, поскольку у него почти всегда беспартийные собирались или приглашались вместе с партийцами, и от тех нац[ионал]-демократов, которые у него бывали. Здесь часто поднимались идеологические вопросы бел[орусского] нац[ионал]-демократизма, здесь часто затрагивались и отдельные тактические моменты. С этой стороны вечера Купалы являются особенно вредными, так как, безусловно, в росте в БССР контрреволюционного национал-демократизма они играли бесспорное значение.

Говоря еще о Я. Купале, как о нац[ионал]-демократе, необходимо отметить, что он являлся нац[ионал]-демократом с шовинистическими уклонами. Подобно Жилуновичу он отрицательно относился к русской пролетарской культуре и ориентировался на западную (чешскую, польскую, немецкую). Сдвиг в этом смысле в нем произошел только весной этого года, когда в Москве произошла встреча белорусских писателей с русскими и особенно после его юбилея, организованного в Москве русскими писателями.

В белорусском контрреволюционном нац[ионал]-демократизме Я. Купала, безусловно, являлся главным идеологом, с которым считались как белорусские нац[ионал]-демократы, так и нац[ионал]-оппортунисты.


Некрашевич

1. ХI. 30 г.».


Трудно представить, что мог чувствовать поэт, когда ему предъявляли на допросах эти «показания». Янка Купала понимал, что, выполняя чью-то злую волю, бывшие товарищи, все же, как могли, старались оградить его от прямых обвинений в антисоветской деятельности. Все эти бесконечные упреки в пьянстве и пьянках можно расценить и как навет, и как наивные попытки увести политические обвинения в область бытовую.

Поэта все чаще вызывали в ГПУ «для бесед», требовали объяснений.


Из показаний Я. Купалы:

«По чьей инициативе возник журнал «Возрождение», кто входил в состав редакционной коллегии и кто фактически его редактировал – не помню. Чем объясняется такое название и содержание опубликованных в нем статей, – скорее всего декретами Советского правительства, которые давали право на культурное и национальное развитие освобожденным из-под царского ига подневольным народам бывшей Российской империи.

Специально стихотворения для журнала я не писал и не думал об этом. Как и каждое поэтическое произведение, оно вылилось как-то само по себе, – и о политических установках его я не задумывался. Написал, стих гладкий, значит и печатай. Какие причины могли послужить для написания именно так? Разумеется, тяжелая в то время доля Белоруссии и ее трудового народа, плюс то, что я сказал в предыдущем показании, это, что не вся Белоруссия была объединена в БССР, и презрительное отношение ко всему белорусскому со стороны великодержавных шовинистов.

Об учреждении Термин[ологической] комиссии, преобразованной в ИБК, и их работе могу сказать следующее. Набирались в комиссию работники, разумеется, такие, которые знали бел[орусский] язык, т. е. те, кто тем или иным образом проявили это знание в печати. Других соображений, как я уверен, быть не могло. Но все эти работники не были спецами по составлению терминологии. Работа велась кустарно. Это было не составление стройной научно выдержанной терминологии, а скорее всего перевод с рос[сийского] языка на белорусский. Я лично выходил из такого положения, что термин должен давать ясное представление о предмете…

В дополнение к прошлому показанию о частом нахождении у меня гостей, я могу сказать следующее. Прежде всего, причина этого – традиция гостеприимства. Как только переехал в Менск (а меня многие знали из бел[орусской] интеллигенции), начали меня то одни, то другие навещать. С течением времени число лиц, посещавших меня, возрастало. Мне иногда самому это было невмочь, потому что это отрывало меня от работы и приводило к лишней пьянке. Но бороться с этим по своей доброте и жены я был не в силах. Бывали, разумеется, в большинстве белорусы. Такие белорусы, как Волк-Леванович (белорусский советский языковед, доцент кафедры белорусского языка Белгосуниверситета в 1927-1930 гг. - Н. З.) и ему подобные, у меня не бывали. И вот партийцы и непартийцы, которые часто любили заходить ко мне, знали меня как искренне преданного советской власти гражданина. Иначе бы они не заходили. Это было всем и каждому известно. С какими целями и тайными мыслями некоторые из них приходили, мне неизвестно. Я не допускал и в мыслях, что есть среди них такие, кто преследовал а[нти]с[оветские] намерения. Возможно, некоторые из них стремились использовать мое имя для своих скрытых политических интересов, но я об этом не знал и не давал для этого повода. Я в политику не вмешивался всю свою жизнь никогда. Что предпринимала партия и Советская власть, это было для меня непреложным законом. Содержание бесед, которые велись у меня, было почти полностью на темы о великодержавном шовинизме, который стремился и стремится тормозить белорусизацию, создавая невозможную атмосферу для работы над культурным строительством БССР согласно декретам партии и Сов[етской] власти.

От образования БССР и по нынешний день моей единственной мыслью было, чтобы не повторилась военная разруха. Всякая, какая бы ни была, политическая перемена меня пугала. Я сжился с Советской властью, она мне сделала столько добра, как никакая другая этого не смогла бы. Избрание меня в члены ИБК, присвоение звания народного поэта, академика вдохновляло меня, чтобы честно отслужить за все это власти, от которой это получил. Чего же мне не хватало, мог ли я о чем-то ином думать? Могли ли бы дать мне все это какие бы ни было политические перемены? Таким образом, быть недовольным Со[ветской] властью никаких у меня причин не было. Разве моя благодарность за присвоение мне звания народного поэта, опубликованная в газете, а также в связи с 25-летним юбилеем, разве она не свидетельствует об искренности и преданности Сов[етской] власти? А сейчас какое-то несчастье валится на мою голову. Я обвиняюсь в причастности к к[онтр]р[еволюционной] организации, о которой я не имею никакого понятия. Я еще раз заявляю, что ни к какой к[онтр] р [еволюционной] организации не принадлежу и не собирался принадлежать.

Эти показания Я. Купалы в ГПУ были последними. Не найдя выхода, 20 ноября 1930 года он пишет предсмертное письмо и предпринимает попытку самоубийства.

В письме на имя председателя ЦИК Белоруссии А. Червякова он пытался объяснить, как получилось, что его стихотворение «Восстань», которое ГПУ ставило ему в вину, было опубликовано в газете «Звон» в одном номере рядом со статьей, посвященной приезду в Минск главы Польши Юзефа Пилсудского.

Большая статья о Пилсудском была напечатана в номере за 19 сентября 1919 года. Действительно, автор слагал панегирик польскому маршалу, называл его «восточным рыцарем с Запада», овладевшим сердцем Белоруссии не для того, чтобы обидеть ее, а наоборот, «помочь образованию независимой и неделимой Белоруссии». Но стихотворение Я. Купалы было помещено в номере за 17 сентября, где была дана только краткая информация «Приезд в Менск Начальника Польского Государства».

Спустя десять лет это злополучное стихотворение Купала передал для публикации в сборнике, изменив текст, изъяв, в частности, намеки на угнетенное положение белорусов в составе Российской империи. Но ГПУ все равно усмотрело в нем крамолу. Напрасно поэт обращал внимание на дату написания этого стихотворения – 28 августа 1919 года, на место его создания – усадьбу Калисберг. Он не мог знать о предполагаемом визите Пилсудского в Минск, появление стиха в газете и приезд главы польского государства – не более чем совпадение. Но врагам Купалы так не казалось.

21 ноября 1930 года первый секретарь ЦК КП(б)Б К. В. Гей обратился с запиской на имя члена Оргбюро ЦК, секретаря ЦК ВКП(б) П. П. Постышева.


«Уважаемый товарищ Постышев!

Считаю необходимым сообщить Вам, что вчера, 20 ноября, утром покушался на самоубийство Янка Купала – народный поэт Белоруссии. Покушение было несерьезным. Купала ударил себя перочинным ножом в правый бок, жизнь его вне опасности и если не будет сепсиса или других осложнений, то дней через пять он будет здоров.

Янка Купала входил в руководящий центр «Союза освобождения Белоруссии», как о том свидетельствуют показания Лесика, Некрашевича и других. Янка Купала являлся идейным центром нац[ионал]-демократической контрреволюции, что нашло отражение и в его творчестве. Наряду с произведениями вполне советскими у него имеются стихотворения и кулацкого и прямо контрреволюционного содержания.

Приглашенный для переговоров в ГПУ Янка Купала упорно отрицал свою принадлежность к какой бы то ни было контрреволюционной организации и не обнаружил ни малейшего желания пойти навстречу нам в смысле хотя бы осуждения контрреволюционной деятельности своих друзей – участников и руководителей «Союза освобождения Белоруссии».

Незадолго до 20 ноября он начал обнаруживать признаки некоторого колебания, что, впрочем, не нашло своего отражения в его «предсмертном» (если можно так выразиться) письме. Письмо это адресовано на имя тов. Червякова. Оно содержит утверждение, что он не состоял в контрреволюционной организации; затем Я. Купала пытается оправдать свое стихотворение, восхваляющее Пилсудского, и просит позаботиться о своей семье.

Все это происшествие рассматривается нами как протест против нашей политики борьбы с национал-демократизмом. Мы решили не требовать от Я. Купалы признания участия в «Союзе освобождения Белоруссии» и сосредоточить свои силы на требовании выступить с открытым осуждением контрреволюционной деятельности группы белорусских интеллигентов, арестованных по этому. Думаю, что нам это удастся.

Самый факт покушения на самоубийство мы, конечно, огласке не придаем.

В связи с этим прошу ускорить присылку окончательной редакции информационного сообщения по делу «Союза освобождения Белоруссии». Работу среди интеллигенции надо разворачивать вовсю и, конечно, молчание нашей прессы связывает нам руки.

С товарищеским приветом (Гей)».


Разрешение на информацию было получено. И уже 1 декабря 1930 г. газета «Звезда» всю вторую полосу посвятила «Взрыву гнева и возмущения пролетариев БССР против разоблаченной органами ГПУ контрреволюционной национал-демократической группы». «Сурово наказать черную стаю бывших белых министров, офицеров, царских чиновников и буржуазных интеллигентов» потребовала Белорусская ассоциация пролетарских писателей, которая, отмежевавшись от национал-демократов, торжественно обещала усилить борьбу с ними. Требование писателей заканчивалось здравицей в адрес ГПУ – главного стража Октябрьских завоеваний. Славили органы ГПУ и требовали наказания контрреволюционной группы рабочие, служащие, студенты и сотрудники Комвуза. А рабочие кожзавода «Большевик» потребовали к этому еще и награждения ГПУ Белоруссии орденом Ленина!

Среди названных в печати врагов фамилии Я. Купалы не было. «Взрыв народного гнева» был пока направлен персонально только на Некрашевича, Ластовского, Цвикевича, Смолича и Лесика – как причастных в прошлом к деятельности правительства БНР.

3 декабря с осуждением «национал-демократизма» в «Звезде» выступил Якуб Колас, писательская организация «Узвышша». Прислал покаянное письмо и Я. Купала.

Запутанная история, не так ли? Мне остается лишь воспроизвести это стихотворение, которое никогда не включалось даже в полное собрание сочинений Я. Купалы. Перевод с белорусского Н. Кислика.


Восстань, народа нашего пророк,

Событий буреломных ворожей,

И мудрым словом сбрось с народа рок

Проржавевших невольничьих цепей.

Сплоти всю Беларусь в одну семью,

Возьми с нее присягу и зарок,

Что землю не продаст вовек свою…

С Отчизны путы снять, восстань, пророк!


Восстань, народа нашего песняр,

Баян былых и будущих веков,

Призывный клич твой – грозовой удар,

Пусть заглушит постылый звон оков.

Звучи над стороной из края в край

И в сонном сердце разожги пожар,

Громами над курганами взыграй,

Всех мертвых разбудить восстань, песняр!


Восстань, народа нашего герой,

Богатырем на огненном коне

Народ, бредущий с нищенской сумой,

За Беларусь свою веди в огне.

Ко славе путь Отчизне укажи,

Смети с полей чужацкий жадный рой,

На страже у граничной стань межи…

Завоевать свой край, восстань, герой!

Восстань, народа нашего Глава,

Поднять из праха светлый отчий дом.

Ведь наш народ забыл свои права

На царственную власть в дому родном.

Тебя, Глава, ждет Беларусь давно.

Тебе от Бога, как твердит молва,

Принять наследье наше суждено…

Под белорусский стяг восстань, Глава!

28. VIII. 1919

А что? Вполне годилось к приезду высокого гостя!

Это в советскую эпоху пропаганда сформировала отталкивающий образ Ю. Пилсудского. Ведь он разбил войска красного маршала Тухачевского при их движении на Варшаву и был за это объявлен на родине национальным героем. В СССР его называли диктатором Польши – три года он официально был «начальником Польского государства», многолетним бессменным главой «санационного», фашистского режима и ярым врагом Советской России.

Но мало кому известно, что десять лет он отбывал ссылку за передачу вместе со старшим братом Брониславом группе петербургских народовольцев П. Я. Шевырева – А. И. Ульянова (брат В. И. Ленина) ядовитых веществ для снаряжения бомбы, которой должны были взорвать Александра III. Бронислав получил 15 лет каторги и был сослан на Сахалин. Там он совершил научный подвиг.

Русское Географическое общество за «труды на пользу науке» в 1903 году наградило бывшего политкаторжанина, в тот момент ссыльно-поселенца Бронислава Пилсудского малой серебряной медалью. В представлении было сказано: «В лице Б. О. Пилсудского, проживающего в настоящее время на острове Сахалине, русская наука имеет усердного и самоотверженного собирателя этнографического материала».

Когда в 1905 году Б. Пилсудский покидал остров, в его научном багаже находилось около 4000 страниц этнографических записей, в том числе свыше 20 тысяч слов на языках сахалинских аборигенов. Научные труды Пилсудского впоследствии публиковались в России и Польше, во Франции, в Японии и Англии. Созданные им орокско-польский словарь и толковый словарь орокских топонимов и антропонимов с грамматическими комментариями автора, хранятся сегодня в Кракове, в библиотеке Польской академии наук. В архивах С.-Петербурга, Томска, Владивостока также имеются ценные материалы из научного наследия Бронислава Пилсудского, сменившего бомбу террориста на мирное стило исследователя.

Но это – брат. А Юзеф? А что – Юзеф? Юзеф – не Бог, который один за всех, а человек. А раз человек, значит, должен отстаивать свой народ. И Юзеф Пилсудский так боролся за свой народ, что не грех было бы Горбачеву поучиться. Впрочем, это исторически противоположные фигуры. Один пытался собрать земли, разделенные полтора века назад, другой, наоборот, отдал земли, собранные заботливыми предками.

Кстати, о брате. В сентябре 1994 года группа молодых московских социологов по заказу журнала «Родина» провела опрос общественного мнения по проблемам российско-польских отношений. Один из вопросов предполагал наличие у участников опроса элементарных исторических познаний: «Знаете ли вы, кто такой Юзеф Пилсудский?» Почти треть респондентов (29,5 процента) сочла благоразумным уклониться от ответа. 16 процентов считали Пилсудского классиком польской литературы конца ХIХ века. Другие респонденты (12,5 процента) были убеждены, что он являлся… соратником Ф. Э. Дзержинского и В. Р. Менжинского по ВЧК – ОГПУ. А 9 процентов участников опроса были уверены, что Пилсудский был последним польским королем.

В 1933 году Совнарком Белоруссии принял постановление «Об изменениях и упрощении белорусского правописания». Оно вызвало резкую критику в западнобелорусской печати – за отход от наследия белорусских лингвистов 20-х годов, за русификацию белорусского языка.

Представление о клокотавших тогда лингвистических страстях дают материалы проходившего в декабре 1933 года трехдневного общего собрания минских писателей, которые обсуждали вопросы, связанные с принятой реформой.

Кондрат Крапива, отметив, что декрет правительства об упрощении белорусского правописания является огромнейшим стимулом для дальнейшего развития белорусской социалистической культуры, для развития и обогащения белорусского языка, дал оценку западнобелорусским откликам:

– Нам понятен и тот вой, который подняли белорусские фашисты за границей, и шушуканье нацдемов здесь у нас по причине провозглашения декрета об упрощении правописания. Они воют потому, что декрет ударил их по самому больному месту.

Платон Головач:

– Национал-фашисты и их агентура нацдемы кричат о ненаучности декрета СНК, обзывая его просто приказом. Нам нет нужды спорить с фашистскими писаками из Западной Белоруссии и их верными помощниками нацдемами с этой стороны.

Григорий Мурашка:

– Реформа белорусского правописания имеет огромное значение… Изменения, внесенные в правописание, являются началом, толчком, стимулирующим небывалое развитие белорусского языка.

В выступлениях писателей находим то принципиальное, что отличало взгляды «нацдемов»-западников от взглядов тех, кто держал равнение на Москву.

Кондрат Крапива:

– Эта «чистота» языка достигалась тем, что вытравлялись все те элементы, которые были общими для русского и белорусского языков, вводилась масса полонизмов, создавались искусственные новообразования, чтобы сделать язык наименее похожим на русский. Таким образом, язык засорялся и делался непонятным для широких трудовых масс.

Микола Хведорович:

– Немало повредили в этом деле классовые враги… Заядлые нацдемы – разные Лесики, Некрашевичи старались оторвать белорусский живой язык от языка трудящихся всего Советского Союза. Они усложняли правописание разными ненужностями, старались вводить как можно больше полонизмов, боясь, чтобы какое-нибудь слово не было похоже на русское, чтобы окончание какого-нибудь слова не напоминало русское окончание.

Аркадий Кулешов:

– Недаром Лесики, Некрашевичи, Байковы проповедовали в своих «научных трудах», что, если в белорусском языке есть слова, похожие на русские – их не употреблять.

Яков Бронштейн:

– Что касается полонизмов, то они имеют одно предназначение: протащить контрреволюционную интервенционистскую теорию отрыва БССР от СССР.

Микола Хведорович был репрессирован в 1937 году, но ему повезло, он в 1956 году возвратился в Минск. Платона Головача расстреляли в 1937-м, Якова Бронштейна – в 1938-м. Кондрат Крапива и Аркадий Кулешов уцелели и стали белорусскими советскими классиками.

Основоположником новой белорусской советской литературы был объявлен академик и народный поэт Якуб Колас. Будучи дядей Я. Лесика по материнской линии, в декабре 1930 года выступил в печати с осуждением своего племянника: «Учебники для школ в тех или иных формах также проводили вредительские национал-демократические идеи путем примеров и подбором специального материала, что особенно бросается в глаза в школьных грамматиках Лесика».

Политика центра вынуждала белорусскую творческую интеллигенцию публично осуждать своих близких родственников, рвать кровные узы, тянувшиеся к каждому из далекого прошлого! Брат шел на брата, сын на отца. Кто-то был заинтересован в том, чтобы стравливать близких людей, сеять между ними недоверие, подозрительность, жестокость.

Сразу же после принятия декрета о языковой реформе из Москвы в Минск прибыл русский лингвист Т. Ломтев – для укрепления местных языковедческих кадров. В 1935-1936 годах в Минске были изданы его учебники «Белорусская грамматика. Фонетика и правописание» и «Белорусская грамматика. Морфология». Книги были снабжены предисловиями автора, в которых он отмечал, что данные учебники – первые попытки установления фонетической системы современного белорусского литературного языка. Оказывается, белорусское языкознание до москвича Т. Ломтева не существовало!

По-разному можно относиться к лингвистическим трудам Я. Лесика, В. Ластовского, С. Некрашевича. Но разве нельзя не согласиться с такой вот мыслью: «Беда не в том, что литературный язык иногда заимствует чужие слова; позаимствовать надо, если своих слов нет. Если нет в крае керосина, а он краю нужен, то его надо достать оттуда, где он есть, ибо выдумать свой керосин нельзя. Обмен отдельными словами происходит между всеми культурными народами… Между тем было бы совсем не по-хозяйски покупать, скажем, нам, белорусам, лес у соседей, когда мы имеем свой; также совсем неразумно брать чужие слова, если есть свои, белорусские». Или вот с этой: «Литературный язык должен быть морем, куда вливаются народные диалекты. Как отдельные речки гибнут в море, поднимая и освежая его уровень, так и народные говоры должны расходиться в литературном языке, чтобы освежать его глубину и ширину».

Скажите, что крамольного в этих мыслях Лесика? Так почему тогда он подвергся жестокому разгрому? Может быть, кто-то слишком бдительный увидел многозначительность в этих его словах: «Язык, как человек, должен почитаться, уважаться и наряжаться с каждым разом в лучшие, более богатые и изящные одеяния. Каждое отличительное слово, каждое своеобразное выражение наших белорусских говоров мы должны с почтением встречать и с большой любовью, как необыкновенную ценность, присоединять в общую сокровищницу нашего литературного языка… Наш язык так богат, красив и звучен, что иногда не знаешь, какое слово, какое выражение лучше употребить, – просто глаза разбегаются. Кроме того, язык так взращенный, всеми говорами выпестованный, делается пригодным, сердечным, всеми любимым и легко понятным каждому, кто хоть немного подучится».

Увы, белорусский язык не стал любимым языком всего народа. Большинство предпочитает говорить по-русски. Стало быть, лингвистическая реформа 1933 года внесла чужеродные нормы, и развитие языка пошло в искусственном направлении?

Чем закончилась первая белорусизация, ясно. Остается лишь добавить, что сам термин исчез из употребления и попал под запрет. Сфера использования белорусского языка постепенно сужалась, он уходил из делопроизводства, не звучал более в партийных и государственных учреждениях.

Отдаленным эхом белорусизации можно назвать лишь постановление ЦК ВКП(б) от 6 сентября 1940 года «Об изучении партийными и советскими работниками, работающими в союзных и автономных республиках, языка соответственной союзной или автономной республики». В январе 1941 года Бюро ЦК КП(б)Б приняло постановление «Об изучении белорусского языка в ВУЗах, техникумах и школах БССР». Но вскоре началась война. Об этой проблеме вспомнили лишь в 1953 году, и снова в Москве.


Вторая белорусизация. Хорошо помня, какой трагедией обернулась для только-только народившейся национальной интеллигенции белорусизация двадцатых годов, в республике весьма сдержанно отнеслись к требованию Москвы о проведении аналогичной кампании, идея которой созрела в Кремле к лету 1953 года. Ее отцом был Лаврентий Берия, предложивший Президиуму ЦК КПСС концепцию десталинизации межнациональных отношений. Основу концепции составляли коренизация партийно-государственного аппарата и введение делопроизводства в союзных республиках на родном языке.

В официальной белорусской историографии этот период пока не отражен. Все документы, касающиеся пленума ЦК КПБ, начавшегося 25 июня 1953 года, до недавнего времени были недоступны исследователям. Завесу плотного молчания прорвала пресса. Она раскрыла, что хранилось за семью печатями в партийных спецхранах.

Из публикаций вытекает, что Берия убедил членов Президиума ЦК КПСС о необходимости либерализации великодержавной политики, проводимой при Сталине. Начали с Украины, где первого секретаря ЦК русского Мельникова заменили украинцем Кириченко, с Латвии, где второй секретарь ЦК Ершов был заменен латышом Круминьшем, с Белоруссии, где первым секретарем был русский Патоличев, присланный из Москвы три года назад.

Берия преподносится как новатор и реформатор. С его подачи Президиум ЦК КПСС принял 12 июня 1953 года постановление, в котором, в частности, было сказано:

«1. Обязать все партийные и государственные органы коренным образом исправить положение в национальных республиках – покончить с извращениями советской национальной политики;

2. Организовать подготовку выращивания и широкое выдвижение на руководящую работу людей местной национальности; отменить практику выдвижения кадров не из местной национальности; освобождающихся номенклатурных работников, не знающих местный язык, отозвать в распоряжение ЦК КПСС;

3. Делопроизводство в национальных республиках вести на родном, местном, языке».

Берия предлагал ограничить власть партии и все государственные вопросы – промышленности, сельского хозяйства, внешней и внутренней политики – решать не в ЦК, а в Совете Министров. Он первым заговорил о перегибах в раскулачивании, предложил расширить права республик: Украина, морская держава, не может самостоятельно устанавливать цены на билеты в кинотеатры!

Берия поставил вопрос об отмене утвержденного при Сталине списка должностей, которые предпочтительнее было отдавать русским или обрусевшим националам. Это – должности командующих военными округами, начальников гарнизонов и пограничных отрядов, председателей КГБ республик, министров внутренних дел, руководителей железных дорог и воздушных линий, министров связи, директоров предприятий союзного значения. Сюда же входили должности заведующих основными отделами ЦК. Такое же правило распространили и на Советы Министров союзных и автономных республик, где первые замы были непременно русскими.

При Сталине, а после него при Хрущеве, Брежневе и частично Горбачеве в союзных республиках существовал институт вторых секретарей партийных комитетов – русских, которых привозили из Москвы. По странному стечению обстоятельств Белоруссия, которая при Брежневе, Андропове и Черненко избежала этой участи (правда, приезжал В. Бровиков, но он белорус), при Горбачеве получила в качестве второго секретаря ЦК русского – белгородца Н. Игрунова, работавшего в ЦК КПСС заместителем заведующего орготделом. Может, в центре перепутали Белгород с Белоруссией? – иронизировала местная интеллигенция. Посланцы Москвы, приезжавшие со Старой площади, как правило, ни языка, ни истории, ни культуры местного народа не знали. Но они были ушами и глазами Старой площади и Кремля. Берия предложил изменить и эту практику, выдвигая на посты вторых секретарей местные кадры.

Все эти нововведения, по мнению газет, были вызваны не тем, что Берия жаждал перемен и, впрямь, хотел предоставить союзным республикам больше прав, защитить их языки и культуру, а исключительно мотивами чисто конъюнктурного характера. В развернувшейся среди кремлевского ареопага борьбе за власть Берия хотел получить поддержку с мест, перетянуть на свою сторону влиятельных руководителей с периферии, а еще лучше – заменить их.

Первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии в ту пору был Н. Патоличев, присланный в Минск еще Сталиным. Берия посылает туда своих людей с целью изучить обстановку в республике. Доклад комиссии негативный: девять лет, как немцы изгнаны с белорусской земли, а люди ютятся в землянках, не хватает самого необходимого, в загоне белорусская культура, национальные кадры не выдвигаются на руководящие должности. «Руководящее ядро» в составе Маленкова, Берии и Хрущева принимает решение: «Тов. Патоличева следует отозвать, назначить т. Зимянина».

Зимянин Михаил Васильевич работал в МИД СССР. Белоруссию знал хорошо – там родился, партизанил, до отъезда из Минска был вторым секретарем ЦК КПБ. Заручившись его согласием, подготовили записку о положении дел в Белоруссии, внесли ее в Президиум ЦК КПСС, который 12 июня 195З года принял постановление «Вопросы Белорусской ССР».

Вот оно, как говорится, «живьем». Гриф – «Строго секретно».

«Отметить, что в Белорусской ССР совершенно неудовлетворительно обстоит дело с выдвижением белорусских кадров на работу в центральные, областные, городские и районные партийные и советские органы. При этом особенно неблагополучным является привлечение на руководящую работу в партийные и советские органы западных областей Белорусской ССР коренных белорусов – уроженцев этих областей, что является грубым извращением советской национальной политики.

Отметить также наличие в Белорусской ССР серьезных недостатков в деле колхозного строительства. В результате неудовлетворительной работы ЦК КП Белоруссии и Совета Министров Белорусской ССР по организационно-хозяйственному укреплению колхозов в республике насчитывается большое количество хозяйств, где доходность колхозников является незначительной. Так, в 1952 году в колхозах восточных областей было выдано на один трудодень в среднем: деньгами 37 копеек, зерном – 1 килограмм и картофелем – 1,4 килограмма, а в западных областях – деньгами – 27 копеек, зерном – 1,3 килограмма и картофелем – полкилограмма.

В связи с этим ЦК КПСС постановляет:

1. Освободить т. Патоличева Н. С. от обязанностей первого секретаря ЦК КП Белоруссии, отозвав его в распоряжение ЦК КПСС.

2. Рекомендовать первым секретарем ЦК КП Белоруссии т. Зимянина М. В., члена ЦК КПСС, быв. второго секретаря ЦК КП Белоруссии, освободив его от работы в Министерстве иностранных дел СССР.

3. Обязать ЦК КП Белоруссии выработать необходимые меры по исправлению отмеченных извращений и недостатков и обсудить их на Пленуме ЦК КП Белоруссии.

Доклад на Пленуме ЦК КП Белоруссии поручить сделать т. Зимянину.

4. Обязать ЦК КП Белоруссии и Совет Министров Белорусской ССР в месячный срок представить в ЦК КПСС отчет о выполнении настоящего постановления».

25 июня в Минске был созван пленум ЦК КПБ. На рассмотрение выносилось два пункта: постановление ЦК КПСС и задачи коммунистов Белоруссии и организационный вопрос.

Патоличев считался фактически смещенным, и потому пленум открыл секретарь ЦК по идеологии Т. Горбунов. Он предоставил слово М. Зимянину. Это был первый в истории правящей партии пленум, на котором доклад произносился на белорусском языке. Опытная партноменклатура сразу же навострила уши: неспроста это.

Доклад Зимянина, извлеченный из партархива, и особенно приведенная там фактура, дали дополнительные козыри оппозиции в ее борьбе с коммунистами-ортодоксами. Эти цифры и идеи по сей день используются как подтверждение колониальной политики Москвы в Белоруссии. Мол, по указанию Москвы белорусы вспомнили о родном языке, покаялись и вновь забыли.

Зимянин свой доклад начал с традиционного «захода» о том, что великий советский народ самоотверженно трудится над осуществлением решений ХIХ съезда партии, проведением в жизнь выработанной партией и правительством политики, доложенной в известных выступлениях Г. М. Маленкова, Л. П. Берии, В. М. Молотова. Эту протокольную фразу я привожу полностью только с той целью, чтобы достоверно подтвердить: фамилии Н. С. Хрущева в этом ряду громких имен не было.

– Руководство ЦК КП Белоруссии и Совета Министров БССР оказалось не на высоте положения, – ошеломил участников пленума неожиданной оценкой посланец Москвы, – не поняло поставленных перед ним задач в деле выдвижения белорусских кадров на работу в центральные, областные, городские и районные партийные и советские органы, особенно по вовлечению в руководящую партийную и советскую работу в западных областях БССР коренных белорусов – уроженцев этих областей, что является грубым искажением советской национальной политики. В результате неудовлетворительной работы ЦК КПБ и Совета Министров БССР по организационно-хозяйственному укреплению колхозов в республике допущены серьезные недостатки в деле колхозного строительства и насчитывается большое количество хозяйств, где доходность колхозов и колхозников является незначительной. В связи с этим ЦК КПСС освободил тов. Патоличева от обязанностей первого секретаря ЦК КП Белоруссии.

ЦК КПСС указал, подчеркнул докладчик, что в Белорусской ССР совершенно неудовлетворительно обстоит дело с выдвижением белорусских кадров на работу в центральные, областные, городские и районные партийные и советские органы. Особенно плохо обстоит дело с привлечением на руководящую работу в партийные и советские органы западных областей Белорусской ССР коренных белорусов, уроженцев этих областей, что является грубым искажением советской национальной политики.

Факты подтверждают глубокую справедливость этих указаний ЦК КПСС, отметил докладчик. Выдвижение и использование на работе в партийных и советских органах Белоруссии, особенно в западных ее областях, коренных белорусов является совершенно недостаточным. В 1953 году в аппарате партийных органов кадры коренной, белорусской национальности составляли всего 62,2 процента, причем в семи райкомах КПБ среди секретарей не было ни одного белоруса.

Грубые искажения советской национальной политики допущены в западных областях Белоруссии, где в руководящем партийном и советском активе кадры местных работников составляют незначительную часть и почти все руководящие посты заняты работниками, командированными из восточных областей БССР и других республик СССР. Из 1175 партийных работников коренной национальности всего… 121 человек. В аппаратах Барановичского обкома и горкома партии, Брестского и Гродненского горкомов, Волковысского райкома не было ни одного работника из местного населения. В числе 256 секретарей райкомов партии западных областей работало белорусов только 170, или 69 процентов, а из местного населения – всего 15 человек. Большая половина секретарей колхозных и территориальных первичных парторганизаций – тоже привозные. На комсомольской работе в западных областях из числа местной молодежи занято лишь 34,3 процента работников.

Не лучше обстояло дело с использованием белорусских кадров и в советских органах западных областей БССР. Из 1408 работников облисполкомов только 114 являлись белорусами – местными уроженцами, а из 321 работника горисполкомов всего 25 местных белорусов. В Полоцком областном и городском исполкомах не было ни одного работника-белоруса из уроженцев западных районов.

Таким образом, вся власть – партийная, советская, комсомольская – была привозная! Удручало и то, что агентами по заготовкам, финансам, работниками торговли были люди, прибывшие из других республик СССР. А это самые массовые кадры, которые непосредственно, каждый день встречались и работали с местным населением.

Неудовлетворительно были укомплектованы работниками из числа белорусов органы Министерства внутренних дел БССР. В центральном и областных аппаратах МВД белорусы насчитывались единицами. В числе 173 начальников райотделов МВД белорусов насчитывалось только 33 человека. В западных областях из 840 оперативных работников органов МВД уроженцев западных областей было только 17 человек.

Такое же положение было допущено с белорусскими кадрами и в органах милиции. Из 150 руководящих работников органов милиции западных областей местным уроженцем являлся только один человек. Из 92 начальников горрайотделов милиции уроженцев западных областей было всего только 5 человек.

Ненормальным явлением назвал докладчик то, что работа аппарата ЦК КПБ, Совета Министров БССР, местных партийных и советских органов, даже органов народного просвещения велась на русском языке. И уж вовсе непонятно, почему при наличии в Минске более половины детей школьного возраста белорусской национальности, в городе насчитывалось только девять белорусских школ из 48. Белорусский язык был только предметной дисциплиной в большинстве белорусских школ. Преподавание в вузах велось исключительно на русском языке.

М. Зимянин подчеркнул обстоятельство, которое и сейчас используется радикальными демократами: если основная масса рабочих и крестьян Белоруссии разговаривает на белорусском языке, а руководящие и пропагандистские работники, включая и часть интеллигенции, не разговаривают с народом на родном ему языке, то этот факт создает опасность отрыва их от народа.

Докладчик поставил задачу перевода делопроизводства партийных и советских органов на белорусский язык. На этом же языке должны обслуживать население учреждения культуры и торговли, не говоря уже о печати. А то что получается? Журнал «Коммунист Белоруссии» издается на русском языке тиражом 17-18 тысяч, на белорусском – 2-3 тысячи экземпляров, газета «Колхозная правда» соответственно 56 и 5 тысяч. Между прочим, ЦК КПСС определил оба тиража журнала по 10 тысяч, а газеты – 100 тысяч. Распространение книг, журналов и газет на белорусском языке поставлено в республике крайне неудовлетворительно.

Говорить с народом нужно на его родном языке. Но тут докладчик сделал существенное разъяснение. Это, безусловно, совершенно не означает требования говорить в Белоруссии только на белорусском языке. Такая постановка вопроса была бы неправильной, непартийной. В Белорусской ССР живут многие тысячи русских, украинцев, евреев, трудящихся других национальностей, которые имеют полное право говорить на своем родном языке. Нельзя заставлять их говорить на белорусском языке. Это пытались в свое время сделать в Белоруссии контрреволюционные буржуазные националисты, которые ставили подлые цели насаждения межнациональной розни и подрыва Советской власти Белоруссии, цели отрыва ее от Советского Союза. Нельзя допустить никаких рецидивов национализма.

Здесь Зимянин особо подчеркнул: усиление выдвижения национальных белорусских кадров на руководящую работу совершенно не означает огульной замены кадров небелорусской национальности. В Белорусской ССР находится на руководящей партийной и советской работе значительное количество русских, украинских кадров, работников других национальностей. Часть их родилась и выросла в Белоруссии. Другие работают в республике на протяжении долгих лет, командированы Центральным Комитетом КПСС для оказания помощи партийным организациям Белоруссии. Докладчик выразил глубокую благодарность ЦК КПСС и Советскому правительству за эту помощь. За годы работы в Белоруссии многие русские товарищи и работники других национальностей изучили белорусский язык, культуру, обычаи белорусского народа. Те же, кто не придавал до сих пор необходимого значения изучению белорусского языка, должны выправить это. Изучение белорусского языка не явится особенной трудностью, ибо он чрезвычайно близок языку старшего брата – великого русского народа. Ну а те, кто посчитает более целесообразным перейти в условия, где для них будут перспективы работать на родном языке, обратясь в партийные органы, получат возможность перевестись на работу в соответствующие республики и области.

Далее Зимянин сообщил, что в западных областях Белоруссии в послевоенные годы вскрыт ряд подпольных организаций буржуазно-националистического характера, целью которых было вести контрреволюционную подрывную работу среди трудящихся для подготовки и отрыва Белорусской ССР от Советского Союза. В этих контрреволюционных организациях наряду с завзятыми националистами, прошедшими через разведывательные органы империалистических государств, были и молодые люди, в ряде случаев и комсомольцы, ставшие на враждебный советскому народу путь под влиянием контрреволюционной агитации.

Зимянин привел сталинскую цитату: «Партия посчитала необходимым помочь возрожденным нациям нашей страны стать на ноги во весь рост, оживить и развить свою национальную культуру, развернуть школы, театры и другие культурные учреждения на родном языке, национализовать, т. е. сделать национальными по составу партийный, профсоюзный, кооперативный, государственный, хозяйственный аппараты, выращивать свои национальные партийные и советские кадры и обуздать все те элементы, – правда, немногочисленные, – которые пытаются тормозить подобную политику партии». А затем сделал неприятный для белорусского руководства вывод, сказав в заключение, что ЦК КП республики допустил грубую ошибку, забыв об этом важном положении ленинизма.

Как воспринял этот разгромный доклад Н. С. Патоличев, первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии, в течение трех лет возглавлявший республику, да еще присланный в Минск Москвой? Ему ничего не оставалось кроме как назвать справедливым упрек ЦК КПСС об ошибках в подборе кадров в центральные органы республики, в партийный и советский аппарат западных областей.

Тут не может быть никаких оправданий, скрепя сердце вынужден был признать он. Хотя тут же заметил: никак нельзя сказать, что в Белоруссии нет кадров из местного населения. Их вполне достаточно. Законно поставить вопрос – в чем же дело? В силу того, что по вине ЦК КП Белоруссии и Совета Министров республики национальная форма культуры по целому ряду решающих разделов давным-давно была утрачена, национальный момент при подборе руководящих кадров, да и не только руководящих, потерялся и в расчет почти никогда не принимался. И то, что в составе министерств, заместителей Председателя Совета Министров, первых секретарей обкомов партии, председателей облисполкомов все же большинство белорусов, в этом никакой заслуги Центрального Комитета нет. Это сложилось произвольно. Могло бы сложиться и иначе, коль руководящее начало в этом деле было утеряно. Есть большая группа руководящих работников, о которых трудно сказать, если не посмотреть в анкетные данные, кто они по национальности – белорусы или не белорусы. Поэтому часто путали.

Есть смысл привести «живьем» некоторые высказывания тогдашнего партийного вождя республики. Ну хотя бы этот фрагмент.


Из выступления первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Н. С. Патоличева на четвертом пленуме ЦК КПБ:

«В докладе, изложенном на пленуме Центрального Комитета тов. Зимяниным, говорится, что ЦК КПБ оказался не на высоте положения в таком важном вопросе, как национальный. Я это отношу, да и не только я, в первую очередь к себе. Какие тут могут быть возражения?

Но я должен сказать, к великому сожалению, ни в Центральном Комитете КП Белоруссии, ни в Совете Министров республики не оказалось среди нас такого человека, который бы хоть в какой-либо степени, хоть в какой-либо форме предостерегал Центральный Комитет от этих ошибок. Такого человека не оказалось. Это я, конечно, говорю о работниках ЦК и Совмина, которые вместе со мной эти последние три года работали и возглавляли Компартию, что было раньше – разберетесь сами, хотя в этом, кажется, нет никакой необходимости.

Поэтому, мне кажется, что кроме меня, для пользы дела, это мой товарищеский совет, должны сделать очень большие уроки и другие товарищи.

Что мы сделали в сельском хозяйстве за эти три года?

Ликвидирована отсталость сельского хозяйства в области механизации. Примерно в три раза больше республика имеет сейчас тракторов, чем три года тому назад, а комбайнов не менее, чем в 15 раз.

До Белоруссии я работал в одной из крупнейших зерновых областей страны, где валовые сборы хлеба значительно превосходят Белоруссию, где культура земледелия и степень механизации работ на несравненно более высоком уровне. Я должен сказать пленуму ЦК КПБ, мне искренне хотелось сделать так, чтобы это все имела и Белоруссия.

Не во всех вопросах колхозного строительства и сельскохозяйственного производства нам удалось достичь положительных результатов. Пока урожайность все еще низкая и мы не обеспечили серьезного улучшения материальных условий жизни колхозников. Упрек со стороны ЦК КПСС глубоко справедливый.

Я, товарищи, для себя из всего этого делаю самые партийные, какие только может сделать коммунист, выводы. Но для подъема сельского хозяйства Белоруссии в дальнейшем от этого никакой пользы не будет, коль я уезжаю. И опять-таки в интересах дела хочется кое-что сказать в свете требований партии по улучшению жизни народа, о товарищах, которые вместе со мной рука об руку работали эти три года.

Заглянем немного в историю. В 1945 году на трудодень колхозники восточных областей получали 400 граммов хлеба, в 1946 году – 300 граммов. В результате на пост секретаря ЦК приехал тов. Гусаров. В 1947 году было выдано колхозникам 500 граммов, в 1948 году – 570 граммов, в 1949 году – 400 граммов. Руководство было заменено. Приехал тов. Патоличев. В 1950-1951 годах выдавалось по 600 граммов, в 1952 году – 1 кг. Руководство сменилось. Пока эта перестановка происходила и сейчас происходит, как видите, большая группа самых ответственных работников Белоруссии и в центре, и в областях работает на тех или иных постах и довольно длительное время. Мне думается, что по вопросу подъема урожайности и увеличения трудодня сказано очень и очень много, и мне думается, что наряду со мной должны сделать очень глубокие выводы и те товарищи, которых я имею в виду. Это мой товарищеский совет. Могут его учесть, пусть учтут, не могут – я не буду в претензии. Что касается колхозников – это уже другое дело.

Центральный Комитет КПСС правильно, со всей остротой реагировал на тот факт, что мы мало даем хлеба колхозникам на трудодни, мало сделали в улучшении жизни колхозников. Этот упрек нужно не только принять, но и сделать все необходимое, чтобы указание Центрального Комитета выполнить.

Товарищи, решением Центрального Комитета КПСС я, как первый секретарь ЦК КПБ, – освобождаюсь от этих обязанностей.

Что хотелось бы сказать в заключение. В течение трех лет я возглавлял ЦК КПБ и работал на виду у вас. Нет смысла сейчас говорить, какие вопросы лично мною были поставлены и разрешены за эти годы в Белоруссии. Центральный Комитет КП Белоруссии вел разностороннюю работу во всех отраслях хозяйственного и культурного строительства, проводил политическую и массовую работу, развивал промышленность, строил города, особенно большие усилия приложил в развитии столицы республики города Минска. Боролся за подъем науки, литературы, искусства, создавал новые журналы, газеты и т. д.

Нелегка роль первого секретаря во всех этих делах. Тем более, на пленуме могу сказать, что не всегда я находил нужную поддержку в выдвигаемых мною вопросах.

Тов. Зимянин в докладе сказал, что в работе Центрального Комитета не было нужной коллегиальности. Могу сказать, что это в Белоруссии пока что очень трудный вопрос, поверьте мне, но я развивать его не буду.

Я прилагал все силы, чтобы нормально и дружно работать, правда, на шею садиться себе не давал, в этом виноват, каюсь.

Товарищи, после трех лет работы в Белоруссии, после того, что мы сделали положительного и что решением ЦК отмечено отрицательного, как ошибки, извращения, тем не менее, мне, товарищи, не стыдно смотреть в глаза участникам настоящего пленума. По воле партии я приехал в Белоруссию, по воле партии и уезжаю. За прошедшие три года я не жалел сил и работал так, как положено коммунисту. Таким я останусь до конца моей жизни, так я буду поступать и впредь, куда бы ни послала меня наша великая Коммунистическая партия».


Однако выступивший после него заместитель председателя Совмина – председатель Госплана БССР И. Л. Черный камня на камне не оставил от мнимых успехов, которыми похвастал Н. С. Патоличев. Сильный плановик и экономист, Черный вскрыл механизм возникновения этих «достижений», чем вызвал неприкрытое озлобление зала. Одни, посвященные в тайну дутых показателей, которые Патоличев докладывал в Москву, встревожились за свои кресла. Другие завидовали Черному: вот шельмец, уже сделал ставку на новое руководство.

Патоличев после этого люто возненавидел своего главного экономиста. Даже много лет спустя, уже будучи на пенсии в Москве, он не жалел уничижительных эпитетов в адрес этого человека – ни в устных рассказах, ни в изданных воспоминаниях. Ясное дело, что Черный не остался в прежних должностях, когда из Москвы поступила новая команда – Патоличева не снимать.


Из выступления И. Л. Черного, заместителя председателя Совмина – председателя Госплана БССР:

– В постановлении ЦК КПСС говорится о низком экономическом уровне колхозов и слабом обеспечении трудодня колхозников. Говорится о недостатках и ошибках наших в решении советской национальной политики.

Мне кажется, что если мы действительно желаем исправить те ошибки, которые мы делали до сих пор, необходимо сегодня не только пересчитать эти ошибки, но и рассмотреть некоторые основные корни, которые бросают свет на эти ошибки, те корни, которые породили эти ошибки в нашей работе.

В 1952 году распределено на трудодни картофеля в 4,7 раза меньше, чем в 1940 году, при этом в 2500 колхозах (об этом уже тов. Зимяниным сказано), или в 47 процентов общего числа колхозников, совсем не распределяли картофеля на трудодни в 1952 году.

Вес каждого трудодня по картофелю в колхозах восточных областей, как вы слышали из постановления ЦК КПСС, также меньше по сравнению с 1940 годом.

Я думаю, что это является результатом того, что за последние годы плановые показатели, которые, как правило, не выполнялись в сельском хозяйстве, обычно не фигурировали в докладах при подведении итогов сельскохозяйственного года. Показывались небольшие сдвиги, а как выполняется государственный план по урожайности и по продуктивности, не говорили. Этим и объясняется то, что государственный план в сельском хозяйстве у нас еще не стал законом. За его срыв, за его невыполнение, особенно по урожайности, продуктивности, это значит по важнейшим качественным показателям, никто не отвечает, ни с кого не спрашивают.

Факты невыполнения этих важнейших плановых показателей мы не выносили на рассмотрение партийных пленумов. Я не знаю, чтобы кто-нибудь из членов Бюро ЦК КПБ за последние годы интересовался анализами результатов сельскохозяйственного производства по важнейшим показателям – урожайности, продуктивности, производительности труда, доходов колхозников, колхозов и т. д.

В последнее время даже на пленумах и Бюро ЦК эти вопросы не были предметом глубокого изучения. Где, если не на Бюро ЦК и пленумах ЦК, можно остро и всесторонне рассмотреть действительные процессы производства по всем деталям. Но нужно сказать прямо, что условий для этого на прошлых пленумах не было. (Шум в зале, голоса: неправильно, неправильно.)

Я не понимаю. Я считаю, что кто находит неправильным и кто находит правильным, может одинаково выступить.

Г о л о с а. А где вы раньше были?

П р е д с е д а т е л ь с т в у ю щ и й. Товарищи, давайте вести пленум ЦК, как требуется, нельзя кричать. Необходимо вести пленум на высоком партийном уровне, если есть замечания – просите слово.

Ч е р н ы й. Я приведу два примера: когда мы говорим о росте животноводства по колхозам, мы никогда не упоминаем, что здесь доля механического роста за счет колхозов западных областей. Между тем мы совершенно не упоминаем о том, что мы еще отстаем от довоенного уровня по поголовью крупного рогатого скота по всем секторам.

Или вопрос удоев. На Бюро ЦК КПБ, когда слушали доклад Минского обкома партии, на этом заседании, в связи с тем, что был поднят вопрос о низкой удойности коров, тов. Патоличев сказал следующее и повторил это на пленуме ЦК, что у нас пониженный удой молока объясняется тем, что у нас растет общее количество коров. Такое объяснение по сути неправильное, тем более, учитывая, что удой у нас не превышал 700-750 литров на корову. Оно не мобилизует кадры, не вскрывает существенных причин понижения удоев.

Безусловно, что мы – Председатель Совета Министров и я, как его заместитель, обязаны были вносить такие вопросы на рассмотрение Совета Министров и Бюро ЦК. Особенно это могли сделать члены Бюро Центрального Комитета, которые больше имели для этого возможностей. Но я должен сказать, что из всего сказанного выше, я прихожу к таким выводам, что одной из причин, породивших все наши недостатки, было то, что ни Бюро Центрального Комитета, ни тов. Патоличев не создали надлежащих условий для более широкого развертывания критики недостатков.

Товарищ Маленков на ХIХ съезде партии говорил: «Критика снизу может расти и шириться только при таких условиях, когда каждый выступающий со здоровой критикой уверен, что он найдет в нашей организации поддержку. Необходимо, чтобы все наши руководители возглавили это дело и показали пример честных и добросовестных отношений к критике».

И вторая, с моей точки зрения, ошибка Бюро ЦК, которая привела к серьезным извращениям советской национальной политики, это недооценка уроков прошлого из истории нашей партии, нежелание изучать те исторические документы, которые издавались ЦК нашей партии по вопросам национальной политики вообще и в адрес специально Белоруссии и Компартии Белоруссии на отдельных исторических этапах ее развития.

Великая партия учит нас, что для того, чтобы поднимать народ на большие дела коммунистического строительства, необходимо быть в постоянной связи с народом, а это значит знать его историю, быт, культуру.

Это особенно должен был хорошо знать и помнить тов. Горбунов, который возглавляет идеологическую работу в республике, но он это забыл и сделал много ошибок. (Смех в зале.)

Ошибкой еще в работе ЦК и его первого секретаря тов. Патоличева является отсутствие коллегиальности, об этом говорил также тов. Зимянин в своем докладе».


Докладчик Зимянин, вышедший вслед за ним к трибуне Патоличев, а затем, глядя на них и все остальные ораторы делили свои выступления на две части – хозяйственно-экономическую и кадрово-национальную.

Если присланный Москвой в качестве нового начальника Зимянин делает доклад (неслыханное дело!) по-белорусски и требует от всех впредь разговаривать по-белорусски, критикуя коренные недостатки и ошибки в экономическом и национальном вопросах, если прежний начальник Патоличев признает допущенные в этих вопросах ошибки (правда, в экономическом – в меньшей степени), то многоопытные партийные функционеры сразу поняли, куда дуют московские ветры. Как только началось обсуждение доклада, многие произносили свои выступления по-белорусски, правда, в основном, на разговорном, причудливо смешивая белорусские слова с русскими. При этом демонстрировали прекрасную осведомленность о неблагополучии в хозяйственной деятельности, кадровом составе работников и тревожном состоянии национальной культуры.


В. Е. Лобанок, первый секретарь Полесского обкома КПБ:

– Разве не является крупнейшим упущением то, что мы в школьном строительстве шли на всемерное свертывание белорусских школ? Остается фактом, что в Мозыре белорусские школы есть только на окраинах, а в центре города нет ни одной белорусской школы. В значительной части белорусских школ (и не только в городах, но и в сельской местности) преподавание многих предметов проводится не на белорусском языке. И что же получается? Ученики разговаривают на белорусском языке, пользуются белорусскими учебниками, а учитель ведет урок на русском языке. Ясно, что при подготовке педагогических кадров не учитывается, что у нас белорусские школы, и не обратили внимание на то, чтобы будущие учителя овладевали, как следует, тем языком, на котором им необходимо будет вести преподавание в школах. Неправильной является линия Министерства просвещения БССР, которое допустило, что в русских школах БССР нет экзаменов по белорусскому языку и литературе. Необходимо, чтобы и учащиеся русских школ овладевали, как следует, белорусским языком.

Совершенно непростительно то, что за девять лет у нас не смогли издать русско-белорусский словарь, который является буквально библиографической редкостью, а спрос на него очень большой. Сейчас такой словарь, говорят, издается, но небольшим тиражом – всего только 20 000 экземпляров. Необходимо принять меры, чтобы русско-белорусский словарь появился побыстрее и в достаточном количестве экземпляров. Академии наук необходимо форсировать издание истории БССР, а также дать необходимую разработку материалов по истории партизанского движения в Белоруссии, ибо кроме путаной и компилятивной книги Цанавы у нас по этому вопросу почти ничего нет.

Впоследствии Владимир Елисеевич Лобанок стал заместителем Председателя Президиума Верховного Совета БССР и занимал эту должность 10 лет, курируя вопросы культуры и образования. Он даже избирался заместителем председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР. Белорусский язык рабочим при нем не стал.


Первый секретарь Брестского обкома партии Т. Я. Киселев:

«В Брестской области из тринадцати районных газет только четыре выходят на белорусском языке, девять до последних дней издавались на русском. Из политотдельческих газет на белорусском языке издается шесть. Можно было бы приводить много других примеров, свидетельствующих о нарушении ленинско-сталинской национальной политики в этих вопросах. Можно долго и много говорить о причинах, приведших к этому. Известно, что если бы в ЦК, Совете Министров БССР делопроизводство было на белорусском языке, то и в обкомах, райкомах, облисполкомах и райисполкомах оно не могло бы иначе вестись. Если бы Министерство просвещения не направляло на работу в качестве заведующих облоно, районо товарищей, совсем не знающих белорусского языка, в свою очередь органы народного просвещения не назначали бы директорами и завучами школ людей, не знающих белорусского языка. Если бы министр просвещения перед учителями выступал на родном языке, то тогда и учителя выступали бы перед населением на белорусском языке. А у нас же на белорусском языке выступали только на сессиях Верховного Совета БССР и на заседаниях Союза писателей при обсуждении произведений белорусских писателей. Далее, если бы дети руководящих работников-белорусов учились в белорусских школах, то надо полагать, что рабочие и служащие белорусы не ставили бы так вопрос – «принимайте моих детей в русскую школу». Известно, что такое положение дел знали. Я помню, когда в 1948-1949 годах (в то время оратор возглавлял отдел школ ЦК КПБ. – Н. З.) докладывали Бюро ЦК о том, что в столице Белоруссии почти нет белорусских школ, был получен такой ответ: «Мы не можем принуждать родителей посылать своих детей в белорусские школы, в какие хотят, в такие пускай посылают». А это привело на практике к нынешнему положению. Причем с белорусскими школами такое положение не только в Минске, а и в областных центрах. В Бресте из 14 школ белорусской считается только одна. Можно не сомневаться, что очередные пленумы обкомов партии, также, как и этот пленум ЦК, будут проходить на белорусском языке, и также, как и в ЦК, будет вестись и делопроизводство на белорусском языке. И если мы начнем практически пользоваться белорусским языком, будем писать и разговаривать по-белорусски, и в школах переменятся отношения к белорусскому языку и этот недостаток, или правильнее, ошибки в этих вопросах, будут ликвидированы».


Впоследствии Тихон Яковлевич Киселев был Председателем Совета Министров БССР и первым секретарем ЦК КПБ. Белорусский язык рабочим при нем не стал»


П. А. Абрасимов, заместитель председателя Совета Министров БССР:

«Разрешите остановиться на выступлениях тт. Патоличева и Черного. Я считаю выступление тов. Патоличева на этом пленуме неудовлетворительным. Чего ждали мы, участники пленума, от выступления тов. Патоличева? Первое. Его отношение к решению Президиума ЦК КПСС. Второе. Еще большего вскрытия ошибок и недостатков, о которых говорится в постановлении ЦК КПСС как со стороны ЦК КПБ, правительства республики, также своих личных. Что сказал тов. Патоличев в своем выступлении? Он несколько раз подчеркнул свое согласие с постановлением ЦК КПСС, а с другой стороны, сделал неудачные сравнения, совсем ненужные, так называемые исторические, экскурсии в прошлое республики с выводом, что эти ошибки и по национальному вопросу, и в сельском хозяйстве существовали и до него.

О том, что существовало до вас, тов. Патоличев, в Белорусской республике плохое, никто вам в обвинение и не предъявляет. Речь идет об ошибках в осуществлении ленинско-сталинской национальной политики, о плохом материальном положении белорусского колхозного крестьянства в последние годы, то, о чем выразительно сказано в постановлении ЦК КПСС, за что несем ответственность перед партией все мы, партийные и советские руководители республики, и вы, как первый секретарь ЦК КПБ. Вам об этом и нужно было сказать пленуму, раскритиковать и себя, и нас. То же, что вы сделали в республике за эти три года, известно участникам пленума и совсем не было нужды об этом говорить и оправдываться.

Насчет выступления тов.Черного. Я не разделяю его взглядов о том, что выступление тов. Патоличева нанесло политический вред Компартии Белоруссии и т. д. В погоне за эффектом тов. Черный нацепил тов. Патоличеву то, в чем он совершенно не виноват».


Если партийные функционеры выражали свои мысли сухими, казенными словами и оперировали статистикой, то выступивший на пленуме вице-президент Академии наук БССР народный поэт Якуб Колас рисовал живые, запоминающиеся картинки:

– Представим, что по одному из многочисленных шоссе мы въехали на территорию республики. Мы критически оцениваем дороги, любуемся пейзажами, строительством городов и сел, которые попадаются на пути, но мы не встретили ни одной белорусской надписи, которая бы говорила нам, что мы в Белорусской Советской Республике. Такое же явление и на железной дороге, нигде не увидишь, чтобы название станции или полустанка было написано по-белорусски. Мы приехали в Минск. Многочисленные афиши, объявления, плакаты свидетельствуют о его общественной и культурной жизни. Однако белорусских текстов среди них очень мало.

Смех в зале вызвала забавная сценка:

– Один москвич, восхищаясь нашей столицей, вдруг заметил: «Жаль только, – говорит, – что названия улиц у вас пишутся с ошибками. В слове «Комсомольская» после буквы «с» написано «а», а не «о». Оказалось, что он прочел надпись по-русски. Это смешно и грустно. Это значит, что белорусское слово в Минске встречается настолько редко, что воспринимается, как ошибка.

Даже Академия – центр белорусской культуры – почти выгнала из употребления белорусский язык. На собраниях, заседаниях ученых белорусского языка не слышно, не пишутся на нем научные работы, не ведется общая переписка. В БССР мало ученых языковедов-белорусов, а подготовка языковедческих кадров совсем неудовлетворительная. Возьмем хотя бы количество диссертаций по вопросам языка, не будем уже говорить о качестве их. Их очень мало – две-три работы и все. В Академии не созданы такие условия, чтобы молодежь шла работать по языковедению. Научной работы по исследованию, изучению и разработке белорусского языка фактически нет, ибо мало квалифицированных исследователей.

Далее Я. Колас говорил, что собрания, митинги, иные массовые мероприятия тоже проводятся не на белорусском языке. Он вышел из рабочего применения не только таких организаций и учреждений, как Академия наук, Министерство просвещения, Министерство кинематографии, учебные учреждения, но и газеты, союзы художников и композиторов.

– Дошло до того, – сказал оратор, – что начало проявляться пренебрежительное отношение к белорусскому языку, высмеивание тех, кто им пользуется. Когда в наше издательство позвонили и спросили: «Гэта Дзяржкамвыдавецтва?» («Это Госкомиздат?» – Н. З.) – с другой стороны послышался ответ: «Нет, это Госиздат», и сразу повесили трубку.

Якуб Колас отметил, что речь и произношение у артистов, а также у дикторов на радио плохие. Это в первую очередь потому, что пользуются они белорусским языком только на репетициях и на спектаклях, а творческий процесс превращается в служебный, как бы принудительный. Чтобы белорусское слово зазвучало всеми своими оттенками в устах артиста или диктора, нужно любить это слово, не расставаться с ним, глубоко вникать в его содержание.

И снова веселый смех в зале. Его вызвало образное сравнение.

– Великий писатель земли русской Лев Толстой отмечал, что за каждое неправильно употребляемое слово он сек бы писателя розгами. Если применить это мудрое правило к работникам «Звезды», то им пришлось бы отдуваться после выхода каждого номера газеты.

Якуб Колас приводил примеры некритического заимствования слов из русского языка, когда они в белорусской транскрипции утрачивали свою основу и становились непонятными. Эти формы не свойственны белорусскому языку, их можно заменить простыми и легкими оборотами. В этих случаях дело губили дословность, желание буква в букву перевести русский текст.


К. Новикова, директор Института истории партии при ЦК КПБ:

«Представитель ИМЭЛа, который приезжал проверять эти вопросы, ходил по городу, как он сам говорил, и спрашивал: «Почему вы пишете «думка», а не «мысль», почему говорите «цукар», а не «сахар», почему вы говорите «лазня», а не «баня». Это была в сущности попытка учинить ревизию белорусского языка, которая дошла до того, что авторитетные товарищи из нашей интеллигенции чуть ли не объявлялись националистами. Я бы сказала, этим самым всю большую работу, которую провел Институт истории партии с этой интеллигенцией, в сущности пытались ошельмовать. Это Центральному Комитету Компартии Белоруссии было известно, однако, к сожалению, нужно отметить, что Бюро ЦК этого не осудило, а я по этому вопросу разговаривала не с одним секретарем ЦК КПБ».


К. Новикова призвала совместными силами Института истории партии, институтов истории и философии АН БССР в самое короткое время разработать тематику и приступить к написанию популярных брошюр по истории КПБ, развитию общественной мысли в Белоруссии, философии, истории белорусского народа. В свете обсуждаемого вопроса ей представлялось, что неправильным было поведение ряда научных учреждений Москвы, когда они отказывались принимать к утверждению планы кандидатских работ на так называемые местные темы. По существу это приводило к отказу и ослаблению дела разработки истории народов национальных республик. Она считала, что это было ошибочное поведение некоторых научных учреждений, в том числе и Академии наук СССР.


П. А. Абрасимов, первый заместитель Председателя Совета Министров БССР:

«Главное, что характеризует национальную форму культуры – это национальный язык. «Миллионные массы народов могут преуспевать в деле культурного, политического и хозяйственного развития только на родном национальном языке» – учит И. В. Сталин».


П. У. Бровка, председатель Союза советских писателей БССР:

«Мы не уважаем по-настоящему нашего культурного наследия и временами забываем наших виднейших людей. Стоило бы по-настоящему почтить память виднейших людей белорусского народа, его писателей и деятелей культуры. Присвоить имена школам, клубам, техникумам, назвать улицы в городах такими именами, как имени Богушевича, Тетки, Максима Богдановича, Кузьмы Чорного, Самуйленка, Бядули, Труса и др. К декаде мы много и хороших издали книг белорусской художественной литературы. Это делалось под непосредственным руководством ЦК. Это хорошо. Однако ЦК не замечал, что издать книгу молодому автору в нашем издательстве довольно тяжело. Государственное издательство Белоруссии, в частности, директор тов. Матузов, очень неохотно шли на издание книг молодых авторов. Откуда же будет у молодого автора желание работать, если его на протяжении нескольких лет не издают. А таких фактов сколько хотите. Возьмите таких поэтов, как Григорий Нехай, Алесь Бачило, Роман Соболенко, Василий Матеушев. Они на протяжении нескольких лет не могут издать оригинальной книги, хотя в литературе работают 10-20 лет».

Председатель Союза советских писателей БССР говорил о том, что постановление Президиума ЦК КПСС свидетельствует о крупных недостатках в работе руководящих органов республики в области колхозного хозяйства.

– Это глубокий анализ действительного положения в сельском хозяйстве нашей республики. Часто мы мирились, как говорил тов. Зимянин, с крупными недостатками, которые мы видели ежедневно, и не стремились, как следует, исправить положение. Касается это непосредственно нас, писателей советской Белоруссии. Мы не создали ни одного произведения, в котором бы показали, как нужно преодолеть эти недостатки, а часто, нужно прямо сказать, лакировали действительность. Время нам как следует изучить жизнь и создать такое произведение, которое бы явилось настоящей настольной книгой нашего народа. Мы должны помогать нашей партии и правительству в их огромной работе по подъему благосостояния нашего народа всеми средствами литературы: романом и повестью, поэмой и стихом, статьей и очерком, пьесой и басней, фельетонами, эпиграммами – всеми жанрами нашей литературы. Одно ясно для нас, что нам нужно по-настоящему отнестись к исправлению крупных ошибок, отмеченных в постановлении Президиума ЦК КПСС и сделать это в ближайшее время.


Л. П. Александровская, главный режиссер Белорусского государственного театра оперы и балета:

«Во время подготовки к декаде ЦК, идя навстречу коллективу театра и вообще искусств Белоруссии, назначил специального человека от ЦК в помощь нам. Но этот легкомысленный человек решил, что он за две недели своей работы в искусстве разбирается уже лучше всех и, даже тех, кто 20-30 лет работает в этой области. Он повел себя как настоящий неуч с диктаторскими намерениями. Увлекшись балетом, стал смотреть на искусство с точки зрения красивых ножек в возрасте не выше 17-20 лет. Способность, мастерство, талант – качества, по мнению этого товарища, не обязательные для создания интересных, жизненно правдивых образов советских спектаклей. По причине этого верхоглядства посеял вражду между старейшими работниками и молодежью. Необъективные отношения к старейшей группе, игнорирование ее выбили почву из-под ног, вызвали растерянность и так дальше. Такое поведение было на грани политики разгона ведущей группы театра, а не сколачивания коллектива, что имелось в виду, когда этого товарища направляли на укрепление работы театра.

Почему еще до премьер белорусских спектаклей, в период их создания, складывается и распространяется мнение, не мобилизующее общественность, исполнителей на успех, на любовь, работу и заинтересованность к ним, а наоборот. «Ай, нечего там смотреть, нечего слушать». «Какая может быть там музыка? Не музыка, а…» Я не рискую повторять слова, какими характеризовали музыку «Девушка из Полесья» даже некоторые из ответственных работников искусства. И мы знаем этих людей, а поправить их… не хватает времени. Часто ни печать, ни общество не подготовлены. А даже бывает и так, что и не знают, что готовится такое событие, как создание нового оригинального спектакля, как было, например, с балетом «Князь-озеро»: премьера прошла при пустом зале, а спектакль потом получил Сталинскую премию».


Т. С. Горбунов, секретарь ЦК КП Белоруссии:

«Я считаю, что нужно было бы дать решительный отпор редактору газеты «Советская Белоруссия» тов. Здоровенину, когда он пытался огульно охаивать творческие коллективы республики. За какие-нибудь полтора месяца газета «Советская Белоруссия» «разнесла» Союз писателей, Союз художников, почти все театры республики, работу большинства научно-исследовательских институтов, Академии наук, Института философии, Института истории, Государственный хор, которым руководит тов. Ширма, и другие идеологические учреждения. Тов. Здоровенин допустил явную ошибку. Газета по-махаевски отнеслась к белорусской интеллигенции. Такое поведение редакции вызвало недовольство большой группы нашей интеллигенции. Я об этом говорил тов. Патоличеву, была подана записка заведующих двумя секторами – тов. Коноваловым и тов. Спиридовичем. Эту записку обсуждали в ЦК, тогда еще с участием тов. Ганенко. Обсуждали ее всю ночь до утра и никакого решения не было принято. Правда, тов. Патоличев дал указание вызвать тов. Здоровенина в ЦК и сделать ему внушение, что мною было сделано».


Д. М. Лемешонок, первый секретарь Дзержинского РК КПБ Минской области:

«Некоторые руководящие работники ЦК, Совмина БССР, научные работники, да и мы сами с вами за последние годы стали забывать свою культуру, стали забывать свой язык. До этого времени почти никто из нас не разговаривал на родном языке и только сейчас на этом пленуме, после того как нас очень крепко поправил ЦК КПСС, почти все начали разговаривать на своем родном языке, а это получилось потому, что все делопроизводство в нашей Белоруссии ведется не на белорусском языке. Преподавание во многих школах и вузах ведется только на русском языке. Дело дошло до того, что мы сами, многие руководящие работники не стали пускать своих детей учиться в белорусской школе. К слову говоря, вот здесь уже выступало много товарищей, выступал и министр тов. Ильюшин, который также жаловался на это, но хотелось бы спросить с этой трибуны у самого тов. Ильюшина – пускает ли он своих детей учиться в белорусской школе. Я думаю, что не пускает».


Д. И. Варвашеня, первый секретарь Минского горкома КПБ:

«В формировании такого стремления немаловажную роль сыграло то, что Министерство просвещения БССР с весны 1951 года установило порядок, согласно которому в русских школах переводные экзамены и экзамены на аттестат зрелости по белорусскому языку и белорусской литературе не проводились. В то время как в белорусских школах учащиеся должны были держать экзамен и по белорусскому, и по русскому языкам. Этот порядок, кроме всего прочего, отрицательно влиял на успеваемость учащихся по белорусскому языку и литературе в русских школах, снижал их интерес к изучению названных учебных дисциплин. Центральному Комитету КПБ необходимо потребовать от Министерства просвещения отмены его приказа от 20 апреля 1951 года за № 110 «Об экзаменах по белорусскому языку и литературе в русских школах Белорусской ССР» как неправильного, противоречащего национальной политике нашей партии. Ненормально обстоит дело с преподаванием в высших и средних учебных заведениях города. Все учебные дисциплины, за исключением белорусского языка и литературы, в высших учебных заведениях и техникумах преподаются на русском языке. Даже преподаватели, которые на протяжении ряда лет читали курс наук на языке коренной национальности, в последние годы перешли на русский язык. Например, в Белорусском государственном университете имени В. И. Ленина до 1941 года на белорусском языке читались курсы математического анализа, общей физики, основ дарвинизма, анатомии и морфологии растений, дифференциальных исчислений, до 1946 года – аналитической и дифференциальной геометрии. Теперь же в университете все эти дисциплины читаются на русском языке».


Голодушко, секретарь Гомельского обкома КПБ:

«В Гомельском пединституте из 103 преподавателей – белорусов насчитывается только 26 человек, в результате чего преподавание всех предметов ведется на русском языке, за исключением белорусского языка и литературы, а старший преподаватель этого института – кандидат филологических наук, доцент, белорус по национальности Василенок даже на факультете белорусского языка и литературы преподавание белорусской литературы ведет на русском языке. (Смех в зале.) Вот почему студенты, окончившие пединститут и педучилища, особенно факультеты исторический, природоведческий, географический и физико-математический, не знают белорусского языка. Ошибки в проведении ленинско-сталинской национальной политики привели к тому, что в гор. Гомеле за послевоенные годы количество белорусских школ сократилось больше чем в три раза. Если до Великой Отечественной войны их было 25, то в настоящий момент их насчитывается всего только 8, да и те стоят на пути преобразования в русские школы, так как в большей половине из них уже давно открыты русские классы».


Н. Е. Авхимович, первый секретарь Гродненского обкома КПБ:

«Имеется порочная практика подбора кадров в органы народного образования. В Зельвенском районе заведующим районо работает тов. Подгайский, который раньше работал в Краснопольском районе Могилевской области. Он начал вспоминать, кто у него в Краснопольском районе есть из знакомых и родственников, разослал письма, примерно такого содержания: «Дорогой племянник такой-то (имя и отчество), ты хорошо знаешь, какую острую нужду в опытных учительских кадрах чувствуют западные области нашей республики. Хотя по линии партийных органов резко ставится вопрос о выращивании и выдвижении местных кадров, но тем не менее, я думаю, ты не откажешь мне занять должность заведующего семилетней школой». Тов. Подгайский решил, что не местная интеллигенция Зельвенского района, а Краснополье для него является базой для выращивания и комплектования кадров народного образования, причем даже и в том случае, если кадры эти имеют нередко сомнительную ценность в смысле подготовки и морального облика. Тов. Подгайский за несколько лет перетянул из Краснополья в Зельву 66 близких родственников и земляков и принял их на работу в органы народного образования (в 1946 году – 8 человек, в 1947-4 человека, в 1948-4, в 1949-11, в 1950-12 человек и т. д.). Товарищи из Краснополья помогали этому Подгайскому. Прислали жене его документ, что она якобы имеет высшее образование. Они вскрыты и наказаны. Но это свидетельствует о том, к чему приводит бесконтрольность со стороны партийных органов к такому важному вопросу, как кадровый вопрос».


П. У. Бровка, председатель Союза советских писателей БССР:

«У нас нет пособий по белорусской орфографии, где были бы установлены все правила принятого написания того или другого слова. Такое пособие могла бы издать Академия наук, Учпедиздат, Министерство просвещения, и это нужно сделать неотложно».


Кудряев, заместитель Председателя Совета Министров БССР:

«Разве не является серьезным недостатком работы Академии наук недопустимо затянувшаяся работа по выпуску труда «История Белорусской ССР». Вот уже восемь лет работает Институт истории Академии наук над подготовкой книги «История Белорусской ССР», а пока кроме третьего варианта макета будущей книги, который является рабочим материалом для небольшой группы работников, советская общественность ничего за это время от Академии наук не получила».


Все ораторы – и партийные функционеры, и деятели науки и культуры – согласились: да, в республике нарушена национальная политика, приводили удручающие примеры, свидетельствующие о вытеснении белорусского языка. Выражали надежду: вот теперь-то начнется возрождение национальной культуры, с сегодняшнего дня все переходим на белорусский язык.

Не перешли. Тихон Яковлевич Киселев поторопился, заверив, что очередные пленумы партийных комитетов будут проходить отныне на белорусском языке. Этой практике не суждено было сбыться и в пору, когда Киселев возглавил руководство республики, и до последних дней существования КПБ. Единственный, кто произносил свои речи по-белорусски на пленумах ЦК, был Геннадий Буравкин, тогдашний председатель Гостелерадио БССР. Но и это исключение из общего правила вызывало скрытое осуждение партноменклатуры (ишь, выделяется!) и открытое – аппарата, особенно общего отдела ЦК, работники которого мучились при подготовке стенограммы пленумов.

Однако вернемся к июньскому пленуму 1953 года.


Т. С. Горбунов, секретарь ЦК КП Белоруссии:

– Я хотел бы остановиться на выступлении тов. Патоличева, а также на выступлении тов. Черного. Я целиком присоединяюсь к оценке выступления тов. Черного, которая здесь была дана тт. Сикорским, Доркиным и др. Его выступление, безусловно, носило демагогический характер. (Возгласы с мест: «Правильно», аплодисменты.)

Это выступление никто из членов ЦК не разделяет. Безусловно, тов. Патоличеву от ЦК КПСС досталось очень здорово, к нам же – членам Бюро – Центральный Комитет КПСС подошел милостиво, доверил нам исправление допущенных ошибок, и мы все, члены Бюро ЦК, должны оправдать это высокое доверие своей преданной работой.

Недостаток выступления тов. Патоличева заключается в том, что он должен был глубже проанализировать допущенные ошибки, вместе с нами вскрыть их до конца и помочь нам наметить пути для дальнейшего подъема организационно-партийной и политической работы Коммунистической партии Белоруссии. Именно этого мы вправе требовать от него.

Безусловно, что за три года работы тов. Патоличева в Белоруссии, за три года, как он находится во главе Центрального Комитета Коммунистической партии Белоруссии, сделано многое в области дальнейшего развития промышленности республики, строительства городов, развития культуры Советской Белоруссии. И теперь, когда тов. Патоличев освобождается решением ЦК от обязанностей первого секретаря ЦК, чернить нам его работу – это было бы большим позором для Коммунистической партии Белоруссии. (Аплодисменты, голоса с мест: «Правильно».)

Мы все работали плечо о плечо с ним, знаем его, что он, не жалея сил, работал, чтобы сделать для расцвета Белоруссии возможно больше, возможно лучше. (Аплодисменты, голоса с мест: «Правильно».)

За ошибки, которые были в работе ЦК КПБ и Совета Министров БССР, несет ответственность не только тов. Патоличев, несем ответственность все мы, руководящие работники Белоруссии, в первую очередь секретари ЦК и члены Бюро ЦК. Было бы неправильно с нашей стороны все возложить сейчас на тов. Патоличева.

Нельзя сказать, что у нас не было подъема в развитии культуры, он был, но мы не придали должного значения национальной форме, а, стало быть, был нанесен известный ущерб и содержанию нашей работы. Сейчас мы видим наши ошибки, осознаем их, и мы их исправим.

Тов. Патоличев и мы все – члены Бюро – несем ответственность не только за ошибки, которые допущены за эти три года, но также и за то, что не исправили ошибок, допущенных и ранее. Ведь преподавание в школах и вузах на белорусском языке прекратилось уже давно. То же самое и с делопроизводством в партийных и государственных аппаратах. Что касается сельского хозяйства, то оно, хотя медленно, но все же идет в гору, и положение сейчас значительно лучше, чем было несколько лет тому назад.

Здесь член ЦК тов. Новикова и другие товарищи настойчиво добивались ответа на вопрос, который поставил тов. Зимянин в своем докладе, что в руководстве ЦК КПБ нарушался принцип коллегиальности и это якобы результат допущенных ошибок. Не все, конечно, ошибки являются результатом этого. Но действительно в руководстве ЦК не было нужной коллегиальности.

Но один ли тов. Патоличев в этом виноват? Я думаю, что нет. Вот один из многих примеров: еще в апреле месяце с. г. Бюро ЦК КПБ единогласно решило назначить тов. Черного министром топливной и местной промышленности БССР, освободив его от обязанностей заместителя председателя Совета Министров и председателя Государственной плановой комиссии. Тов. Клещев – Председатель Совета Министров БССР голосовал вместе с нами за это решение, а через несколько дней он командирует тов. Черного в Москву – поезжай, мол, жалуйся на ЦК, что с тобой несправедливо обходятся. Тов. Черный уехал в Москву, бродил там несколько недель, добиваясь отмены нашего решения, и вы знаете, что до сих пор местные министерства не сформированы, министры не назначены. Четыре месяца идет реорганизация аппарата Совета Министров БССР, министерств и республиканских ведомств. Разве это порядок? (Голоса с мест: «Правильно, непорядок».)

Вы, Алексей Ефимович, в лице тов. Черного избрали себе шаткую опору. Вы на него опираетесь, я думаю, что эта шаткая опора может вас подвести, и вам от этого не поздоровится. (В зале смех. Голоса с мест: «Правильно!» Аплодисменты.)

Сам же тов. Патоличев старался ближе подойти к белорусской культуре, изучать ее, оказывал помощь писателям, артистам в их работе.

Поэтому я считаю совершенно неправильным, когда тов. Патоличеву сейчас некоторые товарищи не прочь бы приписать все и всяческие недостатки, имевшие место за послевоенные годы в работе Компартии Белоруссии. Тов. Патоличев известный человек в партии, и мы к нему относимся с доверием и желаем ему успеха в той работе, на которую его пошлет ЦК КПСС. (Аплодисменты.)

По поводу выступления тов. Черного. Я уже сказал, что оно носило демагогический характер, оно было рассчитано на эффект, а в конечном счете оно было рассчитано на то, чтобы создать известный раскол в нашем партийном активе.

Тов. Черный говорил, что я как будто бы написал какую-то статью во втором томе истории БССР, где я восхваляю тов. Патоличева. Даю справку, что никакой статьи и никакого раздела о тов. Патоличеве я не писал. По тов. Черному выходит, что тов. Патоличев уже такой человек, что о нем нельзя нигде доброго слова сказать. Если партия скажет, так напишут и о тов. Патоличеве все, что нужно будет. (Голоса с мест: «Правильно!»)

Тов. Черный, награждая меня оскорбительным эпитетом, очевидно, придерживается такого правила: помазать человека сажей, авось черное пятно останется. А мажет он меня неспроста. Я уже неоднократно вносил предложение, говорил об этом тов. Патоличеву и на Бюро ЦК, что тов. Черного необходимо освободить от обязанностей председателя Государственной плановой комиссии, ибо он часто подводил Центральный Комитет и Совет Министров БССР. Его очень крепко критиковал тов. Зимянин за многие недостатки в планировании, за путаницу, которую он вносит в народное хозяйство и в развитие культуры. Эта путаница, по-моему, значительно содействовала тем ошибкам, которые мы здесь подвергаем критике. (Голоса с мест: «Правильно!» Аплодисменты.)


Из заключительного слова М. В. Зимянина:

– В ходе прений выявилось, что, правильно понимая наши ошибки, правильно восприняв критику этих ошибок со стороны Центрального Комитета КПСС, члены ЦК КПБ, участники пленума высказали и правильное отношение к первому секретарю Центрального Комитета КПБ тов. Патоличеву. Указывая на ошибки и недостатки, которые у нас имеются, участники пленума ЦК КПБ оказали ему доверие, потому что тов. Патоличев, будучи направлен в Белорусскую партийную организацию Центральным Комитетом КПСС, провел значительную работу по руководству партийной организацией, хозяйственным и культурным строительством республики и заслуживает правильного к себе отношения. Я думаю, что выступления на пленуме были правильными, исключая выступление тов. Черного, в котором не было принципиального партийного подхода к делу, принципиальное отношение к делу было подменено беспринципным, демагогическим. Я думаю, что у меня нет никакой нужды для того, чтобы повторять все, что было сказано на пленуме о выступлении тов. Черного. Так или не так? (Голоса: «Правильно!»)

Поэтому разрешите мне, товарищи, от имени Бюро ЦК КПБ внести на рассмотрение пленума следующее предложение: просить ЦК КПСС пересмотреть тот пункт постановления ЦК от 12 июня, который касается тов. Патоличева, и оставить его первым секретарем ЦК КПБ. (Продолжительные аплодисменты.)

Мы, товарищи, должны быть честными к нашей партии, к нашему народу, честными к людям, которые отдают свои силы служению партии и Родине, быть справедливыми в своих оценках людей. Это наша партийная обязанность.

Кроме того, с таким предложением, с такой просьбой мы можем обратиться в ЦК КПСС потому, что тов. Патоличеву и мне в ходе пленума пришлось говорить с тов. Маленковым и тов. Хрущевым, и они высказали такое мнение, что если пленум посчитает целесообразным вынести такое пожелание, такую просьбу в ЦК КПСС о пересмотре пункта постановления ЦК КПСС от 12 июня 1953 года, который касается тов. Патоличева, то этот пункт Президиум ЦК КПСС считает возможным пересмотреть.

Я хотел бы дополнить к этому и то, что та критика, которая была на пленуме, те замечания, которые были в наш адрес, в том числе и тов. Патоличева, будут правильно восприняты всеми, в том числе и тов. Патоличевым, и оратором, который выступает перед вами. Много было таких замечаний о недостатках, за которые несет ответственность не один тов. Патоличев, а и другие члены Бюро ЦК КПБ несут ответственность. Об этом я говорил в докладе и еще раз заявляю, что я лично, как член Бюро ЦК, полностью разделяю ответственность за ошибки, которые были допущены в вопросах национальной политики в БССР, в работе с кадрами, в руководстве сельским хозяйством.

Председательствующий. Есть предложение принять следующее постановление пленума ЦК КП Белоруссии:

Просить Президиум ЦК КПСС пересмотреть пункт постановления Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза от 12 июня с. г. в отношении тов. Патоличева Николая Семеновича и оставить его первым секретарем ЦК КПБ. (Продолжительные аплодисменты.)

Разрешите голосовать. Кто за принятие этого постановления, прошу голосовать. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет.

Принимается единогласно. (Продолжительные аплодисменты.)

Вношу предложение поручить председательство на пленуме тов. Патоличеву. (Продолжительные аплодисменты, тов. Патоличев занимает место председательствующего.)»


Почему материалы этого пленума были надежно упрятаны в спецхран, а меры, о которых так горячо говорили ораторы, не были реализованы?

Дело в том, что фактически смещенный постановлением ЦК КПСС Патоличев остался на посту первого секретаря ЦК КПБ, а Зимянину пришлось спешно возвращаться в Москву. В разгар прений в Минск позвонил Хрущев и сообщил, что арестован матерый шпион и враг советского государства Берия, который в своих преступно-карьеристских целях убирал преданные партии русские кадры в национальных республиках.

Николай Семенович Патоличев оставил после себя груды исписанной бумаги. Его дочь Наталья Николаевна провела поистине титаническую работу по систематизации страниц, рассказывающих о пережитом. Можно понять охватившие меня чувства, когда я увидел эти бесценные записи.

Из воспоминаний Н. С. Патоличева:

«Как-то поздним вечером Баскаков (министр госбезопасности Белоруссии. – Н. З.) пришел ко мне в ЦК. По лицу вижу, чем-то очень взволнован.

Сел и молчит. Я с тревогой жду. Наконец, он рассказал мне следующее.

Ему только что позвонил из Москвы министр госбезопасности Литвы Петр Павлович Кондаков и попросил срочно передать мне, что Берия разработал план разгрома руководящих кадров в республиках. Он только что из кабинета Берия и все это видел и слышал. Полагая, что это делается Берия без ведома Центрального Комитета и в его каких-то собственных целях, решил через Баскакова информировать меня. Кондаков предупредил, что по указанию Берия в обстановке строжайшей секретности подбираются на лиц, подлежащих по рекомендации Берия снятию с работы, материалы, чтобы можно было предъявить обвинение в нарушении ленинской национальной политики партии на местах и в плохом руководстве сельским хозяйством.

По этому зловещему плану сначала будет снят первый секретарь ЦК Компартии Украины Г. М. Мельников, вторым Патоличев – первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии.

Советуемся с Баскаковым – как быть? Надо хорошо подготовиться и ехать в Москву, в ЦК партии.

Тщательно изучаем работу по проведению национальной политики в республике, расстановке кадров, особенно национальных. Готовим материалы по сельскому хозяйству. Еду в Москву. В Москве встречаю Г. М. Мельникова. Он уже освобожден от работы. Первое подтверждение информации Кондакова. Мельников рассказывал, а впоследствии и другие товарищи подтвердили, что все решалось очень быстро…

…Иду к Г. М. Маленкову.

– За что снимаете?

– И разговора не было, откуда ты взял?

И разговора не было?…

Иду к Н. С. Хрущеву. Тот тоже все отрицает.

– А что касается Мельникова, – говорит он, – то это совсем другое дело.

И бросает в адрес Мельникова несколько нелестных слов. Но ведь я-то знал, что это не так. Понимаю, что все это не так просто, что это не только проявление недружелюбного отношения к Мельникову.

– Нет, нет, – успокаивает меня Хрущев, – можешь спокойно возвращаться в Минск.

Помню, не поверил в искренность его слов. Уроки жизни учат. Тем более что сообщения чекистов оправдывались, план Берия начал осуществляться.

Был у меня в Москве хороший друг – генерал Андрей Илларионович Соколов. Мы были знакомы с времен войны – я был секретарем Челябинского обкома, а он уполномоченным Государственного Комитета обороны. Совместные заботы об организации производства оружия сдружили нас. И каждый из нас считал своим долгом прийти на помощь друг другу и разделить с ним невзгоды жизни. Мы встретились, хотелось все обдумать. Генерал Соколов посоветовал мне позвонить Берия. Важно было знать, как тот прореагирует на мой прямой звонок.

Решаюсь, звоню. Ссылаясь на чрезмерную занятость, тот от встречи уклоняется. Это говорило уже о многом. Отказ от встречи – неоспоримое подтверждение тому, что события развиваются в направлении, о котором сообщил П. П. Кондаков.

Ну а как же заверения секретарей ЦК и председателя правительства? Как поступить дальше? Мелькнула мысль: секретари ЦК, видимо, все еще не знают об уловках Берия в столь важном вопросе. Добившись снятия Мельникова, он, возможно, решил несколько подождать с белорусским секретарем. Отсюда и ответы некоторых руководящих товарищей на мои вопросы: «Откуда ты взял?», «И разговора не было». Берия был хитрый враг, умело маскировавший свои враждебные действия.

Да, конечно, разговора-то, скорее всего, не было. А вот возможность обсуждения вопроса обо мне в ближайшее время? Но это уже другое дело».

Короче, в Москве тревожные мысли обуревали Патоличева. Все прояснилось через несколько дней.

«Позвонил мне в Минск Хрущев, – вспоминает Николай Семенович, – и сообщил, что… Далее шли уже знакомые мне формулировки: «За нарушение ленинской национальной политики, за…» План Берия воплощался в решение.

На второй фразе я прервал Хрущева:

– Все это мне давно известно. Давно. Месяц, товарищ Хрущев.

На этом разговор закончился. Сообщил «новость» Баскакову – он помрачнел.

– Что загрустил, дружище? – спрашиваю Баскакова.

– Берия заставит меня писать.

– Что?

– Писать на тебя. Ты знаешь его приемы.

Тут настала очередь задуматься и мне.

– Заставит, – согласился я.

Баскаков в Минске ничего не написал. Его отозвали в Москву. Он не написал и там. Его сняли с поста министра. Берия шел напролом.

И вот я снова в Москве. Всю многочасовую дорогу думал, как вести себя дальше. Ведь должен же Хрущев сказать мне что-нибудь. Менее недели прошло после нашего разговора, когда он уверял, что знать ничего не знает, успокаивал, уверял, что снятие Мельникова никакого отношения ко мне не имеет. Раздумывал, как повести себя, если Хрущев спросит, откуда я знал все заранее.

Хрущев ничего не сказал и ни о чем не спросил. Тут я понял, что дело значительно сложнее. И это очень скоро подтвердилось. В аппарате ЦК мне сказали, что в Минске без меня прошло заседание Бюро ЦК Компартии, готовится пленум.

Признаться, я был ошеломлен. Разве впервые освобождается от работы секретарь? Почему же такое грубое нарушение партийных порядков? Вот так напролом действовала вражеская рука Берия.

Иду к Хрущеву. Рассказываю ему, что делается в Минске. Он спокойно выслушивает, моего возмущения не разделяет. Я выразил ему свое негодование и попросил разрешить мне не присутствовать на пленуме ЦК Компартии Белоруссии, где будет обсуждаться организационный вопрос.

– Почему? – спрашивает Хрущев.

И вот тут я произношу фразу, известную, может быть, немногим:

– Пленум меня поддержит.

– Но есть же решение Центрального Комитета, – недоумевает Хрущев.

– И несмотря на это пленум меня поддержит, – еще раз говорю я.

Таков разговор, состоявшийся у нас с Н. С. Хрущевым. Больше мы ничего не сказали друг другу. Моя уверенность в поддержке пленума была для него неожиданной, но он ничего вразумительного в ответ не сказал».

Можно представить, что напишут по этому поводу современные белорусские национал-радикалы. Русского Патоличева хотели заменить белорусом Зимяниным, а привозной Патоличев, обвиняемый Москвой в русификации Белоруссии, не хотел уступать место представителю коренной нации.

«С тяжелым чувством возвращался я в Минск, – писал Патоличев. – Ехал в автомашине, было время подумать. Мысли были приблизительно такие. Все члены Президиума ЦК КПСС знают меня по работе в Ярославле, Челябинске, Украине, Ростове-на-Дону. Знают как члена ЦК. Как же они отнесутся к тому, что меня обвиняют в нарушении ленинской национальной политики по сфабрикованным Берия материалам.

Созыв пленума ЦК Компартии Белоруссии затягивался. Шли беседы: с секретарями обкомов, секретарями горкомов и райкомов, с министрами, деятелями искусства. Отдельная беседа – со старшиной белорусской интеллигенции тех лет Якубом Коласам. Необычно в партийной практике, конечно. Все это настораживало коммунистов. Время работало на меня.

Смысл бесед был таков: провести пленум Центрального Комитета Компартии Белоруссии «на высоком принципиальном уровне», «беспощадно раскритиковать недостатки и ошибки в национальном вопросе и в руководстве сельским хозяйством». Раскритиковать работу первого секретаря и поддержать решение о его освобождении. Большое значение придавалось мнению интеллигенции, в частности, Якуба Коласа. Он должен был сказать полным голосом, за ним пойдут. Об этом мне потом рассказывал сам Якуб Колас.

Но те, с кем шли эти предварительные разговоры, недоумевали. «К чему бы все это? Как это можно?» Такие настроения дошли до меня.

Прошло еще 2-3 дня. Заходит ко мне заведующий сектором ЦК, информирует: «Мне поручено сообщить вам, что сегодня состоится заседание Бюро ЦК. Будет рассматриваться текст доклада на пленуме».

Вот так ситуация: мне, первому секретарю, в последнюю очередь становится известно о заседании Бюро ЦК Компартии республики.

Спрашиваю:

– Я приглашаюсь на это заседание?

– Мне поручено лишь сообщить вам о заседании, – отвечают мне.

Начинаю понимать, что «украинский эксперимент», успешно проведенный, хотят повторить. На пленуме ЦК Компартии Украины Мельникова вывели из состава членов Бюро ЦК еще до рассмотрения вопроса. Его не допустили в состав президиума.

Все шло к тому и в Белоруссии. Видимо, рассчитывали, что я не пойду на заседание бюро. Даже место мне было отведено на дальнем торце длинного стола против председательствующего. Я должен был чувствовать себя уже в роли постороннего. Но я «не обиделся» и принял участие в заседании.

Зачитывали текст доклада. Видно было, что написан он второпях. В качестве главного обвинения выдвигался тезис о нарушении в республике принципов ленинской национальной политики. Далее сообщалось, что для «исправления» этого будет введена белорусская письменность в государственном аппарате, отныне вся переписка будет проводиться только на белорусском языке, на совещаниях, собраниях и съездах речи должны произноситься также исключительно на белорусском. При этом в докладе были соответствующие оговорки, вроде, например, следующей: «Конечно, сейчас русским труднее будет работать в Белоруссии, не все они хорошо знают белорусский язык. Русские товарищи во многом помогли нам, белорусам. Земной поклон им за это. А сейчас, кому из них будет очень трудно, мы им поможем переехать (!) в другое место».

Стоит ли говорить, что такое «исправление» удивило, прежде всего, белорусов.

Недоумение участников заседания легко было понять. Надуманному обвинению соответствовали формы и методы исправления положения. Все было рассчитано на то, чтобы ошеломить, озадачить людей чрезвычайностью мер. В какой-то степени расчет строился и на том, чтобы как-то сыграть на «национальных» чувствах. Но, к счастью и к великой чести белорусов, они никогда не страдали национализмом.

Однако на заседании Бюро ЦК внесенные предложения не вызвали возражений, очевидно, они были восприняты как совершенно новое в национальной политике нашей партии. Острая полемика возникла по другому вопросу – о методах руководства сельским хозяйством. В докладе был слишком сильный крен в сторону персональной ответственности первого секретаря за недостатки в сельском хозяйстве.

И вот выступает П. М. Машеров, работавший тогда первым секретарем ЦК комсомола Белоруссии. Он-то и внес диссонанс в ход заседания.

– Почему мы все хотим свалить на первого секретаря? – спросил Петр Миронович.

Наблюдая за ходом заседания, я приходил к выводу, что некоторые члены Бюро ЦК неодобрительно относились к происходящим событиям, но считали, что вопрос уже заранее решен, что есть «директивы» и их надо выполнить.

Реакция на выступление Машерова была бурной и резкой. Поэтому я счел необходимым сказать Петру Мироновичу, что в этой обстановке он при всем его желании помочь мне не сможет.

Заседание кончилось. Доклад был одобрен. Предстоял пленум.

Я поставил перед членами Бюро ЦК Компартии Белоруссии вопрос: если в начале заседания пленума будет решено вывести меня из состава Бюро ЦК (как это было сделано на Украине), тогда, естественно, мне не надо быть в президиуме пленума. Такая постановка, видимо, была неожиданной. Товарищи не решились скопировать «украинский» вариант. Это укрепило мои позиции.

В ходе подготовки к пленуму также наблюдалось, что некоторые товарищи с нежеланием и недоумением отнеслись к решению Москвы, организатором и инициатором которого был Берия.

Стоит ли говорить, сколько пережил я в ожидании пленума Центрального Комитета. Выдержат ли нервы, хватит ли характера и стойкости. Но я был убежден в своей правоте, а главное – верил в партийную организацию Белоруссии. Это придавало сил».

Пленум начался 25 июня и продолжался три дня. Пришедшие на второй день утром 26 июня на заседание партийные функционеры не знали, что в этот день будет арестован Берия, что и предопределило судьбу Патоличева и приехавшего на смену ему Зимянина.

«На пленум был приглашен широкий актив, – вспоминает Патоличев. – Зал переполнен. Всматриваюсь в лица, вижу многих знакомых. Три года работы вместе. Встречаюсь взглядами с товарищами. Кажется, все смотрят на меня – ведь знают, что сейчас будут освобождать меня от работы. Что каждый из сидящих сейчас в зале думает? Осуждает? Сочувствует? Поддерживает? Лица довольно суровы. Все эти вопросы, как молотом, бьют в голову, в сердце. В конце доклада, сделанного Зимяниным, не последовало бурных аплодисментов. Было похоже, что между президиумом и залом образовалась трещина.

Начались выступления. Меня спросили, когда я буду выступать. Ответил, что решу по ходу пленума…

…Пленум Центрального Комитета продолжался, когда мне сказали, что меня вызывает к телефону Москва.

Состоялся следующий разговор с Маленковым и Хрущевым.

– Что у вас происходит в Минске?

– Идет пленум Центрального Комитета. Меня снимают с работы.

– За что?

– Там, в Москве кто-то это решил, а я не знаю, за что.

Строго доверительно мне сообщается, что арестован Берия, просят пока никому об этом не говорить.

– Никому?

– Да. И это очень строго.

«Значит, в Москве, в Центральном Комитете мне доверяют». С этой мыслью возвращаюсь в зал. Пленум продолжается.

Через некоторое время вновь позвонили из Москвы и пригласили меня к телефону.

– У нас есть данные, что пленум ЦК Компартии Белоруссии вас поддерживает. Если пленум попросит ЦК КПСС, то решение может быть отменено.

А пленум продолжал работу. Председательствовал в этот день П. А. Абрасимов. Просим объявить перерыв, а членов Бюро ЦК собраться в здании Центрального Комитета, чтобы проинформировать о разговоре с Москвой.

Члены пленума начали догадываться о происходящем. Возвращаемся мы из ЦК и видим, весь состав пленума ждет нас на улице. Да, жизнь остается жизнью, люди остаются людьми. Помню, вышел из машины маршал Тимошенко. Высокий, стройный, в маршальской форме и громко крикнул:

– Остается, остается!

Как все запомнилось… С тех пор прошло более трех десятилетий. Но думаю, что еще многие помнят это. Предложение о том, чтобы просить Центральный Комитет партии отменить рекомендацию об освобождении первого секретаря, было поддержано бурей аплодисментов. Весь зал встал. Очень трудно передать, что я чувствовал в тот момент. Участники пленума, стоя, рукоплещут, сижу я один. Сижу, потому что не в состоянии подняться. Люди остаются людьми…

Когда в зале установилась тишина, председательствующий П. А. Абрасимов обратился к пленуму:

«Товарищи, есть предложение дальнейшее ведение пленума ЦК поручить первому секретарю ЦК Коммунистической партии Белоруссии товарищу Патоличеву». Снова буря аплодисментов.

Итак, победа! Но это не было моим личным торжеством. Выстояла и победила партийная организация Белоруссии. Потерпела поражение политика врагов партии. Восторжествовала ленинская партийная демократия. Замечательные свойства большевиков-ленинцев показали и многие коммунисты Белоруссии».


А теперь снова вернемся к стенограмме июньского (1953 г.) пленума ЦК КПБ. На третий день его работы в выступлениях партийных функционеров вдруг зазвучали панегирики Патоличеву и резкое осуждение речи председателя Госплана республики И. Л. Черного. С чего бы это?


С. И. Сикорский, первый секретарь Могилевского обкома КПБ:

– Я несколько хочу отвлечься от тезисов своего выступления и остановиться на выступлении тов. Черного. Мне думается, что тов. Черный в своем выступлении не прав. Мы вправе ему поставить такой вопрос: ты не рядовой работник, тов. Черный, а ты являешься председателем Государственной плановой комиссии, ты являешься заместителем председателя Совета Министров, то почему ты три года как будто сидел где-то на окраине, ничего не видел, что делается под руководством тов. Патоличева. А нам, секретарям, известно, что ты был у тов. Патоличева на лучшем счету и тебя неоднократно тов. Патоличев хвалил, что ты хороший работник, что ты часто вносишь вопросы. То нельзя ли у тебя спросить, что может быть ты в заблуждение заводил тов. Патоличева, подсовывал ему такие цифры? (Аплодисменты, голоса: правильно.) То чего же после того, как факт состоялся, ЦК КПСС сделал организационные выводы, и ты только теперь набрался смелости: с этой трибуны льешь всю грязь на тов. Патоличева. Нельзя так. Это не работник, который наживает себе какую-то конъюнктуру. (Аплодисменты, смех.) Действительно, и тов. Патоличев сделал некоторые ошибки, если сделал сравнение с 1945 годом, но не в такой форме, как хотел представить тов. Черный.


К. Т. Мазуров, первый секретарь Минского обкома КПБ, признавая экономическую слабость белорусских колхозов, с гневом обрушился на нарушителя «конвенции» Черного:

– У нас в республике никто как следует не занимается анализом финансово-экономической деятельности колхозов. Удивительно, что об этом говорил и председатель Госплана тов. Черный. На кого же он жалуется? Это же касается и его. Министерство сельского хозяйства плохо руководит составлением производственных планов и приходо-расходных смет колхозов. В результате финансовое хозяйство многих колхозов очень запущено, а финансовое положение настолько плохое, что их финансово-экономическая жизнь в буквальном смысле парализована. Между тем, никто ни в министерстве, ни в Госплане не хочет как следует разобраться в этом деле.

Правда, он признал упреки центра в адрес слабой национальной политики:

– Совершенно очевидно, что в вопросе о кадрах нами допущены серьезные ошибки. Мы неудовлетворительно выполняли указания партии о национальном составе партийного, советского и другого руководящего аппарата, недостаточно занимались выращиванием своих национальных кадров. Поэтому критика Центрального Комитета КПСС в адрес ЦК КПБ в области работы с кадрами в равной степени относится и к Минскому обкому партии. Правда, основной руководящий состав областных и городских работников и низового актива у нас белорусы, которые владеют родным языком. Однако, вместе с тем, у нас имеется некоторая часть работников не белорусской национальности, которые хотя и долгое время работают в республике, но не изучили еще язык, плохо знают литературу, искусство белорусского народа, а это, понятно, создает дополнительные затруднения в нашей работе. Нам были сделаны серьезные замечания по вопросу о выдвижении кадров коренной национальности в период проверки обкома партии работниками ЦК КПСС в 1952 году. Эти замечания мы учли в своей работе. Среди выдвинутых на руководящую работу 83 процента составляют кадры коренной национальности.


Н. Е. Авхимович, первый секретарь Гродненского обкома КПБ:

– В своем докладе тов. Патоличев приводил примеры. Мне кажется, что нам всем это было известно. Известно это и тов. Патоличеву, и тов. Клещеву, и мне, и тов. Кононовичу. На обкоме партии, в облисполкомах, в ЦК этот вопрос поднимался, но дело в том, мы должны на пленуме ЦК, разбирая постановление ЦК КПСС, совершенно ясно и выразительно признать, что мы проходили очень часто мимо этой ошибки, мимо этих извращений, мирились с этим и в области финансовых платежей, и в области заготовок сельскохозяйственных продуктов, рассчитывая, что мы будто бы этим способствуем ускорению коллективизации сельского хозяйства. Это ошибочно, это вредно и к чему это привело, мы видим сейчас, анализируя положение в таком районе, как Сопоцкинский. Там наибольшее количество репрессивных мероприятий, в районе небольшой процент коллективизации и там наиболее неблагополучная политическая обстановка до последнего времени.

Постановление ЦК партии, принятое по делам Белоруссии, является крупным событием в жизни нашей партийной организации. И я думаю, что мы, члены ЦК партии, обязаны сделать все необходимые выводы каждый для себя и в целом для работы нашей партийной организации республики. От нас зависит прежде всего правильно отнестись к этому постановлению ЦК.

Партийная организация республики, на мой взгляд, прежде всего ждет от пленума ЦК как пленум ЦК глубоко разберется, оценит, отнесется к этому историческому постановлению. И мы, участники пленума, члены ЦК обязаны помнить об этой серьезной задаче, которая стоит перед каждым из нас. И в этом свете мне хочется высказать также свои некоторые замечания относительно выступления тов. Патоличева на данном пленуме ЦК партии.

Я, собственно говоря, ничего не могу сказать плохого в отношении целого ряда вопросов работы тов. Патоличева в Белоруссии. Никто не скажет, что партийная организация Белоруссии к тов. Патоличеву плохо относится и что тов. Патоличев мало полезного сделал в партийной организации. Это не так, это было бы несправедливо, это нечестно. Тов. Патоличев много чего внес нового в работу партийной организации нашей республики. Но дело в том, что ЦК партии, приняв постановление от 12 июня, поставил перед нами очень важный вопрос, которому не уделялось до этого времени внимания со стороны ЦК партии, Совмина, обкомов партии, облисполкомов. Я лично очень глубоко, в первую очередь, отношу к себе всю ту критику, которая имеется в постановлении ЦК партии.

Что случилось? Белорусская партийная организация допустила большую и серьезную ошибку в деле национальной политики партии, допустила извращения в национальной политике партии, в деле отношения к кадрам, в деле отношения к народу. Из этих важнейших вопросов должны быть сделаны серьезные и большие выводы из постановления ЦК КПСС.

Что сделал тов. Патоличев? Тов. Патоличев прежде всего несколько раз сказал, что он согласен с постановлением ЦК КПСС. На мой взгляд, тов. Патоличев высказал одну неудачную мысль. Он сказал, что в Белоруссии коллективно работать – тяжелое дело. Я думаю, что это неправильно. Партийная организация Белоруссии, белорусские кадры, белорусский народ не заслуживают такой оценки. Может быть, это ошибка, оговорка, тогда другое дело. Белорусская партийная организация, партийный актив и в предвоенные годы, и в годы войны показали, что именно опираясь на коллективную работу нашего народа и сплачивая народ, решали вопросы и в предвоенные годы, и в годы войны с немецкими оккупантами.

Я считаю, что тов. Патоличев правильно внес вопрос, что в ЦК КПБ должно быть ясное и открытое обсуждение вопросов. Этого, мне кажется, в ЦК КПБ не было. В этом тов. Патоличев совершенно прав, поставив такую задачу. Но сказать, что в Белоруссии решать коллегиально вопросы трудное дело – это неправильно.

Я совсем не хочу становиться на такую позицию, как это делали некоторые товарищи, например, тов. Черный, который выступил и перепутал все в одну кучу. Мы тов. Черного знаем 15 лет в Белорусской партийной организации на этом посту. Но мне кажется, что его сегодняшнее выступление было подобно тому, как он выступал, когда уходил от нас тов. Пономаренко, когда уходил тов. Гусаров. (Из зала: правильно. Смех. Аплодисменты.)

Я думаю, что у нас в Белорусской партийной организации имеются люди, которые нос держат по ветру. Мне кажется, что ЦК КПБ нужно открыто разбирать дела, нужна открытая, добросовестная самокритика в работе, и не нужны такие дела, когда некоторые товарищи до случая записывают недостатки, а потом выносят их.


Доркин, первый секретарь Молодечненского обкома КПБ:

– Я, например, с 1947 года участвую на пленумах ЦК КПБ и ни разу не слышал резкого выступления тов. Черного, хотя, как известно, у него сосредоточено много цифр по работе в целом по республике, по отдельным видам хозяйства и т. д. Ни разу. Только можно слышать эти выступления тогда, когда решаются организационные вопросы на пленуме, вернее, тогда, когда они уже решены. Вот в такую пору тов. Черный выступает очень решительно. Мне кажется, это не совсем правильно. Если так будем поступать, мы, члены ЦК, если по нас будут равняться рядовые члены партии, замечая недостатки, будут молчать о них, накапливать их, конечно, мы недостатки будем преодолевать неудовлетворительно, они у нас обязательно в таких случаях будут перерастать в болезненные явления, в крупные ошибки.

Мне кажется, пленум ЦК поэтому так бурно и реагировал на выступление тов. Черного. И тов. Черный как член ЦК должен сделать соответствующие выводы, что, как тов. Сикорский сказал, не учитывать конъюнктуру при выступлениях, а если заметил недостатки, ставить их прямо, честно, остро.


В. И. Козлов, Председатель Президиума Верховного Совета Белорусской ССР:

– Мое мнение, что тов. Патоличев мог бы более подробно рассказать о тех ошибках, которые допускали члены Бюро ЦК КПБ, ибо кому как не ему лучше известно, как работали члены Бюро, и почему были допущены недостатки и ошибки со стороны Бюро ЦК КПБ и лично тов. Патоличева в вопросах советской национальной политики, в подборе и расстановке кадров. Были у нас такие ошибки, не было бы их, вероятно, не было бы и постановления ЦК КПСС, но если мы эти ошибки допустили, то мы должны честно на этом очень важном партийном собрании признать и высказать о них прямо каждому из нас, и тогда куда легче будет нам все эти ошибки исправить. Однако он все это отнес к прошлому, когда лучше было бы говорить о настоящей работе и ошибках. То, что ЦК КПБ замечал, он исправлял, а то, что мы не сумели исправить и в области сельского хозяйства, и по линии подбора и расстановки кадров, об этом нам нужно сегодня говорить. Было бы лучше и справедливее сказать об этих ошибках и направить партийную организацию Белоруссии на их исправление.

Далее я хотел бы сказать, что тов. Патоличев, работая первым секретарем ЦК КПБ, много вложил энергии и сил по развитию промышленности и сельского хозяйства. Мне кажется, товарищи, что было бы ошибочно, если бы мы все чернили и видели все только то, что черно. Как же мы с вами, коммунисты, тогда допустили, что у нас все черно? Это неправильно. Мы работали много, но одновременно допускали и ошибки. Эти ошибки очень значительные, поэтому ЦК КПСС и вынес постановление. За выполнение постановления ЦК КПСС нужно взяться всеми нашими силами, вскрывать недостатки, замечать их и ликвидировать. А то, что тов. Патоличев много работал, много внес положительного и в организационно-партийную работу, и в сельскохозяйственное и промышленное строительство – этого нельзя от него отнять.

Относительно выступления тов. Черного. Я думаю, что выступление тов. Черного было демагогичным (шум в зале, аплодисменты), во-вторых, оскорбительным по отношению к тов. Патоличеву, который этого не заслуживает.

Так нельзя выступать, как выступил тов. Черный, так можно ошельмовать любого из нас. (Голоса: «Правильно», аплодисменты.)


К. Новикова, директор Института истории партии при ЦК КПБ:

– Я так не поняла тов. Патоличева, как говорил тов. Черный. Нужно было тов. Патоличеву показать, кто мешал в работе, какие были причины. Это нужно знать членам пленума. Потому что такие незрелые товарищи не должны стоять у руководства. В чем дело, почему в Бюро ЦК есть такие люди, которые не стоят на высоте своего положения?

Я сидела и думала, как простой человек, что для всех нас кажутся понятными решения ХIХ съезда партии. Поэтому наши знания, мысли, чувства должны быть направлены на развитие промышленности, сельского хозяйства, на улучшение условий жизни трудящихся. Задачи всем ясны. Почему эти ясные для всех задачи не сплотили наших товарищей, которые находятся в составе членов Бюро? Я не хочу думать, что это их не сплотило, а если же было беспринципное поведение отдельных товарищей, то почему Бюро ЦК и вы, тов. Патоличев, лично как первый секретарь ЦК своевременно не призвали таких руководителей, с позволенья сказать, к порядку, почему это переросло в такую степень, что мешало нормальной работе и снижало по существу ее качество. Я имею в виду руководство со стороны ЦК КПБ обкомами, горкомами и райкомами партии, о чем совершенно справедливо отмечено в решении ЦК КПСС. Я думаю, что в заключительном слове или тов. Зимянина, или, как говорил тов. Патоличев, в своем втором выступлении, этот вопрос выяснит.

Относительно выступления тов. Черного. Я согласна с товарищами в оценке этого выступления. У нас имеются такие лица, которые в такой острый момент думают – ну, я себя сейчас покажу. Это нечестное поведение. Так нельзя себя вести. Не на этом нужно себя показывать, а на честной работе и большевистской критике наших недостатков, чего, прежде всего, требует от нас партия.


Д. М. Лемешонок, первый секретарь Дзержинского РК КПБ Минской области:

– Я считаю, что в этом, главным образом, повинен Центральный Комитет Компартии Белоруссии и, в первую очередь, его секретари – тт. Патоличев, Зимянин, Горбунов и другие члены Бюро ЦК. Ясно, что ответственность не снимается и с Совета Министров, а также и с того же тов. Черного, который здесь очень резко критиковал тов. Патоличева, вплоть до того, что он с этой трибуны хотел его ошельмовать. Нет, тов. Черный, несмотря на то, что тов. Патоличев и допустил ошибки, он все же много сделал для нашей республики и мы за это его любим. (Аплодисменты.)

А интересно спросить – где же был сам тов. Черный в это время. Он является заместителем Председателя Совета Министров, председателем Государственной плановой комиссии и он тут с этой трибуны рассказывал, что он эти ошибки видел и раньше. Встает вопрос: почему же он до этих пор молчал, почему же он на всех пленумах, которые были раньше, молчал об этом, не выступал? Значит, вы, тов. Черный, держали, как говорят, «камень за пазухой» до последней минуты. Так коммунисты, тов. Черный, не должны делать.

Тов. Черный критиковал тов. Патоличева и тов. Горбунова и все, а о тов. Зимянине, о тов. Клещеве и о других членах Бюро ЦК он ни словом не обмолвился. Я уверен, что если бы в этом решении ЦК КПСС было бы записано и о тов. Зимянине, и о тов. Клещеве, как о тов. Патоличеве, то он бы, тов. Черный, может быть, еще мудрее раскладывал бы и тов. Зимянина и тов. Клещева. (В зале аплодисменты, смех.) Вот он тут незаслуженно обвиняет тов. Горбунова в подхалимстве, которого мы, по-моему, не замечали у тов. Горбунова, но какой он сам? Настоящий подхалим первой марки. (Смех в зале, аплодисменты.) Я считаю, что с такими черными нужно окончить, пора уже. (Аплодисменты.)


Откуда такая смелость у ораторов? Все объясняется просто: они выступали на третий и четвертый день пленума, когда уже было ясно, что в Кремле изменилась ситуация, и что Патоличева оставляют в Минске.

На этом и закончилась вторая попытка белорусизации. Выступая через две недели на Пленуме ЦК КПСС по делу Берии, Патоличев оценил его действия, направленные на коренизацию партийно-государственного аппарата и введение делопроизводства в союзных республиках на родном языке, как извращение ленинско-сталинской национальной политики, цель которого – подрыв доверия к русскому народу. «Я, например, считаю, что это была самая настоящая диверсия со стороны Берия, – заявил в своем выступлении на пленуме Патоличев. – Видимо, впервые в истории нашего многонационального государства имеет место то, когда опытные партийные, советские кадры, преданные нашей партии, снимаются с занимаемых постов только потому, что они русские. Начальник Могилевского областного управления МВД тов. Почтенный почти всю жизнь работает в Белоруссии и не менее 20 лет на чекистской работе. Тов. Почтенный снят Берия только за то, что он русский. Берия одним взмахом без ведома партийных органов, а в Белоруссии без ведома ЦК Белоруссии снял с руководящих постов русских, украинцев, начиная от министра МВД Белоруссии, весь руководящий состав министерства и областных управлений. Готовилась также замена до участкового милиционера включительно… Надо восстановить на прежних местах изгнанные им, Берия, кадры и тем самым показать, что все это никакого отношения не имеет к линии нашей партии, к деятельности Центрального Комитета».

Пройдет еще две недели, и на очередном пленуме ЦК КПБ те же люди, которые на июньском пленуме говорили о бедственном положении белорусской культуры и особенно языка, будут осуждать намерения Берии по выдвижению местных кадров, по переводу делопроизводства на национальный язык.

А Зимянину вообще придется отмываться перед Хрущевым и открещиваться от Берии, о чем и свидетельствует вот эта докладная записка, датированная 15 июля 1953 г.


«Секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву.

В соответствии с Вашим поручением докладываю о содержании разговоров, которые у меня были с врагом народа Берия дважды по телефону и один раз на приеме у него 15 июня 1953 г.

Первый телефонный разговор состоялся незадолго (за 3 или 4 дня, даты точно не помню) до принятия постановления Президиума ЦК КПСС от 12 июня 1953 г. «Вопросы Белорусской ССР». Я работал тогда в МИД СССР. Позвонил работник из секретариата Берия и предложил мне позвонить по кремлевскому телефону Берия.

Я позвонил, и состоялся разговор следующего содержания. Берия спросил, как я попал в МИД. Я ответил, что был вызван в ЦК КПСС и к т. Молотову, что состоялось решение Президиума ЦК, в соответствии с которым я работаю в МИД СССР. Затем Берия спросил, знаю ли я белорусский язык. Я ответил, что знаю. После этого Берия сказал, что вызовет меня на беседу, и повесил трубку.

Я доложил об этом разговоре т. Молотову, сначала по телефону, затем устно. Устный разговор состоялся несколько позднее. Полагая, что меня могут перевести на работу в МВД, я сказал т. Молотову, что хотел бы остаться в МИД СССР. Однако т. Молотов, ничего не сказав мне о записке Берия, дал понять, что речь идет об ином предложении, против которого ему трудно возражать.

Второй телефонный разговор с Берия состоялся (также после предварительного звонка его помощника), насколько я помню, уже после принятия решения Президиума ЦК от 12 июня. Берия предложил мне явиться к нему в понедельник 15 июня 1953 г.

В понедельник я был на приеме у Берия вечером. Разговор продолжался примерно 15-20 минут.

Берия начал беседу с того же, что и в телефонном разговоре, – как я попал в МИД? Я ответил. Берия заявил, что решение о моем назначении в МИД было ошибочным, неправильным, не мотивируя, почему. Я ответил, что «мое дело солдатское». Когда ЦК решил вопрос о моей работе, я не могу рассуждать, правильно ли это или неправильно, я обязан выполнять решение, как и всякое другое.

Берия возразил: «Ваше дело не совсем солдатское. И даже вовсе не солдатское». И тут же перешел к следующему вопросу, что белорусы – удивительно спокойный народ. На руководящую работу их не выдвигают – они молчат, хлеба дают мало – они молчат. Узбеки или казахи на их месте заорали бы на весь мир. Что за народ белорусы?

Не зная, с каким заклятым врагом партии и народа я имею дело, я принял эти слова как произнесенные не всерьез и помню, что ответил Берия, что белорусы – хороший народ.

Затем Берия спросил меня, как я оцениваю Патоличева. Я пытался дать краткую объективную характеристику т. Патоличеву, но Берия прервал меня, сказав, что я напрасно развожу «объективщину», что Патоличев – плохой руководитель и пустой человек.

После этого Берия заявил, что он написал записку в ЦК КПСС, в которой он подверг критике неудовлетворительное положение дел в республике с осуществлением национальной политики, а также с колхозным строительством. Кратко пересказав содержание записки, Берия заявил, что надо поправлять положение, что мне предстоит это делать. При этом Берия сказал, что я не должен искать себе «шефов», как это делали мои предшественники.

Я ответил, что «шеф» в партии есть один – Центральный Комитет партии. Берия заметил: «и правительство». Я сказал, что это само собой разумеется, так как ЦК партии и правительство неотделимы друг от друга.

Берия опять заявил мне, чтобы я не искал себе «шефов». Это уже звучало как предостережение или угроза, ибо сказано было очень резко. Я ответил, что учту его совет.

Затем Берия осведомился, читал ли я его записку о Белоруссии. Я ответил, что не знаю об этой записке. Берия тут же предложил сотруднику принести записку и завизировал ее на мое имя.

Вслед за этим Берия сказал мне, что министром внутренних дел БССР назначен Дечко, а также назначен ряд новых начальников областных управлений МВД – белорусов, предложил познакомиться с ними, сказал, что надо поддерживать чекистов. Я ответил, что чекисты не могут обижаться на отсутствие поддержки со стороны ЦК КП Белоруссии. Берия заявил вновь, что «надо поддерживать чекистов, у них острая работа, а долг чекистов – поддерживать Вас». После этого Берия встал, давая понять мне, что разговор окончен, но в заключение третий раз сказал, уже не помню, в какой связи, чтобы не искал себе «шефов».

После ухода от Берия я зашел в его секретариат, где меня ознакомили с запиской Берия в ЦК КПСС о Белоруссии. Вслед за тем мне прислали ее в Минск.

Будучи до предела загружен работой в связи с подготовкой к Пленуму ЦК КП Белоруссии, я не имел возможности глубоко размышлять над тем, почему Берия, предупреждая меня от поисков «шефов», направил мне записку, но в глубине души был несколько встревожен тем, что эту записку направил мне не Президиум ЦК, а Берия. Поэтому я записку Берия никому не оглашал, а после Пленума ЦК КП Белоруссии отправил ее в канцелярию Президиума ЦК КПСС.

Теперь, после разоблачения Берия Президиумом ЦК КПСС, я сознаю, что шаги, предпринятые Берия по отношению ко мне, были провокационными от начала до конца, а ознакомление с его запиской – попыткой подкупа и шантажа, разобраться в которой я вовремя не сумел. Глубоко сожалею, что попал в такое положение. Но Берия я раньше не знал, никогда не был у него, не знал подлинных повадок этого предателя, относился к нему как к видному государственному деятелю. Только узнав, что Берия является злейшим врагом партии и народа, я понял, насколько подлым было его отношение ко мне лично, раз и меня он пытался запятнать.

Заявляю Центральному Комитету КПСС, что ничего общего с врагом партии и народа Берия не имел, честно боролся и буду бороться за дело нашей Великой Коммунистической партии до последнего дыхания.

Член ЦК КПСС М. Зимянин».


На документе помета: «Разослать членам Президиума ЦК КПСС. Н. Хрущев. 16. VIII.53».

Комментарии событий полувековой давности, конечно же, не в пользу не только Москвы, но и тогдашних руководителей республики. Партийные и советские функционеры Белоруссии стояли навытяжку перед Кремлем, для которого национальные интересы белорусов были не более чем средством интриг и внутриполитической борьбы. Белорусское советское правительство, утверждают национал-радикалы, никогда не проводило самостоятельной политики.

Свидетельство тому – пятый пленум ЦК Компартии Белоруссии, который состоялся 24 июля 1953 года, всего месяц спустя после четвертого пленума, который, казалось бы, стал поворотным в национальной политике. Увы, не стал…

Н. С. Патоличев, первый секретарь ЦК КП Белоруссии:

– Берия под фальшивым предлогом борьбы с нарушениями национальной политики партии пытался посеять рознь и вражду между народами СССР. Все это прикрывалось якобы защитой интересов отдельных республик, отдельных наций, и что он, Берия, является этим «защитником». Тут он свою роль выпячивал, как напоказ. Враг Берия такими приемами пытался возвеличить себя и принижать роль правительства, роль ЦК нашей партии.

В этом вопросе у Берии были свои приемы. Он скрыто от партийных органов составлял лживые записки, собирая лишь отрицательные факты из жизни национальных республик и в работе партийных организаций.

На основе лживых и подтасованных данных делались выводы об извращениях национальной политики партии – извращениях советской национальной политики, как он формулировал. Действуя таким образом, Берия рассчитывал обмануть партию. Он рассчитывал на активизацию буржуазно-националистических элементов.

Как выяснилось на Пленуме ЦК КПСС, Берия вызывал к себе некоторых работников из союзных республик и помимо ЦК КПСС завязывал с ними связи, искал опоры, науськивал, обещал поддержку. На Пленуме также выяснилось, что Берия через свой аппарат, также в тайне от ЦК, подготавливал вопрос об учреждении каких-то орденов в союзных республиках. Берия заигрывал с некоторыми работниками республик через такие приемы, рассчитывая, видимо, на их политическую незрелость.

Ошибочность целого ряда положений, высказанных в докладе и внесенных в проект постановления, очевидна. Каждый член ЦК или участник пленума может легко в этом разобраться, зная, что все материалы составлялись так, чтобы как можно полнее обосновать наличие так называемого извращения советской национальной политики в Белоруссии и что ЦК КПБ в этом деле оказался не на высоте положения.

В этом плане в личных и враждебных целях он использовал проведенную советским правительством массовую амнистию. Берия обманным путем построил дело так, что это важное для страны мероприятие – якобы проводится им, Берией, а не правительством. Так он поступил и с освобождением незаконно арестованных врачей. Записки Берии, всякого рода информационные сообщения МВД, – вот что выставлялось на первый план. Все это проводилось в соответствии с грязными замыслами авантюриста Берии – поставить МВД над партией, над правительством.

Берия очень ярко раскрыл свое буржуазное нутро при обсуждении на Президиуме ЦК КПСС германского вопроса. Он высказался за то, чтобы отказаться от социалистического строительства в Германской Демократической Республике и взять курс на создание «нейтральной» буржуазной Германии.

В наше время, когда весь мир разделился на два лагеря – лагерь демократии и социализма, возглавляемый Советским Союзом, и лагерь капитализма, в наше время, время ожесточенных схваток, беспощадной борьбы двух миров, ожесточенной классовой борьбы в капиталистических странах, – Берия предлагает взять курс на создание «нейтральной» буржуазной Германии. Любому пионеру ясно, что таковой быть не может. Надо сказать, что в германском вопросе Берия пошел открыто напролом. Видимо, хозяева из империалистического лагеря очень торопили его.


К. Т. Мазуров, первый секретарь Минского обкома КПБ:

– Берия различными коварными приемами стремился подорвать дружбу народов СССР – основу основ нашего государства, пытался посеять рознь и вражду между народами СССР, активизировать буржуазно-националистические элементы в союзных республиках.

Его вредительская деятельность коснулась и нашей республики. У всех членов ЦК еще свежи в памяти впечатления, которые мы вынесли с прошлого пленума ЦК, состоявшегося месяц тому назад. Мы обсуждали постановление Президиума ЦК КПСС, принятое, как известно, по настоянию Берии. Этот провокатор своими коварными действиями пытался заставить ЦК КПБ признать, что в Белоруссии имеют место извращения ленинско-сталинской национальной политики, будто бы проявляющиеся в несоблюдении национальной формы в культурной работе и в работе с кадрами.

Мы, многие члены ЦК, недоумевали и были не согласны с такой постановкой вопроса, но несмотря на это, были втянуты в обсуждение несуществующих ошибок в нашей работе.

Мне вспоминается, как я в своем выступлении на прошлом пленуме, отметив, что основной руководящий состав областных, городских и районных работников (свыше 70 %) являются в нашей Минской области белорусами, все же сделал вынужденное признание, будто бы мы неудовлетворительно выполняем указания партии о выдвижении на руководящие посты местных работников белорусской национальности. Это было, конечно, неправильно.


О. А. Здоровенин, редактор газеты «Советская Белоруссия»:

– Точной формулировки я, может быть, не приведу, стенограммы у меня нет, но он (Зимянин. – Н. З.) сказал приблизительно следующее – приезжие товарищи, не овладевшие белорусским языком, должны будут выехать из пределов Белоруссии, им даже будет оказана помощь в переводе в другие партийные организации.

Интересно, что больше никто на пленуме эту формулировку не повторил, все выступавшие ее игнорировали, так как это была вредная формулировка.

Хочется дать себе отчет: почему же товарищи – члены Бюро ЦК – в докладе допустили такую формулировку. Ведь даже из текста решения Президиума ЦК буквально не вытекало такой формулировки. Как она возникла? Как она родилась? Кто ее предложил? Как ее обсуждали? Из каких соображений, мотивов ее сформулировали?

Об этой формулировке нет упоминания в решении Президиума, это уже является творчеством на месте. Члены Бюро ссылаются на решение Президиума и объясняют этим свои ошибки. Но ведь из решения не вытекало такой формулировки. Почему же товарищи решили внести на обсуждение пленума такую политическую формулировку, навязать ее пленуму? Члены пленума ее единогласно игнорировали за исключением тов. Зимянина, как докладчика. Тут никаким решением Президиума ЦК КПСС не объяснишь эту формулировку.


П. А. Абрасимов, заместитель Председателя Совета Министров БССР:

– Вражеская деятельность Берии коснулась и белорусской партийной организации. Так, своей запиской о положении дел в Белорусской ССР Берия ввел в заблуждение Президиум ЦК КПСС, в результате чего было принято известное вам решение ЦК «Вопросы Белорусской ССР», в этом решении Берия добился освобождения от поста первого секретаря ЦК КПБ тов. Патоличева.


Л. И. Лубенников, первый секретарь Бобруйского обкома КПБ:

– Мне кажется, что многие участники настоящего пленума присутствовали на предыдущем пленуме. Я был просто возмущен. Когда речь шла об оставлении товарища Патоличева первым секретарем ЦК КП Белоруссии, весь пленум очень единодушно поддержал это предложение, не оказалось ни одного человека против этого предложения, а в президиуме один только товарищ Горбунов аплодировал от души, а другие сидели и сдерживали его. Это также говорит об отсутствии единодушия в Бюро ЦК. В чем тут дело? Чего добиваются тт. Козлов и Абрасимов? (Голоса: «Правильно!»)

Разве так можно? Я не знаю, что говорил тов. Горбунов, но по виду его можно было догадаться, что он говорит: «Идите вы все к черту, я буду делать, как хочу, как считаю правильным».


В. Халипов, заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ:

– Все вы помните события, предшествовавшие прошедшему пленуму ЦК КПБ, выступления отдельных товарищей. Тов. Зимянин развернул кипучую деятельность, стал сколачивать настоящий блок, проводились инструктивные собрания и совещания и тому подобное. На поверхность всплыли такие товарищи, как Черный, Гуторов, зав. особым сектором ЦК Крижевич, которые стали выражать восторг по поводу того, что вот, мол, наконец-то и у нас будет секретарем ЦК свой кровный брат-белорус.

О таких людях хорошо сказал наш писатель и публицист Либерцен, что это – люди-трава, которые всегда держат нос по ветру, у них нет ни принципов, ни совести.

Одним словом, машина, пущенная коварной рукой врага (Берией. – Н. З.), заработала полным ходом. Все было подготовлено для расправы с тов. Патоличевым. Спрашивается, за что, во имя чего? На чем объединилась эта группа, какими мотивами она руководствовалась? Были ли это интересы народа, интересы партии? Была ли эта группа способна возглавить парторганизацию республики и руководить делом лучше, чем тов. Патоличев?

Увы! Эта группа (я имею в виду Зимянина, Клещева, Козлова, Абрасимова), видимо, также руководствовалась интересами народа, как Черный – судьбами белорусской культуры и белорусской интеллигенции, защитником которой он пытался представить себя на прошлом пленуме ЦК КПБ. (Аплодисменты.) Очевидно, товарищи, что эта группа скорее руководствовалась местническими, корыстными, карьеристскими соображениями, чем партийными принципами. Если бы эти люди руководствовались партийными принципами, совсем иначе они себя вели, совсем иное они должны были сказать на пленуме. Они должны были бы сказать, что во всех недостатках в работе они повинны в такой же мере, если не больше, как и тов. Патоличев, что они также ответственны за них перед партией, в такой же мере, как и тов. Патоличев. Это было бы еще терпимо и справедливо в какой-то мере. Но ведь ничего подобного не было, всю вину, всю ответственность за все недостатки они пытались свалить на тов. Патоличева, а сами умыли руки и хотели быть чистыми, как небесные созданья.

Разве это справедливо, разве это содействует развертыванию критики и самокритики, разве это воспитывает кадры в духе правдивости и партийности?

Эти товарищи могут сказать, что они заблуждались, что они не разглядели подлинное лицо неразоблаченного тогда врага, проявили слепоту и близорукость. Хорошо, но это нужно сказать во весь голос, надо честно и открыто признаться в этом, что вы были слепцы, близорукие мальчишки. Признаться в этом честно, раскритиковать свои ошибки. Тогда коммунисты поймут это.


Из выступления секретаря ЦК КПБ Н. Е. Авхимовича на июльском (1953 г.) пленуме ЦК КПБ:

– Товарищи, четвертый пленум обсуждал постановление, но учитывая важность и сложность вопроса, пленум поручил Бюро ЦК КПБ окончательно отредактировать указанное постановление, при этом уточнить отдельные пункты и положения.

Выполняя это поручение пленума, Бюро ЦК Компартии Белоруссии, руководствуясь решением июльского Пленума ЦК КПСС, внесло существенные изменения в проект постановления и исключило из него ряд неправильных положений, а именно: из проекта постановления исключено утверждение, что в деле подбора кадров в Белоруссии были извращения советской национальной политики.

Изъят вывод о том, что ЦК, Совет Министров, обкомы и облисполкомы не сумели на деле обеспечить проведение в жизнь национальной политики в западных областях республики.

Не включено в проект резолюции утверждение о том, что ЦК, Совет Министров, обкомы и облисполкомы не уделили должного внимания развитию белорусской культуры, национальной по форме, социалистической по содержанию, что извращения советской национальной политики явились следствием того, что делопроизводство в партийных, советских и хозяйственных органах и преподавание в вузах велось не на белорусском языке.

Исключено также из проекта постановления требование, чтобы к предстоящей отчетно-выборной кампании в городских и районных парторганизациях секретарями и заведующими отделами райкомов и горкомов партии выдвигать преимущественно товарищей из белорусской национальности.

Внесен и ряд других изменений.

Бюро ЦК вносит на ваше рассмотрение и утверждение постановление пленума в следующей редакции. (Зачитывает проект постановления.)


Постановление, разумеется, было утверждено.

Рассмотрение организационных вопросов началось с ознакомления с внесенными в постановление Президиума ЦК КПСС от 23 июля 1953 года изменениями. Известие о том, чтобы оставить Н. С. Патоличева в должности первого секретаря ЦК КПБ, участники пленума встретили продолжительными аплодисментами.

Этим же постановлением А. Е. Клещев освобождался от обязанностей Председателя Совета Министров БССР. Он был выведен из состава Бюро ЦК КПБ. ЦК КПСС посчитал нецелесообразным использовать М. В. Зимянина в качестве главы правительства республики, хотя такая просьба высказывалась предыдущим пленумом ЦК КПБ, и направил его на работу в Министерство иностранных дел СССР. Одновременно М. В. Зимянина освободили от обязанностей второго секретаря и члена Бюро ЦК КПБ. На должность Председателя Совета Министров БССР был рекомендован К. Т. Мазуров.

В горбачевские времена белорусские партийные начальники с гордостью заговорили об этом эпизоде. Мол, еще не состоялся ХХ съезд КПСС, а прошедший в июле 1953 года пленум ЦК КПБ положил уже начало крутому повороту в политической жизни республики. И хотя на нем пока не затрагивалась античеловеческая сущность сталинской государственной машины, он тем не менее воочию подтвердил: Компартия Белоруссии не была ее простым винтиком. Разоблачая Берию и его подручного Цанаву, пленум персонально воздал меру служебной и нравственной вины за события недавнего прошлого, осудил гонения против собственного народа, руководящих кадров в центре и на местах.

Что можно сказать сегодня по поводу таких скоропалительно-горделивых выводов? Сказать нечего. Остается только горько улыбнуться.


Третья попытка белорусизации началась в 1989 году, когда Х пленум ЦК КПБ, а затем и ХIV сессия Верховного Совета БССР придали белорусскому языку статус государственного. По мнению лингвистов, это был самый мягкий на территории СССР Закон о языках. Он предусматривал защиту русского языка, которому был придан статус языка межнационального общения, и реальную возможность возрождения языков других национальных меньшинств. Белорусский язык должен был постепенно вернуться в школу на протяжении 10 лет начиная с первых классов. Министерством образования разрабатывались новые учебные программы, издавались белорусские учебники и пособия. Исполкомы на местах определяли, каким школам предстояло стать белорусскими, а какие нужно оставить русскими.

Этот процесс продолжался до 1994 года, до освобождения С. С. Шушкевича от должности председателя Верховного Совета республики.

Дважды обжегшись на белорусизации, население республики настороженно отнеслось к новой кампании, затеянной сверху и снова инициированной Москвой, на этот раз при Горбачеве. Если в начале 90-х годов преподавание велось в основном на белорусском языке, то с приходом А. Лукашенко к власти в большинство институтов снова вернулся русский. Хотя при поступлении в вуз абитуриент волен самостоятельно выбирать язык общения с экзаменатором.

А. Лукашенко проявил себя ярким поборником славянской идеи и всего русского. Именно на этих основах он строит свою государственную политику. В школы и вузы вернулись советские учебники истории, где Белоруссия начинается с Великой Октябрьской социалистической революции.

БНФ полагает, что худшие опасения начинают сбываться. Если Белоруссия объединится с Россией и получит статус, как предсказывал Гавриил Попов, заурядного российского региона, то выходит, что белорусов опять дурили, и еще неизвестно, чем обернется увлечение своей стариной и своим языком. Они уже это проходили!

Глава 7

СУДНЫЕ ДНИ


В Белоруссии, как отмечалось в начале этого повествования, этнические русские составляют почти 20 процентов населения республики. Много это или мало?

Давайте сравним с другими бывшими союзными республиками. Русских в Белоруссии во много раз больше, чем в Армении, где их всего 2,2 процента, почти вдвое больше, чем в Грузии и Азербайджане (7,3 и 7,6 процента), значительно больше, чем в Таджикистане и Узбекистане (9,8 и 10,3 процента), почти одинаково с Молдавией (12,7 процента), и меньше, чем на Украине (20 процентов), в Киргизии (25 процентов), в Эстонии (27,5 процента), в Латвии (32,3 процента) и Казахстане (39 процентов).

Как появились русские на территории Белоруссии? В основном, в результате экспансии ее земель. Но, заявляя об этом, следует иметь в виду, что территориальная экспансия России имела свои особенности. Главное ее отличие заключалось в том, что она географически была в основном континентальной, а не морской, как европейские метрополии – Англия и Франция, например. Это предопределило и ее социально-психологический характер: российская экспансия близлежащих территорий имела скорее патриархально-ассимиляционный характер, который объяснялся общим угнетенным положением русских солдат из крестьян (рядовых «колонизаторов») и колонизируемых «туземцев».

Почти та же особенность была присуща и советскому периоду российской экспансии. Как тогда осуществлялись ассимиляционные процессы? В основном за счет активного и зачастую искусственного «перемешивания» населения СССР планируемыми и спонтанными перемещениями огромных масс людей разных национальностей из мест их постоянного проживания в места, где затевались крупные стройки; направления миллионов молодых мужчин в армию, а специалистов – на предприятия по обязательному распределению. В результате спонтанного расселения возникали этнические анклавы и смешанные поселения. В Белоруссии, например, преобладал второй тип расселения, который способствовал не только межнациональным, но и межконфессиональным бракам. Здесь они были нормальным явлением.

Специалисты по национальной проблематике отмечают, что, как ни странно, с этнокультурной точки зрения в худшем положении оказались именно русские, так как, будучи рассеянными среди многочисленных народов СССР, они в социальном, экономическом, правовом и этнокультурном отношениях оказались наиболее ущемленными, хотя и были направлены в национальные республики как специалисты и создавали их нынешнее национальное богатство. В печати приводится много примеров, когда под предлогом недостаточно хорошего знания местного языка русские вытесняются с руководящих постов. Необоснованно сокращается число школ с преподаванием на русском, их переводят в худшие помещения, лишают учебных пособий. В новых учебниках стран Балтии, Украины и среднеазиатских республик внесены такие изменения, которые не только искажают историю, но и представляют Россию врагом и колонизатором. А ведь из 25 миллионов русских в ближнем зарубежье почти 8,5 миллиона – школьники.

В Белоруссии такого нет. Большинство опрошенных в Минске русских считают республику своей родиной и не намерены уезжать. Следует отметить, что упреки и обвинения, исходящие из среды национал-радикалов, воспринимаются адресуемой стороной спокойно, не вызывают публичных протестов и осуждения. Интересно, испытывают ли русские в Белоруссии исторический комплекс вины за ассимиляцию коренного населения, изменение его жизненного уклада на российский лад?

Проведенный автором этой книги выборочный опрос в Минске, в котором приняли участие 162 россиянина, в основном сотрудники АН РБ и ведущих вузов столицы, показал, что они не разделяют взглядов части местной интеллигенции, считающей, что засилье русских привело к утрате национальной самобытности белорусов. По мнению большинства опрошенных (95 процентов), белорусские национал-радикалы рассматривают ситуацию в стране обособленно, изолированно, вне связи с мировым историческим процессом.

Из ответов на вопросы анкеты вытекает, что становление многонациональной России, как и ряда других подобных государств, опиралось на общие для раннего феодализма способы – через военные союзы и войны. Так что Россия не была в этом плане исключением, и потому обвинение ее в агрессивности некорректно. Через «объединительные войны» прошла вся мировая цивилизация, как древняя, так и новейшая. Главная побудительная причина объединительных усилий русских князей и царей – оборона своих владений от иностранных захватов. Что касается присоединения новых хозяйственных территорий с проживающим там населением, то это тоже обычная мировая практика того времени, и Россия действовала в ее русле, пройдя тот же путь, что раннефеодальный Китай и европейские государства, ставшие крупнейшими империями.

Принятие под эгиду России сопредельных с ней государств и народов, в том числе и белорусского, объясняется тем, что они не могли самостоятельно обеспечить свой суверенитет от агрессивных устремлений соседей. А вот совместная борьба наложила отпечаток на общественное сознание входивших в Россию народов, создала предпосылки для индивидуального и группового ощущения общности исторической судьбы. Неправда, что за годы советской власти русские превратили белорусов в людей второго сорта, стесняющихся даже своего языка. Российская империя сложилась к середине ХVIII века, и это сообщество народов сохранялось с незначительными изменениями до ноября 1917 года, а с 40-х годов – до августа 1991 года. Это предопределило особый характер отношений межнационального общения и совокупного развития народов и народностей СССР как суперэтноса. По своему характеру он весьма близок к суперэтносу США. Оба эти многонациональные сообщества – «советский народ» и «американская нация» – сближает своеобразная надэтническая однородность. И в первую очередь, – межэтническая интеграция, территориальное смешение национальностей, что особенно характерно для ХХ века.

Таким образом, элита этнических россиян, проживающая в Белоруссии – научные работники, преподаватели вузов, деятели культуры, – не испытывает комплекса исторической вины за присутствие в этом районе своих предков, полагая, что подобным путем шла вся мировая цивилизация.

Опрос общественного мнения, проведенный среди русскоязычных инженерно-технических работников двух минских предприятий – автомобильного завода и объединения электронно-вычислительной техники – показал, что большинство респондентов (112 из 125) считают правильной политику строительства в Белоруссии крупных промышленных предприятий. Советский Союз был единым народнохозяйственным комплексом, и все его составные части должны были развиваться пропорционально.

На вопрос анкеты: «В чем, по-вашему, причина нынешнего экономического кризиса в республике?» 85 человек дали совершенно неожиданные ответы. По их мнению, нынешнее правительство Белоруссии не в состоянии управлять экономикой. И вот почему. Примерно 80 процентов промышленных предприятий, расположенных на территории Белоруссии, относились к отраслям союзного подчинения и управлялись из Москвы. На долю местных властей оставалось 20 процентов промышленности – в основном, мелкие фабрики и районные комбинаты. В правительстве В. Кебича, а затем М. Чигиря и С. Линга собрались министры, которые и занимались именно этими небольшими заводиками. Да и сами премьеры – фигуры не из крупных – бывшие местные партфункционеры, никогда не работавшие в Москве, не говоря о загранице. Все правительственные команды после 1991 года – мелкомасштабные, хуторские. «Когда глава правительства говорит о том, что причиной резкого спада экономики стал разрыв связей, то прежде всего это касается его личных связей в российском хозяйственном мире, где ни белорусский премьер, ни члены его команды не знают близко никого», – сказал инженер-электронщик Сергей Савельев.

Беседы с представителями инженерно-технической интеллигенции российского происхождения на крупнейшем заводе Минска показали, что подобным образом мыслят многие. Русскоязычная диаспора в промышленно развитых центрах Белоруссии весьма скептически отзывалась о способностях кабинета министров во главе с М. Чигирем. Не таясь, не скрывая своих мыслей, совершенно открыто говорили (правда, человек из Москвы!), что с самого начала было видно: не по Сеньке шапка, эти люди развалят экономику, у них нет связей в Москве и Тюмени, Кемерове и Липецке, дальше своих хуторов они никуда не выезжали. Но тогда ценились именно такие кадры – не замаранные работой в Москве, свои, самобытно-национальные. Классных специалистов, которых республика посылала в союзные органы, назад не принимали: парламент давал поворот от ворот, улюлюкал, издевался – у москалей учился, пусть москалям и служит. Невостребованным оказался даже Георгий Таразевич, бывший председатель Президиума Верховного Совета республики, работавший на постоянной основе в союзном парламенте.

И вот результат хуторского, изоляционистского мышления – совсем недавно вполне благополучная республика поставлена на грань разорения. Случилось то, что и должно было случиться. Поразительно, но факт: почти половина анкетируемых (53 из 125) не верит в эффективность экономического союза Белоруссии с Россией. В конфиденциальных беседах итээровцы объясняли, почему. «Правительственные чиновники погрязли в коррупции. Демократы заявили: после прихода к власти они со всей строгостью закона спросят с расхитителей госсобственности. У чиновников одна перспектива – на скамью подсудимых. Отсюда и просьбы о вхождении в Россию. Они готовы на все, на любые условия, лишь бы уцелеть». Многие собеседники высказывали мнение, что подписанный А. Лукашенко и Б. Ельциным договор о союзе Белоруссии и России – не более чем пустая формальность, которая, однако же, принесет обоим дополнительные голоса на президентских выборах и спасет их проворовавшихся чиновников.

Но ведь если у Лукашенко и его команды нет крепких связей в Москве, то у его оппонентов тем более. Откуда им быть у лидера народнофронтовцев Зенона Позняка – не экономиста, не хозяйственника, не политика, всю жизнь просидевшего в Минске в этнографическом институте? Э, нет, улыбаются итээровцы, Позняку помогут. Ему есть кому помочь. Недаром в 1998 году его приютила Америка, а в июле 1999-го официальный Вашингтон заявил, что не признает полномочия белорусского президента А. Лукашенко.

Такие вот настроения в одном из самых крупных слоев российской диаспоры в Белоруссии. С одной стороны – неистребимое убеждение в том, что без России белорусы ни на что не способны, что является следствием великодержавности, с другой – стремление к справедливости, пускай даже и такой золотой ценой, как торможение у входа в рублевую зону. Уж больно подозрительным кажется значительному числу русскоязычного инженерного корпуса, что интеграционное движение к России идет в Белоруссии почему-то сверху, в то время как на Украине – снизу. И в этом плане позиция русскоязычного инженерного корпуса смыкается с точкой зрения оппозиции, считающей, что Лукашенко вполне устраивает роль отца нации, делами которой будет вершить Москва.

Впрочем парадоксом это выглядит лишь внешне. На вопрос анкеты: «Участвовали ли вы в мероприятиях БНФ, «Походни», «Толоки» утвердительно ответили 90 процентов респондентов. Стало быть, можно делать вывод о том, что русские итээровцы ощущают себя больше белорусами, чем русскими, то есть не рассматривают себя в качестве мигрантов, живущих в чужом государстве, а мыслят и действуют как граждане коренной национальности.

Если для подтверждения выдвинутого социологами тезиса о том, что самым консервативным отрядом интеллигенции является учительство, потребуется иллюстративный материал, то вполне можно использовать результаты мини-опроса, проведенного среди русских учителей, работающих в Белоруссии. Представления о многих сложных процессах у них крайне упрощенное, хотя суть схвачена правильно.

О чем вести разговор с учителями? Конечно же, о том, что наиболее им близко – о проблемах образования, воспитания. В 150 анкетах, распространенных среди педагогов, русских по национальности, в числе прочих стоял такой вопрос: «В чем, по-вашему, причина того, что в советское время белорусский язык столь катастрофично терял свои позиции?»

В 122 анкетах – примерно одинаковые ответы. Если их обобщить, то получается, что в этом виновата белорусская интеллигенция, не желающая разговаривать на родном языке.

В последующих беседах опытные учителя, проработавшие в школах республики не один десяток лет, давали любопытные комментарии, рисовали живые картинки из личных наблюдений к написанным на анкетных листах коротким фразам. Ну, разве не убедительна аргументация о том, что в Белоруссии всегда не хватало белорусскоязычной интеллигенции? Правильны наблюдения и о том, что простые люди всегда внимательно следят за действиями и поступками наиболее образованных представителей общества, стараются везде, где это только можно, не отстать от них. В последние 30-40 лет основная масса белорусов не проявляла интереса к своему языку, потому что видела: большая часть интеллигенции не употребляет его в качестве рабочего. А не употребляет потому, что не слышала его в аудиториях вузов и техникумов.

Действительно, современное русскоязычие белорусской интеллигенции не имеет аналога среди других народов, входивших в состав СССР. Не находит оно аналога и в прошлом. Литературные памятники древности, и особенно средневековья, свидетельствуют о том, что образованные белорусы были, как правило, многоязычными. Наряду с родным многие свободно изъяснялись на латинском, польском, украинском и русском языках. А вот нынешняя интеллигенция почему-то изменила своим давним традициям. Почему?

Этот вопрос вызвал разные ответы. 30 процентов опрошенных считают, что белорусские интеллигенты не являются таковыми в том смысле, какой цивилизованный мир вкладывает в данное понятие. Белорусская интеллигенция – это интеллигенция в первом поколении, сформированная советской властью из окончивших вузы детей рабочих и крестьян. У них есть дипломы о высшем образовании, за годы учебы они прочли минимум книг, предусмотренных программой, но, чтобы стать интеллигентами, этого недостаточно.

Около 10 процентов опрошенных отход большей части белорусской интеллигенции от родного слова объяснили отсутствием нормальных условий для поддержания социальной значимости белорусского языка. Эти педагоги считали ненормальным, что во всех детских садах сельской местности, из которых дети потом поступали в школы с белорусским языком обучения, весь воспитательно-образовательный процесс строился только на русском языке, что противоречит элементарным правилам дидактики и теории воспитания.

Больше всего – 40 процентов участников опроса – назвали главной причиной нежелание родителей разговаривать с детьми на белорусском языке, еще 20 процентов – правом родителей освобождать своих детей от изучения белорусского языка в качестве обычного учебного предмета общеобразовательной школы. В результате миллионы белорусских детей так и не приобщились всерьез к родному слову.

Один из последних вопросов анкеты формулировался так: «Кто, на ваш взгляд, повинен в резком сужении сферы использования белорусского языка?» 23 процента ответивших написали: те, кто руководил в республике системой народного образования, кто формировал педагогическую мысль, 60 процентов вину возложили на родителей, 15 процентов – на политическое руководство республики, и только в двух анкетах, – самокритично, но с оговорками, – признавалось, что виноваты русские.

«Вина, конечно, лежит и на украинцах, и на поляках, и на евреях, – откровенничала автор одного из этих двух ответов, – но больше всех повинны мы, русские. Хотя бы потому, что нас здесь, в Белоруссии, больше, чем представителей других некоренных национальностей». Автор второго смелого и непривычного ответа, еще совсем молодой преподаватель историк, с горечью воскликнул: «На каком-то этапе мы не на благо воспользовались белорусским гостеприимством. Радуясь, что белорусы подбирают слово из нашего языка, чтобы войти с нами в тесное общение, мы слишком мало старались ответить взаимностью. Посмотрите, как жестоко расправлялись с теми, кто любил родное слово – объявляли их «нацдемами», выкорчевывали с корнем. В белорусской интеллигенции сидит генный страх перед всем своим национальным. Вот почему они отворачиваются от своего языка».

Сильно сказано! Наверное, не без перехлеста, зато смело и откровенно. Правда, так считают только двое из 122. Основная масса русского учительства так глубоко не копает, причинно-следственных связей не выстраивает.

«Мне кажется, окажись я, русская, в такой незавидной ситуации, ночей не досыпала бы, чтобы овладеть языком своих предков!» – воскликнула одна уважаемая дама на страницах литературно-художественного журнала, где сочувственно разъясняла причины отмирания белорусского языка. В редакцию поступило немало откликов, в которых уязвленные, обиженные люди излагали все, что они думают по поводу этих строк. Журнал проявил мудрость: отклики публиковать не стал.

О чем писали рассерженные читатели? Да, велика ошибка общеобразовательной школы, которая предоставила в массовом порядке родителям право освобождать своих детей от изучения белорусского языка. Но ведь не родители детей-белорусов первыми начали строчить заявления директорам школ. Начало этой позорной кампании положили военнослужащие в городах. «Сегодня я служу в Белоруссии, завтра буду в Молдавии, послезавтра в Киргизии. И что, мои дети должны каждый раз изучать новый язык?» Глядя на русских военных, точно так же начали поступать украинцы. За ними местные поляки, евреи. Вскоре по полкласса освобождалось от уроков по белорусскому. Дети белорусов выглядели какими-то второсортными, убогими на этом фоне, и их родители вслед за пришлыми писали заявления. Феномен, аналога которому нет в мире: коренное население в массовом порядке, добровольно, просит освободить своих детей от изучения родного языка!

Ну, а село? Оно ведь тоже видело: единственным рабочим языком в вузах и техникумах, куда мечтали попасть деревенские ребятишки, был русский. В таких условиях село значительно уступало городским абитуриентам. Вот и полетели петиции из деревень о переводе школ из белорусскоязычных в русскоязычные. Следующим этапом были заявления об освобождении от изучения родного слова как предмета. Теперь и сельская молодежь, попав в институты, не чувствовала себя неуверенно и скованно. Все перешли на русский язык.

И, вообще, дело не в недосыпании ночей, утверждали авторы откликов в редакцию журнала. Конечно, язык можно изучить самостоятельно. Но тут встает вопрос: для чего? Современная жизнь – это сплошной практицизм. Надо, чтобы знание языка было востребовано, чтобы жизнь в республике была органически привязана к языку. Расширение его функций должно проявляться в такой степени, чтобы его заметили сами школьники. Если названия населенных пунктов, улиц и площадей не на родном языке, если на предприятиях и в учреждениях, в парках и на стадионах звучит не родная речь, разве это укрепляет веру в необходимость овладения белорусским языком?

Читатели предлагали своей оппонентке побыть в их положении, когда она, русская, оказалась бы среди своего народа, который поголовно говорит на другом языке. Народ сам по себе никогда не пойдет на добровольное отречение от родного языка, подчеркивалось в письмах, и если такое происходит, то для этого имеются веские причины.

Белорусы внешне спокойно относятся к отмиранию своего языка. Но, как показали социологические исследования, за внешним спокойствием скрываются глубокие переживания. Наружу они прорываются в определенных условиях, при ослаблении контроля со стороны Москвы. По мнению большинства опрошенных белорусов, от смерти белорусского языка русская и вся славянская культура не выиграет, она станет только беднее. Среди причин, не способствующих ограждению белорусского языка от исчезновения, в большинстве анкет указывается переплавка всего уклада жизни белорусов на российский манер. Строительство новых и восстановление после войны старых городов, создание так называемых сельских поселений нового типа осуществлялось в контексте русской советской архитектуры. Среда обитания белорусов планировалась и проектировалась в Москве и Ленинграде, без учета национальных особенностей. Оригинальные постройки, отражавшие особенности белорусского характера, были уничтожены. Вместо них появились жилые кварталы – одинаковые что в Минске, что в Рязани или в Набережных Челнах. Названия улиц и парков, предприятий и колхозов в основном носили имена политических и культурных деятелей России. «Будет ли нация, осознав свои языковые потери, искренне любить приобретенный язык и создаваемую на нем культуру?» – вопрос, включенный в анкету для учителей-русских, в 90 случаях из 122 остался без ответа. Наверное, этот вопрос показался сложным. А может, неуместным. Хотя, кажется, вся нация потери еще не ощутила. Тревогу пока бьет лишь творческая интеллигенция.

Самую большую часть этнических русских в Белоруссии составляют отставные военнослужащие и их семьи. С помощью военно-научного общества при Центральном доме офицеров в Минске изучалось социальное самочувствие 200 вышедших в отставку офицеров. Все опрошенные (100 процентов) подтвердили, что не ощущают ни малейшего ущемления своих прав, 7 процентов считали, что в республике нагнетается русофобия, и только 5 процентов опасались дискриминации своих детей по национальному признаку в будущем. Отставники с удовлетворением отметили, что в Белоруссии, в отличие от других бывших союзных республик, с должным уважением относятся к военным, не разрушают памятники боевой славы, по-прежнему присматривают за воинскими кладбищами, не перепрофилировали ни Дом-музей I съезда РСДРП, ни музей Великой Отечественной войны. Власти зорко следят за тем, чтобы борьба с коммунистической символикой, вспыхнувшая после обретения самостоятельности, не превратилась в беспамятство.

Кстати, о советской символике. Она бросилась в глаза американскому президенту во время его визита в Белоруссию в январе 1994 года. В беседе с молодежью Билл Клинтон высказал замечание, что Белоруссия самая консервативная страна из всего бывшего СССР в сохранении коммунистической атрибутики. Президент США признался, что ни в Москве, ни в Киеве он не видел столько памятников Ленину, как в Минске. Везде гербы СССР, улицы Маркса, Энгельса, Ленина, на домах мемориальные доски с именами российских большевиков-революционеров. В Академии наук пришлось срочно завешивать куском белой материи стену, на которой висело огромное панно с изображением Ленина. Пожалуй, это была единственная реакция властей на критическое замечание гостя, других действий по демонтажу не последовало.

С приходом на пост президента А. Лукашенко советской символики в Белоруссии прибавилось. Он вернул прежнюю государственную атрибутику, которая была в Советском Союзе: герб, флаг, гимн – правда, с некоторыми изменениями. Например, на красно-зеленом флаге, сменившем бело-красно-белый, нет серпа с молотом. Гимн исполняют без слов, звучит только мелодия, но та, прежняя. А. Лукашенко возвратил в школы учебники с программами, которые были до 1991 года.

Помнит ли Белорусское государство о русских на своей территории, о том, что у этих людей тоже есть свои национальные чувства и интересы? Да, помнит. В Белоруссии не игнорируются их запросы – ни культурные, ни, естественно, религиозные, ни информационные. В любом населенном пункте можно выписать любое российское печатное издание. Правда, стоить это будет недешево, да и в день выхода, как прежде, газета уже не поступит. Но это другой вопрос.

Белоруссия – одна из немногих стран Содружества, которая никогда не предпринимала попыток отключить у себя российское телевидение, несмотря на то, что это стоит больших денег. Согласно мировой практике, право трансляции передач из другого государства и ее техническое обеспечение на своей территории оплачивает принимающая сторона. Белоруссия взяла расходы на себя. Для сравнения: другие государства ближнего зарубежья ставят российские телекомпании в известность, что распространение российских телерадиопрограмм оплачивать не могут. Не в состоянии больше делать это и сами российские телерадиокомпании, которым не хватает средств уже и для вещания на собственную страну.

Белоруссия принимает те каналы российского телевидения, что и во время вхождения в СССР. Так что этнические русские не оказались в информационной изоляции, они имеют возможность смотреть те же программы, что и их соотечественники в России. Жест со стороны Белорусского государства поистине благородный, если учесть, что преемники бывшего союзного ТВ и радио – российские федеральные телерадиокомпании – полностью переориентировались на освещение жизни в России, и только на нее. А в России, между прочим, проживает 1,2 миллиона этнических белорусов, которые лишены возможности смотреть программы Белорусского телевидения и слушать минское радио. Паритета, как видим, нет. Раньше по Центральному телевидению шли программы, подготовленные в Белоруссии и в других союзных республиках, устраивались телемосты, теледекады искусств и т. д. Сейчас этого нет. Получается, что 1,2 миллиона русских в Белоруссии и 1,2 миллиона белорусов в России (идеальное соотношение!) имеют разные информационные возможности.

Глава 8

БОЛЬШОЙ «ХАПУН»


«Хапун» или по-русски «хапок» – так в белорусском народе называли кампанию Москвы по истреблению национальной интеллигенции в 1937-1938 годах. Слово «хапок» происходит от слова «хапаць», то есть «хватать».

Об этой чудовищной операции вслух заговорили только при дарованной Горбачевым гласности. До 1985 года любые публикации на эту тему были запрещены. Правда, имел место один-единственный непродолжительный период в истории республики, когда Москва разрешила огласить кое-какую информацию, да и то слишком дозированную.

Этот период связан с хрущевским правлением. Притом с той его частью, когда над головой Никиты Сергеевича собиралась гроза и ему лично грозило смещение. Тогда он в срочном порядке вызывал в Москву белорусских руководителей и разрешал им обнародовать факты, дискредитировавшие его противников.

То есть он не сожалел о случившемся, не раскаивался в жестокой политике центра, а использовал руководителей Белоруссии в качестве средства борьбы с оппонентами, выпуская их на трибуну для обличения своих врагов.


Карт-бланш для белорусов


В июне 1957 года соратники Никиты Сергеевича – Молотов, Маленков, Каганович и другие влиятельные члены Президиума ЦК КПСС решили сместить его с поста Первого секретаря ЦК и вообще ликвидировать эту должность. Семеро высказались «за», трое были против. И тогда Хрущев нашел спасительный выход – с помощью поддержавших его военных и аппарата ЦК срочно созвал Пленум.

В пятницу 21 июня белорусские руководители, являвшиеся членами и кандидатами в члены ЦК КПСС, а также членами Ревизионной комиссии КПСС, были неожиданно вызваны в Москву. Им велели прибыть немедленно, самолетом. Днем раньше туда был вызван первый секретарь ЦК Компартии республики К. Т. Мазуров. Вечером 21 июня Председатель Совета Министров республики Н. Е. Авхимович и другие руководители Белоруссии прибыли в столицу. Их сразу же с ранее приехавшим Мазуровым привели к Хрущеву. Он поставил задачу: надо выступить на Пленуме и вывести на чистую воду Молотова, Маленкова и Кагановича.

– «Сябры», Маленков – ваш любимый друг, – съехидничал Никита Сергеевич. – Вы, наверное, еще до сих пор помните его приезд в Минск.

Хрущев имел в виду карательную миссию Маленкова, с которой он побывал в Белоруссии в тридцатые годы. Никита Сергеевич сыпал соль на не прошедшую за два десятилетия рану. Но он не знал белорусов.

Давая карт-бланш Мазурову, Хрущев рассчитывал, что белорусский руководитель расквитается с виновником полного разгрома кадров в республике по полной программе. Но осторожный Кирилл Трофимович, не работавший в центральном аппарате в Москве, инстинктивно сторонившийся кремлевских интриг, не оправдал надежд Никиты Сергеевича, хотя и встал на его сторону.

Мазурову предоставили слово лишь на пятый день работы Пленума, на вечернем заседании 26 июня. Он разделал «антипартийную группу» под орех, расточал похвалы Никите Сергеевичу, требовал сурового наказания для оппозиционеров. Но о злодеяниях Маленкова в Белоруссии не сказал ни слова, ограничившись двумя абстрактными фразами: «При решении вопроса о Молотове, Кагановиче и Маленкове должна быть принята во внимание их антипартийная, по существу, преступная деятельность по организации массового террора против военных, хозяйственных и партийных кадров в 1937-1938 годах. Эти люди безосновательно спрятались за фигурой Сталина, они сами нанесли непоправимый вред нашей партии и должны за это дело ответить».

Ох, уж эти покладистые белорусы! Они не воспользовались предоставленной им возможностью публично заклеймить позором убийц лучших сыновей своего народа, разработав, по их разумению, хитроумную комбинацию. Мазуров сказал, что он, как политический руководитель, выступит с политической речью, а подробно о репрессиях пускай расскажет Председатель Совмина – ему тоже сказали выступать, он член ЦК КПСС.

Предсовмина Николай Ефремович Авхимович, бесстрашный человек, один из организаторов партийного подполья и партизанского движения в годы Отечественной войны, не был в восторге от отведенной ему роли. Он никогда не лез в большую политику, старался быть подальше от московских дворцовых игр, которые всегда плохо кончались. В этом убеждала горькая судьба его многочисленных предшественников на посту Предсовмина республики, которые один за другим исчезали в подвалах Лубянки.

Увидев, что Авхимович сник, Мазуров, когда они остались наедине, включил на полную громкость радио в гостиничном номере и сказал:

– Николай, не волнуйся, очередь до тебя не дойдет. Записалось огромное количество народу – 215 человек. Двум человекам от одной республики не дадут выступить.

– Ты думаешь? – переспросил повеселевший Авхимович.

– Уверен.

– Значит, протокол? – догадался Авхимович.

Мазуров молча кивнул. Ну, конечно же, непроизнесенные речи прежде чем приобщить к материалам Пленума и сдать в архив, снабдив устрашающими грифами «Строго секретно» и «Снятие копий воспрещается», тщательно изучат и доложат Никите Сергеевичу, кто о чем намеревался сказать. Не найдут и в выступлении Предсовмина о злодеяниях раскольников в Белоруссии, головы не сносить. А так и волки будут сыты, и овцы целы. «Волки», по разумению хитроумных белорусских руководителей, это – центр, «овцы» – они сами.

Очередь до Авхимовича, как и предполагал Мазуров, не дошла. Непроизнесенный текст выступления Николая Ефремовича я обнаружил в архиве, работая в ЦК КПСС. В Минске, работая в ЦК Компартии республики в 1980-1985 годах, я лично знал Авхимовича, последние годы он числился научным сотрудником в Институте истории партии при ЦК КПБ, мы много общались по служебным делам. Никогда он не рассказывал мне о своем несостоявшемся выступлении на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС.


Из непроизнесенного текста выступления Председателя Совета Министров Белорусской ССР Н. Е. Авхимовича на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС:

«Я хотел бы предъявить счет от коммунистов Белоруссии за те жертвы, которые понесла наша партия в годы жестокого произвола 1937-1938 годов.

В 1937-1938 годах из 100 секретарей РК (а у нас было тогда 100 районов) только 3 секретаря случайно уцелели. Это Кравченко, Новиков Мартин и здесь сидящий на Пленуме тов. Чернышев Василий, который тогда был секретарем Жлобинского РК. Он сам расскажет, как он уцелел случайно, а остальные были объявлены врагами народа, и большинство погибло.

Далее, все первые секретари ЦК КПБ и председатели СМ и Верховного Совета от 1918 и до 1938 года, до тов. Пономаренко, все объявлены врагами народа, и большинство погибло, а это были известные в партии люди: Голодед, Гамарник, Гикало, Криницкий, Кнорин, Адамович, Стакун, Волкович, Червяков.

А разве только партработники? А президенты нашей Академии наук Горин, Сурта, Домбаль где? Там же! Ректоры Минского университета, писатели Чарот, Головач, Жилунович. Военные работники БВО Егоров, Уборевич, Белов.

Кстати, здесь говорили о причастности к делу Гикало тов. Маленкова. Я по этому поводу хочу сделать заявление, которое прошу иметь в виду при проверке этого дела.

В Белоруссии есть документ о невинно уничтоженном писателе Жилуновиче, академике нашей Академии наук. Так вот с этого ареста начинается дело на тов. Гикало. Арестовали Жилуновича и добивались от него показаний на первого секретаря ЦК КПБ Гикало, он не давал этого показания и стал давать такие показания после посещения Минска тов. Маленковым. В деле есть справка о том, что после того, как в тюрьме МГБ тов. Маленков участвовал в допросе Жилуновича и дал указания бить последнего, из того «выбили» показания на Гикало. И когда Жилунович впоследствии отказывался от своих неправильных показаний, его направили в психиатрическую больницу, там он умер, а показания первые были в основе дела Гикало, и он был невинно расстрелян. Это все видно в деле на тов. Гикало. Я об этом говорю второй раз, один раз уже говорил тов. Комарову.

Я это говорю в связи с предложением тов. Кагановича о том, чтобы не ворошить дела старые, так как это будет, как он сказал, развенчивать Сталина.

Я не верю, что они за Сталина хлопочут. И не верю не случайно. Вот здесь присутствует тов. Пономаренко, он сам, может быть, об этом расскажет, я это от него слышал не сегодня, а давно, лет 15 тому назад или даже до войны.

В 1938 году был подготовлен арест в Белоруссии писателей Я. Купалы и Якуба Коласа. Уже ордер был подписан, но, как рассказывает тов. Пономаренко, усомнившись в правильности такой меры по отношению к тт. Купале и Коласу, он поехал к тов. Сталину и начал говорить о необоснованности ареста этих писателей. Так чем кончилось их дело: их вместо ареста тогда же наградили орденами Ленина, и они оба в войну проявили себя как настоящие патриоты, и один и другой честно, до последних дней своей жизни верно служили Родине. А Я. Колас последние годы своей жизни был членом ЦК КПБ и депутатом Верховного Совета СССР.

Значит, я из этого делаю вывод, что если бы люди, которые были около Сталина, не выслуживались бы на кровавых делах, не читая не подписывали списками дела-приговоры, а как честные коммунисты говорили бы Сталину правду, не пролилось бы столько крови наших людей.

Я думаю, что они были плохие помощники Сталину, они у него возбуждали в последние годы жизни жажду к репрессиям. Они ловко пользовались слабостями и недостатками Сталина, подливая масло в огонь. И я думаю, тов. Каганович, ворошить дела надо, это не будет вредно, особенно для тех, кто не виновен, а прольет свет на настоящих заплечных дел мастеров. Это надо ради уроков и семей, чьи родные и близкие безвинно погибли».

Белорусские руководители второй половины 50-х – первой половины 60-х годов не отличались смелостью перед союзным центром. Наверное, перед ними маячили судьбы их предшественников.

19 октября 1961 года. Пятое (утреннее) заседание ХХII съезда КПСС. Выступает первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии К. Т. Мазуров. В отличие от представителей других союзных республик, которые гневно клеймили действия раскольников в их регионах, Мазуров, как и четыре года ранее, на июньском Пленуме ЦК 1957 г., предельно осторожен и осмотрителен.)


Из выступления первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии К. Т. Мазурова на ХХ II съезде КПСС:

«На июньском Пленуме ЦК в 1957 году приводились материалы, свидетельствующие о том, что Молотов, Каганович и Маленков лично повинны в массовом избиении кадров партии, грубейших нарушениях советской законности. Они тогда каялись на Пленуме, фарисейски признавали свою косвенную вину в преступлениях, совершенных Ежовым, Берией и их подручными. Тогда еще не все было известно членам ЦК. Уже после разгрома антипартийной группы коммунисты помогли Центральному Комитету разоблачить до конца организаторов антипартийной группы, в частности Маленкова.

Особенно тяжелы и трагичны плоды деятельности этого человека в белорусской партийной организации. Как известно, в 1935-1936 гг. в партии проходила проверка и обмен партийных документов. Маленков, работая в то время в аппарате ЦК, использовал эту кампанию для избиения честных коммунистов и вместе с Ежовым создал версию о существовании в Белоруссии разветвленного антисоветского подполья, которое возглавляли будто бы партийные и советские руководители республики. На основании этой версии в Компартии Белоруссии при обмене партийных документов была исключена из партии половина всего состава партийной организации.

Когда председатель Совнаркома республики тов. Голодед на пленуме ЦК Компартии Белоруссии поставил под сомнение итоги проверки и обмена партийных документов, Маленков выехал в Белоруссию и учинил разгром руководящих кадров республики. В результате его деятельности во время его пребывания в Белоруссии почти весь руководящий состав республики, в том числе секретари ЦК, председатель Совнаркома, наркомы, многие руководители местных партийных и советских органов и представители творческой интеллигенции были исключены из партии и многие из них арестованы.

Все эти ни в чем не повинные люди сейчас реабилитированы, причем многие посмертно.

Теперь еще более понятным становится поведение Маленкова и других фракционеров, всячески стремившихся замести следы своих преступлений перед народом. Коммунисты Белоруссии считают невозможным дальнейшее пребывание Маленкова в партии».


Из статьи Т. Протько «Объединенное антисоветское подполье» («Энциклопедия истории Белоруссии», т. 1, Минск, 1993 г.):

«ОАП, общее название «антисоветских диверсионно-вредительских, шпионских, террористических и повстанческих организаций», вымышленных в 1937-38 гг. сотрудниками НКВД БССР, чтобы привлечь к уголовной ответственности и организовать ряд политических процессов в Белоруссии. Главный мотив обвинения членов «ОАП» – «борьба против Коммунистической партии и советского правительства». К членам «ОАП» были причислены также активные сторонники «генеральной линии» ВКП(б), которые должны были отвечать за ошибки, допущенные в ходе «социалистического строительства».

Согласно обвинительным актам, «ОАП» состояло из 6 самостоятельных организаций: «правых», «бундовско-сионистской», «национал-фашистской», «троцкистско-террористической», «шпионско-повстанческой», «эсеровской». Подводя итоги «борьбы» с «ОАП», начальник 4-го отдела УГБ НКВД БССР 1.6.1938 г. писал: «Уже в 1930-31 годах троцкисты, правые, нацфашисты, эсеры, бундовцы, меньшевики, сионисты, пеовяки, церковники и сектанты в своей борьбе против нас слились вместе и имели свой объединенный антисоветский центр, которым руководили польские, немецкие и латвийские разведывательные органы. Объединение антисоветских сил в борьбе против советской власти было столь тесным, что иногда трудно распознать, где кончается троцкистское подполье и где начинается национал-фашистская или правая организация».

В 1937-38 гг. за участие в «ОАП» было арестовано и осуждено свыше 2570 человек, в том числе 1015 «церковников и сектантов», 585 «эсеров», 377 «троцкистов и зиновьевцев», 198 «бундовцев», 177 «правых», 138 «национал-фашистов», 57 «клерикалов», 27 «сионистов», 7 «меньшевиков». Значительная часть членов «ОАП» до ареста работала на руководящих должностях в партийном, советском и хозяйственном аппарате республики. Как участники «ОАП» были арестованы 23 члена ЦК КП(б)Б и ЦК ЛКСМБ, 16 членов ЦИК и СНК БССР, «изобличено» 40 наркомов и их заместителей, 24 секретаря окружных, городских и районных комитетов КП(б), 20 председателей окружных, городских и районных исполнительных комитетов, 179 руководящих советских и хозяйственных работников, 25 академиков и научных работников АН БССР, 20 писателей и литературных работников.

Обвинения основывались исключительно на показаниях свидетелей и признаниях арестованных, полученных после жестоких пыток. Руководители и активные члены организаций «ОАП» были приговорены к расстрелу, остальные – к разным срокам исправительно-трудовых лагерей. Реабилитация членов «ОАП» происходила в течение 1955-1989 гг.»


Г. А. Куманев, военный историк:

«О прямой ответственности Сталина за развязанные репрессии и за гибель вследствие этого многих безвинных советских граждан П. К. Пономаренко говорил с какой-то досадой и огорчением. Белорусская республика от тех беззаконий сильно пострадала. Ведь, по его словам, в 1937-1938 годах из 100 уцелели только три секретаря: Чернышев, Кравченко и Новиков. Тогда же были объявлены «врагами народа» все секретари ЦК Компартии Белоруссии, председатели Совнаркома БССР и председатели ЦИК или Президиума Верховного Совета БССР, которые занимали эти посты с 1918 по 1938 годы, за исключением самого Пономаренко, который был избран первым секретарем ЦК ВКП(б) в 1938 году.

Оказались подвергнутыми репрессиям и многие деятели белорусской культуры. Уже были подписаны ордера на арест Янки Купалы и Якуба Коласа. «Мне пришлось лично ходатайствовать за них перед Сталиным. Только это решило их судьбу, спасло, без всякого преувеличения, от печальной участи», – заметил П. К. Пономаренко».


Выступление первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии Н. С. Патоличева на июльском (1953 г.) Пленуме ЦК КПСС:

«Товарищи, мы прослушали подробный доклад товарища Маленкова, выступления товарищей Хрущева, Молотова, Булганина, Кагановича, и перед каждым из нас сейчас раскрыта полная картина, и у меня, например, первой возникла та мысль, что 3 месяца – не такой уж большой срок, который потребовался, чтобы разоблачить и обезвредить столь хитрого и опасного врага партии и государства, каким оказался Берия.

Надо сказать, что руководители партии и правительства, члены Президиума Центрального Комитета в таком сложном деле проявили стойкость и решительность и, я бы сказал, необходимую гибкость и умение.

Больше всего, товарищи, радует то, что члены Президиума Центрального Комитета в сложный и ответственный момент для партии и государства действовали сплоченно, действовали так, как это и требовалось от ленинско-сталинского Центрального Комитета. Теперь наш Центральный Комитет будет еще сильнее, еще монолитнее, а под его руководством и вся наша партия.

Мы, члены Центрального Комитета, одобряем действия Президиума Центрального Комитета.

Хотел бы сказать по национальному вопросу. Как известно, Берия в своих враждебных авантюристических целях выступил под флагом якобы ликвидации извращений национальной политики нашей партии, а на самом деле это было еще невиданное в истории советского государства действительно извращение ленинско-сталинской национальной политики, извращение, рассчитанное на подрыв доверия к русскому народу, на разрыв великой дружбы народов нашей страны.

Я, например, считаю, что это была самая настоящая диверсия со стороны Берия. Видимо, впервые в истории нашего многонационального государства имеет место то, когда опытные партийные, советские кадры, преданные нашей партии, снимаются с занимаемых постов только потому, что они русские.

Начальник Могилевского областного управления МВД тов. Почтенный почти всю жизнь работает в Белоруссии и не менее 20 лет на чекистской работе. Снят Берия только за то, что он русский.

Берия одним взмахом без ведома партийных органов, а в Белоруссии без ведома ЦК Белоруссии снял с руководящих постов русских, украинцев, начиная от министра МВД Белоруссии, весь руководящий состав министерства и областных управлений. Готовилась такая замена до участкового милиционера включительно.

Берия своими враждебными действиями в национальном вопросе нанес огромный вред. Мне думается, что Президиум Центрального Комитета незамедлительно все это поправит, даст правильные четкие указания партийным организациям в национальном вопросе на основе учения Ленина – Сталина.

Что касается укрепления МВД и улучшения руководства со стороны партийных органов, необходимо, с моей точки зрения, решительно ликвидировать последствия враждебной деятельности Берия в деле расстановки кадров.

Надо восстановить на прежних местах изгнанные им, Берия, кадры и тем самым показать, что все это никакого отношения не имеет к линии нашей партии, к деятельности Центрального Комитета.

Далее, так как Берия изгнал из ЧК всех партийных работников, направленных партией в органы для их укрепления, необходимо возвратить эти кадры и послать дополнительно партийных работников.

Молотов. Все партийные кадры?

Патоличев. Почти все, которые посылались за последнее время.

Г о л о с с м е с т а. Была директива отчислить.

Молотов. Всех не отчислишь. Там большинство честных.

Патоличев. Именно честных. Берия засорил чекистские кадры политически сомнительными людьми. Он их набрал, подобрал не случайно, ему нужны были головорезы. Необходимо решительно очистить органы от этих людей.

Далее, я хотел сказать, товарищи, что в Чека работает немало честных людей. Они, как могли, сопротивлялись действиям Берия, его действиям на отрыв органов от партии. Я могу приводить очень много примеров по Белоруссии, но в этом нет необходимости. Остановлюсь только на нескольких. Дело доходило до того, что однажды министр МВД товарищ Баскаков был в кабинете первого секретаря ЦК. Ему позвонил Берия и говорит: «Ты где?» – «В ЦК, у первого секретаря». – «Иди к себе, позвони». Товарищ Баскаков доложил, что было такое требование, пошел, позвонил. Было дано указание собрать национальные данные от чекистских органов, не докладывая об этом ЦК Белоруссии. Но товарищ Баскаков немедленно доложил ЦК. Он отказался писать записку, тогда его вызвали в Министерство в Москву и заставили писать, а затем как неугодного прогнали.

Я хочу сказать, товарищи, что Берия не только в партии, в народе, но и в органах не имел и не мог иметь опоры. Этим и вызваны его действия по изгнанию партийных работников, честных чекистских кадров из органов и засорение этих органов своими людьми, ему угодными.

Товарищи, я полностью согласен с высказываниями членов Президиума Центрального Комитета относительно необходимости усиления партийной работы, усиления политического воспитания коммунистов, трудящихся, более успешного решения целого ряда неотложных хозяйственных задач. Мы из этого сделаем для себя самые необходимые выводы.

В заключение хочу сказать. Разоблачение врага и авантюриста Берия еще и еще раз напоминает, как дорого нам единство рядов партии, единство и сплоченность руководящего ядра нашей партии.

Президиум Центрального Комитета благодаря своему единству, сплоченности сделал неоценимое дело – уберег партию и государство от большой беды. При таком единстве мы непобедимы. Это единство надо беречь как зеницу ока.

Настоящий Пленум Центрального Комитета показывает непоколебимую сплоченность и стойкость ленинско-сталинского Центрального Комитета.

Товарищи, я считаю своим партийным долгом заявить, что партийная организация Белоруссии, как и вся наша партия, активно поддержит действия ЦК, теснее сплотится вокруг нашего ленинско-сталинского Центрального Комитета».


«Дела» Притыцкого и Купревича


Июль 1953 года. В Минске проходит пленум ЦК Компартии республики. В докладе Н. С. Патоличева, в ряде выступлений упоминалось так называемое «Дело С. О. Притыцкого», возникшее в пору его работы первым секретарем Гродненского обкома партии. В чем суть этого «дела»? Пояснения на сей счет пленуму дал сам Сергей Осипович, будучи в тот период заместителем заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КПБ.


Из стенограммы выступления С. О. Притыцкого:

«Я не знаю, где Берия и что с ним, но я утверждаю, что его правой рукой во враждебной, антипартийной и антигосударственной деятельности на территории Белоруссии был Цанава. На самом деле, товарищи, когда речь идет о противопоставлении органов МВД партии, попытке поставить органы МВД над партией, подчинить партию органам МВД, то я спрашиваю, разве Цанава этого не делал, разве Цанава не противопоставлял органы МВД партии, разве он не пытался поставить органы МВД над партией и не контролировал через органы МВД деятельность партийных органов? Кому из руководящих работников республики и секретарей обкомов партии не известно, что при Гусарове Цанава навязывал свою волю, по существу диктовал Центральному Комитету партии, о чем упоминали здесь товарищи.

(Цанава (Джанджава Л. Ф.) – нарком внутренних дел, нарком госбезопасности БССР в 1938-1941 гг., заместитель начальника Управления особых отделов НКВД СССР в 1941-1942 гг., одновременно в 1941-1943 гг. начальник особого отдела Западного, Центрального фронтов. В 1943-1951 гг. нарком (министр) госбезопасности БССР. В 1951-1952 гг. заместитель министра госбезопасности СССР. С 1952 г. находился на пенсии. В 1953 г. после ареста Берии был арестован. В 1955 г. покончил жизнь самоубийством в тюрьме.

Гусаров Николай Иванович – первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии в 1947-1950 гг., предшественник Н. С. Патоличева, русский, из «привозных», прежде работал первым секретарем Пермского обкома партии, в аппарате ЦК ВКП(б). Снят с должности руководителя республиканской партийной организации «за неправдивое информирование ЦК ВКП(б) о состоянии дел в республике», «игнорирование коллегиальности руководства», «самоличное изменение решений Бюро ЦК», «неправильное отношение к критике недостатков». – Н. З.)

Он пытался это делать и при тов. Патоличеве, правда, не в такой наглой форме и не в таких размерах. Я согласен с тт. Климовым и Ветровым, что, видимо, тов. Патоличеву было нелегко работать, когда за спиной Цанавы стояло по меньшей мере 5-6 членов Бюро ЦК партии. Кто не знает о том, что по отношению к руководящим работникам республики, в том числе к работникам партийного аппарата, решающее слово принадлежало Цанаве? А разве он не шельмовал честных работников, разве он не организовывал слежку за руководящими партийными работниками? Если бы тов. Климов коснулся этого вопроса, он мог бы рассказать, как зам. председателя Молодечненского облисполкома тов. Марков вербовался Цанавой для того, чтобы подслушивать и следить за Климовым, а после этого докладывать органам МВД, что делается на квартире у тов. Климова, о чем Климов разговаривает со своей женой.

(Климов Иван Фролович – один из организаторов партийного подполья и партизанского движения в Белоруссии во время Великой Отечественной войны, в 1953 г. первый секретарь Молодечненского обкома партии; Ветров Иван Дмитриевич – крупный деятель партизанской войны в Белоруссии, командир партизанского соединения в Полесской области, в 1953 г. первый секретарь Полесского обкома Компартии Белоруссии.- Н. З.)

Между прочим, одними из излюбленных выражений Цанавы были «троцкист», «провокатор». Достаточно было Цанаве эту кличку приклеить любому руководящему работнику, как все шарахались в сторону от данного товарища и ему не было оправданий, потому что «так сказал сам Цанава». (Голоса: правильно.)

А разве Цанава не изгонял из органов МВД честных товарищей и не окружал себя угодными ему подхалимами и карьеристами, вроде Фролова, который за особое усердие в стряпании фальшивок против Гродненского обкома партии был выдвинут заместителем министра МВД. Пусть сами чекисты скажут, так это или нет.

Но возникает другой вопрос. Почему не менее распоясавшийся и не менее обнаглевший, чем Берия, Цанава мог творить подобные безобразия и все это ему сходило?

Это происходило потому, что такие члены Бюро ЦК КПБ, как Козлов, Клещев, Зимянин, Абрасимов, пренебрегая партийными принципами, а руководствуясь чисто личными соображениями собственного благополучия, потворствовали ему. Некоторые товарищи, как, например, Абрасимов, считали за особое достоинство быть в личных дружественных взаимоотношениях с Цанавой, а отдельные из членов Бюро ЦК партии помогали Цанаве творить эти дела. Разрешите привести некоторые факты.

(Козлов Василий Иванович – Герой Советского Союза, один из организаторов партийного подполья и партизанского движения на оккупированной немцами территории Белоруссии, в 1953 г. Председатель Президиума Верховного Совета БССР; Клещев Алексей Евгеньевич – Герой Советского Союза, видный организатор партизанского движения, в 1953 г. Председатель Совета Министров БССР; Зимянин Михаил Васильевич – в 1953 г. второй секретарь ЦК Компартии Белоруссии; Абрасимов Петр Андреевич – заместитель Председателя Совета Министров БССР в 1953 г. – Н. З.)

В 1949 году на ХIХ съезде КПБ, на совещании руководителей делегаций во время выдвижения кандидатур в руководящие органы КПБ мною был дан отвод бывшему начальнику Гродненского областного управления МГБ Фролову, как недостойному быть членом Центрального Комитета.

Кстати сказать, партийная организация областного управления МГБ провалила его на выборах. После этого, вопреки Уставу партии, Зимянин позвонил, чтобы его избрали от другой партийной организации. мест: в парторганизации кирпичного завода.)

Вот видите, товарищи подсказывают. Его пришлось избрать от парторганизации кирпичного завода. Вот каким авторитетом пользовался Фролов, что даже в своей партийной организации МГБ он не был избран.

Помню, все секретари обкомов партии со мной единогласно согласились, и кандидатура Фролова была вычеркнута из списка.

Но дело в том, что, когда узнал об этом Цанава, то на второй же день в экстренном порядке было созвано вторичное совещание в кабинете у Гусарова, уже с присутствием Цанавы, который, не допуская каких-либо возражений, настоял на включении кандидатуры Фролова в список для тайного голосования, правда, уже не в члены, а кандидатом в члены ЦК КПБ. Таким образом, Цанава навязывал свою волю не только Бюро, а и съезду партии.

С этого момента началась травля Гродненского обкома партии, которая продолжалась три года.

Деятельность Гродненского обкома партии была парализована, ибо он не успевал отбиваться от атак Цанавы и его прислужников.

В чем это выражалось? Например, в Радуньском районе начальником УМГБ работал Серебренников – пьяница и политически ограниченный человек, который противопоставил себя райкому партии, заявляя, что «я райкому партии не подчиняюсь и не будь я Серебренниковым, если не сверну голову секретарю райкома партии Козеловко».

Обком партии проверил этот факт и на закрытом бюро Серебренникову записал выговор. После этого Притыцкий был вызван на закрытое Бюро Центрального Комитета КПБ. Постановление Бюро обкома партии отменили. Таким образом, реабилитировали Серебренникова, как бы сказав ему: «Продолжайте в том же духе». Притыцкому записали: «Указать». А Козеловко спустя некоторое время под предлогом перегибов в области сельского хозяйства был снят с работы.

То же самое, примерно, произошло после того, как обком партии подверг критике деятельность бывшего начальника Лидского ГРО МГБ тов. Талерко, который по указанию Фролова стал проверять деятельность Лидского райкома партии. Я уже не говорю о тех бесчисленных, фантастических измышлениях, которые следовали и в открытом и в зашифрованном виде из Минска в Москву «о якобы политическом неблагополучии в Гродненской области».

Вот, например, в 1949 году в Желудокском районе, в колхозе имени Булганина, женщины хотели убирать рожь единолично. На этой почве возникло недоразумение, и в Москву было доложено, что в Гродненской области восстание колхозников против Советской власти. Выезжали комиссии из Москвы и из Минска, две недели проверяли. Вот тов. Захаров – он участник этой комиссии. Эти комиссии ничего не могли обнаружить, никакого восстания. (Смех в зале.)

Спрашивается, для чего это нужно было делать? Для того, чтобы дискредитировать, терроризировать областной комитет партии, не дать нормально работать в тяжелый период коллективизации. Вот в чем заключаются, тов. Козлов, перегибы, которые вы приезжали проверять. (Смех в зале.)

Вот еще один пример о гнусной и подлой деятельности Цанавы и беспринципности отдельных членов Бюро ЦК КПБ. 18 июля 1950 года на пленуме Гродненского обкома партии в проекте постановления было записано, что органы МГБ плохо содействуют делу коллективизации. Наряду с этим отдельные товарищи: Киштымов – зам. председателя Гродненского облисполкома, Сукачев – пред. Гродненского райисполкома выступили с критическими замечаниями в адрес Фролова. И вот что из этого получилось. Пленум еще не закончил свою работу, как по настоянию Цанавы от нас была потребована стенограмма пленума. А спустя два дня от нас потребовали неправленую стенограмму пленума, хотя на этом пленуме присутствовал секретарь ЦК КПБ тов. Ганенко, который мог бы доложить ЦК КПБ о том, как прошел пленум обкома партии. А 2-го августа к нам приехала «чрезвычайная» комиссия в составе Козлова, Цанавы, Абрасимова и Макарова. «Комиссия» по отношению к членам бюро обкома партии применяла невиданные в партийной практике методы шантажа, третирования и запугивания, а отдельных секретарей райкомов партии держали по два часа навытяжку. Вот, к примеру, тов. Турика, который здесь присутствует, тов. Яскевича и других, и допрашивали их, как они смели голосовать за проект постановления пленума обкома партии, в котором упоминались органы МГБ. Мне скажут, что это невероятно, я с этим согласен, но это факт. Комиссия побыла два дня в Гродно и представила на Бюро ЦК справку, которую, кстати сказать, комиссия скрыла от Гродненской парторганизации, постеснялась дать ту стряпню, которую сделали в угоду Цанаве. После этого Притыцкий был снова вызван на закрытое Бюро ЦК КПБ, где тов. Абрасимов, без никакого зазрения совести, от имени комиссии, в угоду Цанаве, внес предложение снять с работы секретарей обкома Притыцкого, Романова, а зам. председателя облисполкома тов. Киштымов к этому времени уже был снят с работы в срочном порядке, правда, позже он был восстановлен.

Я спрашиваю у тт. Козлова, Абрасимова и у тов. Макарова, этот вопрос им задал и тов. Королев: чем руководствовалась комиссия и во имя какой цели вы это делали?

Благодаря упорству тов. Патоличева и вмешательству ЦК КПСС это предложение не было осуществлено. И когда тов. Козлов отвечает на вопрос Королева, вы меня простите, тов. Козлов, мне как коммунисту стыдно за вас, так выкручиваться, как выкручиваетесь здесь на пленуме ЦК, просто стыдно. Если есть у вас объективность, то вы сегодня на пленуме ЦК должны были признать, что допускали грубейшую ошибку. Когда речь идет о деле Притыцкого, о глубине дела, я вас спрашиваю, на что вы намекаете. Если у вас есть что-либо к Притыцкому, то дайте пленуму ЦК ответ, что вы к нему имеете. (Голоса из зала: правильно.)

Если речь идет о глубине дела, то я доложу пленуму. Когда Цанава и Фролов не смогли сесть на шею обкома партии, как сидели на шее Центрального Комитета, Цанава решил свернуть голову Притыцкому, сделать то, чего не сделали польские фашисты. Я говорю об этом потому, что предыдущие товарищи упоминали обо мне.

Но я считаю, что если против меня враги нашей партии и советского народа фабрикуют дела, то это значит, что я твердо стою на правильной линии, что я стою на партийных позициях, которые я не променяю на личное благополучие, так, как это делают некоторые члены Бюро ЦК, говорящие о глубине дела Притыцкого. (Аплодисменты.)»

Из выступления Сергея Осиповича следует, что МГБ республики в лице его руководителя Цанавы и областное управление МГБ в лице его начальника Фролова «копали» под первого секретаря обкома партии просто так, без всякого на то основания, из-за присущей им природной зловредности. Ярлыки, навешанные им, в духе той терминологии, которая зазвучала в речах партийных функционеров после ареста Берии. И примеры, которые привел Притыцкий, были в том же духе – мол, Цанава хотел поставить партийные органы под свой чекистский контроль. Его работники настолько были уверены в своей вседозволенности, что начали проверять райкомы партии!

И все же в выступлении Сергея Осиповича чувствуется какая-то недосказанность. Причины конфликта с начальником областного управления МГБ Фроловым выглядят неубедительно. В интерпретации Притыцкого получается, что Фролов начал его травлю после того, как он отвел кандидатуру чекиста в состав ЦК КПБ. «С этого момента началась травля Гродненского обкома партии, которая продолжалась три года», – говорит Притыцкий. Следовательно, все примеры, которые он привел в своем выступлении, относились именно к этому периоду времени.

Возникает закономерный вопрос: на основании чего Сергей Осипович отвел кандидатуру Фролова? Какие поступки главного чекиста области возмутили первого секретаря? Ответа в его выступлении нет.

Одной-двумя фразами коснулся причин этого конфликта в заключительном слове на пленуме первый секретарь ЦК Компартии республики Н. С. Патоличев. Именно коснулся, притом причин не главных, а второстепенных. То есть всей правды не сказал.


Из заключительного слова Н. С. Патоличева на июльском (1953 г.) пленуме ЦК Компартии Белоруссии:

–  Позвольте ответить или высказать свое мнение на поставленные вопросы в выступлениях участников пленума. На пленуме ЦК много говорилось о Цанаве. Я уже сказал в своем докладе, что Цанава действовал неправильно, что он клеветал на людей, сталкивал руководящих работников между собой, разобщал Бюро ЦК.

Почему он так долго действовал, а члены Бюро ЦК знали и мер не принимали? На этот вопрос, товарищи, можно ответить.

Я на этот вопрос отвечаю так. Цанаве удалось так разобщить работников Бюро ЦК, что всякий более или менее заслуживающий внимания вопрос, относящийся к кадрам, всегда вызывал различные толкования, различные предложения, различные мнения и трудно было решать эти вопросы.

Можно ли было своевременно призвать к порядку Цанаву? Да, можно. Но для этого нужно было единство хотя бы в минимальной степени.

К моему приезду в Белоруссию, как я понял по обстановке, в Бюро ЦК никакого единства не было, была очень сильная разобщенность. И хотя при различных таких встречах по поводу Нового года или какого-либо праздника всегда товарищи пытались обниматься, целоваться, ненавидя друг друга. Это мне в глаза бросалось, и все это нужно было преодолевать.

Считаю, и раньше я об этом говорил и сейчас могу сказать, что сильно повинны в том, что не был своевременно разоблачен Цанава, тт. Козлов и Абрасимов, которые были с ним в очень близких приятельских отношениях.

Знали ли они, что Цанава враждебно действует? Я думаю, что они не знали, они здесь проявили слепоту. Выяснилось же больше, что Цанава и на них написал, в том числе и на Абрасимова, который, конечно, близок был, нужно прямо сказать, служил ему.

Я понимаю, что товарищи сейчас раскаиваются, очень серьезно раскаиваются, но так было.

Виноват и тов. Козлов. Очень серьезно виноват. Его положение высокое в Коммунистической партии Белоруссии. Я об этом ниже скажу. И он мог бы занимать несколько иную позицию. Было очень трудно преодолевать все это.

Нашли ли мы выход? Да, нашли. Был единственный выход – сделать так, чтобы Цанава из Белоруссии уехал. Иного выхода я, как первый секретарь ЦК, в то время не нашел.

Улучшилась ли обстановка в связи с выездом из Белоруссии Цанавы? Улучшилась. Но не настолько, чтобы во всех вопросах деятельности Бюро ЦК были обеспечены коллегиальность, коллективность, дружное решение вопросов. То, что он клеветал на работников, писал, то, что он дезорганизовал работу ЦК, это факт. Сейчас он в тюрьме сидит. Видимо, будет правильно, если мы сейчас лишим его депутатских полномочий. (Голоса: правильно, безусловно.)

А товарищи, которые особенно близки к нему были, должны понять и их партийный долг сделать из этого вывод. Такая их тройственная дружба, видимо, выгодна была и самому Цанаве и им тоже. Поэтому я бы считал, и я убежден, что это так и будет, что и тов. Козлов, и тов. Абрасимов для себя сделают серьезные выводы. Они допустили очень большую близорукость. А вы представляете себе, когда три члена Бюро почти во всех вопросах блокируются?

Далее, я хотел бы остановиться на так называемом деле тов. Притыцкого. Об этом очень много говорили, но не все в курсе дела. Напомню, что я прибыл в Белоруссию 6 июля 1950 года. Дело Притыцкого возникло 18 июля 1950 года. Как оно возникло? 18 июля состоялся пленум Гродненского обкома. На этом пленуме присутствовал бывший секретарь ЦК тов. Ганенко. На пленуме обкома выступил ряд товарищей, выступал и тов. Притыцкий, и они покритиковали, причем в очень легкой форме, деятельность органов МГБ. Тогда возглавлял органы МГБ в Гродненской области Фролов. Это было 18 или 19 июля. Видимо, немедленно все было передано сюда, в Минск. Словом, в этот же день началась, без преувеличения, целая свалка между Цанавой, Зимяниным, Ганенко. А 27 июля, т. е. через 9 дней после этого пленума, поступила большая записка Цанавы, ставящая всю работу обкома и работу Притыцкого – секретаря Гродненского обкома, под сомнение, требующая рассмотрения этого вопроса на Бюро ЦК.

(Заметим первое несоответствие. По словам Притыцкого, конфликт между обкомом и областным управлением МГБ начался в 1949 году, на совещании руководителей делегаций во время выдвижения кандидатур в руководящие органы, когда Сергей Осипович дал отвод начальнику Гродненского областного управления МГБ Фролову. Патоличев указывает другую дату – июль 1950 года, когда на пленуме обкома Притыцкий и другие выступающие покритиковали работу органов МГБ. – Н. З.)

Бюро Центрального Комитета рассмотрело эту записку и решило послать комиссию. От поездки с комиссией Зимянин отказался, Чернышев отказался, Ганенко отказался. Знали, что тут дело неладное. Но комиссию надо было создавать, и мы создали такую комиссию в составе Козлова, Абрасимова, Цанавы и Макарова.

(Ганенко Иван Петрович – один из организаторов партийного подполья и партизанского движения в Белоруссии, в 1950-1952 гг. секретарь ЦК КПБ, в 1951-1960 гг. инспектор ЦК КПСС, первый секретарь Астраханского обкома КПСС; Чернышев Василий Ефимович – тоже крупный партизанский деятель, Герой Советского Союза, в 1950 г. секретарь ЦК КПБ, с 1951 г. первый секретарь Калининградского обкома, с 1959 г. первый секретарь Приморского крайкома КПСС, в 1969 г. заместитель председателя Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. – Н. З.)

Конечно, в комиссию Цанаву допускать не надо было ни в коем случае. И вообще такое комплектование комиссии, как Козлов, Абрасимов, Цанава и Макаров, было большой ошибкой. Лучше бы их не посылать. Лучше бы мне самому поехать. Но я работал тогда в Белоруссии всего только 10 дней и, честно говорю, очень многого не знал. Комиссия представила докладную записку с выводами.

Я бы не сказал, что комиссия давала убийственные выводы, но вопрос об укреплении руководства ставился. Этот вопрос очень серьезно обсуждался на Бюро ЦК, и было решено не освобождать тов. Притыцкого от работы.

Если бы наша комиссия подошла к решению вопроса правильно, объективно, то безусловно с этим вопросом могло бы быть и закончено.

Но я думаю, что очень многие товарищи помнят, как неоднократно на Бюро ЦК Цанава и другие заявляли, почему до сих пор Притыцкий работает, почему нам – трем членам Бюро не верят. Это выражение было сказано может быть раз 10, т. е. производился нажим на Бюро ЦК. Этот нажим не имел бы воздействия, но дело в том, что, как известно, во второй половине 1950 и в начале 1951 года мы проводили очень большую работу по коллективизации. Вам известно, что большую часть коллективизации мы провели именно в это время – во второй половине 1950 и в первой половине 1951 года.

В Гродненской области дело шло очень туго, было много ошибок, недостатков. Нельзя сказать, что у тов. Притыцкого к тому времени было достаточно опыта, но задача Бюро состояла в том, чтобы помочь тов. Притыцкому правильно организовать дело в этой сложной обстановке.

Но если вы вспомните, как все это дело шло (мне товарищи не дадут кривить душой в этом деле, потому что многие знают каждый факт) – стоило двум-трем женщинам сказать, что они решили убирать хлеба вручную, а не комбайнами, то ли какая-нибудь деревня решила убирать единолично, а не коллективно, потому что колхоз только что организовался,- как каждый такой факт преподносился как проявление антисоветских выступлений.

Но это еще не все. Примерно в ноябре месяце 1950 года, в это время тов. Притыцкий продолжал работать первым секретарем обкома, поступает большая записка Цанавы, ставящая под сомнение политическую честность и порядочность тов. Притыцкого. Я лично это дело понимаю так: раз Цанаве не удалось сшибить тов. Притыцкого таким путем, по деловым соображениям, он решил его политически скомпрометировать. Была написана большая записка на мое имя. Вы знаете, как пишут такие записки, в иной и пять лет не разберешься. Так было и с запиской о тов. Притыцком. А его политическая благонадежность была поставлена под сомнение. Передо мной, как перед первым секретарем ЦК, стал вопрос очень остро. За этой запиской последовали другие, уже и о родственниках тов. Притыцкого, и о родственниках его жены. Я поехал в Центральный Комитет КПСС и доложил о всех этих материалах товарищу Маленкову. Мне товарищ Маленков сказал: «Не верьте Цанаве, пусть он докажет». Я уехал из ЦК с таким настроением, чтобы тов. Притыцкий продолжал работать. Время шло, обстановка усложнялась. Я вторично поехал в Центральный Комитет и по совету товарища Маленкова внес предложение отозвать тов. Притыцкого в ЦК КПБ с тем, чтобы дальше не усложнять обстановку, но и не давать его компрометировать.

Несколько месяцев тому назад, это было далеко еще до того, как шла речь о моем освобождении, я был на приеме у товарища Маленкова и напомнил ему об этом факте, и была договоренность о том, чтобы полностью реабилитировать тов. Притыцкого. Я звонил тов. Притыцкому, когда он был в отпуске в Сочи, и высказал мнение Бюро ЦК, что у нас настроение вас полностью реабилитировать.

Таким образом, то, что этим вопросом так серьезно заинтересовался пленум Центрального Комитета, это вполне законно и естественно. Я думаю, что я даю полное объяснение по этому вопросу и думаю, что пленум поддержит Бюро ЦК в том, чтобы тов. Притыцкого полностью реабилитировать. (Голоса с мест: правильно.)»

Патоличев тогда не раскрыл содержания записки Цанавы, ограничившись абстрактной фразой о его политической неблагонадежности. Что же в ней было такого жгуче секретного, что сам Маленков посоветовал Патоличеву отозвать Притыцкого в распоряжение ЦК КПБ, то есть фактически снять с должности первого секретаря обкома? Только ли компрометирующие материалы на родственников партийного вождя областного масштаба? Содержание записки Цанавы Николай Семенович раскроет гораздо позднее, когда будет пенсионером.

Читая закупоренные в архивные сейфы материалы того пленума, отмечая неожиданно смелые обвинения в адрес нестрашного уже Цанавы, я невольно подумал: а если бы Берия в то время не был арестован и Цанава продолжал бы находиться на своем посту? Наверное, политическая конъюнктура вынудила бы моих земляков давать совсем другие оценки главным фигурантам этого дела.

Ишь, как расхрабрились белорусские руководители, узнав, что верх в Кремле взяла другая группа, нейтрализовавшая Берию и его ставленников на местах.

Самое прискорбное – следовать в фарватере политического курса, прокладываемого совсем в другом месте, не иметь собственного мнения, менять его в соответствии с требованиями очередной победившей в Кремле группы. Я уже писал, что участники пленума вынуждены были отменять многие пункты своего постановления, принятого этим же составом ЦК месяцем раньше – в июне. То есть не была доказана ни невиновность Притыцкого, ни вина Цанавы. Поступили так, чтобы заверить новых хозяев Кремля в безусловной поддержке их линии. Правовая сторона вопроса была заменена политической.


Эта история имела продолжение.

Официальная трактовка. Сергей Осипович Притыцкий – человек из легенды. Член партии с 1932 года. В 1936 году Виленский окружной суд Польши приговорил его за революционную деятельность в рядах Коммунистической партии Западной Белоруссии к 15 годам тюремного заключения, а затем к смертной казни через повешение. И только могучая волна народного протеста в Советском Союзе, Польше, Англии, Франции, Америке и других странах мира вынудила польские власти не приводить в исполнение приговор. Видимо, не все знают, что героическая жизнь Сергея Притыцкого положена в основу кинофильма «Красные листья».

В тяжелых условиях вели борьбу коммунисты Западной Белоруссии.

Заработная плата рабочих-белорусов немногочисленных фабрик в Западной Белоруссии была на 45-65 процентов ниже, чем у варшавских рабочих. А в деревне 0,5 процента помещиков и кулаков владели 40,5 процента земли. Школы, книги, газеты для белорусов на белорусском языке почти полностью были запрещены. В государственных учреждениях не разрешалось разговаривать на белорусском языке. Унижалось национальное и человеческое достоинство белорусов. Но они не склоняли головы, не прекращали борьбы за социальное и национальное освобождение. Эту борьбу трудящихся возглавляла Коммунистическая партия Западной Белоруссии. Почти во всех городах, крупных местечках и деревнях существовали подпольные партийные и комсомольские ячейки.

С. О. Притыцкий был секретарем Слонимского окружного комитета комсомола и членом окружного комитета партии. Втершийся в доверие коммунистов провокатор выдал властям окружком. В результате предательства было арестовано около тысячи революционеров Западной Белоруссии. Центральный Комитет Компартии Западной Белоруссии принял решение уничтожить провокатора. Несколько попыток убить провокатора кончились неудачно. Тогда это поручили Сергею Притыцкому.

Первая попытка уничтожить предателя во время суда над коммунистами в Виленском окружном суде, где он выступал с показаниями, не увенчалась успехом – Притыцкому не удалось проникнуть в зал суда. В январе 1936 года состоялся второй судебный процесс над комсомольцами-студентами Виленского университета. Провокатор должен был давать показания.

На этот раз Притыцкий был в зале суда. И как только предатель появился в зале (а Притыцкий ждал его не менее пяти часов), наступил решающий момент. Притыцкий, мгновенно вынув из карманов два пистолета, рванулся к судейскому столу. И вот он рядом с провокатором. Один пистолет направлен под правое ухо, а другой в спину. Оба выстрела раздались одновременно. В зале паника. Притыцкий бежал, но и ему вслед полетели пули – две в бок, две в шею. Сергей упал. Его схватили, отвезли в госпиталь. Властям надо было его непременно вылечить – им нужен был живой Притыцкий. Ведь мертвых не вешают. Через полгода и состоялся тот самый окружной суд, который вынес смертный приговор. Полтора года просидел Притыцкий в камере смертников и более двух лет в тюрьмах.

В первые дни начавшейся Второй мировой войны политическим заключенным удалось вырваться из тюрьмы. Они двинулись на восток, навстречу Красной Армии. Отсюда и пришло спасение.

К его опыту подпольной революционной деятельности в Западной Белоруссии прибавился опыт партийной работы в условиях советской действительности. Во время Великой Отечественной войны Притыцкий работал вторым секретарем ЦК ЛКСМ Белоруссии. Участвовал в партизанском движении. После окончания Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б) был вторым, а затем первым секретарем Гродненского обкома партии.

А теперь о том, как Николай Семенович Патоличев комментировал «дело Притыцкого» много лет спустя, будучи на пенсии. Выходит, он не сказал на пленуме всю правду.


Из воспоминаний Н. С. Патоличева (конец 80-х годов):

«Цанава вручил мне записку о «подпольной контрреволюционной деятельности Притыцкого в Польше». Все, что до того было известно о героическом подвиге Притыцкого во время суда над комсомольцами, представлялось в другом свете, расценивалось как провокационные действия, направленные на то, чтобы способствовать разгрому Коммунистической партии Западной Белоруссии. Это был очень расчетливый шаг врага: не удалось скомпрометировать в деловом плане, попробуем в политическом. Положение оказалось очень затруднительным: ведь документ подписан министром госбезопасности.

(Вот она, разгадка дела С. О. Притыцкого. Вот что имел в виду Патоличев, когда на пленуме ЦК Компартии Белоруссии в июле 1953 года говорил, что на разбирательство обвинений, предъявленных Притыцкому Цанавой, потребуется пять лет. – Н. З.)

Как быть? Решил ехать в Центральный Комитет КПСС. Мне там твердо сказали: «Притыцкого мы хорошо знаем. Данным Цанавы о Притыцком верить не следует, его надо уберечь от нападок Цанавы». Мы уберегли Притыцкого и на этот раз. Однако обстановка осложнялась. Цанава засыпал меня все новыми «документами». Снова еду в Центральный Комитет. Вновь мне твердо заявили, что Притыцкого надо уберечь и из под удара вывести. «Отзовите его на работу к себе в ЦК, хотя бы в качестве инспектора», – посоветовали мне. Мы так и сделали.

(На пленуме ЦК Белоруссии Патоличев утверждал, что ездил к Маленкову. Маленков в те годы был вторым человеком в партии после Сталина. И он, с его огромной властью, не мог ничего сделать с каким-то Цанавой из Минска? Более того, получается, что Маленков, будучи уверен в невиновности Притыцкого, не смеет возразить руководителю МГБ одной из пятнадцати союзных республик? Цанава в интерпретации Патоличева столь грозен и всесилен, что перед ним пасует даже второе лицо в государстве. А как иначе понять указание Маленкова об освобождении Притыцкого с должности? Речь-то ведь идет о первом секретаре крупного приграничного обкома партии! - Н. З.)

Прямо из Москвы я поехал в Гродно. Объяснил Притыцкому, как все сложилось, и сказал ему значительно больше, чем знали члены Бюро ЦК. Очень хотелось, чтобы Сергей Осипович поверил, что другого выхода нет, что требуется некоторое время.

В 1953 году в Москве в ЦК я снова поставил вопрос о Притыцком. Мне сказали: «Надо реабилитировать Притыцкого полностью». Так мы и поступили. Он был направлен первым секретарем Барановичского областного комитета партии. В последующие годы он работал первым секретарем Молодечненского и Минского обкомов партии, секретарем ЦК КП Белоруссии, а затем Председателем Президиума Верховного Совета Белоруссии. Вот каково «дело» Притыцкого. Все это было очень непросто: враги, проникшие в органы государственной безопасности, искусно маскировались, выдавая свои действия за особую бдительность и ответственность перед государством. Этим они прикрывали и свои возражения против партийного контроля за деятельностью органов государственной безопасности. Берия, Цанава путем избиения преданных партии лиц, видимо пытались укрепить свои позиции».

То есть Притыцкого вернули на крупные партийные и государственные посты только после ликвидации Берии и его ставленника в Белоруссии. При них почти четыре года Сергея Осиповича держали на мелких аппаратных должностях. Проверяли собранное на него досье?

У меня нет оснований полагать, что Цанава был прав. Но, согласитесь, утверждение Патоличева о том, что Цанава пытался укрепить свои позиции путем избиения преданных партии лиц, не выдерживает критики. Биографию Цанавы я приводил выше – она вполне внушительная. Какие позиции ему надо было еще укреплять?

Обвинители и разоблачители Цанавы забывают, что он тоже делал свое дело. А оно у руководителей спецслужб всегда специфическое. Наверняка на Притыцкого поступили какие-то сигналы. Проверить их – прямая обязанность компетентных органов. Не проверишь – авторы сигналов напишут в инстанцию повыше, что на их предупреждения не обращают внимания, наверное, тоже заодно.

Прошу понять меня правильно, я вовсе не выгораживаю Цанаву. Я говорю о специфике работы спецслужб. Наверное, данные, полученные МГБ, проверял начальник областного управления Фролов. Сведения о проверке дошли до Притыцкого. Отсюда их конфликт, а не из-за того, что Притыцкий отвел его кандидатуру на предварительном обсуждении состава ЦК Компартии республики.

Не надо забывать и того, в какое время это происходило. Гродненская область стала советской в первые дни начала Второй мировой войны. Потом была немецкая оккупация, потом снова пришли советские войска. Кто-то был в партизанах и в подполье, кто-то, наоборот, пошел служить оккупантам. В послевоенное время органы МГБ были завалены «сигналами» на тех, кто после освобождения делал руководящие карьеры. Стоило человеку занять более-менее заметный пост, как на него начинали писать завистливые односельчане о его родственниках, которые прислуживали немецким оккупантам. Необязательно было числиться в старостах или в полицейских, достаточно было случая, когда древняя старуха, какая-нибудь троюродная бабушка, истопила баню для приблудившихся в лесную деревеньку неизвестных людей. Кстати, это могли быть и наши окруженцы, пробивавшиеся к своим частям. Но в «сигналах» фигурировало – родственники сотрудничали с немецкими оккупантами. И многие карьеры, начинавшиеся столь блестяще, в одночасье лопались.

О том, что в жизни белорусов, через земли которых прокатывалось столько горя и лишений, было немало нештатных, нестандартных ситуаций, свидетельствует и вот эта история, тоже рассказанная Н. С. Патоличевым. Произошла она с очень уважаемым и почитаемым в Белоруссии человеком.

В 1951 году встал вопрос о кандидатуре на пост президента Академии наук БССР. Советовались с учеными. Они просили помочь им. Несколько раз этот вопрос рассматривался на Бюро ЦК, в правительстве. Однако подходящей кандидатуры в этот момент не нашли. Бюро ЦК поручило Патоличеву обратиться за советом и помощью в ЦК ВКП(б). Николай Семенович позвонил в отдел науки, Юрию Андреевичу Жданову. Он обещал помочь и через некоторое время порекомендовал кандидатуру ленинградского ученого, белоруса по национальности, Василия Феофиловича Купревича.

В. Ф. Купревич родился в крестьянской семье. В детстве жил в Смолевичском районе Минской области. Там учился. Оттуда ушел на флот. Балтийским моряком встретил 1917-й, вместе с другими матросами штурмовал Зимний. А потом вернулся в родные Смолевичи. И вот на сходке мужики выбрали его учителем. «Теперь это кажется невероятным, – вспоминал Василий Феофилович, – но именно выбрали». Односельчане просто потребовали, чтобы грамотный моряк научил их детей читать и писать. И он учил и учился сам. Заочно окончил педагогический институт, поступил в аспирантуру, к 1941 году стал доктором наук. Годы войны провел в Ленинграде. После войны работал директором Ленинградского ботанического института.

Предложение вернуться в Белоруссию в качестве президента Академии наук он встретил с радостью, что было вполне объяснимо. Беседа с ним в ЦК Компартии Белоруссии была обстоятельной. Он произвел прекрасное впечатление – образованный, вдумчивый, спокойный человек, обладающий качествами, необходимыми для исполнения столь важной и ответственной работы. В. Ф. Купревич поехал в Ленинград готовиться к отъезду. ЦК рекомендовал его кандидатуру ученым для обсуждения на выборах президента Академии наук Белоруссии.

И вот через несколько дней пришла записка Цанавы. «По имеющимся сведениям, – говорилось в ней, – отец В. Ф. Купревича Феофил Купревич расстрелян во время войны партизанами. Кроме того, по непроверенным данным, Купревич В. Ф. является участником Кронштадтского мятежа (1921 год)».

На Патоличева это произвело ужасное впечатление. Он немедленно позвонил Ю. А. Жданову и передал ему содержание записки Цанавы.

Прошло некоторое время. Патоличев попросил Цанаву показать документ, на основании которого он сообщил факт о расстреле Ф. Купревича партизанами. Цанава принес небольшой клочок газетной бумаги, на котором было написано карандашом: «Отец Купревича В. Ф. Купревич Ф. расстрелян партизанами якобы за то, что не дал им картошки».

– Это и есть ваш документ? – спросил Патоличев.

– Да.

Впоследствии выяснилось, что один из работников аппарата Цанавы по его поручению позвонил в район, осведомился об отце Купревича. Ему кто-то сказал о расстреле, а тот записал это сообщение и передал написанное Цанаве. В письме в ЦК Цанава докладывал только первую часть фразы, а именно: «отец Купревича расстрелян партизанами», а вторую, объясняющую причину, он умышленно опустил: «Расстрелян якобы за то, что не дал партизанам картошки».

– Разве партизаны расстреливали за то, что кто-то не давал им картошки? – спрашивает Патоличев у Цанавы.

Молчит.

– Партизаны ли это были? И был ли Феофил Купревич расстрелян? Мало ли погибло белорусов в годы оккупации, в годы войны?

Молчит.

– Не проверив все тщательно, такие факты нельзя выдавать за достоверные и тем более докладывать о них в ЦК, – сказал первый секретарь. – Что касается участия самого Купревича в Кронштадтском мятеже, «по непроверенным данным», это мы проверим сами.

И проверили. Клевета легко была опровергнута. «Это окончательно убедило меня во враждебной деятельности Цанавы», – заявил впоследствии Патоличев.

Николай Семенович снова темнит. До сих пор существует правило: спецслужбы проверяют только биографические данные кандидатов на государственные должности. Окончательное решение, зачислять или не зачислять, принимают руководители организации, делавшие запрос.

Так было и в советские времена. Я тоже имел отношение к утверждению работников, входивших в номенклатуру должностей ЦК Компартии Белоруссии, а затем и ЦК КПСС, и знаю: спецслужбы никогда не навязывали своего мнения. Они только бесстрастно констатировали наличие того или иного компрометирующего факта на запрашиваемое лицо.

При наличии подобной информации старались не выдвигать таких работников, потому что это вызывало лавину возмущенных писем, которые при проверке подтверждались. В итоге дискредитировались органы власти. А они должны быть чистыми, не замаранными.

В моей практике было немало случаев, когда из «органов» приходили сведения на толковых работников, которых предполагалось выдвинуть на высокие должности. Компромат был один – близкие родственники сотрудничали с немецкими оккупантами, за что после войны были осуждены. Некоторые ушли с отступавшими фашистскими войсками на Запад. Об этом помнили даже в начале 80-х годов. Можно представить, сколько было таких случаев в конце сороковых – начале пятидесятых годов.

Ученые Белоруссии избрали В. Ф. Купревича президентом Академии наук республики. На этом посту Василий Феофилович работал с 1952 года до самой своей кончины в 1969 году. Ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. По отзывам знавших его людей, он был большим ученым и прекрасным человеком.

А ведь назначение могло и не состояться. Повторяю, это зависело от самого Патоличева. Безусловно, он принял смелое решение. Справедливости ради должен отметить, что при проверке данных о сотрудничестве с немцами, особенно если оно не носило открытый характер, то есть если подозреваемые не ходили в полицейской форме и не занимали официальные должности в оккупационных структурах, а работали на немцев тайно, то доказательства их вины в основном были устными.

Патоличев не скрывает того, что он хотел избавиться от Цанавы. Не сработались. Бывает. В это время союзным министром государственной безопасности назначают С. Д. Игнатьева, который еще недавно работал секретарем ЦК Компартии Белоруссии по сельскому хозяйству и заготовкам. Новый министр решил заменить кое-кого из прежних заместителей, и на освободившееся место пригласил Цанаву. Впрочем, Патоличев это выдвижение приписывал исключительно себе, рассказывая в узком кругу членов Бюро, что именно он, пользуясь старыми связями с Семеном Денисовичем Игнатьевым, с которым в 1946 году вместе работал в Управлении ЦК ВКП(б) по проверке партийных органов, придумал такой умный ход, чтобы избавиться от Цанавы.

Но дело не в этом. Как бы там ни было на самом деле, Цанава покинул Белоруссию. Вместо него приехал новый министр госбезопасности М. И. Баскаков. Интересно, если бы при Баскакове утверждался Купревич, доложил ли бы Михаил Иванович Патоличеву результаты проверки биографии кандидата на пост президента Академии наук? Неужели бы скрыл тот факт, за который партийный секретарь учинил разнос Цанаве? Ведь Академия наук – многопрофильное учреждение, там разрабатывались и новейшие технологии, имевшие отношение к оборонной тематике.

И еще о Цанаве. В 1951 году в Минске вышла его первая книга о партизанском движении в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Все газеты, все журналы опубликовали хвалебные рецензии. Вышла вторая книга – опять рецензии.

Но кто редакторы? Министр просвещения Ильюшин, редактор журнала «Большевик Белоруссии» Т. Саладков, главный редактор – секретарь ЦК КПБ Т. Горбунов.

А кто выступал с рецензиями? В «Советской Белоруссии» – Председатель Президиума Верховного Совета БССР В. Козлов, в «Звезде» – секретарь обкома партии И. Кожар, в «Советском крестьянине» – секретарь ЦК Компартии Белоруссии В. Чернышев, в «Литературной газете» – председатель правления Союза писателей Белоруссии П. Бровка. Начальство редактировало, начальство рецензировало.


Куропатская загадка


В 1988 году страна узнала из статьи председателя Белорусского народного фронта Зенона Позняка в писательской газете республики «Литература и искусство» о массовых расстрелах советских граждан в белорусском лесном массиве Куропаты в 1937-1941 годах. Называлась жуткая цифра – 250 тысяч человек. Пресса публиковала материалы о множестве могил, обнаруженных в лесу под Минском, рисовала страшные картины выстрелов в затылок, предавала огласке имена тех, кто находился наверху чудовищной репрессивной системы.

Наркомвнудел Белоруссии в 1937-1938 годах Б. Берман. Это он, копируя сценарии московских процессов, одно за другим проводил в республике громкие судилища. Не успевал завершиться один процесс, как сразу же разворачивался другой. Москва, Кремль одобряли такой подход к делу присланного в Белоруссию руководителя «органов».

Выступая в ноябре 1937 года перед избирателями Россонского района, Берман говорил: «Выродки, заклятые враги и палачи белорусского народа долгое время вели свою гнусную предательскую работу. Потребовалось вмешательство в белорусские дела товарища Сталина. Никто другой, как товарищ Сталин, по одному письму, по одному сигналу из Белоруссии сказал, что в БССР есть враги, которые мешают народу наладить культурную жизнь. Товарищ Сталин дал указание громить врагов, и мы начали их громить».

Громил до тех пор, пока сам не был разгромлен и объявлен германским шпионом.

Достойными продолжателями его дела были А. Наседкин, продержавшийся в наркомовском кресле очень недолго, и особенно Л. Цанава. Только в первый год пребывания Цанавы в Белоруссии (с конца 1938 года) по политическим обвинениям было арестовано 27 тысяч человек…

Леденили душу натуралистические сцены расстрелов: «Участвовали многие работники комендатуры. Активно выезжал на расстрелы кладовщик Абрамчик… Приговоренных к смерти подводили к яме, усаживали на краю ямы или оставляли стоять, затем стреляли в голову. Человек падал прямо в могилу…»

Но вот несогласие. В 1991 году бывший командир партизанского отряда бригады «Дяди Коли» И. Загороднюк выступил с протестом против выводов правительственной комиссии. Его письмо, куда бы он с ним ни обращался, клали под сукно. Власти были напуганы размахом перестроечного движения, да и Москва, на которую белорусские руководители привыкли оглядываться, не советовала вступать в конфронтацию с демократическими силами.

Единственное учреждение, где внимательно выслушали старого партизана-разведчика и дали ход его письму, была редакция газеты Минского часового завода «Время и мы».

«В сообщении правительственной комиссии, созданной решением Совета Министров БССР от 14 июля 1988 года, – пишет И. Загороднюк, – сказано: «… комиссия в результате анализа имеющихся материалов пришла к выводу, что в 1937-1941 годах в лесном массиве Куропаты органами НКВД производились массовые расстрелы советских граждан…

Найденные гильзы и пули являются частями патронов к револьверу «наган» и пистолету «ТТ». Эти гильзы и пули изготовлены в СССР в 1928-1939 годах…

Исследование обнаруженных в могилах фрагментов одежды, обуви, других предметов и личных вещей дает основание полагать, что социальный состав расстрелянных был достаточно широким…

Комиссия снова обращается ко всем гражданам, которым что-либо известно об этих и других трагических событиях, информировать правительственную комиссию или Прокуратуру БССР».

Наблюдая за событиями, которые развивались вокруг Куропат, можно было полагать, что правительственная комиссия БССР разберется в существе этого факта. Однако ее большая численность и широкая представительность вызывали подозрение, что факт этого преступления не будет объективно расследован, а истолкуется в тенденциозном духе.

Сегодня вывод правительственной комиссии БССР известен уже на весь мир. Его смакуют на все лады и злорадствуют: «Комиссия, в результате анализа имеющихся материалов, пришла к выводу, что в 1937-1941 годах в лесном массиве Куропаты органами НКВД производились массовые расстрелы советских граждан».

Однако, делая этот вывод, комиссия не обратила внимание на один малозаметный факт, который содержится в ее же сообщении.

Сущность этого факта заключается в том, что достаточно обнаружить в эксгумированном захоронении одну ржавую гильзу 1939 года изготовления, как она становится неопровержимым доказательством того, что в 1937-1939 годах в этом захоронении расстрелов не было! Ибо нельзя расстреливать боеприпасами, которые еще не изготовлены!

Следовательно, расстрелы в эксгумированных захоронениях могли происходить только в 1940-1941 годах, исключая 1939 год. А если учесть сложный и длительный путь движения боеприпасов от завода-изготовителя через различные склады, правила хранения и порядок выдачи их потребителям, тем более в мирное время, то гильза 1939 года изготовления могла появиться в Куропатах только в 1941 году. Ведь же не найдено в Куропатах гильз ни 1940, ни 1941 года изготовления! А в эти годы боеприпасы также изготовлялись! Они за такой короткий срок, за полтора года до начала войны не могли дойти до потребителя, чем еще раз подтверждается вышесказанное, что гильза 1939 года изготовления могла появиться в Куропатах только в 1941 году!

А на основании чего тогда комиссия сделала вывод, что расстрелы в Куропатах начались в 1937 году и продолжались до 1941 года? По наличию в эксгумированных захоронениях гильз 1928-1939 годов изготовления. Но это не доказательство! Такую смесь боеприпасов немцы могли взять с трофейных армейских складов, захваченных ими, например, в городах Белосток и Барановичи, куда в 1940 году были вывезены склады из Минска. Да и в Минске на 105-м складе в районе Красного Урочища еще много чего оставалось. Я тому сам свидетель.

Кроме этого, достоверно известно, что вся полиция при немцах была вооружена только нашим оружием и под руководством немцев осуществляла расстрелы наших граждан по всей оккупированной территории. Подобное Куропатам захоронение имеется в каждом городе и местечке, которые были оккупированы немцами. Но это не значит, что это жертвы НКВД.

Полагаю, что для нужд НКВД, например, города Минска достаточно было полигона в четырехугольнике Колодищи – Глебковичи – Обчак – Тростенец и не было надобности в пустырях за огородами деревни Цна-Отково, где пасли скот.

Что касается леса, который якобы вырубили во время фашистской оккупации и о котором свидетельствуют 55 очевидцев, то его там и не было! Там был холмистый пустырь, вроде тех пустырей, на которых расположились наши послевоенные кладбища: Северное и Чижовское. Это можно доказать документально, с помощью довоенных топографических карт. А Брод, куда дети ходили собирать «большие ягоды», находится северо-западнее Куропат. На холмах брода не бывает! Кроме этого, могилы в Куропатах расположены довольно плотно и симметрично. Для такого расположения необходимо корчевать лес, чего НКВД делать не могло из соображений элементарной секретности. Короче, версия идеологов Куропат шита белыми нитками.

Ну, а как быть с недостроенным забором, который местные жители разобрали на дрова?

Внимательно читая сообщение правительственной комиссии, убеждаешься, что это чистейшая декларация, а не следственное доказательство. Это позор и фальсификация века. Кроме этого, в печати сообщалось, что, по мнению специалистов-археологов Института истории Академии наук БССР, принимавших участие в раскопках, все шесть эксгумированных могил в Куропатах, на которые опираются выводы комиссии, раскапывались и раньше, часть останков оттуда кем-то забрана. Но если забрали, то могли кое-что и подбросить.

Все это побудило автора этих строк вооружиться компасом, карандашом, бумагой и произвести свое расследование и составить схему ландшафта лесного массива Куропаты. (Схема прилагается к письму.)

Когда полученные таким образом топографические данные были в масштабе перенесены на бумагу, стало ясно:

– недостроенный и разобранный забор протяженностью 175 м – это деревянный щит – стенка расстрела, расположенная вдоль фронта огня, которая прикрывалась с обоих флангов мощным пулеметным огнем, о чем свидетельствуют четко выраженные следы круглых немецких окопов, расположенных на фланговых высотах, находящихся с двух противоположных концов стенки. Все это представляет собой жуткую картину чисто немецкого сооружения, построенного с немецкой точностью и расчетливостью;

– на обеих высотах сохранились следы целого ряда жилых и складских землянок;

– на левом фланге, у подножья высоты, имеются признаки кухонной и столовой площадок (в точке К, см. схему);

– часть землянок попала под выемку кольцевой дороги;

– захоронения под кольцевую дорогу не попали.

Но главное, что поразило при этом расследовании, – это то, что при входе в лесной массив Куропаты трасса вновь проложенного газопровода, вместо того чтобы идти по прямой от точки А до точки В (см. схему), начала петлять, осуществила три колена, вышла в центр захоронения, развернулась почти вдоль его оси, а на опушке осуществила еще один поворот и ушла по заданной прямой АВ. Это наводит на мысль, что специалисты-археологи Института истории Академии наук БССР правы! Могилы раскапывались, и о наличии захоронений в Куропатах кто-то знал. Поэтому трасса газопровода сознательно была запроектирована с пятью разворотами в лесном массиве Куропаты, не считаясь ни с уничтожением леса, ни с удлинением трубопровода, ни с увеличением сопротивления газу, ни с усложнением работ.

Рядом с трассой газопровода проложена трасса кабеля связи, которая в еще более причудливой форме изрезала лесной массив без всякой координатной привязки, обошла высоту и ушла по прямой.

Таким образом, эксгумация 6 могил была не выборочной, а выбранной. А это уже прямой обман общественности. Дальше. «В архивах Минюста, КГБ и Прокуратуры БССР, союзных органов материалов и документов, относящихся к событиям в Куропатах, не обнаружено». Правильно, немцы в таких случаях документов в архивы советских учреждений не направляли.

«Исследование обнаруженных в могилах фрагментов одежды, обуви, других предметов и личных вещей дает основание полагать, что социальный состав расстрелянных был достаточно широким». Известно, что в начале войны в 1941 году вокруг Минска были созданы немцами так называемые сортировочные лагеря, где собирались лица самого различного социального состава. В основном беженцы из западных областей Белоруссии и Польши. Немцы и полиция тщательно сортировали этих людей. Одних отпускали на поруки жен и родственников, других выручали соседи и знакомые, третьи, кто сумел, сами убегали, а четвертых грузили на машины и куда-то увозили. Не исключено, что кое-кто из последних мог попасть в Куропаты. Вот почему социальный состав расстрелянных был довольно широким.

Неизвестно, кто составлял и редактировал текст сообщения правительственной комиссии. Но ее сообщение о баллистической экспертизе обнаруженных гильз и пуль совершенно бессмысленное. Под баллистикой понимается движение пули по отношению к какому-то телу вне и внутри его. Задача баллистической экспертизы – определить характер этого движения при данных обстоятельствах.

О каких обстоятельствах и какой баллистике в данном случае может быть речь? Ведь это же чистейшая фикция! А наганные гильзы вообще не имеют никакой баллистики, они просто выбиваются из барабана шомполом. Короче, ни один из доводов, ни одна из громко звучащих экспертиз не дают основания правительственной комиссии сделать вывод, что похороненные в Куропатах люди являются жертвами НКВД. Поэтому решительно, категорически протестую против этого вывода, против решения ставить памятник жертвам фашизма как жертвам НКВД.

Если приведенные данные не убеждают правительственную комиссию, то естественно поставить вопрос: где немцы в 1941 году расстреливали и хоронили граждан г. Минска? Позже, начиная с 1942 года, заметая следы, они начали сжигать трупы в деревне Тростенец. А где те тысячи, которые были расстреляны в 1941 году?

Автор этих строк с некоторыми перерывами живет в Минске с 1939 года. Служил в армии, участвовал в финской кампании, в походах в буржуазную Литву и Бессарабию, прошел горнило Отечественной войны и партизанской борьбы. Кроме этого, два раза попадал в плен, но бежал, пока не соединился с партизанской группой С. В. Верховодко, которая затем выросла в отряд им. Сталина партизанской бригады «Дяди Коли».

Выполняя боевые задания командования, ему неоднократно приходилось бывать в районе Минска, даже громить немецкое хозяйство в Новинках (ныне городская черта г. Минска, а тогда Цнянский сельсовет). Позже, когда сам стал командиром отряда, вел жестокую агентурную войну с немецкой школой «Сатурн». Поэтому в своих доводах он опирался не только на топографический и логический анализ, но и на громадный собственный опыт и те сведения, которые им накоплены в годы военного лихолетья.

В заключение еще раз утверждаю: трасса газопровода через лесной массив Куропаты прошла зигзагообразно не случайно! О захоронении кто-то знал и предварительно хорошо исследовал эти места. Изгиб трассы газопровода вопреки техническим нормам преследовал цель:

– выйти в центр захоронения с тем, чтобы в ходе производства земляных работ вскрыть его и обнародовать данные о находке сообразно своим политическим целям;

– обойти высоту, расположенную рядом с кольцевой дорогой, и обеспечить место для сооружения памятника в точке Р (см. схему), так как в случае прохода газопровода по прямой АВ всякое сооружение в точке «Р» будет запрещено – охранная зона!

Решение, конечно, разумное. Видимо, принято на каком-то довольно компетентном уровне. Но вопрос в том, зачем обманывать людей, подымать такой шум и списывать все на НКВД?!»

Получив письмо И. Загороднюка, редакция газеты обратилась к автору с просьбой уточнить некоторые высказанные им мысли. Вот что он сказал дополнительно к основному тексту.

«Распространено мнение, что в Куропатах органы НКВД начали, а немцы добавили. Нет!

В пределах прилагаемой мной топографической схемы ни одной жертвы органов НКВД нет!

Все было начато немцами на холмистом девственном пустыре, имеющем широкую лощину и соответствующие возвышенности для флангового, фронтального и тылового прикрытий. Массовые расстрелы в лесу невозможны. В лесу можно уйти даже из-под перекрестного пулеметного огня!

Достоверно известно, что могилы под захоронения копали военнопленные. Вся трагедия длилась с лета по декабрь 1941 года, до наступления сильных морозов. Сначала расстреливали гамбургских, варшавских, а затем минских евреев. Особенно массовый расстрел последних происходил 6-7 ноября и продолжался почти весь декабрь.

Эксгумация показала, что в одной из могил вместо человеческих останков были найдены угли костра, а еще одна была совершенно пустой. В первой, вероятно, прятались от сквозняков и холода военнопленные, которые копали могилы, а вторая скорее всего была землянкой или огневой точкой.

Землянок и огневых точек в Куропатах много. Следствие, видимо, причислило их к захоронениям и включило в состав 510 единиц. Это еще раз говорит о необъективности проведенного следствия. Поэтому объективность в официальном сообщении была подменена громкими титулами членов комиссии и пустой демагогией о всевозможных научных экспертизах. Что, например, дал лазерный анализ? Это же пустой звук!

А вот о найденных в эксгумированных захоронениях платиновых коронках – ни звука! Потому что до войны, да и теперь в СССР никто платиновых коронок не носил и не носит.

Например, следователи, «свидетели» и журналисты, утверждая, что НКВД привозило свои жертвы на крытых грузовиках, не учитывают, что до войны в органах и в армии вовсе не было крытых грузовиков! Все то, что они грозно называют «черным вороном», – это были инкассаторские машины, чуть-чуть побольше современных милицейских уазиков. Они же были и машинами скорой помощи, только другого цвета, с красным крестом и без перегородки внутри салона. Изготовлялись на шасси известной полуторки.

В армии были крытыми штабные машины и машины радиосвязи, тоже с двигателем полуторки, но трехосные, для большей проходимости, и вмещали также 3-4 человека. Это весь наш довоенный крытый транспорт. Так на каких же грузовиках НКВД возил свои жертвы?

Трудно поверить, но факт остается фактом, что даже после войны, в начале 50-х годов, ночная патрульная служба по городу Минску осуществлялась верхом на лошадях. На Комаровке при городском отделении были конюшни, и управлял этой кавалерией известный майор Гинзбург.

Короче, все это какая-то чушь!

Если бы следствие велось объективно, то оно не рубило бы лес на пустырях, не искало бы броду на холмах и не собирало бы «больших ягод» там, где водятся куропатки…»

Газета поместила открытое письмо И. Загороднюка, но оно прошло незамеченным. О Куропатах трубили центральные газеты и журналы, выходившие десятками миллионов экземпляров, разоблачительные публикации перепечатывались ведущими изданиями мира. Что там какая-то заводская малотиражка, не выходившая за пределы предприятия! Ну а потом рухнул СССР.

Но вот прошла антикоммунистическая истерия, улеглись разоблачительные страсти. И что бы вы думали? В 1997 году военная прокуратура Белоруссии возобновила уголовное дело по фактам массовых захоронений людей в лесном урочище Куропаты под Минском. Это был мужественный поступок – ведь за прошедшее десятилетие Куропаты стали именем нарицательным, в одном ряду с Хатынью, национальным символом трагической истории Белоруссии.

И тем не менее власти решились. Уж слишком уязвимым было заключение первой правительственной комиссии, которая, как сейчас считают в Белоруссии, пошла на поводу тогдашних антикоммунистических настроений. За эти годы появилось множество всевозможных групп, общественных комиссий, которые приходят к выводу, что Куропаты – это фальсификация. Объясняя причину возобновления уголовного дела по факту массового захоронения людей, военная прокуратура Белоруссии сослалась на новые раскопки нескольких захоронений, которые оказались пустыми. Это и породило сомнения в обоснованности прежних выводов, особенно в отношении количества захороненных.

Глава 9

ПРАВДА О ПАРТИЗАНАХ


В Минске 8-10 июля 1993 года проходил I съезд белорусов мира. Самые агрессивные делегаты в своих выступлениях призывали осудить партизанское движение в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны, более миролюбивые ставили вопрос о необходимости написать его новую историю.

Она, скорее всего, будет написана. Засекречивание данных о партизанской войне, закрытие архивных фондов, невозможность получения объективной информации приводили к созданию апологетических документальных произведений, однобоких научных трудов. Бывшие руководители партизанских формирований, занимавшие вплоть до конца 80-х годов все сколько-нибудь важные посты в республике, как правило, ревностно следили за публикациями в прессе на эту тему и пресекали любые попытки выйти за рамки навязанных ими же схоластических схем.

Тщательную фильтрацию рукописей воспоминаний участников партизанского движения производил Институт истории партии при ЦК КПБ. Некоторые слишком смелые исследования сразу же засекречивались и к массовому читателю не попадали. Такая участь постигла, в частности, двухтомник бывшего наркома государственной безопасности Белоруссии в 1938-1951 гг. Л. Ф. Цанавы «Всенародная партизанская война в Белоруссии против немецко-фашистких захватчиков», В. С. Давыдовой «Подпольная партийная организация Минска в борьбе против немецко-фашистских захватчиков в первый период Великой Отечественной войны», Н. И. Дорофеенко «Витебское партийное, патриотическое подполье в годы Великой Отечественной войны (июль 1941 – июль 1944)» и другие исследования.

Официальная статистика. Белоруссия три года несла на своих плечах немецко-фашистское иго – больше, чем другие временно оккупированные районы страны. О ней иногда говорят «многострадальная». И это верно. Трудна была история белорусского народа, трудна его судьба. Но особо тяжкая доля выпала белорусскому народу в Великой Отечественной войне.

По официальным данным, на территории Белоруссии разрушено фашистскими захватчиками 209 городов и районных центров из 270, бывших до войны. На селе сожжено 1 миллион 200 тысяч строений, в том числе 500 тысяч колхозных и общественных зданий.

Но главная потеря – люди. Белоруссия понесла самый чувствительный урон. Гитлеровцы уничтожили 2 миллиона 220 тысяч человек, 380 тысяч угнали в рабство. Из 9 миллионов жителей Белоруссии погиб каждый четвертый, и это, не считая 810 тысяч бойцов и командиров Красной Армии – белорусов, погибших на фронтах Отечественной войны.

Самый глубокий шрам войны оставался надолго. Многие годы соотношение трудоспособных мужчин и женщин в белорусских селах было 1:4. Это трагедия. Ужасная трагедия.

Потребовалось ни много ни мало, а четверть века, чтобы восстановить даже общую довоенную численность населения в Белоруссии. Четверть века! Жили колхозники трудно, бедно. Урожаи низкие. На трудодни выдавалось мало. Денег не получали совсем. Одевались плохо.


Из докладной записки первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко «Об итогах эвакуации из Белорусской ССР» от 18 августа 1941 г. на имя И. В. Сталина:

«Все наиболее значительные предприятия числом 83 из Белоруссии эвакуированы полностью. Крупные предприятия эвакуировались комплектно: оборудование, материалы, рабочая сила, и уже восстанавливаются в других городах Союза. В числе этих предприятий – станкостроительные заводы, «Гомсельмаш», фабрика по производству очков, паровозоремонтный завод. Могилевский авиационный завод № 459 эвакуирован в Куйбышев; вывезено более 400 станков, все металлы, инструменты, электромоторы, кабели. Весь состав квалифицированных рабочих и ИТР. Вывезены полностью также Оршанский льнопрядильный комбинат, Кричевский цементный завод, судоремонтные мастерские, труболитейный завод и другие…

…Зернопродукты: было зернопродуктов в БССР 151 475 тонн, в том числе муки – 67 913 тонн. Отгружено в Ярославскую, Московскую и другие области 44 765 тонн, уничтожено 42 500 тонн, передано воинским частям 10 350 тонн, использовано на снабжение областных и райцентров 26 115 тонн, оставшееся зерно в тылу у противника, об уничтожении которого не донесено – 27 745 тонн.

Эвакуировано скота всех видов – всего 600 000 голов, в том числе крупного рогатого скота 340 000 голов. Эвакуировано тракторов 4 000, передано РККА 300. Эвакуировано комбайнов 400, молотилок 150.

Эвакуация комбайнов, тракторов, хлеба продолжается.

Архивы и ценности. Полностью эвакуированы денежные знаки и ценности Белорусского отделения Госбанка в Минске и у 9 областных банков (о Бресте сведений нет). То же относится и к сберегательным кассам.

Центральный партархив КП(б)Б вывезен полностью и находится в Уфе. Секретный архив, учетные дела парткадров также полностью вывезены.

Из 212-201 горкомов и райкомов КП(б) учетные партийные карточки и другие секретные материалы эвакуировали и они направлены для хранения через ЦК ВКП(б). Один райком сжег документы на месте, в трех райкомах документы остались и о семи нет сведений.

Архивы НКГБ и НКВД эвакуированы также полностью.

Многие наркоматы и Президиум Верховного Совета БССР секретные архивы уничтожили.

Минские предприятия не эвакуированы вследствие перехвата коммуникаций врагом, разрушений и общего пожара города в результате беспрерывных бомбардировок.

Станкостроительный завод им. Кирова разгромлен и сожжен в первые же дни целиком. На заводе им. Ворошилова оборудование испорчено.

Архив Совнаркома БССР и ряда наркоматов остался в Минске и не уничтожен. Получилось это из-за преступной растерянности, проявленной работниками и председателем СНК БССР. Друг другу поручали вывезти или сжечь и не проследили. Сейчас дело расследуется. Мною был послан отряд 27.VI.1941 г. для уничтожения, но пробраться в Минск уже не мог.

Эвакуация продолжается даже из занятых немцами областей. Колхозники через Полесье выгоняют к нам скот».


Записка производит впечатление своей правдивостью. Пономаренко знал: больше всего Сталин не прощал обмана. Но и здесь Пантелеймон Кондратьевич сказал не всю правду. Он не доложил Сталину, что в захваченном немцами на седьмой день боевых действий Минске остался орден Ленина, которым была награждена республика, и Государственный флаг БССР. Впопыхах о них просто забыли.

Об этом прискорбном случае белорусская пресса не писала никогда – даже после распада СССР, не говоря уже о советском периоде. Войсковая часть, утратившая боевое знамя, обычно расформировывается, а ее командование отдается под трибунал. Правда, Государственный флаг республики – не боевое знамя…

Рухнула и еще одна коммунистическая мифологема, упорно насаждавшаяся в массовом сознании различными средствами идеологического воздействия, ставившая своей целью представить Белоруссию настолько верной Великому Соседу, что из числа ее жителей не было сформировано ни одного воинского подразделения, воевавшего на стороне немцев против Красной Армии.


Из рассекреченного в 1995 году донесения П. К. Пономаренко И. В. Сталину от 18 августа 1942 г.:

«Немцы используют все средства, чтобы привлечь к борьбе с партизанами, охране железных дорог и к борьбе с Красной Армией контингенты из нашего населения оккупированных областей, создавая из них воинские части, карательные и полицейские отряды. Этим они хотят достигнуть того, чтобы партизаны увязли в борьбе не с немцами, а с формированиями из местного населения, вывести из боев с партизанами свои части для посылки на фронт.

Имеются данные о следующих формированиях:

1) Украинский корпус, приданный 2-й немецкой армии;

2) карательная дивизия из украинцев, русских, белорусов, находящаяся в г. Рославле;

3) добровольческий украинский полк численностью 2700 человек в г. Орджоникидзеграде;

4) украинско-литовский полк численностью 1200 человек в г. Минске;

5) два батальона из украинцев по 800 человек каждый в гг. Могилеве и Бобруйске;

6) карательный отряд из военнопленных численностью 500 чел. в г. Борисове;

7) 9 крупных литовских и латышских карательных отрядов, направленных для борьбы с партизанами в Ленинградскую область, Белоруссию и Украину;

8) 10 карательных отрядов численностью по 400-500 человек каждый из военнопленных и окруженцев украинцев, русских, эстонцев, действующих против партизан в Ленинградской и Смоленской областях;

9) Украинский полк в г. Радом;

10) В Крыму созданы татарские добровольческие отряды для борьбы с партизанами.

Кроме этого, сформированы несколько десятков карательных отрядов и многочисленные мелкие отряды местной полиции.

Кроме формирований частей и соединений для борьбы с партизанами и охраны железных дорог, немцы начали создавать крупные формирования, предназначенные, очевидно, для действий против Красной Армии.

В Литве сформирован литовский корпус.

В Белоруссии формируется белорусский корпус.

На Украине делаются попытки формирования добровольческой русско-украинской армии.

Вокруг формирований идет бешеная националистическая пропаганда. На Украине местные формирования идут под лозунгом «Незалежная Украина», в Белоруссии – «Освобождение Белоруссии от насильственной русификации», в Литве – «Независимость Литвы», в Крыму – «Крым для татар».

Этому способствует разжигание национальной розни, антисемитизма. Крымские татары, например, получили сады, виноградники, табачные плантации, отобранные у русских, греков и т. д.

В формирования идут остатки разбитого кулачества и другие атисоветские элементы. Многие местные жители, часть красноармейцев, оставшихся в окружении, и пленных загнаны туда голодом и угрозой расстрела.

Вступившим в формирования обещается хорошее материальное обеспечение, создание всяческих льгот и привилегий