Книга: Иерусалим: три религии - три мира



Иерусалим: три религии - три мира

Носенко Татьяна Всеволодовна

Иерусалим. Три религии — три мира

Эта книга посвящается моему мужу, Носенко Владимиру Ивановичу, без деятельного участия и помощи которого она никогда не была бы написана.

«Восстань, светись, Иерусалим…

И придут народы к свету

Твоему, и цари — к восходящему

Над тобою сиянию…»

Книга Пророка Исаии, Гл. 60:1, 3

«Иерусалим, Иерусалим,

Печать носящий отверженья…»

П.Г. Одоевский «Падение Иерусалима

История — это ряд выдуманных событий по поводу событий действительных.

Монтескье

Введение

Иерусалим относится к тем уникальным городам на земле, о которых написаны сотни страниц. Ему посвящены многочисленные научные труды историков и археологов, знаменитые путешественники и безымянные паломники оставили потомкам свои записки о Святом городе. О нем рассказывали писатели с мировыми именами; его воспевали поэты на всех европейских языках, включая, конечно, и русский. Огромные библиотеки литературы, посвященной Иерусалиму, существуют на арабском языке и иврите.

К сожалению, для нескольких поколений людей в нашей стране, родившихся и выросших в советское время, иерусалимские сюжеты оставались в течение нескольких десятков лет за рамками образования, воспитания и духовной культуры. В отличие от дореволюционных времен, когда ветхозаветные и евангельские рассказы являлись неотъемлемой частью культурной среды, в которой вырастал и развивался человек, наши соотечественники мало знакомы с библейской историей, с легендарным прошлым города Иерусалим. Пожалуй, первое, что приходит на ум нашему читателю, так это булгаковское: «Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город…». Рассказанная М. А. Булгаковым в его знаменитом романе «Мастер и Маргарита» история Иешуа Га-Ноцри, казненного в великом городе Ершалаиме, была когда-то для многих из нас первым приобщением к тому бесконечно огромному своду мифов и легенд, из которых вырастает образ священного города.

С восстановлением в российском обществе традиций духовной жизни возобновился интерес к священной истории, а вместе с этим и к Иерусалиму — священному центру христианства. Он является главным святым городом и в иудейской религии, в нем располагаются важнейшие святыни ислама. Эта книга и была задумана для того, чтобы рассказать о многовековой судьбе Святого города, являющегося притягательным духовным символом для многих поколений верующих трех монотеистических религий.

В последнее десятилетие в отечественной литературе появился ряд «новаторских» концепций, опровергающих классические схемы мировой истории и доказывающих, что прародителями всех древнейших ближневосточных цивилизаций являются некие славянорусские общности, из которых якобы вычленились все прочие народы Европы и значительная часть народов Азии. В соответствии с этими новомодными и не лишенными националистической подкладки теориями Иерусалим якобы являлся городом русов, именовавшимся Ярус, задолго до того, как семиты трансформировали его название в Ершалайм.[1] К этой же серии «сенсационных открытий» принадлежат утверждения некоторых украинских авторов о том, что Иерусалим основан в 1800 г. до н. э. гиксосами или гетидами, которые будто бы происходили с Киевщины.[2]

Эти теории, которыми, кстати сказать, увлекалась еще императрица Екатерина II, подвергаются серьезной, аргументированной критике со стороны научного сообщества как профанация исторической науки. Тем не менее, они пользуются популярностью среди читателей-неспециалистов, которых привлекает нетрадиционная и крайне лестная для самолюбия, замешенного на плохо скрытом национализме, трактовка всемирной истории.

Именно поэтому важно противопоставить популистским вариациям на темы древнейшей истории рассказ об Иерусалиме, основанный на фундаментальных исследованиях признанных в научном мире авторитетных ученых разных национальностей, творивших и в Древности, и в Средневековье, и в более близкие нам времена. При подготовке этой книги был использован большой объем научной литературы по истории, археологии, а также разнообразные исторические источники. Но при работе над ней не ставилась задача выполнения строго научного исследования. Автору довелось несколько лет жить в Израиле, часто бывать в Иерусалиме, неоднократно посещать святые места, храмы и музеи, встречаться с жителями города, просто наблюдать за течением жизни в нем. Экскурсы в историю и отсылки к многочисленным источникам сопровождаются поэтому личными впечатлениями от общения с живым, многоликим городом, каким он представал в середине 90-х годов теперь уже прошлого ХХ столетия.

Первое, что бросается в глаза при погружении в иерусалимскую историю, — это ее непостижимая длительность, удивительная способность города выживать при любых обстоятельствах. Несмотря на катастрофические разрушения, жизнь в нем не прерывалась на протяжении вот уже пяти тысячелетий. Многие древние города — ровесники или современники Иерусалима, столицы великих и могущественных империй — превратились в руины и пепел, а сведения о них сохранились только благодаря усилиям археологов и историков. Иерусалим же, пережив сорок осад, завоеваний, разрушений, каждый раз возрождался и восстанавливался.

Между тем, Иерусалим никогда не был крупным торговым или промышленным центром. Да и столицей оставался до тех пор, пока римляне не разрушили иудейский храм в 70 г. н. э. и не изгнали иудеев из их Святого города. В следующие два тысячелетия лишь однажды его сделали столицей своего королевства крестоносцы, правившие на Святой земле совсем недолго, по иерусалимским меркам, — около 100 лет. Но и сегодня Иерусалим — живой, развивающийся город — остается в центре внимания всего мира. Его нынешний столичный статус Государства Израиль не признается подавляющим большинством членов международного сообщества. До сих пор Восточный Иерусалим в соответствии с резолюциями ООН считается территорией, оккупированной в 1967 г. Израилем, а острые дискуссии о будущем статусе города породили новые тупики в израильско-палестинском мирном процессе.

Секрет долголетия Иерусалима, его необыкновенной стойкости на самых крутых виражах истории, видимо, в том, что ему выпала удивительная участь воплотить в себе духовные устремления почти половины человечества. Каждый, кто попадает в этот город, испытывает на себе его необыкновенную ауру; верующий сознательно отдается чарам Святого города, нерелигиозный человек изумляется почти физическому соприкосновению с потоком истории, с ее мифами, которые в Иерусалиме становятся живой реальностью.

Миф и реальность так тесно переплелись в его судьбе, что порой и не отличишь, где историческая правда, а где навеянный религиозными и идеологическими мотивами вымысел. Столетиями окутывающие Иерусалим легенды непосредственно отражались на его истории, приобретая значение исторического факта, а сама история священного города трансформировалась в предания и мифы. Одна из главных задач этой книги и состоит в том, чтобы рассказать, как складывались и развивались представления об Иерусалиме как о месте на земле, особо избранном Богом. Основная и существенная ее часть посвящена истории создания храмов, формирования святых мест, которые и поныне являются главными священными символами трех монотеистических религий. В ней также рассказано о многих религиозных традициях и праздниках, которые зародились на иерусалимской почве.

История Иерусалима — это череда кровопролитных и разрушительных войн и конфликтов, это история человеческой нетерпимости, вражды и ненависти. На протяжении веков евреи, христиане и мусульмане вели между собой спор: «Кому принадлежит Иерусалим?», превращая этот маленький клочок священной земли в поле бесконечных сражений и распрей. Этот спор не завершен и сегодня, и конца ему пока не видно. Однако каким бы притеснениям и гонениям ни подвергали иноверцев сменявшие друг друга правители Иерусалима, во все времена и эпохи немеркнущий священный ореол города вновь и вновь призывал верующих восстанавливать разрушенные храмы, возвращаться к древним традициям. Если все-таки оставаться оптимистом, то можно надеяться, пожалуй, лишь на то, что сама историческая предопределенность сосуществования трех религий на Иерусалимской земле станет, в конце концов, тем объединяющим фактором, который в будущем и, видимо, неблизком, позволит установить мир и спокойствие в Святом городе.

Корни священной истории Иерусалима уходят в глубокую древность. О его превращении в столицу Израильского царства, в главный культовый город древних израильтян известно только из текстов Ветхого Завета. Историческая достоверность сведений, содержащихся в Священном Писании, вызывает, однако, сомнения у многих современных исследователей. Отечественные авторы фундаментальной «Истории Древнего Востока», указывают, например, что письменное оформление библейских текстов на основании устного предания значительно отстоит во времени от описываемых событий. «Это предание, — считают они, — безусловно, подверглось тенденциозной обработке в соответствии с много позднейшими идеологическими взглядами и в связи с идеологической борьбой, современной не описываемым событиям, а времени записи».[3] В то же время российские ученые допускают, что повествования, относящиеся к более поздним эпохам, составляют уже воспоминания о реальных фактах, а не сказочные мотивы. Во многих пунктах они поддаются проверке и корректировке с помощью археологических данных.[4]

Именно этот принцип сопоставления библейских рассказов с выводами и гипотезами различных специалистов, основанными на новейших данных археологических изысканий и текстологических исследований, положен в основу изложения древнейшей истории Иерусалима. В ряде случаев современные исследования предлагают новые толкования тех или иных эпизодов истории Иерусалима, зафиксированных в Библии. Однако не вызывает сомнений, что еще до «вавилонского изгнания», т. е. до VI в. до н. э., Иерусалим постепенно превращался в центр монотеистического культа, в главный священный город древних израильтян.

Нередко археологам приходится опровергать устоявшиеся представления о связи ряда иерусалимских памятников и святынь с событиями, о которых идет речь в Священном Писании, и доказывать их принадлежность совсем к иным историческим эпохам. Однако это нисколько не умаляет значения религиозных реликвий. Здесь хотелось бы привести суждения известного русского поэта и литературного критика П. А. Вяземского в его письме из Палестины, датированном августом 1849 г.: «Скептицизм оспаривающий и неуместная историческая критика, опровергающая святые предания, — в этом деле наука бесплодная. Но и дополнительные сведения, коими путешественники силятся будто подкрепить святость и истину Евангелия, не только излишни, но более вредны, чем полезны. Зачем призывать суеверие там, где вера может согласоваться с истиною убеждения?».[5]

В этих словах глубоко религиозного человека содержится ответ на вопрос о достоверности иерусалимских святынь, так часто возникающий у тех, кто оказывается в Святом городе. С точки зрения автора этой книги, он не относится к сфере исторической науки. Действительно ли Авраам пытался совершить жертвоприношение своего сына Исаака на горе Мориа, которая сегодня называется Храмовой горой, взошел ли Иисус на Голгофу именно там, где сегодня в храме Гроба Господня расположена часовня Голгофы, вознесся ли пророк Мухаммед на небо с камня, хранимого сегодня в Куббат ас-Сахра, — все эти вопросы находят свое разрешение исключительно в религиозном сознании верующего человека. Никаких рациональных, научных объяснений для этого не требуется, да их и не может быть.

Другое дело иерусалимские храмы и святыни, являющиеся рукотворными памятниками. Они создавались людьми, которые действовали в определенном историческом контексте и при этом руководствовались не только религиозными чувствами, но и определенными политическими и идеологическими расчетами. Труд историка заключается именно в том, чтобы рассказать при каких исторических обстоятельствах в Иерусалиме возводились иудейские храмы, строились христианские церкви, возникали мусульманские мечети, как складывалась их судьба на протяжении веков и как эти чисто религиозные символы использовались на разных этапах истории в политической борьбе за Иерусалим, за всю Палестину.

В периодизации иерусалимской истории автор следовал схеме, уже выработанной в многочисленных работах зарубежных исследователей, посвященных Святому городу. Первые семь глав книги отражают последовательную смену исторических эпох в Иерусалиме, происходившую в рамках более широкого исторического процесса завоевательных войн и походов, когда Сирийско-Палестинский регион — узловая территория в Восточном Средиземноморье — с древних времен переходил от одних правителей к другим. Древнюю историю Иерусалима принято подразделять на период первого храма — от завоевания города царем Давидом в X в. до н. э. до вавилонского плена евреев в начале VI в. до н. э. — и период второго храма — с конца VI в. до н. э. до 70 г. н. э., когда Иерусалим был полностью разрушен римлянами.

Особо следует отметить, что становление Иерусалима как священного города христианства в IV в. н. э. происходило в период, когда город входил в состав Римской империи. Первые христианские святыни в нем создавались во время правления Константина Великого, когда христианство было признано римлянами законной религией. Арабское завоевание в VII в. утвердило в Иерусалиме ислам, который к началу XVI в., когда Иерусалим стал частью Османской империи, уже определял лицо города и являлся господствующей религией в нем.

С того момента, когда евреи потеряли Иерусалим, он становится городом, где одновременно сосуществует несколько религиозных общин. В римской Элии Капитолине, где господствовали языческие культы, сохранялась также небольшая еврейская община, исповедовали свою религию приверженцы раннего христианства. В византийском Иерусалиме, несмотря на все запреты властей, селились евреи. С приходом в Иерусалим ислама сосуществование трех конфессиональных сообществ в нем закрепляется на многие века и прерывается только в период господства крестоносцев, которые изгнали из города мусульман и евреев. Поэтому естественно, что структурно каждая глава состоит из разделов, в которых раскрываются особенности жизни христиан, мусульман, евреев на определенном историческом отрезке времени.

Отдельная глава в книге посвящена периоду XIX в., хотя в это время Иерусалим, завоеванный в 1517 г. турками, по-прежнему являлся частью Османской империи. Именно XIX в. знаменует собой переломный рубеж в истории города. Войдя в этот век заброшенным поселением со средневековым образом жизни, Иерусалим к концу столетия начал приобретать черты современного города. Немалую роль в этом сыграло возрождение интереса европейских держав и России к христианским святым местам в перспективе передела наследства Османской империи, звезда которой неотвратимо катилась к закату. Не меньшую роль в развитии Иерусалима сыграла и возросшая с середины века еврейская эмиграция в Палестину.

В этой главе уделено большое внимание политике России, которая с середины XIX в. значительно расширила свое присутствие в Палестине, взяв на себя роль покровителя восточных христиан и греко-православной церкви в Иерусалиме. Однако автор не счел необходимым подробно останавливаться на истории создания Русской Духовной Миссии, российского консульства в Иерусалиме, а также рассматривать деятельность Российского императорского православного палестинского общества, поскольку в последнее десятилетие эти темы получили широкое освещение в нашей литературе и периодике. Достаточно упомянуть такое монументальное издание, как двухтомник документов и материалов «Россия в Святой земле», выпущенный издательством «Международные отношения» в 2000 г.

Последние три главы книги посвящены истории Иерусалима в ХХ столетии. Этому периоду не случайно отведено такое большое место. Для тех, кто хотел бы разобраться в хитросплетениях современного палестино-израильского конфликта, вероятно, будет небезынтересно обратиться к истокам проблемы, проследить, как развивалась борьба евреев и арабов за Иерусалим, за Палестину на протяжении последних ста лет. Автор не ставил перед собой задачу всестороннего освещения всех перипетий этой борьбы. Главное внимание было сосредоточено на Иерусалиме, судьбе его святынь, межконфессиональных отношениях. Можно без преувеличения сказать, что в конфликте из-за Иерусалима в сконцентрированном виде проявился весь драматизм столкновения двух народов, оспаривающих друг у друга права на Святую землю, вся глубина их взаимного культурного, религиозного, просто человеческого отторжения.



В то же время в истории сосуществования арабов и евреев в Иерусалиме в последние сто лет можно найти немало примеров добрососедства, дружеской взаимопомощи. В обоих лагерях были люди, призывавшие к поискам сотрудничества и взаимопонимания, но их голоса, как правило, тонули в волнах националистической неприязни и религиозного фанатизма.

Рассказ об истории Иерусалима в XX в. не ограничивается сухими фактами и ссылками на официальные документы. Хотелось максимально использовать мемуарную литературу, свидетельства очевидцев и участников тех или иных событий, чтобы максимально приблизиться к документальному воспроизведению иерусалимской действительности в 20—40-х годах прошлого века, а затем и после создания Государства Израиль. Картина жизни города была бы неполной без портретов людей, чьи судьбы оказались тесно связаны со Святым городом, в развитие которого каждый из них внес свой неповторимый вклад.

В работе над этой книгой, особенно над ее частью, касающейся древней и средневековой истории Иерусалима, мне очень помогли многочисленные экскурсии, которые проводили разносторонне эрудированные израильские гиды, прекрасные знатоки не только еврейского, но также христианского и мусульманского Иерусалима. Особенно живые и яркие впечатления остались от знакомства с иерусалимскими достопримечательностями в сопровождении Д. Бахата, профессора Бар-Иланского университета, занимавшего в 80-х годах должность главного археолога Иерусалима. Много интересных сведений было получено из цикла лекций по истории и археологии Иерусалима, прочитанных профессорами Иерусалимского университета осенью 1995 г. — весной 1996 г. в университете Тель-Авива. Я благодарна профессорам Иерусалимского университета Ш. Авинери, Н. Хазан, Г. Голан, С. Хофман, израильскому журналисту И. Тавору, каждый из которых открыл для меня свою личную «страничку» Иерусалима еще в 1991 г. Незабываемы те удивительно образные характеристики Иерусалима, которые довелось услышать от одного из самых выдающихся современных израильских писателей А. Оза.

Множество малоизвестных, а иногда и замалчиваемых фактов о повседневной жизни жителей арабской части города, об их представлениях о прошлом и будущем Иерусалима я почерпнула из бесед с простыми палестинцами в Старом городе, которые всегда оказывали нам, русским, очень радушный прием и были весьма откровенны в своих высказываниях и суждениях.

Хотелось бы также поблагодарить архимандрита Феодосия, который в 90-х годах возглавлял Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме, и члена Миссии отца Марка за их отзывчивость в предоставлении информации о деятельности Русской Православной Церкви в Святой земле.

Я благодарна за доброжелательную поддержку и существенную помощь, которую оказывал моему проекту все эти годы директор Института востоковедения РАН Р. Б. Рыбаков, одним из первых одобривший замысел книги. Высоко ценю те советы и замечания, которые я получила в ходе работы от В. А. Исаева, известного арабиста, заместителя директора ИВ РАН, от доктора исторических наук Э. Е. Кормышевой, заведующей сектором специальных исторических исследований ИВ РАН, от Е. Э. Носенко, кандидата исторических наук, специалиста по иудаике и культуре Израиля. Благодарю Н. Н. Лисовского за помощь и существенные замечания.

Я не могу не вспомнить с большой признательностью о том интересе, который проявил к самой идее написания этой книги покойный В. В. Посувалюк, бывший тогда заместителем министра иностранных дел и часто приезжавший в Израиль. Прекрасный знаток ближневосточной истории, блестящий дипломат, внесший немалую лепту в восстановление не только политических, но и духовных связей России со Святой землей, он считал, что книга об истории Иерусалима была бы полезна и дипломатам-практикам.

Особое спасибо хочется сказать П. В. Стегнию, взявшему на себя нелегкий труд редактора этой книги.



Глава I

Столица древней Иудеи

«Посему так говорит Господь Бог: вот, Я полагаю в основание на Сионе камень, камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утвержденный: верующий в него не постыдится».

Книга пророка Исаии, Гл. 28:16

Восстань, светись, [Иерусалим]…

И придут народы к свету

твоему, и цари — к восходящему

над тобою сиянию…

Книга пророка Исаии, гл. 60;1,3

Иерусалим, Иерусалим,

Печать носящий отверженья…

П. Г. Ободовский. «Падение Иерусалима»

С незапамятных времен образ Иерусалима связан с горным пейзажем. Иерусалимские горы прославляются в ветхозаветных Давидовых псалмах: «Основание его на горах святых. Господь любит врата Сиона более всех селений Иакова».[6] Библейская топонимика Иерусалима богата названиями гор. Гора Мориа, более известная сегодня как Храмовая гора, куда, по библейскому преданию, в глубокой древности праотец Авраам пришел с сыном своим Исааком, чтобы принести его в жертву Господу, но был остановлен милостью Всевышнего. Великий и мудрый царь Соломон построил на горе Мориа первый иудейский храм. Гора Сион, связанная для христиан с последней трапезой Христа со своими учениками и установлением таинства Евхаристии (причащения). «Сионская горница» — памятник этого события, непременный уголок поклонения на пути всех паломников.

Масличная гора, или в греческом варианте гора Елеон, где согласно евангельскому рассказу Спаситель провел в молениях последнюю ночь перед Распятием и где часовней отмечено место его Вознесения. Иудеи называли эту самую высокую из вершин, окружавших Иерусалим, горой Помазания. В садах на ее склонах располагались большие рощи оливковых деревьев, из плодов которых изготовлялось оливковое масло, использовавшееся в обряде помазания на царство израильских царей. Южнее находится гора Соблазна, или гора Поругания, название которой связано с библейским повествованием о возведении здесь царем Соломоном жертвенников языческим богам для своих многочисленных разноплеменных жен.

Горы всегда охраняли Иерусалим. Он расположен в самом центре Иудейских гор, в 60 км от побережья Средиземного моря и еще на меньшем расстоянии от Мертвого моря. Компактные гряды холмов высотой 600–800 м окружают город, создавая как бы выдвинутые рубежи обороны. За много веков до Рождества Христова они служили городу естественным заслоном от вражеских вторжений с запада, из приморских областей, из пустынных районов к югу и востоку.

И сегодня горы стерегут Святой город. На главной магистрали страны — автотрассе Айялон, — связывающей израильский мегаполис Тель-Авив с Иерусалимом, прибрежная равнина постепенно сменяется холмистым пейзажем. В 20 км от Иерусалима на перекрестке Шаар Хагай по обе стороны шоссе возникают крутые, поросшие лесом склоны, которые образуют похожий на ворота символический въезд в город. Отсюда дорога то взлетает на перевалы, окутанные в дождливую погоду клочьями серых облаков, то зигзагами стремительно спускается в горную долину.

Горы хранят память о многих эпизодах богатой событиями и бурной истории Иерусалима. На вершине прилегающего к дороге холма Кастель, получившего свое название от латинского «кастеллум» (форт), еще вполне различимы руины римской крепости. Они напоминают о трагическом периоде в истории евреев, когда их столица в результате разгрома антиримского восстания была буквально стерта с лица земли римскими легионерами, и еврейский народ навсегда утратил свою главную святыню — храм Яхве. Упорные бои за обладание Кастелем шли и в недавнем прошлом, во время израильско-арабской войны 1948–1949 гг.

Над дорогой по взгорью разбросана арабская деревня Абу Гош. Она получила свое название по имени деревенского шейха, прославившегося в этих краях в начале XIX в. разбойничьими нападениями на богомольцев, направлявшихся к святым местам. Здесь, у местного источника найден водный резервуар, сооруженный солдатами 10-го римского легиона, того самого, который принимал участие в осаде Иерусалима в 70 г. и эмблема которого — дикий вепрь — красовалась на воротах нового римского города Элия Капитолина, возведенного императором Адрианом на руинах иудейской столицы.

***

Иерусалим — один из древнейших городов на земле, история которого практически непрерывна на протяжении пяти тысячелетий. Селившихся здесь людей привлекала помимо естественной защищенности места горными хребтами еще и вода — столь необходимый и столь редкий на Ближнем Востоке жизненный ресурс. Поселение, которое со временем превратилось в город Иерусалим, располагалось вблизи единственного в округе значительного по размерам источника, с библейских времен известного под именем Гион.

Древний источник сохранился по сей день. Если спуститься в Кедронскую долину прямо под южным выступом Храмовой горы в большую арабскую деревню Сильван, разбросанную по холмистым склонам, местные ребятишки за небольшую плату обязательно укажут дорогу к пещере с захламленным входом, где скользкие ступени ведут к зеленоватой лужице воды, явно не предназначенной для питья. Это и есть легендарный Гионский источник, впервые упоминаемый в Ветхом Завете (3-я Книга Царств) в связи с драматической борьбой за престолонаследие, развернувшейся между сыновьями Давида Адонией и Соломоном.

С глубокой древности воды Гиона считались священными и целебными из-за особого, пульсирующего фонтанирования источника. И хотя ученые-гидрологи давно нашли разгадку этой тайны, сравнив функционирование источника с действием сифона, старинная легенда донесла до нас гораздо более поэтичное объяснение его необычных свойств. В ней говорится о том, что гионские воды берут свое начало из самого центра священной горы Мориа, где когда-то возвышался храм Соломона, а теперь стоит мусульманская мечеть Куббат ас-Сахра («Купол скалы»). Живущий в источнике дракон, переворачиваясь время от времени с боку на бок, вызывает периодические подъемы воды. По христианской легенде, Дева Мария ополаскивала здесь пеленки младенца Иисуса, поэтому с давних пор по-арабски он называется источником Святой Девы. Христианские паломники совершают здесь омовения лица и даже пьют святую воду в надежде излечиться от своих недугов.

Именно вблизи Гионского источника, в Кедронской долине и на возвышающемся над ней холме, именуемом археологами городом Давида, были найдены остатки древнейших жилищ и захоронений, датируемых периодом между IV и III тысячелетиями до н. э. Много веков прошло, прежде чем примитивное родоплеменное поселение превратилось в укрепленный город-государство с собственным правителем и местом культового поклонения. И вот уже в XX–XIX вв. до н. э. в так называемых египетских «текстах проклятий», содержащих заклинания против племен и городов, враждовавших с Египтом, среди перечисляемых ханаанских городов упоминается город, название которого в разных транскрипциях передается как «Ушалмес» или «Рушалимум». У ученых нет сомнений, что речь шла об Иерусалиме.

С течением времени Иерусалим укреплялся и становился одним из важнейших ханаанских городов. В XIV в. до н. э. власть его правителя Абди-Хебы распространялась на значительную часть северных Иудейских гор, о чем свидетельствуют найденные в прошлом веке в Египте так называемые тель-амарнские письма.

На протяжении своей бесконечно длинной истории город много раз менял название. По подсчетам ученых-талмудистов, только в ТаНаХе (Ветхом Завете) ему дано 70 разных имен. Мусульмане в раннем Средневековье называли его Бейт аль-Масджид (Дом храма), а в наше время для арабов это город Аль-Кудс, что значит «священный». Однако во все времена и эпохи город неизменно возвращался к своему древнейшему имени Иерусалим, с ним он возрождался и восставал из пепла, с ним он стал символом святости и возвышенного поклонения для доброй половины человечества. Что же означает это название?

В научных трудах общепризнанным является объяснение происхождения названия Святого города от имени древнесирийского языческого божества «Салим» или «Шалем». В древности многие народы рассматривали выбор места для поселения и его обустройство как проявление божественной воли, поэтому древнее название «Рушалимум», возможно, означает «основано Шалемом».

По другой версии, распространенной у еврейских толкователей, семитский корень «шлм» значит «процветание», «совершенство», «мир» и составляет основу как арабского приветствия «салям», так и ивритского «шалом». «Ир» на иврите — «город». Таким образом, делается вывод, что Иерусалим значит «город Мира». Неизвестно, чего больше в этом толковании — этимологической логики или подсознательного желания утвердить хотя бы через название города мир и покой на этой многострадальной земле, издревле терзаемой человеческой нетерпимостью, алчностью и жестокостью.

История превращения Иерусалима в столицу Израильского царства, в главный культовый город древних израильтян известна только из библейских рассказов. Самым первым упоминанием Иерусалима в книгах Ветхого Завета принято считать рассказ в 14-й главе Книги Бытия о том, как праотец Авраам получил благословение от царя и священника Салима (Шалема) Мельхиседека за победу над коалицией царей-завоевателей. В еврейской традиции библейский Салим отожествляется с реальным историческим Иерусалимом, хотя никаких доказательств на этот счет нет. Некоторые ученые полагают, что этот рассказ мог быть включен в библейский текст для идеологического оправдания заселения Иерусалима в более позднее время предполагаемыми потомками Авраама.[7]

Ко времени вторжения израильских племен на территорию Ханаана, которое датируется XIII в. до н. э., в Иерусалиме жило племя иевуситов (библейские иевусеи). Город Иевус, как тогда назывался Иерусалим, благодаря своему положению на неприступной скале остался самостоятельным анклавом посреди земель, уже завоеванных израильтянами.

Историки и исследователи Библии приводят много причин, по которым, став израильским царем, Давид решил завоевать непокоренный город-государство. По одной из версий, правители Иевуса вступили в союз с филистимлянами — главными врагами израильтян на исходе второго тысячелетия до н. э., — что и спровоцировало его осаду царем Давидом. Другие считают, что вражда между израильтянами и иевуситами разгорелась из-за крупнейшего в Кедронской долине Гионского источника, принадлежавшего Иерусалиму. Но более всего заслуживает внимания предположение, что Давида привлекло серединное положение Иерусалима между северной и южной частями его царства и независимость города от традиций какого-либо израильского племени. Эти преимущества и к тому же защищенность города от внезапных вражеских нападений как будто предназначали его на роль столицы Давидова царства.

Взятие Иерусалима Давидом — это очередная библейская загадка. Судя по двум кратким описаниям этого события в Библии,[8] город иевуситов, хотя и занимал весьма выгодное в стратегическом отношении положение, пал без особого сопротивления. По-видимому, это обстоятельство, а также присутствие в оригинальном библейском тексте ивритского слова «кинор», которое до недавнего времени однозначно интерпретировалось как «канал», «шахта», дали основания предполагать, что Давид завоевал город хитростью. Его воины проникли туда по прорубленному внутри скальной породы туннелю, обеспечивавшему жителям доступ к водному источнику в случае осады.

Действительно, в середине прошлого века офицер английских инженерных войск Чарльз Уоррен — один из первых серьезных исследователей Иерусалима — случайно обнаружил, что из свода Гионского грота вверх уходит широкая трещина, по которой он, будучи опытным альпинистом, сумел выбраться в большую пещеру, наполненную старинными сосудами и бутылками. Впоследствии раскопки подтвердили, что пещера располагалась внутри стен города иевуситов, а открытый проход, который с тех пор так и называется «шахтой Уоррена», был датирован II тысячелетием до н. э.

Однако археологи, углубляясь в подземные тайны Иерусалима, принесли разочаровывающие новости. По последним исследованиям, «шахта Уоррена» помолодела на несколько столетий: ученые считают, что она вообще не является рукотворным сооружением, но природной трещиной в доломитовой породе, открытой израильтянами не ранее VIII в. до н. э. Кроме того, совершенно иное толкование получило слово «кинор». Как полагают, оно может означать, во-первых, особый, похожий на вилы магический предмет, использовавшийся в языческих заклинаниях против атаковавшего город врага. Такое толкование вполне совместимо с версией о том, что царь иевуситов попытался отвратить нависшую над городом опасность с помощью колдовских приемов.

Второе известное значение слова «кинор» — музыкальный инструмент. Если считать его верным, то в завоевании Иерусалима его звуки сыграли такую же роль, как и трубный глас шофара[9] при разрушении стен Иерихона.



В соответствии с древней традицией, свидетельства о которой не раз встречаются на страницах Библии, Иерусалим стали называть по имени его завоевателя «городом Давида». Царь перенес центр монархии из Хеврона, своей прежней столицы, в Иерусалим. Переселившись в «нейтральный», то есть не закрепленный ни за одним израильским племенем, Иерусалим, принадлежавший по праву завоевателя только ему, Давид подчеркивал свой статус верховного правителя по отношению ко всему израильскому народу. В новой столице царь мог свободно и независимо обустраивать централизованное государственное правление, не опасаясь навлечь на себя гнев старейшин, по-прежнему пользовавшихся большой властью в своих племенных городах.

Уже в той далекой древности люди понимали, что важнейшим атрибутом власти является царский дом. Поэтому Давид прежде всего взялся за строительство для себя дворца. Однако израильтяне не обладали ни строительными навыками, ни необходимыми материалами для возведения царской резиденции. На помощь пришли дружественные финикийцы, жившие на побережье нынешнего Ливана и славившиеся в древнем мире своими искусными мастерами и старинными техническими секретами. «И прислал Хирам, царь Тирский, послов к Давиду и кедровые деревья, и плотников, и каменщиков, и они построили дом Давиду».[10]

До середины XIX столетия библейская хроника не имела никакой привязки к местности. Никто не знал, где собственно располагался легендарный «град Давидов», где стоял выстроенный с помощью финикийских умельцев дворец. Только в 60-х годах XIX в. исследователи Иерусалима стали склоняться к тому, что следы города Давида следует искать на холме к югу от Храмовой горы. Раскопки 80—90-х годов XIX в., осуществлявшиеся такими археологами, как немец Г. Гуте и англичане Ф. Блисс и А. Дики, внесли вклад в воссоздание исторического облика древнего города. К концу XIX в., по общему признанию, холм к югу от Храмовой горы, где возникло древнейшее поселение, считался местом расположения города Давида. В специальной литературе за этой иерусалимской возвышенностью так и закрепилось название «город Давида».

В ХХ столетии, когда изучение Иерусалима приняло более организованный характер с применением новейших научных методик и технологий, в городе Давида были сделаны интереснейшие находки. В северо-восточном углу холма, напоминающего своими очертаниями на карте бутон или только что пробившийся из-под земли росток, была обнаружена искусственная насыпь, состоящая из нескольких расположенных друг над другом террас, заполненных камнями. Сооружение относят к XIV–XIII вв. до н. э. и полагают, что оно служило фундаментом укрепленной части ханаанского Иерусалима.

На этом рукотворном холме, по-видимому, и был возведен дворец Давида. С течением времени, когда сын Давида царь Соломон перенес центр своей столицы на Храмовую гору, дворец, построенный его отцом, потерял свое значение. Террасная платформа была погребена под новыми наслоениями, склон веками застраивался жилыми домами. Раскопана лишь небольшая сохранившаяся часть этого сооружения, которое сегодня как бы выступает из склона холма, окруженное сверху и по бокам современными постройками, принадлежащими жителям расположенной здесь арабской деревни Сильван (ее название происходит, скорее всего, от евангельской Силоамской купели — находящегося поблизости в долине водного резервуара с чудотворными водами). Такова особенность иерусалимской археологии: все древние находки здесь как будто вплетены, встроены в ткань современного города. Ведь поселения, сменявшие друг друга на протяжении веков, строились фактически на руинах предыдущих построек. Это и определило возможность проведения археологических изысканий только в тех местах, которые не были разрушены в ходе последующих застроек или скрыты под современными домами. Именно по этой причине осложняется археологическая реконструкция внешнего облика города таким, каким он существовал при Давиде и Соломоне.

В библейском тексте сказано, что «Давид взял крепость Сион: это — город Давидов».[11] Однако в наши дни Сионом именуется гора, находящаяся гораздо западнее установленного местоположения древнего города Давида. Как же совместить эти две географические точки? Как видно, во времена Давида Сионом называлось главное фортификационное сооружение в маленьком городе иевуситов и даже есть предположение, что само это слово означает «крепость», «цитадель». При царе Соломоне, когда город расширялся в северном направлении, название Сион закрепилось за Храмовой горой. В ветхозаветной традиции с Сионом стал отождествляться весь Иерусалим, весь Израиль, а потом и весь еврейский народ. С Сионом ассоциируются как прекрасные поэтические строки псалмов, так и самые гнусные антисемитские вымыслы о зловещем всемирном заговоре сионских мудрецов. Это священное библейское имя было дано движению за воссоединение еврейского народа на древней земле Израиля.

Современная иерусалимская топография сложилась в более позднюю эпоху, и византийцы, а вслед за ними крестоносцы стали называть Сионской горой часть западного холма, окруженного с юга и запада Гинномской долиной. Сегодня он находится за пределами южной стены в том месте, где путь в Старый город лежит через Сионские ворота.

Падение Иерусалима ознаменовало собой фактически полное завоевание израильтянами Ханаана. Однако еще были сильны закрепившиеся на средиземноморском побережье филистимляне, двинувшие против Давида свои войска. В двух решающих сражениях — сначала в долине Рефаим, к югу от городских стен, а затем на севере от Иерусалима, в Бет-Хороне, — израильтяне одержали окончательную победу над своими заклятыми врагами. Филистимляне стали вассалами Давида, хотя за ними и была сохранена некоторая автономность. Впоследствии эти могучие соперники израильтян, также претендовавшие на овладение Ханааном, полностью ассимилировались, оставив земле, на которой они прожили около 600 лет, лишь свое имя — Палестина.

Покорив моавитян и аммонитян, живших к востоку от Иордана, подчинив обосновавшихся на севере сирийцев и, наконец, завоевав Идумею,[12] Давид обеспечил себе господствующее положение на торговых путях, ведших из Дамаска к Красному морю. Под контролем израильтян оказалась большая часть территории Сирии вплоть до реки Евфрат и важные сухопутные маршруты из Месопотамии и Малой Азии в Египет.

Иерусалим становился, таким образом, столицей обширного по тем временам государства, богатым городом, куда стекалась военная добыча и подати, приносимые Давиду его подданными. Столичный колорит ему придавала и разнородность, разноликость населения. Судя по всему, Давид разрешил остаться в городе коренному местному населению — иевуситам, которые даже имели возможность на протяжении некоторого времени отправлять там свои религиозные культы. Среди приближенных Давида были не только его соплеменники, но и коренные жители страны. Прекрасная Вирсавия, пленившая Давида и впоследствии ставшая матерью Соломона, была женой Урии Хеттеянина и, как считают некоторые исследователи, не принадлежала к израильским племенам.[13] Личная гвардия царя состояла из иностранных наемников — библейских Халефеев и Фелефеев. По мнению ряда современных авторов, под этими загадочными именами подразумеваются выходцы с острова Крит и филистимлянские воины.

Получившая закрепление в традиционной библеистике версия о том, что Давид создал обширное царство со столицей в Иерусалиме, принимается с некоторыми оговорками и современными историками.[14] В последнее время все же она подвергается критическому переосмыслению. В конце 1999 г. израильский археолог Зеев Герцог, например, опубликовал свои выводы о том, что проводившиеся на протяжении 70 лет в Израиле раскопки не дали никаких подтверждений того, что Иерусалим был центром империи. По его мнению, в X в. до н. э. на этих землях существовало лишь крошечное княжество, принадлежавшее династии Давида.[15] Спор между учеными продолжается, и вряд ли от него можно ожидать скорых окончательных ответов.

Возвращаясь к древнему Иерусалиму, напомним, что Давид решил сделать его также центром религиозного культа израильтян. Поэтому уже на раннем этапе своего воцарения в Иерусалиме Давид перенес туда священный символ — ковчег Завета. С древних времен союз израильских племен имел переносную святыню, символизировавшую их связь с божественными силами, под покровительством которых они находились. Трудно предположить, какую форму имел ковчег Завета первоначально, так как все его библейские описания заимствованы из поздних источников. В соответствии с ними, это был небольшой ларец, в котором хранились скрижали Завета — две каменные дощечки с начертанными на них письменами главных заповедей, полученных Моисеем от Всевышнего на горе Синай. Ковчег, переносившийся на специальных носилках во всех походах и сражениях, являлся зримым символом присутствия бога Яхве, оберегавшего израильский народ.

В одной из битв ковчег был захвачен филистимлянами, но потом израильтяне вернули его, и он хранился в селении Кириат-Йеарим, в нескольких километрах от новой столицы. Перенос ковчега сопровождался большим всенародным праздником, в котором принял участие и сам царь. «Давид скакал из всей силы перед Господом. Так Давид и весь дом Израилев несли ковчег Господень с восклицаниями и трубными звуками».[16] Ведь установление ковчега в специально сооруженном в Иерусалиме шатре — скинии — означало, что Давид добился успеха не только как военный и политический глава народа, но одержал неоспоримую победу в религиозной сфере. Священники теперь находились под покровительством и защитой царя, а сама царская власть приобретала сакральный характер, что должно было послужить наилучшей гарантией продолжения Давидовой династии.

Столичный город на Древнем Востоке полагалось украшать храмом в честь почитаемого божества. Давид задается вопросом, может ли он спокойно жить в своем красивом доме, в то время как «ковчег Божий находится под шатром».[17] По-видимому, Давид лично занимался разработкой подробных проектов строительства храма, что было распространенной практикой среди царственных особ Древнего Востока. Но, по неизвестным причинам, царь не смог осуществить свои планы: возможно, этому воспротивились другие израильские племена, а, может быть, пришельцы-израильтяне побоялись навлечь на себя недовольство местного населения, поклонявшегося другим богам, или просто Давид не успел выполнить задуманное.

Как бы там ни было, библейские авторы дали этому эпизоду свое толкование, исходившее из истории сложных взаимоотношений израильского монарха со Всевышним. Давид совершил большой грех против Господа, решив провести в своем государстве перепись населения. В наказание Бог наслал на Израиль чуму, унесшую 70 тыс. жизней. В этой легенде, видимо, отразилась неприязнь древних народов к любому подсчету людей, скота, имущества. Считалось, что это может привлечь внимание злых духов и привести к смерти людей и животных.[18] По другим интерпретациям, отрицательное отношение к переписям, упоминаемое в библейском повествовании, связано с тем, что они влекли за собой установление новых налогов и принудительных трудовых повинностей. Иудейские толкователи считают, что Всевышний обещал Аврааму сделать потомство его, как песок земной. «Если кто может сосчитать песок земной, то и потомство твое сочтено будет».[19] Затеяв перепись, Давид не проявил должной веры в обещание Яхве, за что и понес наказание.

В соответствии с библейским рассказом, Ангел Господень остановил свою карающую десницу над горой Мориа, на вершине которой находилось гумно Орны Иевусеянина. Здесь Давиду было заповедано через пророка Гада установить жертвенник. Принеся на нем жертвы, Давид предотвратил распространение страшной болезни, грозившей уничтожением его народа. На этом месте и было решено построить храм.

Современные историки предполагают, что задолго до этого гора Мориа была культовым местом у местного населения, в том числе и у иевуситов, тем более, что в Библии упоминается существовавшее на ней гумно, которое у древних народов часто использовалось и как место отправления священных ритуалов. Его владелец Орна, возможно, был жрецом местного культа. Покупка Давидом традиционного священного места для строительства храма в честь своего бога была вполне обычным явлением в древности. Боги, а не люди устанавливали его святость.

Давиду так и не суждено было построить храм. Он был воинственным человеком и пролил много крови, поэтому его сочли недостаточно праведным для выполнения столь священного проекта. Все чертежи, строительные материалы и утварь, заготовленные для храма, Давид передал своему сыну Соломону, завещав ему: «Будь тверд и мужествен, и приступай к делу…»[20]

После смерти Давида около 960 г. до н. э. Соломон, укрепившись на троне, приступил к выполнению завещанного отцом дела. Кроме библейских описаний не сохранилось никаких материальных свидетельств о культовых и гражданских сооружениях, возведенных в Иерусалиме мудрейшим из царей. Археологи убеждены, что все следы построек периода первого храма были уничтожены в более позднее время, и особенно во время правления Ирода Великого (I в. до н. э.), когда на Храмовой горе производились грандиозные работы по реконструкции второго храма. Восстанавливая картину Иерусалима в эпоху Соломона на основе библейских и более поздних источников, они пришли к заключению, что первый храм располагался примерно в том месте, где в наши дни возносится в небо золотой купол исламской мечети Куббат ас-Сахра («Купол скалы»). На протяжении веков ученые и художники проявляли немало изобретательности и фантазии, пытаясь воспроизвести его внешний вид. Храм изображали и в виде церкви романского стиля, и в виде готического собора, украшенного статуями святых, ему придавали архитектурные черты и эпохи Возрождения, и неоклассицизма. Но даже созданные в XX в. благодаря прогрессу в археологической и исторической науках многочисленные модели— реконструкции храма Соломона не могут быть признаны совершенно достоверными.

В 1996 г. в иерусалимском Музее библейской земли проходила выставка, на которой были представлены пять вариантов модели первого иерусалимского храма, реконструированного известнейшими специалистами по истории и археологии Древней Палестины. Устроители постарались создать вокруг легендарного экспоната атмосферу таинственной многозначительности: из темноты зала представала, медленно вращаясь в подсвеченных витринах под звуки мягкой, вкрадчивой музыки, знаменитейшая реликвия человечества. Первый иерусалимский храм, однако, не отличался особой архитектурной изысканностью. Пять мало отличавшихся друг от друга макетов представляли собой довольно тяжеловесные и примитивные строения.

Первый храм, по всей видимости, представлял собой прямоугольное здание довольно скромных размеров 10х35 м. Обращенный на восток вход в соответствии с традицией сиро-финикийской архитектуры был украшен двумя литыми столбами из меди, названными Иахин и Воаз. В передний зал (улам) снаружи вела лестница. Этот зал отделял внешний двор от внутреннего святилища (хекал). Здесь священники исполняли основные обряды возжигания благовоний, приношения хлебов, чтения литургических псалмов. За первыми двумя залами следовала Святая Святых (дебир) — темное помещение без окон, в котором между двумя золочеными керубами (херувимами) стоял ковчег Завета. Сфинксоподобные керубы, как ангелы-хранители, простирали свои крылья над ковчегом. Перед входом в храм во внутреннем дворике были установлены бронзовые жертвенники и огромная бронзовая чаша весом, как предполагают, около 30 т. Из нее брали воду для ритуальных омовений. В библейском тексте она упоминается как «море литое».

В проектировании и строительстве храма, как уже отмечалось, большое участие принимали финикийцы, заимствовавшие свои представления о том, как должно выглядеть святилище, у египтян. Археологам известен целый ряд храмов на территории современных Сирии и Израиля, которые были построены по египетскому образцу. По их остаткам и было составлено представление об общей планировке Соломонова храма. Образцы ближневосточного декоративного искусства, обнаруженные, в частности, при раскопках в Мегиддо — одном из древнейших городов на территории Израиля — обеспечили богатый материал для воссоздания картины внутреннего убранства храмов, аналогичных иерусалимскому. Эти находки близки описаниям, содержащимся в библейских книгах.

Об этом раннем периоде культа Яхве в иерусалимском храме известно очень мало. Многие исследователи считают, что упоминающиеся в Библии сведения о характере ритуалов и служб в первом храме являются проецированием более поздней практики на предшествующую эпоху. Однако не вызывает сомнения, что Яхве был центральной фигурой поклонения, и его воцарению на Сионе посвящались торжественные шествия и празднества. Задолго до оформления монотеистической доктрины ритуалы и церемонии на горе Мориа развивали у израильского народа представление о Яхве как единственном и главном божестве.

Кроме сугубо религиозного назначения храм также являлся хранилищем Соломоновых сокровищ. Связанная с неприкосновенностью храма как священного места эта традиция прослеживается историками и в других древневосточных странах. Перечень хранившихся в храме ценностей был очень впечатляющим — от драгоценных металлов и камней до редких специй и вин. Зачастую они представляли собой своего рода неприкосновенный государственный запас, использовавшийся только в случаях крайней необходимости.

Соломону также приписывается строительство царского дворца. Однако его местонахождение в Библии не указывается. Изучение планировки древних городов, найденных при раскопках в Сирии, а также сложившееся у археологов представление о иерусалимских фортификационных сооружениях периода первого храма позволили сделать вывод, что храм и дворец располагались рядом на горе Мориа и составляли ядро административного центра города.

Если в библейских книгах сооружение храма описано в мельчайших подробностях, то строительству дворца уделено гораздо меньше места. Сказано, что храм построен за семь лет, тогда как для возведения дворца понадобилось целых тринадцать лет. Это наводит на мысль, что по своим масштабам и величию царская резиденция превосходила жилище Бога. Действительно, по последним археологическим данным, Соломонов дворец был раза в три больше первого храма. В нем находился великолепный тронный зал с престолом из слоновой кости, где Соломон выносил свои мудрые решения, прославившие его в веках. Здесь он принимал высоких иноземных гостей, приносивших ему в дар «сосуды серебряные и сосуды золотые, и одежды, и оружие, и благовония, коней и мулов…».[21] Здесь произошла его встреча с легендарной царицей Савской. Возможно, именно здесь Соломон велел построить на полу хитроумное сооружение из стекла, которое провинциальная царица приняла за водную гладь, приподняла свои одежды, ступая по нему, и таким образом обнаружила недопустимый изъян своих ног — их изрядную волосатость. Большой эстет и ценитель женской красоты Соломон заставил царицу избавиться от этого недостатка прежде чем взял ее в жены. Воспользовавшись своим волшебным перстнем-печатью с изображением гексаграммы и начертанным на нем именем Бога, он заколдовал теплые воды источника на берегу Тивериадского озера, и царица Савская, окунувшись в них, вышла, как сказано в легенде, с гладкими и женственными ногами. Так человечество приобретало опыт косметического ухода за своим телом.

Надо сказать, что любвеобилие Соломона непосредственным образом отразилось на его строительной деятельности в Иерусалиме. Значительная часть царского дворца была отведена под покои его жен и наложниц. Если учесть, что мудрейший из царей, согласно библейским текстам, имел 700 жен и 300 наложниц, можно представить себе, что жилищный вопрос действительно требовал кардинального решения. Известно, что для наиболее важной из царских жен, дочери фараона, был построен отдельный дом. Остальные дамы тоже были окружены вниманием и заботой царственного супруга. На горе за пределами Иерусалима он воздвиг для них многочисленные языческие капища для отправления тех религиозных культов, к которым они принадлежали. Завидная веротерпимость древнееврейского монарха как будто предвосхитила разноликую многоконфессиональность современного Иерусалима. Однако у составителей Библии подобная широта взглядов не считалась добродетелью. Напротив, Соломон сурово порицается за то, что «уклонил сердце свое от Господа Бога Израилева».[22] Устами самого Всевышнего его царству предрекается гибель.

За тридцать три года Давидова правления в Иерусалиме и сорок лет царствования Соломона город достиг вершины своей столичной славы. Он стал признанным торговым центром на Ближнем Востоке, пользовавшимся известностью у купцов из Египта и Сирии. С ним вели торговлю ближайшие соседи Израильского царства финикийцы, а также далекая загадочная страна Офир.

Несмотря на свою славу мудрейшего из царей, Соломон, однако, не сумел приумножить и упрочить наследие, переданное ему Давидом. Его грандиозные строительные проекты и слишком расточительный образ жизни истощали государственную казну. Расплачиваться за долги приходилось в том числе и ранее завоеванными территориями. К тому же в северных израильских племенах, которые так никогда и не смирились с возвышением Давидова рода Иуды, росло недовольство тяжелыми податями, наложенными Иерусалимом, и особенно принудительной трудовой повинностью, которую ввел царь для осуществления строительных работ.

После смерти Соломона (между 930 и 920 г. до н. э.) его преемники уже не смогли сдержать нараставший сепаратизм Севера, и созданное Давидом государство распалось. Десять северных племен объединились в царство Израиль, столицей которого стала Самария, находившаяся севернее современного города Наблус. Иерусалим остался столицей небольшого южного царства Иудеи.

С распадом единого государства в истории израильского народа начинается период междоусобиц, военных поражений и религиозных конфликтов. Два маленьких государства, лежавшие на пути могущественных завоевателей древнего мира — Египта и Ассирии, — не могли защитить себя от превосходящих по силе врагов. Всего два столетия просуществовало Северное царство Израиля. В 721 г. до н. э. ассирийские армии стерли его с лица земли, депортировав большую часть населения. Ассирийская империя безвозвратно поглотила пленников, и след десяти израильских племен с тех пор затерялся в истории.

Иудея, однако, сумела сохранить свою целостность, хотя и в качестве зависимого от Ассирии государства-данника. Иерусалим, утративший былой столичный блеск и свое значение символа национально-религиозного единства народа, предстает перед нами в следующие столетия после смерти Соломона как центр периферийного вассального царства с чередой сменяющих друг друга на троне не слишком удачливых правителей. Среди них нет уже личностей масштаба Давида и Соломона, да и решать им приходится другую историческую задачу: подчиниться ли унизительному иностранному господству, но сохранить при этом свою национально-религиозную самобытность или сопротивляться до конца, рискуя потерять все.

Ассирийские завоеватели не только обложили иудейских царей тяжелыми податями, но, по обычаям Древнего Востока, заставили поклоняться в иерусалимском храме ассирийскому богу Ашшуру в знак его превосходства над богом побежденных израильтян. Иерусалимские жители поклонялись и другим языческим богам, в том числе финикийскому богу неба и плодородия Молоху, которому в особых случаях приносили человеческие жертвы. Его жертвенник был установлен на склоне Гинномской долины западнее Иерусалима. При царе Иосии, истреблявшем идолопоклонство, долина была превращена в городскую свалку. В гигиенических целях там постоянно горел огонь. Люди, испытывавшие ужас и отвращение к этому месту, видимо, стали отождествлять его с геенной огненной — символом вечного мучения.

Иудейские цари, исходя из политической конъюнктуры и личных пристрастий, либо поощряли идолопоклонство своих соплеменников, либо энергично боролись против осквернения своих религиозных святынь. В книгах Священного Писания поэтому они разделяются на праведных и нечестивых в зависимости от их преданности Богу праотцов. По иронии истории, нередко веротерпимость и склонность к компромиссам «нечестивых» царей не только обеспечивала народу мир, но и спасала его от истребления, тогда как воинственность «праведных» затягивала в разрушительные бури.

Показательны в этом отношении события, происходившие в период длительного (716–687 гг. до н. э.) правления в Иерусалиме Езекии, одного из наиболее «праведных» царей эпохи первого храма. Езекия изгнал из храма жрецов Ашшура и других языческих богов и вновь освятил его во имя Яхве. В пылу мятежных настроений он вознамерился вернуть Иудее независимость и прекратил выплату дани ассирийцам. Возмездие последовало незамедлительно. Ассирийский царь Синаххериб вторгся в Иудею, разрушая ее города и селения. Его летописец записал, что осаде подверглись 46 укрепленных городов и крепостей и бессчетное количество близлежащих селений, а сам царь Езекия оказался запертым в своей царской резиденции в Иерусалиме, как птица в клетке.[23] Только громадный выкуп, для выплаты которого пришлось снять золотые пластины с колонн и дверей храма и опустошить иерусалимскую казну, позволил Иудее избежать участи соплеменников из Северного царства.

Однако разорительный урок не пошел на пользу, и как только Синаххериб был отвлечен трудностями, возникшими в других частях его империи, Езекия восстал вновь. На сей раз ассирийские войска осадили Иерусалим с севера, приготовившись к штурму. Внезапно им был отдан приказ прекратить наступление и возвратиться в Месопотамию. Причина столь чудесного спасения Иерусалима остается исторической загадкой: то ли армия понадобилась для подавления восстания халдеев на юге Месопотамии, угрожавшего лишить власти царя Синаххериба, то ли в военном лагере вспыхнула эпидемия страшной бубонной чумы. Иудеи же были убеждены, что помощь Иерусалиму пришла свыше: «И случилось в ту ночь: пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мертвые».[24] Какова бы ни была причина, Синаххериб ушел из-под стен Иерусалима и больше не возвращался. Вскоре после этого Езекия умер, а его преемник поспешил умиротворить ассирийцев, возобновив выплату дани.

Внешние угрозы и поток беженцев из других областей Иудеи, особенно после разрушительного нашествия Синаххериба, стимулировали развитие Иерусалима. Новые жилые кварталы, возникавшие вне старых стен на холме города Давида и на склонах к западу от Храмовой горы, требовали укрепления и обустройства на случай вражеской осады. Поэтому предусмотрительный царь Езекия развернул в Иерусалиме крупное строительство. Он восстановил и усовершенствовал прежние оборонительные сооружения и возвел новую внешнюю стену.

Долгое время у ученых не было единого мнения относительно размеров Иерусалима в тот период. Только после 1967 г., когда израильские археологи начали вести интенсивные и планомерные раскопки в еврейском квартале и других частях Старого города, были обнаружены остатки стен и жилищ, свидетельствующие о том, что в VIII в. до н. э. Город разрастался в западном направлении. Современные израильские ученые считают, что в это время население Иерусалима составляло 8–9 тыс. человек и на его территории могло располагаться до 12 тыс. строений.[25]

Езекия позаботился и о решении одной из самых насущных для любого ближневосточного города проблем — о снабжении Иерусалима водой. Под склонами города Давида в горной породе был прорублен туннель длиной около 500 м, подводивший воды Гионского источника, находившегося за стенами города, к Силоамскому бассейну внутри города. С течением времени эта система водоснабжения вышла из употребления и о ее существовании никто не подозревал вплоть до конца XIX в., когда 16-летний иерусалимский подросток решил из любопытства обследовать сырой и грязный туннель. Пробираясь на ощупь в кромешной темноте, где-то в самой середине своего пути он почувствовал, что его пальцы скользят по выбитым на стене знакам. Так был обнаружен один из древнейших и самых длинных текстов на древнееврейском языке библейского периода. Силоамская надпись, хранящаяся теперь в Археологическом музее Стамбула, рассказывает о том, как шли навстречу друг другу с противоположных концов две группы рабочих, прорубавших туннель, как на последних этапах работы они ориентировались по голосам друг друга и как, наконец, встретились посредине. Так еще один библейский рассказ о строительстве водопровода в Иерусалиме приобрел вполне реальные очертания.

Итак, в период Иудейского царства Иерусалим был хоть и периферийным, но все же растущим и развивающимся городом. Конечно, даже в моменты наивысшего расцвета при царе Езекии, он едва ли мог сравниться с таким гигантом Древнего мира, как Вавилон, в 20 раз большим по площади, имевшим на своей территории свыше 40 храмов. Тем не менее, в Иерусалиме были свои богатые кварталы, где жили царские чиновники, купцы, влиятельные храмовые жрецы. Вокруг храма как центра иудейского религиозного культа складывалось многочисленное сословие священнослужителей. К концу периода первого храма Иерусалим, по существу, превратился в город-государство, обеспечивавшее безопасность прилегавших территорий Иудеи и управление ими.

Продолжался процесс сакрализации города. В Иерусалиме селились пророки — носители иудейской учености и мудрости. В их проповедях и пророчествах утверждалась святость Города и Храма. К концу VII столетия до н. э. окончательно формулируется закон о едином святилище, запрещавший жертвоприношения везде, кроме Иерусалима.[26] В культе Яхве выделялось его значение как Бога Израиля, почитание других богов порицалось как нарушение Завета с ним.

Вероятно, к этому периоду относится и становление трех главных еврейских праздников — Песах (Пасха), Шавуот и Суккот. В дни этих праздников, пока существовал храм, было принято совершать паломничество в Иерусалим. Два первых праздника приходятся на весну, третий — на осень, и истоки их следует искать в древних языческих обрядах, связанных с сезонными земледельческими работами.

В соответствии с еврейской религиозной традицией весенний праздник Песах установлен в память об исходе израильских колен из Египта. В праздник Шавуот, совпадающий по времени со сбором первого урожая, иудеи отмечают день вручения Моисею Торы на горе Синай. Суккот, приходящийся на осень, когда завершается земледельческий цикл, означает в буквальном переводе «кущи» и напоминает о жизни евреев в шатрах или шалашах во время скитаний по пустыне. Еврейский народ, живя в рассеянии, пронес через века все многообразные традиции этих праздничных дней, и в современном Израиле они отмечаются с большим размахом и с соблюдением многих древних традиций.

Конец относительному благополучию Иерусалима положила новая могучая сила Древнего мира — вознесшаяся Нововавилонская держава. Расправившись к концу VIII в. до н. э. со своими мощными соперниками Ассирией и Египтом, Вавилон начал утверждать свои права на вассальных территориях. Отказавшийся подчиниться новым властям Иерусалим был осажден в декабре 598 г. до н. э. вавилонской армией во главе с Навуходоносором II, и в марте следующего года город пал. Молодой царь Иехония, вся его семья, его военачальники и придворные были уведены в плен, и последним иудейским царем из рода Давида стал Седекия, назначенный завоевателями. Несколько лет продолжалась агония Иерусалима, лишенного своей знати, потерявшего часть храмовых сокровищ, унесенных в Вавилонию, погрязшего в политических раздорах и переживавшего экономический упадок. При первой попытке нового бунта вавилонская армия вернулась в Иудею, и на сей раз расправа с непокорным вассалом была беспощадной. В 586 г. до н. э., в месяц Ав по еврейскому календарю, в самый разгар лета вавилонцы захватили Иерусалим и до основания разрушили его. «И сожгли дом Божий, и разрушили стену Иерусалима, и все чертоги его сожгли огнем, и все драгоценности его истребили».[27] Царь Седекия, пытавшийся бежать, был пойман, ослеплен и взят в плен. Тысячи иудеев, попавших в плен, были депортированы и расселены в Месопотамии и других землях, принадлежавших Навуходоносору II.

«Вавилонским пленением» завершился период первого храма в истории Иерусалима. Конечно, жизнь в Иудее, ставшей провинцией Нововавилонской империи, не прекратилась, несмотря на то, что она лишилась 10 % своего населения. Ее правителем был назначен местный житель Годолия. Однако 500-летняя история Иерусалима как государственной столицы, центра политической и религиозной жизни народа, города, связанного с Давидовой династией, была прервана. У изгнанников с возрождением Иерусалима связывались мечты об избавлении из плена и возвращении на родину.

* * *

Прошло несколько десятилетий после разрушения первого храма, и судьба Иерусалима вновь оказалась зависимой от игры великих империй Древнего мира. Нововавилонская империя пала под натиском более молодого и жизнеспособного государства персов. Персидский царь Кир II предоставил своим подданным определенную автономию в политических вопросах и в религиозной сфере, считая, что так он сможет эффективнее и с меньшими затратами поддерживать порядок в империи. Для его царствования характерно восстановление ряда разрушенных в предыдущий период ассирийских святилищ. В 538 г. до н. э. Кир II «повелел объявить по всему царству своему», что евреям разрешается вернуться в Иудею и восстановить в Иерусалиме разрушенный храм. На протяжении ста лет волна за волной изгнанники возвращались на родину, неся в себе опыт объединяющей силы веры и традиций, полученный за годы жизни на чужбине.

Одна из первых групп иммигрантов во главе с потомком рода Давида Зоровавелем, на короткое время ставшим правителем Иерусалима, принялась за восстановление храма. Персы, проявив редкое для завоевателей всех времен великодушие, не только финансировали строительство, но и вернули захваченные вавилонской армией сокровища храма. Только бесследно исчез ковчег Завета — главная иудейская святыня, символ абсолютного и непостижимого величия Творца. Восстановительные работы, однако, даже отдаленно не напоминали того размаха и блеска, с которым строился храм Соломона: разоренная Иудея не могла позволить себе излишней роскоши. Видимо, новая постройка настолько разительно отличалась от первого храма, что «…старики, которые видели прежний храм, при основании этого храма пред глазами их, плакали громко…».[28]

Ни один источник не донес до нас описания внешнего вида второго храма, построенного вернувшимися из Вавилонии. Но есть надежда, что археологам удастся устранить этот пробел. В недавнее время при раскопках одного из холмов близ г. Шхема (Наблус), древнего центра Самарии, были обнаружены остатки стен и алтаря, датированные периодом возвращения из Вавилонского плена. Возможно, эта находка имеет отношение к истории, о которой повествует историк Иосиф Флавий.[29] Согласно его рассказу сын иерусалимского первосвященника Манассия женился на дочери вождя самаритян Санаваллета. Манассия нарушил установленные после возвращения из Вавилона строгие правила, запрещавшие служителям культа брать в жены иноверок, за что был изгнан из Иерусалима. Санаваллет, исходя из своих политических интересов, повелел построить для него в Шхеме храм по образцу и подобию иерусалимского. Как полагают археологи, части именно этого храма открылись им под развалинами византийской церкви в Шхеме.

Второй храм был освящен в 515 г. до н. э. В масштабах огромной империи персов, простиравшейся от берегов Средиземного и Черного морей до Индии, это событие не вызвало сколь-либо значительного резонанса. Маленькая далекая Иудея, ставшая частью одной из 20 персидских сатрапий,[30] мало интересовала центральные власти. Однако для евреев восстановление храма стало важной вехой в духовной и политической жизни. Они вновь обрели центр своей веры и национальной самобытности в стране предков, в Святом городе Иерусалиме.

Касаясь литургии во втором храме, мы вновь попадаем в область споров и противоречивых суждений. Так, английский историк К. Армстронг склонна считать, что один из самых важных еврейских религиозных праздников Йом Кипур — День искупления, или Судный день — возник именно в поствавилонский период. Он отражал осознанную потребность «вавилонских изгнанников» в покаянии за своих грехи, послужившие причиной разрушения Иерусалима и утраты ковчега Завета[31] Раз в год в этот день первосвященник входил в Святая Святых храма и обращался от имени народа к Всевышнему с торжественной молитвой о всепрощении. Затем он приносил в жертву двух козлов, один из которых предназначался Богу, а другой — Азазелу (злому духу пустыни). Первое животное полагалось приносить в жертву в храме, а над вторым первосвященник исповедовал грехи народа, и затем его уводили в пустыню и, согласно еврейскому преданию, сбрасывали с высокой скалы. Сторонники более раннего происхождения этого праздника утверждают, что уже в глубокой древности у кочевых народов Востока сложились представления об искуплении грехов именно посредством возложения их на «козла отпущения». Они считают поэтому, что ритуалы Йом Кипур исполнялись еще в период пребывания колен Израилевых во главе с Моисеем в пустыне, а затем стали частью литургической практики уже в первом иудейском храме.

С течением времени метафорический образ «козла отпущения» вошел во многие языки, обозначая как отдельные личности, так и целые народы, на которых люди, во все эпохи искавшие оправдание собственных неудач и ошибок во внешнем мире, возлагали вину за все беды. Нередко на протяжении истории сами евреи оказывались в этой трагической роли.

* * *

Первосвященники второго храма, пользуясь предоставленной персами автономией, сосредоточили в своих руках духовную и светскую власть и получили привилегии для всех служителей храма в виде освобождения от имперских налогов. С возрождением нормальных коммерческих связей иерусалимский храм, как и ряд других культовых святилищ в Персидской империи, приобрел право чеканить собственные монеты. Причем, несмотря на старательные усилия иерусалимской теократии оградиться от всяких языческих влияний, на обеих сторонах монеты воспроизводилась эллинская символика в подражание афинским драхмам — «твердой» валюте той эпохи. И лишь выбитые на монетах древнееврейские буквы, обозначавшие название провинции Иудеи, свидетельствовали о месте их выпуска.

* * *

Восстановление и укрепление Иерусалима было встречено враждебно его ближайшими соседями самаритянами и аммонитянами. Город постоянно находился под угрозой грабительских набегов и разрушений, его пришедшие в упадок укрепления не могли защитить жителей. В этих исторических обстоятельствах на сцене появляется еще один великий строитель и преобразователь гражданской и духовной жизни Иерусалима — Неемия. Библейская хроника сохранила для нас подробнейший отчет о его деятельности на протяжении двадцати лет, изложенный от его собственного имени (Книга Неемии). Неемия занимал высокое положение при дворе персидского царя Артаксеркса I, и ему удалось убедить монарха в необходимости восстановления стен Иерусалима и заручиться монаршей помощью в обеспечении строительными материалами.

Прибыв в Иерусалим около 440 г. до н. э., Неемия сразу же приступил к выполнению задуманного проекта. Он, видимо, обладал незаурядными организаторскими способностями, т. к. сумел вовлечь в строительные работы все слои населения города и близлежащих территорий: священнослужители возводили укрепления вокруг Храмовой горы, ремесленники и торговцы работали на тех участках, которые прилегали к их жилищам и мастерским, потомственные хранители ключей от города восстанавливали разрушенные ворота. Постоянно опасаясь вражеских вылазок, строители «одною рукою производили работу, а другою держали копье».[32] Тем не менее, стена была завершена, можно сказать, в рекордно короткие сроки — за 52 дня.

Археологам удалось лишь частично определить те описанные в Библии места, по которым проходила стена Неемии. Однако ясно одно: в V в. до н. э. возрождавшийся Иерусалим занимал значительно меньшую площадь, чем в период первого храма. Фактически город вернулся в границы, существовавшие пятью столетиями ранее, во времена Соломона. Стены, как и тогда, окружали только Храмовую гору и город Давида.

Обеспечив хоть какую-то безопасность города за счет реконструкции стен и ворот, которые закрывались на ночь, Неемия предпринял ряд шагов по реорганизации общественной жизни. Столица все еще была в запустении. По словам самого Неемии: «…город был пространен и велик, а народа в нем было немного, и домы не были построены».[33] По его распоряжению каждый десятый житель Иудеи, избранный по жребию, должен был переселиться вместе со своей семьей в Иерусалим. Во владение Иерусалима переходили также все близлежащие земли в соответствии с территориальным делением, существовавшим до Вавилонского плена. При Неемии была упорядочена выплата десятинного налога храму, обеспечивавшего существование всех служителей культа, введен строгий запрет на торговлю, нарушавшую Субботу, запрещены были и смешанные браки. Укрепленный Иерусалим с населением около 15 тыс. человек[34] постепенно возрождался как центр самоуправления гражданско-храмовой общины в Иудее.

На этих сведениях, относящихся к V–IV вв. до н. э., ветхозаветное повествование об истории Иудеи и судьбе Иерусалима фактически обрывается. Вплоть до II в. до н. э., то есть до хасмонейского периода, подробно отраженного в Книгах Маккавеев, мало что известно о жизни в Иерусалиме. Между тем, за это время на ближневосточной арене произошли существенные изменения. До сих пор преобладающую роль в развитии Иерусалима играли восточные цивилизации: город был сферой влияния поочередно сменявших друг друга Египетской, Ассирийской, Нововавилонской, Персидской империй; культурные элементы, привнесенные финикийцами, также имели восточное происхождение. С конца IV в. до н. э., когда Александр Македонский одержал победу над персами и покорил их бывшие владения Сирию и Египет, в Иерусалим проникает культура средиземноморского мира, постепенно превращаясь в доминирующий цивилизационный фактор на целое тысячелетие, вплоть до арабского завоевания в VII в. н. э.

С установлением греческого господства Иерусалиму и всему иудейскому народу был брошен своеобразный культурно-исторический вызов. Греческий язык, занявший господствующие позиции на обширных территориях, завоеванных Александром Македонским, стал языком международного и делового общения. Без него не могли обходиться в своей коммерческой деятельности и иудейские купцы. Народ, привыкший считать, что вся человеческая мудрость сосредоточена в Моисеевых законах и Книгах пророков, изучая греческий язык, приобщался к великим сокровищам эллинской литературы и философии. Перед ним открывалась заманчивая притягательность греческой культуры и образа жизни, а целенаправленная эллинизация восточных провинций, проводившаяся греческими правителями, обеспечивала доступность плодов чужой цивилизации для широких масс. Выживание еврейского народа теперь зависело от того, сумеет ли он противопоставить соблазнам великих язычников свою монотеистическую веру с вытекающим из нее традиционно-обрядовым и этическим кодексом национального существования.

Двойственное восприятие иудеями мощного культурного натиска с Запада нашло интересное отражение в сложившейся позже еврейской легенде о посещении Иерусалима Александром Македонским. Нет никаких документальных свидетельств, подтверждающих, что великий завоеватель побывал в Иерусалиме, кроме записи Иосифа Флавия в «Иудейских древностях».[35] Историк излагает красивое предание о том, что Александр на пути в Египет якобы отклонился от своего маршрута и побывал в иудейской столице, где ему навстречу вышел первосвященник в головном уборе с начертанным на нем именем Яхве. Увидев его, Александр распростерся на земле и вознес молитвы Богу Израиля, а затем вошел в город и принес жертвы в храме. Почтительное отношение к чужому божеству объяснялось тем, что царь будто бы узнал в иудейском первосвященнике старца, являвшегося ему в видении и благословившего на предпринятый поход в Азию. Этот миф отражает понятное желание маленького периферийного народа приобщиться к историческим деяниям одного из крупнейших полководцев древности и в то же время продемонстрировать всевластие могущественного Бога Яхве.

В Иерусалиме новые культурные веяния привели к важным социальным последствиям. Общество постепенно разделялось на две группы, в меньшую из которых входили богатые аристократы, быстро усваивавшие эллинский образ жизни, в то время как большинство бедных людей и наиболее набожные, традиционалистские круги упорно сопротивлялись эллинизации. Пока около ста лет (301–200 гг. до н. э.) Палестиной правили Птолемеи (греческая династия, утвердившаяся в Египте после распада империи Александра Македонского), между этими двумя группами сохранялись хоть и напряженные, но все же не перераставшие в насильственные формы отношения. Греческие правители не принуждали иудеев нарушать свои обычаи, а тем из них, кто служил в Птолемеевой армии, разрешалось даже соблюдать Субботу — одно из древнейших установлений в иудаизме — и не участвовать в жертвоприношениях богам языческого пантеона.

Иерусалим в отличие от Газы или Самарии не был превращен в греческий полис. Храмовые священнослужители пристально следили за сохранением традиционного иудейского образа жизни в городе. Как и прежде, при персах, во главе народа стоял этнарх, первосвященник храма, осуществлявший управление с помощью совета старейшин в соответствии с традиционными ритуальными законами Священного Писания.

Греческое давление на Иудею значительно усилилось после перехода Палестины в начале II в. до н. э. под контроль Селевкидов — другой греческой династии, правившей в Сирии и постоянно враждовавшей с Птолемеями за господство на Ближнем Востоке. Вот тогда перед иудеями встала реальная угроза растворения их национальной самобытности в доминирующей эллинской культуре. В Иерусалиме даже высшие служители храма попадали под обаяние эллинских обычаев. Автор Первой книги Маккавеев саркастически отмечает, что языческие атлетические соревнования вызывали столь большой интерес, что священники буквально пренебрегали своими ритуальными обязанностями ради присутствия на играх в городском гимнасиуме.[36]

В то же время деятельность проэллинских кругов, желавших обустроить Иерусалим в соответствии с греческими стандартами, способствовала расширению города, возникновению новых жилых кварталов в районе так называемого Верхнего города.[37] В распоряжении археологов оказалось немного материальных свидетельств архитектуры этого периода, т. к. большая часть зданий была снесена и разрушена при возведении Иродом Великим своих монументальных построек. Раскопки, однако, подтверждают, что Верхний город застраивался преимущественно зданиями в эллинском стиле, причем помимо жилых домов здесь были и типичные для греческого города гимнасиумы с прилегающими к ним двориками, обнесенными колоннадой.

Во время правления селевкидского царя Антиоха IV (175–163 гг. до н. э.), присвоившего себе имя Епифана, что значит «явленный бог», угроза разрушения иудейской религиозной традиции становится особенно ощутимой. Этот царь, ревностный поборник греческих культов, усматривал в строптивой самобытности иудеев опасность для политического единства своего государства, находившегося в постоянной конфронтации с окружающими соседями. Соблазнительной была и идея пополнения истощенной войнами и обремененной долгами царской казны за счет богатств, скопившихся в иерусалимском храме. В храм поступали щедрые пожертвования от состоятельных иудеев, разбогатевших в предыдущие спокойные десятилетия правления Птолемеев, а также от многочисленных иудейских общин из-за рубежа. Исправно собирался установленный еще Нехемией храмовый налог. Храмовая казна исполняла функции банка, куда население помещало свои сбережения.

В неукротимом стремлении переломить непокорных иудеев Антиох IV начал наступление на них с назначения на первую государственную должность первосвященника Ясона, известного своими проэллинскими настроениями. По праву рождения этот человек принадлежал к высшим кругам жреческой элиты, но даже его имя — эллинизированный вариант еврейского Йошуа — говорило о его истинных симпатиях. В его намерения входило превращение Иерусалима в настоящий греческий полис, и он обещал царю переименовать город в Антиохию.

В тихом жилом квартале современного Иерусалима на улице Альфази возвышается небольшая каменная пирамида в эллинском стиле, которую считают фамильной усыпальницей рода Ясонов. Один из красивейших и древнейших памятников Иерусалима свидетельствует о том, что греческий архитектурный канон проникал во все сферы. По традиции иудеи хоронили своих умерших в выбитых в скальной породе пещерах, которые редко украшались снаружи. Это же необычное сооружение, совершенно неожиданно соседствующее с современными жилыми домами, через века являет собой вызов традиции предков и одновременно укор тем, кто в глубокой древности нарушал обычаи отцов.

Первосвященник Ясон, несмотря на свои прогреческие симпатии, все же отказался осквернить храм и отдать селевкидскому правителю священные сокровища. За несговорчивость он поплатился своей высокой должностью, и на его место был назначен более покладистый первосвященник Менелай, который незамедлительно выполнил все требования Антиоха.

Бесцеремонное обращение с иудейскими святынями со стороны Менелая, не принадлежавшего, помимо всего прочего, к священническому роду и, следовательно, не имевшего права занимать высшую административную и духовную должность, переполнило чашу возмущения ортодоксальных иудеев. В Иерусалиме начался мятеж. Для усмирения бунтовщиков антиохийские власти разместили гарнизон вооруженных наемников в иерусалимской крепости Акра, которая, по предположениям археологов, примыкала к юго-восточной оконечности Храмовой горы.

Антиох IV, разъяренный непокорностью иудеев, обрушил на них жестокие религиозные преследования, уничтожая тех, кто не желал отречься от веры отцов, сжигая священные рукописи, принуждая иудеев принимать участие в языческих ритуалах. Как страшное предзнаменование будущего уничтожения Иерусалима римлянами, как предтеча римских алтарей во славу Юпитера и Венеры, возведенных на месте иудейских святынь через три столетия, в храме была водружена статуя Зевса-громовержца. Языческий бог в Святая Святых, где когда-то стоял ковчег Завета и которая предназначалась для обитания Духа Божия на земле, — это был нестерпимо тяжелый удар по иудейскому благочестию.

В ответ вся Иудея восстала, и во главе народа встал священник Маттатия из рода Хасмонеев со своими пятью сыновьями. Позже одному из братьев — Иуде — было дано имя Маккавей (Макаби), что значит «молот», и многолетняя война иудеев против сирийцев так и вошла в историю под названием восстания Маккавеев.

Недолго торжествовали олимпийские боги в Иерусалиме. В 164 г. до н. э., всего через несколько лет после того, как Антиох IV совершил осквернение храма, Храмовая гора была очищена от всех языческих символов. В честь победы Маккавеев над Селевкидами был установлен праздник Ханука, приходящийся на ноябрь—декабрь месяц в зависимости от лунного календаря, по которому у иудеев рассчитывается весь годичный цикл. Народное предание гласит, что в храме нашелся лишь один кувшин с чистым, не оскверненным елеем, которого должно было едва хватить для светильников на один день. Но свершилось чудо: масло не иссякало в течение восьми дней. В память о том, как в те далекие времена в храме вновь был зажжен священный светильник, евреи в Израиле и во всем мире ежегодно в течение восьми праздничных дней зажигают свечи в специальном ханукальном подсвечнике.

Маккавеи заключили с Селевкидами договор, обеспечивавший иудеям религиозную свободу и восстанавливавший их политическую автономию. Однако понадобилось еще более двух десятилетий борьбы, прежде чем иностранный гарнизон был окончательно изгнан из Иерусалима, крепость Акра как символ иностранного владычества разрушена до основания и после 400-летнего перерыва восстановлена государственная независимость Иудеи. На большом народном собрании, названном «кнессет» (теперь так называется израильский парламент), последний из оставшихся в живых братьев Маккавеев Симон был избран этнархом. Так было положено начало Хасмонейской династии, правившей в Иерусалиме около 100 лет и восстановившей Иудейское царство почти в тех же границах, как оно существовало при Давиде и Соломоне.

С обретением независимости Иерусалим вновь вступил в период расцвета. Во время Хасмонейского царства в нем проживало уже 30 тыс. человек. Выстроенная Хасмонеями стена охватывала в пять раз большую площадь, чем стена, построенная вернувшимися из вавилонского плена. Ученые предполагают, что именно в это время были произведены важные усовершенствования на Храмовой горе: срыв природную вершину холма, древние строители создали искусственное квадратное плато размером 250 х 250 м, которое в дальнейшем было использовано Иродом Великим как основа в его грандиозной реконструкции всего комплекса.

За внешне благополучным развитием Иерусалима в хасмонейскую эпоху стояла беспокойная и противоречивая действительность с бурными политическими и религиозными событиями. Потомки братьев Маккавеев оказались деспотичными и жестокими правителями, не слишком считавшимися с нравственными принципами, установленными заповедями Господними. Действуя с необыкновенной агрессивностью, они принялись распространять иудейскую веру на вновь завоеванных территориях (в Идумее, Самарии). Восстание Маккавеев, преследовавшее цель возвращения иудеям религиозной свободы, обернулось нередким в истории человечества парадоксом: победители установили крайне нетерпимый режим, отвергавший право своих подданных на свободный выбор вероисповедания.

Во внутренних делах правление Хасмонеев также отличалось произволом и насилием. Они пренебрежительно относились к традиционным установкам религиозной и светской жизни иудеев, злоупотребляли услугами военных наемников при проведении внутренней и внешней политики. Особое возмущение народа вызвало то, что дом Хасмонеев присвоил себе царский титул, который по иудейским законам мог принадлежать только представителям рода Давида.

В конце II–I вв. до н. э. в иудейском обществе происходил важный процесс размежевания религиозно-политических сил, в основе которого лежала усилившаяся социально-экономическая поляризация. Иерусалимская богатая аристократия, в основном составлявшая иерархию храмовых священнослужителей и являвшаяся главной опорой хасмонейского режима, стала именоваться саддукеями.[38] Их противники, знатоки и толкователи Торы, происходившие из менее состоятельных, в основном сельских слоев населения и возглавившие оппозицию хасмонейским правителям, образовали братство или общину фарисеев.[39] В дальнейшем саддукеи и фарисеи сыграли важную роль в судьбе Иисуса из Назарета, а также в жизни его учеников и последователей после его распятия и чудесного Воскресения. Конфликт между благочестивыми фарисеями и прагматичными саддукеями способствовал возникновению той атмосферы духовного поиска моральных основ, приближающих человека к Богу, которая не могла не повлиять на формирование идей нового учения. Фарисейские мудрецы, например, по-новому трактовали ряд эсхатологических проблем: в противоположность саддукеям они верили в бессмертие души и в воскресение из мертвых перед наступлением Царства Божия, что отразилось на представлениях ранних христиан о посмертной участи человека.

Картину религиозно-философских исканий этой поры дополняла секта ессеев, фанатично следовавшая всем письменным и устным правилам иудейской веры. Ессеи покинули Иерусалим, считая его средоточием порока и неправедности, и переселились в дикую, пустынную местность вблизи Мертвого моря, создав там свою общину, похожую на монашеский орден. Благодаря одной из самых сенсационных находок ХХ в. — древним рукописям, обнаруженным в 1947 г. в пещерах пустынных гор близ селения Кумран неподалеку от когда-то существовавшего здесь поселения ессеев, — сегодня известны многие подробности их аскетического быта, проникнутого благочестивым ожиданием скорого прихода Мессии. В учении ессеев, в обрядовой стороне их жизни много параллелей с идеями и установлениями, содержащимися в Евангелиях, что заставляет ученых задумываться о связях Иисуса Христа с этой мессианской общиной.

Иерусалим оставался главной ареной, на которой разворачивались общественно-политические события: здесь находились фарисейские училища по изучению Торы, здесь велись диспуты между идейными противниками. Здесь же нашли свою мученическую смерть 800 фарисеев — участников восстания против хасмонейского царя Александра Янная (103—76 гг. до н. э.). Царь привез их в столицу, где они были распяты на глазах объятых ужасом граждан, впервые увидевших столь варварскую казнь.

Последние представители хасмонейского рода — два брата Гиркан II и Аристобул II — не смогли поделить власть и затеяли междоусобную войну за престолонаследие. Ни один из них не смог одержать верх, и тогда они обратились за посредничеством к римлянам, чья империя к тому времени уже простиралась от Испании до Сирии. Это решение имело роковые последствия для Иудеи: римский полководец Помпей, находившийся со своими легионами в Сирии, не собирался продвигаться в небогатую Иудею, не сулившую римским солдатам обильной добычи. Однако нельзя было и упускать представившийся случай для установления контроля над отдаленной ближневосточной страной. Сначала Помпей назначил правителем Гиркана, показавшегося ему более сговорчивым, но Аристобул поднял мятеж в Иерусалиме и захватил Храмовую гору. Это-то и послужило поводом для наступления римлян, которые осадили Иерусалим в 63 г. до н. э.

По свидетельствам историков, хорошо известно, что ревностное благочестие осажденных сыграло на руку римлянам: пока иудеи молились, приносили жертвы и соблюдали субботние предписания, завоеватели без помех строили насыпи и готовили стенобитные орудия для штурма. Взяв Храмовую гору — последний оплот иерусалимского сопротивления — римляне, по утверждению Иосифа Флавия, уничтожили 12 тыс. иудеев.[40]

Снедаемые любопытством и жаждой наживы, они ворвались в храм в надежде увидеть, наконец, необыкновенное божество с золотой ослиной головой, о котором ходило столько слухов. Однако, к их разочарованию, Святая Святых оказалась совершенно пустым помещением. Правда, в казне храма хранились немалые богатства, но по распоряжению Помпея римляне не тронули их. С государства была взыскана контрибуция в размере 10 тыс. талантов.[41]

С завоеванием Иерусалима римлянами независимой иудейской монархии фактически пришел конец. Расчлененная на несколько административных единиц, Иудея официально стала частью Римской империи и вошла в состав провинции Сирия. Хотя Гиркан II сохранил титул этнарха, реальная власть в Иерусалиме перешла в руки энергичного ставленника римлян, идумейского князька по имени Антипатр, пользовавшегося покровительством Юлия Цезаря. Антипатр и его сын Ирод положили начало новой династии, правившей в Иудее около ста лет, пока следовавшие одно за другим восстания против римлян не привели к крушению нации, столицы и храма.

Пожалуй, трудно найти в иудейской истории более противоречивую фигуру, чем Ирод Великий. Иудеи ненавидели его за жестокость и вероломство, за то, что, не имея ни капли еврейской крови — он происходил из идумейской семьи, принявшей иудейскую веру, — он узурпировал власть и на протяжении 33 лет деспотично правил страной. Он превратил первосвященников в своих политических назначенцев, смещая их по своему усмотрению, хотя, по древнему обычаю, эта должность являлась пожизненной. Он строил храмы в честь греческих и римских богов и насаждал чуждую греко-римскую культуру, идеи и обычаи. Комплекс узурпатора, живущего в вечном страхе перед заговорами и восстаниями, не давал покоя Ироду. По малейшему подозрению или доносу он казнил ближайших друзей и родственников, не пожалел ни любимую жену — хасмонейскую царевну Мириамну, ни двух своих сыновей от нее. Даже на смертном одре, невероятно страдая от мучивших его тяжелых недугов, он приказал казнить своего старшего сына Антипатра. В народе говорили: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном», — намекая на безжалостное отношение царя к своей семье.

Ненависть к жестокому царю — ставленнику языческого Рима была унаследована и христианами и затем канонизирована в евангельском эпизоде об избиении младенцев в Вифлееме,[42] историческая достоверность которого, правда, ставится под сомнение многими исследователями.[43] Даже в русский язык имя Ирода вошло как нарицательное обозначение отъявленного злодея.

И все же Ирод проявил себя как один из самых одаренных и удачливых правителей за всю историю Иудеи. Его политическое чутье и гибкость в отношениях с римской властью создали ему репутацию надежного и преданного вассала, что, в свою очередь, позволяло добиваться налоговых послаблений и свободы вероисповедания для иудеев. Он укрепил внешнюю безопасность и порядок внутри страны, заручился поддержкой иудейских общин за ее пределами. Самым впечатляющим его деянием стали строительные проекты, и прежде всего грандиозная реконструкция Иерусалима. Возможно, именно благодаря этому он и вошел в историю как Ирод Великий.

По величию и размаху проведенных в Иерусалиме преобразований из всех иудейских царей Ирод сравним только с царем Соломоном. Но со времен Соломона не сохранилось ни одного камешка в подтверждение библейского рассказа о созидательных подвигах легендарного царя. Материальные же свидетельства эпохи Ирода, удостоверяющие реальность описанного Иосифом Флавием Иерусалима, встречаются на каждом шагу. Самое наглядное из них — Стена Плача, которая является ничем иным, как западной частью опорной стены, поддерживавшей искусственно расширенную платформу Храмовой горы.

В основании Стены Плача лежат огромные каменные плиты с характерным желобом по краям, по которому специалисты устанавливают их принадлежность к иродианскому периоду. Когда-то кладка из этих блоков, настолько тесно пригнанных друг к другу, что и две тысячи лет спустя между ними не проходит даже лезвие ножа, доходила до самого верха. Продолжение этой стены, уходящей в северном направлении, было многие века похоронено под слоями городских построек. В XIX в. до этих сооружений добрались первые исследователи подземного Иерусалима Ч. Вильсон и Ч. Уоррен, но только после 1967 г., когда Старый город перешел под контроль Израиля, Иродово сооружение было возрождено из небытия. Теперь прямо под мусульманским кварталом Старого города, вплотную прилегающим к Храмовой горе, создан археологический музей, называемый туннелем Западной стены, или туннелем Хасмонеев. Вдоль стены из массивных каменных глыб до 300 т весом идет узенький проход, в котором едва могут разойтись два человека. Надо напрячь все свое воображение, чтобы в этом влажном и душном подземелье, пропитанном тяжелыми канализационными испарениями, узнать тянувшуюся вдоль Храмовой горы оживленную городскую улицу с рядами лавочек, с акведуками и цистернами для воды. На нее же выходило четыре из построенных Иродом прохода на священную гору.

Расширение южной части платформы потребовало от иродианских строителей самых напряженных инженерных усилий. В соответствии с рельефом местности юго-восточный угол опорной стены должен был подниматься над скальной породой более чем на 40 м. Для того чтобы обеспечить устойчивость такой грандиозной конструкции, древние мастера возвели под ней ряды арочных опорных сводов, сохранившиеся до наших дней. С ходом времени эти подземные сооружения стали называть Соломоновыми конюшнями, хотя к легендарному царю Соломону они не имеют никакого отношения. Историкам известно, что конюшни здесь действительно были, но только уже в XII в. н. э., когда Иерусалимом завладели крестоносцы, державшие в просторных подземных залах своих лошадей.

В археологическом парке, примыкающем к южной стене, есть прекрасно восстановленный широкий каскад ступеней, ведших когда-то из расположенного уровнем ниже города Давида к одним из шести ворот в стене, окружавшей храмовую платформу. Пожалуй, в этом месте, как нигде в Старом городе, ощущается величие сооружения Ирода, дух эпохи. Здесь нет толп туристов и паломников, рыночная суета торговых улиц не отвлекает от погружения во время, а окружающая древние камни завораживающая аура уносит на тысячелетия назад. И вот уже чудится, что по белокаменным ступеням поднимаются бесконечные вереницы иудеев, стремящихся в храм. Среди них и юная Дева Мария со своим первенцем на руках, пришедшая вместе с Иосифом исполнить важное религиозное установление. По иудейским правилам, родившая женщина должна была пройти в храме обряд очищения через 40 дней после родов, если новорожденный был мальчиком (если рождалась девочка, требовалось выждать в два раза больше времени). Очищение совершалось после того как священнослужитель в храме приносил в жертву двух голубей, переданных ему родителями. Кроме того, по закону, независимо от пола младенца, первенец семьи принадлежал богу Яхве, и родителям предписывалось внести за него своеобразный выкуп: либо принести в жертву годовалого ягненка, либо уплатить в храмовую казну 5 шекелей. Скромному плотнику Иосифу нужно было трудиться 20 дней, чтобы заработать такую сумму[44]

В то время когда Мария и Иосиф впервые принесли младенца Иисуса на Храмовую гору, на месте скромного святилища, возведенного шестью веками раньше вернувшимися из вавилонского плена иудеями, уже возвышалось роскошное строение, облицованное белым мрамором и отделанное золотыми украшениями. На его строительство, начатое примерно около 20 г. до н. э., понадобилось, по утверждению Иосифа Флавия, год и пять месяцев, в то время как работы на Храмовой горе в целом продолжались еще несколько десятилетий после смерти Ирода в 4 г. до н. э. и были завершены только накануне иудейской войны в 64 г. н. э. Однако уже при жизни Ирода его созидательное рвение принесло Иерусалиму славу одного из самых великолепных городов на Ближнем Востоке. Даже еврейские мудрецы, которых вряд ли можно отнести к почитателям неистового идумейца, говорили о построенном им храме: «Кто не видел дома Ирода, тот вообще не видел красивого здания».

В произведениях Иосифа Флавия, в текстах Евангелий и Талмуда о храме, построенном Иродом, сохранились хоть и фрагментарные, но заслуживающие доверия сведения. На основании этих описаний, а также археологических данных, полученных израильскими учеными в последние десятилетия, в Иерусалиме на территории одной из гостиниц была создана подробная модель пятидесятикратно уменьшенных храма и города середины первого столетия нашей эры. Ее можно назвать одной из научных гипотез, так как положение многих построек и самой городской стены в то время не выяснено до конца. Но сам храм и Храмовая гора вызывают меньше всего разногласий в среде ученых, поэтому эту часть модели можно использовать как наглядное пособие при описании иудейской святыни.

Во времена Ирода в Римской империи были приняты определенные архитектурные каноны при строительстве храмов в честь цезарей или цезариумов. Это были большие комплексы, в центре которых располагался храм, окруженный колоннадой. Именно эту архитектурную планировку Ирод как большой поклонник греко-римской культуры воспроизвел на Храмовой горе. Крытая колоннада располагалась вдоль четырех сторон Храмовой горы, а все пространство, прилегающее к ней за пределами непосредственно святилища, называлось двором язычников, так как сюда допускались не только евреи, но и иностранцы. Под сенью колоннады, защищавшей от изнурительного ближневосточного солнца, протекала своя, особая жизнь: здесь находили пристанище многочисленные паломники со всех концов страны, здесь велись религиозные диспуты между учеными-книжниками. Вероятно, родители 12-летнего Иисуса, самовольно оставшегося в Иерусалиме после праздничных торжеств, обнаружили его именно в колоннаде, «сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их»[45]

Южная часть, носившая название Царской колоннады, служила своеобразным торговым центром. Здесь располагались торговцы голубями и другими товарами, необходимыми для выполнения храмовых обрядов. У менял можно было обменять римские динарии, аттические драхмы, монеты из Малой Азии и Египта на «священные» шекели, которые единственные принимались в храмовую казну. Евангельский эпизод с изгнанием Иисусом менял и торговцев из храма скорее всего связан именно с Царской колоннадой.

Территория самого храма, располагающегося в центральной части холма и обращенного входом на восток, была огорожена дополнительной стеной. По ее периметру выбитые в камне надписи на латинском и греческом языках, фрагменты которых дошли до наших дней, предупреждали иноверцев, что вход в пределы храма карается смертью. Внутреннее устройство второго храма ничем не отличалось от святилища, построенного царем Соломоном; он только был значительно выше и просторнее своего древнего предшественника. Богатые золотые украшения являлись пожертвованиями от евреев Иудеи и диаспоры. Золотые и серебряные пластины, которыми были отделаны огромные двери храма, белый мрамор коринфских колонн, поддерживавших здание, придавали всему сооружение, блиставшему в лучах иерусалимского солнца, ослепительно великолепный вид. Издали казалось, по словам Иосифа Флавия, что вершина горы покрыта снегом. Тем не менее, некоторые раввины считали, что Божественный Дух так никогда и не признал его своей обителью.

Ядром города по-прежнему оставались Верхний и Нижний город. В древнейшей части Иерусалима, под южной стеной Храмовой горы, согласно описанию Иосифа Флавия, находился административный центр, несколько дворцов, принадлежавших знатным семьям, и ипподром. Однако никаких археологических подтверждений этому так и не было обнаружено. Зато с полной определенностью можно сказать, что в Верхнем городе, на холме, отделенном от Храмовой горы долиной Тиропейон, находился, как и сегодня, самый богатый городской квартал. Во время войн 1948 г. и 1967 г. расположенный в этой части еврейский квартал был почти полностью разрушен и только благодаря этому, как это ни кощунственно звучит, археологи получили редкую в Старом городе возможность тщательно изучить скопившиеся здесь исторические напластования.

В 1967 г., когда строители начали возводить на месте руин новый еврейский квартал в стиле модерн, который и ныне разительно контрастирует с обветшавшими, облупившимися постройками в других кварталах, сюда пришли и археологи. Под землей они обнаружили не менее великолепные образцы зодчества. Самый крупный участок раскопок площадью 2700 кв. м получил название Иродианского квартала по имени могущественного царя Иудеи. Среди находок выделяется здание, именуемое в специальной археологической литературе «роскошный особняк», которое, по некоторым предположениям, могло принадлежать семье первосвященника. Сохранившиеся фрагменты мозаичного узора на полу, изящные мелкие предметы быта типа мраморного столика или стеклянных сосудов, которые могли бы украсить любой современный дом, свидетельствуют о том, что своим пристрастием к роскошной обстановке и дорогим безделушкам иерусалимская знать ничем не отличалась от богатых патрициев в других частях Римской империи. При этом повседневная жизнь была строго подчинена галахическим[46] предписаниям, и в «роскошном особняке», этажи которого располагались террасами на крутом горном склоне, первый уровень был отведен под бассейны для ритуальных омовений (миквы). Огромные, выдолбленные из камня чаши емкостью не менее 750 л должны были заполняться водой из источника или дождевой. Поэтому рядом с ними строились бассейны-водохранилища. Хорошо видно, что вход в бассейн и выход из него разделены, как того и требовали ритуальные правила.

Поражает обилие использовавшейся в древнем Иерусалиме воды при ее чрезвычайной скудости в этих краях. Только храм ежедневно потреблял сотни литров воды в ритуальных целях, не говоря уж о повседневных нуждах города, население которого к концу периода второго храма составляло 80 тыс. человек. В дни праздничных паломничеств эта цифра могла многократно увеличиваться, а то и доходить до четверти миллиона[47]

При Ироде были предприняты грандиозные усилия для улучшения эксплуатации доступных источников воды. К северу от Храмовой горы в долине Бет Зета была сооружена дамба шириной 14 м, блокировавшая речное русло, что позволило создать самый большой в Иерусалиме водный резервуар — бассейн Израиля длиной 100 м и шириной 38 м. Глубина его достигала 38 м.[48] Он был ликвидирован муниципалитетом Иерусалима только в 30-х годах ХХ столетия, и теперь на его месте находится стоянка автомобилей. Напротив, на территории католического монастыря «Белого братства» все еще хорошо различимы развалины другого известного водного резервуара, оказавшегося теперь на несколько метров ниже уровня современного города. Об этом бассейне повествуют евангелисты: «Есть же в Иерусалиме у Овечьих ворот купальня, называемая по-еврейски Вифезда…». Поскольку уровень воды в бассейне то поднимался, то опускался, то вокруг него «…лежало великое множество больных… ожидающих движения воды».[49] В первом веке, таким образом, еще одной функцией иерусалимской воды было ее целебное воздействие.

Кроме бассейнов-водохранилищ город Давида снабжался водой из Гионского источника, как и тысячу лет назад, а на Храмовую гору вода поступала по акведуку из источников, расположенных к югу от Вифлеема. Как для индивидуального, так и для общественного пользования под основаниями домов в скальной породе выбивались специальные резервуары-цистерны для хранения дождевой воды. Система водных цистерн, обустроенных в период второго храма, служила жителям Иерусалима много столетий, вплоть до ХХ в.

Вблизи современных Яффских ворот, на стыке двух кварталов Старого города — христианского и армянского — возвышается еще один свидетель былого величия иродианского Иерусалима — башня Давида. Сегодня она является составной частью музея Старого города, а также неотъемлемой частью иерусалимской символики, как золотой «Купол скалы» или мистически-суровый храм Гроба Господня. А две тысячи лет тому назад эта башня, названная Иродом в честь своего друга Гиппика, вместе с двумя другими башнями, носившими имена любимой жены царя Мириамны и его брата Фазаеля, составляли крепостные сооружения, защищавшие прекрасный царский дворец, занимавший практически всю восточную часть нынешнего армянского квартала. Ранние христиане, особо чтившие династический род Давида, из которого, по преданию, происходил Иисус, уже после падения Иерусалима дали уцелевшей башне Цитадели имя легендарного библейского царя.

Время и разрушительные атаки римских легионеров не оставили камня на камне от другого фортификационного сооружения Ирода — крепости Антония, находившейся у северо-западной стены Храмовой горы и названной в честь Марка Антония — друга и покровителя иудейского правителя. В то же время приведенные Иосифом Флавием сведения о том, что к 70 г. н. э. Иерусалим имел целых три городских стены, являются сегодня археологическим фактом. В пределах так называемой первой, Хасмонейской, стены, перестроенной и укрепленной Иродом, находились Верхний и Нижний город. О расположении второй стены, также, видимо, возведенной в его правление, ученые имеют лишь смутное представление. Была раскопана только небольшая ее часть вблизи современных Дамасских ворот, свидетельствующая о том, что скорее всего она окружала город, разросшийся в северном от Храмовой горы направлении, и примыкала к крепости Антония. Внук Ирода Великого Ирод Агриппа I начал строительство третьей стены, продолжавшееся вплоть до осады Иерусалима римлянами. Ее остатки были обнаружены в районе американского консульства в Восточном Иерусалиме, на расстоянии примерно 600 м от нынешних стен Старого города.

Таким образом, к моменту трагической гибели Иерусалима от рук римлян город шагнул далеко на север и занимал территорию в четыре раза большую, чем в период хасмонейского правления. Никогда уже в последующие периоды истории Иерусалима — ни при византийцах, ни при арабских халифах, ни при крестоносцах, ни при турках — город не достигал таких размеров, как во времена Ирода и его потомков.

* * *

Наследники Ирода Великого не могли уже сдерживать зревшее на протяжении многих лет народное недовольство римским господством. Национальные чувства иудеев были до крайности раздражены триумфом античного духа над иудейским, воплощенным в многочисленных строительных проектах Ирода по всей стране. Негодование вызывали безудержная расточительность и страсть к роскоши власть имущих. Сохранился рассказ о том, как жена одного первосвященника приказала в Судный день, когда верующие должны были босыми пройти путь от своего дома до храма, выстлать улицы шелком, чтобы она могла пройти на Храмовую гору для участия в торжественном ритуале, не испачкав ног.

В то время как знать капризно сорила деньгами, простой народ нищал и разорялся, придавленный высокими имперскими налогами и безжалостной эксплуатацией со стороны местных богачей и жреческой аристократии. Отчаянные головы, чтобы как-то поддержать свое существование, вступали на путь грабежей и насилия. Те же, кто состоял на службе у римлян, подвергались гневному общественному осуждению. Даже в таком деполитизированном источнике, как Евангелие, улавливаются отголоски презрительного отношения к сборщикам податей—мытарям как самым недостойным грешникам[50] В обществе усиливались противостояние и взаимная ненависть.

Религиозные чувства верующих оскорбляла ежедневно приносившаяся в храме жертва от имени императора-язычника. Золотой орел — символ римского величия, распростерший над входом в храм свои крылья, воплощал собою торжество идолопоклонства, бесцеремонно вторгшегося в еврейские святыни[51] В начале 40-х годов I в. н. э. император Калигула, прознав о нежелании иудеев воздавать ему почести как воплощенному божеству, потребовал установить в иерусалимском храме свою статую и посвятить храм культу императора. Правда, по невыясненным причинам, он медлил с осуществлением этого решения, а затем дворцовый переворот в Риме и убийство этого извращенного себялюбца спасли иудеев от очередного надругательства над их святилищем. Получив известие о смерти Калигулы, вся Иудея возликовала.[52]

После смерти Ирода Иудея была превращена в римскую провинцию, управляемую прокураторами[53] которые подчинялись римскому наместнику провинции Сирия. Один из них, пятый по счету, прокуратор Понтий Пилат, занимавший этот пост с 26 г. по 36 г. н. э., особенно хорошо известен в христианском мире. Для нашего читателя, вероятно, самой известной является булгаковская интерпретация этой личности, предстающей на страницах неувядающего романа в образе усталого и разочарованного правителя, измученного собственными недугами и губительно жарким климатом, но не лишенного ума и проницательности. Он сумел разгадать неординарность представленного на его суд «преступника» Иешуа и раскаивается в том, что вынес ему несправедливый приговор, смалодушничав под давлением Синедриона. В поздней апокрифической литературе даже содержится намек на последующее обращение Пилата в христианство.

Однако такое изображение Пилата, более отвечавшее христианским идеологическим установкам, возлагавшим вину за распятие Христа на евреев, не вполне соответствует сохранившимся в исторических источниках фактам. Они говорят о том, что пятый прокуратор Иудеи был таким же жестоким и алчным человеком, бесцеремонно пренебрегавшим религиозными чувствами местного населения, как и многие его предшественники и преемники. Так например, американский исследователь В. Дюрант, ссылаясь на свидетельства историка Филона, писал, что «Понтий Пилат был суровым человеком; позднее (после казни Иисуса. — Т. Н.) он будет вызван в Рим, где ему предъявят обвинения в вымогательстве и жестокости, из-за чего он будет снят со своего поста».[54] Естественно, что своими методами управления страной римские правители только подливали масла в огонь уже разгоравшегося костра народного гнева.

Проявлением своеобразного идеологического сопротивления римскому господству, реакцией на насаждение языческого, нееврейского образа жизни cтало распространение в иудейском обществе мессианских идей. Вера в приход Мессии — сокрушителя земного царства зла, олицетворявшегося римским порядком, — была характерной чертой умонастроений эпохи. Вот почему именно в это время появляется много проповедников и сект, звавших народ к отречению от греховного существования, покаянию и духовному очищению в ожидании конца мира и прихода Царства Божьего. Среди них и Иисус из Назарета, которого его приверженцы считали Спасителем, посланным Всевышним, потомком царя Давида, помазанника Божьего. «…Благословен грядущий во имя Господне! благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида!»[55] — приветствовали жители Иерусалима входящего в город Иисуса.

Хотя учение Христа не имело четко выраженной политической направленности, его проповедь свободы духа в той накаленной атмосфере была воспринята римскими и иудейскими властями как призыв к мятежу, к ниспровержению существующего порядка. Ведь в охваченной брожением Иудее уже существовали к тому времени такие крайне радикальные группы как зелоты и сикарии, возросшие на философии Иуды Галилеянина,[56] провозгласившего абсолютную свободу иудеев от какой-либо власти, кроме власти Бога. В первые десятилетия нашей эры эта «партия войны» своими отчаянными вооруженными выступлениями против римлян, беспощадным террором против проримски настроенных богатых и знатных иудеев завоевала симпатии обездоленных слоев населения. Исступленный фанатизм зелотов и сикариев, готовность на любые жертвы во имя национального спасения заслоняли собою более умеренный и рациональный взгляд на отношения с римлянами. Голоса тех, кто предупреждал о неизбежности разрушительного ответного удара империи по непокорным, заглушались нарастающим гулом призывов к сопротивлению.

К середине 60-х годов I в. н. э. напряженность в Иудее достигла своего апогея. В 66 г. в Иерусалиме произошло крупное антиримское выступление, которое положило начало периоду, получившему в истории название Иудейской войны. Восстание было спровоцировано тем, что прокуратор Флор изъял из храмовой казны значительные средства якобы на государственные нужды. Возможно, надежду в сердца восставших вселяла еще столь живая историческая аналогия с победоносной борьбой Маккавеев против Селевкидов, осквернителей храма и веры. Однако народ, охваченный внутренними распрями, питавший не меньшую, чем к римлянам, ненависть к тем из своих соплеменников, кто призывал к компромиссу с имперской властью, теперь не имел сил одолеть врага, находившегося на вершине своего могущества.

Вплоть до падения Иерусалима в 70 г. в городе практически не прекращались внутренние столкновения, близкие к гражданской войне. На первых этапах «партия войны» — радикальные противники римлян — противостояла «партии мира» — жреческой аристократии, первосвященникам и другим представителям привилегированных слоев. Победили зелоты. Их жертвами стали 12 тыс. иудеев, включая почти всех состоятельных горожан.[57] В древнем городе Давида были разграблены и сожжены все дворцы знати, та же участь постигла дворец Хасмонеев в Верхнем городе. Восставшие уничтожили все документы, содержавшие записи о долгах населения в знак отречения от прежней власти, исполнявшей указания Рима.

На третий год войны в Иерусалиме друг другу противостояли уже три группировки повстанцев-радикалов, идеологически мало чем различавшиеся. Борьба велась главным образом за власть. Небольшая группа зелотов во главе с их предводителем Элеазаром распоряжалась в храме, откуда их пытались выбить повстанцы Иоана Гисхальского, вытесненные римлянами из Галилеи. Против них обоих за установление собственного порядка в городе сражался Симон бар-Гиора, предводитель сикариев, приведший свои отряды в Иерусалим из южных частей страны.

В 67 г. император Нерон поручил известному полководцу Веспасиану, командовавшему римскими войсками в Палестине, подавить беспорядки среди иудеев. Однако яростное сопротивление восставших, а также события в Риме после смерти Нерона (68 г.), вознесшие Веспасиана на императорский трон, отсрочили начало осады Иерусалима на пару лет. В пасхальные дни 70 г., когда в иерусалимский храм стекались отовсюду огромные толпы паломников, увеличивая население города в несколько раз,[58] армия Тита, сына Веспасиана, подошла к городу. Отборные римские легионы — 5-й, 10-й, 12-й и 15-й, численность которых, по подсчетам историков, составляла не менее 80 тыс. человек — расположились лагерями на горе Скопус и Масличной горе и начали осаду Иерусалима с севера, где равнинный ландшафт делал город наиболее уязвимым. Для строительства стенобитных машин римляне вырубили все деревья в окрестностях Иерусалима, и вплоть до ХХ в., когда еврейские переселенцы принялись возрождать иерусалимские леса, пейзаж вокруг города представлял собой голое, лишенное всякой растительности плоскогорье.

Жестокая, кровавая осада Иерусалима, длившаяся пять месяцев, стала одной из самых драматичных страниц не только еврейской, но и, пожалуй, всей античной истории. Трагизм положения осажденных усугублялся еще и тем, что, объединившись слишком поздно перед лицом мощного врага, они были совершенно не подготовлены к длительной обороне: даже те незначительные запасы продовольствия, которые имелись в городе, были уничтожены в ходе междоусобных распрей. Трудно представить себе, какова была доля умерших от голода в той чудовищной цифре 1 млн 100 тыс. павших во время осады, которую приводит Иосиф Флавий.

Как это не раз случалось в истории, экстремисты увлекли за собой в пропасть город, страну, народ. Их имена сохранились для потомков. В назидание ли? В укор или, быть может, во славу раздавленного, но непокоренного народа? Но неизвестны имена тех десятков тысяч, кто погиб от рук римлян, пробираясь из осажденного города в поисках пищи, кого казнили соотечественники как предателей при попытке бежать за пределы Иерусалима, кого пытали и убивали сражавшиеся солдаты при малейшем подозрении в сокрытии съестных припасов. В этой неравной схватке с Римом народ заплатил страшную кровавую цену, еще более возросшую из-за внутренних коллизий между самими иудеями.

Римляне разрушили Иерусалим до основания. Сначала, вопреки приказам Тита, был сожжен храм. Иудейская традиция приурочивает его падение к 9-му числу месяца Ав (середина августа), ибо в совпадении этой даты с днем разрушения первого храма в 586 г. до н. э. усматривается особый провиденциальный смысл. Верхний город продержался еще месяц, но, в конце концов, и он пал под напором римлян. В городе не осталось ни одного целого здания, ни одной улицы: стены и укрепления были снесены, кроме небольшой части западной стены и трех башен Цитадели Ирода, которые защищали расположившийся здесь лагерь 10-го легиона, оставленного Титом для охраны покоренного города.

Из Иерусалима были вывезены все ценности, которые удалось спасти из огня пожарищ или извлечь из тайников, предусмотрительно устроенных богатыми жителями. Но самыми ценными трофеями была добыча, захваченная в храме — золотой стол и золотой светильник-семисвечник, одежды священников и серебряные трубы, возвещавшие о начале жертвоприношений. Все эти сокровища император Веспасиан поместил в выстроенном им храме богини Мира в Риме, а пурпурные завесы Святая Святых и свитки Торы он приказал хранить в своем дворце. С распадом Римской империи иерусалимские сокровища бесследно исчезли. По одной из версий, они были сброшены в Тибр во время волнений, связанных с завоеванием Рима в 312 г. первым христианским императором Константином I. По второй, их захватили вместе с другой добычей вандалы, разграбившие город в 455 г. Есть и третья версия, согласно которой после падения царства вандалов храмовые святыни были спрятаны где-то в Константинополе и до сих пор хранятся там. Однако ортодоксальные евреи Иерусалима убеждены, что сокровища древнего храма хранятся в недрах Храмовой горы, в том месте, где сегодня возвышается мусульманская святыня «Купол скалы». Именно поэтому ни один истинно верующий иудей не может взойти на Храмовую гору, так как это означало бы попрание хранящихся в ней священных предметов.

Итак, с падением Иерусалима Иудея прекратила свое существование как государство. Для евреев начался многовековой период рассеяния, в течение которого им выпало пережить немало унижений, трагических испытаний и катастроф, но и проявить силу духа и преданность национально-религиозной идее. Рассеянные по всему свету евреи не утратили духовной связи с Иерусалимом. Вознося молитвы Всевышнему, они повторяли слова знаменитого псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего».[59] Молитвы в большие праздники — пасхальный седер, новогодняя трапеза, Судный день — до сих пор заканчиваются в некоторых общинах словами: «На будущий год в Иерусалиме!».

Иерусалиму же была предопределена необыкновенно насыщенная историческая судьба, но многие века она была связана с другими народами и их богами.


Глава II

Элия Капитолина

«Падет пред Римом гордый град!

Орел взлетит на верх Сиона

И устремит свой алчный взгляд

На пепел царства Соломона».

П.Г. Ободовский. Падение Иерусалима

Хотя Иерусалим был разрушен, но жизнь в городе не прекратилась, и в немалой степени этому способствовали сами завоеватели. На протяжении нескольких десятилетий центром городской жизнедеятельности являлся гарнизонный лагерь Х римского легиона, располагавшийся, по общему убеждению ученых, в границах нынешнего армянского квартала Старого города. Лагерь, видимо, состоял из деревянных и палаточных сооружений, так как следов более фундаментальных построек обнаружить не удалось.

Зато среди археологических находок много осколков керамики, на которых сохранились фрагменты инициалов Х легиона — Leg. X F (Legio X Fretensis) — и его эмблем — дикого вепря и морских галер. Это остатки той деятельности, которой легионеры занимались в мирное время: они были умелыми производителями таких строительных материалов, как керамическая плитка, кирпичи, керамические трубы. Римские воины принимали участие в строительстве городского водопровода, и имена некоторых из них, высеченные на сифонных камнях акведука, дошли до наших дней. Поистине, рационализм римлян не может не восхищать: воины-завоеватели, выполнив свою основную функцию, организовывались в «строительные бригады» для созидательных целей во имя величия империи.

Население города немного увеличилось во время правления императора Септимия Севера (193–211 гг.), когда солдатам легиона было разрешено жениться и обзаводиться семьями. К тому же еще при Тите в Иерусалиме и его окрестностях стали селиться отставные римские легионеры. Присутствие римского гарнизона привлекало в город купцов и торговцев из Сирии и других восточных частей империи. Солдатам требовалось продовольствие и другие товары, а торговцы в свою очередь обустраивали и приспосабливали город к своим нуждам. Х легион оставался в Иерусалиме до 289 г., когда в соответствии с реорганизацией, проводившейся императором Диоклетианом, он был переведен в Эйлат.

В первые десятилетия после падения Иерусалима в городе, видимо, все же оставалась небольшая еврейская община, несмотря на суровые запреты центральных властей. Она селилась в наименее разрушенной части Верхнего города, именуемой сегодня горой Сион, где, по описаниям христианского историка IV в. Епифания, уцелели жилые дома и даже семь синагог, больше походивших на монашеские кельи.[60]

О жизни и обычаях ранней христианской общины в Иерусалиме надежных сведений очень немного, а археологических свидетельств практически нет никаких. Считается, что иерусалимские христиане, вернувшиеся из города Пелла в Заиорданье, куда они бежали во время Иудейской войны, нашли пристанище также на горе Сион. По рассказам раннехристианских историков, они собирались в одном из уцелевших домов, который позднее новозаветная традиция связала с эпизодами явления воскресшего Иисуса своим ученикам и сошествия Святого Духа в день Пятидесятницы.

Раннехристианские предания в Иерусалиме черпали свои сюжеты в еврейских. Легенду о том, что первый человек Адам был похоронен на горе Мориа, где затем Соломон построил храм, иерусалимские христиане переиначили на свой лад, и уже в III в. они утверждали, что Адам покоится под Голгофой, что в переводе с арамейского дословно значит «череп». Кровь распятого Иисуса стекала по трещине в скале и, попадая на череп Адама, «омывала» его грех, а вместе с ним и грехи всех людей. Мистическое совмещение библейского первочеловека и галилейского раввина отражало веру молодой общины в то, что Иисус был новым Адамом, положившим начало обновленному человечеству. Вот почему в современном храме Гроба Господня под часовней Голгофы располагается часовня Адама. В ней трещина в скальной породе, для пущей достоверности помазанная красной краской, демонстрируется как подтверждение раннехристианской легенды.

Более полувека после разрушения в 70 г. Иерусалим находился в состоянии заброшенности и запустения. Люди стали забывать имя некогда прекраснейшего из городов Востока. В исторических хрониках сохранился рассказ об одном христианском мученике в Египте, назвавшем своим родным городом Иерусалим. Судья, никогда не слышавший о существовании такого города, распорядился подвергнуть его пыткам, чтобы выяснить правду[61]

Но вот весной 130 г. через Иерусалим на пути в Египет проследовал император Адриан. Этому деятельному и просвещенному правителю досталась от его предшественников огромная империя от Британии, Галлии и Испании на западе до Парфянского царства на востоке. Половину времени своего правления он провел в пути, объезжая эти необъятные владения и демонстрируя своим физическим присутствием вездесущность и всеведение Рима. Особенно его увлекала идея консолидации всех народов империи в единую культурную общность, и воплощением ее должны были стать новые римские города, храмы, дороги, сооружавшиеся в самых отдаленных уголках. Прибыв в Иудею, он решил одарить ее жителей новым городом, который будет возведен на руинах Иерусалима вместо убогого гарнизонного поселения. Два самых священных римских имени должны были соединиться в названии нового города. В честь самого императора, полное родовое имя которого было Публий Элий Адриан, и в честь капитолийских богов Рима, которые должны были стать покровителями города. Так город был назван Элия Капитолина.

Историки расходятся во мнениях относительно действительной подоплеки решения императора: одни считают, что оно носило антиеврейскую направленность и служило целям искоренения варварского, с точки зрения римлян, культа Яхве. Другие полагают, что Адриан руководствовался исключительно соображениями модернизации далекой, разоренной войной провинции, до которой он стремился донести умиротворяющие плоды римской цивилизации.[62] Похоже, просвещенный император искренне был уверен, что Рим оказывает большое благодеяние «отсталым» народам, приобщая их к своему «прогрессивному» образу жизни, — заблуждение, свойственное всем правителям великих империй. В своем унификаторском рвении Адриан издал указ, запрещавший широко распространенную на Востоке практику обрезания, а также наложил запрет на изучение Торы и другие проявления еврейской духовной жизни.

Евреи, ожидавшие от либерально настроенного императора разрешения восстановить свое отечество, были жестоко разочарованы. У них окончательно отбирали «град Божий», олицетворявший собою духовную суть народа, а это было равносильно разрушению мира, наступлению эпохи всеобщего хаоса и распада. Императорские эдикты ставили всю систему иудейского вероисповедания вне закона. Иудея, собрав последние силы, вновь поднялась на войну с римлянами, вознамерившимися лишить народ самого смысла его существования.

О последнем в истории Древней Иудеи восстании Бар-Кохбы, начавшемся в 132 г., сохранилось немного сведений. Известно только, что восставшие были значительно лучше организованы, чем их предшественники полстолетия назад, что их вождь Симон Бар-Кохба был способным и практичным военачальником, сумевшим в течение трех лет партизанской войны нанести римским войскам ощутимый урон. Адриан в своем обращении к сенату в связи с победой над иудеями даже не осмелился употребить традиционную фразу: «Со мной все в порядке и с моей армией все в порядке». Отсутствуют достоверные сведения о том, удалось ли восставшим захватить Иерусалим. Ведь их главным девизом, воспроизведенным и во многих документах и на монетах этого периода, были слова: «За освобождение Иерусалима». Некоторые ученые усматривают в этом одно из доказательств захвата Иерусалима повстанцами Бар-Кохбы, но эти слова могли просто отражать надежду, жившую в их сердцах.

Империя победила маленький народ, дважды на протяжении шести десятилетий осмелившийся бросить ей отчаянный вызов. Но больше империя не желала мириться с этим вечно тлеющим очагом мятежа. Евреи были выселены из Иерусалима и из всей Иудеи, им было запрещено под страхом смерти появляться в своей бывшей столице. Само название Иудея было изъято из употребления, и отныне эта восточная римская провинция стала называться Палестиной.

Планы Адриана по строительству Элии Капитолины на месте Иерусалима пришлись как нельзя ко времени. В ознаменование закладки нового города была даже отлита мемориальная монета с надписью на латыни «Colonia Aelia Capitolina condita» («Колония Элия Капитолина основана»). На монете был также изображен император, прокладывающий борозду плугом по периметру будущего города. Этот древнеримский обряд основания нового поселения евреи истолковали как исполнение предсказания пророка Михея: «…Сион распахан будет как поле, и Иерусалим сделается грудою развалин, и гора дома сего будет лесистым холмом».[63] Но древний пророк не предвидел, что на развалинах Иерусалима возникнет новый город, посвященный трем богам капитолийского пантеона — Юпитеру, Юноне и Минерве.

С археологической точки зрения период Элии Капитолины в истории Иерусалима в наименьшей степени обеспечен материалом. Переход от Римской к Византийской эпохе характеризовался изменениями прежде всего в духовной сфере и был в меньшей степени выражен в архитектуре. Когда христиане начали осваивать Иерусалим как Святой город, многие римские сооружения интегрировались в более поздние постройки, поэтому вычленить их как самостоятельные архитектурные памятники оказалось сложно. Тем не менее, сохранился ряд описаний, принадлежащих перу очевидцев, посещавших Иерусалим в III — начале IV вв., по которым можно составить представление о внешнем облике города.

Элия Капитолина значительно уступала по размерам Иерусалиму конца периода второго храма, что, впрочем, и неудивительно после двух разрушительных войн и изгнания еврейского населения. Он больше не был столичным городом, а лишь второстепенным населенным пунктом на восточных рубежах империи. Город по сравнению с иродианским Иерусалимом был смещен на север. При раскопках, проводившихся после 1967 г. в еврейском квартале, в южной части Старого города, следов римского города практически не обнаружено.

Элия Капитолина строилась в соответствии с римскими градостроительными канонами: до сих пор в кажущейся хаотичности арабских базарных улиц проглядывает первоначальный строгий античный замысел. С высоты городской стены у Дамасских ворот отчетливо различимы две расходящиеся лучами оживленные торговые улицы нынешнего мусульманского квартала. Это осевые улицы римского города, проложенные в направлении с севера на юг и называвшиеся у римлян «кардо» («cardo»). Восемнадцать веков не меняли они своего местоположения, несмотря на многочисленные разрушения и перестройки, которым подвергался Иерусалим при правителях разных национальностей и вероисповеданий.

Согласно правилам римской планировки кардо должна была пересекаться под прямым углом с декуманусом (decumanus), поперечной городской артерией, шедшей с запада на восток. У археологов не вызывало сомнений, что она должна была пролегать от современных Яффских ворот в направлении Храмовой горы, то есть примерно соответствовать нынешней улице Давида. Однако материальных подтверждений этому пока найти не удалось.

Зато доподлинно известно, что Элия Капитолина как цивилизованный римский город имела мощеные мостовые, в каменных плитах которых прорубались специальные канавки, чтобы лошади не скользили по ним. Сотни туристов, ежедневно проходящих по такому «полосатому» каменному настилу на улице Христиан вблизи храма Гроба Господня и не подозревают, что они в буквальном смысле уносят на своих подошвах пыль веков.

Как это полагалось в любом римском городе, Элию Капитолину украшали триумфальные арки. Одна из них по стечению обстоятельств и по воле безымянных творцов иерусалимской священной топографии превратилась в трепетно почитаемую христианами всего мира святыню. На Виа Долороза — улице, с которой в христианской традиции связываются все последние эпизоды земного пути Иисуса, — два противоположных здания соединены арочным пролетом, явно представляющим собой часть более масштабного сооружения. Уже в XIII–XIV вв. арка ассоциировалась с местом, где идущий на казнь измученный Иисус останавливался, чтобы перевести дух. В XV в. считалось, что именно здесь его допрашивал Пилат. К XVI в. паломники стали отождествлять арку с входом в преторий (резиденцию Пилата) и считали, что на этом месте прокуратор выводил Иисуса к народу, как это записано в Евангелии от Иоанна: «Тогда вышел Иисус в терновом венце и в багрянице. И сказал им Пилат: се, Человек!».[64] По латыни последние слова звучат как «Ecce Homo» («Экце Хомо»), и вот уже несколько веков адриановское сооружение носит это название.

В действительности здесь, в восточной части города во II–III вв. располагался римский форум или рыночная площадь, входом на которую служили типичные для античности трехарочные ворота. Часть их средней, более высокой арки как раз и нависает над современной улицей. А над сохранившейся северной, меньшей аркой ворот, в 1868 г. была сооружена базилика Ecce Homo в память о чтимом на этом месте евангельском эпизоде. Правда, эта датировка, как и в случае со многими другими иерусалимскими памятниками, оспаривается рядом ученых, относящих арку к более раннему периоду второго храма, когда, с их точки зрения, она являлась частью третьей городской стены, сооруженной царем Агриппой между 41 и 44 гг. Но и эта дата далеко отстоит от знаменательных для всего человечества событий, происходивших в Иерусалиме в пасхальные дни 29 г. Но спор ученых не имеет значения для тех, кто верит, что именно на этом месте была окончательно решена участь называвшего себя Сыном Человеческим. Такая удивительная трансформация произошла со многими археологическими памятниками в Иерусалиме.

Кто бы стал особо тщательно оберегать каменную плиту, которая, по предположениям археологов, служила порогом ворот на торговой улице римского города? Тем не менее, в здании Александровского подворья, примыкающем к храму Гроба Господня и принадлежащем сегодня Русской православной церкви за рубежом, именно такой малозначительный обломок прошлого хранится как величайшая реликвия. В пантеоне иерусалимских святынь христианства он известен как Порог Судных Врат и считается порогом тех ворот, через которые Иисус вышел на Голгофу.

В XIX в. известные археологи из разных стран вели интенсивные раскопки на участке к востоку от храма Гроба Господня. В эту кропотливую и трудную работу внесли свой вклад специалисты разных национальностей. Участок, с восточной стороны примыкающий к храму Гроба Господня, на котором еще в 40-х годах XIX в. были найдены остатки древних архитектурных сооружений, в 1858 г. приобрело русское правительство для строительства здания консульства. Комплекс позже получил название Александровского подворья. С разрешения владельцев раскопки здесь вели итальянец Э. Пьеротти и французский археолог М. Вогюэ, английские топографы В. Уилсон и К. Кондер, а в 1883 г. архимандрит Антонин (Капустин), возглавлявший Русскую Духовную Миссию в Иерусалиме совместно с известным немецким археологом и архитектором К. Шиком. С тех пор участок, на котором в 1896 г. будет освящен храм в честь Александра Невского, стали называть «Русские раскопки», и это, пожалуй, единственное место в Старом городе, где в археологических изысканиях принимали участие наши соотечественники.

Свои находки исследователи квалифицировали тогда как остатки второй городской стены, построенной Иродом Великим для укрепления разросшегося на север и запад Иерусалима. По предложенной ими версии, на этом месте в начале первого столетия новой эры должен был находиться небольшой форт с новыми воротами Эфраима (в русской традиции Ефремовские ворота), через которые осужденных выводили на казнь на расположенное неподалеку лобное место — Голгофу.

В 1887–1890 гг. над раскопками было построено русское Александровское подворье, получившее свое название по храму Александра Невского. В помещении подворья хранится заключенная в стеклянный футляр каменная плита, чтимая как свидетель последних скорбных шагов Спасителя.

В недавнее время, однако, археологическая концепция относительно «Русских раскопок» была подвергнута корректировке. На основе новых методов исследований и сопоставлений с письменными источниками ученые пришли к заключению, что в Александровском подворье хранятся остатки сооружений, принадлежащих в основном к периоду Элии Капитолины и к еще более поздней Византийской эпохе. В римском городе здесь проходила главная улица — Cardo. Небольшой фрагмент ее мостовой с колоннами также сохранился неподалеку от Порога Судных Врат в Александровском подворье. Эти выводы перекликаются с датировкой и атрибуцией найденных фрагментов, которую дал еще в начале XX в. глава русской школы «византийских древностей» Н. П. Кондаков (1844–1925 гг.). Трудно себе представить, чтобы посреди улицы оказались никуда не ведущие ворота. Камень, называемый Порогом Судных Врат, скорее всего являлся частью арочного сооружения, украшавшего улицу. А может быть, это был вход на просторную площадь — форум, занимавшую все пространство на месте нынешнего Мюристана.

К форуму примыкал храм Афродиты (Венеры), возведенный Адрианом на том самом месте, где через пару столетий вознесся храм во славу христианского Бога. Почему римские градостроители выбрали именно это место, можно только гадать. Маловероятно, что это было сделано намеренно с целью осквернения христианских святынь, как утверждали впоследствии христианские авторы. В начале II в. иерусалимская христианская община представляла собой в глазах римлян лишь небольшую секту, вряд ли заслуживавшую сколь-нибудь серьезного внимания.

Возможно, участок оказался привлекателен тем, что никогда раньше не застраивался, так как здесь находились каменоломни. Возможно, как считают археологи, здесь располагался центр города с форумом и основными постройками и самой главной из них являлся храм Афродиты (Венеры).

Конечно, мог сыграть роль и слух о том, что Голгофа и окружающая ее местность почитается как святыня неким местным религиозным братством. Обычай строить святилища победившей религии там, где ранее отправлялись местные религиозные культы, пришел из глубокой древности. Раннехристианская община Иерусалима, состоявшая исключительно из обращенных евреев, могла в предыдущие десятилетия положить начало культу поклонения местам, связанным с именем Иисуса, и прежде всего с его мученической смертью и чудесным Воскресением. Почитание гробницы Иисуса было бы для них вполне естественно, в духе иудейского обычая навещать могилы особо уважаемых учителей. Однако современная историческая наука не располагает какими-либо достоверными данными, которые подтверждали бы, что в I–III вв. эта местность играла особую роль в культе иерусалимских христиан.

Адриановы строители, пришедшие на место заброшенных каменоломен, взяли на вооружение инженерную технику иродианской эпохи: под храм была насыпана ровная площадка, поддерживаемая опорной стеной наподобие той, которую Ирод соорудил в свое время вокруг Храмовой горы. При этом в стенной кладке использовались иродианские плиты, свозившиеся из других частей города. Части этих стен, поражающих своей вечной незыблемостью, и сегодня можно видеть вблизи Порога Судных Врат в Александровском подворье и в армянской церкви Св. Елены в храме Гроба Господня.

В известных письменных источниках IV в. содержатся противоречивые сведения относительно того, был ли адриановский храм посвящен Афродите или Юпитеру. В некоторых раннехристианских описаниях упоминается о том, что на вершине скалы Голгофа, выступавшей над его платформой, римляне водрузили статую Афродиты. Если храм был построен в честь Юпитера, то присутствие в нем статуи Афродиты представляется нелогичным. Тем более, что источники II–III вв. свидетельствуют о строительстве храма Юпитера на Храмовой горе. Однако никаких материальных подтверждений существования такого храма до сих пор не было найдено.

Более вероятной считается версия, в соответствии с которой на Храмовой горе в Элии Капитолине стояли две статуи — императора Адриана и его преемника императора Антонина Пия. Когда в Иерусалиме наступила христианская эра, изображения римских языческих императоров, естественно, были убраны и, скорее всего, разрушены. Но другая находка, которую пощадило время, говорит о том, что даже в этом захолустном углу римского мира не было недостатка в прекрасных образцах искусства античных ваятелей.

В 1873 г. близ известного сегодня в Иерусалиме архитектурного памятника Гробницы Царей был обнаружен вмурованный в стену мраморный бюст. По общему согласию многих специалистов, голова, выполненная в натуральную величину, считается изображением императора Адриана. Этот редчайший экземпляр иерусалимской сокровищницы римского периода приобрел уже известный нам архимандрит Антонин (Капустин), по завещанию которого замечательная находка была передана в петербургский Эрмитаж. Там и хранится теперь маленькая частичка римского города, построенного на руинах еврейской столицы.

Глава III

Столица христианства

«Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты».

Б.Л. Пастернак. Чудо

Римляне сделали все, чтобы лишить Иерусалим его прежнего ореола святости. Больше не собирались здесь по праздникам десятки тысяч иудеев, чтобы принести очистительную жертву своему единому Богу на храмовой горе. Правда, около середины III в. небольшим группам евреев все же было позволено посещать храмовую гору в траурный день 9-го числа еврейского месяца Ав, приходящегося на конец лета. Происхождение этой даты относится к глубокой древности, в Талмуде она была зафиксирована как день траура по первому храму, разрушенному вавилонянами. Позже Иосиф Флавий в своей «Иудейской войне» указал на 9 Ава как день, в который римляне уничтожили второй храм. В III в. еврейские паломники, приходя в Иерусалим, придерживались установленного мемориального обряда оплакивания разрушения храма, описанного в одном из документов, найденных в каирской генизе.[65]

Для христиан римская Элия, построенная на руинах «виновного города»[66] являлась своего рода наглядным доказательством истинности их собственной религии. Почитание Иерусалима как земного священного города не было распространено среди новообращенных адептов только нарождавшегося христианства. Какое-то время в Элии существовала небольшая христианская община, которую в середине III в. возглавлял просвещенный богослов архиепископ Александр Флавиан. Он создал в городе библиотеку, получившую в те времена большую известность на Ближнем Востоке. Элию-Капитолину посещал знаменитый христианский ученый Ориген, занимавшийся поисками древних рукописей в Палестине. Местный уроженец Юлий Африканский одним из первых предпринял исследования по истории христианства.[67] Так что имя Иерусалима связано с самыми ранними христианскими авторами.

В годы преследований христиан, развернутых римскими властями в середине III в., тяжелые невзгоды обрушились и на общину Элии. Был арестован архиепископ Александр Флавиан и, не выдержав жестоких пыток, погиб в кесарийской тюрьме. Однако осталась собранная им библиотека, в которой почерпнул немало полезного для своей «Истории церкви» епископ Евсевий (264–340 гг.), постоянно проживавший в Кесарии. Его труды по сей день являются важнейшими источниками по истории раннего христианства, Иерусалима и всего Ближнего Востока.

* * *

В календаре самых знаменательных дат в истории человечества 313 г. по праву занимает место как один из поворотных пунктов. В этот год римский император Константин I, уже при жизни названный Великим, издал эдикт, в соответствии с которым христианству в Римской империи предоставлялся статус religia licta — законной религии. Константин Великий плохо разбирался в теологических тонкостях и принял крещение только на смертном одре. Но всю жизнь он был уверен, что своим необыкновенным восхождением на самую вершину римской власти он обязан покровительству христианского Бога. Подъем и утверждение молодой религии как могущественного фактора государственной и общественной жизни в первые десятилетия IV в. связаны с именем Константина, которого называют первым христианским императором.

Утверждая христианство в качестве равноправной религии империи, Константин развернул широкую строительную программу: начали возводиться первые христианские храмы в Риме, в том числе Мартирий (мавзолей), посвященный апостолу Петру. Но в столице империи пока господствовали языческие культы, и христианские святыни занимали в ней периферийное положение. Новообращенный император мог бы целиком и полностью посвятить христианству свою новую столицу Константинополь, построенную на месте древнегреческого торгового города Византий на Босфоре. Но у Константинополя не было истории, он не обладал той притягательной аурой символа, которая витает над местами со священным прошлым.

Император испытывал почти мистическое благоговение перед символами и монументами и считал, что его христианская империя должна основываться на почитании святых традиций, идущих из древности. Иерусалим, связанный с именем Иисуса Христа, со священными для каждого христианина событиями, описанными в Евангелиях, должен был стать центром имперской религии, наглядным подтверждением древности ее сакральной истории. В истории Иерусалима первый христианский император сыграл, пожалуй, не менее судьбоносную роль, чем библейские основатели Святого города. Как когда-то царь Давид, Константин превратил Иерусалим в центр христианского культа, как Соломон, он построил храм, на протяжении веков притягивавший к себе верующих со всего света.

Когда на Первом Вселенском Соборе в Никее в 325 г. архиепископ Элии Макарий обратился к Константину с просьбой разрешить снести храм Афродиты и разыскать могилу Христа, которая, как к тому времени считали иерусалимские христиане, должна была находиться под ним, император без колебаний дал свое согласие. Эти первые в истории человечества археологические раскопки, подробно описанные в известном труде раннехристианского историка церкви Евсевия Кесарийского «Жизнь блаженного василевса Константина», были рискованной затеей. Население города, который все еще носил римское название Элия Капитолина, в большинстве своем состояло из язычников. Разрушение одного из главных храмов могло спровоцировать волнения. К тому же, как могли быть христиане уверены, что место казни и захоронения Христа находится именно под этим святилищем? Ведь прошло три столетия со времени событий, о которых рассказали евангелисты, и почти два столетия с тех пор, как Адриан построил храм Афродиты.

Судя по всему, епископ Макарий и его окружение, однако, были уверены в своем начинании. Хотя с начала I в. в топографии города произошли значительные изменения и предполагаемые памятные места теперь находились в самом центре вопреки евангельским описаниям, работы велись именно под платформой храма Афродиты. Святым отцам, наверное, пришлось пережить немало волнений: ведь понадобился не один месяц, прежде чем было сделано великое открытие. Под платформой старого храма была обнаружена усыпальница, которую тут же признали гробницей Христа. Событие ошеломило весь христианский мир. Даже наиболее скептически настроенные в отношении святых мест представители церкви, к которым относился и епископ Евсевий, не могли скрыть своего изумления по поводу этого необыкновенного события.

Чувство всеобщего восторга усиливала та историческая атмосфера, которая сопутствовала сделанной находке. Десятилетиями христианство вело полуподпольный образ существования, многие годы быть христианином означало подвергать свою жизнь смертельной опасности. Но вот настало время признания, и как мистический символ возрождения церкви из-под обломков языческого храма явился священный гроб того, кто тремя столетиями раньше воскрес из мертвых.

Потом, в более поздние исторические периоды, просвещенные европейцы, побывавшие в Иерусалиме, не раз выражали сомнения относительно достоверности собранных под крышей храма Гроба Господня святынь и его местоположения. Ведь в евангельском рассказе Иисус был казнен и похоронен в саду за пределами города, а нынешний храм расположен в глубине старого Иерусалима.

Ведущиеся с конца XIX в. комплексные исследовательские работы по изучению истории главной христианской святыни не могут, конечно, ни подтвердить, ни опровергнуть библейский рассказ. Однако археологические раскопки в самом храме и в его окрестностях показали, что ко времени событий, описанных в Евангелиях, здесь, на месте давно заброшенной каменоломни, вполне мог располагаться сад. Поблизости на 5–6 метров над поверхностью возвышалась скала Голгофа, которая могла, по мнению ряда ученых, служить местом казней. На склонах карьера в пещерах-усыпальницах по иудейскому обычаю совершались захоронения. Одна из таких гробниц, вырезанная из скальной породы, и стала Гробом Господним. Другая похожая пещера сохранилась в сирийском приделе храма Гроба Господня, в ней, согласно христианской традиции, находятся гробницы Иосифа Аримафейского и Никодима.

Эти и другие найденные археологами поблизости скальные гробницы раннеримского периода являются свидетельством того, что вся площадка, как и описано в Евангелиях, располагалась за городской стеной: ведь и иудеи, и римляне строго соблюдали запрет на захоронения в черте города. Однако у ученых нет единого мнения относительно того, где проходила иерусалимская стена в первые десятилетия новой эры: общепризнано только, что территория, на которой сегодня располагается храм Гроба Господня, попала в пределы города не ранее середины I в. н. э., а, возможно, и того позже — во II в., когда строилась Элия Капитолина.

В IV в. разрушение храма Афродиты вылилось в своеобразную демонстрацию победы христианства над язычеством, а сами работы приняли характер очистительного ритуала. По словам Евсевия, император Константин приказал не только разрушить и вывезти за пределы города все остатки темного капища, посвященного нечестивому демону по имени Афродита, но и срыть на значительную глубину грунт, оскверненный алтарем идолопоклонников.[68] То ли по недосмотру строгих ревнителей новой веры, то ли из-за нехватки строительных материалов, но, к вящей радости современных археологов, строители Константиновой церкви все же использовали некоторые детали языческого храма в своей работе. Глаз профессионала различает их и сегодня[69]

На месте срытого римского храма по заказу Константина сирийские архитекторы Зеновий и Евстафий начали строить великолепную базилику. Император потребовал, чтобы это была «не только самая красивая базилика в мире, но и чтобы ее отделка превосходила прекраснейшие здания в других городах».[70] Строительство, длившееся около десяти лет, финансировалось правителями всех восточных провинций, но самым главным спонсором, говоря современным языком, был сам император, не жалевший ни мрамора, ни золота и серебра, ни драгоценных камней для своей роскошной церкви. Освящение храма Мартирия[71] состоялось 13 сентября 335 г. На семидневной церемонии присутствовали важные чиновники из Константинополя и все иерархи восточной церкви. И хотя христиане составляли незначительное меньшинство в языческой Элии, а Мартирий был пока единственной церковью в пределах городской стены, но открытие храма отмечалось как событие имперского масштаба, и было ясно, что это только начало победоносного шествия новой веры.

По рассказам Евсевия, храм блистал чудной красотой. Его внутреннюю часть украшали резные панели, которые покрывали всю базилику своей узорной рябью, как огромное море, а от блеска нанесенного на них золота весь храм искрился лучами света[72] Нам, сегодняшним созерцателям мрачного и тяжеловесного храма Гроба Господня, доставшегося в наследство от суровых и аскетичных «рыцарей Креста», полностью перестроивших его после многочисленных разрушений в предыдущие эпохи, даже трудно себе представить, с какой поистине восточной пышностью была построена Константинова базилика. Ведь от нее не осталось почти никаких материальных следов: только возле Святого порога в русском Александровском подворье сохранилась каменная кладка, на которой до сих пор видны отверстия для крючков, поддерживавших мраморные облицовочные плиты. По утверждениям современных археологов, это часть стены древнего Мартирия.

История распорядилась так, что некоторые черты первой прекрасной христианской церкви в Иерусалиме донесены до нашего времени в архитектурных деталях мусульманской святыни на Храмовой горе — «Купол скалы». В VII в., когда Иерусалим был завоеван арабами, ее строители использовали материалы базилики Константина и других разобранных христианских церквей для сооружения храма в честь победившего ислама[73]

Мартирий был лишь частью священного комплекса, создававшегося на протяжении четвертого столетия.[74] По сравнению с нынешним храмом, вход в который расположен на южной стороне, Константинова церковь имела вход с востока, со стороны римской Кардо, там, где сегодня проходит шумная и тесная улица Хан-эс-Зейт. С улицы ступени вели на небольшую площадку — атриум, откуда через один из трех входов можно было войти в базилику. В западной, противоположной входу стене, за алтарем располагались двери, ведшие в открытый дворик, максимально приближавший весь ландшафт к евангельскому описанию.

Во внутреннем дворике, с трех сторон окруженном колоннадой, находились скала Голгофа, а также овальная ротонда, которая носила красивое греческое имя Анастасис, что значит Воскресение. Это-то и был главный пункт трепетного поклонения верующих: ротонда заключала в себе вырезанную из горной породы погребальную пещеру, которую традиция отождествляла с Гробом Господним.

Вдохновителем и опорой Константина в его начинаниях по христианизации Римской империи в целом и Иерусалима в частности, была его мать императрица Елена. Вступившая в лоно церкви уже в преклонном возрасте императрица была, видимо, настолько незаурядной личностью, что вокруг ее имени сложился целый свод легенд. По одной из них, она была дочерью короля бриттов, но, по более вероятной версии, будущая императрица родилась в Вифинии, в Малой Азии, и была дочерью простого трактирщика.[75] Ей пришлось пройти через много тяжелых испытаний и опасных приключений, прежде чем она достигла вершин власти. Впоследствии первая христианская императрица была канонизирована церковью под именем Святой Елены.

Вдовствующая императрица одной из первых царственных особ совершила паломничество в Святую землю и оставила о себе память как о набожной и предприимчивой личности. В конце концов в церковных преданиях поиски Гроба Господня и обустройство святых мест в Иерусалиме стали в большей степени связываться с ее именем, нежели с именами Константина и епископа Макария. Действительно, при ее непосредственном участии были, видимо, построены храм Рождества в Вифлееме и церковь на Масличной горе, на месте вознесения Иисуса. Что касается рассказов об участии Елены в поисковых и строительных работах в районе Голгофы, многие ученые, исследовавшие письменные источники, утверждают, что они появились несколько десятилетий спустя после визита престарелой императрицы в Иерусалим и относятся к области легенд. Самая популярная из этих легенд повествует о том, как Елена обнаружила на месте распятия Крест Христов.

Еще по дороге в город императрице было откровение свыше, указывавшее место поисков, и по прибытии она наняла рабочих и приступила к раскопкам в заброшенной мусорной цистерне вблизи Голгофы. Однако работы затягивались, и только божественное вдохновение и щедрость императрицы, бросавшей рабочим горсти монет, дали возможность довести дело до конца. Из цистерны извлекли целых три креста, что вполне соответствовало евангельскому рассказу. Но как определить, какой из них истинный? По предложению Макария все три находки принесли в дом неизлечимо больной женщины, и как только она прикоснулась к «истинному» кресту, то тут же выздоровела.

Никто не знает, был ли действительно найден в Иерусалиме Святой Крест. По крайней мере, Евсевий, сопровождавший императрицу-мать в поездке по Палестине, ни разу не упоминает о таком факте. Кстати, у известного арабского историка аль-Масуди встречается совершенно другая легенда об обретении Креста, почерпнутая им из фольклора арабов-христиан. В ней рассказывается о том, как римлянка Протоника, еще до Константина принявшая крещение, приехала в Иерусалим и нашла в подземелье кресты, описанные в Евангелиях[76]

Первейшая реликвия христианского мира хранилась в эту раннюю эпоху в базилике, и весь комплекс был известен ранним паломникам как церковь Святого Креста, а не Гроба Господня. Части Животворящего Креста Господня, как он называется в русской православной традиции, были развезены по всему свету в таком количестве, что возникает сомнение, мог ли остаться целым сам Крест. Но, оказывается, по преданию, Крест обладал таинственной силой самовосстанавливаться. Сколько бы частей от него ни откалывали, он никогда не становился меньше. Тем не менее, его хранители сочли опасным бесконечно испытывать божественное благоволение, и у Креста была выставлена стража, чтобы набожные паломники, припадая в экстазе к священной реликвии, не откусывали от нее кусочки.

Одна из легенд рассказывает о том, что Елена привезла своему венценосному сыну из Палестины драгоценные подарки — два гвоздя из тех, которые пронзали тело Господне. Одна из священных реликвий была вставлена в корону императора, а другая — в упряжь его коня. Так император примерял на себя исполнение библейского пророчества о наступлении мессианского века, когда «даже на конских уборах будет начертано: «Святыня Господу».[77] Ведь императрица Елена не сомневалась, что ее сын исполняет на земле мессианское предназначение.

Завоевания христианства в Иерусалиме неожиданно были поставлены под угрозу с приходом к власти в 361 г. молодого императора Юлиана, вошедшего в историю под именем Отступника. Воспитывавшийся в христианской вере Юлиан с ранних лет испытывал неприязнь к ханжеской набожности своих духовных наставников, принимавших активное участие в придворных интригах и заговорах. Жестокие игры вокруг императорского престола, рано лишившие маленького принца родителей и угрожавшие его собственной жизни, мало походили на христианскую проповедь всеобщей любви и добра. Получив власть, он стал вести активную борьбу против «религии Галилеянина» за восстановление старых языческих традиций римского пантеона. Надо отметить несвойственное правителям Древнего мира благородство его действий: он не вступил на путь поголовного истребления христиан и преследования их церкви, но предпринял ряд мер, лишавших их привилегированного положения. Юлиан стремился обеспечить каждому вероисповеданию свободное отправление своих культов и следование своим традициям. Он позволил восстанавливать по всей империи римские языческие храмы, а для Иерусалима у него созрел прямо-таки революционный план.

Призвав к себе делегацию евреев, Юлиан предложил им начать работы по восстановлению храма в Иерусалиме. «Я восстановлю святой город Иерусалим своими собственными силами и заселю его так, как вы того желали все эти долгие годы», — сказал он иудеям.[78] Помимо того, что молодой император испытывал уважение к евреям, не предавшим своей веры, он рассчитывал таким образом нанести сокрушительный удар по христианской аргументации, рассматривавшей поражение иудаизма как доказательство истинности собственного учения. Однако результат получился прямо противоположный тому, на который надеялся император-отступник.

Весной 363 г. с большим энтузиазмом, в великом благочестивом порыве евреи принялись расчищать завалы мусора и камней, скопившиеся за несколько столетий на Храмовой горе. И вдруг в городе началось землетрясение, вызвавшее пожар в подземельях Храмовой горы, где хранились заготовленные строительные материалы Многие строители погибли или получили тяжелые ранения. Но, как утверждает христианская легенда, даже такое проявление Божьего гнева не остановило иудеев. Работы продолжались до тех пор, пока вдруг на одеждах каждого строителя таинственным образом не появился знак Креста. Тогда многие из них пали на колени, отреклись от веры предков, признали истинность христианства и прекратили строительство храма.[79]

Конечно, истинная причина провала предпринятой в IV в. попытки возведения третьего храма заключалась в том, что ее основной вдохновитель император Юлиан, отправившийся на завоевание Персии, был смертельно ранен в бою и скончался, так и не осуществив своих грандиозных замыслов по повороту вспять хода истории. Христиане не скрывали своего торжества, и гонения на евреев возобновились с прежней силой. Как и раньше, Иерусалим оставался для них закрытым городом.

А между тем на протяжении IV в. образ Элии — а именно так по-прежнему назывался город — приобретает совершенно новое значение в глазах верующих христиан. Подросло молодое поколение, которое не находило ничего странного в том, что этот город должен называться Святым. Ведь в нем находилась гора Голгофа — место, где был спасен мир; здесь произошло чудо Воскресения и Вознесения Иисуса Христа на Небеса; здесь на горе Сион апостолам был ниспослан Святой Дух. Святой Кирилл, архиепископ Иерусалима с 349 г. по 387 г., призывал снять с города вину за распятие: Крест — это не стыд и позор, а «слава» и «корона» Иерусалима[80] Теперь сотни верующих стремились прикоснуться к живым свидетельствам земного существования Иисуса, вознести молитву у священных реликвий.

Паломники стекались в Святой город из самых отдаленных уголков христианского мира. Путешествие для них было изнурительно тяжелым. Так, например, «пилигриму из Бордо», безымянному автору подробнейших заметок о поездке в Святую Землю, совершенной им в 333 г., понадобилось 112 дней, чтобы добраться с атлантического побережья нынешней Франции через Альпы, Милан, Дакию и Фракию в Константинополь; за 33 дня он пересек Малую Азию и достиг Тарса, а оттуда по пути, которым когда-то шел святой Павел, он за 25 дней добрался до Иерусалима[81] Таким образом, почти полгода он был в пути. Какими пустыми капризами показались бы этим упорным путешественникам наши сегодняшние сетования на задержку рейса самолета на несколько часов!

Жизнь паломника в Иерусалиме совсем не походила на развлекательную турпоездку. Судя по описаниям очевидцев той поры, программа была сверхнасыщена всевозможными церковными службами и шествиями: псалмы с утра, псалмы в третьем, шестом и девятом часу или во время вечерни, ночные бдения с пением гимнов и антифонов, литургия в церкви на Голгофе, литургия на месте Воскресения, служба у гробницы Лазаря или в церкви Рождества; чтения, процессии, зажжение свечей, слушание молитв, целование Креста, Святого Гроба, столпа бичевания, святой чаши и святого копья.[82] Усердие паломников забирало так много сил, что местные священники вынуждены были напоминать ревностным почитателям святынь о необходимости дать отдых своему телу.

Некоторые приезжие паломники так и оставались жить в Иерусалиме, полагая, видимо, что путь на небеса отсюда гораздо короче, чем из любой другой точки земли. Многие из них отрекались от греховной жизни в городах, предпочитая аскетическое уединенное существование в отдаленных пустынных местностях. В Иерусалиме и его окрестностях проживало немалое число монахов и монахинь из Британии и Галлии, Армении, Персии и Индии, Эфиопии, Египта, из Каппадокии, Сирии и Месопотамии. Некоторые из них жили небольшими группами, другие ютились в хижинах и пещерах по склонам Масличной горы или на пустынных холмах вблизи Мертвого моря. Зарождение и развитие монашеского движения в IV–V вв. способствовало утверждению позиций христианской общины на иерусалимской земле и наложило особый отпечаток на внешний облик города. На склонах Масличной горы началось строительство первых монастырей с примыкающими к ним христианскими благотворительными учреждениями. Монахи обосновывались в Кедронской долине, превращая иудейские гробницы в церкви и жилища отшельников. Многоязыкое и разноплеменное христианское сообщество выковывало новый образ жизни в Иерусалиме, создавало новое лицо города.

В этом многоликом и разноязычном христианском мире не было единства и согласия. Молодое вероучение переживало период становления, и приверженцы церкви пытались найти ответы на мучительные вопросы о сущности и природе того, кто родился в Вифлееме и был распят в Иерусалиме. Кто был Христос: человек, Бог или Богочеловек и как соотносилось в нем человеческое и божественное? Был ли он подобен Богу по своей сущности или являлся всего лишь божественным творением? Действительно испытал он, как обычный человек, страшные муки на кресте или дух его оставался свободным, независимым от страданий тела? Эти, казалось бы, сугубо метафизические вопросы вызывали бурю страстей и в среде ученых-теологов и среди простых торговцев и ремесленников.

Конечно, споры и конфликты, возникавшие на теологической почве, не обходили стороной Иерусалим. Само решение о воссоздании чтимого традицией места казни и погребения Спасителя было принято в разгар борьбы с арианской ересью, отрицавшей божественную природу Христа. Имперскому Константинополю нужна была унифицированная доктрина, основные принципы которой были утверждены на Никейском соборе в 325 г. и которая провозглашала единосущность Христа с Богом-Отцом и совершенно равное Божеское достоинство Отца и Сына. Одновременно епископу Элии Макарию было дано разрешение на строительство храма в честь Воскресения Господня. Построенный при поддержке императорского дома комплекс должен был, как никакие церковные постановления, способствовать утверждению никейской, православной доктрины. Однако действительность разрушала эти стройные объединительные замыслы.

Пока во главе иерусалимской церкви стояли приверженцы православия, представители еретических направлений изгонялись из святых мест и против них принимались всевозможные дискриминационные меры. Однако к началу V в. атмосфера становится, как видно, более свободной. Архиепископ Иоанн II (387–417), человек умеренных взглядов, пытался даже выступать посредником в спорах между различными теологическими группировками. Идеологические послабления незамедлительно вызывали негодование со стороны ортодоксов. Наиболее знаменитый и бескомпромиссный из них блаженный Иероним, живший неподалеку в Вифлееме и еще недавно восхищавшийся дивной атмосферой божественности в Святом городе, клеймил «языческую» суету Иерусалима с «его властями, его гарнизоном, его проститутками, актерами и шутами и со всем прочим, что обычно есть в любом городе»[83]

В IV–V вв. еретические учения, отличные от ортодоксальной концепции, получили большое распространение. Даже члены императорской семьи нередко симпатизировали противоположным теологическим доктринам. Что уж говорить о пестром ближневосточном обществе: для народов Египта, Палестины и Сирии религиозные вопросы тесно переплетались с политическими, и приверженность еретическому направлению зачастую являлась выражением протеста против господства Константинополя. К середине V в. особую популярность в восточных провинциях империи приобрело монофизитство, утверждавшее единую Божественную природу Христа (mone physis). Монофизиты имперских окраин провозгласили свою независимость от Константинополя и начали создавать собственные церкви и монастыри. В сегодняшнем Иерусалиме эфиопская, армянская и сирийская церкви являются прямыми наследницами того раннехристианского раскола.

В Иерусалиме монофизиты получили поддержку со стороны архиепископа Ювеналия. Но на IV Вселенском (Халкидонском) Соборе в 451 г. Ювеналий присоединился к ортодоксам, за что получил в награду то, чего добивались все иерусалимские предстоятели со времен Макария. Иерусалимская кафедра приобрела статус патриаршей и теперь по своему положению в церковно-административной иерархии приравнивалась к Александрии и Антиохии. В подчинении иерусалимского патриарха оказывались 70 епархий, включая Кесарию и Петру. Иерусалим вновь становился столичным городом, как и четыре века назад.

Однако одержав эту административную победу, Ювеналий потерпел поражение как духовный лидер палестинских христиан, в массе своей сторонников монофизитства. Вернувшись в Иерусалим, он едва избежал расправы разъяренной толпы и вынужден был скрываться в Иудейской пустыне.

В эпоху утверждения христианства в конце IV–V вв. внешний облик Иерусалима формировался исключительно в соответствии с духовными запросами и политическими нуждами победившего вероучения. Пожертвования на святые места в Иерусалиме и личное участие в строительстве церквей и монастырей стало своеобразной модой среди знатных и богатых фамилий христианского мира. Но самый выдающийся вклад в иерусалимскую копилку был сделан императрицей Евдокией, женой Феодосия II, занимавшего императорский трон в Константинополе более 40 лет (408–450 гг.).

Молодой император-романтик выбрал себе в жены красавицу Афинаиду, происходившую из семьи известного афинского философа и получившую неплохое классическое образование. При крещении она получила имя Евдокия. Нравы византийского двора не располагали к безмятежному наслаждению супружеской жизнью. Амбициозная, независимо мыслящая императрица Евдокия была втянута в придворные интриги и религиозные распри и в конце концов была вынуждена покинуть Константинополь и отправиться в добровольно-принудительное изгнание в Иерусалим. Провидение уготовило ей роль одной из немногих женщин в истории Иерусалима, чье имя вполне можно поставить в один ряд с величайшими строителями Святого города — царем Соломоном, Неемией, Иродом Великим.

Впервые Евдокия, исполняя данный ею обет, совершила паломничество в Святую Землю в 438 г. Уже тогда она сделала Иерусалиму щедрые подарки, включая привезенный ею золотой крест, переданный в часовню на Голгофе. Святой город произвел на императрицу большое впечатление, и когда на нее обрушилась немилость ее царственного супруга, она добилась у него разрешения на отъезд в Палестину. При этом за Евдокией сохранился императорский титул и, что еще более важно, все ее доходы. Это позволило ей фактически управлять Иерусалимом и развернуть в нем большую строительную и благотворительную деятельность. На протяжении шестнадцати лет с 444 г. вплоть до своей смерти в 460 г. она израсходовала на эти цели золотых монет общим весом более 10 тыс. кг. Один из современников писал: «Благословенная Евдокия построила так много церквей во имя Христа, столько монастырей и приютов для бедных и стариков, что я даже не могу перечислить их все».[84]

Начиная с середины V в., в записях паломников появляются рассказы о церкви над Силоамской купелью, связанной с евангельским сюжетом исцеления слепорожденного.[85] В XIX в. раскопки неоспоримо подтвердили, что над чудотворным водоемом в раннехристианский период действительно стояла церковь. В нескольких метрах к северу от современных Дамасских ворот Старого города, на территории Французской школы библеистики и археологии находятся остатки византийской церкви Св. Стефана. Одна из христианских традиций утверждает, что Евдокия построила церковь именно на том месте, где первый христианский мученик Стефан был побит камнями. По другой версии, в эту церковь при Евдокии были перенесены останки святого, обнаруженные в его родной деревне Гамла в 415 г. Правда, в противовес французам-доминиканцам православные греки считают, что именно их церковь Св. Стефана первомученика напротив Гефсиманского сада возведена над древними развалинами, где якобы и было место гибели святого. С традицией, основанной на вере, спорить трудно. Но в серьезной археологии принято мнение, что исторически достоверная церковь Св. Стефана, где впоследствии была похоронена императрица Евдокия, все же располагалась к северу от городской стены. Множественность традиций, связанных с именем Стефана, видимо, объясняется тем, что его останки хранились в качестве реликвий в нескольких церквах, прежде чем они были захоронены в одном месте.

Недалеко от храма Гроба Господня в Старом городе со стороны торговых рядов Мюристана на фоне бездонной голубизны иерусалимского неба выделяется скромно посеребренный купол. Он принадлежит самой древней на территории Старого города православной церкви Иоанна Крестителя. Ее крипта, или подземная часть, датируется V веком и является частью одного из храмов, возведенных при содействии императрицы Евдокии. Сегодня церковью владеет небогатый греко-православный монастырь. Вряд ли кому-нибудь из толпы туристов придет в голову заглянуть за маленькую, затерявшуюся между сувенирными лавками дверь, чтобы полюбоваться тесным двориком со старинным колодцем, вновь подумать об удивительной притягательности древней традиции, сохраненной и донесенной до нас бесчисленными поколениями людей.

Ученые приписывают императрице Евдокии строительство ряда сооружений на храмовой горе и в долине Тиропейон, церквей и приютов в окрестностях Иерусалима, положение которых на местности не всегда удается определить, так как письменные источники содержат на этот счет расплывчатую информацию. Тем не менее, совершенно достоверно и неоспоримо имя Евдокии связано со строительством южной стены Иерусалима, благодаря которой Сионская гора и холм города Давида вновь оказались включенными в черту города, как это было до разрушения храма в 70 г. При Евдокии была восстановлена большая часть стен периода второго храма почти без изменения их первоначального положения. Набожная христианская императрица считала, что исполняет содержащееся в Священном Писании повеление: «Облагодетельствуй, [Господи, ] по благоволению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима».[86] К тому же существовала и практическая необходимость в обеспечении большей безопасности этих частей города, так как раскопки показали, что в V в. они были довольно густо населены. Стена, возведенная при Евдокии, просуществовала скорее всего до 1033 г., когда была разрушена в результате землетрясения. Более поздние строители уже никогда не включали гору Сион и город Давида в пределы укрепленного города.

Иерусалимская правительница была дочерью своего времени и принимала активное участие в спорах, бушевавших среди христиан. Из Константинополя она приехала будучи сторонницей монофизитского направления, но в дальнейшем вернулась в православие. Однако в отличие от фанатичного иерусалимского духовенства эта женщина, воспитанная на эллинских гуманистических идеалах, не была заражена ненавистью к иноверцам и даже предприняла попытку расширить права евреев на отправление их религиозного культа в Святом городе. Как уже было сказано ранее, имперские власти допускали евреев в Иерусалим лишь раз в год, 9-го числа месяца Ав. Евдокия же разрешила иудеям совершить паломничество на храмовую гору в день их традиционного праздника Суккот. Иерусалимское духовенство категорически воспротивилось этому, и императрица под угрозой собственной жизни вынуждена была отменить свое решение.

Короткое мгновение послаблений для евреев в Иерусалиме при императрице Евдокии сменилось эпохой новых запретов и гонений. Император Юстиниан I (527–565 гг.) считал своим долгом уничтожение иудаизма и принял ряд указов, которые фактически лишали религию евреев законного статуса в пределах империи. Евреям запрещалось занимать гражданские и военные должности даже в таких городах как Тверия и Цфат, где они составляли большинство населения.

Император Юстиниан I — сторонник принятой на Никейском соборе православной доктрины — избрал свой путь борьбы против инакомыслия внутри христианства, за утверждение православия как господствующей религии на Востоке. В Иерусалиме и его окрестностях он развернул большую строительную программу. Он восстановил, в частности, храм Рождества в Вифлееме, сильно пострадавший в 485 г. во время восстания самаритян, пытавшихся провозгласить независимость от Константинополя. Но самым выдающимся его творением стала построенная в Иерусалиме на южном склоне Западного холма церковь Святой Марии, вошедшая в историческую и археологическую литературу под названием Новая церковь (в отличие от уже существовавших в других местах храмов, посвященных Деве Марии). Это величественное сооружение, освященное в 543 г., было хорошо известно по описаниям историка Прокопия Кесарийского, современника Юстиниана, память о нем сохранилась в других литературных источниках и произведениях искусства. Она стала частью иерусалимского свода легенд; масштаб храма, сложность архитектурного воплощения породили домыслы о том, что строительство не обошлось без помощи божественных сил. Ходили слухи, что для украшения церкви император якобы прислал сохранившиеся сокровища иерусалимского храма, что совершенно лишено каких-либо достоверных оснований.

Как и многие другие иерусалимские памятники, творение Юстиниана не оставило почти никаких видимых материальных следов своего земного существования. Новая церковь была уникальным явлением в иерусалимской архитектуре: она не была посвящена какому-либо эпизоду жизни Христа или раннехристианской общины, но знаменовала собой торжество религиозной доктрины. Может быть поэтому она не была так дорога христианскому сердцу, как другие святыни, и ее не стали восстанавливать после разрушения, видимо, где-то в середине VIII в.

Необыкновенно увлекательна история поисков израильскими археологами остатков грандиозного византийского сооружения, предпринятых в начале 70-х годов ХХ в. Описанная крупнейшим знатоком подземного Иерусалима Нахманом Авигадом, возглавлявшим раскопки в еврейском квартале Старого города на протяжении многих лет, эта эпопея разворачивается как захватывающий детективный роман.[87]

Израильские ученые почти не надеялись найти хоть какие-то следы ставшего легендой христианского храма. Каково же было их удивление, когда в 1970 г. в районе Батей Махсех на площадке, расчищавшейся под строительство жилого здания, они обнаружили идущую с севера на юг древнюю стенную кладку толщиной 6,5 м. В этой стене находилась апсида[88]5 м в диаметре, ориентированная на восток, что указывало на ее принадлежность церкви. Невероятная толщина стен позволила сделать предположение, что церковь таких грандиозных масштабов, расположенная на этом месте, не могла быть ничем иным как Юстиниановой Новой церковью.

Это открытие, нашедшее признание среди высококвалифицированных специалистов, вдохновило ученых на продолжение поисков. Прошло три года, прежде чем им представилась возможность продолжить работу в 100 м к западу от первой находки. Пройдя 5–6 м мусора и наносов, археологи добрались до византийского культурного слоя. И здесь их вновь ждала приятная неожиданность: им открылся широкий, глубоко посаженный фундамент здания с дверным проемом шириной около 5,5 м. Новая находка располагалась прямо напротив стены с апсидой и параллельно ей, то есть обе стены явно принадлежали одному и тому же сооружению внушительных размеров. И, скорее всего, этим сооружением и была Новая церковь. За первыми двумя открытиями последовало обнаружение вблизи современной городской стены массивной угловой конструкции, которая находится на одной линии со стеной с апсидой примерно в 35 м южнее. Не было сомнений, что это юго-восточный угол византийского храма.

Конечно, трудно восстановить точный план церкви по тем скудным фрагментам, которые дошли до нас из глубины веков. Но сделанных находок достаточно, чтобы утверждать, что Новая церковь была построена в виде базилики, архитектурного типа храма, распространенного в первые века христианства. Внутри два ряда колонн отделяли центральный неф[89] от боковых. Протяженность церковных стен в длину составляла более 100 м, в ширину более 50 м, то есть это была самая большая базилика из известных в то время в Палестине.

Но самое замечательное открытие ждало археологов впереди. В середине 70-х годов ХХ в. на южном склоне еврейского квартала, под самой стеной, было решено создать парк с видом на Кедронскую долину. Прежде чем к работе приступили строители, на эту площадку пришли археологи. Экскаватор, расчищавший место раскопок, случайно пробил потолок одной из уходивших под землю конструкций. Археологи решили, что это еще одна цистерна для хранения воды, которыми изобилует иерусалимское подземелье. Спустившись на 10-метровую глубину, они обнаружили огромные сводчатые залы с арками на массивных столбах. Хотя водонепроницаемое покрытие стен давало основания предполагать, что это водный резервуар огромных размеров, никто не мог припомнить цистерн такого вида. И тут на помощь пришел византийский историк.

Из описаний Прокопия Кесарийского было известно, что на холме, выбранном императором для строительства, не хватало ровной поверхности для всего комплекса, в который помимо церкви входили монастырь, приют для паломников, больница и библиотека. Тогда строители прибегли к хорошо известной в истории Иерусалима строительной практике: как некогда, во времена сооружения платформы храмовой горы при Ироде Великом, они возвели искусственную конструкцию вплоть до уровня природной скалы и перекрыли ее арочными сводами, соединив с основным фундаментом церковного комплекса. Действительно, над сводчатым сооружением археологи обнаружили остатки стен и мостовых. У них почти не осталось сомнений, что это и есть опорная стена, о которой упоминает Прокопий.

Счастливый случай окончательно утвердил их в этом мнении. 8 мая 1977 г., когда еще шла расчистка раскопок от накопившихся грязи и мусора, на одной из стен открылась каменная доска с надписью на греческом языке. На ней в пяти строках длиной 1,2 м буквами в 8—10 см высотой удостоверялось, что постройка осуществлена святейшим императором Флавием Юстинианом под руководством преподобного игумена Константина в год, который по современному летосчислению соответствует 549–550 гг., то есть шесть лет спустя после освящения Новой церкви. Видимо, весь комплекс достраивался еще много лет спустя после сооружения основного храма. Игумен Константин, непосредственно руководивший строительством, упоминается в христианской литературе конца VI — начала VII вв. в качестве настоятеля монастыря при Новой церкви.

Подобные мемориальные надписи, делавшиеся при закладке зданий, известны в археологической практике. Однако команда израильских археологов не могла и рассчитывать на такую сенсационную удачу: эпиграфическое свидетельство стало в один ряд с литературными источниками и архитектурными остатками в подтверждение гипотезы о местоположении одного из самых выдающихся памятников византийского Иерусалима. Так была восстановлена еще одна важная страница в истории города, связанная с именем императора Юстиниана, внесшего щедрый вклад в утверждение земной славы Иерусалима, с игуменом Константином, управлявшим полученными Иерусалимом богатствами, с историком Прокопием Кесарийским, запечатлевшим в своих книгах замечательные деяния того времени.

В VI в. Иерусалим как столица христианства достиг пика своей славы, красоты и известности. Об этом свидетельствует возросшее число записок паломников, посещавших Святой город в это время и рассказывавших о своих впечатлениях о нем. Кажется, ни один библейский эпизод не был оставлен без внимания. Почитались не только многочисленные святыни, связанные с тем или иным евангельским событием. Паломникам показывали гробницы царей и пророков в Кедронской долине, могилы и мощи христианских святых мучеников. Только на Мадабской мозаичной карте размером всего 90х50 см, изображающей Иерусалим того времени, удалось определить 35 известных памятников.

Этот уникальный документ эпохи был обнаружен в 1884 г. в небольшом иорданском городе Мадаба. Неизвестный византийский мастер выложил на полу церкви мозаику, изображавшую карту Палестины с Иерусалимом в центре нее. Искусно выполненная мозаичная картинка детально передавала план византийского города как бы с высоты птичьего полета и помогла раскрыть некоторые иерусалимские загадки. С незапамятных времен северные ворота города — Дамасские — по-арабски назывались «Баб-эль-Амуд», то есть «ворота колонны», что вызывало недоумение, так как никаких колонн никто поблизости не помнил. Оказывается, это название пришло из тех времен, когда перед воротами располагалась, как это видно на Мадабской карте, просторная площадь с колонной посредине. Возможно, что византийский город унаследовал ее от Элии Капитолины, в которой, по римскому обычаю, на вершине колонны должна была возвышаться статуя императора.

Мадабская карта дала археологам ключ к поискам ряда замечательных иерусалимских памятников, и в первую очередь главной улицы Кардо, изображенной на древней мозаике в обрамлении двух колоннад.[90] Ученые с давних пор признавали существование такой роскошной улицы в Иерусалиме, и это мнение подтверждалось многочисленными включениями фрагментов колонн в более поздние постройки, прилегавшие, как предполагалось, к старинной городской артерии. Откуда иначе могло появиться такое количество колонн, если не из колоннады, шедшей вдоль улицы? Но археологи не могли и мечтать получить доказательства своей догадки. Ведь этот район давно превратился в оживленнейший восточный базар и проводить в нем какие-либо археологические изыскания было невозможно.

Но вот в середине 70-х годов ХХ в. началась реконструкция той части базарной улицы, которая пролегала в еврейском квартале. Наконец, появилась возможность проверить достоверность Мадабской карты, перебросить мостик от прошлого к настоящему. Много лет трудные, изматывающие археологические поиски велись одновременно со строительными работами, и надо отдать должное израильтянам — ученым, архитекторам, строителям, — их совместными усилиями удалось гармонично вписать в современный городской ансамбль улицу-музей, возраст которой не менее четырнадцати столетий. Конечно, мало что сохранилось от великолепной городской артерии шириной 22,5 м, по сторонам которой пятиметровые колонны поддерживали своды, закрывавшие пешеходов от палящего солнца и непогоды. За многие века уровень города повысился, и части древней Кардо, лежащей на 2,5 м ниже современной мостовой, можно увидеть только через застекленные колодцы. Но и сегодня это живая улица с дорогими сувенирными магазинами, ресторанами и, конечно, нескончаемым потоком туристов, которые теперь могут повторить путь раннехристианских паломников.

В VI в. Кардо фактически стала центральной улицей, по которой проходили христианские процессии. На Мадабской карте прекрасно видно, что на нее выходит построенная Юстинианом Новая церковь, чуть поодаль на восточной стороне улицы вход в Константинову базилику Мартирий. Немногие знают, что именно здесь в ранневизантийский период пролегала завершающая часть Страстного пути, а традиция, связанная с нынешней Виа Долороза и почитаемыми на ней девятью остановками окончательно сложилась только в прошлом веке. С середины IV в. пасхальные процессии, отслужив молебен в церкви на Масличной горе, направлялись через Гефсиманский сад ко дворцу первосвященника Каиафы на южном склоне Сионской горы. Оттуда их путь лежал к церкви Св. Софии в долине Тиропейон, построенной на месте древнего дворца Хасмонеев, ибо ранние христиане считали, что именно там располагалась резиденция Пилата и происходил суд над Иисусом. От Св. Софии процессия выходила на Кардо и следовала до храма Гроба Господня. Христиане придерживались этой традиции пасхальных процессий вплоть до завоевания Иерусалима арабами в 638 г.

Археологические раскопки на Кардо после 1967 г. заставили ученых поставить под сомнение сложившееся ранее мнение, что она целиком и полностью была унаследована византийским Иерусалимом от римского города Элия Капитолина. Во II в., когда Адриан возводил новый город на развалинах иудейской столицы, южная часть, где ныне расположен еврейский квартал, оставалась незастроенной. Только к VI в. она получила такое развитие, особенно со строительством Новой церкви, что возникла необходимость довести северную, римскую часть главной улицы до новых районов и, что, может быть, было самым важным, соединить главную христианскую святыню — храм Гроба Господня — с грандиозной Юстиниановой церковью. Такая более поздняя датировка южной части Кардо подтверждалась и найденными на месте раскопок архитектурными и керамическими образцами эпохи расцвета византийского города. Да и сама небрежность исполнения отделочных деталей наводила специалистов на мысль, что строители-византийцы копировали римские образцы, но уже не дотягивали до тех высоких стандартов классической римской архитектуры, которые при римлянах соблюдались даже в провинциях. И все же в обиходе за воскресшей из небытия улицей-музеем в еврейском квартале сохранилось название римской Кардо. Иерусалимская традиция в какой уже раз оказалась сильнее рациональных доводов.

* * *

Короткой была эпоха процветания христианского Иерусалима, несравненно короче, чем многовековая история иудейской столицы или тысячелетнее господство ислама. Не прошло и трехсот лет с тех пор как Константин Великий положил начало христианской традиции в Святом городе, а уже не только эта традиция, но само существование иерусалимского христианства было поставлено под угрозу. Вечный враг Византийской империи — персы вторглись в 614 г. в пределы Палестины. Продвижению персидской армии по стране способствовала помощь всех слоев населения, терпевших притеснения от византийцев: это были и христиане неортодоксальных исповеданий, и самаритяне, и иудеи. Иерусалим привлекал завоевателей в первую очередь, так как в нем скопились немалые богатства, преподносившиеся и именитыми христианскими жертвователями и простыми паломниками.

Без особых усилий персы захватили город и, оставив в нем небольшой гарнизон, двинулись дальше. Но христианское население подняло бунт против захватчиков, и тогда-то последовала почти трехнедельная осада Иерусалима, а затем уничтожение христианских храмов и страшное истребление христиан. Число жертв ужасающей резни превышало, по документальным источникам, 60 тыс. человек. Оставшихся в живых персы захватили в плен и отправили в изгнание вместе с патриархом Захарией. В Персию были отправлены и дорогие каждому христианину реликвии: Святой Крест, Копье, пронзившее распятого Иисуса, губка, подносившаяся ему перед казнью, ониксовая Чаша, из которой он вкушал на своей последней трапезе.

Вновь в Иерусалиме повторялась трагедия разрушения, пленения и изгнания. И снова утешением несчастным изгнанникам, как и тысячелетие назад, звучали слова древнего псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя».[91]

Персы возложили управление Иерусалимом на евреев, и у них опять, как при Юлиане Отступнике, вспыхнула надежда на наступление мессианских времен, очищение и возрождение иудейской столицы. Но уже через два года, в 616 г., персидские завоеватели отказались от этой политики, поскольку умиротворить Палестину можно было только при опоре на христиан, составлявших большинство населения. По этой же причине было разрешено начать восстановление иерусалимских церквей, и эту миссию взял на себя настоятель монастыря Св. Феодосия в Иудейской пустыне Модест. При моральной и материальной поддержке александрийского патриарха он направил свои усилия прежде всего на реставрацию ротонды Анастасис и всего комплекса на Голгофе. Внешне здания обрели свой прежний вид, но большая часть великолепного убранства и украшений была утрачена навсегда. Не удалось восстановить и такие значительные храмы византийского периода как Елеонская церковь, церковь Св. Софии, церковь Св. Стефана. Иерусалим навсегда потерял тот роскошный облик, которым он славился до 614 г.

Персы удержались в Иерусалиме всего 15 лет. В 622 г. византийский император Ираклий выступил в поход против Персии и в результате успешной кампании добился возвращения всех своих провинций. В Иерусалиме духовенство потребовало от императора изгнать евреев из города и наказать их за предательство во время войны. Но Ираклий, давший ранее обещание еврейским старейшинам обеспечить их безопасность, боялся совершить грех клятвоотступничества. Тогда непримиримые епископы и монахи предложили ему, как гласит легенда, взять его грех на себя и принять искупительный обет. Император согласился. Евреи были изгнаны из Иерусалима, а монахи в течение многих веков соблюдали искупительный пост, который, говорят, до сих пор практикуется в коптской церкви как «пост Ираклия».[92]

Самой главной радостью для всего христианского мира было возвращение в Иерусалим Святого Креста. Это событие связывают с одним из наиболее загадочных иерусалимских памятников — Золотыми воротами в восточной стене города, которые уже много веков стоят замурованными. Полагают, что именно через Золотые ворота император Ираклий внес в триумфальной процессии вновь обретенную реликвию. По одной из версий, они были построены специально к этому торжественному событию на месте, где по христианским представлениям располагались Красивые ворота, восточный вход на храмовую гору времен Ирода Великого. По христианскому преданию, именно в эти ворота вошел Иисус, встреченный ликующей толпой, в воскресенье, предшествовавшее Пасхе. Император таким образом, выполняя свою священную миссию, шел по стопам Христа.

Есть сведения о том, что во времена крестоносцев Золотые ворота открывались только дважды в год: на Вербное воскресенье и 14 сентября, в праздник Воздвижения Креста Господня, установленный в честь возвращения Святого Креста в Иерусалим. Позже, когда Иерусалим вновь перешел в руки мусульман, они были окончательно замурованы. Возможно, это было продиктовано соображениями безопасности. Но поскольку в истории Иерусалима хозяйственные и архитектурные планы далеко не всегда определялись практической целесообразностью, не исключено, что судьбу Золотых ворот решили многочисленные связанные с этим названием легенды. Золотые ворота упоминаются и в еврейских, и в христианских рассказах, повествующих о конце света. Согласно иудейской традиции, именно через эти ворота в Иерусалим должен войти мессия. Для того чтобы не допустить этого, мусульмане закрыли ворота раз и навсегда. С внешней стороны стены расположено одно из древнейших в городе мусульманских кладбищ. Есть предположения, что мусульмане не случайно избрали склон холма у Золотых ворот для захоронений. мессии, принадлежащему к священническому роду, запрещено ступать на «нечистую» кладбищенскую землю.


Глава IV

«Купол скалы» и Дальняя мечеть

«Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую, вокруг которой Мы благословили, чтобы показать ему из Наших знамений».

Коран — Сура 17:1

Персидские завоевания начала VII в. сильно подорвали имперские позиции Византии на Ближнем Востоке и лишили ее былого могущества. Но и Персия, раздираемая внутренними распрями, отброшенная в глубину своих владений все еще сильной византийской армией, не могла претендовать на господствующую роль ни в Малой Азии, ни в Палестине и Сирии. Складывавшийся в регионе вакуум сил стал заполняться пришельцами с юга, с Аравийского полуострова, — арабами, только что получившими через своего пророка Мухаммеда новое божественное откровение и примкнувшими к основанной им монотеистической вере — исламу.

В современном научном мире преобладает мнение, что арабские завоевания, оказавшие такое большое влияние на развитие мировой культуры, не являлись по своей сути религиозной войной. С точки зрения отечественных востоковедов, учение о войне за веру было скорее продуктом успешных завоеваний, а не их движущей силой.[93] Ислам играл прежде всего организующую роль, объединяя силы для борьбы с непобедимыми прежде врагами — Византийской и Сасанидской империями. Арабская экспансия на север помогала последователям Мухаммеда в осуществлении завещанных им целей: прекращении межплеменных войн и грабежей и сплочении в единое «сообщество веры» — умму. Широкие завоевательные кампании, как никакие религиозные наставления, безусловно, имели большой консолидирующий эффект, направляя труднорегулируемую энергию разрозненных арабских племен против общего внешнего врага.

Наследник Мухаммеда первый халиф Абу Бекр предпринял в 633 г. целую серию завоевательных походов в Персии, Ираке и Сирии, и ко времени его смерти в 634 г. одна арабская армия вытеснила персов из Бахрейна, а другая вступила в Палестину и захватила Газу. В 635 г. Византия навсегда потеряла Дамаск, богатейший и великолепнейший город Востока. Столь стремительное продвижение арабов объяснялось не только смелой военной стратегией, но и лояльным отношением со стороны местного населения. Восточные христиане-монофизиты, несторианцы и другие, а также иудеи видели в новых пришельцах освободителей от греко-византийского ига. К тому же наемники из местных арабских племен, служившие в византийской армии, нередко переходили на сторону завоевателей.

Итак, арабы вступили в Палестину, но прошло целых пять лет, прежде чем они добрались до Иерусалима. Их главной целью были богатые прибрежные города — Газа, Кесария. К тому же они не были мастерами осадной техники, а Иерусалим представлял собой труднодоступную, хорошо укрепленную крепость. Конечно, иерусалимские жители ощущали на себе тяжелые последствия арабского вторжения. В рождественской проповеди 634 г. иерусалимский патриарх Софроний жаловался, что из-за арабского разбоя на дорогах он не смог совершить ежегодного паломничества к месту Рождества Христова в Вифлеем, всего в 10 км от Иерусалима.[94] Тем не менее, город пока оставался во владении Византии. Только после тяжелого поражения византийских войск на реке Йармук в 636 г. император Ираклий покинул Палестину, предварительно захватив с собой из Иерусалима Святой Крест, который он совсем недавно торжественно водрузил на Голгофе. Мусульманские историки, стремившиеся подчеркнуть необратимость арабских побед, приписывали отъезжавшему императору слова: «Прощай навсегда, Сирия!».

К февралю 638 г. Иерусалим капитулировал перед арабами. После многомесячной изнурительной осады патриарх Софроний мудро решил вступить в переговоры с завоевателями и в результате произошла редчайшая в истории Иерусалима мирная сдача города. Не было ни кровопролития, ни разрушения и осквернения чужих религиозных святынь, людей не угоняли из города и не обращали насильно в новую веру — ислам. Победители вели себя с беспрецедентным великодушием и даже изрядной долей доброжелательности. Скорее всего, это объясняется тем, что иудеи и христиане по завещанным Мухаммедом наставлениям пользовались у арабов уважением как «люди Книги», для которых Святое Писание, как и для мусульман, было источником божественного откровения. Пророк, испытавший в своем духовном развитии большое влияние как христианства, так и иудаизма, перенес в Коран всю библейскую родословную человечества, а вместе с ней позаимствовал и персоналии библейских мудрецов. Для мусульманина, как и для иудея и христианина, священны имена Ибрахима (Авраама), Исхака (Исаака), Йакуба (Иакова), Мусы (Моисея), Дауда (Давида), Сулеймана (Соломона) и Исы (Иисуса). Правда, ислам не признает божественного происхождения последнего и евангельской истории о его мученической смерти и чудесном воскресении. Иса — Иисус в мусульманской традиции всего лишь один из череды пророков, который был вознесен Аллахом на небо в Иерусалиме.

Библейский святой город Иерусалим приобрел особое значение в исламе на самой ранней стадии его становления. Когда Мухаммед учил своих первых последователей молиться, распростершись перед Аллахом, он велел им обращаться в сторону Иерусалима. Точных данных о времени установления этого обряда нет. Известно, что главная мечеть Йасриба — города, в котором поселился изгнанный из Мекки Мухаммед, была ориентирована на север, на Иерусалим.[95] В связи с этим некоторые авторы полагают, что избрание Иерусалима в качестве киблы — направления молитвы — могло быть продиктовано политическими соображениями. Мухаммед, покинувший Мекку вследствие конфликта с местной языческой аристократией, был, таким образом, отлучен от главной арабской святыни Каабы — священного камня, которому издавна поклонялись аравийские племена. Оскверненному идолопоклонством мекканскому святилищу он противопоставил Иерусалим как духовный центр монотеизма.

В Йасрибе Мухаммед перенял и некоторые культовые установления иудеев, однако местная иудейская община решительно отвергла его претензии на роль вероучителя. По одной из исторических версий, раздражение Мухаммеда против иудеев, отказавшихся принять ислам, и послужило причиной смены направления молитвы в сторону Мекки. Мекка навсегда превращалась в главный священный город мусульманского мира. По возвращении из изгнания Мухаммед придал новую, монотеистическую интерпретацию обрядам, совершаемым вокруг очищенной от скверны Каабы.

Иерусалим, однако, оставался в воображении первых мусульман притягательным духовным символом. В нем находилась священная гора Мориа, близ которой Авраам получил благословение Божие за свое послушание, в нем жил и правил великий царь Давид, а Соломон построил прекраснейший из храмов, в нем проповедовали мудрейшие пророки. Иерусалим для духовных наследников Мухаммеда — это город Святого дома (Мадинат Бейт аль-Масджид), так его иногда называли в официальных документах раннеисламского периода.

В представлении мусульманина святость Аль-Кудса связана с легендарным ночным путешествием Мухаммеда, во время которого пророк был вознесен на небо для беседы с Аллахом. Однако исторические исследования говорят о том, что в VII в. арабы-пришельцы еще никак не соотносили содержащийся в Коране эпизод биографии основоположника ислама с Иерусалимом, который даже не упоминается в строках соответствующей суры. Тогда перед их глазами предстал город процветающего христианства. В нем и у иудеев были свои священные традиции, пронесенные через века. Для того чтобы ощутить почву под ногами, утвердиться среди чужих святынь и реликвий, необходимо было обзавестись собственным, материализованным в иерусалимской топографии священным символом. В то же время такой символ должен был подчеркивать близость ислама к более древним религиям, исповедующим единобожие.

Документальных источников, повествующих о передаче Иерусалима арабам, не сохранилось. Только в фольклорной традиции запечатлелся этот новый кардинальный поворот в судьбе города. В соответствии с ней, патриарх Софроний отказался сдать Святой город кому-нибудь, кроме самого халифа Омара, возглавившего арабов после смерти Абу Бакра. И хотя нет достоверных подтверждений того, что Омар в тот момент находился в окрестностях Иерусалима, исследователи считают, что все же существовала какая-то реальная основа для рассказов о его благочестии и аскетизме, проявленных во время поездки в Палестину.[96]

Софроний в своем роскошном патриаршем облачении явился на Масличную гору, где его ждал одетый в грубую тунику кочевника чернокожий предводитель арабов (Омар был сыном черной рабыни). Халиф хотел видеть святые места, и патриарх по праву хозяина сопровождал его в этой своеобразной экскурсии. В церкви Воскресения (Анастасис) их застал час мусульманской молитвы, и Софроний предложил Омару совершить ее прямо перед Гробом Господним. И тут этот воин-варвар, казалось бы, только недавно поднявшийся на высокую ступень единобожия, преподал кичливым византийцам урок сверхтерпимости к чужой вере. Он вышел из храма и молился перед его входом, чтобы не дать повод своим единоверцам отобрать у христиан их святыню и превратить ее в свое место поклонения. Он будто бы тут же составил специальный указ, запрещавший мусульманам молиться на ступенях Мартирия или строить в нем мечеть. Этот пример высокого благородства и мудрого великодушия победителя в отношении побежденных, к сожалению, практически не имеет аналогов ни в предыдущей, ни в последующей истории Иерусалима.

Омар потребовал, чтобы ему показали место, где стоял Соломонов храм. Пришлось патриарху вести халифа на Храмовую гору, которая за время византийского владычества была превращена в обыкновенную мусорную свалку. Для христиан в этом заключалась совершенно определенная символика, ибо Иисус предсказывал словами пророка Даниила «мерзость запустения» на месте разрушенного иудейского храма.[97] Торжество своей веры и своего культа иерусалимские христиане выражали с примитивной непосредственностью. На Храмовой горе старались ничего не строить, на нее свозили со всей округи отходы и даже, по утверждению некоторых хронистов, привозили мусор из Константинополя.

Как повествует легенда, на Храмовую гору халифу пришлось буквально вползти, прорыв собственными руками проход в мусоре, которым были завалены ворота. А там уж один из его приближенных еврей Кааб аль-Акбар, принявший мусульманство, показал ему Камень основания, над которым, по еврейскому преданию, находился девир древнего храма. Для пришельцев-арабов завоевание Иерусалима являлось как бы возвращением к истокам, живым соприкосновением с религиями-предшественницами, из которых ислам так много почерпнул. Халиф Омар, движимый этими чувствами, хотел, чтобы у мусульман было свое, материализованное в иерусалимской топографии святое пристанище. Легенда рассказывает, что Омар, недолго думая, собрал кучу мусора в свой плащ и выбросил его в Кедронскую долину. Так было положено начало расчистке и обустройству Храмовой горы мусульманами.

Первый мусульманский храм выглядел весьма примитивно. Жители Аравийского полуострова не были мастерами в архитектурном деле. По описанию христианского путешественника Аркулфа, побывавшего в Иерусалиме в 670 г., это было грубое квадратное сооружение из деревянных досок. Фундаментом ему служили развалины прежних построек в южной части горы. Но зато оно было просторным и вмещало до 3 тыс. молящихся. Обращенные в ислам арабы из прилегающих к Иерусалиму районов собирались на пятничные молитвы в этой первой мечети.[98]

После смерти Омара в 644 г. в исламском обществе началась борьба за власть между халифами и членами семьи пророка. Победу в ней одержал представитель аристократического клана Омейядов Муавия, ставший наместником в богатой и цивилизованной Сирии. Позже, в 660 г. он был провозглашен халифом в Иерусалиме и стал основателем Омейядской династии, правившей исламской империей до 750 г. Муавия сделал своей столицей Дамаск, что благотворно отразилось на развитии всей Сирии и Палестины. Еще будучи правителем аль-Шама (арабское название провинций Сирии и Палестины), Муавия часто посещал Иерусалим, а, став халифом, возможно, имел намерение превратить его в ведущий культурный центр халифата. Его преемники также не оставляли Святой город своим вниманием, и именно благодаря усилиям Омейядов Иерусалим в конце концов утвердился как следующая за Меккой и Мединой святыня мусульманского мира.

Противники Омейядской династии в IX в. выдвинули концепцию, утверждавшую, что санктификация Иерусалима являлась политической акцией со стороны дамасских халифов. В Мекке правил враждебный им халиф Ибн аль-Зубайр и для того, чтобы отвратить паломников от Мекки, Омейядские правители задумали превратить Иерусалим в главный религиозный центр мусульман. Современные ученые считают, однако, что вряд ли нашелся бы мусульманский правитель, осмелившийся нарушить одну из пяти главных установок Корана о совершении хаджа в Мекку. К тому же доподлинно известно, что Омейяды не препятствовали паломничеству в Аравию, и оно не прекращалось в период их правления. Видимо, причины особого внимания новых властителей Палестины к Иерусалиму крылись прежде всего в межрелигиозных отношениях.

Придя в Иерусалим, арабские завоеватели не могли не ощущать своей отчужденности от духовной жизни города: священники и монахи, как и прежде, до арабского завоевания, чувствовали здесь себя хозяевами, сотни христианских паломников, стекавшихся в Иерусалим, создавали поистине интернациональную атмосферу. В одном из письменных источников только в списке отшельников, селившихся в хижинах и пещерах на Масличной горе, перечисляется «одиннадцать монахов, читавших свои молитвы на греческом языке, шесть на сирийском, пять на латыни, четыре по-грузински, два по-армянски и один по-арабски».[99] Множество христианских церквей подавляли непритязательных арабских воинов своим величием и роскошью, вызывали, с одной стороны, восхищение и восторг, а с другой — раздражение и зависть. Победители должны были противопоставить богатой пышности византийских ритуалов свою традицию, сравняться с христианами и превзойти их в красоте святынь, посвященных Аллаху. Халифам необходим был вещественный символ, связывавший их земную победу с высшим триумфом религии Аллаха, массам мусульман нужно было материальное доказательство их превосходства над неверными.

В правление пятого халифа Абд аль-Малика (685–705 гг.), когда Омейядам удалось сломить сопротивление своих противников и империя переживала более менее спокойные времена, в Иерусалиме на Храмовой горе началось грандиозное строительство. До сих пор не выяснено, почему для возведения мусульманской святыни было выбрано место именно в северной части платформы, где под сохранившейся с иродианских времен мостовой выступала глыба скальной породы. Что побудило ранних последователей пророка выбрать именно этот камень и построить над ним храм, получивший название Куббат ас-Сахра — «Купол скалы»? (Этот памятник во многих путеводителях и даже в научной литературе с XIX в. ошибочно назывался мечетью Омара, так как считалось, что он построен в честь первого арабского халифа.)

В последнее время появилась интересная археологическая гипотеза, которая может до некоторой степени объяснить выбор в глубокой древности камня, заключенного сегодня под «Куполом скалы», в качестве священного места. Согласно этой гипотезе, примерно в третьем тысячелетии до нашей эры пещера под скалой могла служить гробницей какого-то знатного человека и поэтому стала местом ритуальных поклонений еще в доизраилитский период. Именно этот факт мог стать отправной точкой в многотысячелетней истории сакрализации Храмовой горы.

В еврейской традиции, письменно зафиксированной в Мишне[100] II в., скала превратилась в Камень основания (even shetiyah) — центр и начало мира. В храме Соломона он якобы располагался рядом с ковчегом Завета в Святая Святых. В записках раннехристианских паломников подтверждается, что евреи поклонялись какому-то камню на Храмовой горе. Такой безусловный авторитет в израильской археологии, как Дан Бахат, считает, что скала в центре современной исламской святыни «Купола скалы» «бесспорно является ничем иным, как камнем, находившимся в Святая Святых (иерусалимского храма. — Т. Н.), вершиной горы Мории, местом, где Авраам пытался принести в жертву Исаака».[101]

В аггадической[102] традиции с незапамятных времен утверждалось, что Камень основания является центром земли, точкой, где земля сходится с высшими небесными сферами и с преисподней внизу. Здесь Бог создал из праха земного первого человека Адама и отсюда, закончив шестидневный труд творения, он возвратился на свой небесный трон, оставив отпечаток ноги на каменной глыбе. Это начало всех начал, но это и место Судного дня.

Мусульманское сознание, в котором уже прочно укоренилось почитание Каабского камня в Мекке, легко восприняло весь свод космологических и этико-исторических легенд, связанных со скалой на Храмовой горе. Животворные свойства, которые в аггадическом воображении приписывались храму, были перенесены теперь на священный камень под Куполом. К концу VII в. в мусульманском мире уже сложилось немало собственных легенд, подтверждавших необыкновенные качества иерусалимской святыни. В соответствии с одной из них, под Камнем основания находится центр земли, источник «всех ручьев и колодцев, из которых мир пьет воду».[103] Мусульманская эсхатология вслед за иудейской традицией помещает на Храмовой горе и вход в рай, и конечную точку мироздания, ассоциируя ее с днем Страшного суда. Существовала даже легенда о том, что друзья Мухаммеда после его смерти хотели перевезти его тело в Иерусалим для погребения в городе, где находятся могилы великих пророков. Иерусалим — это последняя точка для каждого праведника, для каждой священной реликвии. Сама священная Кааба из Мекки с наступлением конца времен, в соответствии с раннеисламской мифологией, должна перенестись в Иерусалим.[104]

В современной научной литературе высказывается предположение, что Абд аль-Малик построил ««Купол скалы»» на фундаменте византийского храма, который был заложен императором Ираклием в честь победы над персами в 629 г.[105] Арабское вторжение в Палестину помешало византийцам довести дело до конца, а халиф воспользовался строительной заготовкой побежденных врагов. Эта гипотеза не лишена оснований. Ведь в сущности исламский храм был построен по образцу и подобию христианских церквей, и прежде всего Константиновой церкви Воскресения в ее первоначальном варианте. Даже размеры «Купола скалы» полностью совпадают с размерами ротонды Анастасис. В нем были использованы архитектурные и декоративные приемы, широко применявшиеся к тому времени во многих христианских храмах.

По архитектурному типу «Купол скалы» может быть отнесен к мемориальным сооружениям. Он не являлся мечетью, домом для молений в мусульманском понимании, в нем даже отсутствовала обязательная для любой мечети ниша для ориентации молитвы (михраб). Центральной частью и смыслом всего сооружения был Камень основания, над которым и возводился «Купол скалы» как хранилище реликвии, и в этом предназначении он не был одинок в Иерусалиме. Поблизости располагались христианские храмы, построенные над святыми пещерами и камнями: ротонда с пещерой Гроба Господня, Мартирий с Голгофой; храм Рождества в Вифлееме со святым гротом Рождества Христова, церковь Вознесения на Масличной горе с камнем, несущим отпечаток ноги Иисуса Христа. В то же время оригинальная планировка сооружения, основание которого имеет форму восьмиугольника, заключающего промежуточный восьмиугольник и центральную овальную часть, не имела аналогов в доисламской архитектуре региона, так же как и четыре входа в здание, соответствующие основным частям света.

Святилище на Храмовой горе, до сих пор являющееся шедевром исламского зодчества на Ближнем Востоке, строили греческие архитекторы и сирийские каменщики, над его отделкой трудились армянские и левантийские мастера. В течение семи лет доходы, получаемые из египетской провинции халифата, целиком направлялись на нужды строительства. И вопреки всем разрушениям и поруганиям, через столетия запустения и забвения Храмовая гора вновь украсилась величественным и прекрасным храмом, посвященным единому Богу. На тридцатиметровую высоту над ней вознесся грандиозный золоченый купол. В холодные иерусалимские зимы его укрывали специальным покровом, сделанным из шкур животных. Каждый сантиметр внутреннего помещения был богато украшен мрамором, мозаикой, резьбой по дереву (голубая керамическая плитка, которой облицован фасад здания, и витражи на окнах появились лишь в XVI в., в османский период). Только священный камень был оставлен в его первозданной простоте. Внутреннее пространство формировалось двумя рядами колонн, расположенных вокруг Камня основания. На некоторых из них сохранились кресты, что говорит о их заимствовании из разрушенных персами христианских церквей на Масличной горе и в других иерусалимских кварталах.

«Купол скалы» дошел до наших дней во всем великолепии первоначального замысла. И сегодня, откуда бы вы ни смотрели на панораму Старого города, голубое здание под золотым куполом является главным его украшением. И тогда, когда его будто парящий в небе силуэт появляется при подъезде со стороны Дамасских ворот, и тогда, когда с горы Скопус или с Масличной горы открывается, как на ладони, площадка Храмовой горы, где золотая мечеть господствует во всем своем небесно-голубом великолепии. Ее вид в разных ракурсах, при различном освещении, под солнцем и под снегом растиражирован в тысячах экземпляров и стал хрестоматийным для иерусалимской фотографии. Мусульманским храмом можно любоваться из еврейского квартала Тальпиот в Западном Иерусалиме и с террас Еврейского университета на горе Скопус, из сада русской церкви Марии-Магдалины и из окошка католической церкви Dominus Flevit (Церковь Плача Господня), расположенных на Масличной горе. Это чудо зодчества одинаково радует глаз любого человека независимо от его национальности и вероисповедания.

Невольно напрашивается сопоставление этой изящной конструкции с суровой тяжеловесностью христианского храма. А ведь в те времена, когда строился «Купол скалы», он еще сохранял все свое первозданное великолепие и несмотря на ущерб, нанесенный во время персидского вторжения, оставался красивейшим сооружением в Иерусалиме, символом величия христианского Бога и непобежденности иерусалимского христианства. Тогда не было ни сумрачного готического свода, ни других пристроек, полностью исказивших первоначальную архитектурную композицию христианской святыни.

Мусульманская святыня на Храмовой горе должна была затмить ее своим величием. Она несла в себе сугубо исламское послание миру. Арабская вязь, украшающая стены внутренних галерей, представляет собой цитаты из Корана, утверждающие два главных постулата исламского учения о едином Боге и величии Мухаммеда — его посланника. Надписи над арками внутренней галереи посвящены одной теме — полемике с христианами. Обращенные к «обладателям Писания», т. е. к христианам, строки из Корана призывают: «Не излишествуйте в вашей религии и не говорите против Аллаха ничего, кроме истины. Ведь Мессия, Иса, сын Марйам, — только посланник Аллаха и Его слово, которое Он бросил Марйам, и Дух Его. Веруйте же в Аллаха и Его посланников и не говорите — три».[106] Это был своего рода призыв к христианам отречься от веры в триединого Бога и возвратиться к чистому монотеизму исламского образца. И пусть мусульмане были пока в меньшинстве в Иерусалиме, но их величественный храм возвышался теперь над самым древним святым местом в городе, возвещая, что ислам пришел сюда навсегда.

Самую важную роль в закреплении за Иерусалимом статуса третьего Святого города ислама сыграла легенда о ночном путешествии Мухаммеда (мирадж). О нем ведется рассказ в 17-й суре Корана под названием «Аль-Исра» («Перенес ночью»), однако Иерусалим, как уже говорилось ранее, в этих строках не упоминается. Ученые-исламоведы, мусульманские теологи по сей день ведут полемику о том, когда первый стих этой суры, в котором говорится: «Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую…»,[107] — стал ассоциироваться со Святым городом в далекой Палестине. В раннеисламский период толкователи Корана, принадлежавшие к разным религиозным школам, считали, что «дальняя мечеть», упоминаемая в священном тексте, является синонимом «небесного храма». Не исключено, что его местоположением стали считать Иерусалим по аналогии с известной иудейской традицией, в которой также присутствуют представления о «храме небесном» и «Вышнем Иерусалиме», расположенных над Иерусалимом земным.

Этой точки зрения придерживаются и многие современные специалисты, которые полагают, что отожествление цели ночного путешествия Мухаммеда с Иерусалимом диктовалось также политическими и идеологическими задачами арабских халифов. Место, обозначенное в Коране как «мечеть отдаленнейшая», должно было обрести осязаемое, материальное воплощение в географическом пункте, подвластном мусульманским правителям. Полное мистических подробностей предание о ночном путешествии Мухаммеда должно было послужить укреплению ислама в самом центре провинции аль-Шам, в священном городе Иерусалиме, который все еще оставался объектом опасных притязаний враждебного христианского мира.

Видимо, Иерусалим стал связываться с легендарным эпизодом биографии пророка не ранее начала VIII в. В «Куполе скалы» сура о ночном путешествии является значительно более поздним включением, появившимся уже в османскую эпоху. Как бы там ни было, но в названии Аль-Акса — Дальняя мечеть, — построенной в 709–715 гг. халифом аль-Валидом, уже явно звучат мотивы текста Корана. Мирадж — чудесное путешествие Мухаммеда в Иерусалим, обросшее всевозможными подробностями за прошедшие века, в современной интерпретации выглядит следующим образом. Однажды, когда Мухаммед спал вблизи Каабы, он получил повеление свыше отправиться в путь на крылатом жеребце Бураке (Молния). В сопровождении архангела Джибрила (Гавриила) он побывал сначала на горе Сион, потом в Вифлееме и, наконец, приземлился на Храмовой горе. Здесь он отправился к камню Соломона, тому самому, над которым построен «Купол скалы». У священного камня его ожидали Ибрахим (Авраам), Муса (Моисей), Иса (Иисус) и другие пророки, вместе с которыми он совершил молитву. Затем с неба спустилась лестница из света, по которой он взошел к Аллаху. При этом скала вслед за Мухаммедом оторвалась от земли, устремляясь в небеса, но Джибрил возвратил ее на место. Мусульмане утверждают, что скала так и осталась в подвешенном состоянии, и на ней сохранился след ноги пророка и отпечаток руки Джибрила.[108]

С мираджем связана и легенда о передаче Мухаммеду Аллахом мусульманского вероучения, и легенда о богоданном происхождении мусульманской молитвы. Во время аудиенции на седьмом небе Аллах заставил пророка читать Коран, на что Мухаммед сказал: «Я не умею». Тогда Всемилостивейший и Всемогущий «ударил его ударом сильным», и Мухаммед стал читать. Мухаммед получил от Аллаха также предписание совершать не менее пятидесяти молитв в день. На обратном пути Мухаммед встретил Моисея (того самого ветхозаветного пророка), который, будучи, видимо, более искушенным в деле посредничества между Всевышним и его вечно впадающей в грех вероотступничества земной паствой, сказал ему: «Молитва — тяжкое бремя, а твой народ слаб; воротись и проси Господа, чтобы уменьшил он число молитв, возложенных на тебя и твоих братьев». Так продолжалось несколько раз, пока Мухаммед не получил разрешение на совершение пяти обязательных ежесуточных молитв. Просить о меньшем он уже не решился. В заключение Мухаммед обращается к своим единоверцам со словами: «Те из вас, кто будет исполнять их верой и правдой, получат вознаграждение как за пятьдесят молитв».[109] Ночному путешествию Мухаммеда посвящен один из главных мусульманских праздников, отмечаемый, по традиции, в седьмой месяц раджаб по исламскому календарю.

Если в образе «Купола скалы» ислам получил мощный символ духовного вознесения, то личный опыт пророка в Иерусалиме придавал городу дополнительную меру святости, укреплял его связь с высшей святыней ислама — Меккой. Пророк как личность совершенная и приближенная к Богу переносил частицу первоосновной, главной святости Мекки в иерусалимскую Дальнюю мечеть. Кстати, в этот ранний период весь комплекс на священной горе арабы называли Аль-Масджид Аль-Акса (Дальняя мечеть), именно так, как названо в Коране место чудесного ночного путешествия Мухаммеда. Современное название Харам аш-Шариф (Заповедная территория), по мнению ряда исследователей, появилось значительно позже, в османскую эпоху.

Аль-Акса в отличие от Куббат ас-Сахра уже является полноценной мусульманской мечетью. Она заменила собой первое деревянное строение времен Омара, но выбранное для строительства место оказалось ненадежным. Именно в южной части Храмовой горы, как мы помним, при Ироде Великом использовалась технология искусственной насыпи для увеличения площади поверхности вершины горы. Искусственное основание оказалось менее сейсмостойким, чем скальная порода, на которой построен «Купол скалы». Уже в первые десятилетия своего существования Аль-Акса дважды подвергалась сильнейшим разрушениям во время иерусалимских землетрясений 748 г. и 774 г. К концу VIII в. восстановленная Аль-Акса занимала обширную площадь (103 х 70 м) в южной оконечности Храмовой горы. Это было прямоугольное здание, состоявшее из 15 галерей для молящихся. Если в сегодняшней Аль-Аксе, поражающей беспредельностью своего внутреннего пространства, заполненного лесом колонн, всего 7 таких галерей, то можно вообразить, как грандиозно выглядела древняя мечеть в те далекие времена.

И снова Аль-Акса напоминает, как причудливо переплетаются в Иерусалиме традиции трех религий. Одна из ниш в зале мечети посвящена пророку Захарии, отцу Иоанна Предтечи. Ветхозаветный и новозаветный персонажи слились у мусульман в один образ.[110] Здесь же есть место, которое мусульмане связывают с Благовещением Деве Марии.[111] В подземную часть мечети мусульманские паломники издавна спускались, чтобы зажечь лампаду на месте, где Марйам (Мария) родила Ису (Иисуса) и где якобы стояла его колыбель.

Со строительством «Купола скалы» и Аль-Аксы традиция мусульманского паломничества в Иерусалим приобретает широкие масштабы. Выполняя свою главную обязанность — хадж в Мекку — паломники стараются попасть и в Бейт аль-Масджид — Дом храма, как арабы называли Иерусалим. Неважно, что, согласно мнению мудрецов, вознесенная в Дальней мечети молитва приравнивается всего к 25 тыс. молитв в других местах, тогда как одна молитва в Мекке и Медине равна соответственно 100 тыс. и 50 тыс. других молитв. Все равно каждому верующему хочется прикоснуться к древним алтарям, связанным с именами царей и пророков, приобщиться к чудесному Вознесению Мухаммеда на седьмое небо, к трону самого всемогущего Аллаха.

В Иерусалим стекались дары и пожертвования от богатых приверженцев ислама, которые помогали городу развиваться и благоустраиваться. Возможно, часть из них хранилась в небольшом изящном купольном сооружении, примыкающем к восточной стене «Купола скалы». Оно очень точно повторяет в уменьшенном масштабе внешний вид и пропорции главного храма, поэтому некоторые специалисты по иерусалимской архитектуре высказывают предположение, что оно служило предварительной моделью при сооружении исламской святыни. В то же время широко признана и версия о том, что в нем находилась сокровищница при основном храме. В названии памятника — «Купол цепи» — отразилась совсем другая, легендарная тема его происхождения. В древности якобы на этом месте вершил свой суд царь Давид. У него была волшебная цепь, с помощью которой он отличал честных людей от лжецов. Возможно, так в мусульманском фольклоре отразился суеверный страх людей перед нарушением неприкосновенности хранившихся внутри маленького купола ценностей.

У южной стены Храмовой горы, как показали недавние раскопки, во времена Омейядов располагалась группа прекрасных дворцов, построенных в одно время с мечетью Аль-Акса. Это были замкнутые прямоугольные сооружения с внутренними двориками, примыкавшие непосредственно к стене Храмовой горы. Центральное и самое большое из них служило резиденцией халифа во время его приезда в Иерусалим и на его крышу выходили ворота, ведшие прямо в Аль-Аксу. В других домах, как считают археологи, могли жить те, кто обслуживал мечети, а также мог квартировать арабский военный гарнизон. Глазам сегодняшнего зрителя открываются только восстановленные части фундаментов омейядских дворцов. Весь квартал был построен на развалинах предыдущих сооружений, поэтому, как и первое здание Аль-Аксы, он был разрушен землетрясением в VIII в. Сильнейшее землетрясение в 1003 г. сровняло с землей и ту часть построек, которая была восстановлена после первого разрушения. С тех пор люди никогда уже не испытывали судьбу и не селились в этом месте.

Иерусалим при Омейядах становится местом притяжения для исламских философов, историков, мудрецов. Сюда устремлялись приверженцы нового мистического направления в исламе — суфизма. Как некогда во времена Иисуса Храмовая гора с ее грандиозным святилищем была центром духовной жизни иудеев, так теперь вокруг златокупольного храма собирались знатоки и толкователи Корана.

В традиции омейядских халифов было глубоко почтительное отношение к Иерусалиму. По свидетельству арабского историка, сын аль-Валида Сулейман собирался поселиться в Иерусалиме и сделать его своей столицей, переведя туда большие богатства и множество людей.[112] Он любил, как его великий тезка царь Соломон, принимать просителей на Храмовой горе, восседая на коврах и подушках неподалеку от «Купола скалы». Но его планам не суждено было сбыться. С тех пор как римляне разрушили иудейскую столицу, Иерусалим никогда не был государственной столицей, за исключением короткого периода господства крестоносцев. Мусульмане чтили Иерусалим как святой город, как Дом храма (Бейт аль-Масджид) и место ночного путешествия Мухаммеда. Но Дальняя мечеть занимала только третье место в иерархии исламских святынь, а политическое и хозяйственное значение Иерусалима в государственных масштабах не могло сравниться с такими великими городами, как Дамаск, Багдад, Каир, а позже Стамбул.

Периферийность Иерусалима, его оторванность от магистральных путей экономической и торговой деятельности была очевидна для раннеарабских халифов. Они были не только набожными, но и практичными людьми и хотели получать хорошие доходы. В Иерусалиме можно было заниматься религией, но не делать деньги, поэтому столицей провинции Палестина в 716 г. стало небольшое арабское военное поселение Рамла в нескольких километрах от побережья Средиземного моря. Возможно, определенную роль в отделении религиозного центра от столицы региона сыграл пример Мекки и Медины. Мухаммед, завоевав Мекку, не перенес туда свою столицу из Медины, и первые его преемники также придерживались этого порядка.

Важной и существенной причиной выбора в пользу Рамлы являлось то, что Иерусалим оставался греко-христианским городом. Хоть и отрезанный от Константинополя, он постоянно находился в сфере внимания Византии, все еще претендовавшей на особый статус покровителя над святыми местами. Вытесненная из Сирии и Палестины, но сохранившая позиции в Малой Азии, Византия оставалась достаточно сильным врагом омейядских халифов, а Иерусалим со святыми местами и преобладавшим грекоязычным населением был ее прочной опорой на Святой Земле. Арабские нововведения, в частности внедрение арабского языка в качестве официального, воспринимались в Иерусалиме с трудом. Ведь и через 100 лет после завоевания Сирии и Палестины арабы составляли меньшинство населения провинции — всего 200 тыс. из 3,5 млн..[113] Тихая и незаметная Рамла была более удобной отправной точкой для этнокультурного освоения новых земель, чем гордый и пока еще чуждый Иерусалим.

Вторжение арабов в Палестину не сопровождалось насильственной арабизацией и обращением в ислам местного населения. В отличие от византийских борцов с ересями, монахов, преследовавших евреев, и европейских рыцарей Креста, мусульмане на первых порах завоевания не имели цели искоренения иноверцев. Жителям Иерусалима удалось заключить с завоевателями особый договор, гарантировавший их неприкосновенность. Его текст сохранился в дошедших до нас арабских источниках, и относится он к периоду пребывания халифа Омара в Палестине после взятия Иерусалима. «Вот те гарантии неприкосновенности, которые раб Аллаха Омар дал жителям Илии. Он дал им гарантию неприкосновенности им самим, их состояниям, их церквам, их больным и здоровым и всей их общине. Поистине, в их церквах не будут селиться, и не будут они разрушены, не будут умалены они, ни их ограды, ни их кресты, ни их достояние, и не будут притеснять их за их веру и не нанесут вреда никому из них».[114]

Как и в других частях обширной исламской империи, христиане и евреи в Палестине — «люди Писания» — получили особый статус «находящихся под покровительством» — зимми. Они должны были отказаться от всех средств самозащиты и не имели права носить оружие. Мусульмане обеспечивали военную опеку зимми, а те в свою очередь обязаны были платить специальную подушную подать — джизью. Она распространялась и на паломников-немусульман, оказавшихся в пределах исламской империи. В более поздний период исламское законодательство ввело в отношении зимми целый ряд дискриминационных правил: им не разрешалось осуществлять без особого разрешения строительные работы, запрещалось строить церкви и синагоги выше мечетей, зимми не имели права ездить верхом и должны были носить особую одежду. Эта система сохраняла за зимми свободу вероисповедания, но не равенство с мусульманами. Они были подданными мусульманских правителей и должны были признать превосходство мусульман.

Иерусалимские христиане в первые десятилетия сосуществования с исламом действительно не ощущали каких-либо сильных притеснений. Похвалой в адрес мусульманских властей звучат слова высокопоставленного греческого епископа: «…Они не враги христианства. Напротив, они чтут нашу веру и с уважением относятся к служителям и святым Господа и проявляют благосклонность к церквам и монастырям».[115] Действительно, за христианской общиной в Иерусалиме сохранились все святые места. В некоторые из них, например в церковь Успения Богородицы и в церковь Вознесения на Масличной горе, мусульманам вход был запрещен, хотя эти места также входили в свод исламских святынь. Церковь Гроба Господня по-прежнему оставалась центральным храмом христианской литургии и вокруг нее стало складываться ядро христианских построек, давших начало христианскому кварталу. Мусульмане не селились в этой части города, хотя она была более высокой и прохладной, чем их собственный квартал у подножья Храмовой горы.

В первые столетия исламского господства христиане в Иерусалиме не подвергались особым притеснениям. В VII–VIII вв., когда внутри Церкви при поддержке византийских императоров развивалось иконоборчество, иерусалимская церковь с ее приверженностью иконопочитанию противостояла официальному Константинополю. Видимо, это также играло свою роль в укреплении благосклонности омейядских властей к иерусалимскому духовенству.

Веротерпимость молодого ислама могла бы служить образцом для многих последующих поколений приверженцев Аллаха. Халиф Омар, хотя и обещал христианам наложить запрет на проживание в Иерусалиме евреев, но, по некоторым сведениям, он сам пригласил из Тверии 70 еврейских семей, которым было разрешено построить свой квартал вокруг Силоамского бассейна в юго-восточной части города. Ряд источников утверждает, что именно в этот период под западной стеной Храмовой горы, которая теперь называется Стеной Плача, появилась первая синагога, именовавшаяся «Пещерой».

Евреи, в отличие от христиан, с большим энтузиазмом восприняли мусульманское строительство на священной горе. Новые святилища представлялись многим из них своеобразным перевоплощением Соломонова храма. Поэтому прибывшие в Иерусалим евреи с большой охотой выполняли работу по уборке и обслуживанию мусульманских храмов на Храмовой горе. К тому же эта служба освобождала их от уплаты обязательного налога — джизьи. Пока страной правили Омейяды, евреи благословляли арабских пришельцев, а иерусалимский раввин возносил хвалу Всевышнему, облагодетельствовавшему свой народ, позволив «царству Ишмаэля» (Измаила) завоевать Палестину.[116] Приход ислама означал для них освобождение от византийского ига и надежду на возвращение из изгнания.

* * *

Эпоха мирного сосуществования трех религий в Иерусалиме длилась недолго. В халифате начались смутные времена, антиомейядские восстания охватили многие провинции от Ирана и Ирака до Сирии. Последние омейядские халифы не только утратили в своей стране социальную опору, но и лишились поддержки собственных войск. Этим не преминули воспользоваться давние соперники Омейядов, являвшиеся потомками Аббаса, одного из родственников Мухаммеда. В 749 г., объединившись с шиитскими противниками Омейядов из Ирана и Ирака, они уничтожили под корень всю первую династию арабских халифов, варварски надругавшись даже над уже умершими ее представителями.

Победа Аббасидов имела важные последствия для статуса Иерусалима. Своей столицей новая династия в 762 г. сделала Багдад. Иерусалим таким образом отдалялся от политического центра империи, оказывался в глубокой провинции и становился не более чем второстепенным городом паломничества, гораздое менее значимым, чем Мекка и Медина. Если омейядские правители были частыми гостями в Святом городе и иерусалимские жители даже знали их в лицо, то из 37 аббасидских халифов, правивших на протяжении 500 лет, только двое побывали в Иерусалиме. Все же на первых порах посещение Иерусалима еще входило в программу новых правителей, так как являлось своеобразной демонстрацией преемственности и законности их власти. Но уже не было у них тех великих порывов, той широкой щедрости, благодаря которым их предшественники в прекрасных памятниках возвестили о приходе в Иерусалим исламской эры.

Халиф аль-Мансур заехал в Иерусалим в 757 г., возвращаясь из хаджа в Мекку, и нашел город в полуразрушенном состоянии после сильного землетрясения 747 г. Были повреждены и «Купол скалы», и Аль-Акса, но, увы! халиф не нашел нужным выделять средства на их восстановление. Для оплаты ремонтных и строительных работ он приказал переплавить в монеты золотые пластины купола храма и золотые и серебряные украшения мечети.

Несколькими десятилетиями позже, уже в IX в., когда у Иерусалима появилось его арабское название Аль-Кудс (Священный), город посетил халиф аль-Мамун (813–833 гг.). После этого визита в надписи на «Куполе скалы» имя ее основателя Абд аль-Малика было заменено на имя халифа аль-Мамуна, поскольку Аббасиды всячески старались стереть с лица земли память о своих предшественниках Омейядах. При этом позабыли исправить дату строительства «Купола скалы» — 691 г. Аль-Мамун, правивший спустя сто с лишним лет, вошел в историю как халиф-узурпатор чужой славы. До сих пор арабская вязь под золотым куполом напоминает о глупости человеческого тщеславия, ослепленного ненавистью к политическим противникам.

Аббасидские халифы ужесточили политику в отношении местного населения. Если для Омейядов главной опорой служили иноверцы-зимми, обеспечивавшие основные доходы в их казну и пополнявшие собою ряды военных наемников и государственных чиновников, то Аббасидская династия делала ставку на новообращенных мусульман — mawali. Они теперь занимали высокие государственные должности и составляли костяк аббасидского режима, установившего «новую эру» на исламском Ближнем Востоке.

Одновременно ислам претерпевал трансформацию, намечалась тенденция к большей закрытости, обособленности от религий-предшественниц. В период первоначального накопления исламских ценностей почтительное отношение к «людям Писания» (евреям и христианам) отражало унаследованное от пророка стремление подчеркнуть преемственность исламской монотеистической традиции. По мере притока новообращенных, многие из которых, кстати, являлись бывшими иудеями и христианами, в исламе развивалось и поощрялось духовенством чувство собственного превосходства над религиями более раннего откровения. Представление о своей вере как единственно истинной укреплялось и возводилось в абсолют.

Все эти перемены имели крайне негативные последствия для обстановки в Иерусалиме. Он оставался городом зимми, главным образом христианским городом, что наглядно отражалось в его внешнем облике. В Иерусалиме, да и по всей Палестине все еще стояло много церквей и монастырей, которые хранили накопленные за века сокровища. Мечетей же было значительно меньше. Столичные власти не проявляли особого интереса к Иерусалиму и не стремились соперничать с христианами в области религиозной архитектуры. Зато при Аббасидах появились многочисленные постановления о разрушении храмов зимми, о запретах на восстановительные или ремонтные работы в церквах и монастырях. Мало того, что природные бедствия и набеги грабителей причиняли большой ущерб христианской собственности, теперь ее разрушение и уничтожение стало непосредственно государственной политикой. Малейшие усилия христианских иерархов, направленные на поддержание достойного внешнего вида своих святынь, становились поводом для межрелигиозных конфликтов.

Иерусалимский патриарх Фома I (807–821 гг.) едва не предстал перед судом за то, что произвел ремонт купола ротонды Анастасис, который сильно обветшал. Мусульмане направили протест властям, обвиняя патриарха в том, что он нарушил исламский закон о культовых строениях зимми, которые не должны быть выше мечетей. Вокруг этого эпизода сложился интересный рассказ о том, что один старик-араб предложил Фоме I помощь, в оплату за которую потребовал установления ежегодного пособия для себя и своих потомков в размере 1000 золотых монет. Он посоветовал христианам предложить своим обвинителям указать размеры церкви до ремонта; поскольку ни у кого таких сведений не было, то и доказать, что отремонтированный купол стал выше предыдущего, не представлялось возможным.[117] В этой истории, выдержанной в жанре иерусалимских легенд, достоверно только одно: огромная сумма, которую иерусалимским патриархам действительно приходилось выплачивать сарацинам в качестве откупа за сохранение в городе своих храмов.

Багдадские правители вводили все новые антихристианские ограничения: не разрешалась публичная демонстрация Креста, были запрещены церковные свечи и колокольный звон. Халифы Гарун ар-Рашид и аль-Мутеваккиль особенно усердствовали во введении новых установлений относительно одежды зимми: христиане должны были одеваться в голубое, а евреи в желтое; женщинам-немусульманкам запрещалось носить шелк; при входе в банные заведения зимми должны были иметь на себе отличительный знак. До нас не дошло никаких точных данных относительно того, насколько строго эти постановления соблюдались в Иерусалиме, но нет оснований сомневаться в том, что они действовали в Палестине так же, как и в других частях Аббасидской империи.

Последствием арабского завоевания Иерусалима явилось неуклонное сокращение численности грекоязычной христианской общины. Причем из Палестины уезжали наиболее обеспеченные и образованные ее представители, которые могли позволить себе расходы на длительное путешествие и имели хорошие связи в Византийской империи. Остававшиеся православные греки втягивались в процесс арабизации. Арабский язык постепенно внедрялся в ритуально-религиозную практику, Иерусалим превращался в центр переводов Священного Писания с греческого языка на арабский. Отсюда религиозная литература, переведенная на арабский, распространялась в самые отдаленные уголки страны, способствуя арабизации церковного богослужения.

Несмотря на оторванность от христианского мира, иерусалимское христианство сохраняло традиции поклонения святым местам и даже вносило в них новые элементы. В начале IX в. впервые в источниках появляется упоминание о ежегодной церемонии Благодатного Огня в церкви Анастасис, когда в Великую Субботу патриарх чудесным образом возжигал свечи в Кувуклии Гроба Господня. Со времени раннего средневековья до наших дней мало что изменилось в этом таинственном и в то же время возвышенно радостном обряде, неизменно собирающем огромные толпы верующих. Как и теперь, в те далекие времена патриарх возносил молитвы у Гроба Господня, и вдруг в часовне возгоралось яркое пламя, как будто снизошедшее с неба. Напряженное молчание толпы разрывалось восторженными криками, и патриарх передавал огонь мусульманскому правителю, всегда присутствовавшему на церемонии, а затем верующим. Праздничная процессия выливалась на улицы и, видимо, сильно раздражала мусульман. Багдадские власти даже пытались запретить всю церемонию, обвиняя патриарха в совершении «колдовских обрядов», насаждении христианской религии по всей Сирии и разрушении мусульманских обычаев.[118] Суровой скромности мусульманских молитв была чужда восторженная экзальтированность христианских служб. В часы пасхальных шествий Иерусалим как будто забывал о мусульманском присутствии, и это служило поводом для накопления злобных чувств против христиан.

В то время как для аббасидских халифов Иерусалим терял свое былое символическое значение, для христианских монархов он оставался важной частью религиозного мировоззрения как в своей небесной, так и земной ипостаси. Карл Великий (Шарлемань), король франков, принявший титул императора от папы римского в 800 г., считался среди своих придворных новым Давидом. Часовня в его дворце в Экс-ля-Шапель (Аахен) представляла подобие храма Гроба Господня и символизировала небесный Иерусалим. От земного Иерусалима императора посетила делегация, посланная патриархом и привезшая ему в подарок ключи от главного христианского храма в Святой Земле и знамя Иерусалима[119]

Внимание Карла Великого к Иерусалиму не ограничивалось умозрительным поклонением святым местам. В течение нескольких лет от могущественного европейского монарха в Иерусалим поступали немалые средства, на которые были построены напротив храма Гроба Господня гостиница и больница, предназначавшиеся для приезжих из Европы. Часть этих средств помогала священнослужителям откупаться от разбойных набегов, становившихся частым явлением в Палестине, сохранять от разрушений и разграблений свои храмы и монастыри. Благодаря своей щедрой благотворительности на Святой Земле Карл стал впоследствии героем целого ряда фольклорных легенд, в которых он прибывал в Иерусалим то во главе 80-тысячного войска, то в обличии простого паломника.

В исторической литературе как западной, так и отечественной связи франкского императора со Святой Землей нередко толкуются как установление западного протектората над святыми местами взамен традиционного византийского покровительства. Причем этому способствовали дружеские отношения, якобы сложившиеся между христианским государем и мусульманским халифом Гаруном ар-Рашидом. Сторонники более взвешенного подхода к франко-мусульманским отношениям, к числу которых принадлежал и известнейший российский востоковед академик В. В. Бартольд, полагают, что корни подобных представлений уходят в эпоху крестовых походов, когда этот исторический прецедент мог быть использован западной церковью для обоснования ее «особых прав» в Палестине. Многие историки убеждены, что рассказы о тесных дипломатических отношениях между Карлом Великим и багдадским халифом относятся к разряду мифов, и нет никаких письменных или вещественных доказательств, подтверждающих их. Тем не менее, Карл Великий положил начало присутствию западной латинской церкви на Святой Земле задолго до разделения христианства на две ветви. В этот период появились первые свидетельства недовольства западноевропейских священнослужителей греко-византийским засильем в святых местах, возникли первые столкновения между греками и латинянами из-за права владения святыми реликвиями. В дальнейшем эта конкуренция превратилась в один из самых трудноразрешимых иерусалимских конфликтов.

* * *

С середины IX в. аббасидский режим неуклонно теряет способность контролировать свои восточные провинции. Сирия и Палестина превращаются в поле сражений между различными мусульманскими династиями, поочередно присоединяющими Иерусалим к своим владениям. В Х в. укрепившаяся Македонская династия в Византии, воспользовавшись слабостью Аббасидов, начинает поход за восстановление своих утерянных восточных земель. Византийские войска, руководимые сначала победоносным императором Никифором Фокой (963–969 гг.), прозванным «белой смертью сарацин», а затем его не менее талантливым преемником Иоанном Цимисхием (969–976 гг.), отвоевывают большие области в Армении, Месопотамии, Сирии, а затем вторгаются в Палестину. У Иоанна Цимисхия был смелый план освобождения Иерусалима от мусульман, подробности которого известны из дошедшего до нас письма императора своему союзнику армянскому царю Ашоту III Милостивому.[120] В Палестине византийскому императору добровольно сдались города Назарет и Кесария, а из Иерусалима пришла просьба о пощаде. Но, видимо, сил для похода на Иерусалим оказалось недостаточно, и византийские войска, выйдя на побережье Средиземного моря, повернули на север. Мечта императора побывать в святом городе Иерусалиме и помолиться Богу в святых местах так и не сбылась.

Византийская «священная война» — предтеча уже не столь отдаленных Крестовых походов — негативно сказалась на обстановке в Иерусалиме. Если египетские правители — Тулуниды (868–905 гг.) и Ихшидиды (935–969 гг.) — внесли некоторую умиротворяющую ноту в жизнь города, и уже многие мусульмане готовы были смириться с присутствием христиан как с неизбежностью, то византийские победы вновь всколыхнули антихристианские настроения. Участились нападения на праздничные христианские шествия, акты вандализма против главных христианских святынь — Мартирия и церкви Анастасис. В 969 г. разъяренная толпа заживо сожгла патриарха Иоанна IV за его обращение к византийскому императору с просьбой поторопиться с походом на Иерусалим. Впервые мусульмане нарушили действовавший со времен Омейядов запрет и вторглись в пределы храма Гроба Господня. В его восточной части была устроена мечеть, названная в честь первого арабского халифа, который когда-то запретил мусульманам посягать на христианские святыни. Мечеть Омара и сегодня соседствует с храмом Гроба Господня. За века ее местоположение изменилось, и теперь она находится у западного входа во двор церкви. Это, на первый взгляд, мирное соседство служит вечным напоминанием о так и не изжитом противостоянии двух религий.

Ислам все более укоренялся в Иерусалиме, что как нельзя лучше отвечало религиозно-политическим устремлениям египетских халифов, фактически правивших городом в X–XI вв. Историки-современники рассказывают о том, что многие мусульмане приносили своих детей в Иерусалим для совершения обряда обрезания, нескончаемым потоком стекались в город старые и больные люди, стремившиеся обрести здесь последний приют. На восточном склоне Храмовой горы находилось самое престижное кладбище, где, по преданию, были похоронены члены династических фамилий Тулунидов и Ихшидидов. Остатки этого старинного некрополя сохранились до наших дней под восточной стеной Старого города, вблизи замурованных Золотых ворот. Напротив, на Масличной горе, белеют каменные надгробья самого древнего в мире еврейского кладбища. Те, кто похоронены здесь, одинаково верили в святость Иерусалимской земли и в Страшный суд над родом человеческим, который свершится на ней. Но и в смерти они разделены глубокой пропастью — Кедронской долиной, и есть в этом горький знак непреодолимого противостояния, казалось бы, столь близких по духу религий.

К началу XI в. у мусульман в Иерусалиме сложились собственные паломнические традиции, некоторые из которых основаны на эпизодах из Священного Писания. У священной скалы на Храмовой горе мусульманский паломник совершал ракат — молитвенный ритуал, становясь на колени, простираясь ниц и произнося при этом славословия Аллаху. Затем молитвы произносились в различных точках близ скалы, где в соответствии с традицией молились Авраам, Давид, Соломон, Илия. Паломники могли посмотреть на рога якобы того самого ягненка, которого Авраам принес в жертву на горе Мориа, увидеть корону царей Персии и другие реликвии. Затем они направлялись к восточной стене Храмовой горы и совершали молитвы в том месте у Золотых ворот, где, как считалось, молился и получил отпущение грехов Давид. Здесь им показывали также колонны, которые, по арабским преданиям, привезла царица Савская в подарок царю Соломону.

В мечети Аль-Акса вдоль стен располагались шкафы с дарами из разных городов Сирии и Ирака. Паломник находил шкафчик, представлявший его родной город, и совершал перед ним молитвы. Закончив поклонения на Храмовой горе, паломники устремлялись на Масличную гору и, стараясь не замечать монашеских келий, осматривали места, где располагался лагерь Омара I, где Иисус вознесся на небеса, где должен свершиться Страшный суд над человечеством в конце времен. Большой популярностью у мусульман, как прежде у христиан и иудеев, пользовались источники в деревне Силоам. Их магические свойства усиливал рассказ о том, что в подземных глубинах их воды смешиваются с водами источника Замзам в священном городе Мекка.

В то же время исламская обрядность неустанно подчеркивала связь между двумя основными святынями — Меккой и Иерусалимом. В дни хаджа в Аль-Масджид, Аль-Акса, Харам аш-Шариф приходили массы верующих, которые не смогли отправиться в паломничество к священной Каабе. Ночи напролет, повернувшись лицом к Мекке, они как бы повторяли молитвы вслед за теми, кому посчастливилось выполнить главную заповедь Пророка.

В аббасидский период мусульмане не препятствовали жизни еврейской общины в Иерусалиме. По сведениям, сохранившимся в письменных источниках, Масличная гора стала для евреев в раннеарабский период главным местом собраний и богослужений.[121] Масличная гора была выбрана потому, что евреям был закрыт доступ на Храмовую гору, и, кроме того, по древней традиции, считалось, что именно здесь пребывала какое-то время после разрушения храма Шехина — божественное присутствие.

К X в. относится расцвет в Иерусалиме еврейской секты караимов. От иудеев, придерживавшихся традиционного учения раввинов, караимы отличались тем, что не признавали Талмуда. Отношения между двумя общинами были крайне напряженными и нередко перерастали в ожесточенные схватки. Караимы, существование которых в Иерусалиме закончилось с приходом крестоносцев, оставили после себя богатое литературное наследие.

Крайне аскетичная в быту, мессианская по своим идеологическим представлениям секта караимов придавала особое значение собиранию евреев в Иерусалиме, что должно было ускорить приход Мессии и возвращение Святого города его истинным сынам — иудеям. Казалось бы, подобные взгляды могли послужить поводом для обвинений во враждебности к существующим властям. Но египетский правитель ибн Тулун, отличавшийся особой снисходительностью в отношении зимми, позволил караимам основать свой собственный квартал за пределами юго-восточной стены города. Никто не мешал караимским плакальщикам посменно, денно и нощно сокрушаться о судьбе Иерусалима вблизи городских ворот, а их противникам — ортодоксальным евреям — проклинать их с высот Масличной горы.

К концу Х в. между тремя религиями в Иерусалиме сложилось довольно хрупкое, но вполне реальное равновесие. Право доступа христиан и иудеев к собственным святыням практически не ограничивалось мусульманскими властями, за исключением Харам аш-Шариф, куда неверным вход был закрыт. Поток мусульманских, христианских и иудейских паломников не прекращался весь год. Конечно, мусульмане с негодованием сетовали на то, что «всем распоряжаются христиане и евреи». Евреи с отвращением мирились с «шумом едомских (христианских) толп паломников» и с «пятикратными лживыми призывами мусульманского муэдзина». А христиане лелеяли мечту избавить Иерусалим от сарацин и евреев. Но все же это был период мирного сосуществования, когда никому не возбранялось возносить в Святом городе молитвы своему Богу.

Новые тяжелые испытания обрушились на город в начале XI в. В Каире к власти пришел халиф аль-Хаким, считавшийся набожным, аскетичным человеком, безраздельно преданным шиитским идеалам социальной справедливости. Его мать была христианкой, и поначалу он проявлял благосклонность к христианам и даже назначил своего дядю Ореста патриархом Иерусалима. Дальнейшую жестокость и иррациональность его поведения историки объясняют только одним: халиф страдал психическим расстройством, усугублявшимся двойственностью его происхождения и неистовым религиозным фанатизмом. В 1009 г. он отдал распоряжение до основания разрушить иерусалимские Анастасис и Мартирий и снести даже фундаменты христианских церквей и часовен. С неумолимой закономерностью в Иерусалиме вновь повторялась история уничтожения святынь, ставших неугодными новым властям. С древнеиудейских времен, когда в Кедронскую долину сбрасывали пепел сожженных языческих идолов и алтарей через вавилонское и римское разрушение иудейского храма, через выкорчевывание первым христианским императором святилища Афродиты, эта безумная разрушительная волна докатилась до главной христианской святыни. Указания Хакима Безумного были выполнены с завидной тщательностью: от ротонды и храма, простоявших почти семь веков, не осталось ничего, кроме нескольких обломков стен, не поддавшихся усердию правоверных.

Через несколько лет мишенью религиозной ярости халифа стали сами мусульмане, не пожелавшие признать его земным воплощением Бога. Кто знает, какие бы новые катастрофы повлек за собой следующий поворот его расстроенного воображения, но в 1021 г., процарствовав двадцать с лишним лет, халиф аль-Хаким внезапно исчез. Так и осталось загадкой, то ли с ним расправились разъяренные единоверцы, то ли движимый своими больными фантазиями он отправился в пустыню и навсегда затерялся там.

Следующие фатимидские халифы не препятствовали восстановлению христианских святынь в Палестине, и уже к 1048 г. благодаря помощи из Константинополя от императора Константина IX Мономаха храм Гроба Господня был вновь отстроен. Однако теперь он имел совсем другой вид. Только церковь Анастасис сохранила облик прежней ротонды IV в., став немного ниже и приобретя некоторые вновь пристроенные приделы. На месте роскошного Мартирия осталось лишь несколько часовен, посвященных различным эпизодам казни Христа. Над Голгофой также была построена отдельная часовня. Вход в священный комплекс теперь располагался с южной стороны, а перед ним сформировалось пространство дворика, и теперь служащего преддверием храма. Эта усеченная копия первохристианского храма и была через несколько десятилетий достроена крестоносцами и практически без особых изменений в планировке дошла до наших дней.

К середине XI в. Иерусалим оправился от ущерба, нанесенного ему сначала безумным халифом, а потом сильнейшим землетрясением 1033 г. В городе проживало не менее 100 тыс. человек,[122] столько же, сколько в эпоху наивысшего расцвета Иерусалима накануне Иудейской войны. Велось интенсивное строительство разрушенных стихийным бедствием стен, конфигурация которых в южной части значительно изменилась: холм города Давида теперь уже навсегда остался за пределами укреплений, и границы максимально приблизились к их современному очертанию. Северо-западная часть стены, непосредственно примыкавшая к христианским постройкам, была восстановлена с помощью Константина IX Мономаха, выделившего на эти цели свои доходы от острова Кипр. Памятуя о шатком положении иерусалимских христиан, византийцы сумели добиться согласия арабских властей на установление своеобразного протектората над христианским анклавом и ненарушения его границ мусульманами. Район компактного проживания христиан в северо-западной части города, внутренняя граница которого проходила по Кардо, стал называться Патриаршим кварталом. Хотя эта часть города не избежала мусульманского вторжения в более поздние исторические периоды, здесь и по сей день расположено много христианских учреждений, монастырей, учебных заведений, которые вместе с жилыми домами составляют христианский квартал Старого города.


Глава V

Латино-Иерусалимское королевство

«Не терпит Бог людской гордыни;

Не с теми он, кто говорит:

«Мы соль земли, мы столб святыни,

Мы Божий меч, мы Божий щит!»

А.С. Хомяков. «Мы род избранный…»

В последние десятилетия XI в. в Иерусалиме вновь сменились правители. Новые завоеватели турки-сельджуки, среднеазиатские кочевники по происхождению, принявшие ислам, получили свое название от полулегендарного предводителя Сельджука. К 70-м годам XI в. они захватили большинство византийских провинций в Малой Азии. Одновременно их экспансия была направлена и против египетских Фатимидов, шиитских врагов аббасидских халифов. При покровительстве багдадских властей сельджуки-сунниты изгнали их из Сирии и Палестины. В начале 70-х годов XI в. они завоевали Иерусалим и, подавив во второй половине этого десятилетия восстание профатимидских группировок, окончательно утвердились в нем.

Что же принесли турки-сельджуки на иерусалимскую землю? Были ли они свирепыми варварами-поработителями, сжигавшими и уничтожавшими все на своем пути? Или их правление способствовало превращению Иерусалима в более открытый город, освобождению исламской интеллектуальной жизни от репрессий и ограничений шиитской поры? Современные историки дают разные, порой совершенно противоположные ответы на эти вопросы. «Турецкое правление принесло процветание городу», — пишет американская исследовательница иерусалимской истории К. Армстронг. Путешественников того времени «поражали диалоги между мусульманскими учеными и зимми, в которых евреи, христиане и мусульмане сообща рассматривали многие вопросы религии и духовной жизни».[123] Американскому автору вторит российский ученый: «Сельджукам совсем не была свойственна фанатическая религиозная нетерпимость… По отношению к иноверцам сельджуки проводили ту лояльную политику, которая установилась еще во времена арабского владычества».[124] В то же время американский журналист Н. Коткер в своей книге «Земной Иерусалим» говорит: «В Иерусалиме сельджуки проявляли мало уважения к христианским святыням или к правам христианских жителей и паломников».[125] Французский историк М. Жуан-Ламбер характеризует власть сельджуков следующим образом: «Теперь это уже не было либеральное правление Омейядов или правление Фатимидов даже со всеми их неожиданными поворотами. Власть перешла к суровой породе людей, к варварам, чье правление было холодным и жестоким».[126] озникает вопрос, почему такой короткий период в истории Иерусалима (около 25 лет) удостоился таких диаметрально противоположных оценок в литературе.

Дело в том, что Иерусалим находился на пороге нового крутого поворота в своей судьбе: приближалось время Крестовых походов. Их идеологи и более поздние апологеты крестоносного движения намеренно преувеличивали и усугубляли опасность сельджукских завоеваний для всего христианского мира, для христианских святынь и паломников. Оставленные этими авторами исторические труды и заметки о рыцарях Креста преднамеренно создавали о них представление исключительно как о благородных защитниках веры от бесчинств варваров-мусульман. Естественно, что современные историки не избежали влияния этих источников.

Конечно, зимми и при сельджуках считались людьми второго сорта. По-прежнему они должны были платить обязательную подушную подать — джизью, а с направлявшихся в святые места паломников взималась немалая мзда. Конечно, благочестивое путешествие в Святую Землю могло стоить западноевропейскому христианину не только кошелька, но и жизни. Ведь в XI в. паломники добирались до заветных святынь не на комфортабельных «боингах» и «Дугласах», а на небольших парусных судах, на которых при их скромных размерах (33х12х12 м) могло размещаться до тысячи человек.[127] Встречали их в Палестине отнюдь не нынешние всезнающие гиды, а чужая враждебная среда.

И все же при сельджуках в Иерусалиме продолжали функционировать все христианские церкви и благотворительные заведения, в частности, гостиницы и госпиталь, построенные и содержавшиеся на средства купцов из итальянского торгового города Амальфи. Сельджуки не предпринимали каких-либо особых репрессивных мер ни против греко-ортодоксального духовенства, ни против христиан других восточных исповеданий, в отличие, кстати, от крестоносцев, лишивших своих восточных единоверцев многих прав и владений. Что же касается жестокости и кровожадности сельджуков, то в Иерусалиме они были направлены прежде всего против сторонников Фатимидов, поднявших мятеж против властей в 1077 г. Беспощадно карались не только противники-мусульмане, но и евреи, проявлявшие лояльность к Фатимидам. Спасаясь от преследований, еврейская община перебралась в этот период из неспокойного Иерусалима в отдаленный тихий Тир.

В целом, в период сельджукского правления Иерусалим превратился в один из самых зажиточных городов Палестины и даже перехватил первенство у Рамлы, бывшей центральным городом при арабах, но так и не сумевшей оправиться после землетрясения 1033 г. Иерусалим же, обнесенный новыми стенами, с прекрасными восстановленными зданиями и интенсивной духовной жизнью становился международным центром. Сюда стекались путешественники, ученые и паломники из мусульманского мира, не прекращался поток христиан, желавших поклониться святым местам.

Западная Европа XI в. хорошо знала дорогу в Иерусалим: путешествие в Святую Землю совершали и благочестивые монахи, и простые люди, и знатные сеньоры. Для одних паломничество являлось сугубо религиозным предприятием, осуществлявшимся в целях духовного очищения и покаяния. Другие руководствовались более меркантильными мотивами приобретения престижных святых реликвий или просто предметов роскоши на Востоке. В порубежном 1000 г. Иерусалим испытал настоящее нашествие паломников, приезжавших из Италии, Галлии, Венгрии, Германии, чтобы стать свидетелями апокалиптических событий конца тысячелетия, предрекаемых в Откровении от Иоанна Богослова.[128]

Во второй половине XI в. Византии удалось ликвидировать мусульманские опорные пункты в Восточном Средиземноморье, занимавшиеся пиратством, и это вновь стимулировало приток паломников, пользовавшихся морским путем. Только одна группа паломников, прибывших в Святую Землю в 1064 г., состояла из семи тысяч человек[129] Мы не знаем, сколько таких групп приезжало в Иерусалим ежемесячно, ежегодно, но ясно одно: паломничество приобрело такой размах, что стало общественным явлением, идейно и практически подготовившим почву для крестовых походов. Преодолевая нелегкий путь в Палестину, западноевропейцы осваивали дороги, ведущие на Восток, знакомились с непривычным укладом жизни, традициями восточных народов, и, что немаловажно, собственными глазами удостоверялись в богатстве заморских земель. Рассказы паломников, иногда, может быть, с излишними преувеличениями рисовавшие роскошь и великолепие восточных владык, оказывались в средневековой Европе за отсутствием другой достоверной информации лучшей рекламой для желающих совершить опасное путешествие. Множество обездоленного люда от голодных и нищих крестьян до знатных, но обедневших феодалов устремляли взгляды на Восток в надежде на быстрое обогащение.

Паломничество являлось выражением неистового религиозного угара, охватившего Западную Европу и всячески поощрявшегося церковью. Когда политические цели папства потребовали организации завоевательной кампании на Востоке, церкви без труда удалось канализировать экзальтированную религиозность народа в русло священной войны за освобождение христианских святынь от неверных. В 1095 г. прозвучало знаменитое Клермонское послание Папы Урбана II, в котором он призвал западных христиан выступить походом в Святую Землю. «Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе!»[130] Он не скупился на обещания отпущения грехов «борцам за веру» и вечного блаженства на небесах тем, кто падет в боях с неверными. Но особое впечатление произвели его слова о земных благах, которые ожидают самого несчастного бедняка в Земле обетованной. Бесчисленные массы народа ответили на призыв своего верховного пастыря словами: «Так хочет Бог!». Это восклицание стало воинственным кличем крестоносцев, поддерживавшим их во всех тяжелых испытаниях, на которые обрекал их всехристианнейший понтифик.

За призывом к священной войне стояла вынашиваемая Святым престолом на протяжении десятилетий идея господства Рима над всем христианским миром. Длившиеся уже не одно столетие доктринальные распри между восточной и западной церквами привели к окончательному расколу в 1054 г., когда Папа и Константинопольский патриарх предали друг друга анафеме. Подлинные замыслы похода на Восток предполагали расширение сферы влияния католицизма, насильственную ликвидацию самостоятельности Греко-православной церкви и овладение ее богатствами. Тяжелое положение Византии облегчало достижение этих целей. Ослабленная внутренними распрями, зажатая в кольцо внешних врагов наследница Римской империи вынуждена была обратиться за помощью к западным государям и князьям. Император Алексей I Комнин, рассчитывавший на подмогу в виде нескольких отрядов наемников, навлек на свою голову огромные армии полуголодных, агрессивных пришельцев, использовавших Констинатинополь как плацдарм для дальнейшего продвижения на Восток.

Направляя рыцарскую агрессию на Восток, папство рассчитывало несколько стабилизировать ситуацию в Западной Европе, которую в XI в. буквально захлестнули феодальные междоусобицы, угрожавшие и крупным земельным собственникам-дворянам и владениям самой церкви. Вместе с рыцарством на святые подвиги отправлялись массы неимущей бедноты, избавляя Европу от армии неприкаянных, озлобленных людей, составляющих взрывоопасный потенциал во все времена и при любых правителях. Мало кому из них посчастливилось вернуться обратно.

Не только жажда наживы, но и корыстные интересы руководили этими людьми, выжигавшими крест на своем теле, прикреплявшими его к своей одежде. В общем, все историки единодушно отмечают, что в Крестовых походах воплотилось представление средневекового человека о Боге как о высшем сеньоре. Рыцари Христа, сами воины от рождения, видели в Христе прежде всего воина, а не пастыря, как ранние христиане, и они шли защищать своего господина в последнем апокалиптическом сражении против сил зла. Таким образом, религиозный пафос скрывал земные, захватнические цели похода, и крестоносцы считали себя воинством Христовым, призванным совершить подвиг спасения святынь во имя высшей цели собственного духовного очищения и спасения своей души. За столь высокую жертвенность полагалось вознаграждение. И тут церковь умело использовала насаждавшееся ею учение о небесном Иерусалиме, Святом граде Божьем, достижение которого провозглашалось высшей целью любого истинного христианина. Темному, неграмотному средневековому воину, не слишком разбиравшемуся в тонкостях теософских построений, было невдомек, что между категорией небесного Иерусалима и земным городом в Палестине есть большая разница. Так что небесная награда, обещанная церковью за праведную жизнь, идентифицировалась с земным Иерусалимом. И вот уже неискушенному воображению рисовался город из чистого золота со стенами, выложенными драгоценными камнями, такой, как он описан в Откровении ап. Иоанна Богослова и каким его часто изображали средневековые живописцы в Европе. У крестоносцев не было сомнений, что эти богатства должны принадлежать им как защитникам веры Христовой. Иерусалим, таким образом, играл ключевую роль в идеологии крестоносцев, он был целью и символом Первого крестового похода.

В течение двух лет после призыва Урбана II через Константинополь в Малую Азию было переправлено огромное крестоносное войско — историки называют цифры от 60 тыс. до 100 тыс. человек. Основная масса крестоносцев происходила из областей Северной Франции, поэтому и основанные ими на Ближнем Востоке государства нередко называют государствами франков. Но среди «воинов Христовых» были выходцы и из Фландрии, Англии, из немецких земель, из Норманнского королевства в Южной Италии.

Весной 1097 г. через Босфор переправилось большое феодальное ополчение из Лотарингии, которое возглавлял герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, будущий первый правитель Иерусалимского королевства. С ним вместе в поход отправились его младший брат Бодуэн и двоюродный брат Бодуэн ле Бург. Каждому из них в свое время суждено будет занимать иерусалимский трон. А пока этим знатным рыцарям, ведущим свою родословную от французской династии Каролингов, пришлось распродать свои имения и другую собственность, чтобы собрать средства для своего похода. Готфрид даже заложил родовой замок в Арденнах.

Путь Готфрида на Святую Землю был отмечен рядом вех, весьма характерных для продвижения крестоносцев по Европе. Его воины были воспитаны церковью в духе ненависти к евреям-богоубийцам, презирали их за занятия ростовщичеством. Поэтому по пути они не преминули обобрать евреев Кёльна и Майнца, хотя проявили при этом меньше жестокости, чем крестоносцы-погромщики, учинившие страшную резню евреев в прирейнских областях в мае—июле 1096 г.

Армии крестоносцев, как правило, наносили большой ущерб европейским территориям, по которым они проходили, поэтому венгерский король не пожелал пропустить войско Готфрида через свои земли, только что разграбленные крестьянскими отрядами, шедшими на Восток. Только оставив своего брата заложником у венгров, герцог Лотарингский смог пройти через венгерские владения.

Добравшись до Константинополя, Готфрид предстал перед василевсом Алексеем I, который потребовал от него, как одного из вождей крестоносцев, принесения вассальной присяги. Византийский император рассчитывал таким образом вернуть себе хоть часть своих азиатских владений, которые будут отвоеваны его латинскими союзниками у сельджуков. Но Готфрид ответил отказом, и тогда византийским войскам был отдан приказ атаковать его лагерь. Под «союзническим» обстрелом крестоносцы получили хороший урок, и Готфрид Бульонский вынужден был уступить. Никто ведь не предполагал, что он станет королем иерусалимским, а по договоренности между Константинополем и Римом Святая Земля и Святой город должны были перейти под власть Папы.

Из многотысячной армии крестоносцев, собиравшихся в Константинополе, до Иерусалима добралась лишь десятая часть. Люди гибли в тяжелых сражениях с мусульманами, не выдерживали непривычно жаркого климата, их уносили болезни и голод. Некоторые, не вынеся тягот, возвращались обратно в Европу, другие, отколовшись от основной армии, становились на тропу «одиноких волков». Младший брат Готфрида Бодуэн Булонский с небольшим отрядом рыцарей направил свои стопы на юго-восток, к Евфрату. Хитростью он сумел овладеть богатым армянским городом Эдессой и создал первое государство крестоносцев — Графство Эдесское.

Особенно большие потери понесли «рыцари Христовы» во время осады Антиохии: каждый седьмой погиб от голода, а половина войска дезертировала.[131] И все же Антиохия ценой невероятных усилий была взята в июне 1098 г. Вместе с другими серьезными победами, одержанными над сельджуками в 1097–1098 гг., это открывало крестоносцам дорогу в Сирию и Палестину, к вожделенной цели похода — Иерусалиму.

Двумя колоннами продвигалось «воинство Христово» к Иерусалиму, одна во главе с Готфридом Бульонским шла вдоль побережья, другая, предводительствуемая Раймундом Тулузским, — по внутренней палестинской территории. Впервые панорама Святого города открылась крестоносцам с горы к северу от Иерусалима, которую они назвали Монтжуа (в переводе с французского гора Радости). Ее вершина и теперь выделяется в окружающем город пейзаже благодаря возвышающемуся на ней мавзолею с минаретом, который мусульмане и иудеи чтут как могилу пророка Самуила. Тогда, в июне 1099 г., воинственные защитники веры Христовой впали в полный экстаз, устремившись к благословенному городу, который они должны были возвратить христианству. Крестоносцам казалось, что в награду за их священную миссию ворота Иерусалима должны тотчас же распахнуться перед ними, но действительность оказалась куда суровее. Перед ними предстал хорошо укрепленный город, заранее подготовившийся к осаде.

В 1098 г. Иерусалим вновь перешел от сельджуков к египетским Фатимидам после распада недолговечной Сельджукской империи. Когда крестоносцы подошли к городу, над ним реяли египетские флаги, а армия защитников численностью около 1000 человек, состояла из наемников с Аравийского полуострова и из Судана. Крестоносцы называли их «эфиопами». Комендант позаботился о том, чтобы снабдить город запасами воды и продовольствия, привести в порядок все оборонительные сооружения. В то же время власти распорядились вывести из строя все водные источники в иерусалимской округе, отогнать скот в отдаленные районы. Из Иерусалима были изгнаны все жители-христиане, которые считались потенциальными пособниками врага.

Войско крестоносцев, не имевшее большого опыта в штурме каменных стен городов Востока, оказалось в затруднительном положении. Правда, большим преимуществом завоевателей было их численное превосходство над противником: 12–13 тыс. крестоносцев все же дошли до священного города. Когда ни молитвы, ни пост, ни крестный ход вокруг Иерусалима не помогли «рыцарям Христовым», они перешли к более прагматичной тактике. С помощью генуэзских купцов, прибывших в Яффу и привезших из Европы необходимые материалы, были построены стенобитные машины. Основная часть войска перегруппировалась к северной стене, откуда еще Тит штурмовал Иерусалим в 70 г., и 15 июля 1099 г. через месяц после начала осады солдаты Готфрида Бульонского ворвались через одну из пробоин в стене на Храмовую гору. Кровавая бойня, устроенная крестоносцами в Иерусалиме, сравнима только с жутким истреблением мятежных иудеев римскими легионерами десятью столетиями ранее. За три года Крестового похода жители Востока уже немало пострадали от их необузданной жестокости и неуемной алчности. Уже была разграблена и залита кровью Антиохия, однако то, что произошло в Иерусалиме, на современном языке мы бы назвали геноцидом. Западные хронисты с упоением описывают доблесть «спасителей Гроба Господня», убивавших «столько мужчин и женщин, сколько хотели».[132] Разнятся в их свидетельствах только страшные подробности бесчинств и надругательств, творившихся во имя веры Христовой. Некоторые историки считают, что число погибших составило не менее 30 тыс., в арабских источниках приводится цифра в 70—100 тыс. человек, убитых только на Храмовой горе. Пострадали не только «ненавистные сарацины», но и евреи, вернувшиеся в Иерусалим с восстановлением фатимидского правления.

В городе начался стихийный захват собственности. Тот, кто первым врывался в опустевший дом, становился его владельцем и хозяином всего имущества, находившегося в нем. Над дверью приобретенного таким образом владения вывешивался щит нового хозяина. Не обошлось и без скандалов. Неустрашимый рыцарь Танкред, один из предводителей крестоносцев, был уличен в краже золотых светильников из часовни Голгофы. Богобоязненные собратья заставили его вернуть священное церковное добро. Наконец, когда уже некого было убивать, крестоносцы отмылись от крови и с торжественными песнопениями и молитвами на устах, со слезами радости на глазах направились к храму, где хранился Гроб Господень.

С завоеванием Иерусалима сразу же встал вопрос о том, кто будет управлять Святым городом. Рим предлагал установить в Иерусалиме теократическое правление и осуществлять его был избран архиепископ Даимберт из Пизы, властный и хитрый человек. Однако рыцари-вожди крестоносцев имели на этот счет собственное мнение. Не зря они проделали тяжелый путь длиною в три года от своих европейских очагов через Константинополь и малоазиатские горы и равнины, не напрасно терпели лишения и подвергались всевозможным опасностям. Пять недель они штурмовали Иерусалим и уничтожали «безбожных сарацинов». Теперь они жаждали награды, которая была обещана победителям. В конце концов между церковью и рыцарством был достигнут компромисс: формально Иерусалим отдавался под власть патриарха, но фактически его правителем становился избранный предводителями крестоносцев государь. В таком нечетком разделении властей изначально была заложена конфликтность, вылившаяся в постоянные столкновения между иерусалимскими баронами и посланцами Святого престола. Так, ставший первым латинским патриархом Даимберт Пизанский четырежды смещался и восстанавливался в своей должности. С 1112 г. под полную юрисдикцию патриарха был передан христианский, или Патриарший, квартал, примерно четвертая часть города. Католическая церковь получила в Латино-Иерусалимском королевстве огромные поместья, отобранные у мусульманского духовенства и у восточнохристианских церквей, в ее пользу была введена неизвестная ранее в восточносредиземноморских странах десятина. Католические иерархи стали влиятельной частью феодалов на Востоке, но политическая власть все же оказалась сосредоточенной в руках светских правителей.

Первым иерусалимским правителем стал Готфрид Бульонской. Он отказался принять титул короля и золотую корону в городе, где Спаситель был коронован терновым венцом. В храме Рождества в Вифлееме ему был присвоен титул защитника Гроба Господня. Все следующие семь иерусалимских королей состояли с ним в той или иной степени родства и составили Арденнско-Анжуйскую династию, правившую Иерусалимским королевством почти 90 лет. Не успев ничем особенно прославиться в своем новом качестве, Готфрид умер ровно через год после захвата Иерусалима крестоносцами. На престол был призван его брат граф Бодуэн Эдесский, оказавшийся менее щепетильным в вопросе выбора титула и более жестким в отношениях с церковью. В конце 1100 г. он короновался в Вифлееме и, не желая признавать никаких политических претензий духовенства, официально заявил о своем титуле так: «Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по воле Божьей».[133]

Бодуэн, правивший Иерусалимом 18 лет, а затем и его преемники вели непрерывные войны за расширение своих владений. К середине XII в. Латино-Иерусалимское королевство по своим очертаниям очень напоминало государство, созданное на заре иудейской истории царем Давидом. На западе его естественной границей являлось средиземноморское побережье от Газы на юге до пределов Триполийского графства на севере. Восточная граница начиналась у Ливанских гор и через Заиорданье спускалась до порта Эйлат на Красном море.

В обширных владениях иерусалимских королей жизнь, однако, была неспокойной. По свидетельству игумена Даниила, одного из первых русских паломников, записки которого о «хождении» в Святую Землю в 1104–1107 гг. дошли до наших дней, добраться до большинства святых мест верующие могли лишь с большими предосторожностями. Куда бы ни лежал его путь — к Иордану, в Хеврон или Вифлеем — он говорит о том, что «путь очень тяжек и страшен», «на дорогах много разбоя», в горах на странников нападают сарацины, грабят и убивают их.[134] Для того, чтобы попасть в Галилею, русскому монаху пришлось обратиться к «иерусалимскому князю Балдуину» с просьбой разрешить ему присоединиться к его войску, выступавшему на войну к Дамаску и следовавшему мимо Тивериадского озера. Король, судя по описаниям Даниила, проявлял к нему большую благосклонность. Вместе с войсками крестоносцев русский монах дошел до верховий Иордана и под их прикрытием имел возможность без страха и боязни побродить около Тивериадского озера, осмотреть места, где «Христос ходил своими ногами».[135]

Помимо постоянной угрозы, исходившей от мусульманского окружения, государство крестоносцев жило под прессом неиссякаемых межфеодальных конфликтов. Различные группировки сеньоров объединялись в союзы для совместной борьбы с королевской властью либо вступали в ожесточенные схватки между собой, привлекая на свою сторону видных церковных иерархов или представителей купеческих кланов Генуи, Венеции, Пизы. Мятежи и феодальные распри сопровождались заговорами и придворными интригами в борьбе за власть. Для того чтобы управлять этим неустойчивым, легко воспламеняющимся сообществом, король должен был помимо прочего иметь прочные позиции в столице, в Святом городе, обладание которым и было, в конце концов, смыслом существования всего королевства.

После жестокой резни, устроенной крестоносцами в дни взятия города, Иерусалим опустел. Местное население было частью перебито, частью бежало, спасаясь от жестоких пришельцев. Сами же завоеватели не слишком стремились осесть в городе своей мечты. Их больше привлекали богатые прибрежные города, где проще было сколотить состояние, чем в далеком от торговых путей Иерусалиме. Многие «рыцари Христовы», считая, что с завоеванием Иерусалима их священная миссия завершена, возвращались на родину. Бодуэн I предпринял попытку предотвратить исход из Иерусалима крестоносцев, заполучивших здесь какую-то собственность. В соответствии с принятым им законом любой дом переходил в собственность того, кто прожил в нем год и один день. Таким образом, тому, кто по тем или иным причинам надолго отлучался из Иерусалима, грозила потеря недвижимости, приобретенной во время войны. Горожане — мелкие ремесленники и торговцы, закрепленные за своей собственностью, составили ядро населения восточной столицы франков.

К середине XII в. ее нормальный ритм жизни был восстановлен. В городе проживало не менее 30 тыс. человек, и, судя по свидетельствам очевидцев, это были в основном западные христиане, хотя и представителям восточных вероисповеданий не возбранялось селиться в Иерусалиме. Паломник Джон из Вюрцбурга оставил интересное описание пестрого этнорелигиозного населения той поры: «…там были греки, болгары, латиняне, германцы, венгры, шотландцы, наварцы, бретонцы, англичане, франки, рутинцы, богемцы, грузины, армяне, яковиты, сирийцы, несториане, индийцы, марониты и многие другие, перечисление которых заняло бы слишком много места».[136]

Особой благосклонностью латинских властей пользовалась армянская община. Этому способствовали тесные политические связи между Латино-Иерусалимским королевством и Армянским государством, а также узы кровного родства. Бодуэн I привез в Иерусалим из Эдессы жену — армянку Арду, которую, правда, уже в 1104 г. отправил в монастырь. А вот его преемник Бодуэн II, женатый на армянской принцессе Морфии, имел от нее четырех дочерей, старшая из которых Мелисенда стала королевой Иерусалимского государства в 1130 г. В церкви Успения Божьей Матери под Масличной горой до сих пор сохранилась часовня, построенная над ее усыпальницей. Королевская семья поэтому оказывала особое покровительство армянам-монофизитам, высокопоставленные армянские паломники были нередкими гостями в Святом городе, одаривая его богатыми подношениями.

Бодуэн I разрешил вернуться в Иерусалим арабоязычным христианам, которых крестоносцы называли сирийцами. Во время осады многие из них бежали в Заиорданье. Теперь им отдавали пустовавшие дома евреев в северо-восточной части города, бывшие владельцы которых были перебиты или изгнаны «христолюбивыми пришельцами». Эта часть города стала называться сирийским кварталом.

В то же время египетские христиане — копты — при крестоносцах полностью отказались от паломничества в Иерусалим. Они опасались притеснений и просто физических расправ со стороны пришедших из Европы необузданных единоверцев. Восточные христиане, говорившие на арабском языке, похожие на мусульман и по внешнему виду и по образу жизни, были чужды пришедшим с Запада, из европейской цивилизации приверженцам Христа. Часто они становились жертвами грабежей и насилия со стороны «защитников Гроба Господня», и многие из них вспоминали с сожалением о временах исламского господства, когда им было обеспечено сравнительно безопасное существование. Франки, даже научившись позже отличать христиан от мусульман, не переставали считать своих восточных собратьев не менее подозрительными элементами, чем «неверных».

В свое время восточные христиане с большой надеждой ожидали прихода крестоносного войска. Армянский историк Матфей из Эдессы писал в самом начале Крестовых походов: «Сам Господь вложил оружие в руки франков, чтобы победить турок. Они пришли, чтобы разбить оковы, опутавшие христианство, чтобы освободить святой град Иерусалим от ига неверных и отобрать у мусульман силой благоговейный гроб, в который был положен Господь».[137] Но вместо ожидаемого избавления от мусульманских притеснений власть крестоносцев обернулась для восточных христиан чуть ли не худшими гонениями, чем при арабах. Для франков-католиков православные греки и несторианцы, грегориане и марониты — все были полуеретиками, которых следовало лишить права распоряжаться христианскими святынями. Все началось с того, что греко-византийские священники были изгнаны из церкви Анастасис и им, как и другим восточным христианам, было запрещено служить литургию в иерусалимских церквах. В ответ греки отказались открыть пришлым «братьям во Христе» тайник, где накануне осады Иерусалима были спрятаны главные христианские реликвии, включая Святой Крест. Только после мучительных пыток греческие священнослужители сдались. Однако они открыли латинянам далеко не все свои тайны.

На Пасху 1101 г. произошел большой конфуз, не на шутку встревоживший католиков: благодатный огонь не возгорелся в положенное время у усыпальницы Христовой. Конечно, все увидели в этом знак свыше, предупреждение завоевателям, слишком далеко зашедшим в преследовании единоверцев. Тогда патриарх Даимберт предложил всем христианам вместе обратиться с молитвой к Всевышнему. Греки, армяне, копты, грузины, сирийцы — все приняли участие в общей с католиками молитве, продолжавшейся всю ночь, и к утру было объявлено, что Божественный огонь возгорелся в двух лампадах у Гроба Господня. Незамедлительно местным христианам возвратили их храмы и монастыри. С тех пор на протяжении всего существования Латино-Иерусалимского королевства высшие должности в церковной иерархии занимали католики, но в храме Гроба Господня был восстановлен греческий причт в составе настоятеля, дьякона, псаломщика, чтеца. Отголоски этой распри звучат в записках игумена Даниила. Описывая пасхальную церемонию в храме Гроба Господня, он замечает, что согласно обычаю на самом Гробе Господнем разрешается ставить только «кадило греческое и монастыря Саввы» (православного монастыря). Ему как гостю из далекой Русской земли также было дозволено поставить свое кадило на священное ложе. «Благодатью Божьей тогда зажгли все эти три кадила. А католические кадила были повешены вверху, и ни одно из них не возгорелось», — не без ехидства отмечает русский монах.[138]

Один из первых франкских указов касался мусульман и иудеев: им было запрещено проживать и вообще появляться в Иерусалиме. Однако уже по прошествии двух десятилетий при Бодуэне II эти ограничения перестали соблюдать слишком строго. Мусульманам разрешалось привозить в город продукты и другие товары и оставаться в нем на некоторое время. Известный еврейский путешественник Бенжамен из Туделы, побывавший в Иерусалиме уже к концу правления крестоносцев, обнаружил даже трех евреев-красильщиков, постоянно живших недалеко от королевского дворца.

Мусульманам так же как и евреям, разрешалось приходить в Иерусалим для поклонения святыням. В мечетях, преобразованных крестоносцами в церкви, они могли совершать молитвы, а особо почетные мусульманские гости допускались даже на Храмовую гору. Один из сирийских дипломатов, принц Усама, культурный, образованный человек, питавший симпатии к франкам, был однажды приглашен для молитвы в мечеть Аль-Акса, которая стала христианским храмом. По его рассказу, когда он совершал свою молитву, обратившись в сторону Мекки, в помещение ворвался солдат-католик, схватил его под руки и насильно повернул лицом на восток со словами: «Вот так надо молиться!». Так повторялось несколько раз, пока франки-друзья принца не пришли ему на помощь. Они объяснили, что его обидчик только недавно прибыл из Европы и не представлял себе, что молиться можно как-то иначе, чем обратившись на восток. Эта история вполне красноречиво свидетельствует о том, насколько многолетнее существование бок о бок с мусульманами способствовало смягчению изначальной необузданной нетерпимости крестоносцев к чужой вере, учило их уважать чужие обычаи.

Западноевропейские пришельцы составляли незначительное меньшинство населения Ближнего Востока (по некоторым подсчетам, численность франков на Востоке в XII в. не превышала 100–120 тыс. человек).[139] Естественно, они не могла жить в полной изоляции от окружавшего их густонаселенного восточного мира. Прожившие на Востоке франки и их потомки перенимали традиции и бытовые привычки греко-византийского и арабского населения, более развитого в культурном отношении. Они научились пользоваться банями, о которых в Европе в то время почти ничего не было известно, носить тонкую, мягкую одежду вместо груботканой европейской, ублажать себя изысканными, приправленными восточными пряностями блюдами вместо незамысловатой деревенской пищи, принятой в их родных краях. Строгому европейскому паломнику такой образ жизни казался чересчур изнеженным и даже упадочным.

Со временем в Иерусалимском королевстве нередким явлением стали смешанные браки между христианами и мусульманами. Некоторые из подобных брачных церемоний проводились самим Иерусалимским патриархом, что вызывало резкое недовольство Рима. Однако запретить такое межрелигиозное смешение уже не мог никто. До сих пор среди палестинских арабов встречаются голубоглазые, светловолосые люди, которых в шутку называют крестоносцами.

Кроме такого своеобразного генетического наследия франки оставили немало других свидетельств своего пребывания в Иерусалиме. Они пришли в город, уже хорошо освоенный и обжитый христианством. Им не нужно было утруждать себя поисками святых мест и учреждением священных традиций и ритуалов. За восемь предыдущих веков в Иерусалиме сложилась своя священная топография, в которой были отражены все до мелочей подробности Священного Писания и устных преданий. Но многие византийские храмы и часовни к моменту появления в городе крестоносцев находились в плачевном состоянии либо были полностью разрушены в результате войн и стихийных бедствий. Византия, растерявшая былое могущество, обессиленная многовековым натиском мусульман, уже не имела возможностей субсидировать святые места с безоглядной расточительностью, как во времена своего расцвета. Перед папскими рыцарями в Иерусалиме открывалась большая строительная площадка. Восточные сеньоры, находясь под впечатлением небывалого градостроительного бума, охватившего Европу в XII в., принялись перестраивать святую столицу, в которой слишком ощутим был аромат Востока, по своему вкусу, в более привычном для выходца из северных широт стиле. В первую очередь, они взялись за грандиозную реконструкцию всего комплекса, связанного с Распятием, погребением и Воскресением Христа.

Главным и существенным в замысле крестоносцев было объединение этих святынь под одной крышей. Сохранив без изменений архитектуру ротонды над Кувуклией, они пристроили к ней пышное здание в романском стиле, распространенном в те годы в Европе. Над пространством, которое у византийцев было отведено под так называемый святой сад, был возведен трансепт[140] и хоры с алтарем в восточной части. Причем строители благородно попытались сохранить некоторые детали предшествующей постройки и не стали разрушать северную часть колоннады Мономаха, обрамлявшей внутренний сад, а пристроили опорную колоннаду свода рядом со старым портиком. Получилось довольно невразумительное сооружение мрачного вида: разностильные колонны жмутся одна к другой в темной галерее, создавая впечатление заброшенного хранилища архитектурных обломков прошлого. Галерея Константина — так эта часть храма называется сегодня — вызывает особенно большое недоумение после строго возвышенной простоты ротонды и трогательной величавости мавзолея Кувуклии (в переводе с греческого — покой, опочивальня).

До наших дней сохранились от крестоносцев фасад храма и дворик перед ним, часовни по обе стороны двора и колокольня слева у входа. Арочные дверные и оконные проемы фасада, украшенные изящной резьбой по камню, вот уже более 800 лет предстают перед глазами паломников в своей лаконичной средневековой красе. По мнению специалистов, крестоносцы использовали в портальной части фрагменты гораздо более ранних построек, стоявших на этом месте, например, римского храма Афродиты. К сожалению, не сохранились колонны византийского происхождения, украшавшие когда-то лестничный пролет, спускающийся во дворик. Давным-давно, при Салах-ад-Дине — победителе крестоносцев — замурована правая входная дверь храма. С XVI в. не встречается упоминаний о внешнем входе в часовню Голгофы, и теперь ее крутые ступени приобрели новое функциональное значение: они служат удобным подиумом для коллективных фотографий туристических групп. Православные паломники испытывают особое благоговение перед этим местом, которое традиционно связано с легендой о Марии Египетской, блуднице, не допущенной Божественной силой внутрь храма в праздник Воздвижения Креста Господня. Покаявшись и проведя много лет в отшельничестве в Иудейской пустыне, она стала одной из самых почитаемых православных святых.

Нет больше в храме могилы предводителя крестоносцев Готфрида Бульонского, «завоевавшего всю эту страну для христианской религии». Убраны из храма и останки Бодуэна I — «второго Иуды Маккавея», как значилось в эпитафии, составленной ярыми преследователями и притеснителями евреев.[141] Таковы парадоксы иерусалимской истории, в которой героическое прошлое презренных врагов запросто осваивается и присваивается последующими завоевателями, где храмы и святилища чужой религии становятся местами поклонения для тех, кто только что истреблял их прежних владельцев за «неправильную» веру.

Новый храм, построенный крестоносцами, был освящен в 1149 г. к 50-летию взятия ими Святого города. Константинова церковь с радостным названием Анастасис, построенная в память о триумфе Воскресения, была переименована папскими «рыцарями смерти», исполненными мрачных мистических предрассудков, в церковь Гроба Господня. Это была уже третья реконструкция главного христианского памятника со времени его постройки в начале IV в. Константином Великим: первый раз храм восстанавливался после персидского нашествия в начале VII в., а второй раз незадолго до взятия Иерусалима крестоносцами, в середине XI в. после варварского его разрушения по приказу халифа Хакима. Это была и последняя фундаментальная перестройка. По крайней мере, на сегодняшний день храм Гроба Господня сохраняет тот облик, который ему придали восемь с половиной столетий назад «рыцари Христовы». И этим далеко не исчерпывается наследие эпохи. В тот короткий миг иерусалимской истории, когда крестоносцы были хозяевами на Святой Земле, они создали новый профиль города, до сих пор хранящий черты сурового, но не лишенного изящества вкуса и стиля раннефеодальной христианской Европы.

Характерной для эпохи крестоносцев постройкой было небольшое шатровое сооружение на Храмовой горе, купольный свод которого опирался на круговую арочную колоннаду. По внешнему виду его можно было принять за беседку, если бы не те священные культовые функции, ради которых оно строилось. Такой маленький храм служил, по всей видимости, баптистерием[142] при «Куполе скалы», превращенном крестоносцами в церковь. Давно уже эта часовня стала мусульманским «Куполом Вознесения», отмечающим место, где Мухаммед молился перед своим восхождением на свидание с Аллахом. Давно уже перекрыты стенами пролеты между колоннами, но в их стройной тонкости и характерной резьбе капителей, в маленьком шатровом украшении, венчающем купол и в миниатюре повторяющем форму всего строения, безошибочно распознается рука западноевропейских мастеров, приведенных в Иерусалим крестоносцами.

Похожее сооружение было построено в эту эпоху на Масличной горе, на руинах византийской церкви, с древности отмечавшей столь дорогое христианскому сердцу место Вознесения Христа. Со времен Салах-ад-Дина хранителями святыни являются мусульмане, которые так же как и христиане чтут здесь вознесшегося пророка Ису. И хотя во всех путеводителях это место значится как церковь Вознесения, ничего напоминающего христианский храм вы здесь не найдете. На обнесенной каменной стеной поляне стоит купольное восьмигранное сооружение, по своей архитектуре напоминающее «Купол скалы», но в уменьшенном и упрощенном варианте. Первоначальный замысел строителей угадывается только по арочным пролетам, покоящимся на изящных колоннах, которые оказались как бы вделанными, вмурованными в стену в результате более поздней перестройки. Беседочный храм крестоносцев, как и ротонда над Гробом Господним в ранние эпохи, имел купол, открытый в небо, олицетворявший собой путь Вознесения Господа от земного к небесному. Теперь свод сплошной, но внутри по-прежнему, как и в византийские времена, как и в эпоху крестоносцев, на камне хранится отпечаток стопы Христовой, окруженный мраморной рамкой. Пожалуй, в Иерусалиме нет другого храма, который был бы настолько лаконичен и безыскусен в передаче духа святости. «Владельцами» храма, его хранителями являются мусульмане, поэтому нет здесь ни золочено-драгоценного убранства православной церкви, ни архитектурной изысканности католического собора. Только переплетение воздушной колоннады крестоносцев с более поздними грубыми стенами как будто символизирует собой соприкосновение в этой точке возвышенно-духовного с грубо-материальным, встречу небесных сфер с земным бытием. На фоне ничем не заполненного внутреннего пространства особенно трогательно выделяется священная реликвия — след Божественной стопы в обрамлении всего нескольких горящих свечей. Русские православные дали храму ласково-домашнее название «Стопочка».

У подножья Масличной горы другой храм напоминает о присутствии в Иерусалиме крестоносцев. Церковь Успения Божьей Матери с ее типично романским фасадом является лишь отдаленным отголоском безвозвратно утерянного сооружения времен крестоносцев, построенного ими взамен византийской церкви над усыпальницей Девы Марии. Похожая на склеп, почти ушедшая под землю церковь была некогда нижней, криптовой частью более просторного, возвышавшегося над ней храма. Верхняя церковь сгинула во времени, а вот нижняя ее часть со священным погребальным ложем сохранилась до сих пор. Правда, сам факт Успения Богородицы именно в Иерусалиме не является неоспоримым в Священной истории. По некоторым апокрифическим источникам, Святая Дева вместе с опекавшим ее апостолом Иоанном в конце своей жизни проживала в Эфесе, где скончалась и была погребена.[143] Ни иерусалимская, ни эфесская версии не имеют каких-либо основательных подтверждений. Тем не менее, церковь в Кедронской долине является одним из наиболее почитаемых мест на пути паломников, причем не только христианских, но и мусульманских. Странно видеть в этом храме, украшенном в соответствии с традициями православных греков и армян — его нынешних хранителей — многочисленными лампадами и иконами, мужчин и женщин в длинных белых одеяниях явно не христианского покроя, трепетно приникающих к священному ложу. Это паломники-мусульмане приехали поклониться деве Марйам, не раз упоминаемой в Коране. Может быть, иерусалимская традиция, связанная с Успением и погребением Девы Марии, преобладает над эфесской именно благодаря преданности ей мусульман.

Недалеко от восточного входа в Старый город, у Овчих ворот, или ворот Св. Стефана, сохранился один из самых замечательных памятников эпохи крестоносцев — церковь Св. Анны. Ее строгие и несколько тяжеловесные очертания дают хорошее представление об архитектурном стиле, принесенном рыцарями Креста на Святую Землю. Вполне вероятно, что примерно так выглядел бы и храм Гроба Господня, если бы вдруг исчезли все теснящиеся вокруг него постройки и открылись бы его четыре стены. Ведь даже украшения над входом в церковь Св. Анны совершенно совпадают с каменным орнаментом фасадной части главного храма.

Церковь Св. Анны — это еще одно свидетельство вековой преемственности священных иерусалимских традиций. Она возвышается рядом с тем местом, где когда-то стоял византийский храм в честь Рождества Девы Марии. Византийцы называли его «церковь Марии, рожденной здесь», а крестоносцы выбрали имя Св. Анны, которая, в соответствии с раннехристианским апокрифическим Первоевангелием Иакова, была матерью Пресвятой Девы. Ее муж Иоаким, как об этом повествует древний текст, пребывал в молениях в пустыне, а Анна находилась в Иерусалиме, когда они оба получили Божественное откровение о том, что у них должно родиться дитя особого предназначения. Далее в апокрифе рассказывается о рождении Марии в Иерусалиме, ее детстве, проведенном в Храме, и известных событиях, предшествовавших рождению Иисуса. Специалисты считают, что в первые столетия нашей эры, когда творилась христианская легенда Иерусалима, автор апокрифического рассказа мог опираться на уходящую в глубокое прошлое традицию, символически связывающую жизнь Святой Девы с мистическими лечебными свойствами находящегося поблизости источника Вифезда. Как волшебные воды излечивали от болезни, считавшейся у древних людей наказанием свыше за пороки и злодеяния, и помогали возродиться к новой, безгрешной жизни, так и Святая Дева, сама символ непорочности и добродетельности, обладала таинственной способностью породить чистую, праведную жизнь.

Так появилась в Иерусалиме не упомянутая в новозаветных книгах, но глубоко почитаемая христианами святыня — дом Св. Отцов Анны и Иоакима. Церковь Св. Анны была возведена над древнеиудейским жилищем, напоминающим пещеру и до сих пор бережно сохраняемом в церковной крипте как место рождения — по католической версии — Девы Марии. Церковь и располагавшийся при ней монастырь во времена крестоносцев пользовались особыми привилегиями, так как здесь часто находили пристанище дамы, принадлежавшие к королевской семье. Во время раскопок на Кардо в торговых рядах археологам часто попадалась высеченная на камне надпись «Sancta Anna» (Святая Анна), что говорит о принадлежности монастырю и церкви многих городских торговых заведений. К XVIII в. церковь Св. Анны пришла в полный упадок. В 1856 г. турецкие власти передали ее Франции в знак признательности за помощь в Крымской войне. Французская церковь восстановила ее во всей первозданной красоте по тем детальным описаниям, которые делали путешественники, посещавшие Иерусалимское королевство.

На Сионской горе ко времени крестоносцев не осталось никаких христианских построек. Между тем, Сион являлся одним из ключевых символов христианского вероучения. Раннехристианская община, концентрировавшаяся в этой части города, толковала слова древнебиблейского пророка Исаии о том, что «от Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима»,[144] как предречение победы нового учения. Считалось поэтому, что именно на Сионе произошло основополагающее для христианской церкви событие — сошествие Святого Духа на апостолов в день Пятидесятницы. По некоторым предположениям, первая христианская церковь в Иерусалиме появилась именно на Сионской горе еще в начале II в. н. э. Затем с началом интенсивного христианского строительства в IV в. в письменных источниках упоминается восстановленная здесь «Верхняя церковь апостолов». В V в. она стала именоваться «Сионской церковью, матерью всех церквей» и являлась важнейшим пунктом литургических процессий в византийский период. Недаром императрица Евдокия включила Сион в пределы сооруженной ею городской стены, а достроенная позже византийцами римская Кардо вплотную подходила к Сионской горе. Ко времени крестоносцев уже в течение нескольких столетий традиция связывала Сион с евангельским рассказом о последней трапезе Иисуса, или Тайной вечере, во время которой было установлено таинство Евхаристии. Обряд причащения верующих Телу и Крови Христовой через вкушение специально приготовленных хлеба и вина стал главной частью христианского богослужения. Церковь Св. Сиона, воздвигнутая в честь этих центральных эпизодов Священного Писания и хранившая важные христианские реликвии, была полностью разрушена в начале XI в. во времена сумасшедшего халифа Хакима.

Вот эту легендарную церковь, которая, видимо, функционировала в Иерусалиме еще в языческие римские времена, и взялись восстанавливать крестоносцы. И тут непредвиденный случай нарушил ход работ: в одном месте древняя кладка рухнула и перед взорами изумленных строителей открылась пещера, в которой они увидели золотую корону и скипетр. Так ли это было на самом деле или просто строители наткнулись на одну из древних погребальных пещер, которыми изобилуют окрестности Иерусалима, но распространилась молва о том, что на Сионе найдена могила царя Давида. В этом нет ничего удивительного. За много веков сложилась традиция, отождествлявшая западный холм с той самой крепостью Сион, которую ветхозаветный царь Давид отвоевал у иевусеев. Затем он построил здесь город Давида и сделал его столицей своего царства. Давно уже в мифологизированной иерусалимской географии цитадель у западных, ныне Яффских, ворот, неоднократно разрушавшаяся с тех пор, как ее построил Ирод Великий, и вновь возводившаяся другими правителями, считалась крепостью Давида, а иродианская башня Гиппик называлась башней Давида. Русский игумен Даниил, побывавший в Иерусалиме, как уже говорилось, в самом начале XI в., называет ее «столп пророка Давида». «В этом столпе, — писал он, — Давид пророк Псалтырь составил и написал»[145]

Нет ничего странного, что и находку, обнаруженную на Сионе, приняли за могилу Давида, тем более, что она удачно вписывалась в уже сложившуюся христианскую концепцию сакральности Сионской горы. В раннехристианском богословии было принято подчеркивать корни Давида в родословной Иисуса Христа. На Сионе выстраивалась своеобразная цепочка от славного основателя библейской династии через новозаветные таинства к христианской церкви как новому Израилю — избраннику Божьему на земле.

Современному туристу, попадающему на Сионскую гору, трудно себе представить, что расположенные как будто бы в разных концах гробница Давида, являющаяся ныне иудейской святыней, и Горница Тайной вечери — христианская святыня на самом деле являются частями одного здания. В построенной крестоносцами церкви на первом этапе поклонялись гробнице царя Давида, а на втором — с таким же благоговением чтили память о последней трапезе Иисуса и божественных явлениях, происшедших вслед за его Воскресением. В архитектуре Горницы Тайной вечери, как ее называют русские православные, или комнаты таинств, как когда-то называли этот зал франки, как будто отразились все перипетии иерусалимской истории. О христианском происхождении этого помещения напоминают стрельчатые готические арки да маленькая деталь колонны у лестницы, ведущей в нижний этаж: она украшена капителью с изображением пеликана, кормящего свое потомство собственной плотью. Этот характерный для эпохи крестоносцев образ, видимо, считался наилучшим воплощением слов Иисуса, сказанных им за последней трапезой: «И когда они ели, Иисус взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая»[146]

Франки, конечно, не знали готической архитектуры. Дело в том, что церковь крестоносцев была разрушена в 1219 г. и только в XIV в., когда в Западной Европе уже господствовал готический стиль, монахи-францисканцы добились у мусульманских властей разрешения на восстановление христианской святыни. Однако через некоторое время, в XVI в., францисканцы были изгнаны с Сиона. Сулейман Великолепный, узнав, что церковь неверных на Сионе располагается в непосредственной близости от могилы высокочтимого пророка Дауда (Давида), повелел превратить ее в мечеть. Вот почему в южной стене сугубо готического зала оказался михраб — мусульманская ниша для молений, а арабская надпись на восточной стене помещения по сей день сообщает об угодном Аллаху деянии, совершенном в 1523 г.

Только в конце XIX в. весь участок на Сионской горе был приобретен кайзером Вильгельмом II и передан им в дар немецкому католическому обществу. Христиане вновь обрели Горницу Тайной вечери. Чуть позже с установлением английского мандата над Палестиной иудеи и христиане получили доступ и к гробнице Давида, до тех пор посещавшейся лишь правоверными.

О приверженности мусульман этой святыне писала одна из американских исследовательниц Фанни Ферн Эндрюс в своей книге «Святая Земля в период мандата»: «Царь Давид и его могила настолько незыблемо приняты местным исламом, что одна бедная арабская семья, проживающая неподалеку, носит имя Дауди. Они считают себя потомками царской династии Давида и с типично восточным представлением об истории заявляют, что царь Давид был последователем Мухаммеда».[147]

Гробница Давида, введенная в свод иерусалимских святынь крестоносцами, затем многие века входившая в пантеон мусульманских святынь, по неписаному иерусалимскому закону трансформации святых мест теперь является иудейской святыней, наиболее почитаемой после Стены Плача. В 1948 г., когда весь Старый город отошел Иордании и только Сионская гора осталась за Израилем, гробница Давида стала для иудеев основным местом паломничества. С 1948 г. по 1967 г. эта традиция прочно вошла в религиозную практику, а теперь Давидов кенотаф[148] украшен по иудейскому обычаю серебряными коронами и футлярами со списками Торы, а в соседнем с ним помещении располагается синагога.

Из далекого XII в., когда Иерусалим был столицей крестоносцев, берет начало еще одна иерусалимская святыня, называемая сегодня Виа Долороза, или в русской интерпретации Скорбный либо Крестный путь. Эта традиция почитания эпизодов, связанных с восхождением Христа на Голгофу, и привязки каждого из них к определенному месту или зданию хоть и основывалась на древнехристианских источниках, но практически не имела корней в литургике восточной церкви. С IV в. пасхальные церемонии начинались на Масличной горе, где Иисус провел последнюю ночь перед арестом и где в Гефсиманском саду совершилось предательство Иуды. В соответствии с евангельским рассказом, эти места были отмечены византийскими храмами, где праздничная процессия останавливалась для чтения священных текстов. Кроме того, в восточной традиции важное место занимала Сионская гора, где верующие во время пасхальных шествий вспоминали о последней трапезе Христа, а также поклонялись тому месту, на котором, как считалось, стоял дом первосвященников Анны и Каиафы и куда привели арестованного Иисуса. Но все же центром пасхальных богослужений в византийский период являлся храм Гроба Господня.

Ко времени завоеваний крестоносцев многие древнехристианские церкви представляли собой в лучшем случае груды развалин. Запреты, налагавшиеся мусульманскими властями на христианские религиозные процессии, привели к утрате ряда традиций, издавна связывавших те или иные места с евангельским описанием. «Рыцари Креста», став полновластными хозяевами Иерусалима, восстановили древний обычай пасхальных процессий, но, судя по записям паломников XII в., единообразного маршрута тогда не было. Причиной тому были противоречивые и путаные представления о том, где же находился «дом Пилата», в котором происходил важнейший евангельский эпизод суда над Иисусом и вынесения ему окончательного приговора. И в наши дни ни историки, ни археологи не могут дать определенного ответа на евангельскую загадку. В веках затерялось место, которое евангелисты, следуя римскому обычаю, называют преторием.[149] В претории прокуратор Иудеи останавливался, наезжая из столичной Кесарии в иудейский священный город. В праздничные пасхальные дни, описанные в Евангелиях, когда в Иерусалиме собирались огромные толпы вечно враждебных Риму иудеев, его присутствие было особенно необходимо. Более менее конкретную информацию относительно претория приводит знаменитый Иосиф Флавий, утверждающий, что резиденцией прокураторам служили старые царские дворцы, и это кажется вполне логичным. Тогда одним из наиболее вероятных мест расположения претория может быть роскошный дворец Ирода, помещавшийся у нынешних Яффских ворот. В пользу этой версии, с точки зрения ряда специалистов, говорят строки в Евангелии от Иоанна: «Пилат… вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по-еврейски Гаввафа».[150] Арамейское слово «гаввафа» (лифостротон — его греческий эквивалент) может означать вымощенную камнем мостовую или мозаичный пол; оно также употребляется для обозначения возвышенной местности, бугра, выступа. Приводимое в тексте как хорошо известное, общепринятое в городе название, оно могло относиться как к самому судебному помосту, так и к возвышенной, доминирующей над городом местности. Если принять последнее значение, то холм, на котором стоял дворец Ирода, как раз отвечает этому условию. Да и одна из древних традиций размещала «дом Пилата» именно на западном холме.

Но вот в первом письменном источнике, оставленном «пилигримом из Бордо» в 333 г., указывается, что «церковь Пилата» располагалась в долине, по правую руку от главной улицы города, пересекавшей его от южной стены до Дамасских ворот. По левую руку, как сказано в этом тексте, находилась гора Голгофа. Это значит, что в IV в., когда закладывалась вся христианская топография Иерусалима, местом Пилатова суда над Иисусом считались некие развалины в долине Тиропейон. Письменные источники следующих веков и Мадабская карта VI в. также свидетельствуют о том, что здесь, под западным склоном Храмовой горы, располагалась церковь Св. Софии, где отмечались эпизоды суда над Иисусом и даже хранился камень с отпечатком его ноги, на котором он стоял перед римским прокуратором. Вероятно, первые устроители христианских святынь были осведомлены о том, что в долине под Храмовой горой некогда стоял старый дворец Хасмонеев, а также зал Синедриона, и считали, что именно эти здания имеют отношение ко всей веренице событий, происходивших после ареста Христа.

Во время персидского нашествия в 614 г. многие иерусалимские церкви, в том числе и церковь Св. Софии в долине Тиропейон, были утрачены безвозвратно, и к Х в. все эпизоды суда над Иисусом были сгруппированы на Сионской горе, где традиционно размещался дом Каиафы и где в качестве святыни хранился «столп бичевания», к которому привязывали Иисуса издевавшиеся над ним стражники. Крестоносцы, казалось бы, приняли эту традицию, и на руинах церкви Св. Петра на Сионе была сооружена часовня претория. Но в 1172 г. рыцарь Теодорик вдруг объявил, что резиденцией Пилата следует считать развалины напротив церкви Св. Анны вблизи Восточных, ныне Львиных, ворот, в противоположном конце города. Что подвигло его на это «открытие», можно только гадать. Возможно, память о некогда стоявшей на этом месте крепости Антония, которую не слишком разбиравшиеся в историко-археологических тонкостях франкские рыцари могли счесть, как и любые другие древние развалины, местом последнего суда. Может быть, свою роль сыграл располагавшийся неподалеку «Монастырь отдыха», примыкавший к Храмовой горе. Им было отмечено место заключения Иисуса во дворце первосвященника, стоявшем, в представлении крестоносцев, в непосредственной близости от иудейского храма. Здесь же в нескольких шагах находилась купальня Вифезда, из которой, в соответствии со ставшей очень популярной в XII в. легендой, было извлечено древо для изготовления Святого Креста.

Древнее предание гласит, что дерево попало туда в Соломоновы времена, когда строился первый храм. А выросло оно на территории иерусалимского монастыря Св. Креста из отростков трех деревьев — кедра, сосны и кипариса, врученных в незапамятные времена Авраамом своему племяннику Лоту. Франкских рыцарей очень вдохновляли подобные мистические экскурсы в Священную историю. Недаром в 1098 г. во время осады Антиохии дух воинства Христова, измотанного жарой и безуспешным штурмом, был поднят благодаря тому, что духовенство объявило о находке Святого Копья, которым, по христианскому преданию, римский воин Лонгин пронзил ребра распятого на кресте Иисуса. Святые отцы хорошо знали свою паству и умели в нужный момент изобретать вдохновляющие ее «чудеса».

Какими бы мотивами ни руководствовались франки, но в XII в. в северо-восточном районе города постепенно локализуется целый ряд эпизодов, связанных с судом над Иисусом и его восхождением на Голгофу. Рядом с «Монастырем отдыха» была построена «Часовня бичевания»; окрестности купальни Вифезда определены как место возложения Креста; на подходах к храму Гроба Господня возникло два монастыря — один на месте встречи Девы Марии и Иисуса по дороге на казнь, другой на месте обморока Пресвятой Богородицы во время казни. Однако еще целых семь столетий эта необычная иерусалимская святыня — Скорбный путь — находилась в довольно хаотичном состоянии: менялось число отмеченных на нем эпизодов, совершенно произвольно одни сюжеты из христианской литературы заменялись на другие, беспорядочно перемещались вдоль улицы места, связанные с тем или иным эпизодом страстей Господних. Однако с XII в. путь на Голгофу практически окончательно переместился в северо-восточную часть города.

Все христианские святыни в Иерусалиме так или иначе формировались как наглядная иллюстрация к жизнеописанию и мученической смерти Иисуса из Назарета, называвшего себя Сыном Божьим. Виа Долороза не составляет исключения. Но если Голгофа и гробница Иисуса являлись установлениями исключительно местного, иерусалимского происхождения, то поклонение эпизодам страстей Господних было обусловлено духовным настроем западноевропейского общества в позднее Средневековье и развивалось как традиция западных христиан, переносившаяся ими на иерусалимскую почву в течение нескольких веков. Под влиянием Крестовых походов в XI–XIII вв. Западная Европа жила в состоянии исступленного обожания иерусалимских святынь. В Италии, во Франции до сих пор сохранились построенные в те времена церкви, монастыри в честь Святого Гроба, Святого Креста, посвященные Голгофе, Распятию, другим эпизодам.

В XIV в. Европа вошла в полосу тяжелого социально-экономического кризиса: Столетняя война между Англией и Францией, свирепая эпидемия «черной смерти» — чумы, внутрицерковные распри и расколы оказывали влияние не только на политическую ситуацию, но и на каждого человека в отдельности. В состоянии отчаяния и безысходности люди, естественно, искали утешения в религии. Культ страданий Христовых, которым верующие уподобляли тяготы собственной жизни, приобрел необыкновенный размах. В монастырских часовнях монахи-мистики, взвалив на плечо крест и отдавшись своему экстатическому воображению, преодолевали в ночных бдениях Скорбный путь от места Тайной вечери до места Распятия. Простым верующим была необходима более осязаемая символика, и в XIV–XV вв. в разных европейских городах появляется много церквей и алтарей в память о крестных муках, храмы украшаются скульптурными и живописными изображениями евангелических сюжетов, вдохновляющих прихожан на совершение так называемых духовных паломничеств. Руководством для таких паломничеств служили многочисленные тексты, составлявшиеся духовными отцами из совершенно произвольно отобранных эпизодов, так же произвольно размещавшихся ими на плане Иерусалима. Автор одного из наиболее популярных в XVI в. «Духовных паломничеств» кармелитский монах Иоанн Пасха, голландец по происхождению, вообще никогда не бывал в Святом городе.

Добиравшиеся до Святой Земли паломники приходили в Иерусалим с твердым намерением увидеть именно те «станции» страданий Христовых, с которыми они были знакомы по религиозной практике у себя дома. Как сам латинский термин «станции» или «остановки», к XVI в. вошедший в христианские литературные и литургические тексты, так и ряд эпизодов на современной Виа Долороза, не упоминающихся в канонических Евангелиях, привнесены исключительно из западноевропейской религиозной традиции. Так, место встречи добродетельной женщины по имени Вероника с Иисусом на его пути на Голгофу, которое сегодня является шестой остановкой на Виа Долороза и отмечено греко-католической часовней, вошло в перечень святынь не ранее XV в. В раннехристианских апокрифических источниках IV–VIII вв. упоминается женщина по имени Вероника или Береника, которую Иисус излечил от тяжелой болезни. По преданию, у нее был платок с чудесно запечатлевшимся на нем ликом Спасителя. В X–XI вв. якобы тот же самый платок обнаруживается в Риме и верующие называют его «veronica» то ли в честь легендарной Вероники из византийских сказаний, то ли по созвучию с греческим словосочетанием «vera icon», означающим «истинный портрет Христа». Широкая популярность этой реликвии приводит к созданию в Средние века целой серии легенд, связавших ранневизантийский рассказ о Веронике с Крестным путем и смертью Христа. Милосердная женщина отерла пот и кровь с лица осужденного тканью, на которой навечно запечатлелся его Божественный лик. Выдержанная в мистическом духе, импонирующем средневековому человеку, эта история быстро находит свое место среди эпизодов Крестного пути.

Религиозные мистики уделяли особенно большое внимание всевозможным мелким деталям Скорбного пути — количеству шипов в терновом венце Иисуса, количеству ударов во время бичевания, количеству пролитых слезинок и выступивших капель крови. В средневековой Европе было принято поклонение «семи падениям» Иисуса, якобы имевшим место на Крестном пути. Эта завороженность магией чисел отразилась на иерусалимской Виа Долороза в избыточном количестве остановок (3 из 14), связанных с падением идущего на казнь.

В позднем Средневековье мусульманские власти всячески ограничивали проявление христианского благочестия в Иерусалиме. Практика крестных ходов была сведена до минимума. Затемно, чтобы не раздражать правоверных, выходили из храма Гроба Господня, и пройдя Скорбный путь в обратном направлении, к утру оказывались за пределами города в Гефсимании. Не разрешались ни песнопения, ни остановки у святых ворот, запрещалось делать какие-либо зарисовки. Может быть, поэтому европейцы и христиане в других частях света проявляли так много фантазии, воссоздавая картины Святого города. Ведь Иерусалим был так далеко, и они так плохо представляли себе, как выглядит на самом деле дорога от претория до Голгофы. Попытки местных иерусалимских священнослужителей придать хоть какое-то единообразие этому маршруту, не имели успеха.

Но вот в XVII в. монахи-францисканцы, опираясь на свой авторитет хранителей святых мест, начинают внедрять по всей Европе унифицированное почитание 14 «станций». Эта цифра была выбрана неспроста, так как она представляет собой удвоенное священное число семь. Большая часть эпизодов соответствовала современным остановкам на Виа Долороза. На протяжении XVII–XVIII вв. францисканцам удалось закрепить свой приоритет в отправлении этого духовного обряда благодаря поддержке папского престола. Отныне поклонение именно 14 «станциям» на Крестном пути давало верующим право в соответствии с папскими буллами на получение индульгенции.

В Иерусалиме для укоренения нового обычая потребовалось еще много времени, и только в конце XIX — начале ХХ в. Виа Долороза приобрела, наконец, тот вид, который хорошо знаком современным туристам и паломникам. Восемь «станций», отмеченных небольшими часовнями, расположены вдоль шумной улицы Мусульманского квартала. Девятая «остановка» на Скорбном пути — третье падение Иисуса — неисповедимым образом оказалось фактически на крыше храма Гроба Господня, у входа в Коптский патриархат. Даже самые внимательные исследователи происхождения святого пути не могут объяснить, вследствие каких обстоятельств она туда попала. Пять последних «станций» находятся в самом храме Гроба Господня: три из них на Голгофе, четвертая — у Камня помазания и пятая — сама усыпальница — Кувуклия. Фактически вся обрядность на Виа Долороза происходит из католической церкви, и католикам принадлежат почти все святые места вне храма Гроба Господня. Однако и греческая и русская православные церкви также соблюдают эту старинную традицию и проводят большие крестные шествия по Виа Долороза, особенно в пасхальные дни. Иерусалимский «Спутник паломника по Святым местам», предназначенный для русских православных, призывает их проследовать этим путем «в сосредоточенном молчании и сокрушении сердца».

Конечно, многим из тех, кто впервые попадает в Иерусалим, не так-то просто смириться с будничной прозаичностью Крестного пути. Там, где каждый камень, казалось бы, должен быть пропитан скорбным пафосом, суетливый арабский лавочник настырно предлагает свой незатейливый сувенирный товар. Рядом содержатель кофейни зазывает на чашечку кофе. То вдруг узкую дорогу перекроет мальчишка-грузчик со своей тяжелой поклажей, то местные мусорщики прижмут к стене толпу, проезжая на уборочном мини-тракторе. Где уж тут сосредоточиться на размышлениях о сути искупительных страданий. А между тем, возможно, что этот базарный антураж является самой достоверной декорацией из всех собранных на Виа Долороза. Осужденного на казнь вели по таким же узким улочкам с их обыденной суетой и толчеей, и люди провожали его кто любопытными, а кто и безразличными взглядами, кто с сочувствием, а кто со злорадством взирали на муки обреченного.

В истории Виа Долороза особенно ярко проявилась удивительная иерусалимская особенность: духовная потребность, сила религиозного воображения здесь нередко оказываются сильнее исторического факта или археологического доказательства. Для тех, кто проходит по Крестному пути, неважно, что крепость Антония скорее всего не имела никакого отношения к суду над Иисусом, что показываемый напротив в Сионском монастыре каменный настил — лифостротон является на самом деле мостовой римского города, построенного два века спустя после казни Иисуса из Назарета, или что расположение улиц в иудейском Иерусалиме периода второго храма совсем не походило на современное. Для любого туриста, не говоря уж об истинно верующем человеке, важно соприкосновение с особой атмосферой святого места, созданной миллионами молитв предыдущих поколений.

* * *

Возвращаясь во времена крестоносцев, заметим, что европейские рыцари с повторяющейся на иерусалимской земле из эпохи в эпоху закономерностью не устояли перед магической притягательностью иерусалимских святынь, вообще не принадлежавших их собственной религии. Иерусалим был связан для них не только с евангельскими, но и с ветхозаветными сюжетами. «Купол скалы» на Храмовой горе, самое красивое здание в городе пришельцы из Европы приняли за тот самый храм, который построил царь Соломон и о котором так подробно рассказано в Библии. Исламское святилище стали называть храмом Бога (Templum Domini). В цитированном ранее древнейшем паломническом свидетельстве на русском языке, оставленном игуменом Даниилом, оно названо церковью Святая Святых по аналогии с главным залом древнеиудейского храма.

Русский монах, как и новые хозяева Иерусалима франки, имели весьма смутное представление об исламе. Даниил пишет, что «нынешняя церковь создана сарацинским старейшиной Амаром» на фундаменте, заложенном «пророком Давидом».[151] Даже наиболее «просвещенные» из крестоносцев были уверены, что к строительству храма приложили руку либо император Константин, либо император Ираклий, а уж мусульмане впоследствии стали использовать его в своих целях.

Западные рыцари превратили Храмовую гору в один из главных культовых центров. Судя по запискам игумена Даниила, целый ряд библейских легенд связывался с «церковью Святая Святых» (мечетью «Купол скалы») и «домом Соломона» (мечетью Аль-Акса). Заново позолоченный купол исламской святыни теперь увенчался крестом, священная скала под ним была облицована мрамором и обнесена металлической решеткой прекрасной, тонкой работы, части которой сохранились до наших дней. Священная для иудеев и мусульман гора Мориа стала христианским алтарем. Исламское святилище было преобразовано в одну из самых почитаемых христианских святынь — храм, где, по убеждению крестоносцев, молился и проповедовал Иисус. Углубление в скале, которое мусульмане считали отпечатком стопы Мухаммеда, у крестоносцев стало следом Христа. Многочисленные христианские паломники не ведали только, что свои молитвы и гимны они возносили в окружении арабских надписей, порицающих их веру в триединого Бога и славящих чужого им Аллаха и его пророка Мухаммеда.

В мечети Аль-Акса расположились резиденция и двор иерусалимского короля. В 1118–1119 гг. Бодуэн II передал часть своего дворца в распоряжение небольшой группы воинов, прибывших из Франции и называвших себя «бедными рыцарями Христа». Они получили эту привилегию не случайно, так как намеревались основать в Иерусалиме религиозное сообщество для защиты и охраны прибывших на Святую Землю паломников. Их миссия нашла поддержку у Иерусалимского патриарха, который также отказался от своих владений на Храмовой горе в пользу рыцарей, давших обет послушания и целомудрия и отрекшихся от мирских благ и соблазнов. Постепенно религиозное братство установило свой контроль над всей Храмовой горой, и поскольку это место ассоциировалось с храмом Соломона, то рыцарей-монахов стали называть храмовниками или тамплиерами (от французского temple — храм). Так в европейской средневековой истории появились доселе не известные организации — общины воинов-монахов. До эпохи крестоносцев воинское поприще было несовместимо с монашеской праведностью и самоотреченным служением Богу. Тамплиеры, как и другие религиозные ордены, возникшие в этот период, были призваны воссоединить рыцарские деяния с чистотой служения Христу и Святой церкви.

Возникновение военно-монашеских орденов в Иерусалиме диктовалось вполне конкретными практическими задачами. Соперники-соратники тамплиеров рыцари-госпитальеры или иоанниты (по имени Александрийского патриарха Св. Иоанна, жившего в VII в.) принадлежали к организации, первоначально ставившей перед собой сугубо милосердные цели по оказанию медицинской помощи христианским паломникам. Она возникла на базе госпиталя (отсюда и дальнейшее название ордена госпитальеров), построенного около 1070 г. купцами из итальянского города Амальфи вблизи храма Гроба Господня. Память об этом заведении сохранилась в современном названии квартала, непосредственно прилегающего с юга к главному христианскому храму. Он называется Мюристан, что по-персидски означает больница. С завоеванием Палестины крестоносцами орден госпитальеров помимо благотворительных функций все более обращается к военной деятельности не без непосредственного идеологического влияния тамплиеров.

Большое участие в создании и дальнейшей судьбе военно-монашеских орденов проявил Святой престол. По мере угасания в Европе первоначального массового энтузиазма в отношении походов на Восток возникла необходимость в создании организованной, постоянно действующей силы, не связанной никакими мирскими интересами и всецело посвятившей себя «защите христианства». Храмовники и госпитальеры должны были стать щитом против мусульманского натиска, своеобразной гвардией Римской курии на Святой Земле. Благодаря покровительству Святого престола ордены имели в Иерусалиме совершенно особый статус, независимый от светской и духовной властей. Специальные папские буллы обеспечивали им всевозможные имущественные и налоговые льготы, ограждая от судебной ответственности или вмешательства местной церкви в их дела. Аккумулировав в своих руках огромные богатства, орден тамплиеров, например, постепенно превратился в богатейшее объединение, без труда конкурировавшее с европейскими купцами, особенно в финансовой области.

Несмотря на все свои сокровища и особые связи с Римом, тамплиеры и госпитальеры имели весьма ограниченный политический вес в богатой интригами внутренней жизни Латино-Иерусалимского королевства. Возможно, одной из причин этого было скептическое отношение местной восточной аристократии к военно-монашеским организациям, в которые она не стремилась попасть. Члены орденов рекрутировались в основном в Европе. Пожалуй, одним из немногих фактов причастности храмовников и иоаннитов к сферам высшей иерусалимской власти является упоминание о том, что наряду с патриархом они были хранителями ключей от сундука с королевской короной и другими королевскими регалиями, находившегося в храме Гроба Господня. Но эта протокольная обязанность не гарантировала, конечно, серьезного политического влияния.

Свой главный вклад монахи-солдаты вносили в обеспечение безопасности и обороны Латинского Востока. Феодальная система военной повинности могла поставить под ружье одновременно не более 670 рыцарей и несколько тысяч пеших солдат. Часть этих сил была постоянно скована охраной крепостей и замков, что существенно сокращало число воинов, на которых можно было рассчитывать в общегосударственных кампаниях. Госпитальеры и тамплиеры вместе могли выставить армию, которая по численности приближалась к армии всего королевства. По оценкам историков, каждый орден содержал на Святой Земле не менее 300 братьев-воинов, имевших, говоря современным языком, профессиональную военную подготовку и считавших войну своим естественным образом жизни.[152]

Действительно, с 30-х годов XII в. практически ни одна экспедиция не обходилась без участия рыцарей орденов. Легенды слагались об их мужестве и отваге. В народе говорили: «Когда тамплиеров призывают на битву, они не спрашивают, какова численность врага; их интересует одно — где враг».[153] Ни храмовники, ни иоанниты не были обязаны приносить военную присягу иерусалимскому королю. Но оказываясь в походах вместе с королевскими войсками, они нередко диктовали главнокомандующему весь ход военных действий. Иногда это приводило к катастрофическим последствиям, как, например, в решающем сражении с армией Салах-ад-Дина при деревне Хаттин в июле 1187 г., когда магистр ордена тамплиеров Жерар де Ридфор настоял на вступлении в бой при крайне неблагоприятных для войска крестоносцев условиях. Крестоносцы потерпели сокрушительное поражение, все тамплиеры и госпитальеры, участвовавшие в сражении, погибли. Их было легко отличить от других воинов по одежде: тамплиеры носили белый плащ с красным крестом, а госпитальеры — красный плащ с белым крестом. Мусульмане не пощадили никого из своих злейших врагов. Двести рыцарей-монахов, попавших в плен, также были незамедлительно казнены.

Помимо военных подвигов монахи-иоанниты пользовались в Иерусалиме большим уважением за свою благотворительную деятельность. Христианские и еврейские паломники с одинаковым чувством восхищения отмечали, что за счет ордена в Иерусалиме и Акко питались, одевались и существовали множество людей. Ежедневно в медицинских учреждениях госпитальеров в Иерусалиме получали помощь до 2000 человек.[154] Причем весь распорядок работы госпиталей вплоть до времени процедур и приема лекарств, а также положения о персонале были записаны в уставе ордена.[155] В Европе в это время о подобных формах медицинского обслуживания имели весьма смутные представления. Прогрессивный порядок в госпиталях крестоносцев на Святой Земле сложился благодаря тому, что соприкосновение с арабской культурой позволило им подняться на более высокую ступень медицинских знаний. Местная франкская знать гораздо выше собственных врачей ценила услуги восточных целителей — евреев, самаритян, сирийцев, арабов.

К сожалению, милосердие госпитальеров было ограничено рамками их благотворительных учреждений и не смягчало их агрессивных нравов в отношениях с окружающей действительностью. Главной мишенью их подчеркнутого обструкционизма являлась иерусалимская церковь во главе с патриархом. Колокольня в квартале госпитальеров, расположенном в непосредственной близости от храма Гроба Господня, вызывающе возвышалась над колокольней главной иерусалимской святыни. В час патриарших служб в соседнем квартале могли устроить такой оглушительный колокольный трезвон, что не было слышно ни одного слова иерусалимского владыки. В ответ на протесты иерархов воины-монахи врывались в храм и обстреливали клир из луков. Королю приходилось силой унимать разбушевавшихся братьев, но и такие выходки сходили им с рук, так как власть вынуждена была считаться с незаменимостью рыцарей-монахов в деле защиты государства.

Что же касается тамплиеров, их беспрецедентное могущество и влиятельность в средневековой Европе, невероятные богатства, скопленные ими за два столетия своего существования, трагический разгром ордена французским королем Филиппом Красивым в 1307 г. породили множество легенд и предположений об истинных целях и причинах возникновения этого религиозного братства. Само появление в Иерусалиме девяти французских рыцарей во главе с Гуго де Пайеном, дворянином из Шампани, где-то в 1118–1119 гг. было окутано завесой таинственности. Хотя с самого начала они выдвинули в качестве своей главной задачи борьбу с исламом и защиту паломников, но при этом в течение девяти лет к этой небольшой группе не присоединился ни один человек. Нет ни одного свидетельства о ее военной активности в это время. Такой небольшой отряд вряд ли мог считаться серьезной военной силой в противостоянии мусульманам.

В 1126 г. Гуго де Пайен неожиданно покинул Иерусалим и возвратился в Европу. Его сопровождал один из рыцарей-основоположников ордена Андре де Монтбар, являвшийся дядей аббата Бернара Клервоского, пожалуй, самого влиятельного церковного деятеля Европы того времени, которого называют «духовным отцом» западных христиан. Святой Бернар сыграл решающую роль в организационном оформлении нового ордена. С его помощью тамплиерам удалось добиться официального признания ордена Папой Гонорием II и утверждения Гуго де Пайена великим магистром. В январе 1128 г. во французском городе Труа состоялся Церковный собор под председательством Бернара Клервоского, на котором был выработан устав ордена.

В этой цепи событий некоторые авторы находят ряд загадочных обстоятельств. Что делала небольшая группа французских рыцарей в течение восьми—девяти лет в Иерусалиме? Почему только по прошествии этого довольно значительного времени им понадобилось заручиться поддержкой высших церковных инстанций и официально закрепить свой статус? Почему именно святой Бернар Клервоский, который считается основоположником мистического направления в средневековой христианской теологии, взял тамплиеров под свое покровительство? Ответы, даваемые на эти вопросы, объединяет лишь одно — все они строятся исключительно на домыслах и произвольной компиляции фактов и не имеют под собой никакой документальной основы. Так, Г. Делафорж, автор мистически окрашенной работы «Традиции тамплиеров в век Водолея», утверждает: «Действительная задача девяти рыцарей заключалась в том, чтобы обследовать это место (Храмовую гору. — Т. Н.) и отыскать конкретные реликвии или рукописи, которые отражали бы суть тайных знаний иудаизма и Древнего Египта, восходящих, возможно, ко временам Моисея…»[156] Другой увлеченный исследователь древних тайн Г. Ханкок считает, что отцы-основатели ордена тамплиеров, бывавшие в Иерусалиме до 1119 г., могли слышать рассказы о сокровищах древнего храма, якобы спрятанных на Храмовой горе, и легенду о том, что в ее недрах замурован ковчег Завета, бесследно исчезнувшая в глубокой древности главная иудейская реликвия. В век поголовной одержимости религиозными реликвиями находка такого драгоценного сокровища, как ковчег Завета, могла бы принести тамплиерам невероятное могущество.[157]

Таким образом, в соответствии с этими предположениями, команда Гуго де Пайена прибыла в Иерусалим для проведения раскопок на Храмовой горе. Возможно, высшие должностные лица Иерусалимского королевства — король и патриарх — были поставлены в известность об этой миссии и им были обещаны определенные «дивиденды» в случае успеха предприятия. Именно поэтому «бедным рыцарям Христа и храма Соломона» была предоставлена полная свобода действий в районе Храмовой горы. Кстати, израильские археологи, получившие возможность в 80-х гг. ХХ столетия обследовать подземелья Храмовой горы в южной части, упоминают об открытом ими входе в туннель, который, как они считают, был прорыт в XII в. и который уходит в направлении центральной части платформы Храмовой горы, то есть туда, где стоял храм. Мусульманские власти, в ведении которых находится сегодня вся Храмовая гора, не позволили ученым провести подробные раскопки, и им пришлось заложить вход камнями.[158] В таком состоянии он остается до сих пор.

Несмотря на отсутствие каких-либо доказательств, сторонники «археологической», а точнее, грабительской миссии тамплиеров считают, что франкским рыцарям удалось достичь определенных результатов: ковчега Завета они не нашли, но в 1126 г. Гуго де Пайен привез в Европу раскопанные им древние рукописи, в которых содержались утерянные архитектурные секреты строителей пирамид и иудейского храма. Более того, некоторые авторы полагают, что среди найденных рукописей, которые, по их мнению, принадлежали к периоду раннехристианской общины в Иерусалиме, имелись рисунки с изображением самого храма, каким его выстроил Ирод Великий. Вот эти бесценные находки тамплиеры предложили влиятельному аббату из Клерво в обмен на его поддержку и опеку. Он, в свою очередь, воспользовавшись доставшимися ему древними знаниями, внес большой вклад в развитие готического архитектурного стиля, для которого характерно воплощение сложных религиозных идей в совершенных геометрических формах и пропорциях. В исторических трудах иногда указывается на несоответствие сложных готических конструкций общему уровню развития строительных технологий в средневековой Европе. Это достаточный аргумент для авторов, утверждающих, что происхождение готики связано с раскрытием тайн древневосточных строителей. Информация, якобы почерпнутая из древних источников, позволила зашифровать множество сакральных тайн в архитектуре, например, Шартрского собора, к возведению которого, по ряду свидетельств, святой Бернар был причастен непосредственно.

Тайна рождения ордена тамплиеров продолжает будоражить умы любителей исторических загадок, особенно в контексте поисков сокровищ древнеиудейского храма и его главного достояния — ковчега Завета. Эта тема до сих пор остается очень популярной в западной литературе и кинематографе, множество организаций и обществ занимаются разгадкой одной из самых захватывающих исторических тайн. Одним из последних кладоискателей в Иерусалиме был англичанин Монтегю Паркер, в 1911 г. снарядивший экспедицию для поисков ковчега Завета. Он начал раскопки в Кедронской долине в районе Силоамского бассейна, рассчитывая прорыть туннель под Храмовую гору, но не нашел ничего, кроме захоронений, датируемых археологами ранним бронзовым веком.[159] Израильские ортодоксальные раввины также делали попытки пробиться в подземелья под Храмовой горой, пока их раскопки не были прекращены в 1981 г. по требованию мусульманских духовных властей.

Если уж в наш рационалистический век такая масса людей, не жалея интеллектуальных и материальных затрат, пускается на поиски сокровищ храма, то какова была притягательность идеи кладоискательства для не слишком просвещенного человека XII в., воспитанного в духе религиозного мистицизма и суеверных представлений. В авторитетном исследовании легенды о святом Граале известный психоаналитик Эмма Юнг указывала, что на захват Иерусалима в XII в. европейцев вдохновила отчасти вера в то, что в этом городе спрятаны какие-то могущественные священные и невероятно ценные реликвии. С ее точки зрения, «глубоко укоренившиеся представления о спрятанных сокровищах способствовали тому, что призыв к освобождению Гроба Господня нашел отклик у народа и стал побудительным мотивом для Крестовых походов, если вообще не главной их причиной»[160] Версия о том, что у истоков ордена храмовников стояла горстка авантюристов-кладоискателей, не кажется поэтому такой уж неправдоподобной, хотя многие профессиональные историки — исследователи Крестовых походов относят ее к разряду абсолютных домыслов.[161] Другое дело, что жизнь предъявила к «бедным рыцарям Христа и храма Соломона» совсем другие требования. «В них видели борцов во славу Божью, которые, чуждые всякого честолюбия, возвращались с битвы в тишину своих храмов; молящихся монахов, которые, однако, никогда не пользовались немой тишиной и безмятежностью монастырской жизни, людей, которые рвались в опасность и жаждали самопожертвования»[162]

К середине XIII в., по разным источникам, к ордену принадлежало от 15 тыс. до 30 тыс. человек, его доходы достигали 54 млн. франков,[163] но ничто не уберегло его от беспощадного разгрома в 1307 г. Против тамплиеров были выдвинуты обвинения в идолопоклонстве, занятиях черной магией и колдовством, в прочих грехах богоотступничества. Немалую роль в этом сыграло то, что с первых шагов деятельность ордена была окутана покровом секретности, дававшим простор для всевозможных измышлений. Так и вошел он в историю как тайный союз, секреты которого, может быть, так и не будут никогда разгаданы.

* * *

88 лет просуществовало Латино-Иерусалимское королевство. Это было весьма слабое государственное образование, унаследовавшее от своих европейских прототипов все недостатки раннефеодальной раздробленности и междоусобиц. Восточные бароны крепко держались за свои привилегии и активно противодействовали созданию сильной монархии. После смерти в 1174 г. последнего влиятельного иерусалимского короля Амальрика между двумя враждебными феодальными группировками развернулась борьба за установление преобладающего влияния при дворе. В одну из них во главе с графом Раймундом Триполийским входили в основном потомки старых, давно осевших на Востоке родов. Другая ориентировалась на недавно прибывшего из Пуату барона по имени Ги де Лузиньян, быстро завоевавшего себе прочные позиции благодаря женитьбе на сестре царствовавшего Бодуэна IV и ставшего таким образом главным претендентом на престол. Все историки сходятся во мнении, что противоречия между старыми, укоренившимися в восточной почве феодалами, и новыми пришельцами с европейского континента сыграли роковую роль в истории Иерусалимского королевства.

Для семей, живших десятилетиями в государстве крестоносцев и уже воспитавших здесь не одно поколение потомков, Восток и его жители стали естественной средой обитания. Хотя дружеские отношения в этой среде завязывались редко, но простые правила сосуществования соблюдать приходилось. Для того, чтобы выжить, удержать те завоевания, те личные владения, которые достались им в наследство от первых «рыцарей Христа», восточные бароны были вынуждены проявлять сдержанность и гибкость в отношениях с мусульманским миром. Напротив, новоприбывшие из Европы рыцари, еще не утолившие жажду наживы и плохо ориентировавшиеся в местных реалиях, были исполнены агрессивной воинственности. При поддержке военно-монашеских орденов, всегда готовых к беспощадному уничтожению мусульман, «новое», авантюристично настроенное дворянство подталкивало власти к необдуманным, опасным шагам. В битве при Хаттине (июль 1187 г.), когда фактически решалась судьба Латино-Иерусалимского королевства, именно упорство тамплиеров и стратегические просчеты ставшего королем Ги де Лузиньяна, не внявшего благоразумным советам опытных восточных баронов, привели крестоносцев к катастрофическому поражению.

Решающую роль в вытеснении крестоносцев из Иерусалима сыграла консолидация сил в мусульманском мире, те наступательные тенденции, которые демонстрировали мусульманские лидеры уже с середины XII в. Еще в 1144 г. сельджукские войска под командованием эмира Мосула Зенги отвоевали у крестоносцев Эдессу, положив, таким образом, начало изгнанию латинян с восточных земель. Затем последовал сокрушительный провал Второго крестового похода в 1147–1149 гг., в ходе которого, предприняв попытку штурма Дамаска, франки лишились своего единственного союзника в исламском мире Унура Дамасского.

Ответной реакцией мусульманского Востока на Крестовые походы явилось возрождение концепции джихада — священной войны против жестоких и коварных иноверцев. В этих исторических условиях требовался незаурядный лидер, способный сплотить и повести за собой под знаменем джихада разрозненные мусульманские народы. В 70—80-х годах XII в. самым могущественным властителем на Ближнем Востоке становится Салах-ад-Дин (1138–1193 гг.), само имя которого означало «праведник веры». Салах-ад-Дин, положивший начало династии Айюбидов, действительно, свято верил в справедливость джихада и в свою миссию освободителя иерусалимских святынь ислама. Талантливый воин и беспощадный политический интриган, он быстро возвысился в придворной иерархии благодаря не только своим личным способностям, но и протекции высокопоставленных отца и дяди. В свои 33 года Салах-ад-Дин захватил верховную власть в Египте, уничтожив всех своих политических противников. Через несколько лет он завоевал Дамаск и получил от багдадского халифа титул султана. В его распоряжении оказались огромные военные ресурсы на подчиненных им территориях от Месопотамии и Йемена до Сирии, Египта и Судана. Франкский Восток попал в окружение державы Салах-ад-Дина, и осуществление давно лелеемой мусульманской мечты о возвращении Аль-Кудса (это арабское название Иерусалима, означающее «Священный», известно с начала IX в.) становилось лишь делом времени.

Битва при Хаттине между Назаретом и Тивериадским озером стала прелюдией к походу на Иерусалим. Через три месяца после разгрома армии Ги Лузиньяна в конце сентября 1187 г. 60-тысячное войско Салах-ад-Дина расположилось лагерем на Масличной горе, с которой были хорошо видны увенчанные крестами «Купол скалы» и Аль-Акса. Наверное, вид оскверненных святынь укреплял воинственный дух исламских воинов лучше всяких проповедей и призывов. Франкский Иерусалим оказался совершенно беззащитным перед лицом мощного врага: большинство знатных вождей крестоносцев, включая короля Ги Лузиньяна, великого магистра тамплиеров Жерара де Ридфора, коннетабля Амори Лузиньяна, попали в плен к Салах-ад-Дину после галилейского сражения при Хаттине. Остатки войск бежали в Тир и укрылись за его стенами. Обороной Иерусалима руководил случайно оказавшийся в городе барон Балиан, принадлежавший к одному из самых известных и могущественных семейств латинского королевства, клану Ибелинов. Кстати, это родовое имя происходило от названия древнего города Явне (по-арабски Ибне), который за тысячу лет до крестоносцев являлся центром еврейской духовной жизни после разрушения иудейского Иерусалима и храма.

Балиан д’Ибелин попытался организовать сопротивление в осажденном городе, но иерусалимские ресурсы были настолько скудны, а силы врага настолько превосходили слабый городской гарнизон, что мудрый барон решил во избежание бессмысленного кровопролития и разрушения сдать город. 2 октября 1187 г., в день, когда мусульмане отмечали праздник ночного путешествия пророка Мухаммеда (Мирадж), войска Салах-ад-Дина победоносно вошли в Иерусалим. Завоеватели, в отличие от своих предшественников — «рыцарей Креста», — вели себя пристойно. Султан проявил снисходительность к «врагам истинной веры», хотя у него было гораздо больше оснований для ненависти и озлобленности, чем у крестоносцев-погромщиков в 1099 г. При мусульманском владычестве христиане хоть и были ограничены в некоторых гражданских правах, но продолжали жить в Иерусалиме и имели доступ к своим святым местам. Франки же не только изгнали мусульман из города, они отняли у них прекрасные храмы, сотни верующих лишились возможности преклонить голову и вознести молитву на священной горе. Это была уже не просто враждебная акция, это было кощунственное святотатство, оскорбление веры и самого благословенного Аллаха. В последующие столетия жестокая веронетерпимость крестоносцев не раз отзывалась иерусалимским христианам притеснениями со стороны мусульманских властей.

Ну а осенью 1187 г. расплачиваться за грехи всего «воинства Христова» пришлось самым неимущим иерусалимским жителям. Великодушие Салах-ад-Дина все же имело границы: каждому христианину разрешалось в течение 40 дней покинуть город, но предварительно заплатив выкуп. Если для богатых семей и церковных иерархов эти суммы не составляли проблем, то около 15 тыс. бедняков так и не смогли собрать требуемых денег и были проданы в рабство.[164] Причем арабские хронисты с возмущением отмечали, что богачи, в том числе и Иерусалимский патриарх, вывозили из города дорогостоящую поклажу, не делая при этом ни малейших попыток употребить ее для выкупа своих единоверцев. Больше участия к судьбе страдальцев проявил брат Салах-ад-Дина, который якобы потребовал отдать ему тысячу предназначенных для продажи в рабство пленников и тут же отпустил их Так ли это было на самом деле или мусульманские летописцы, выполняя, можно сказать, идеологический заказ, намеренно противопоставляли милосердие мусульман жестокосердию христиан, но на основе этих рассказов на Западе впоследствии появилось множество легенд о необыкновенном благородстве Салах-ад-Дина и даже о том, что он будто бы принял крещение.

Легенды остаются легендами, а исторический факт заключается в том, что растянувшийся на несколько десятилетий эксперимент крестоносцев в Иерусалиме нарушил складывавшуюся веками систему сосуществования религиозных сообществ. Межконфессиональные отношения в эпоху после крестоносцев уже никогда не вернутся в русло диалогического общения, свойственного мультирелигиозному иерусалимскому обществу в раннеарабский период. Впредь в отношении мусульман к Святому городу будет проявляться больше агрессивности, собственничества. Оскорбленное религиозное чувство будет постоянно взывать к мести, что в конце концов повлечет ущемление интересов христиан на Святой Земле.


Глава VI

Аль-Кудс

«Умереть в Иерусалиме — это почти то же самое, что умереть на небесах».

Из хадисов об Иерусалиме

С завоеванием Иерусалима Салах-ад-Дином история созданного крестоносцами Иерусалимского королевства не закончилась. Еще около ста лет продолжались попытки западного христианства вернуть Святой город. До последнего десятилетия тринадцатого столетия удерживали восточные бароны остатки своих владений в основном в прибрежной полосе Сирии и Палестины, а титул иерусалимского короля, у которого фактически не осталось никакого королевства, по-прежнему был предметом вожделенных притязаний не только местных сеньоров, но и европейских государей. Но ветер истории уже сменил свое направление, благоприятствуя мусульманскому наступлению.

Во время Третьего крестового похода (1189–1192), одним из предводителей которого был легендарный английский король Ричард Львиное Сердце, крестоносцы с большим трудом отвоевали у Салах-ад-Дина порт-крепость Акко на севере Палестины, ставший столицей второго Иерусалимского королевства. Король Ричард трижды пытался подойти к Иерусалиму, но каждый раз терпел неудачу. В конце концов, ему пришлось подписать мир с египетским султаном, и в том, что касается Иерусалима, Салах-ад-Дин пошел на единственную уступку: он позволил европейским купцам и паломникам посещать город в течение первых трех лет после установления мира.

На некоторое время в Палестине воцарилось относительное спокойствие. В 1204 г. Амори Лузиньян, носивший титул короля Иерусалима, и султан аль-Адиль, брат и преемник Салах-ад-Дина, подписали договор о разделе владений. Египет уступил крестоносцам города Яффу, Рамлу, Лидду и половину Сайды, чтобы несколько умерить их воинственный пыл и жажду реванша.

В 1217 г. Рим вновь собрал войска под свои знамена для нового крестового похода. Значительная по численности армия высадилась в Акко, но так и не смогла воспользоваться благоприятной ситуацией — войска султана аль-Адиля были разбросаны по разным частям его обширного государства. Как всегда, в рядах крестоносцев не было единства и согласия: местные франки не доверяли вновь прибывшим, европейские монархи и вельможи не могли согласовать свои действия, сменивший Лузиньяна иерусалимский король Жан Бриеннский не отличался ни военными, ни политическими талантами и не обладал реальной властью над сирийско-палестинскими сеньорами для того, чтобы возглавить эффективное наступление.

В конце концов, проведя в Палестине несколько бесплодных месяцев, армия крестоносцев перебралась в Египет в расчете на более богатую добычу. Здесь «рыцари Креста» атаковали крепость Дамиетту в дельте Нила — один из ключевых египетских городов. Осада затянулась почти на полтора года. За это время скончался египетский султан аль-Адиль, и к власти пришел его сын аль-Камиль. Напуганный натиском европейских армий султан, которому, с одной стороны, угрожало монгольское нашествие, а с другой — заговор придворных, решился на важный компромисс. Взамен на согласие снять осаду с Дамиетты аль-Камиль предлагал передать крестоносцам Иерусалимское королевство в границах 1187 г. и установить мир на тридцать лет. Казалось бы, такая беспрецедентная уступка мусульман должна была незамедлительно найти положительный отклик у «защитников Гроба Господня», но участники Пятого крестового похода мало походили на фанатично преданных делу освобождения Иерусалима рыцарей Первого крестового похода. Их больше волновали материальные богатства, которые можно было заполучить в Египте, нежели духовные реликвии Святой Земли. Папский легат Пелагий, фактически возглавлявший войско крестоносцев, был решительным противником каких-либо соглашений с сарацинами и главную цель видел в завоевании Египта как важнейшей цитадели ислама. Предложение султана, даже дополненное обещанием вернуть части Святого Креста, когда-то захваченные Салах-ад-Дином, было отвергнуто. Обуреваемые жаждой богатой добычи, крестоносцы упустили уникальный шанс без особых усилий получить «королевство за город».

Через некоторое время султан аль-Камиль, объединившись со своими братьями аль-Ашрафом, правителем Великой Армении, и Муаззамом Дамасским, нанес крестоносцам решительный удар в долине Нила и изгнал их из Египта. Пятый крестовый поход потерпел полный провал.

Однако крестоносные амбиции еще не угасли окончательно. Через несколько лет Рим стал связывать надежды на возвращение Святой Земли с германским императором Фридрихом II Штауфеном, которого современники наделили лестным прозвищем Stupor Mundi — Чудо Света. Что касается Иерусалима, он действительно совершил чудо — вернул его в лоно христианства мирным путем. Воспользовавшись междоусобными войнами на Востоке, император вступил в переговоры с султаном аль-Камилем, еще находясь в Европе, а затем, прибыв в Палестину, заключил с ним в 1229 г. договор сроком на 10 лет, 5 месяцев и 40 дней о передаче Иерусалима, Вифлеема, Назарета и некоторых других территорий под его управление. В свою очередь Фридрих II обязался оказывать помощь своим союзникам против их врагов, как мусульман, так и христиан.

Для папства такой оборот дела оказался совершенно недопустимым. Переход Иерусалима под власть германского императора, строившего грандиозные планы создания «всемирной» державы Штауфенов, не сулил Риму никаких перспектив контроля над Святой Землей. Тем более, что Фридрих был женат на дочери последнего титулярного иерусалимского короля Жана де Бриенна и являлся, по существу, законным претендентом на иерусалимский престол. Императора больше заботило расширение своих территориальных владений и укрепление экономических связей с Востоком, чем религиозные вопросы. За свою дипломатическую инициативу Фридрих II поплатился отлучением от церкви как злостный враг христианской веры.

В марте 1229 г. Фридрих II вступил в Иерусалим и в храме Гроба Господня сам возложил на себя корону. Папа Григорий IX не только запретил местному духовенству короновать его, но и наложил на город интердикт, то есть отменил богослужения в церквах Святого города, пока в Иерусалиме находился отлученный император.

Как когда-то халиф Омар, император Фридрих пожелал в первую очередь осмотреть Храмовую гору, которая, в соответствии с заключенным им договором, оставалась во владении мусульман. Он был любезным и просвещенным завоевателем: шутил по-арабски с сопровождавшими его местными жителями, восхищался архитектурой мечетей и даже обрушился с упреками на какого-то христианского священника, посмевшего войти в Аль-Аксу с Библией. Но, несмотря на источавшуюся им доброжелательность, на него смотрели сотни ненавидящих глаз, а вслед ему, как проклятье, неслись слова из Корана о том, что «Богу не свойственно иметь детей», направленные против христианского вероучения. Мусульмане не могли смириться с потерей Иерусалима, который после стольких войн и кровопролитий стал для них символом непобедимости ислама.

Не меньшую ненависть испытывали к самопровозглашенному иерусалимскому королю его единоверцы — тамплиеры и госпитальеры. Они не привыкли церемониться с «врагами веры Христовой» и считали проявление миролюбия недостойным крестоносца. Ходили даже слухи о том, что тамплиеры замышляли убить Фридриха. Но император пробыл в Святом городе всего несколько недель и спешно возвратился в Европу, где Папа предпринял наступление на его итальянские владения. Шестой крестовый поход 1228–1229 гг. тем и завершился.

Вражда между римскими прелатами и слишком амбициозным германским императором длилась еще долгое время. Его то возвращали в лоно церкви, то вновь предавали анафеме. Но Фридрих II, коронованный иерусалимский король, уже больше никогда не появлялся в своих восточных владениях. А между тем жизнь христиан в Иерусалиме в эти короткие десять с небольшим лет совсем не была похожа на относительно безопасное существование времен первого франкского королевства. Город оказался маленьким, изолированным анклавом в окружении озлобленного и враждебного мусульманского мира. Он постоянно подвергался набегам и ограблениям; еще более опасным стал путь христианских паломников из прибрежных районов в Иерусалим — уже некому было обеспечивать их охрану, как прежде. Ждать помощи из Акко и других еще сохранившихся приморских владений крестоносцев не приходилось. Остававшиеся там гарнизоны были малочисленны и слишком слабы.

По истечении заключенного Фридрихом II договора в 1239 г. один из правителей Айюбидской династии аль-Назир Дауд после непродолжительной осады изгнал христиан из города. Однако в этом же году он вернул им Иерусалим в благодарность за помощь, оказанную в его борьбе с египетским султаном. На этот раз европейцы не были столь снисходительны в отношении мусульман, как император Фридрих. Они захватили Храмовую гору, повесили колокола в Аль-Аксе и, к ужасу мусульман, заставили бутылками с вином, необходимым для литургической службы, весь священный камень в Куббат ас-Сахра. Но на сей раз торжество «рыцарей Креста» было кратковременным.

В 1244 г. султан ас-Салих Айюб, сын аль-Камиля, с которым германский император заключил в свое время такую удачную дипломатическую сделку, подступил к Иерусалиму с десятитысячной конницей хорезмийских наемников, бежавших из Средней Азии под натиском татаро-монголов. Иерусалим, в какой уже раз в своей истории, подвергся страшным разрушениям, христианское население беспощадно уничтожалось. На месте процветающего и богатого города опять остались руины, основное население бежало в приморские районы, а на иерусалимских холмах осталось не более двух тысяч жителей. Эпоха правления крестоносцев завершилась для Иерусалима очередной катастрофой. На многие века христиане в Святом городе становились гонимой и притесняемой общиной. Уже никогда, не считая трех десятилетий английского мандата в ХХ в., христиане не будут управлять Иерусалимом.

К концу XIII в. в Европе идея Крестовых походов практически изжила себя. Обращения Рима с призывами к отвоеванию Гроба Господня уже больше не находили ни отклика в крестьянских массах, ни поддержки знатных и богатых сеньоров. Два последних крестовых похода: Седьмой (1248–1254 гг.) в Египет и Восьмой (1270 г.) в Тунис под предводительством французского короля Людовика IX Святого преследовали не столько религиозные, сколько политические и экономические цели. Крестовые походы стали настолько непопулярны, что даже смерть Папы Григория Х, продолжавшего проповедовать «священную войну» во имя освобождения Иерусалима, современные хронисты объясняли его неугодной Богу восточной политикой: «Господь не захотел нового завоевания Святого Гроба, поэтому он и призвал к себе Папу».[165]

* * *

Возвращение мусульман в Иерусалим сопровождалось, как и смена властей во все прежние времена, большими изменениями во внутренней структуре и внешнем облике города. Крестоносцы осквернили святые места в Аль-Кудсе, нарушили исламские традиции благочестия и богопочитания. Поэтому Салах-ад-Дин и его соратники прежде всего принялись за очищение Храмовой горы и восстановление исламских святынь на ней. Работа предстояла огромная. Пришлось сносить внутренние перегородки в Аль-Аксе, ликвидировать особенно возмутившие мусульман отхожие места, построенные обитавшими на Храмовой горе тамплиерами. Со стен мечетей удалялись все христианские росписи и мозаика. В Аль-Аксе была воссоздана ниша для молений — михраб, замурованная крестоносцами, и установлен сделанный специально по заказу Салах-ад-Дина минбар — кафедра для ведущего службу имама. Многие века прекрасный образец искусства средневековых резчиков по дереву входил в сокровищницу мусульманской святыни, пока он не был полностью разрушен во время пожара в Аль-Аксе в 1969 г. Крест, снятый с «Купола скалы», мусульмане протащили волоком по всему городу в знак унижения враждебной веры. Салах-ад-Дин лично принял участие в окроплении святых мест очищающей розовой водой, специально доставленной из Дамаска.

Прошло более пяти столетий с тех пор, как мусульмане впервые завладели Иерусалимом. Тогда, в начале VII в., войска халифа Омара вступили в город, строившийся и живший исключительно по христианским правилам. Исламу еще предстояло утвердить в нем собственные религиозные и политические позиции. Отношение к иерусалимским христианам в те времена было окрашено некой почтительной завистью младшей по возрасту религии к более древним религиозным устоям и архитектурным канонам. Какое-то время христиане благодаря этому сохраняли свои владения и, пользуясь еще достаточно сильной византийской поддержкой, ограждали себя от мусульманских притязаний.

Теперь все изменилось, и мусульмане уже смотрели на христиан с презрением и враждебностью. Таков был печальный итог жестокого антимусульманского правления крестоносцев, нарушившего хрупкое равновесие во взаимоотношениях двух религиозных общин. Салах-ад-Дин вступил в Иерусалим под знаменем джихада — священной войны против иноверцев, которые теперь не могли рассчитывать на снисхождение. Над Иерусалимом земным должен был раз и навсегда восторжествовать Аль-Кудс. На службу этой цели была поставлена вся городская политика, включая строительное планирование и архитектуру зданий. Религиозная и национальная многоликость, свойственная Иерусалиму в раннеарабский период, в эпоху после крестоносцев постепенно сменялась сугубо мусульманским образом жизни.

До крестоносцев мусульманские постройки и вся жизнь мусульман были сосредоточены в основном на Храмовой горе и вокруг нее. Теперь наступающий ислам намеривался полностью вытеснить христиан с улиц Иерусалима. Начали со святая святых христианства, с храма Гроба Господня, неприкосновенность которого строго соблюдалась мусульманами в раннеарабский период. Мудро отвергнув предложения некоторых своих военачальников о полном разрушении храма, Салах-ад-Дин конфисковал северо-восточное крыло церкви, в котором располагался Иерусалимский патриархат. В нем был размещен приют для дервишей — мусульманских мистиков. Доходы от патриарших бань, находившихся неподалеку на нынешней улице Христиан, поступали в их распоряжение. Некоторое время христианам вообще был запрещен вход в их главный храм, но в конце концов Гроб Господень был передан под патронаж сирийских яковитов, которые казались Салах-ад-Дину наиболее покладистыми из всех местных христианских конфессий. С 1192 г. были восстановлены христианские паломничества в храм Гроба Господня, и это стало одним из важных источников доходов для мусульман. Отныне все иностранные паломники и даже местные христиане, желавшие посетить храм для молитвы, должны были платить специальную подать. Только на Пасху и в праздник Обретения Креста вход был свободным.

Патриарший квартал, который когда-то по настоянию Константина Мономаха был закрыт для мусульман, теперь полным ходом обживался солдатами и чиновниками Салах-ад-Дина. Напротив храма Гроба Господня часть госпитальных зданий иоаннитов была перестроена под мечеть Омара, которая до сих пор не то охраняет христианскую святыню, не то преграждает вход в нее. Через несколько лет после завоевания Иерусалима церковь Св. Анны, прекрасный памятник эпохи крестоносцев, была преобразована в мусульманскую школу и стала носить имя Салах-ад-Дина — эль-Мадраса эс-Салахийя. За ней сохранялись доходы с той собственности, которую закрепили за церковью и прилегающим монастырем крестоносцы. До сих пор арабская надпись на фасаде церкви сообщает об изменении ее предназначения в 1192 г.

Среди наследников Салах-ад-Дина не нашлось подобных ему сильных и решительных правителей, поэтому после его смерти в 1193 г. айюбидское государство, раздираемое враждой между недостойными потомками великого султана, медленно, но верно начало идти к своему закату. Слабость мусульманских правителей проявлялась и в их постоянной готовности использовать Иерусалим в качестве разменной монеты в отношениях с крестоносцами в расчете на поддержку европейских рыцарей в очередной внутренней распре. Неуверенность мусульман в своих силах удивительным образом отразилась на внешнем облике Иерусалима. Племянник Салах-ад-Дина аль-Муаззам питал к Святому городу большую любовь. Став султаном Дамаска, он избрал Аль-Кудс своей резиденцией и предпринял там ряд строительных проектов, в том числе на Храмовой горе. Но в 1219 г. аль-Муаззам отдал приказ о разрушении всех укреплений и стен вокруг Иерусалима. Дело в том, что он был неимоверно напуган новым продвижением европейских войск, высадившихся в Четвертом крестовом походе сначала в Акко, а затем в Египте. Лишая город укреплений, султан, по странной логике, считал, что таким образом он воспрепятствует укреплению в нем крестоносцев в случае, если они дойдут до Иерусалима. Результатом же его действий было резкое снижение числа жителей города, в панике бросавших свое имущество и бежавших в более безопасные места. Более трех веков вплоть до турецкого завоевания Иерусалим не имел стен, что, безусловно, сдерживало развитие средневекового города.

В то время как Иерусалим, лишенный своих укреплений, полуразрушенный и обезлюдевший после нашествия хорезмийских турок в 1244 г., переживал не лучшие дни своей истории, в Каире происходили события, которые в дальнейшем непосредственно отразились на судьбе Святого города. В 1250 г. египетский представитель Айюбидской династии Муаззам Туран-шах был убит заговорщиками-мамлюками, которые привели к власти своего собственного султана Муиза Айбека, ставшего родоначальником новой мамлюкской династии. Мамлюки появились в исламской империи в качестве пленных рабов-воинов, которых перепродавали арабам итальянские купцы, получавшие их от монголов. Арабы высоко ценили их отменные военные качества и безграничную преданность исламской вере, в которую обращались пленники. Со временем из мамлюкских воинов начали формироваться элитные армейские подразделения, а мамлюкские командиры стали неотъемлемой частью высшей феодальной аристократии. Мамлюкам удалось остановить монгольские армии, двигавшиеся на Египет, покончить с айюбидским правлением в Сирии и Палестине и к концу XIII в. окончательно вытеснить крестоносцев из их опорных пунктов на сирийско-палестинском побережье Средиземноморья. На два с половиной столетия мамлюки стали хозяевами Ближнего Востока.

Сирия и Палестина не представляли большого политического интереса для новых хозяев. Этими полуавтономными районами управляли местные правители, подчинявшиеся Каиру только в военных вопросах и в том, что касалось сборов налогов. Местную власть отличал высокий уровень коррумпированности и неэффективности, что, впрочем, характерно и для многих предшествующих и последующих периодов мусульманского правления в Иерусалиме. Землетрясения, войны, бедуинский разбой, болезни настолько разорили страну, что приехавший в первый раз в Палестину в 1260 г. еврейский ученый и мудрец Нахманид записал: «Палестина разрушена больше, чем другие страны, Иудея более разорена, чем вся Палестина, а Иерусалим самый разоренный из них из всех».[166]

Иерусалим, расположенный вдали от основных транспортных путей, в политическом и стратегическом отношениях оставался малозначимым городом внутри мамлюкского государства. Хотя в 1376 г. он получил статус столицы провинции, но в административной иерархии мамлюков он все же никогда не занимал столь же высокого места, как столица провинции Сирия — Дамаск. Это было время экономического упадка и обнищания иерусалимского населения. Высокие налоги, установленные Каиром, направлялись главным образом на укрепление мамлюкской армии. Иерусалим не обеспечивал себя сельскохозяйственными продуктами и часто страдал от нехватки продовольствия. Перепись населения, проведенная в мамлюкский период, свидетельствует о значительном сокращении численности населения в городе.

Как это ни странно, политическая маргинальность и экономический упадок не стали препятствием для превращения Иерусалима в центр мусульманской духовной жизни. После того как крестоносцы на десятилетия отлучили верующих от их святынь, религиозные чувства мусульман к Аль-Кудсу были особенно обострены. Ведь и в современном Иерусалиме представитель любой конфессии может подтвердить, что приверженность религиозных людей святым местам зачастую становится гораздо сильнее, если они оказываются недоступными.

Потребность мусульман приобщиться к священному месту, с которого Мухаммед вознесся на небо для беседы с Аллахом, выразилась в интенсивной застройке территории, примыкающей к Храмовой горе. Причем строить можно было только с севера и запада, так как южный и восточный склоны слишком круто обрываются в долину. В современном Иерусалиме сохранилось около 90 памятников той эпохи. Замечательные образцы мамлюкской архитектуры затерялись в узких улочках Старого города вдали от основных туристических маршрутов. Но и сегодня они напоминают нам о том возросшем пиетете, который испытывали вернувшиеся в город мусульмане к святыням на Храмовой горе. Места для строительства было мало, поэтому здания, — а в основном это были медресе — религиозные школы — строились ввысь, так, чтобы с верхних этажей обязательно открывался вид на «Купол скалы», созерцание которого должно было способствовать постижению мудрости Корана и содействовать духовному восхождению в Божественные выси. На самой горе разрешалось строить только султанам, поэтому верхние этажи некоторых медресе надстроены над северной колоннадой — портиком или даже над арками ворот, ведущих на священную гору.

Одним из самых ранних и красивейших памятников этой эпохи является медресе Танкизия, вплотную примыкающая к Хлопковым воротам Храмовой горы в конце улицы Цепи. Как свидетельствует надпись на фасаде здания, ее построил эмир Танкиз в 1328–1329 гг. Будучи в течение 28 лет (1312–1340 гг.) правителем Дамаска и вице-королем Сирии, он скопил огромное состояние, большую часть которого потратил на благоустройство и украшение Иерусалима. Из известных и сегодня сооружений в это время был построен фонтан для ритуальных омовений между Аль-Аксой и «Куполом скалы» на Храмовой горе. Однако труды эмира на поприще обустройства Святого города не спасли его от подозрений в предательстве, и в 1340 г. он был казнен в Александрии.

Медресе Танкизия, как и все здания мамлюкского периода в Иерусалиме, отличается необыкновенно красивым входом, который диссонирует с простотой и даже невзрачностью дошедшего до нашего времени здания. На фасаде выделяется сводчатая ниша, украшенная мукарнами — ячеистым сводом, внешне напоминающим разрезанные пчелиные соты. Ниша выложена каменной кладкой перемежающихся цветов и орнаментов, создающей впечатление богатой, но строгой нарядности. Красота мамлюкских построек была настолько привлекательна, что зимми — евреи и христиане — слагали вокруг них собственные легенды. Медресе Танкизия считалась в еврейской традиции зданием Синедриона времен второго храма и именно в этом качестве она упоминается в записках еврейских путешественников. Дворец Сит Туншук, расположенный на одной из соседних улиц, построенный знатной дамой Туншук монгольского происхождения во второй половине XIV в., описывается христианскими паломниками как здание, которое якобы было построено императрицей Еленой для рабочих, возводивших церковь Гроба Господня. Самые красивые места в Иерусалиме всегда приобретали ауру святости для всех верующих, связывавших их с историей именно своей религии, своего народа.

На протяжении многих веков медресе Танкизия служила мусульманам: в ней располагался и приют для дервишей и школа для сирот, а с конца XV в. в ней проходили заседания иерусалимского суда. До недавнего времени в здании, как и в Средневековье, размещалась религиозная школа. Однако теперь при входе во внутренний зал, украшенный редким для интерьера иерусалимских домов бассейном с фонтаном, первое, что бросается в глаза, — это армейские козлы, уставленные многочисленными винтовками. Вокруг снуют молодые ребята в форме израильских вооруженных сил. Медресе превратилось в караульное помещение, в наблюдательный пункт для израильских солдат, постоянно охраняющих подступы к Храмовой горе. Это здание практически нависает над площадью, примыкающей к Стене Плача, и в периоды обострения палестино-израильских отношений молящиеся внизу становились легкой мишенью для камнеметателей, устраивавшихся на крыше медресе. Израильские власти выселили палестинцев из дома, и нескоро, наверное, замечательный вид, открывающийся с его крыши на «Купол скалы», снова станет источником вдохновения для приобщающихся к истинам Аллаха Милостивого и Справедливого.

Еще в раннеарабский период Иерусалим привлекал к себе мусульманских теологов и юристов, философов и путешественников. В XIII–XIV вв. он опять становится одним из центров мусульманской учености. В местных медресе были представлены все основные школы исламского религиозного правоведения. Целые поколения мусульманских ученых, прошедшие подготовку в иерусалимских учебных заведениях, становились толкователями Корана и исламского права, разъезжались по другим городам обширного мусульманского мира.

Особой популярностью Иерусалим пользовался у исламских мистиков — дервишей. Они вели замкнутый, аскетический образ жизни наподобие христианских монахов и жили в специально строившихся для них преимущественно вокруг Храмовой горы обителях, называвшихся завия. Сохранились описания времяпрепровождения дервишей вблизи священных мечетей: в тени «Купола скалы» они могли часами возлежать, созерцая небеса, на которые вознесся Пророк, снова и снова повторяя девяносто девять имен Аллаха и бесконечно перебирая четки с девяносто девятью бусинами. Либо они пускались в безумные пляски, доводя себя до изнеможения в надежде слиться в экстатическом состоянии со Всевышним.[167] Иерусалимские жители считали, что дервиши обладают чудотворными силами, и обращались к ним за помощью в тяжелые времена.

За сравнительно короткий период (XIII–XIV вв.) внешний облик Иерусалима приобрел преимущественно мусульманские черты. Теперь лицо города определяли не христианские церкви и монастыри, а мечети, исламские религиозные школы — медресе, суфийские обители — ханака и просто жилые дома, построенные в соответствии с канонами арабской архитектуры. Христианские постройки приходили в упадок, добиться разрешения на их ремонт у мусульманских властей было крайне непросто, не говоря уж о том, чтобы получить возможность построить новую церковь или монастырь.

В то же время мусульманское строительство процветало. В Иерусалим, отдаленный от основных столичных центров, расположенный за пределами главного русла политической жизни, мамлюкские власти ссылали впавших в немилость сановников и провинившихся чиновников, и это давало новый импульс развитию строительных проектов. Ссыльные, как правило, богатые люди, передавали постройки городу в качестве вакфа — имущества, предназначенного для религиозных или благотворительных целей. Владения вакфа освобождались от налогов, но что было самым главным для опальных царедворцев, власти не имели права ни под каким предлогом выселить их из зданий, находившихся в собственности вакфа. Кроме того, статус вакфа обеспечивал как самому дарителю, так и его наследникам право получения доходов с подаренной собственности, а порой и хорошо оплачиваемое место смотрителя пожертвованного здания. Таким образом, благотворительность оборачивалась не только богоугодным делом, но и хорошей гарантией безбедного земного существования.

Возвращаясь в Иерусалим, мусульмане восстанавливали в нем традиции, прерванные господством франков. Вновь город становился пунктом притяжения для верующих не только при жизни, но и после смерти. Вновь богатые и знатные старались заранее обеспечить себе последний приют в Аль-Кудсе, причем чем ближе к священным мечетям, тем почетнее. Не только при жизни должен истинный верующий непрерывно созерцать святыни, но и в смерти частица их святости как бы переносилась на него. Целые улицы на подступах к Храмовой горе застраивались мемориальными мавзолеями, изящно украшенными арабской эпиграфикой и геральдическими эмблемами. Похоже, что собственный мавзолей в Иерусалиме становился для мамлюкской знати знаковым сооружением, символом всемогущества и святости, которые увековечиваются в загробной жизни. Благодаря этой средневековой моде археологи имеют возможность сегодня изучать многочисленные образцы монументальной архитектуры эпохи, а туристы просто любоваться прекрасными формами и воздушными орнаментами сохранившихся сооружений.

За фасадом мавзолея, как правило, скрывалось учреждение, в обязанности которого входило сохранение памяти о покойном, например, религиозный фонд, который должен был организовывать поминальные службы и медитации в память об умершем. Те, у кого были средства построить мавзолей и начертать на нем стихи из Корана, обеспечить после своей смерти жалованье профессиональному чтецу Корана, на долгие времена увековечивали память о себе в Иерусалиме — конечном пункте эсхатологического паломничества верующих.

Утверждая ислам как доминирующую религию в Иерусалиме, мусульманские власти не переставали опасаться возвращения христиан и видели в этом главную угрозу безопасности города. Знаменитый мамлюкский султан Бейбарс (1260–1276 гг.), прославившийся тем, что отразил нашествие монгольских армий на ближневосточные страны и отбросил монголов за Евфрат, в 1263 г. посетил Аль-Кудс. Его визит пришелся на пасхальное время, когда город был полон христианских паломников. Бейбарс нашел оригинальное решение для сдерживания потенциальной опасности, исходившей от христиан. Был учрежден новый праздник, посвященный пророку Моисею (наби Муса), который отмечался за неделю до христианской Пасхи и собирал в Аль-Кудсе и его окрестностях множество мусульманских паломников. Эти армии правоверных одним своим присутствием должны были устрашать христиан и напоминать им, кто хозяин в Иерусалиме.

Моисей, согласно библейскому рассказу, умер в земле Моавитской, но «никто не знает места погребения его даже до сего дня».[168] Видимо, исходя из этого, мусульмане построили в пустыне, к юго-востоку от Иерихона, небольшой храм, который стал почитаться как могила наби Мусы. К назначенной дате в Иерусалим стекались огромные толпы мусульманских паломников с флагами городов и провинций и с собственными музыкантами, главным образом барабанщиками и цимбалистами. После общей молитвы в мечети Аль-Акса процессия выходила из Иерусалима в направлении Иерихона к могиле пророка. Там в течение недели верующие молились, читали Коран, предавались медитации или просто пели и танцевали в честь пророка Мусы.

В XIX в. в противовес особенно возросшей после Крымской войны активности христианских держав в Иерусалиме местные палестинцы превратили этот заглохший обычай в красочный и шумный праздник, собиравший массы зрителей. В 1883 г. свидетелем этого театрализованного шествия оказался шотландский священник Дж. А. Уайли, подробно описавший свои впечатления: «Весь Иерусалим высыпал наружу, чтобы наблюдать за выходом паломников. В течение двух или трех часов беспрерывно из старых ворот Сарацин (Львиные ворота или ворота Св. Стефана) тек бесконечный людской поток, пока просторный склон Кедронской долины не укрыла плотная толпа людей — турок, арабов, коптов, армян, русских, греков и франков, потому что ни в одном городе мира не увидишь сразу столько разных национальностей, как в Иерусалиме во время Пасхи. Шеренга зрителей выстроилась на городской стене, а внизу, в долине большая толпа народу змеилась вокруг Масличной горы и на дороге в Вифанию в ожидании процессии паломников».[169] Наконец слабое эхо пушечного выстрела заставляло застыть в почтительном ожидании все это море тюрбанов и куфий, как будто сам пророк должен был вот-вот выйти из городских ворот. В сопровождении турецкой пехоты, под разноцветными знаменами из ворот показывалось церемониальное шествие высших городских чиновников. По-восточному красочно одетая группа, которую возглавляли паша и муфтий Иерусалима, спускалась в Кедронскую долину, где ее ожидали паломники, направлявшиеся к могиле наби Мусы. Паша обращался к ним с напутственной речью, и процессия отправлялась в путь. Богатые ехали в повозках, менее состоятельные — верхом на осликах, мулах и верблюдах, а бедняки шли пешком. По дороге в Вифании знатных паломников угощали кофе, и муфтий совершал молитву. Толпу паломников развлекали музыканты, дервиши, глотатели горячих углей. Заклинатели змей показывали свое искусство. Пожалуй, праздник больше походил на народное гуляние, чем на скорбное поминальное служение.

Праздник Наби Муса, возникший в XIII в. по политическим соображениям, в XX в. прекратил свое существование также по политическим мотивам. В 1936 г. в Палестине начались арабские волнения, направленные против британского присутствия. Одной из первых ответных мер английской администрации стало запрещение национального торжества, посвященного наби Мусе. Впоследствии в Иерусалиме, разделенном между Иорданией и Израилем, его восстановление было и неуместным и невозможным. В 1987 г., когда уже началась интифада — палестинская кампания неповиновения, — иерусалимский Вакф[170] под предлогом завершения ремонтных работ в комплексе Наби Муса предпринял попытку восстановить когда-то столь популярный праздник. Призыв иерусалимского духовенства, по некоторым сведениям, нашел отклик у 50 тыс. паломников, однако праздник так никогда и не возродился как общенациональное торжество палестинских арабов. И это не удивительно: в условиях перманентного палестино-израильского конфликта израильское правительство вряд ли когда-нибудь допустит такой массовый сбор мусульман в Иерусалиме.

* * *

Христианская жизнь в Иерусалиме в мамлюкские времена была отмечена явным преобладанием западного, латинского направления над восточными конфессиями. Хотя еще во времена владычества крестоносцев в 1142 г. между византийским императором и иерусалимским королем была достигнута договоренность о восстановлении права Константинополя назначать Иерусалимского патриарха, греческий патриарх вернулся в Иерусалим только с переходом его в руки Салах-ад-Дина. Латинский патриархат, напротив, с падением Иерусалима был перенесен в Акко и находился там до 1291 г., когда патриарх погиб в последнем бою крестоносцев на Святой Земле. Католический патриархат в Палестине был восстановлен только в 1847 г.

Непосредственно после изгнания крестоносцев мусульманские власти предпочли передать христианские святыни во владение православным грекам и другим восточным христианам. Однако в дальнейшем по мере развития широких торговых связей между египетскими султанами и европейскими купцами западные христиане приобрели мощную поддержку своих притязаний на святые места в лице итальянских негоциантов и европейских государей. Постепенно вопрос о владении святыми местами выходит за рамки внутреннего иерусалимского конфликта между восточной и западной церквами и превращается в проблему международного масштаба, которая в следующую историческую эпоху, в период османского владычества, неоднократно будет использоваться европейскими державами в борьбе за преобладание на Ближнем Востоке.

С начала XIV в. все более прочные позиции в Иерусалиме в качестве хранителей традиций западного христианства приобретают монахи-францисканцы. Впервые они появились на Востоке вместе с основателем ордена Франциском Ассизским в 1219 г., во время Пятого крестового похода. Святой Франциск присоединился к крестоносцам в надежде обратить в христианство египетского султана и тем самым положить конец крестовым войнам. Однако, в конечном итоге, ему удалось лишь получить от султана письмо, адресованное султану Сирии, в котором выражалась просьба оказать ему и его спутникам дружественный прием и разрешить монахам посетить святые места без уплаты обычных пошлин.

Члены братства францисканцев оставались на Святой Земле вплоть до окончательного изгнания крестоносцев в 1291 г. В начале XIV в. вмешательство арагонского и неаполитанского монархов, которые не только вели длительные политические переговоры с султаном Каира, но и не останавливались перед прямым подкупом мамлюкских властей, обеспечило последователям святого Франциска право проживания в монастыре на Сионской горе. Францисканцы, отличавшиеся от своих восточных единоверцев более высоким уровнем просвещенности и осведомленности в юридических вопросах, сумели убедить мусульманские власти в обоснованности своих претензий на храм Гроба Господня и храм Рождества в Вифлееме. Не сохранилось никаких официальных документов о передаче им прав контроля над главными христианскими святынями. Но, по свидетельству паломников, к середине века они имели резиденции в этих церквах; в их владении находилась часовня Гроба Господня. На стене в ней висела картина, изображавшая Воскресение Господне и коленопреклоненного святого Франциска. Европейцы, путешествовавшие по Святой Земле в XV в., отмечали, что францисканцы владеют не только ключами от усыпальницы Господней, но в их ведении находится также алтарь на Голгофе, скала в часовне Обретения Креста и усыпальница Пресвятой Богородицы у подножия Масличной горы. Восточная церковь, лишившись своей главной опоры — византийского покровительства, фактически потеряла все права на святые места, исторически принадлежавшие ей со времен Константина Великого. В 1342 г. Папа Клемент VI провозгласил орден францисканцев официальным хранителем христианских святынь на Святой Земле от имени всех католиков мира.

Хотя францисканцы составляли незначительное меньшинство христианской общины Иерусалима, они выполняли важные функции по обслуживанию паломников и обеспечению их пребывания в Палестине. Празднования Пасхальной недели в XV–XVI вв. были разрешены иеусалимскими властями только по католическому календарю. Восточным деноминациям предоставлялась возможность проводить пасхальные службы в храме параллельно с католиками на своих языках и в соответствии со своими обрядами.[171] Западная церковь одержала верх над восточной, но в то же время заложила фундамент для одного из самых драматичных иерусалимских конфликтов, который не преодолен и по сей день.

Правда, францисканские монахи в Иерусалиме оказались своеобразными заложниками мамлюкского государства. Как только европейцы предпринимали какие-либо антимусульманские действия, на их головы обрушивались репрессии. В 1365 г. госпитальеры атаковали Александрию со своей базы на Кипре. В ответ мусульмане арестовали всех монахов-францисканцев в Иерусалиме и выслали их в Дамаск, где они оставались до конца своих дней. Позднее, в 1422 г., морской инцидент, в ходе которого мамлюкские суда подверглись нападению со стороны каталонцев, послужил поводом для высылки францисканцев из Иерусалима в Каир. Сионский монастырь, а также построенная уже в XV в. церковь, отмечавшая место Тайной вечери, были снесены, а все просьбы францисканцев о сохранении на горе Сион христианских святых мест отклонены властями.

Братья-францисканцы, однако, не оставались в долгу перед своими притеснителями. Следуя несколько странному обычаю принятия мученичества, вошедшему в моду у католиков в Европе и Северной Африке в XIV в., группа иерусалимских францисканцев в 1391 г. добилась аудиенции у кади в мечети Аль-Акса. Представ перед ним, они объявили, что Мухаммед был не кем иным, как «распутником, убийцей, обжорой, грабителем, который считал, что цель человеческой жизни заключается в еде, блуде и облачении в дорогие одежды».[172] Поскольку по мусульманским законам оскорбление Пророка карается смертной казнью, то участники акции намеренно обрекали себя на гибель. Средневековые фанатики верили, что своей мученической смертью они навлекут на неверных смерть и проклятие.

В отличие от западных христиан, в которых еще жила агрессивная идеология крестового реванша, для евреев восстановление и консолидация мусульманского правления в Иерусалиме было благоприятным знаком. В Иерусалиме возродилась еврейская община. Евреи, по описаниям очевидцев, селились в районе Сионской горы, а также в пещерах Кедронской долины, где они занимались в основном гончарным делом. Со времени разрушения храма римлянами в 70 г. никогда число еврейских паломников не было так велико, как в мамлюкскую эпоху. Причем в начале XIII в. рабби Самюэль бен-Самсон, прибывший из Франции с группой еврейских поселенцев, рассказывает о том, как они проводили субботнюю молитву на Храмовой горе.[173] Но уже в конце XV в. в записках известного комментатора Мишны Овадия из Бертиноро появляются упоминания о том, что иерусалимские евреи добровольно следуют запрету на посещение Храмовой горы, так как они не прошли необходимого обряда очищения.[174] Опорная стена Храмовой горы не вызывает у известного иудейского ученого никаких эмоций, кроме вполне светского замечания, что нигде более ему не встречались такие огромные каменные плиты. Западная стена пока еще не стала главным местом поклонения для евреев.

Действительно, в этот период Средневековья главные еврейские святыни располагались не в Иерусалиме, а в Галилее. Там, вблизи города Цфат, превращавшегося в крупнейший центр изучения Каббалы — мистического течения в иудаизме, еврейские паломники почитали гробницы великих раввинов — бен-Закая и Акивы. К своему удивлению, они обнаруживали, что и сарацины поклоняются этим же гробницам. И это не было случайной и кратковременной местной особенностью. В наши дни гробница праматери Рахелли по дороге из Иерусалима в Вифлеем, гробницы патриархов в Хевроне одинаково чтимы и евреями, и мусульманами. Только общность святынь не способствует смягчению взаимной вражды, а молитвы, возносимые в честь одних и тех же святых, не приводят к примирению двух народов.

В 1267 г. Иерусалим посетил крупнейший еврейский философ Средневековья, знаток и толкователь Библии, каббалист и поэт Моше бен-Нахман, или Нахманид. Он родился и всю жизнь прожил в Испании, был уважаемым раввином еврейской общины. Но вот в Европе вошли в моду так называемые диспуты между христианскими и еврейскими теологами, которые церковь стремилась использовать для доказательства ложности иудейской веры. В 1263 г. Нахманид по просьбе короля Арагона Хайме I Завоевателя принял участие в одном из таких диспутов в Барселоне и блестяще защитил свою религию от нападок монахов-доминиканцев. Суд папской инквизиции обвинил его в возведении хулы на христианство и потребовал, чтобы король наказал дерзкого иудея. Только благодаря благосклонности монарха Нахманид избежал сурового приговора, но он все же был вынужден покинуть Испанию.

Престарелый ученый, которому в то время уже перевалило за семьдесят, уехал в Палестину. Здесь он завершил составление своих комментариев к Пятикнижию, в которых изложил совершенно новый подход к Святой Земле. Он призывал евреев диаспоры возвращаться на свою родину, жить и трудиться в Эрец-Исраэль, строить дома, заниматься земледелием и ремеслами, то есть возрождать землю предков своими руками. Он провозгласил поселение в Земле Израиля одним из важнейших предписаний Торы. Таким образом, в представлениях евреев о праведности, которая в предыдущие столетия связывалась главным образом с вознесением молитв в честь «небесного Иерусалима», с паломничеством в Святую Землю появился совершенно новый идеологический оттенок. Он возник в связи с происшедшими изменениями во взглядах евреев на свою родину.

Не случайно по времени они совпадают с той исторической эпохой, когда одна за другой терпели провал попытки крестоносцев восстановить свои позиции в Палестине. Комментируя строки из Книги Левит: «…опустошу землю [вашу], так что изумятся о ней враги ваши, поселившиеся на ней»,[175] Нахманид писал, что в них заключается благая весть для всех евреев. «Наша страна не принимает наших врагов… Ибо с тех пор, как мы ушли из нее, она не приняла ни одного народа. Все они пытаются поселиться в ней, но это вне их власти»[176]2. Интерпретируя Крестовые походы как еще одну попытку отобрать у евреев их землю, еврейский ученый полностью игнорировал их антимусульманскую суть. Для него было важно одно: поражение крестоносцев означает, что ни один народ не может долго владеть землей, которая свыше предназначена для еврейского народа.

Несомненно, призывы Нахманида к переселению в Эрец-Исраэль были связаны с усилением антисемитских настроений в Европе, жертвой которых стал он сам. Испытания, выпавшие на его долю в Испании, оборачивались непримиримыми установками в адрес жителей и хозяев Палестины: «…ибо мы призваны разрушить эти народы, если они пойдут на нас войной. Если же они пожелают жить в мире, мы установим с ними мир и позволим им остаться на определенных условиях. Но мы никогда не оставим нашу землю в их руках..!».[177] Так в глубоком Средневековье возникают зачатки идеологического течения, которое через шесть веков будет названо сионизмом и поставит своей целью переселение всех евреев на историческую родину. Однако даже великий мудрец не смог избежать высокомерно агрессивного тона по отношению к другим народам, населявшим Палестину.

Иерусалим поразил ученого своим бедственным положением. Для налаживания жизни еврейской общины Нахманид построил в городе синагогу, которая, по предположениям археологов, первоначально находилась на Сионе. Позднее она была перенесена вглубь города, на место бывшей церкви крестоносцев. Сегодня развалины синагоги, носящей имя Рамбана (принятая в иврите аббревиатура от рабби Моше бен-Нахман), находятся в центре Еврейского квартала Старого города. От первого средневекового здания почти ничего не осталось, но памятником выдающемуся иудейскому философу Нахманиду служат многочисленные иешивы — религиозные школы и синагоги, окружающие старинные развалины. Ведь именно Рамбан возродил еврейскую общину в Иерусалиме, открыл в заброшенном, захолустном городе школу и благодаря ему в течение двух следующих столетий Святая Земля вновь стала центром еврейской учености.


Глава VII

Город в Османской империи

«О вы, которые уверовали! Не берите друзьями тех, которые вашу религию принимают как насмешку и забаву, из тех, кому до вас даровано писание…»

Коран — Сура 5:62

К началу XVI в. мамлюкское государство уже утратило бесспорную власть над ближневосточными странами. Из Малой Азии надвигалась новая мощная сила — турки-османы. Основателями великой империи были потомки тюркских племен, которые еще в Х—ХI вв. двинулись из Средней Азии на запад в поисках новых земель и богатой добычи. Во второй половине ХIII в. правителем небольшого государства, расположенного на землях к востоку от Олимпа Вифинского в Малой Азии, стал Осман I, давший название Османской, или Оттоманской, династии, как ее стали впоследствии называть.

В начале ХIV в. Осман I отвоевал у Византии ее последние владения в Азии и захватил ряд византийских городов на берегу Черного моря. Его преемники, которые стали называть себя султанами, на протяжении этого столетия неуклонно расширяли свои владения в Азии. Свою столицу они основали на европейском континенте, в Адрианополе. К середине следующего XV столетия власть султана уже распространялась на весь Балканский полуостров вплоть до Дуная. В конце мая 1453 г. христианский мир потерпел свое самое страшное поражение — пал Константинополь. Османская империя превращалась в могущественную сверхдержаву средневековья, и ее экспансионистские устремления распространялись также на Северную Африку и весь Арабский Восток. Решающие сражения между османами и мамлюками произошли в 1516 г. в Северной Сирии близ Марж Дабик и недалеко от Каира. Мамлюкам было нанесено сокрушительное поражение. Их традиционное оружие — меч и лук, — принесшее им когда-то столь блестящие победы, оказалось бессильным перед использовавшимися турками пороховыми мушкетами и артиллерией. В течение нескольких месяцев над всей Сирией и Палестиной было установлено турецкое владычество.

В 1517 г. Иерусалим на следующие четыре столетия стал частью Османской империи. Султан Селим I Грозный, как и его исторический предшественник и единоверец, второй арабский халиф Омар I, завладел Иерусалимом без кровопролития. Только в VII в. ключи от Святого города мусульманским завоевателям вручал на Масличной горе христианский патриарх, а в ХVI в. новый владыка получил их, вступив в Газу, вместе с ключами от других палестинских городов. Этой своеобразной демонстрацией пренебрежительного отношения к Иерусалиму отмечено начало длительной эпохи упадка и забвения города, когда-то славившегося на весь Ближний Восток. Правда, легенда все же приписывает Селиму I особое, благоговейное отношение к городу Дальней мечети. Согласно преданию, прибыв в Иерусалим и получив ключи от «Купола скалы» и Аль-Аксы, султан распростерся на земле, как во время молитвы, и воскликнул: «Благодарение Богу! Святилище первой киблы принадлежит мне!».[178]

Любые изменения в судьбе Иерусалима всегда глубоко волновали еврейскую диаспору. И на сей раз не обошлось без всевозможных домыслов о чудесных предсказаниях Селиму I о том, что именно ему предначертано покорить Иерусалим. Еврейский историк Иосиф Самбари, живший в ХVII в. в Египте, приводит рассказ о том, что якобы за два года до того, как турецкий султан завоевал Иерусалим, этот успех был предсказан ему ученым раввином по имени Соломон Дил-Мидраш. Основываясь на созвучии имени Селим еврейскому слову «шалом», что означает «мир», рабби Соломон указал султану на строки из Книги пророка Михея: «И будет Он мир. Когда …придет в нашу землю…».[179] Трудно сказать, руководствовался ли ученый рабби патриотическими или своекорыстными интересами, но ясно одно: с приходом турок евреи связывали установление более благоприятной для себя ситуации в Святом городе.

Турки пришли в Иерусалим не в лучшие для него времена. По мере деградации мамлюкского правления город превращался в заброшенный, мало развитый экономически, плохо управляемый населенный пункт. К тому же, не имея достойных укреплений, он постоянно жил под угрозой бедуинских грабительских набегов. К началу османского периода население города, истребляемое войнами, голодом, болезнями сократилось до 4 тыс. человек. Иерусалим оставался второстепенным городом и в составе Османской империи. Правда, с учетом его религиозного статуса сам город и прилегавший к нему район были выделены в особый санджак,[180] но в экономическом и политическом плане его затмевали такие города, как Дамаск, Алеппо, позднее Акко, ставшие центрами пашалыков, на которые турки разделили Сирию и Палестину. Наместники султана назначались из Константинополя, переименованного турками в Стамбул. Они отвечали за порядок на всей подведомственной территории, по своему усмотрению устанавливали и собирали налоги, распределяли поместья, творили суд и расправу. Должности провинциальных правителей считались в высшей степени доходными, и коррумпированное османское чиновничество торговало ими без зазрения совести. Дамасский пашалык и Иерусалимский санджак в этом отношении были лакомыми кусками, так как значительную часть их населения составляли немусульмане, которые облагались высокими налогами. Кроме того, паша получал большие доходы благодаря тому, что Иерусалим был важным пунктом остановки мусульманских паломников из Северной Сирии, совершавших хадж в Мекку. Христианские паломники, поток которых особенно увеличивался на Рождество и Пасху, платили установленную пошлину при входе в храм Рождества в Вифлееме и в храм Гроба Господня. К тому же власти не гнушались любыми поборами с христиан и евреев в Иерусалиме, когда те обращались с просьбой о строительстве, ремонте или другом благоустройстве принадлежавшей им собственности.

Центральные власти не стремились заселить присоединенные провинции этническими турками. Из Стамбула заполнялись высшие административные должности, присылались сборщики налогов. В иерусалимской Цитадели — крепости, находившейся у нынешних Яффских ворот, располагался небольшой турецкий гарнизон, численность которого, по сохранившимся письменным свидетельствам, в 1660 г. не превышала 90 человек.[181] Но ключевые позиции в хозяйственной и религиозной жизни Иерусалима оставались в руках нескольких местных мусульманских семей, которые монополизировали не только сельскохозяйственную и торговую сферы, но и распределение доходных должностей кади, имамов, чтецов Корана. Возвышение этих арабских мусульманских, а также христианских кланов началось еще в айюбидско-мамлюкский период, когда, являясь данниками Каира, они получили возможность приобретать огромные земельные угодья и завладели всеми высшими должностями в политической и религиозной системе страны. Иерусалимские кланы сохраняли свое значение и в ХХ в. Представители таких палестинских семей, как Хусейни, Халиди, Алами, унаследовали от своих предков господствующие позиции в экономике и играли важную роль в политической истории палестинского народа.

* * *

«Золотым веком» для Иерусалима в период турецкого владычества стало время правления султана Сулеймана I Кануни, или Сулеймана Великолепного (1520–1566 гг.). Ни один из турецких правителей не уделял городу столько внимания и не вложил в него столько средств, как этот честолюбивый и властный тезка царя Соломона (мусульманское имя Сулейман эквивалентно еврейскому Соломон. — Т. Н.). Кажется, и султан и его подданные действительно считали библейского царя своим не слишком отдаленным предшественником. По крайней мере, в надписи, сохранившейся на фонтане, построенном при Сулеймане на Храмовой горе, он по-восточному пышно прославляется как «второй после Соломона правитель мира».

Сулейман Великолепный оставил неизгладимый след в истории Иерусалима, восстановив городские стены и укрепления, которые являются «визитной карточкой» Святого города во всем мире вот уже пятое столетие. Как утверждает легенда, султан вовсе не имел намерений облагодетельствовать Иерусалим. Наоборот, он обложил горожан непомерными налогами и думал только о том, как бы заставить их платить еще больше. Неожиданно ему приснился сон, будто на берегу Иордана на него напали хищные львы и разодрали его на куски. Обеспокоенный султан призвал своих мудрецов, чтобы они растолковали ему загадочное видение. Один из старых шейхов, узнав, что Сулейман замышлял наказать жителей Иерусалима за неуплату налогов, сказал: «…знай, что Иерусалим во все времена был Святым городом для Аллаха…Там восседали на троне избранные и помазанные им Давид и Соломон и их потомки. На их печатях были изображены львы, их царские престолы охраняли львы. А теперь ты замышляешь зло против Святого города, и Аллах предупреждает, что нашлет львов, которые погубят тебя! Чтобы благословение Аллаха не оставило тебя, прояви доброту и снисхождение к Святому городу, иначе несчастье постигнет нашего властелина».[182] Тогда султан отправился в Иерусалим, чтобы выяснить, каким образом он может искупить свои злые намерения. Увидев, что укрепления города разрушены и сожжены, он решил построить вокруг Иерусалима новые стены.

Впоследствии, как гласит предание, Сулейман велел украсить одни из ворот восстановленной стены фигурками львов в напоминание о своем вещем сне. Львиные ворота в восточной стене Старого города до сих пор служат входом на одну из самых главных достопримечательностей Иерусалима — от них начинается Виа Долороза — Крестный путь. Что касается фигурок животных, хорошо различимых на фронтоне ворот, то современные археологи установили, что это совсем не львы, а пантеры, которые являлись составной частью герба мамлюкского султана Бейбарса. Возможно, они украшали располагавшееся неподалеку от Львиных ворот здание, которое было разрушено во время строительства стены в XVI в. Как это было принято в Иерусалиме испокон веку, остатки предыдущих построек использовались в новом строительстве, и каменные изваяния перекочевали с мамлюкского дворца на оттоманские ворота.

В фольклорной трактовке любое важное событие в Иерусалиме связывается с проявлением высшей воли, с Божественным указанием, полученным тем или иным путем. Однако если оценивать факты с земных позиций, то окажется, что действия османских властей были мотивированы вполне практическими политическими соображениями. Время правления Сулеймана I характеризовалось активным наступлением турок в Западной Европе, войска которых доходили вплоть до австрийской столицы Вены. Реакцией на мусульманское продвижение стало возрождение при европейских дворах идеи новых крестовых походов на Восток, отвоевания Иерусалима и возвращения его в лоно христианства. Именно угроза европейского крестового реванша заставила султана принять решение о восстановлении фортификационных сооружений Иерусалима, которые могли бы защитить город в случае наступления христианских армий.

Многие годы исследователи иерусалимской истории считали, что стены Сулеймана Великолепного являются совершенно оригинальной постройкой, поскольку до него на протяжении трех веков город, как известно, не имел укреплений. Однако новейшие археологические изыскания показали, что турецкие строители фактически реконструировали старые стены, используя в некоторых случаях хорошо сохранившиеся секции, а в других, — надстраивая стены XVI в. на более древних основаниях, оставшихся от предыдущих эпох. За небольшими исключениями положение Сулеймановых стен, в целости и сохранности дошедших до наших дней, идентично иерусалимским укреплениям во времена Фатимидов, крестоносцев, Айюбидов и мамлюков, то есть фактически оно было задано еще в ХI в., а в некоторых случаях и в более ранние эпохи. Так например, секция северной стены с Дамасскими воротами располагается непосредственно над древним трехарочным входом в город, который в основном весь ушел под землю, и только верхняя часть малой левой арки отчетливо вырисовывается на фоне стены. Такие трехарочные ворота, являющиеся типичной деталью римской архитектуры, могли быть возведены здесь при императоре Адриане, построившем Элию Капитолину на месте Иерусалима, а возможно, они относятся и к более раннему иродианскому периоду.[183]

Строительство стен продолжалось несколько лет, между 1536 г. и 1541 г. На него расходовались такие большие средства, что некоторые историки даже высказывают предположение, что чрезмерные затраты на иерусалимское строительство были в числе тех причин, которые тормозили наращивание турецкого наступления в Европе. Как только султан убедился, что ему больше не угрожает новый крестовый поход, он прекратил вкладывать средства в укрепление Иерусалима

Протяженность новых городских стен превышала 4 км. Правда, остались недостроенными 18 из 35 запроектированных башен, но в целом иерусалимская стена была выполнена с гораздо большей архитектурной изобретательностью, чем это было принято у турок. Видимо, сказалось особо почтительное отношение мусульман к священному городу — месту восхождения Мухаммеда к Аллаху во время его ночного путешествия. По некоторым предположениям, придворный архитектор султана Синан-паша, славившийся своим искусством, лично принимал участие в строительстве Дамасских ворот. Искусно украшенные зубцы, прекрасная каменная резьба по фасаду выделяют это сооружение как замечательный памятник османского зодчества не только в Иерусалиме, но и во всем Сирийско-Палестинском регионе. Со времен Сулеймана Великолепного стоят и все другие ворота Старого города, за исключением Новых ворот в северо-западной части стены, построенных уже в XIX в.

Удивительно, что легендарная гора Сион, с именем которой связана древнейшая история Иерусалима, осталась за пределами новой стены. История не сохранила достоверных объяснений этого странного упущения. То ли строители не укладывались в сроки, установленные Сулейманом, и решили сэкономить время, обойдя этот участок, то ли им не хватило средств. Но как бы там ни было, фольклорный рассказ утверждает, что султан, прибывший с инспекционной миссией в Иерусалим по завершении строительства, был страшно разгневан, обнаружив, что могила Давида на Сионской горе оказалась вне стен города. Архитекторы будто бы оправдывались, что не имели понятия об ее святости для мусульман. Однако, как говорит арабская пословица, «оправдываться хуже, чем быть виноватым», и Сулейман без всякого снисхождения к грандиозной работе, выполненной строителями, приказал казнить их. Имена двух несчастных зодчих затерялись в истории, но у самых Яффских ворот под сенью кипарисов есть две безымянные могилы, в которых, по передаваемому из поколения в поколение преданию, покоится их прах.[184]

В XIX в., когда началось интенсивное строительство за пределами Старого города, у местных властей возникла идея разобрать стены и продать их поставщикам камня. Наверное, нашлись «предприимчивые» головы, сообразившие, что эта сделка может принести солидные барыши.

Спустя столетие, в 1967 г., на следующий день после захвата израильтянами Старого города во время «шестидневной войны» бывший глава правительства Д. Бен-Гурион, который никогда не питал к Иерусалиму сентиментальных чувств, призвал разрушить стены города, «потому что они не являются еврейскими, и таким образом утвердить преемственность еврейского контроля как над территорией внутри них, так и за их пределами».[185] К счастью, здравый смысл восторжествовал и над разрушительными замыслами некоторых израильских политиков, стремившихся любыми средствами превратить Иерусалим в сугубо еврейский город, и над корыстными интересами османских правителей. Величественные иерусалимские стены по-прежнему охраняют святыни трех религий. Они несут в себе наследие времен первого и второго иудейских храмов, римской Элии Капитолины, Иерусалима византийцев и крестоносцев, священного мусульманского города Дальней мечети. Недаром известный английский писатель Грэм Грин назвал его «величайшим из уцелевших в мире» («the great survivor of the world»).

Укрепляя город, османы достроили и усовершенствовали Цитадель — крепость, которая, по предположениям археологов, была возведена на месте роскошного дворца Ирода Великого. К XVI в. в западной части Иерусалима сохранялись фортификационные сооружения, относившиеся в основном к периоду крестоносцев и ко временам мамлюкских султанов. Исследователи, основываясь на записях паломников, считают, что вид Цитадели конца мамлюкского периода почти идентичен ее современному виду.[186] Османы достроили лишь башню Яффских ворот, а также минарет в южной части Цитадели. В XIX в. его стали почему-то называть башней Давида, хотя на протяжении многих веков это имя было закреплено за массивной прямоугольной башней в северной части крепости.

В литературном памятнике «Путешествие московских купцов Трифона Коробейникова и Юрия Грекова», описывающем иерусалимские достопримечательности глазами русских паломников XVI в., есть рассказ и о Цитадели: «…дом Давида пророка и царя, возле градскую стену; а круг дома ров копан, как у города, и вымурован, а через мост камень веден, а на мост из дома во врата великия, как градския, а в тех вратах пушки лежат и сторожи, а Христиан в тот дом не пускают, а стоят у того двора Турки и янычары».[187] Судя по рассказу русских путешественников, Цитадель, как и в более ранние века, по-прежнему связывалась с именем библейского основателя Святого города, а долина под западной стеной упоминается ими как место, где «хощет поити река огненная в день Страшного суда»,[188] то есть имеется в виду Гиномская долина, в которой, по преданию, в день Страшного суда разверзнется «геенна огненная». Обычное крепостное сооружение оказывается святым местом для христианских паломников, куда они, вопреки ими же упоминаемому запрету, все же проникли, видимо, подкупив турецкую стражу.

Вплоть до самого конца XIX в. Цитадель сохранялась в том виде, в каком ее увидели путешественники из далекой Руси в XVI в.: со всех сторон она была окружена глубоким рвом, городская стена, пересекавшая ров, соединяла Яффские ворота с внутренней частью крепости. В 1898 г. в Иерусалим с официальным визитом прибыл кайзер Вильгельм II. Этому визиту турецкий султан Абдул Гамид II придавал очень большое значение и постарался сделать все, чтобы высокий гость остался доволен. Во избежание неудобств при въезде Вильгельма и его семьи в Старый город часть рва у Яффских ворот была засыпана, городскую стену в этом месте разобрали. Через образовавшийся проем кайзер триумфально вступил в Святой город верхом на коне, что, по традиции, являлось привилегией только победителя.

Бесцеремонное обращение с иерусалимскими памятниками ради помпезной демонстрации германских амбиций не осталось незамеченным в Европе. Английский писатель и публицист Дж. Честертон, известный критик гегемонистских устремлений Германии, писал, что на всей этой истории лежит отпечаток варварского жертвоприношения вечного в угоду временному. «Христиане создали храм Гроба Господня, мусульмане создали мечеть Омара, а вот что создала самая просвещенная культура в конце великого века науки. Она создала огромную дыру», — язвительно замечал он в своей книге «Новый Иерусалим».[189] Эта брешь в стене существует до сих пор. Вряд ли ее когда-нибудь ликвидируют ради восстановления целостности исторических стен: ведь теперь здесь проходит оживленная автомобильная трасса, по которой в Старый город въезжает и общественный транспорт, и многочисленные частные машины, и кортежи высокопоставленных гостей израильского правительства, направляющихся на осмотр иерусалимских святынь. Современная жизнь освоила и приспособила под свои нужды эту дорогу, хотя она и нарушает стройность иерусалимского исторического ансамбля.

Общее состояние процветания и благополучия Османской империи при Сулеймане Великолепном проецировалось и на Иерусалим. Центральные власти вкладывали большие средства в улучшение такой ключевой хозяйственной сферы, как городская система водоснабжения. Были очищены и восстановлены древние акведуки, шедшие через весь город к Храмовой горе. До сих пор улицы Мусульманского квартала, прилегающие к ней, украшают фонтанные ниши, в декоре которых использованы фрагменты каменной резьбы из построек эпохи крестоносцев.

В Иерусалиме налаживалась пришедшая в упадок торговля, на основе использования местного сырья развивались такие производства, как льнопрядение и мыловарение. Благодаря турецкой опеке город становился более безопасным местом для жизни, чем сельская местность. Благоприятная среда обитания притягивала людей, и население Иерусалима стало расти. К середине XVI в., по османским переписям, в городе проживало около 13,5 тыс. человек.[190] Конечно, по сравнению с периодами наивысшего расцвета Иерусалима, когда в нем насчитывалось несколько десятков тысяч жителей, это было небольшое поселение, и только его особенный религиозный статус придавал ему вес и значимость в глазах османских властей.

При Сулеймане Великолепном были проведены большие реставрационные работы на Храмовой горе в главном мусульманском храме «Куполе скалы». Известно, что первоначально здание было облицовано мозаикой, которая фактически не обновлялась с тех пор, как оно было построено в VII в. Ко времени появления в Иерусалиме турок Куббат ас-Сахра утратила свое блистательное великолепие, так как большая часть мозаики погибла под воздействием иерусалимского климата. Сулейман приказал своему придворному архитектору Синану облицевать храм цветной керамической плиткой. Она была доставлена из турецкой Анатолии, где ее производством занимались жившие там армяне, тщательно охранявшие секреты своего мастерства. Четыре века яркие голубые, зеленые, белые, желтые плитки украшали фасад «Купола скалы», пока не были заменены во время реставрации 1956–1962 гг. на новые, кстати, также привезенные из анатолийского города.

К началу XVI в. в мусульманской теологии за Иерусалимом окончательно и неоспоримо закрепляется место третьего по значению Святого города после Мекки и Медины. После эпохи крестоносцев, когда поклонение возвращенному в лоно ислама Аль-Кудсу приняло особенно массовую форму, некоторые арабские теологи стали выражать беспокойство, как бы зияра (посещение) Иерусалима не уменьшила пыл верующих в выполнении их первостепенной обязанности — хаджа в Мекку и Медину. Они указывали, что скала на Храмовой горе не равнозначна Каабе в Мекке, возле которой и должны совершаться священные ритуалы. Посещение же Иерусалима является не более, чем частным делом каждого мусульманина, тогда как хадж — его святая обязанность, завещанная Мухаммедом. Вопреки стараниям некоторых ученых мужей принизить священную роль Аль-Кудса в мамлюкский период возродилась старинная традиция составления хвалебных текстов (Фада иль Аль-Кудс), воспевающих святость Иерусалима и призывающих мусульман к благочестивому посещению города. Мусульманское паломничество, видимо, не без влияния христианства принимало более организованные, упорядоченные формы: появлялись специальные путеводители по городу, которые предлагали набожным гостям определенные места для совершения молитвы и чтения строк из Корана.

В утверждении сакрального значения Иерусалима для мусульман большую роль сыграла работа арабского историка Муджир-ад-Дина (1456–1522 гг.) о святых местах Иерусалима и Хеврона. В ней собрано множество мусульманских легенд и верований, сложившихся за девять веков существования ислама на Святой Земле. Без этих рассказов мы бы не имели сегодня представления о некоторых интереснейших, но навсегда утраченных святынях, которым поклонялись средневековые последователи пророка.

В 1916 г. во время Первой мировой войны командующий турецкими войсками в Палестине Джамаль-паша изъял из «Купола скалы» и вывез в неизвестном направлении яшмовую плиту, которую мусульмане называли Камнем рая. Она была вделана в пол храма вблизи священной скалы, и, по местным поверьям, считалось, что под ней открывается вход в рай. По всей видимости, плита относилась к периоду крестоносцев. На ней сохранялись крепежные дырочки для гвоздей и несколько гвоздей. Мусульмане рассказывали, что их вбил сам пророк Мухаммед в память о своем ночном путешествии в Иерусалим. Затем он наказал архангелу Гавриилу стеречь реликвию, ибо как только из нее пропадет последний гвоздь, мир погибнет. У Муджир-ад-Дина сказано также, что прямо под Камнем рая находится могила царя Соломона.[191] В какой бы восторг пришли археологи, если бы это было действительно так! До сих пор ни одна из многочисленных гипотез о месте захоронения первых израильских царей не нашла сколько-нибудь достоверного подтверждения.

Особенно много суеверий в средневековом Иерусалиме было связано с Полумесяцем — исламским символом, венчавшим «Купол скалы». Причем не только мусульмане, но и христиане и евреи верили, что он мистическим образом предвещает те или иные события. Христианский путешественник рассказывал, что в 1652 г. весь Иерусалим был напуган тем, что Полумесяц на «Великой мечети» четыре раза повернулся с юга на запад. Рассказчик хорошо понимал, что никаким ветрам и штормам не под силу сместить этот огромный массивный шпиль, весящий более 300 фунтов (около 130 кг). Однако в Иерусалиме распространившийся слух вызывал массу толкований: турки были уверены, что это предзнаменование расширения их империи на запад и обращения всех христиан в истинную мусульманскую веру; монахи же тайком передавали друг другу противоположную весть — знамение говорит о том, что скоро с запада придут христианские армии и завладеют Святой Землей.[192]

Харам аш-Шариф (арабское название Храмовой горы, введенное в обиход, по мнению некоторых исследователей, при турках) оставалась центром мусульманской духовности и в османский период. Турецкий путешественник Челеби, побывавший в Иерусалиме в 1648 г., насчитал на Храмовой горе и в окружавших ее медресе 800 имамов и проповедников, имевших официальное жалованье. В мечетях служили более 50 муэдзинов и несчетное число чтецов Корана. Многочисленные мусульманские паломники совершали обход святых «остановок» на Харам аш-Шариф, а в галереях вокруг нее толпы дервишей из Малой Азии, из Индии, Персии и Курдистана круглосуточно читали Коран и совершали ритуал зикра — торжественное прославление Аллаха. Как напоминает эта картинка те времена, когда сотни иудейских паломников приходили к своему храму выполнить положенные обряды жертвоприношений, когда вокруг храма собирались знатоки Моисеева закона, и двенадцатилетний Иисус поражал взрослых учителей глубиной своих рассуждений или когда он, уже повзрослев, вел в храме диспуты с фарисеями. Тогда вход на Храмовую гору был ограничен для язычников. В османское время мусульмане запретили христианам и евреям переступать пределы их святыни.

Теперь ислам определял лицо Иерусалима. Мусульмане составляли преобладающее большинство его жителей. При незначительных размерах города в нем насчитывалось 240 михрабов, 7 школ для изучения хадисов,[193] 10 школ для изучения Корана, 40 медресе и монастыри 70 суфийских орденов.[194] Этот перечень заставляет вспомнить рассказы паломников времен расцвета Византийской империи о переполнявших Иерусалим христианских церквах и монастырях. Меняются эпохи и религии, Иерусалим почти исчезает с лица земли, но вновь возрождается из руин и становится точкой притяжения для тысяч верующих.

В середине XVII в. Иерусалим предстает перед глазами путешественников пока еще процветающим городом. Их восхищает его красивая крепость, на окрестных холмах они видят тысячи виноградников, оливковые рощи, сады и огороды. Внутри города богатые рынки, на которых расположено более 2 тыс. торговых лавок, есть 6 постоялых дворов и 6 бань, жители не испытывают недостатка в свежей питьевой воде. Однако уже намечаются признаки упадка, общее ослабление Османской империи в следующие два столетия самым неблагоприятным образом отразится на Иерусалиме.

С конца XVII в. постепенно деградирует созданная еще при мамлюках система религиозного образования. Хотя государство по-прежнему оплачивает учителей медресе, но нередко их оказывается больше, чем учеников. Число медресе поэтому неуклонно сокращается: от 56 мусульманских школ в мамлюкский период к середине XVIII в. остается 35, а впоследствии почти все они прекратят свое существование. Ухудшающиеся экономические условия и обеднение городского населения вели к распаду системы вакфа, владения которого продавались либо сдавались в аренду немусульманам.

Одной из причин глубочайшего кризиса, охватившего все сферы общественной жизни в Османской империи с конца XVII в., являлась грабительская феодальная эксплуатация населения. Облагаемые непомерными налогами крестьяне и городские жители, разоряясь, вынуждены были отказываться от своих традиционных хозяйственных занятий, бросать насиженные места. Крайне неэффективная, коррумпированная государственная власть, содержавшая армию корыстных, не гнушавшихся никакими поборами чиновников, не могла остановить обнищание населения. Султаны в Стамбуле, пытаясь восстановить контроль над своими наместниками в провинциях, стали прибегать к их частой смене. Естественно, что каждый вновь назначенный паша стремился к одному — поскорее обогатиться любыми законными, а чаще незаконными способами. Тут уж было не до благоустройства вверенной им территории, не до забот о ее жителях.

В Иерусалиме к безжалостному ограблению мусульманского населения добавлялись чудовищные поборы с евреев и христиан, которые должны были оплачивать буквально каждый свой шаг. Турки требовали взяток за разрешение еврейским семьям селиться в Иерусалиме. При вступлении в должность высшего чиновника городской администрации каждое из христианских сообществ должно было выплатить ему определенную сумму в качестве своеобразного «поздравления с назначением». Христиане платили правительству ежегодный налог за право хоронить своих умерших. Каждый раз с назначением нового кади (судьи) таинственным образом исчезали все юридические документы христиан. За оформление новых официальных бумаг, естественно, надо было платить снова. В османском Иерусалиме можно было купить даже должность христианского патриарха.

В начале XVIII в. иерусалимские армяне задумали обновить стены своего главного собора Св. Якова, построенного в XII в. Ремонт обошелся им около 5 тыс. пиастров, а на взятки туркам за разрешение провести эти работы они вынуждены были истратить почти 12 тыс. пиастров.[195]

В 1703 г. Иерусалим взбунтовался против турецкого правителя, введшего чудовищно жестокое налогообложение. Восставших возглавил Мухаммед ибн Мустафа — представитель известного местного арабского клана аль-Хусейни. Изгнав турок, мятежники два года самостоятельно управляли городом, и только в 1705 г. двухтысячный отряд янычар восстановил власть османов.

В следующие полтора столетия Иерусалим все больше погружался в нищету и забвение. Грязный, заброшенный провинциальный городок на окраине распадающейся империи оказался в таком бедственном положении, что в османских документах XVIII в. даже не упоминается сумма получаемых с него доходов, настолько они, видимо, были незначительны. Но жизнь в нем продолжалась, потому что он по-прежнему оставался Святым городом не только для мусульман, но и для евреев и христиан.

* * *

Куда бы ни забрасывала судьба евреев в рассеянии, их главной надеждой и мечтой всегда было возрождение утраченного отечества, восстановление Сиона — Иерусалима. Шесть раз в день возносил иудей молитвы Богу, повторяя слова знаменитого псалма: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего».[196] Женщины носили броши с изображением «золотого Иерусалима» в память о незабываемом прошлом и в надежде на будущее величие. Но все украшения и даже одежда изгнанниц делались с небольшим изъяном, чтобы народ всегда помнил о разрушении Иерусалима. Возвращение (или алия — восхождение в Иерусалим) считалось среди иудеев высшим проявлением праведности. Еврейский закон официально разрешал развод, если один из супругов отказывался ехать в Палестину.

В конце XV — начале XVI в. в европейских странах развернулись особенно жестокие преследования евреев. В 1492 г. евреи были изгнаны из Испании, Франция закрыла для них свои границы, в Италии всевозможные притеснения со стороны папской власти делали их жизнь невыносимой. По всей Европе усилились требования насильственного обращения евреев в христианство, для них вводились специальные поселения — гетто, особая одежда и особые налоги, им запрещалось владеть землей и заниматься целым рядом профессий. В поисках лучшей доли еврейские переселенцы направлялись в страны Северной Африки и Ближнего Востока.

В Палестине еврейские эмигранты селились в основном в Тверии и Цфате — галилейских городах, где издавна преобладало еврейское население. В Иерусалиме к середине XVI в. насчитывалось около 1,5 тыс. евреев, и занимались они самыми разнообразными ремеслами, а некоторые даже находились на государственной службе, что было совершенно немыслимо в Европе. Положение евреев в Османской империи в этот период действительно разительно отличалось от отношения к ним в европейских странах. Турок привлекала их осведомленность во многих общественных сферах, их высокий уровень образованности, поэтому они не препятствовали еврейской иммиграции. Евреи служили при дворах османских правителей, мусульманские суды обеспечивали защиту евреев и принимали их свидетельские показания; османские чиновники поддерживали и охраняли автономию еврейской общины и даже, по некоторым сведениям, предоставляли евреям определенные налоговые льготы.[197]

Хотя османские власти проявляли благосклонность в отношении евреев, особенно в первой половине XVI в. при Сулеймане Великолепном, в исламском обществе они все равно оставались людьми второго сорта. Достаточно было самого незначительного повода, чтобы мусульмане в очередной раз объявляли их нарушителями тех или иных правил и предпринимали против них дискриминационные меры. Нередко поводом для обвинений служило то, что во время молитвы евреи надевают на голову шаль якобы в подражание мусульманам, носившим особый головной убор — кефийе. При этом никого не волновало, что таллит — молитвенное облачение «презренных евреев» — пришел из глубокой древности и представляет собой видоизмененную одежду, которую когда-то носили все иудеи.

Мусульмане жаловались, что евреи молятся слишком громко и мешают их собственным службам. Особенно часто такие конфликты возникали в местах, почитавшихся святыми в обеих религиях. На северо-западе от Иерусалима на возвышенности, которую крестоносцы называли Монтжуа, по традиции располагается могила пророка Самуила, священная как для мусульман, так и для иудеев. Сегодня над ней возвышаются мечеть с минаретом, четко вырисовывающиеся на горизонте при подъезде к городу, а в Средневековье с мечетью соседствовала синагога. Мусульмане, недовольные наплывом еврейских паломников, вторгавшихся в мир их веры, обратились к иерусалимскому кади с жалобами на якобы вызывающее поведение евреев. Правда, на этот раз суд принял решение в пользу евреев, и они сохранили свою синагогу, но чаще евреи проигрывали подобные тяжбы с мусульманами.

Помимо конфликтов с мусульманами уже в те времена стали давать о себе знать противоречия между местными, давно жившими в Палестине евреями и эмигрантами новой волны. Палестинские евреи, которых называли мустараб — неарабы, говорили по-арабски и выглядели, как их мусульманские соседи, что вызывало недоверие к ним у евреев из Европы, беспрекословно чтивших Тору. Со своей стороны, палестинские евреи, до которых доходили слухи о вынужденном переходе евреев в христианство в Европе, подозревали отступника в каждом приезжем. В результате ашкенази (выходцы из Центральной и Восточной Европы) и испанские сефарды подвергались дискриминации внутри общины. На них нередко местные еврейские старейшины, ответственные перед властями Порты за сборы налогов, перекладывали всю тяжесть уплаты податей. Евреи Иерусалима, испытывавшие на себе произвол старейшин, переселялись в более гостеприимные Цфат и Тверию.

Где-то около 1523 г. в Иерусалиме появился странный молодой человек, назвавшийся родственником царей, правящих далекой страной на Востоке, где будто бы проживает часть затерявшихся израильских племен. Его звали Давид Реувени. Он объявил себя мессией — спасителем еврейского народа — и собирался извлечь из стены тот самый языческий камень, о котором рассказывает легенда. Его пребывание в Иерусалиме окутано покровом таинственности. По одной легенде, во время его пребывания в городе полумесяц на «Куполе скалы» якобы изменил свое положение, и как ни старались арабские рабочие, они не могли вернуть его в прежнее положение. Тогда самозванный спаситель еврейского народа понял, что ему дан знак отправляться в Рим, где он собирался договориться с Папой о союзе против мусульман.

Достоверные письменные сведения о его деятельности касаются более позднего периода, когда он уже перебрался в Европу. Евреи диаспоры, особенно восприимчивые к идеям мессианства после обрушившихся на них гонений, искренне верили, что недалек час обретения утраченной ими родины. В Италии они встретили Давида Реувени, как нового царя Давида. Его фантастические рассказы о том, с каким почтением и почестями мусульмане Иерусалима провели его на Храмовую гору, как беспрекословно позволили ему провести пять недель в молитвах в священной пещере под камнем «Купола скалы», не вызывали никаких сомнений. Разве могло быть иначе с мессией, посланником Божьим, пришедшим освободить израильский народ.

Европейские политики и клерикалы, однако, с подозрением отнеслись к деятельности «посла с Востока», опасно будоражившего еврейские общины своими призывами. В 1532 г. он был схвачен и заключен в тюрьму в Испании, где умер спустя несколько лет. Еврейская история сохранила имя Давида Реувени как одного из представителей мессианских движений Средневековья, чуть было не подвигнувшего сотни евреев на переселение в Иерусалим.

В следующем XVII столетии в Иерусалиме объявился очередной мессия Саббатай Цви, провозгласивший себя спасителем еврейского народа в 1665 г. Этот человек, несомненно, обладавший качествами незаурядного религиозного лидера, явно страдал психическими расстройствами. Экстравагантность его поведения в религиозных вопросах стоила ему неприязненного и даже враждебного отношения со стороны ортодоксальных раввинов, но простой народ воспринимал эти отклонения как печать Божественной избранности. Саббатианство стало одним из самых массовых мессианских движений в еврейской истории.

В Иерусалиме Саббатай Цви намеревался вместе с двенадцатью своими последователями, избранными по числу колен Израиля, взойти на Храмовую гору и возобновить жертвоприношения на том месте, где стоял храм. Таким образом самопровозглашенный мессия собирался добиться искупления и освобождения еврейского народа. Однако иерусалимские евреи, хорошо понимавшие, какому страшному возмездию они подвергнутся со стороны мусульман за нарушение святости Харам аш-Шариф, отговорили его от осуществления этого плана. Саббатай Цви ограничился тем, что в нарушение всех правил, установленных для зимми, разъезжал в Иерусалиме верхом в одежде зеленого цвета, носить который было разрешено только мусульманам, и называл себя «царем Израиля». Попав в руки иерусалимского кади, он был оправдан, поскольку суд, видимо, счел его душевнобольным.

В Иерусалиме эскапады новоявленного мессии завершились благополучно, но когда он в 1666 г. направился в Стамбул, чтобы просить султана восстановить еврейское царство в Палестине, в котором он намеревался царствовать, османские власти арестовали его и предали суду. Ему было предложено на выбор смерть или обращение в ислам, и самозванный освободитель еврейского народа предпочел стать мусульманином. Хотя предательство вождя нанесло тяжелый удар по всему саббатианскому движению, его идеологи разработали теорию о неисповедимости жизненных путей мессии, а после смерти Саббатая Цви распространилась легенда, что он не умер, а живым был взят на небо и приобщился к «вышнему сиянию» несмотря на вероотступничество.

В Иерусалиме у евреев, как у христиан и мусульман, были свои устоявшиеся паломнические маршруты. Конечно, «остановки» на них, как правило, носили легендарный характер и имели лишь опосредованное отношение к тем историческим событиям и личностям, с которыми их связывали верующие. Иерусалимская Цитадель — штаб-квартира турецких войск, стоявшая на фундаменте времен Ирода Великого, много раз перестраивавшаяся римлянами, арабами, крестоносцами, почиталась у благочестивых иудеев как дом царя Давида. Евреи молились у могилы пророчицы Хульды, располагавшейся, по преданиям, на вершине Масличной горы, где в те времена стояла мечеть, а ранее — христианская церковь. Большой популярностью у паломников пользовались хорошо сохранившиеся надгробные памятники в Иосафатской долине. Изящный шатровый мавзолей конца I в. до н. э., который и в наши дни является украшением иерусалимского археологического музея под открытым небом, издавна называли столпом Авессалома. Евреи считали, что он воздвигнут над могилой мятежного сына царя Давида и в знак порицания нечестивого поведения Авессалома имели привычку забрасывать памятник камнями. Рядом в скале вырублена гробница с пирамидальной крышей, напоминающая по стилю многие образцы греко-римской классической архитектуры. Археологи относят этот миниатюрный шедевр зодчества ко второй половине II в. до н. э., а надпись на фронтоне подтверждает принадлежность могильника семейству священнослужителей Бен Хезир, известному из Библии. Но паломники упрямо называли это место могилой пророка Захарии, хотя он и закончил свой земной путь за несколько веков до того, как был построен этот монумент.

Храмовая гора, считавшаяся священным местоположением древнеиудейского храма, испокон веку притягивала еврейских богомольцев. Но поскольку после разрушения храма они имели туда доступ лишь в редкие периоды истории Иерусалима, то, по сложившейся традиции, скорбные молитвы об утраченной святыне возносились либо на Масличной горе, либо у восточной стены Храмовой горы. На рубеже XV и XVI вв. по не совсем понятным причинам евреи все чаще избирают для совместных молитв западную опорную стену Храмовой горы. В те времена она почти целиком была закрыта примыкавшими к ней медресе и другими постройками. Доступным оставался лишь небольшой ее отрезок длиной всего в 22 м между улицей Цепи и Магрибскими воротами. Невозможно сказать определенно, почему выбор пал именно на это место. Ведь во времена Ирода Великого под стеной проходила обычная оживленная торговая улица, ничем не примечательная с точки зрения религиозного культа. Это доказали и проведенные совсем недавно, уже в наши дни археологические раскопки.

Вероятно, некоторую роль в возникновении культа стены могла сыграть известная с XII в. талмудическая легенда о том, как покоритель Иерусалима Тит выбрал по жребию четырех своих военачальников, каждый из которых должен был до основания разрушить по одной стене иудейского храма. Трое выполнили это задание, а четвертый, римский воин арабского происхождения, которому досталась именно западная стена, якобы сказал Титу, что ее следует оставить, чтобы она служила перед всем миром свидетельством могущества и силы римского полководца, сумевшего уничтожить столь величественную и мощную постройку. Еврейские толкователи усматривали в этом сюжете вмешательство высших сил, поскольку западная стена являлась частью девира (Святая Святых), где пребывала Шехина — Божественное присутствие, и именно она якобы и была спасена от разрушения.[198] Легенда могла возникнуть еще в те времена, когда на Храмовой горе оставались какие-то обломки иудейского святилища, возможно и западной стены храма. Впоследствии, когда от храма не осталось следов, евреи идентифицировали западную опорную стену Храмовой горы со стеной храма, описанной в легенде, и она стала олицетворять древнюю традицию, связанную с некогда процветавшим на этой возвышенности иудейским культом.

Среди других строительных проектов Сулеймана Великолепного в Иерусалиме было и обустройство площадки или дворика на узком пространстве перед остатками древней кладки стены, где любили собираться евреи. Предполагают, что архитектор Синан занимался исполнением и этого указания султана, который, видимо, хотел таким образом привлечь в Иерусалим как можно больше евреев. Однако сами евреи придавали деяниям Сулеймана I более возвышенное значение.

Еврейская легенда утверждает, что до появления в Иерусалиме Сулеймана Великолепного никто не знал того места, на котором стоял храм. Султан якобы велел обыскать каждый уголок города, но все было напрасно. Однажды люди султана, уже совсем было отчаявшиеся в своих поисках, вдруг увидели женщину, которая несла на голове корзину мусора и грязи. Ее спросили, откуда и куда она несет свою ношу. Оказалось, что она пришла из Вифлеема специально для того, чтобы ссыпать мусор в определенном месте вблизи Храмовой горы. Издавна это считалось особо праведным актом. Наверное, женщина была христианкой: ведь в византийский период вся Храмовая гора действительно была превращена в свалку в знак особого презрения к еврейской святыне. Странная традиция возбудила любопытство султановых слуг. Они согнали множество людей для расчистки мусора на том месте, и вскоре их взглядам открылась священная стена. «И когда султан узнал об этом, его охватила великая радость, — гласит рассказ средневекового раввина, — и приказал он очистить и отмыть это место, а Стену Плача окропить розовой водой».[199] Странным образом в этой легенде проявились отголоски истории о том, как очищал от мусора Храмовую гору мусульманский завоеватель Иерусалима халиф Омар, как Салах-ад-Дин, победив крестоносцев, отмывал розовой водой оскверненный ими храм «Купол скалы». Похоже, что творцов еврейского фольклора особенно вдохновляли те реальные или вымышленные факты иерусалимской истории, которые как бы в отмщение евреев напоминали о потерях и поражениях христиан.

Итак, древняя каменная кладка, где-то в недрах которой, по представлению иудеев, всегда пребывало Божественное присутствие — Шехина, постепенно обретала ореол наивысшей святости. Приближаясь к ней, евреи даже снимали обувь. Считалось, что прямо над западной стеной открываются Небесные врата и молитва, вознесенная на земле, кратчайшим путем достигает Божественного престола. В средневековом Иерусалиме поэтому возникает еще одна широко практикуемая и в наши дни традиция: евреи кладут в щели между камнями стены записки с просьбами, обращенными к Всевышнему.

В век освоения космоса и компьютерной техники люди не стали менее суеверными. Причем теперь западную стену считают прямым каналом связи с Богом далеко не только те, кто исповедует иудаизм; свои просьбы и мольбы здесь не стесняются оставлять и туристы-христиане, да и люди, которым до посещения Иерусалима казалось, что они не признают никакой Божественной власти. Но сила иерусалимской традиции настолько велика, что даже известнейшие политики — люди, по определению, сугубо прагматического склада ума поддаются ее притяжению. Рассказывают, что свои обращения к Всевышнему здесь оставляли и министр обороны Израиля Моше Даян и американский вице-президент Уолтер Мондейл. Правда, политики ходатайствовали не за себя лично, они просили у Бога мира для всех.[200]

В святые для евреев дни Субботы и праздников, когда иудею запрещено всякое действие, кроме молитвы, добровольные стражи порядка в кипах строго пресекают на площади перед Стеной Плача любые попытки непосвященных написать свое прошение к Верховному Владыке, чтобы «отправить» его «через» Стену. Нельзя нарушать покой молящихся и общающихся с Богом по всем правилам.

Записки собираются в Стене тысячами. Часть из них выдувается ветрами, вымывается дождями, но большая часть долго лежит между камней. Их нельзя сжечь или выбросить на свалку как обычный мусор. Обращение к Богу священно, поэтому они приравниваются к таким священным текстам, как Тора или молитвенные книги. Уничтожение их, как и пришедших в негодность священных текстов, происходит в соответствии с особым ритуалом: дважды в год, перед Пасхой и перед Судным днем, записки выбирают из стены длинными штырями, укладывают в мешки и отвозят на кладбище для захоронения. Общение человека с Богом заслуживает уважительного и почтительного отношения.

Западная стена стала символом Божественного присутствия, но в то же время она была обломком далекого прошлого, свидетелем разрушения и осквернения храма Яхве и Святого города. Она выстояла после всех потрясений истории так же, как выжили сами евреи, несмотря на все невзгоды и превратности их скитальческой судьбы. В этом смысле стена стала олицетворением всего еврейского народа, приникая к ней, евреи оплакивали свою былую славу и утраченное величие своего храма. Те, кто слышал возносившиеся около нее стенания и мольбы, дали ей имя Стены Плача. Под этим названием иудейская святыня известна сегодня во всем мире, хотя у самих евреев принято называть ее Ha-Kotel Ha-Maaravi (Западная стена).

В старинных еврейских легендах Стена Плача также связывалась с приходом мессии, который принесет искупление и спасение всему еврейскому народу. Мессия должен извлечь из Западной стены камень с языческими заклинаниями, который якобы был вделан в нее первым еврейским раскольником Иеровоамом во время строительства Соломонова храма.[201] После смерти царя Соломона он увел из-под власти его наследников часть израильского народа, в результате чего созданное царем Давидом государство раскололось на Иудею и Израиль. Из Библии известно, что Бог ниспослал Иеровоаму, ставшему царем Израиля, различные кары за отступничество и идолопоклонство, а созданное им государство было в конце концов уничтожено в войне с Ассирией, и народ уведен в рабство.

Со свойственной для иерусалимского мифотворчества манерой в этой легенде перемешены эпохи и действующие лица: не имеет значения, что Западная стена не существовала во времена Соломона и Иеровоама, что она была возведена почти на тысячу лет позже при царе Ироде. Важно, что она стала символом спасения и возрождения народа.

В XVI в. в Иерусалиме было всего несколько синагог.[202] Судя по сохранившемуся описанию одной из них, это были крайне скромные помещения, не имевшие ни освещения, ни какого-либо внутреннего убранства. История одной из них заслуживает особого упоминания.

Одной из самых заметных достопримечательностей современного Еврейского квартала Старого горда является как будто висящее в воздухе арочное перекрытие, парящее над развалинами здания, некогда явно имевшего величественный вид. Тут же рядом высится минарет, выглядящий совершенно чужеродным элементом в окружении синагог и иешив — иудейских религиозных учебных заведений. В XV в. на этом месте стояла синагога — преемница той, в которой собирал евреев великий ученый Нахманид, возродивший иудейскую общинную жизнь в Иерусалиме в XIII в. По свидетельству арабского историка, с XIV в. рядом располагалась мечеть. В конце XVI в., по настоянию мусульман, соседняя с мечетью синагога была закрыта и постепенно превратилась в руины. В самом начале XVIII в. вблизи этого места под старинными рыночными сводами древней Кардо поселилась группа ашкеназийских евреев, которую возглавлял ученый-каббалист[203] Иуда Хасид. Они решили построить свою собственную синагогу и избрали для этого близлежащие развалины прежнего здания. С большим трудом, выложив огромные суммы на взятки турецким властям, евреи получили разрешение на строительство, но новая синагога не просуществовала и двух десятилетий. Ашкеназийская община в Иерусалиме совершенно обнищала из-за непомерных османских поборов, власти конфисковали ее собственность за долги, около двухсот семей были выселены из города, а синагога сгорела. Место, на котором она стояла, стали называть «Hurvah», что в переводе с иврита означает «руина».

Синагога возродилась на этом традиционном месте только через сто лет, когда евреи-ашкенази стали возвращаться в Иерусалим. В 1836 г. один из предприимчивых членов общины Авраам Шломо Цореф, потомки которого впоследствии стали известными строителями нового Иерусалима за пределами стен Старого города, заручился разрешением властей на строительство синагоги на месте Хурвы. За это он поплатился жизнью. Его убил иерусалимский араб-мусульманин. Но все же памятником ему стала небольшая синагога, названная «Менахем Сион» («Утешитель Сиона»).

Через несколько лет ашкеназийская община разрослась, и появились планы строительства более просторного здания на участке Хурвы. Насколько велико было значение этого проекта для евреев, можно судить по тому, что разрешение на строительство было закреплено специальным фирманом (указом), принятия которого добился в 1854 г. английский посол в Стамбуле лорд Напье. Средства на строительство собирались в самых отдаленных общинах диаспоры. Удивительно то, что при всех разногласиях между ашкенази и сефардами более половины расходов на сооружение ашкеназийской синагоги было обеспечено сефардской семьей Реувен из Багдада.

В 1858 г. барон Альфонс де Ротшильд, глава парижской ветви семейства Ротшильдов, заложил первый камень в основание нового здания. В течение семи лет строительными работами руководил Мордехай Цореф, сын Авраама Цорефа. За «спасение руин синагоги рабби Иуды Хасида»[204] он удостоился чести быть похороненным на самом почетном еврейском кладбище на Масличной горе.

По завершении работ в самом центре Еврейского квартала возвышалось великолепное здание с купольной крышей, импозантный архитектурный стиль которого был заимствован из Османской империи XVI в. Судя по сохранившимся фотографиям, внутренняя отделка синагоги, роспись стен, изысканные витражи в окнах делали ее одним из самых замечательных памятников эпохи. Ее стали называть Хурва рабби Иуды Хасида. На протяжении целого столетия она занимала центральное место в духовной жизни иерусалимского еврейства.

Мусульмане, как известно, запрещали христианам и евреям строить свои культовые здания выше мечетей. Рядом с величественной синагогой Хурва тут же вырос минарет, превышавший ее на несколько метров. Он по-прежнему стоит на том же месте, а вот синагоге, неосмотрительно названной «Руиной», суждено было вновь превратиться в груду развалин. В 1948 г. Старый город перешел под контроль Иордании. Все евреи были изгнаны с его территории, а их дома и памятники подверглись полному разрушению. Была сравнена с землей и синагога Хурва. В 1967 г. после «шестидневной войны» Израиль установил свой контроль над Старым городом, и буквально на следующий день после окончания военных действий начались работы по расчистке и реконструкции Еврейского квартала. Было предложено много проектов и по восстановлению центральной синагоги Хурва. Среди них выделялся проект американского архитектора Луиса Кана, который предлагал создать в самом сердце Еврейского квартала необыкновенно величественный монумент, своего рода новый храм. В конце концов городские власти решили превратить развалины синагоги в своеобразный археологический экспонат, который рассказывал бы о печальной, но никогда не прерывавшейся судьбе евреев в Иерусалиме.

* * *

С XVI в. в жизни иерусалимских христиан все более острые формы приобретает межконфессиональный конфликт за право владения святыми местами. В этой борьбе принимали участие практически все христианские деноминации, но главными враждующими сторонами являлись католики и православные греки, исторически самые крупные и влиятельные общины. Иерусалимский конфликт между ними являлся производным от более глубоких доктринальных и политических разногласий, расколовших христианскую церковь на восточную и западную еще в XI в. В XII в., когда Иерусалим завоевали крестоносцы, был положен конец многовековой традиции монопольного контроля Византийской церкви над святыми местами. Из Рима в Иерусалим был направлен папский патриарх, а восточные христиане фактически лишились всех ключевых позиций.

Мало что известно о статусе христианских святых мест в период, когда Иерусалим находился под властью египетских мамлюков. Мусульманские правители всегда произвольно обращались со святыми местами неверных и вводили для них такой режим, который в данном историческом контексте в наибольшей степени отвечал собственным политическим интересам и материальным выгодам владевшей Святым городом династии. В XIV–XV вв. католики из братства Св. Франциска, набравшие силу благодаря финансовой и политической поддержке европейских монархов, сумели закрепить за собой статус хранителей и храма Гроба Господня, и вифлеемского храма Рождества, а также некоторых других святых мест. Православные греки, пытаясь оспаривать предоставленные францисканцам права, в качестве главного аргумента в свою пользу предъявляли якобы полученный ими в VII в. от халифа Омара указ о передаче им всех прав на христианские святыни. Однако католики опровергали подлинность этого документа, утверждая, что он является более поздней подделкой. Изощренные во всякого рода диспутах, они заявляли к тому же, что в VII в. христианство еще было единой семьей, поэтому указ халифа, даже если он подлинный, распространялся и на Римскую церковь. Католики, таким образом, считали себя такими же полноправными преемниками древней Византийской церкви, как и православные греки. К тому же латиняне ссылались на свою генетическую связь с крестоносцами и ставили православным в упрек неучастие в Крестовых походах за возвращение в лоно христианства Гроба Господня и других святынь.

В памяти восточных православных христиан эпоха крестоносцев также оставила неизгладимый след. Они не забыли тех унижений и оскорблений, которым подвергли их «воины Христовы», завоевавшие Иерусалим. Тяжелым бременем на взаимоотношениях двух ветвей христианства лежало разграбление в 1204 г. Константинополя армиями крестоносцев в ходе Четвертого крестового похода. Византийская империя, по мнению некоторых историков, так и не смогла оправиться от нанесенного ей западными «собратьями» ущерба.

На этом историческом фоне застарелой взаимной вражды и многовекового недоверия конфликт между восточной и западной церквами в Иерусалиме приобретал особенно ожесточенные формы. Католики называли православных не иначе, как «раскольниками», а греки в свою очередь обвиняли латинян в вероотступничестве и следовании ересям. Но дело не ограничивалось словесными перепалками и оскорбительными письменными доносами друг на друга, которые православные и католики направляли мусульманским властям. Нередко незначительного повода было достаточно, чтобы между монахами вспыхивала самая вульгарная драка за первое место у священной гробницы, где, казалось бы, принципы терпимости и взаимоуважения должны были соблюдаться с особой тщательностью. Эти безобразные сцены описаны многими паломниками, в том числе и русским иноком Парфением, побывавшим в Иерусалиме в 1845 г. Он рассказывает о самом настоящем побоище в часовне Голгофы, возникшем из-за того, что католики во время богослужения пытались заменить на престоле греческую пелену на свою собственную. Греки, чтобы отстоять свои права, «принесли с кухни много дров, и пошла на Голгофе драка и война. Греки били дровами, а франки свечами, а после и они принесли дров. Турки было бросились разнимать, но и у них ружья поотнимали; и они бросились спасать Божий гроб и Воскресенский храм… Мы же не знали — куда бежать, от страха оцепенели».[205]

Нередко такие потасовки приводили к гибели людей, не говоря уж о том, что они наносили большой материальный ущерб всей постройке. Кто знает, устоял бы главный христианский храм под напором разрушительных страстей его хранителей, если бы не вмешательство турецких стражников и самого паши, усмирявших «борцов за веру». Как это ни парадоксально, в какой-то степени христианство обязано мусульманам тем, что храм Гроба Господня дожил до наших дней в целости и сохранности.

В отношении христианской собственности в Османской империи были сохранены те же мусульманские законы, которые действовали при мамлюках. Государство по своему усмотрению могло распоряжаться любыми христианскими культовыми учреждениями: некоторые из них перестраивались и превращались в мечети, в других размещались различные общественные заведения, и лишь небольшая часть продолжала функционировать по своему прямому назначению. Христианская церковь в Иерусалиме, как и в других частях империи, полностью зависела от местных чиновников и центральных властей в Стамбуле во всех аспектах своего повседневного существования, будь то мелкие ремонтные работы или назначение высших иерархов. В споре между восточными и западными христианами относительно контроля над святыми местами решающее слово также принадлежало османским властям.

Еще на начальных этапах турецкого владычества в Иерусалиме османы вытеснили францисканцев с Сиона (подробнее см. в главе V). Тем не менее, при поддержке французского короля Франциска I, а также с помощью богатых венецианцев, не скупившихся на подкуп чиновников султана, католики во времена Сулеймана Великолепного сохраняли в Иерусалиме привилегированные позиции хранителей святых мест. Их права закреплялись в турецких фирманах, в которых говорилось, что «глава духовенства франков пользуется преимуществами по сравнению с религиозными представителями всех других наций при отправлении богослужений» в храме Гроба Господня.[206] На практике это означало, что ни греки, ни армяне, ни представители других более мелких христианских конфессий не могли проводить службы в святых местах или украшать их предметами своего культа без разрешения францисканцев.

В XVI в. вопросы религии впервые становятся предметом международных соглашений между европейским государством и Османской империей. В 1535 г. французский король Франциск I и Сулейман Великолепный подписали так называемые капитуляции,[207] которые в первую очередь касались торговых и политических отношений. В то же время в одной из статей договора указывалось, что все подданные французского короля исключаются из-под юрисдикции османских властей и не должны преследоваться по религиозным мотивам. Они сохраняли свободу вероисповедания.[208] Французам предоставлялось право держать охрану в святых местах, что фактически обеспечивало им статус покровителей всех католиков в ближневосточных владениях Порты.

В начале XVII в. после длительного периода религиозных войн в Европе, подорвавших влияние Франции на Востоке, Париж и Стамбул заключили новый договор. В капитуляциях 1604 г. уже напрямую ставился вопрос о необходимости обеспечения свободного доступа к святым местам в Иерусалиме всем французским подданным, а также друзьям и союзникам французского короля. Кроме того, появился пункт, обеспечивавший права монахов Иерусалима на свободный и безопасный доступ в храм Гроба Господня и отправление служб в нем.[209] Включенные в новый договор по настоянию французской стороны эти пункты должны были сдерживать безудержное вымогательство и произвол османских чиновников в отношении христиан.

У Греческой православной церкви также имелись веские основания пользоваться поддержкой Стамбула. Греки являлись турецкими подданными в отличие от францисканцев, имевших статус иностранных резидентов; четыре древнейшие православные патриархии — Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская — находились на территории Османской империи. Восточные христиане пользовались гораздо большим доверием в высших эшелонах власти Высокой Порты: греки, хорошо владевшие как восточными, так и западными языками, служили в качестве переводчиков (драгоманов) при дворе султана, часто выступали в качестве доверенных лиц высокопоставленных турецких чиновников.

В 1669 г. было создано главное управление драгомана Порты, в обязанности которого входило помимо обеспечения перевода на самом высоком уровне ведение переписки с иностранными правительствами, составление информационных обзоров европейских новостей для правительства султана. Турецкая мусульманская элита, как правило, не владела западными языками, поэтому тенденциозный, а то и откровенно фальсифицированный перевод становился в руках греческих драгоманов действенным средством для манипуляции мнением своего начальства. Греки постепенно освоили этот набор «возможностей влияния», поставив его на службу борьбы с католиками за святые места.

Политические и дипломатические маневры вокруг вопроса о контроле над главными христианскими святынями особенно активизировались с начала XVII в. Только на протяжении 30-х годов святые места переходили из рук в руки не менее шести раз. За францисканцев — хранителей Святой Земли — ходатайствовали перед султаном Мурадом IV французский посол и венецианский консул, и даже сам Папа Урбан VIII призывал всех христианских монархов западного мира добиваться восстановления прав католиков. Однако на этом этапе победу одержали греки. В 1637 г. они получили от турецких властей фирман, возвращавший под их контроль все святые места в Иерусалиме. В соответствии с установленным ими правилом, паломники допускались в святые места только с разрешения Греческого патриархата.

Греки умело использовали враждебность и подозрительность турок в отношении европейцев, с которыми Порта вела непрерывные войны. Их усилиями восточные христиане приобретали в глазах османских властей образ верных и преданных подданных султана, в то время как католиков изображали врагами, иностранными шпионами, наводнившими страну с далеко идущими целями возобновления крестовых походов. С особой неприязнью католические авторы упоминают о двух греческих драгоманах Панайотти и Маврокордато, которые принимали непосредственное участие в важных переговорах по внешнеполитическим вопросам и всячески способствовали продвижению интересов своих единоверцев в отношении святых мест.[210] Посланники европейских дворов старались уклоняться от использования греческих переводчиков при обсуждении деликатных религиозных проблем с турками. Знаменитый министр Людовика XIV Жан Батист Кольбер, зная о трудностях французского посольства в Константинополе, учредил в 1670 г. специальный колледж по подготовке собственных французских специалистов по восточным языкам и обычаям.

Значительную роль в греческих победах над западной церковью сыграли иерусалимские патриархи. Их личная активность и дипломатические способности нередко оказывались важным фактором в принятии Стамбулом решений в пользу Греко-православной церкви. Правда, свои усилия им, как и их противникам, приходилось подкреплять значительными денежными подношениями. Турецкие власти очень быстро поняли, какие грандиозные прибыли можно извлекать из межхристианского соперничества за святые места. В 1634 г. Греческий патриарх Феофан добился расположения султана благодаря тому, что преподнес ему подарок в виде 40 тыс. золотых монет. Вслед за этим грекам были переданы все святыни у Гроба Господня и в Вифлееме.

Большой известностью пользовался Греческий патриарх Досифей, занявший этот пост в 1669 г. Даже католики отзывались о нем как о человеке большого ума и отваги. Он непрерывно курсировал между Константинополем и Палестиной, участвуя во всевозможных интригах против расширения прав францисканцев в Иерусалиме. С его именем связаны и первые обращения греческих иерархов в конце XVII в. к московскому царю Петру I за политической и финансовой поддержкой православной церкви в противостоянии католикам. Восходившая звезда России как крупной европейской и в то же время православной державы возрождала надежды Греко-православной церкви на обретение могущественного покровителя, которого она лишилась после падения Византии.

Если на протяжении XVII в. соперничество за святые места развивалось в основном с перевесом в пользу греков, то к концу столетия обстоятельства вновь стали благоприятствовать католикам. Османская империя потерпела серьезные военные поражения от своих европейских врагов Австрии, Венеции, Польши, объединившихся в Священную лигу. Для того чтобы укрепить свои позиции, султан намеревался, воспользовавшись противоречиями между европейскими державами, восстановить прежние дружественные отношения с Францией. За дружбу надо было платить, и послы Людовика XIV предложили султану вновь вернуться к вопросу о святых местах. В 1690 г. на созванном великим визирем совете, длившемся девять часов, первые министры империи рассмотрели документы, представленные греками и францисканцами в обоснование своих прав на иерусалимские святыни. Греческие притязания были отвергнуты. Вынесенный вердикт признавал исключительное преимущество католиков как хранителей усыпальницы в храме Гроба Господня, половины часовни Голгофы, Камня Помазания, а также грота Рождества в соборе в Вифлееме. По существу, они вновь становились хозяевами и распорядителями главных священных алтарей.

В 1719 г. францисканцы одержали еще одну серьезную победу над греками. Исполнилась их мечта, осуществления которой они добивались в течение двадцати лет. Специальным фирманом «хранителям Святой Земли» было даровано разрешение самостоятельно, без участия других христианских конфессий, осуществить реставрационные работы в храме Гроба Господня. В обмен на это Порта выторговала у европейцев освобождение 150 турецких пленных, захваченных в предыдущих войнах.[211] В своем письме, направленном Святому престолу по завершении работ, французский посланник в Стамбуле триумфально сообщал, что храм Гроба Господня стал еще более красивым и прочным, чем прежде, и, что очень важно, греки не имеют к этому никакого отношения.

В первой половине XVIII столетия французская политика, направленная на сохранение целостности Османской империи как важного фактора европейского равновесия, обеспечила беспрецедентное усиление позиций Франции на Востоке. В новом франко-турецком договоре 1740 г. подтверждались протекционистские права Франции в отношении католиков на территории Османской империи. В статье 33 особо подчеркивалось, что за францисканцами сохраняются все преимущества в святых местах в Иерусалиме, которыми они пользовались с давних пор.[212] Казалось, что латинская церковь надолго и незыблемо закрепилась в качестве хранителя главных христианских святынь.

В середине XVIII в. католики сохраняли за собой весомые позиции в Палестине. По свидетельству немецкого путешественника Карстена Нибура, побывавшего на Святой Земле в 1766 г., католический патриарх Иерусалима почитался там более всех других христианских священнослужителей, и посетить Иерусалим можно было только лишь с его разрешения. Когда Нибур, высадившись в Яффе, обратился за помощью сначала к известному проводнику из восточных христиан, а затем к местному кади, все они посоветовали ему заручиться поддержкой францисканских монахов для путешествия в Иерусалим. Монахи, конечно, потребовали за свои услуги щедрых пожертвований на церковь, и протестанту Нибуру пришлось смириться с католической опекой.[213]

Верховенство латинян в святых местах вызывало бурное негодование у местного православного населения Иерусалима, гораздо более многочисленного, чем католическое сообщество. На Пасху 1757 г., когда францисканские монахи стали сооружать перед часовней Кувуклия свой алтарь для торжественного богослужения, украшая его богатыми дарами, полученными из различных европейских стран, в храм ворвалась толпа греков, подстрекаемых православными монахами. Они пытались учинить расправу над забаррикадировавшимися в своих кельях братьями-францисканцами. В Стамбул греческие иерархи направили крайне тенденциозный доклад об этом инциденте, уличая католиков в «скрытой враждебности» османским властям.

Тот год стал переломным в истории святых мест. Турки, опасаясь волнений среди православного населения империи, поспешили специальным фирманом урезать права католиков в святых местах, возвратив во владение Греческой церкви храм Рождества в Вифлееме, гробницу Пресвятой Девы Марии близ Масличной горы и закрепив за обеими конфессиями равные права в храме Гроба Господня. Некоторые источники утверждают, что принятие фирмана 1757 г. не обошлось без вмешательства всесильного великого визиря Рагиб-паши, который якобы получил от греков взятку, эквивалентную полумиллиону долларов.[214] Французскому послу графу де Вержену, пытавшемуся опротестовать принятое решение, великий визирь ответил: «Эти места принадлежат султану, и он отдает их, кому захочет; возможно, они и находились всегда в руках франков, но сегодня Его Величество желает, чтобы они принадлежали грекам».[215]

Однако этим конфликт из-за святых мест не был преодолен. И по сей день католическая церковь не оставила надежд вернуть себе преобладающие позиции в главных святынях христианства. Но ценность фирмана 1757 г. заключалась в том, что он послужил основой для установления своеобразных правил раздела храма Гроба Господня и других священных мест между основными христианскими конфессиями, к которым в Иерусалиме помимо православных греков и католиков относятся армяне. Закрепленное в фирмане 1757 г. разделение прав, подтвержденное в дальнейшем турецким фирманом от февраля 1852 г., получило название статус-кво святых мест. До сегодняшнего дня это единственные письменные документы, на основании которых управляются и функционируют главные христианские храмы. Ни британские власти подмандатной Палестины, ни иорданцы, ни израильское правительство, под чьей юрисдикцией последовательно оказывались святые места в XX в., не решились отменить турецкие фирманы или внести в них изменения.

В 1808 г. в храме Гроба Господня произошел большой пожар, который нанес непоправимый ущерб той части церкви, где находилась часовня — усыпальница Кувуклия. Было ли это случайностью или намеренным поджогом, неизвестно. Расследований никто не проводил. Однако ходило много слухов о том, что пожар случился по вине пьяных греческих монахов, которые пытались тушить его коньяком. Русский путешественник Николай Васильевич Берг, побывавший в Иерусалиме в 50-х годах XIX столетия, сообщал о многочисленных версиях этого события, которые ему довелось услышать от враждующих между собой латинян, греков и армян. Каждая из сторон обвиняла соперников в намеренном поджоге храма с целью захвата в нем контрольных позиций в ходе его реконструкции.[216]

Православным грекам удалось фактически монополизировать восстановительные работы благодаря собранным гигантским суммам как для подкупа турецких чиновников, выдававших разрешения на реконструкцию христианских храмов, так и на само строительство. По разным оценкам, затраты составляли от 3,5 до 4,5 млн. рублей. В 1817 г. правительство Александра I выделило Иерусалимскому патриарху небольшую сумму (25 тыс. рублей) для покрытия оставшихся долгов.[217] Греческая церковь собственными силами отремонтировала купол ротонды, фактически заново была возведена часовня Кувуклия над Святой могилой. Благодаря этому статус греков как хранителей главной христианской святыни должен был бы упрочиться, но в 1811 г. католики добились передачи им права владения на Кувуклию. Только в 1817 г. греки восстановили утраченные позиции, в том числе и с помощью русской дипломатии. С 1829 г. окончательно установился существующий до сих пор порядок совместного владения храмом трех главных христианских общин: православной, католической и армянской.

В результате этой последней перестройки храм окончательно приобрел те странно дисгармоничные черты, которые до сих пор приводят в недоумение искушенных путешественников, знакомых с европейскими образцами высокой религиозной архитектуры. Помимо того что новые постройки уступали по искусности исполнения предыдущим вариантам, греки перегородили внутреннее пространство храма двумя стенами на севере и на юге. Православные амбиции были удовлетворены созданием внутри храма отдельного православного придела, именуемого Кафоликон. Но стройность средневековой конструкции, в которой свет из купола, возведенного крестоносцами, смешивался со светом из купола византийской ротонды, буквально заливая все пространство, была безвозвратно утрачена.

Искаженный перестройкой внешний вид величайшей христианской святыни глубоко разочаровывал многих путешественников в XIX в. Н. В. Берг писал: «Взгляните вверх, окиньте взором стены под куполом и немного ниже: если вы даже не архитектор (который сразу, при входе, озадачен уже варварским разрушением гармонии во всех частях), вы все-таки заметите несимметрическое расположение окон, нишей; присутствие каких-то странных балкончиков с железными решетками, непостижимых отверстий, галерей, чего не видывали и во сне люди, приглашенные царем Константином воздвигнуть базилику над Гробом Господним».[218] К сожалению, этот текст можно с полным основанием включить в любой современный путеводитель по храму Гроба Господня, поскольку в нем очень точно отражено то состояние величайшего из христианских соборов, в которое его привела многовековая борьба между церквами. Кажется, что в самой архитектуре главной святыни христианства запечатлелся внутренний диссонанс, проистекающий от древнего разделения христианской веры на восточную и западную.

С середины XVIII в. влияние католических держав в пределах Османской империи начало ослабевать. Новые гуманистические ценности, привнесенные в жизнь европейских народов эпохой Просвещения, размывали присущий Средневековью религиозный фанатизм. Снизился интерес общества к святым местам, резко уменьшился приток паломников из западноевропейских стран в Святую Землю. Правители, занятые внутриевропейскими распрями, перестали проявлять былое рвение в защите западнохристианской церкви в Палестине. В то же время на ближневосточную арену выступил новый могущественный игрок, превратившийся в серьезнейшего соперника уже начинающей слабеть державы Османов.

Москва, провозгласившая себя духовной наследницей Византии, с давних пор имела связи с восточным христианством. В XVI–XVII вв. патриархи Иерусалима и Антиохии играли важную роль в становлении Русской церкви. Они были частыми гостями московских царей, принимали участие в важных церковных событиях на Руси. Уже упоминавшаяся деятельность Иерусалимского патриарха Досифея, пытавшегося вовлечь петровскую Россию в борьбу за святые места, показала Москве, что между вопросами религиозного свойства и политикой на Востоке имеется тесная связь. Но на этих ранних этапах Россия ограничивалась главным образом финансовой поддержкой родственной Греко-православной церкви на Востоке, предоставляя восточным иерархам возможность пользоваться внушительными пожертвованиями русских прихожан на святые места.

В Екатерининскую эпоху Российская империя, преследовавшая со времен Петра I стратегическую цель утверждения своих позиций на Черном море, начала активно теснить турок на Балканах, в черноморском районе и в Восточном Средиземноморье. В ходе русско-турецкой войны 1768–1774 г. впервые русский флот был переброшен из Кронштадта в Средиземное море с задачей оказать помощь любым антитурецким выступлениям на территории Османской империи. В октябре 1773 г. русские моряки высадились в Бейруте, поддерживая борьбу друзов против османского правления. Друзский предводитель эмир Юсуф Шибаб в порыве благодарности даже пожелал принять российское подданство и предложил Екатерине II установить русский протекторат над Ливаном. Но после заключения мира с Турцией эта просьба была отклонена.

Русские военные победы вынудили Стамбул согласиться на мирный договор, закреплявший за Россией ряд территориальных и политических преимуществ. В Кучук-Кайнарджийском мирном договоре, подписанном в июле 1774 г., Турция обязалась обеспечить «твердую защиту христианскому закону и церквам оного». Одновременно за Россией закреплялось право делать представления турецкому правительству в пользу воздвигнутой в Константинополе русской церкви и служащих в ней.[219] Толкование этих статей могло иметь расширительный характер, то есть впервые в истории перед Россией открывались возможности предъявлять Порте дальнейшие требования по защите своих единоверцев в Османской империи. Особо оговаривалось право всех русских подданных как духовного, так и светского звания на свободное посещение Иерусалима и других святых мест. Кучук-Кайнарджийский договор послужил важной отправной точкой для выдвижения Россией в дальнейшем претензий на особую роль покровителя православных христиан на территории Османской империи.


Глава VIII

Новые времена

«Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его! Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем…»

Книга пророка Исаии, Гл. 66:10

В самом конце XVIII в. в Палестину вновь вторглись европейские войска, впервые со времен крестоносцев. В феврале 1799 г. 13-тысячная французская армия во главе с молодым генералом Наполеоном Бонапартом двинулась из Египта в Сирию и нанесла поражение османским войскам в Газе и Яффе. Наполеон в свои неполные тридцать лет уже имел за плечами ряд блестящих побед в Европе, но лавры Александра Великого, отправившегося на завоевание Востока также в 30-летнем возрасте, не давали ему покоя. Генерал мечтал о воссоздании великой империи древнего полководца от Египта до Инда. Он говорил своим приближенным, что только на Востоке можно добиться истинной славы и величия.

Романтическое честолюбие удачливого генерала подкреплялось и сугубо практическими внешнеполитическими задачами. Французское правительство — Директория намеривалась восстановить позиции Франции на Востоке, рассматривая это как одно из необходимых условий борьбы с Англией. Овладение Египтом, а затем Восточным Средиземноморьем позволило бы установить безраздельное французское господство во всем Средиземном море и нанесло бы сокрушительный удар по Великобритании — заклятому врагу революционной Франции.

Однако именно на Востоке удача впервые отвернулась от будущего императора Франции. Сначала английский адмирал Нельсон наголову разбил его флот при Абукире, отрезав французской армии путь на родину. В восставшем против французских завоевателей Египте силы экспедиционного корпуса Бонапарта быстро истощались. Тем не менее, он принял решение прорываться на север, через Палестину и Сирию в Малую Азию.

18 марта 1799 г. французские войска подошли к стенам Акко — старинной прибрежной крепости на севере Палестины, которая когда-то служила последним оплотом крестоносцев на Святой Земле. Наполеон считал, что у форта Акко должна решиться судьба Востока: за ним открывался путь на Дамаск, Алеппо и, наконец, Константинополь. В дальнейшие планы «нового Александра Македонского» входил разгром Османской империи и создание вместо нее великой восточной империи. Так он надеялся увековечить свое имя в истории.

Надо заметить, что Наполеон, как в свое время и его кумир Александр Великий, не стремился завоевать Иерусалим. Святой город, расположенный вдали от коммуникационных путей, доведенный алчными и корыстолюбивыми османскими правителями до полной нищеты и разорения не представлял стратегического интереса для полководца, грезившего о мировом господстве. И все же, разбив свой лагерь в Рамле, в 25 км от Иерусалима, Наполеон не мог не испытать притягательного воздействия города-легенды, овеянного тысячелетиями славы.

В середине апреля у горы Фавор Бонапарт одержал победу над турецкими войсками, присланными из Дамаска в помощь осажденному Акко. Теперь он не сомневался, что в ближайшее время его ожидает триумфальный вход в Иерусалим. Там он собирался расположить свою штаб-квартиру и уже оттуда, из города Давида, обратиться с воззванием к евреям. Подтверждением этому служит сообщение, опубликованное во французской газете «Монитор» 22 мая 1799 г.: «Бонапарт издал воззвание, в котором он предлагает всем евреям Азии и Африки стать под наши знамена, чтобы восстановить древний Иерусалим».[220]

Депеша с Ближнего Востока добиралась до французской столицы более месяца. Ко времени ее публикации французы уже потерпели поражение в Палестине, осада Акко была снята, и французская армия отступала в Египет. Наполеон так и не побывал в Иерусалиме.

Среди многочисленных документов, сохранившихся от египетской экспедиции Наполеона, до недавнего времени были известны только воззвание к египетскому народу, а также обращение к арабам Палестины. Никакого воззвания к евреям, или «воззвания из Иерусалима», как его называют некоторые историки, никто никогда не видел. Видимо, текст был уничтожен после провала осады Акко. Лишь в 1940 г. в архиве одной венской семьи еврейского происхождения, предки которой входили в окружение Наполеона во время египетского похода, была найдена рукописная запись на немецком языке, отражавшая содержание загадочного воззвания к евреям.[221]

Бонапарт, рассчитывая на безусловную победу в Палестине, искал союзников. Как и в воззвании к египтянам, в котором он призывал их восстать против мамлюкского правления и изображал себя другом и покровителем ислама, так и в обращении к евреям он созывал их под свои знамена, обещая помощь и поддержку французской нации в деле возвращения исторического наследия и защиты от посягательств пришлых завоевателей. Он объявлял евреев законными наследниками Палестины и обещал восстановить их Древнее царство Иерусалимское. Конечно, подобные заявления были ничем иным, как демагогической уловкой талантливого политического лицедея, которым в любой ситуации оставался Наполеон. И все же, если найденная в Вене рукопись не фальшивка, то она представляет собой исторический документ, в котором европейская держава впервые признает право еврейского народа на воссоздание еврейского государства в Палестине.

Наполеон в свойственном эпохе и лично ему высокопарно-величественном стиле от имени Франции заверял евреев в готовности поддержать требования в восстановлении их гражданских и политических прав как нации, равной с другими нациями, а также право отправлять культ Яхве в соответствии со своей религией. Так что, окажись Наполеон победителем в своем походе на Восток, возможно, еврейское государство могло бы отмечать сегодня уже свой двухсотлетний юбилей.

Но он проиграл. Французская армия не смогла преодолеть сопротивление защитников Акко, на помощь которым с моря пришли английские корабли. Измотанные болезнями и голодом французы вместо триумфального похода на Иерусалим вынуждены были повернуть в обратный путь на Египет. Поражение под Акко всю жизнь терзало Наполеона как самая большая неудача. По свидетельству его брата Люсьена, даже в свой звездный час при Аустерлице он якобы пробормотал с сожалением: «Я проиграл свою судьбу в Сент-Жан д'Акр»[222]

Наполеоновская экспедиция способствовала возрождению интереса европейцев к Востоку, опять, как когда-то в Средние века, путешествия в восточные страны стали входить в моду. В XIX в. к Святой Земле и Святому городу проявляли интерес многие европейские ученые, писатели, художники, а также путешественники из России и даже Америки. Европейские монархи и принцы, политические и религиозные деятели — все стремились увидеть святые места. Многие из них вели дневники, записывали свои впечатления и различные сведения, почерпнутые во время путешествия, делали зарисовки, поэтому об Иерусалиме этого времени до нас дошло гораздо больше деталей, чем из любой предыдущей эпохи.

Палестина представала перед ними заброшенной, разоренной страной. С описанием Марка Твена, побывавшего в этих краях в конце 60-х годов XIX в., пожалуй, согласились бы многие иностранцы, которые не поддались предрассудкам и пристрастиям обычного паломника. В своей книге «Простаки за границей» он писал: «Чем дальше мы ехали, тем яростнее пекло солнце, и окрест расстилалась все более каменистая, голая, мрачная и угрюмая местность… Нигде ни травинки, ни кустика. Даже оливы и кактусы, верные друзья бесплодной земли, почти вывелись в этом краю. На свете не сыщешь пейзажа тоскливей и безрадостней, чем тот, что окружает Иерусалим»[223]

Правда, панорама Иерусалима, открывавшаяся при подъезде к городу, покоряла многих. Английский миссионер У. Джоует так описывал в 1823 г. свои первые впечатления: «…В беспорядочном скоплении куполов, которые венчают крыши монастырей, церквей и домов и придают этому заброшенному городу даже своеобразное великолепие, нет ничего более прекрасного, чем купол, занимающий место Соломонова храма…В молчаливом восторге я разглядывал все, и особенно привлекательны были элегантные пропорции, блестящий золотой полумесяц и чудесный зелено-голубой цвет мечети Омара».[224]

Однако за стенами Иерусалима приезжих ждало большое разочарование. Вместо величественного и роскошного города, знакомого по ветхозаветным и евангельским сюжетам, путешественники из дальних северных стран, уже познавшие первые радости технического прогресса, попадали в грязный, обшарпанный городишко. Улочки в нем были такими узкими, что, по наблюдениям Марка Твена, кошки без труда перепрыгивали с подоконника одного дома на подоконник другого, стоящего через улицу.

«Дома в Иерусалиме… похожи на тюремные камеры или гробницы. При виде этих каменных домов на фоне пейзажа из камней может возникнуть мысль, уж не кладбище ли это с полуразрушенными могильниками посреди пустыни! В самом городе ничто не возместит вам блеклости окрестностей. Вы блуждаете по маленьким, немощеным улицам, то убегающим вверх, то падающим вниз по неровной поверхности, вы бредете в тучах пыли или по разбросанным булыжникам…На улицах пустынно, никого нет у ворот города, лишь изредка проскользнет в тени крестьянин, пряча под одеждой плоды своего труда в страхе, что их отнимут солдаты…»[225] Это отрывок из путевых заметок одного из известнейших писателей Франции начала XIX в. Ф. Шатобриана, который к тому же был активным политическим деятелем и в 1822 г., в период реставрации Бурбонов стал министром иностранных дел. Его книга «Путь из Парижа в Иерусалим», вышедшая в 1811 г., пользовалась большой популярностью и отличалась достоверной и детальнейшей информацией о палестинском быте. Он одним из последних описал храм Гроба Господня до пожара 1808 г.

Тема заброшенности, запустения в Иерусалиме особенно бросается в глаза в заметках всех путешественников первой половины XIX в. Мрачные, полуразрушенные улицы и грязные, нищие базары оживлялись только в период больших христианских праздников, особенно на Пасху, когда в Святой город съезжались паломники. В остальное время численность его населения не превышала 8—10 тыс. человек, хотя эти цифры весьма приблизительны и неточны, так как вплоть до 1922 г. в Иерусалиме официально не проводилась перепись населения.

Очень удивляло европейцев отсутствие в Иерусалиме элементарных признаков цивилизации. С наступлением темноты, а темнеет на Ближнем Востоке довольно рано, жизнь в городе, казалось, прекращалась. Ворота запирались, и запоздалых путешественников могли пропустить в город только за немалую мзду. Ни один из известных к тому времени способов освещения улиц — газовые, масляные, парафиновые фонари или просто факелы — в Иерусалиме не применялся. Поэтому ночью можно было передвигаться, только имея проводника с фонарем. К тому же любой, кто появлялся на улице восточного города ночью без фонаря, мог быть арестован как вор. Европейцам, вспоминавшим о блеске вечерних Лондона и Парижа, ночной Иерусалим казался городом мертвых.

Ничто не вызывало большего возмущения приезжих, чем тотальная антисанитария и грязь, царившие на иерусалимских улицах. «Путешественник вынужден пробираться между разбросанных камней, грязи и нечистот, размышляя с горечью и сожалением, как деградировал Святой город». «Иерусалим не оставляет никаких других впечатлений, кроме грязи, разрухи, нищеты, деградации… Все улицы до самого входа в Святой Гроб — это источники заразы».[226] Эти и многие другие свидетельства плачевного санитарного состояния города, которыми пестрят записки очевидцев, говорят о том, что старинные дренажные системы Иерусалима пришли в полную негодность. В лучшем случае мусор собирали и сваливали прямо в долины под стенами города, но в основном всевозможные отбросы человеческой жизнедеятельности и трупы животных оставались гнить на узеньких улицах. В записках одного из русских путешественников упоминается даже труп верблюда, на который он наткнулся, бродя по городу. Нетрудно себе представить, какую атмосферу создавали все эти гниющие нечистоты в местности, где в течение семи месяцев в году вообще не бывает дождей и нещадно палит солнце. Над Иерусалимом стоял смрад.

Мало того, Иерусалим превратился в один из самых опасных для здоровья человека городов на Востоке. Нищета, голод, антисанитария способствовали частому возникновению эпидемий таких страшных болезней, как чума и холера. Ежегодно осенью начинался сезон лихорадки, которой заболевало более четверти населения. Одним из основных источников заразы являлась вода.

Когда-то в древнем Иерусалиме существовала разветвленная система водоснабжения с использованием акведуков и бассейнов. Однако со временем они разрушались, и османские власти не находили нужным выделять средства на их восстановление. На протяжении XIX в., как и в предыдущие столетия, главными водохранилищами в городе служили цистерны — огромные каменные резервуары, в которых собиралась и хранилась дождевая вода. Часть из них принадлежала частным лицам, другие находились в общественном пользовании. При правильном содержании цистерн вода в них должна была сохраняться чистой и свежей на протяжении длительного времени. Но в условиях Иерусалима в воду попадали нечистоты, и к концу лета она неизбежно становилась источником всевозможной заразы.

Тем не менее, до конца турецкого правления Иерусалим не знал современной водопроводной системы. Один из первых исследователей и топографов Иерусалима итальянский инженер Э. Пьеротти, живший и работавший в Палестине с 1854 г. по 1860 г, насчитал в городе 992 цистерны. С началом строительства нового Иерусалима за пределами стен Старого города их количество значительно возросло. Турецкая администрация придавала такое большое значение этому источнику водоснабжения, что своим указом запретила выдачу разрешений на строительство домов, если параллельно во дворе не сооружалась цистерна. К началу английского правления в Палестине (1922 г.), по сведениям городских инженерных служб, в городе насчитывалось 7300 цистерн общей емкостью 445 тыс. куб. м.[227]

Одна из таких цистерн, по причудливым законам иерусалимской архитектуры, сохранилась на крыше самого храма Гроба Господня, где с незапамятных времен ютятся в жалких, облупившихся кельях коптские и эфиопские монахи. Сегодня это вместилище для воды, которое называют цистерной Елены, стало исторической достопримечательностью и даже приносит некоторый доход взявшим ее под свою опеку коптам. Опустив в кружку коптского сторожа горсть монет, с чувством глубокой заинтересованности туристы лезут по скользким ступеням узкой шахты приобщаться к очередному историческому диву. Внизу, в похожем на пещеру зале, находится огромный резервуар, заполненный мутноватой зеленой водой. В середине XIX в. его обследовал английский инженер Чарлз Вильсон — составитель первого подробного плана городской системы водоснабжения. Он установил, что цистерна имеет не менее 200 м в глубину и что дождевая вода стекает в нее с крыш и террас соседних домов. Хотя уже много десятилетий город имеет современную водопроводную сеть, в сезон дождей природа исправно продолжает наполнять водой сооружение предков, как будто напоминая о том, что вода на Ближнем Востоке остается первостепенным стратегическим ресурсом.

* * *

Как бы ни был далек Иерусалим от османской столицы, жизнь его всегда оставалась подчиненной тем экономическим, социальным, политическим закономерностям, которые действовали в масштабе всей империи. Само его бедственное положение являлось следствием крайне неэффективных, грабительских методов управления, практиковавшихся центральным турецким правительством. Империя разрушала себя изнутри своим архаичным государственным устройством, отсталой экономикой, задавленной феодальными пережитками. В начале XIX в. Европа уже не сомневалась в обреченности османского режима. «Разрушат эту империю не удары извне или изнутри; у нее прогнило сердце; гнездо коррупции — в самом правительстве», — писал в 1809 г. известный английский политический деятель Ч. Стрэтфорд.[228]

В этом «прогнившем королевстве» Иерусалим был отдан на произвол местных властей. Как и в более ранний период, в соответствии с официальным административным делением, он числился в Дамасском пашалыке. Но в начале XIX в. город фактически находился в подчинении могущественных правителей Акко, особенно укрепившихся после неудачной осады Наполеона. Аккский паша Абдалла (1818–1831 гг.) установил жесткий контроль над Иерусалимом, всячески подчеркивая свою приверженность мусульманским святыням. На самом деле, как писал российский консул в Бейруте К. М. Базили, не мечеть Омара прельщала Абдаллу, а христианские святыни, этот золотой рудник для мусульманских правителей.

Базили утверждал, что за право владения святыми местами только с одного греческого монастыря[229] паша получал тысячу мешков, то есть 500 тыс. пиастров в год, что соответствовало примерно 100 тыс. рублей серебром. Еще столько же расходовалось на подарки, на содержание верховного мусульманского правителя, когда он со своей свитой соизволял посещать Иерусалим. Около 500 мешков в год православные греки подносили влиятельным мусульманским кланам, чтобы избежать преследований. Злоупотребления мусульманских властей, превратившиеся в обыденные правила, распространялись и на паломников. При пересечении определенных местностей (например, в Яффе или на подходах к Иерусалиму), при входе в храм Гроба Господня или другие святыни они должны были платить специальные пошлины — так называемые каффары, составлявшие до 500 пиастров с одного паломника.[230] Кроме того, любой мусульманский чиновник — паша, мулла, муселим — мог произвольно оштрафовать иноверца, например, за драку или другое действительное или мнимое нарушение общественного порядка и положить деньги себе в карман. Не говоря уж о тех астрономических поборах, которые традиционно взимались за разрешение починить крышу или отреставрировать любое христианское здание.

Немусульманское население Иерусалима постоянно жило под угрозой введения очередных дискриминационных мер. Так, Абдалла-паша повелел всем христианским женщинам носить только черную одежду, а еврейским только красную. Христиане, как и евреи, в любой момент могли оказаться заложниками мусульман. Когда армия Наполеона вошла в пределы Палестины, около 2000 христианских монахов и паломников были заперты в качестве заложников в храме Гроба Господня. В случае победы Наполеона им грозила расправа со стороны мусульман. По всем городам Палестины, в том числе и в Иерусалиме, прокатилась волна антихристианских и антиеврейских погромов. В Иерусалим для наведения порядка даже был прислан отряд английских морских пехотинцев.

В 1821 г., когда до Иерусалима дошли вести об антитурецком восстании в Греции, нападению подвергся Греческий патриархат. К межрелигиозной вражде добавлялись внутриконфессиональные конфликты: различные христианские деноминации жили в состоянии позиционной войны, которая в любой момент могла перерасти в кровавые стычки; не было мира и между сефардскими и ашкеназийскими евреями. Город, в котором каждая из трех религий искала покоя и умиротворения, не знал мира и безопасности.

Крупные волнения потрясли Иерусалим в середине 20-х годов XIX в., когда в Палестине стали ощущаться плоды реформаторской деятельности султана Махмуда II. По сути своей реформы, направленные на реорганизацию государственного управления, армии, на упразднение ряда архаичных форм в системе землевладения, носили положительный характер. Но они были сопряжены со значительным увеличением налогового бремени для населения империи и к тому же урезали бесконтрольность местных властей, особенно в том, что касалось сбора податей.

В 1824 г. в Иерусалиме вспыхнуло восстание в связи с десятикратным повышением налогов, причем его возглавляла местная арабская знать. Восставшие изгнали из города османский гарнизон и все неарабское население и оказали стойкое сопротивление пришедшим из Акко войскам. Турецким властям пришлось снизить налоги и согласиться с тем, что впредь все городское управление будет состоять только из арабов. Историки отмечают, что восстание в Иерусалиме явилось одним из самых ранних проявлений арабского национального самосознания.

В этой связи необходимо отметить, что на протяжении всего периода османского господства турки практически не селились в Иерусалиме. За исключением присылаемых время от времени государственных чиновников и военного гарнизона, численность которого колебалась от 600 человек в обычное время до 1500 в периоды больших религиозных праздников, мусульманское население состояло из местных арабов, а также этнических арабов из стран Магриба, эфиопских, индийских мусульман и даже черкесов и татар. Арабский был основным языком повседневного общения, в то время как турецкий язык не использовался даже в официальном обиходе. По замечанию одного из первых исследователей палестинской жизни американца Э. Робинсона, в 40-х годах XIX в. правители Газы, Иерусалима и Хеврона не могли даже прочесть фирман паши, написанный по-турецки. Им приходилось прибегать к услугам переводчиков.[231]

На рубеже 30-х годов XIX в. Османская империя на несколько лет потеряла контроль над своими ближневосточными владениями — Сирией и Палестиной. Виновником опасного кризиса, поставившего Османскую державу на грань краха, являлся вассал султана, могущественный правитель Египта Мухаммед Али. Личность Мухаммеда Али, основателя династии, последним представителем которой был король Фарук, свергнутый в 1952 г., заслуживает особого внимания. По национальности он был албанцем, родившимся в небольшом македонском городе Кавалла. В 30-летнем возрасте его зачислили в военный отряд, направлявшийся по распоряжению Порты в Египет. Там он воевал с французами, а после их изгнания вступил в борьбу с мятежными мамлюкскими беями. В Египте Мухаммед Али проявил незаурядные способности и в военных сражениях, и на политическом поприще. Сначала он стал командиром всех албанских войск, находившихся в составе турецкой экспедиционной армии. Затем, приобретя большую популярность среди египтян, при всеобщем одобрении народа он был «избран» пашой. В 1805 г. султан Селим III был вынужден признать его египетским пашой.

В следующие десятилетия, управляя Египтом фактически как автономной провинцией, Мухаммед Али провел ряд реформ, направленных на ликвидацию средневековых пережитков в экономике страны, укрепление государственного аппарата, создание сильной армии и флота. Этот бывший торговец табаком, научившийся читать, когда ему было 45 лет, обладал удивительным здравомыслием, позволившим ему за короткий период превратить Египет в самую жизнеспособную часть Османской империи.

Египетский паша не раз приходил на помощь Стамбулу в тяжелых ситуациях. В 1811 г. он участвовал в войнах с ваххабитскими правителями Центральной Аравии, десять лет спустя его войска боролись с греческими повстанцами в Морее. В награду за свои услуги новый правитель Египта рассчитывал получить от Порты власть над Сирией и Палестиной. Однако, к его разочарованию, благодарность османских властей ограничилась островом Крит. Тогда Мухаммед Али решил завоевать силой то, что считал принадлежащим ему по праву.

В октябре 1831 г. египетские войска под командованием Ибрагим-паши, сына Мухаммеда Али, выступили в поход и, не встречая особого сопротивления, заняли Газу, Яффу, а затем осадили Акко. Иерусалим сдался огромной египетской армии 7 декабря 1831 г. К лету 1833 г. египтяне стали хозяевами всей Сирии и Палестины.

Египетское правление ознаменовалось важными преобразованиями во всех сферах жизни завоеванных провинций, и многие историки признают, что это время явилось поворотным пунктом в истории Иерусалима и всей Палестины. На завоеванных территориях Ибрагим-паша пошел по стопам своего отца, предприняв ряд мер по реформированию архаичной административной и судебной системы. В Иерусалиме был создан городской совет (меджлис). Большим новшеством стало участие в нем наряду с мусульманами представителей христиан. В компетенцию совета были переданы многие юридические вопросы, которые раньше решал единолично мулла.

Впервые за многие века османского господства египетские завоеватели предприняли меры по ограничению беспредельного произвола властей в отношении христианского и еврейского населения. Начало правления Ибрагим-паши в Иерусалиме ознаменовалось обнародованием следующего приказа: «В Иерусалиме есть храмы, монастыри и поклонения, к коим приходят все христианские и еврейские народы разных исповеданий из стран самых далеких… Справедливость требует, чтобы они были освобождены от всех налогов, которыми произвольно их облагали местные власти. А посему повелеваем, чтобы все налоги, взимаемые с монастырей и храмов всех христианских народов, пребывающих в Иерусалиме, как то: греков, франков, армян, коптов и других, равно и налоги старые и новые, платимые народом еврейским, были навсегда уничтожены».[232] Отменялись все подати в казну пашей и других мусульманских чиновников, а также каффары всех видов.

Ибрагим-паша грозно обещал рубить ту руку, которая посмеет брать деньги у паломников. Хитрые жители Иудейских гор все же нашли возможность обходить этот запрет. Не желая терять своего легкого заработка, они заставляли оказавшихся в их местах паломников бросать деньги на землю и поднимали их, когда те уже скрывались из виду.

Нашлась управа и на разбойничий род Абу Гош, уже много лет обиравший паломников на дороге из Яффы в Иерусалим. Ибрагим-паша назначил главе рода жалованье из казны, и его люди теперь охраняли подступы к Святому городу. Благодаря этим мерам в период египетского правления, по сведениям Базили, только число греков и армян, направлявшихся со всех турецких областей в Иерусалим, достигало 10 тыс. человек ежегодно. Кроме того, египтянам удалось обуздать бедуинов, имевших обыкновение устраивать налеты на монастыри и вымогать у них выкуп. Через много лет после изгнания египтян из Палестины русский литератор П. А. Вяземский, побывавший в Иерусалиме в 1850 г., записал рассказы христианского духовенства и мирян, с благодарностью вспоминавших о днях владычества Ибрагима.[233]

Конечно, политика египетских правителей в том, что касается религиозных меньшинств, в значительной степени диктовалась их желанием завоевать симпатии европейских держав, в поддержке которых они остро нуждались, встав на тропу войны против своего сюзерена в Стамбуле. Но все же принятые меры проложили путь для дальнейшей эмансипации иноверцев, что в следующие десятилетия стало одним из факторов превращения Палестины в более открытую, доступную для европейцев страну. Европейское влияние, а также привлечение европейского капитала для обустройства христианской и еврейской общин на Святой Земле сыграли важную роль в модернизации всей общественной и хозяйственной жизни страны.

Местная арабская знать не простила египтянам ущемления своих административных и финансовых прав. Исламское духовенство было возмущено их слишком большой веротерпимостью. Религиозные чувства иерусалимских мусульман особенно задело неслыханное доселе осквернение Омаровой мечети («Купол скалы»), в которую по особому распоряжению Ибрагима стали допускаться христиане. Иностранцам приходилось либо окружать себя кольцом солдат, либо, как русский путешественник А. Норов, переодеваться в восточные одежды, чтобы избежать гнева фанатичной толпы.

Сильным раздражающим фактором для всего мусульманского населения Сирии и Палестины являлись введенные Ибрагим-пашой рекрутские наборы, вырывавшие молодых, трудоспособных людей на многие годы, а иногда и навсегда из привычной для них среды. Преобразования, начатые завоевателями, нарушали традиционный, веками устоявшийся жизненный уклад всех слоев общества, поэтому против них поднялась вся страна. Одним из центров Палестинского восстания 1834 г. являлся Иерусалим. Небольшой египетский гарнизон из 600 человек не мог долго противостоять толпам крестьян, пришедших под стены города из Наблуса, Хеврона и других областей Иудеи. Восставшие проникали внутрь городских стен по заброшенным канализационным туннелям, и в конце концов иерусалимские мусульмане просто открыли им ворота. Египетский отряд с несколькими пушками укрылся в Цитадели, которая так и осталась неприступной для повстанцев.

Свою ярость против непрошенных реформаторов повстанцы выместили на иноверцах — иерусалимских христианах и евреях: в который уже раз в истории города невинные люди не знали, где укрыться от разбушевавшейся толпы.

Войскам Ибрагима, отброшенным повстанческой волной на средиземноморское побережье, понадобилось несколько месяцев, чтобы подавить крестьянский бунт. Жестокость, проявленная египетским пашой в отношении участников волнений и их предводителей, оставила в памяти жителей Палестины не меньший след, чем его добропорядочность в деле защиты христиан.

До 1840 г. египтяне успешно противостояли как местным волнениям в Сирии и Палестине, так и турецким попыткам восстановить свои права в обеих ближневосточных провинциях. Однако возникавшие у Османской империи проблемы не в первый раз за время ее существования обращали на себя пристальное внимание европейских держав. «Восточный кризис» 1839–1841 годов, порожденный военно-политическим противостоянием египетского паши и турецкого султана, превратился в объект всевозможных дипломатических комбинаций в большой игре европейских политиков. Вмешательство европейских держав и положило конец планам Мухаммеда Али закрепить за своими преемниками наследственные права на Сирию и Палестину.

Среди европейских стран самым опасным противником египетского паши являлась Великобритания, которая считала его главным препятствием для установления английского господства в Восточном Средиземноморье. Если в Константинополе англичане успешно продвигали свои интересы, оказывая эффективное давление на султана и его окружение, то Мухаммед Али был менее сговорчив. В своих антитурецких выступлениях он опирался на поддержку Франции, которая уже захватила прочные торговые позиции в Египте и в Сирии. Однако Лондон исходил из того, что для сохранения господства Англии на Востоке Сирия и Египет должны быть включены в сферу ее влияния. «Хозяйка Индии не может позволить Франции превратиться прямо или косвенно в хозяйку путей в Индию», — заявлял тогда глава Форин оффис знаменитый Г. Пальмерстон.[234]

Другим, еще более опасным, соперником англичане считали Россию. Царское правительство, единственное среди всех европейских держав, оказало Порте военную помощь в борьбе против Мухаммеда Али. По словам министра иностранных дел графа К. В. Нессельроде, Россия стремилась предотвратить переворот, «который повредил бы нашим интересам, приведя к падению слабой, но дружественной державы и заменив ее державой более сильной, которая под руководством Франции стала бы для нас источником тысяч затруднений».[235] Зимой 1833 г., когда многотысячный русский экспедиционный корпус высадился на азиатском берегу Босфора, Российская и Османская империи, непрестанно враждовавшие между собой, на короткое историческое мгновение оказались союзниками.

Подписанный Россией и Турцией в июле 1833 г. Ункяр-Искелесийский договор закреплял фактически оборонительный союз двух государств и закрывал черноморские проливы для военных флотов неприбрежных держав. При этом за Россией оставалось право военно-морского присутствия вблизи Константинополя «в случае, когда представятся обстоятельства». Договор, хотя и оказался недолговечным, впервые обеспечивал России выгодные контролирующие позиции за входом в Черное море.

Англичане, для которых вторжение России в Константинополь издавна было своего рода навязчивым национальным кошмаром, восприняли русско-турецкое сближение как опасный симптом. В Лондоне развернулась интенсивная антирусская кампания, в которой участвовали и пресса, и оппозиционные правительству парламентарии. В течение следующих нескольких лет дипломатия Г. Пальмерстона была сконцентрирована на том, чтобы переломить ситуацию в пользу англичан, добиться внешнеполитической переориентации Порты и в конце концов превратить ее в форпост против России.

В решении Восточного кризиса Англии удалось взять на себя ведущую роль и выбить почву из-под ног своих главных соперников на Ближнем Востоке. В соответствии с Лондонской конвенцией об урегулировании турецко-египетского конфликта, подписанной в июле 1840 г. Австрией, Великобританией, Пруссией и Россией, а затем и Турцией, русские теряли ряд преимуществ в том, что касалось черноморских проливов. Франция вообще была исключена из европейского «концерта» и на время очутилась в полнейшей изоляции.

Оказавшись хозяйкой положения, Великобритания взяла на себя инициативу и в военных делах. В помощь султану против Мухаммеда Али она направила осенью 1840 г. полуторатысячный морской десант в Бейрут. Командующим турецкой армией в Сирии был назначен английский протеже генерал Иохмус. Сами турецкие военные признавали, что своими успехами в антиегипетской кампании 1840 г. турецкая армия была обязана служившим в ней европейским, преимущественно английским, офицерам.

Однако возросшая боеспособность армии султана была не главной причиной сокрушительного поражения Ибрагим-паши в Сирии и Палестине. Не менее значительную роль в разгроме египтян, потерявших в этом последнем отступлении половину своей 75-тысячной армии, сыграла тотальная враждебность населения, подогреваемая и поддерживаемая внешними силами. Англичане, например, снабдили восставших против Ибрагима сирийцев 30 тыс. винтовок.

Этот экскурс в историю Восточного кризиса 1839–1840 гг. и связанных с ним маневров европейской дипломатии не случаен. Он дает представление о том, почему египетское вторжение в ближневосточные провинции султана явилось прологом для включения Палестины в большую европейскую политику. А это, в свою очередь, кардинально меняло судьбу Иерусалима. Христианские державы, озабоченные дележом ближневосточного пирога, вновь вспомнили о Священной истории библейского города, которая теперь служила удобным предлогом для их проникновения в самую глубь Османской империи. Как образно выразился один из английских путешественников того времени, «следы Авраама пролегают там, где теперь проходит самая короткая дорога в Индию».[236]

В XIX в. библейская история, святые места очень явственно вплетаются в канву большой европейской политики, хотя и не становясь ее краеугольным камнем, как во времена Крестовых походов. Никто больше не собирается отвоевывать Гроб Господень у мусульман, но каждая держава «европейского концерта», включая Россию, не прочь использовать высокие духовные мотивы в своих сугубо прагматических, земных целях.

Не только европейские дипломаты и политики вновь открывали для себя ценность Святой Земли. В Великобритании в начале XIX в. получило широкое распространение направление протестантизма, которое исповедовало идею возвращения обращенных в христианство евреев на их историческую родину. Приверженцы этого течения свято верили, что вслед за переселением обращенных евреев в Палестину должно исполниться библейское пророчество о втором пришествии Христа и наступлении его тысячелетнего царства на земле. Созданное английскими евангелистами в 1808 г. Лондонское общество по распространению христианства среди евреев пользовалось влиянием в высших сферах политического истэблишмента. В первой половине XIX в. к его деятельности имели отношение члены королевской семьи, в его рядах числились маркизы и графы, виконты и высшие иерархи Англиканской церкви.

К 1850 г. Общество создало 32 миссии от Лондона до Иерусалима, в которых состояло 78 миссионеров. Правда, результаты их трудов были довольно скудные. За тридцать лет евангелистам удалось обратить в христианство 207 евреев в Лондоне. На Ближнем Востоке дела шли еще хуже: в Багдаде, где проживало 10 тыс. евреев и работало 3 миссионера, в христианство перешло 2 еврея, в Смирне с полуторатысячным еврейским населением не было ни одного обращенного, что и привело к закрытию миссии.

Несмотря на столь незначительные успехи, пыл сторонников этого религиозного течения не ослабевал. Одним из наиболее активных его приверженцев являлся представитель известной английской аристократической фамилии лорд А. Эшли, граф Шефтсбери. В то время, как лорд Г. Пальмерстон занимался разработкой хитроумных дипломатических ходов для нейтрализации успехов соперников, лорд Эшли строил планы возрождения государства Израиль под эгидой Англиканской церкви.

Эшли и его соратники находили отклик у тех, кто творил и проводил в жизнь британскую политику. Он хорошо знал Пальмерстона, нередко беседовал с ним о палестинских делах. Не без влияния английских евангелистов в заключенное с Портой в 1838 г. торговое соглашение был внесен пункт об открытии британского консульства в Иерусалиме. В 1839 г. Форин оффис направил в Иерусалим своего первого консула У. Т. Янга. Британскому консулу было вменено в обязанность опекать еврейское население Палестины. Пальмерстон полагал, что укрепившаяся на своей древней земле еврейская община может стать важной опорой британского влияния в Османской империи и способствовать сохранению ее целостности.

Назначением британского консула была открыта важная страница в истории Святого города. В течение следующих пятнадцати лет в нем появились консульства Франции, Пруссии, России и Австрии, которые сыграли большую роль в развитии экономики, образования, медицины в городе. При их непосредственном участии Иерусалим стал превращаться из захолустного восточного поселения, в котором едва теплилась жизнь, в город с европейскими постройками и современными бытовыми удобствами.

В сентябре 1841 г. благодаря совместным усилиям английских и немецких евангелистов британский парламент принял специальный билль об учреждении в Иерусалиме протестантского епископата. Первым епископом был назначен преподобный доктор Александр, еврей, обращенный в протестантизм, преподаватель иврита и арабского языка в элитном английском колледже. Церемонию его посвящения проводил сам архиепископ Кентерберийский в присутствии высокопоставленных служителей Англиканской церкви и известных английских политических деятелей, в том числе У. Гладстона. Лорд Эшли добился, чтобы новый епископ был отправлен в Иерусалим на правительственном пароходе, что придавало его миссии общенациональное звучание.

Под нажимом английского посла в Константинополе турецкие власти дали разрешение на строительство в Иерусалиме первой протестантской церкви. Церковь Христа вблизи английского консульства у Яффских ворот строилась несколько лет и была освящена в январе 1849 г. Она стала одним из первых храмов, положивших начало новому расцвету христианского строительства в Святом городе после длительного периода мусульманских запретов и гонений. С колокольни этой церкви впервые за десятилетия вновь зазвучал колокольный звон, прежде запрещенный мусульманскими властями.

В мае 1843 г. первые три еврея прошли в протестантской церкви обряд крещения. В еврейской общине Иерусалима деятельность английских миссионеров, обещавших евреям безопасность и благосостояние в случае их перехода в христианство, вызывала немалую панику. Однако эти опасения были преждевременными. Английский путешественник Э. Варбертон, посетивший епископа Александра в 1844 г., обнаружил в церкви 10 прихожан, 8 из которых были обращенными евреями, а 2 — туристами. «Какой еврей осмелится предать веру отцов на Сионской горе», — сказал тогда Варбертону один местный раввин.[237] В Англии, видимо, такие деликатные соображения никому не приходили в голову.

В связи с Восточным кризисом 1839–1840 гг. вопрос об ущемленном положении христиан в Османской империи оказался в фокусе европейской политики. Перед османскими властями встала задача проведения реформ в стране, не дожидаясь вмешательства в свои внутренние дела извне. В ноябре 1839 г. в знаменитом реформаторском декрете, известном под именем Гюльханейский хат-и-шериф, султан провозгласил равенство всех своих подданных независимо от их национальности и вероисповедания. Но спущенная сверху, из столицы, эмансипация неверных встретила яростное сопротивление мусульман на местном уровне. Христиане и их святые места по-прежнему не были избавлены от произвола и вымогательства паши, кади и прочих местных должностных лиц.

Прусский кайзер Фридрих Вильгельм IV выдвинул тогда проект первого в истории международного соглашения о святых местах в Иерусалиме, Вифлееме и Назарете. В нем предлагалось обеспечить экстерриториальность проживавшего в них христианского населения, не нарушая территориального статуса самих городов как части Османской империи. Каждая из христианских общин — католическая, православная, протестантская — выводилась из-под юрисдикции султана и ставилась под контроль так называемых резидентов, назначаемых соответственно Австрией и Францией, Россией, Англией и Пруссией. Святые места в трех городах также переходили во владение пяти христианских держав.

Главной противницей этого плана выступила Россия, для которой сохранение Палестины под контролем слабого Константинополя казалось предпочтительнее, чем передача даже небольшой ее части под управление европейских держав. Министр иностранных дел Нессельроде не без оснований полагал, что «братская любовь» к восточным христианам, вдруг обуявшая европейских партнеров, имеет не столько религиозные, сколько сугубо политические истоки. Россия в защите православных на Святой Земле предполагала идти уже проторенными путями, лавируя в константинопольских коридорах власти.

Странная это была политика. С одной стороны, обер-прокурор Синода Н. А. Протасов направил в 1841 г. записку царю, в которой указывал на необходимость усилить поддержку Греческого патриархата в Иерусалиме и предпринять меры для улучшения условий жизни русских паломников в Святом городе. Вслед за этим Министерство иностранных дел во главе с К. В. Нессельроде составило «всеподданнейший доклад» для Николая I, в котором бедственное положение восточного христианства связывалось не только с мусульманским владычеством, но и с чрезвычайно усилившимся прозелетизмом католиков и протестантов, а также с недостатком средств у греческого духовенства противостоять ему.

С другой стороны, признавая необходимость «присутствия в Иерусалиме благонадежной образованной особы из российского духовенства»,[238] царское правительство очень опасалось, как бы европейские державы не заподозрили Россию в слишком больших притязаниях на Святую Землю. И это в то время, когда европейский натиск на Иерусалим осуществлялся вполне открыто и без всякого стеснения. Вслед за британским консульством в Иерусалиме в 1842 г. было открыто консульство Пруссии, в 1843 г. — консульства Франции и Сардинии, в 1849 г. — австрийское консульство. В 1847 г. Папа Пий IX восстановил Латинский патриархат в Иерусалиме и направил в Святой город своего представителя, хотя со времен изгнания крестоносцев эта должность имела сугубо титулярное значение в римской иерархии.

Надежды Николая I на решение Восточного вопроса в союзе с Великобританией в тот период заставляли Россию демонстрировать «сдержанность» в проникновении в Палестину. Но царь оказался весьма посредственным стратегом во внешней политике. Уже в скором времени русским пришлось дорого заплатить за этот просчет, когда была развязана Крымская война, обернувшаяся для России не только тяжелыми военными и политическими потерями, но и отставанием от европейских стран в развертывании своего присутствия на Святой Земле.

В 1843 г. российское правительство с очень большими предосторожностями, «негласно», в качестве «испытательной меры», направило в Иерусалим архимандрита Порфирия Успенского под видом паломника. Он был снабжен единственной инструкцией: установить на месте, что необходимо предпринять для поддержания православия в Палестине. Следовало дипломатично выяснить, как расходуются средства, выделяемые Россией в этих целях. Ведь Иерусалимской патриархии были переданы доходы с бессарабских и валашских земель, приобретенных Россией по Бухарестскому договору 1812 г. На протяжении нескольких десятилетий они являлись основным источником финансирования православной церкви в Иерусалиме.

Порфирий оказался из числа тех энтузиастов и бессребреников, на которых так часто зиждутся многие российские начинания. Пробыв более года в Сирии и Палестине и проведя много времени в Иерусалиме и его окрестностях, он представил правительству обстоятельный доклад о плачевном состоянии православия в Святой Земле, о том, что православное арабское население, разочарованное небрежением его интересами и коррупцией греческого духовенства, становилось легкой добычей католических и протестантских миссионеров. Главная рекомендация Порфирия Успенского относительно дальнейшей деятельности России на Святой Земле сводилась к учреждению в Иерусалиме пусть небольшого, но постоянного представительства Русской Православной Церкви, которое должно было способствовать улучшению отношений между арабским православным населением и Греческим патриархатом, а также обеспечивать помощь русским паломникам.

Предложение Порфирия хотя и нашло поддержку в Петербурге, и в 1847 г. высочайшим указом он был назначен главой первой Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, но в Святой Земле он должен был действовать исключительно как паломник, без какого-либо официального статуса и без соответствующих полномочий. Поставив перед ним такие необъятные задачи, как «преобразовать греческое духовенство» и «привлечь к православию и утвердить в оном те местные элементы, которые постоянно колеблются в своей вере под влиянием агентов разных исповеданий»,[239] царское правительство выделило архимандриту Успенскому более чем скромное содержание — всего 7 тыс. рублей ежегодно.

Несмотря на неблагоприятные условия, в которые был поставлен первый русский представитель, его пребывание в Иерусалиме в течение шести лет вышло далеко за рамки сугубо символической демонстрации русского присутствия. Используя зачастую свои личные средства, он сумел организовать обучение православных арабов в богословских и приходских школах на родном арабском языке, по его настоянию в типографии Греческой патриархии стали печататься религиозные книги на арабском языке. Хотя официально он не был уполномочен заниматься русскими паломниками, но и в этом деле он по собственной инициативе пытался улучшить тяжелые условия их быта. Фактически Порфирий Успенский в этот короткий период заложил основы той деятельности, которую российские представители широко развернули на Святой Земле уже во второй половине XIX в., после Крымской войны.

Об отношении же царского правительства к первому русскому представителю в Иерусалиме красноречиво свидетельствует такой факт: когда началась Крымская война и все российские подданные должны были покинуть территорию Османской империи, об архимандрите Порфирии просто забыли. Из Иерусалима ему помогали выбираться англичане.

Что касается дипломатического ведомства, то с 1839 г. Иерусалим находился в ведении российского консульства в Бейруте, куда оно было переведено из Яффы. В 40-х годах должность консула занимал К. М. Базили, один из выдающихся российских дипломатов того времени, чья судьба оказалась связанной с Ближним Востоком. Он наезжал в Иерусалим по большим христианским праздникам, особенно на Пасху, когда в городе оказывалось много русских паломников.

Однажды, на Пасху 1848 г. он сопровождал в Иерусалим Н. В. Гоголя, с которым был в дружеских отношениях со школьных лет. К сожалению, великий писатель посетил Палестину в пору глубокого душевного разлада. При встрече со святыми местами он не нашел в себе того горячего религиозного энтузиазма, на который так пламенно рассчитывал, отправляясь в далекое путешествие. Убогая будничная жизнь Иерусалима, да и всей Палестины была далека от тех величавых картин, которые он рисовал в своем воображении. Гоголь не любил вспоминать об этой поездке. Только в одном из писем друзьям он признался: «Скажу вам, что еще никогда не был я доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и подле Иерусалима. Только разве что больше увидел черствость свою и свое себялюбие — вот и весь результат».[240] Однако именно благодаря Базили знакомство Гоголя со Святой Землей было гораздо более всесторонним и, что немаловажно, более безопасным, чем у обычных паломников. Ведь русский консул слыл среди местного мусульманского населения «полновластным визирем великого падишаха» России.

Для других же паломников из России Базили мало что мог сделать, хотя и имел предписания от своего правительства оказывать им помощь, а также поддерживать дружеские отношения с Греческим патриархом и учреждениями православной церкви. Отсутствие материального обеспечения этих указаний, а также неблизкий тяжелый путь от Бейрута до Иерусалима препятствовали более активному участию российского консула в делах палестинского православия.

О неприоритетности Палестины в российских внешнеполитических планах в 40-х годах XIX в. говорит и такая деталь: правительство уполномочило Базили предложить представителям Великобритании осуществлять покровительство над колонией российских евреев, поселившихся в Палестине. Подобная щедрость русских совершенно изумила англичан, стремившихся взять под свое крыло как можно больше жителей Палестины.

Хотя английский консул Янг в донесениях своему правительству сообщал, что русские паломники часто говорят о том времени, когда Палестина «будет находиться под русским управлением»,[241] Россия не строила каких-либо конкретных планов овладения Святой Землей. В предстоявшем переделе наследия одряхлевшей Османской империи для России представляли интерес балканские и причерноморские провинции, а с Палестиной ее связывала, прежде всего, традиция, требовавшая поддержания образа Святой Руси — защитницы православных. Некоторые историки объясняют вялость российской политики в Палестине в период до Крымской войны и тем, что российский министр иностранных дел, а затем и канцлер империи К. В. Нессельроде — выходец из немецкой протестантской семьи — не испытывал страстного благоговения перед святыми местами, столь характерного для православной натуры.[242]

Распри между католиками и православными из-за святых мест в Иерусалиме и Вифлееме сыграли роковую роль в развязывании одной из самых тяжелых для России войн, в результате которой она утратила целый ряд своих позиций и в Европе и на Востоке. Не будем здесь вдаваться в подробности всех сложных перипетий европейской политики, приведших к Крымской войне. На самом деле борьба за святые места, конечно, была лишь видимой частью айсберга, в подводном основании которого скрывались гораздо более серьезные политические, экономические, территориальные проблемы, приведшие к столкновению России с Турцией и ставшими ее союзниками Англией и Францией. Этой войне посвящены многочисленные основательные труды как в русской, так и в зарубежной историографии.

И тем не менее, Крымская война вошла в историю как война из-за «ключей от Вифлеемского храма». Войной из-за монашеских ссор в Иерусалиме называл ее академик Е. В. Тарле, посвятивший Крымской войне свое двухтомное исследование. Американский историк Б. Тачман писала, что конфликт из-за святых мест, приведший к Крымской войне, был одной из самых нелепых в истории причин начала войны.

Впоследствии через несколько лет после окончания войны и сам Наполеон III отзывался обо всей проблеме со святыми местами как о «глупой затее» (une affaire sotte). Но в 1850 г. дело представлялось французской стороне совсем в ином свете: установленный за два года до этого режим Луи Наполеона нуждался в наглядном подтверждении своей силы. Успехи в восточных делах должны были сыскать ему не только симпатии французского народа, но и поддержку католического духовенства.

В Палестине не прекращались вылазки греков против католиков вплоть до похищения в 1847 г. из священного грота в Вифлеемском храме, считающегося местом Рождества Христова, серебряной звезды с надписью на латыни. Французский посол в Константинополе потребовал от турок в мае 1850 г. восстановления всех прав францисканцев на святые места в соответствии с капитуляциями 1740 г. Турки, привыкшие извлекать из христианских распрей собственную политическую корысть, готовы были благосклонно отнестись к этим требованиям и пересмотреть статус-кво 1757 г., но в защиту православных вмешалась Россия. Порте была направлено послание за подписью самого Николая I с угрозой разрыва дипломатических отношений в случае удовлетворения французских претензий.

В конце концов в феврале 1852 г. султан издал очередной фирман касательно христианских святых мест, в котором фактически подтверждался их статус, существовавший с 1757 г. В то же время небольшие уступки были сделаны и латинской церкви: в Вифлеемский храм была возвращена католическая серебряная звезда, а в Иерусалиме в торжественной обстановке католическому епископу были переданы ключи от храма Гроба Господня и храма Рождества. Стараниями французской консульской службы в Иерусалиме эти мероприятия были обставлены с многозначительной пышностью, чтобы подчеркнуть одержанную Францией «победу».

В Петербурге действия Франции вызвали жесткую реакцию. После того как Николай I убедился, что его мечта о «полюбовном разделе» Турции в союзе с Англией является абсолютной химерой, он решил, что настало время заставить европейские державы и Порту признать не только особую роль России в Иерусалиме и Вифлееме, но и ее особые права в защите всего христианского населения на территории Османской империи. Причем эти права предполагалось закрепить в специальном договоре между императором и султаном, что фактически открывало России возможность прямого вмешательства во внутренние дела соседа.

Ни сами турки, ни имевшие собственные виды на дальнейшую судьбу Османской империи англичане и французы не могли допустить, чтобы под протекторат России попало 12–14 млн. османских христиан. Формальным поводом к войне и послужил отказ Порты, поддерживаемой и поощряемой Лондоном и Парижем, принять российские требования. Таким образом, спор о святых местах, имевший сугубо локальное значение, перерос в крупный международный конфликт.

По завершении Крымской войны на Парижском мирном конгрессе в 1856 г. стало совершенно очевидно, что вопрос о положении восточных христиан и о святых местах являлся второстепенной темой для европейских дипломатов. Он интересовал европейские державы лишь с точки зрения ограничения российских претензий на роль покровителя христианского населения Османской империи и святых мест христианства. Не слишком настойчивые попытки русского представителя графа Орлова включить пункт о защите прав христиан в качестве обязывающего Турцию международного решения в окончательный текст мирного договора не имели успеха.

В Парижском трактате содержалось только упоминание о Хартии реформ для Османской империи (хатт-и-хумаюн, февраль 1856 г.), в которой султан даровал своим подданным свободный и равный статус практически во всех областях общественной жизни независимо от их религии, национальности и языка. В статье IX трактата до сведения держав доводилось, что таким образом «утверждаются великодушные намерения его [султана] касательно христианского народонаселения…».[243] Никаких положений, обязывающих Турцию выполнять провозглашенные намерения, в Парижском трактате не содержалось. Державы приняли на себя обязательства не вмешиваться по этому поводу во внутренние дела Османской империи, что отсекало поползновения Российской империи взять под свою опеку единоверцев.

* * *

События первой половины XIX в. — египетское вторжение, повышение интереса великих держав к Святой Земле, реформаторские устремления стамбульских властей — медленно, но неотвратимо преображали иерусалимскую действительность. Теперь, когда возродилось внимание христиан к Иерусалиму, турки также вспомнили о его особом значении. В самый разгар Крымской войны в 1854 г. Иерусалимский район получил статус независимой провинции. Иерусалимский паша отныне напрямую подчинялся Константинополю. Но сохранявшаяся практика частой смены городских правителей делала пашу временщиком, которого мало заботили условия жизни в городе и его безопасность.

Приходившие из центра реформаторские указы, направленные на эмансипацию иноверцев, наталкивались на стену глухого, яростного сопротивления местного мусульманского чиновничества. Тем не менее, появившиеся еще в пору египетского нашествия первые ростки городского самоуправления с участием представителей всех конфессий, с развитием турецких реформ постепенно укоренялись на иерусалимской почве. Документальные свидетельства говорят о том, что в 60-х годах XIX в. при иерусалимском паше существовал городской совет (меджлис), в состав которого помимо должностных мусульманских лиц входило 8 выборных членов: 4 мусульманина, избиравшихся по жребию среди самых знатных семей; 3 христианина, выбиравшихся монастырями; 1 еврей, назначавшийся главой еврейской общины.

В 1863 г. в Иерусалиме, раньше чем во многих других городах Османской империи, был создан первый муниципальный совет (baladiyya al-quds). Его члены избирались раз в четыре года мужским населением, имевшим турецкое подданство, при соблюдении соответствующего возрастного и имущественного ценза. Мэр назначался пашой и, как правило, являлся представителем одного из влиятельных арабских кланов Иерусалима. К концу столетия иерусалимский муниципалитет играл довольно активную роль в благоустройстве города, обеспечении медицинских услуг, создании первых городских музеев и театров.

Конечно, мусульманские власти беззастенчиво манипулировали новыми городскими органами. Мусульмане играли в них первую скрипку, а запуганные, веками унижаемые иноверцы даже не пытались им противоречить. Британский консул Дж. Финн, служивший в Иерусалиме в 40—50-х годах XIX в., писал, что христиане, «будучи избраны в члены гражданского совета, не отваживались вполне осуществлять свои привилегии и отказывать, например, в своей подписи под явно фальшивыми документами. Они робко присаживались в нижней части дивана (помещение совета), благодарные и за тот скудный почет, какой им был оказан».[244] Городское самоуправление с участием представителей всех конфессий так и осталось в османском Иерусалиме лишь замыслом, но не реальной действительностью.

Процесс эмансипации христианства в Иерусалиме шел медленно, враждебность мусульман, прикрытая тонким слоем навязанных из столицы нововведений, прорывалась наружу при каждом удобном случае. Антихристианские инциденты в Иерусалиме и во всей Палестине усилились во время Крымской войны, которую мусульманские массы воспринимали как новую религиозную войну между исламом и христианством. После Крымской войны на волне одержанных Турцией в коалиции с Англией и Францией побед, как писал в своих донесениях консул Финн, «магометанская дерзость расцвела пышным цветом». Причем мусульмане с одинаковой яростью громили как жилища английских, французских и прусских агентов, так и Греческую церковь и дома греческих священников, как это было, например, во время антихристианских беспорядков в Наблусе в 1856 г. В Воззвании иерусалимских протестантов, направленном по этому поводу османским властям, указывалось, что решимость всего мусульманского населения противостоять осуществлению эдикта о равенстве всех вероисповеданий очевидна и что необходимо своевременно карать виновных, чтобы избежать повторения подобных бесчинств в будущем.[245] Но поскольку судебная система по-прежнему оставалась в руках мусульман, зачинщики оскорбительных и насильственных действий против христиан и евреев, как правило, оставались безнаказанными.

И все же в середине XIX в. немусульманские жители Иерусалима чувствовали себя в большей безопасности, чем их предки в начале века. Сказывались и реформаторские веяния, исходившие от центральных властей, и покровительство обосновавшихся в городе западных консульств. Мусульманские чиновники больше не смели вторгаться в христианские дома, требуя пищи, крова и денег. Больше не допускались неурочные произвольные денежные поборы. Каждый встречный мусульманин не мог теперь столкнуть христианина с лучшей части дороги в сточную канаву с грозным криком: «Обойди меня слева, собака!». Христианам больше не запрещалось ездить верхом на лошади и носить одежду ярких цветов.

* * *

В результате всех турецких преобразований начиная с 40-х годов XIX в. был открыт более свободный доступ в Иерусалим для немусульман. Иностранцы чувствовали себя теперь более уверенно перед лицом мусульманских властей. К тому же на страже их интересов стояли консульства европейских стран. Особые отношения с Англией и Францией принуждали турок делать определенные «реверансы» в сторону своих христианских союзников.

В 1856 г., после Крымской войны, был окончательно снят запрет на посещение иноверцами мусульманских святынь в Иерусалиме. Правда, для прохода на Храмовую гору каждый раз необходимо было получать у паши специальный фирман — разрешение, а также вносить значительную плату, и этот порядок сохранялся до конца турецкого владычества в Палестине. Но если учесть, что еще несколько десятилетий назад иноверец, обнаруженный слугами Аллаха на священной горе, мог поплатиться за это головой, то прогресс веротерпимости был налицо.

Первыми знатными гостями из Европы стали принц Леопольд, будущий бельгийский король, и герцог и герцогиня Брабантские, посетившие мусульманские мечети на Храмовой горе в 1855 г. В этом же году там побывал сэр Мозес Монтефиори, английский финансист еврейского происхождения, фигура чрезвычайно важная для Иерусалима XIX в., так как именно он являлся идеологом расселения евреев в новых кварталах за пределами Старого города, финансировавшим их строительство. В 1855 г. он совершал уже свой четвертый визит в Иерусалим. Как истинный иудей, он боялся осквернить своими ногами священное место, на котором стоял древнееврейский храм, и поэтому был отнесен на Храмовую гору на специальных носилках.

Во время этих визитов свирепых североафриканских стражей, охранявших мечети, запирали в резиденции паши, чтобы они не набросились на посетителей. Ведь у мусульман существовало поверие, что если христианин войдет в священную мечеть, то Аллах вынужден будет выполнить любую его просьбу, а они не сомневались, что первая же молитва неверного будет направлена на подрыв религии пророка.

Надо сказать, что и в наши дни Храмовая гора остается самой закрытой иерусалимской святыней. Любой человек в любое время может подойти к Стене Плача, не нарушая, естественно, спокойствия и не оскорбляя религиозных чувств тех, кто около нее молится. Открыт и свободен доступ в храм Гроба Господня независимо от того, идут ли в нем службы или нет. На Храмовую гору немусульманин может пройти только в строго отведенные часы, когда там нет молитв. Для того чтобы полюбоваться несравненным великолепием внутреннего убранства «Купола скалы» и увидеть легендарный «камень основания», посетить необъятный, перегороженный лесом колонн зал мечети Аль-Акса, нужно выложить определенную сумму, не меньшую, чем за посещение Лувра. Возможно, что такой подход мусульман является продолжением османской традиции, когда иноверцев заставляли оплачивать каждый свой шаг на Святой Земле и требовали бакшиш (выкуп) на каждом углу.

С открытием в начале 50-х годов XIX в. пароходного сообщения между европейскими портами Триестом, Марселем, Одессой и ближневосточными Константинополем, Александрией, Бейрутом, Яффой в Палестине начинает развиваться туризм в его современном понимании. В Иерусалиме расцветает гостиничный бизнес: уже в середине XIX в. несколько небольших гостиниц оказывали вполне сносные, на взгляд европейцев, услуги. К началу следующего века иерусалимские гостиницы одновременно могли обслуживать несколько тысяч приезжих.

В 60—70-х годах XIX в. появились первые путеводители по Палестине, в том числе и знаменитый Бедекер. Изданный впервые в 1876 г., он содержал помимо описания достопримечательностей массу полезных бытовых советов. Например о том, что отправляясь в путешествие, необходимо заказать своему портному особенно прочно сшитый костюм, так как починка одежды и пришивание пуговиц стоят на Востоке очень дорого. Бедекер советовал также захватить с собой как можно больше мелких монет, поскольку бумажные деньги незнакомы местным жителям и обычно в ходу у них турецкие, французские, английские, австрийские и русские монеты.

По разным оценкам, число ежегодно прибывавших на Святую Землю путешественников колеблется от 8000 до 20 000.[246] К концу столетия эти цифры возрастают в несколько раз: только в связи с визитом в Иерусалим в 1898 г. немецкого кайзера Вильгельма II ожидалось прибытие более 3000 туристов. Эти люди, зачастую движимые не только религиозными мотивами, тратили в Палестине немалые деньги: им приходилось нанимать драгоманов — переводчиков и гидов, сопровождавших их в течение всего путешествия, они покупали сувениры и оставляли щедрые пожертвования в святых местах. По некоторым подсчетам, в середине 40-х годов XIX в. паломничество приносило Греко-православной церкви до 900 тыс. пиастров в год, Армянской — 600 тыс. пиастров. С притоком туристов из Западной Европы в более поздние годы эти цифры значительно возросли.

С развитием туризма и паломничества встал вопрос об улучшении дорожного сообщения, в том числе между портовой Яффой и Иерусалимом. Турки практически ничего не строили ни в Иерусалиме, ни в его окрестностях с тех пор как при Сулеймане Великолепном были возведены городские стены. На дорогу между средиземноморским побережьем и Иерусалимом, которую современный водитель преодолевает по автотрассе Айялон за 40 минут, путешественник в середине XIX столетия затрачивал 12–14 часов. Обычно путники в середине дня выезжали из Яффы в Рамле — город примерно на полпути до Иерусалима — и оставались там на ночевку. На заре следующего дня они отправлялись дальше и за полдень добиралис