Книга: Преисподняя



Преисподняя

Джефф Лонг

Преисподняя

Посвящаю моим Еленам

Благодарность

Лишь тот писатель, что сочиняет волшебные сказки, может жить затворником, довольствуясь обществом своей музы, но даже и ему нужны чужие мысли, подсказка, поддержка. По иронии судьбы «Бездна» родилась благодаря тому, что существуют вершины. Когда идея книги только зародилась, я рассказал о ней моему другу и менеджеру Биллу Гроссу – скалолазу. Следующие пятнадцать месяцев он помогал мне привести повествование в порядок. Его участие и талант чувствуются в каждой странице. Он сразу же ввел в проект еще двух творческих людей – Брюса Бермана и Кевина Макмэхона. Их поддержка помогла мне «возвратиться» к нью-йоркским издателям. Альпинист и писатель Джон Уотерман познакомил меня с другим альпинистом – литературным агентом Сьюзен Голомб. Она много потрудилась, чтобы сделать книгу более привлекательной, более цельной и правдивой. С таким острым глазом и памятью местности из нее бы вышел отличный снайпер.

Благодарю своих издателей: Карен Ринальди – за беспристрастие и энергию, Ричарда Марека – за его хватку и профессионализм и Панагиотиса Джианопулоса, восходящее светило в издательском мире. Еще хочу добавить особую благодарность моему безымянному и невидимому редактору. Это моя седьмая книга, и я только теперь узнал, что, оказывается, по причинам профессионального характера писателю не полагается знать, кто его редактировал. Редакторы, подобно монахам, прозябают в неизвестности. Я специально потребовал лучшего в стране редактора, и, кто бы то ни был – или была, – мне пошли навстречу. Я глубоко благодарен Джиму Уолшу, также скрыто потрудившемуся над книгой.

Я не спелеолог и не эпический поэт. Другими словами, чтобы попасть в мой воображаемый ад, мне нужен был проводник. Им стал мой отец, геолог, который заставлял меня в детстве бродить по лабиринтам – от старых штолен до полостей выветривания в песчаниках, от Пенсильвании до национальных парков Меса-Верде и Арки.

Помимо обычных и очевидных идей, использованных моей капризной музой, я многое почерпнул из некоторых современных произведений. «История Ада» Элис К. Тернер замечательна своим размахом, эрудицией, черным юмором. У Данте был Вергилий, у меня – Тернер. Моим путеводителем по подземному миру стал «Атлас величайших пещер мира» Пауля Курбона. «Реставрация пещеры Лечугилья» Вэл Хилдрет-Веркер и Джима К. Веркера помогла мне глубже понять пещеру как среду обитания. «Подземные миры» Дональда Дэйла Джексона никогда не перестанут удивлять меня красотой подземных пейзажей. Наконец, упомяну замечательную поэму моего друга Стива Хэрригэна о пещерном дайвинге – «Колодезь Иакова», которая породила у меня настоящие кошмары о темных, глубоких, узких мирах.

В «Преисподней» использованы сведения, полученные и от других людей, которых так много, что я не мог перечислить всех. Однако назову некоторых:

«Туринская плащаница» Линн Пикнетт и Клайва Принса легла в основу главы о плащанице.

Статья «Кости Эгила» Джесса Бьока (Scientific American, январь 1995) помогла мне найти подходящую болезнь для моих персонажей.

Книга «Развенчание мифа: рассказывают монахини» Мери Лаудон помогла мне понять жизнь монахинь.

«Карты следующего тысячелетия» Стивена С. Холла открыла мне мир картографии.

Питер Слосс, специалист по компьютерной графике из отдела морской геологии и геофизики Государственной администрации по океану и атмосфере, любезно показал мне, как теперь создаются карты.

«Биология и эволюция языка» Филипа Либермана помогла мне вернуться к истокам речи, равно как и доктор Ренде, специалист по патологии речи из университета Колорадо.

«Расшифровка кода майя» Майкла Д. Ко, «Разгадка древних майя» Дэвида Робертса (Atlantic Monthly, сентябрь 1991), «Происхождение индоевропейских языков» Колина Ренфрю (Scientific American, октябрь 1989) и особенно «В поисках праязыка» Роберта Райта (Atlantic Monthly, апрель 1991) помогли разработать лингвистическую сторону сюжета.

«Необычный союз» Стивена Джея Гоулда (Natural History, апрель 1997) и «Исход из Африки и раннее расселение в Азии вида homo» Роя Ларика и Рассела Л. Кьошона (American Scientist, ноябрь-декабрь 1996) зацепили меня всерьез и заставили читать дальше.

Скалолаз Клифф Уоттс, еще один мой друг, показал мне в Интернете статью Стэнли Прузинера о прионах и давал медицинские советы обо всем – от высот до влияния различных условий на зрение. Другой скалолаз, Джим Глизон, изо всех сил пытался свести к минимуму мою научную безграмотность, но, боюсь, и сам понял, что напрасно. Остается только надеяться, что мое научное мародерство и фактические неточности смогут кого-нибудь развлечь.

С самого начала Грэм Хендерсон, мой товарищ по Тибету, указывал мне путь, рассказывая о своем видении Дантова «Ада». Стив Лонг постоянно помогал мне в составлении путевых карт как на бумаге, так и в многочисленных разговорах. Пэм Новотны помимо издательской помощи поделилась со мной своим буддийским терпением и спокойствием. Анджела Тимен, Мелисса Уард и Марго Тимминс обеспечивали мне постоянное вдохновение. Я благодарен Элизабет Крук, Крейгу Блоквику, Артуру Линдквист-Клисслеру и Синди Бутлер за их напоминания про свет в конце туннеля.

И наконец, благодарю вас, Барбара и Хелена, за то, что вы терпели хаос, который в конце концов превратился в порядок. Любовь не побеждает все, но, к счастью, она побеждает нас.

Преисподняя

Книга первая

Открытие

1

Айк

Просто спуститься в Аид…

Но обратно вернуться,

к свету подняться опять –

несравненно труднее…

Вергилий. Энеида

Гималаи,

Тибетский автономный район

1988

В начале было слово. Или слова.

Что бы они ни означали.

Фонари никто не включил. Уставшие туристы толклись в пещере, глядя на странные письмена. В темной нише плыли светящиеся пиктограммы, словно кто-то вывел их, обмакнув тонкий прутик в жидкий радий или другую радиоактивную краску. Айк не мешал своим клиентам смаковать находку. Лучше им пока не думать о буре, что беснуется на склоне горы.

Приближается ночь, снег заметает следы, все вещи – теплая одежда, продукты – на вьючных яках, которые куда-то запропастились. В таких условиях Айк был рад любому убежищу. Он делал вид, будто все идет по плану, хотя на самом деле группа сбилась с пути. Этой гнусной дыры Айк не помнил. И знать не знал ни о каких светящихся доисторических граффити.

– Руны, – авторитетно бросил женский голос. – Священные руны, начертанные бродячим монахом.

Неведомые знаки в недрах пещеры мерцали лиловым светом. Они напомнили Айку светящиеся постеры, которыми была оклеена спальня в студенческом общежитии. Сейчас бы косячок в зубы да оттянуться под балладу Дилана в обработке Хендрикса. Заглушить ужасный вой ветра. Как там у Дилана сказано про «Wildcat»,[1] ревущий в холодной дали?

– Никакие не руны, – сказал мужской голос. – Это письмена бон-по.

Бруклинские интонации – стало быть, Оуэн. У Айка девять клиентов, мужчин среди них двое. Управляться с такой группой нетрудно.

– «Бон-по»! – буркнула одна из женщин.

Этому бабью явно нравилось шпынять Оуэна и Бернарда, второго мужчину в группе. Айка пока что щадили. С ним обращались как с безобидным аборигеном. И на том спасибо.

– Бон-по появились задолго до буддистов, – излагала женщина.

Почти все дамы были студентки-буддистки из университета Нью-Эйдж[2] и много чего знали.

Целью их похода – по крайней мере, сначала – была гора Кайлас. «Стань героем современных «Кентерберийских рассказов» – так преподносились в рекламе услуги Айка. Паломничество по Тибету или, выражаясь по-местному, кора – ритуальный обход священных вершин. Восемь тысяч с носа, включая стоимость ладана. Беда в том, что Айка угораздило сбиться с маршрута и потерять гору. Теперь ему стало не по себе. Группа заблудилась. Уже на рассвете небо начало менять цвет с голубого на молочно-серый. Погонщики – вместе с яками – потихоньку слиняли. Айку пришлось сообщить клиентам, что палатки и припасы сделали ноги. Час назад на горетексовые капюшоны легли первые мокрые хлопья снега, и Айк решил укрыться в пещере. Благо она так кстати подвернулась. Иначе банальный горный буран отымел бы их за здорово живешь.

Айк почувствовал, что кто-то тянет его за куртку, и понял: Кора хочет что-то сказать.

– Насколько это серьезно? – прошептала она.

В зависимости от дня недели и времени суток Кора была его возлюбленной, заправилой в лагере и деловым партнером. С недавних пор Айка занимал вопрос: что же для нее важнее – приключенческий бизнес или бизнес как приключение? Так или иначе, их совместная треккинговая компания ей, кажется, разонравилась.

Айк не видел смысла заострять проблему.

– У нас отличная пещера, – заявил он.

– Да ну?

– Мы пока не в минусах, все целы-невредимы.

– Зато маршрут теперь к чертям. Отстали безнадежно.

– Да все нормально. Сориентируемся, когда доберемся до места рождения Сиддхарты. – Айк старался не выдать голосом беспокойства, но какое-то шестое чувство или что-то другое не давало ему покоя. – Может, оно и к лучшему, что мы немножко заблудились – туристам будет что вспомнить.

– Да не нужно им это. Они ведь не то что твои приятели. Если девятнадцатого не улетят своим рейсом, затаскают нас по судам.

– Это же горы, – сказал Айк. – Люди все поймут. Здесь, наверху, надо помнить, что любой твой вздох может оказаться последним…

– Нет, не поймут. У них работа. Разные обязательства, семьи.

Ну вот, опять все сначала. Кора всегда хочет от жизни большего. И хочет большего от своего непутевого товарища.

– Я и так стараюсь, – оправдывался Айк.

Буря хлестала по камням и рвалась в пещеру. Ничего себе погодка для мая! Айк думал, что времени у них навалом – дойдут до Кайласа, совершат обход и вернутся. Муссоны, бич альпинистов, так далеко на север обычно не долетают. Но Айку, уже восходившему на Эверест, не следовало полагаться на бездождевые зоны. Не стоило так уж верить в график и вообще в удачу. Теперь они влипли. Снег намертво закроет перевал до конца августа. Значит, придется нанимать у китайцев грузовик и возвращаться через Лхасу – и превысить запланированные расходы. Айк пытался сделать подсчет в уме, но его отвлекал галдеж.

– Я отлично знаю, кто такие бон-по, – заявила женщина.

За девятнадцать дней похода Айк так и не смог увязать их буддийские имена с теми, что в паспортах. Одна женщина, то ли Этель, то ли Уинифрид, теперь называлась Зеленой Тарой – в честь тибетской богини. Бойкая, похожая чем-то на актрису Дорис Дэй, она утверждала, что накоротке с самим далай-ламой. Последние недели Айк слушал, как его спутницы восхваляют жизнь пещерных женщин. Что ж, вот вам пещера, дамы. Валяйте.

Туристки не сомневались, что его имя – Дуайт Дэвид Крокетт – псевдоним, как и у них. Женщины считали, что он тоже с утра до ночи думает о прошлых жизнях. Однажды вечером, в Северном Непале, сидя у костра, Айк потчевал их байками о своих прежних воплощениях: об Эндрю Джексоне – седьмом президенте США, о пиратах с Миссисипи и своей героической гибели при взятии Аламо. Он, конечно, шутил, но, кроме Коры, все поверили.

– Вы должны знать, – продолжила женщина, – что в Тибете до конца пятого века письменности не было.

– Не было известной нам письменности, – парировал Оуэн.

– Скажите еще, что это на языке снежного человека.

И так уже который день. Казалось бы, люди должны страдать от кислородного голодания, но нет, чем выше в горы, тем больше они препирались.

– Вот так мы расплачиваемся за то, что угождаем чайникам, – пробормотала Кора. Под это определение у нее подпадали туристы, религиозные шарлатаны, основатели фондов, всякие ученые умники и все прочие. Она, в общем-то, была девушка простая.

– Не такие уж они плохие, – сказал Айк. – Просто им хочется попасть в свою Волшебную страну – так же, как и нам.

– Чайники.

Айк усмехнулся. В подобных ситуациях он обычно задумывался о своем добровольном изгнании. Нелегко жить вдали от мира. За выбор нехоженой тропы всегда приходится платить. Иногда меньше, иногда больше. Айк уже не тот парень с румянцем на щеках, что когда-то приехал сюда с корпусом мира. Те же скулы, выпуклый лоб, буйная грива. Но однажды в его группе шел врач-дерматолог, который посоветовал ему поберечься от палящего солнца, не то, мол, лицо превратится в подметку. Айк никогда не считал, что его внешность – подарок для женщин, однако окончательно плюнуть на то, как выглядит, тоже был не готов. Он и так уже потерял два коренных зуба из-за нехватки в Непале стоматологов и еще один на склоне Эвереста. Не так давно он попивал черный «Джонни Уокер» и покуривал «Кэмел». Не щадил себя и даже заигрывал со смертельно опасным западным склоном Макалу. Курить и употреблять холодную выпивку Айк бросил, когда одна медсестра из Англии сказала, что голос у него как у солдат Киплинга. С Макалу он, разумеется, так и не разобрался. Хотя довольно долго об этом подумывал.

Изгнание отразилось, конечно, не только на внешности и здоровье. Одолевали сомнения – кем бы он стал, если бы остался в Джексоне и закончил учебу. Работал бы на нефтяной вышке. Или занимался строительством. А может, водил бы туристов в Тетонских горах или продавал охотничье снаряжение. Кто знает. Последние восемь лет в Тибете и Непале Айк наблюдал, как превращается из «подающего надежды молодого человека» в жалкий осколок великой американской державы. Он состарился не только внешне. Даже и теперь бывали дни, когда Айк чувствовал себя на все восемьдесят. А на следующей неделе ему исполнится тридцать один.

– Смотрите! – раздался удивленный крик. – Что за странная мандала! Линии какие-то извилистые.

Айк посмотрел. Изображение на стене светилось, словно луна. Мандала – символ сферы обитания божеств, ее используют для медитации. Она представляет собой круг, в который вписан квадрат, содержащий еще один круг. Если смотреть неотрывно, можно увидеть объемное изображение. Эта мандала походила скорее на клубок извивающихся змей. Айк включил фонарь. Вот тайне и конец, поздравил он себя. Однако увиденное потрясло даже его.

– Господи, – выдохнула Кора.

Там, где только что, словно по волшебству, горели письмена, на выступе, проходящем вдоль стены, замер голый мертвец. Буквы оказались не на камне. Они были написаны на трупе. А мандала была нарисована на стене, справа от него. К выступу вели грубые ступени; кто-то натыкал в трещины в каменном потолке множество узких белых полос с записанными на них молитвами. Теперь они покачивались взад-вперед, словно потревоженные призраки.

Мертвец уже превратился в мумию – рот скалился, глаза застыли бледно-голубыми мраморными шариками. Благодаря сильному холоду и разреженному воздуху он отлично сохранился. Под слепяще-ярким лучом – Айк включил налобную фару – бледно-красные буквы, выведенные на высохших конечностях, груди и животе, почти сливались с кожей.

Несчастный, несомненно, был издалека. Сюда обычно забредали только паломники и кочевники либо торговцы солью, да еще беженцы. Однако, судя по шрамам и незажившим ранам, железному ошейнику, сломанной и кое-как вправленной руке, этому Марко Поло пришлось пережить нечто невообразимое. Если плоть может свидетельствовать, то его тело буквально кричало о пережитых муках и издевательствах.

Туристы столпились у выступа и таращились на жуткое зрелище. Три женщины и Оуэн всхлипывали. Айк решился подойти. Светя фарой то туда то сюда, он прикоснулся ледорубом к голени: твердая, словно окаменелость.

Несмотря на многочисленные увечья, сразу бросилось в глаза, что покойный частично кастрирован. У него было вырвано одно яичко – не вырезано, даже не откушено – края раны висели лоскутами, а рану, как видно, прижгли огнем. Из паха расползались шрамы от ожога – лишенные волос выпуклые рубцы. Айк смотрел и не мог постичь: самое нежное, самое уязвимое место у мужчины искалечили, а потом прижгли.

– Смотрите, – выдохнул кто-то, – что у него с носом?

Посередине изуродованного лица висело кольцо – ничего подобного Айку видеть не приходилось. Вещь – не побрякушка из тех, что втыкают в себя теперешние модники. Кольцо диаметром дюйма три, покрытое засохшей кровью, было вставлено в носовую перегородку, почти вделано в череп. Оно доходило до нижней губы, такой же черной, как борода. Явно не украшение, подумал Айк. Похоже на кольца, которые вставляют в нос животным, чтобы легче было их водить.

Айк придвинулся ближе, и его отвращение сменилось изумлением. Кольцо почернело от засохшей крови, грязи и копоти, но местами явственно различался тусклый блеск чистого золота.

Айк повернулся к своим. Из-под капюшонов и козырьков на него смотрело девять пар испуганных глаз. Все включили фонари. Споры прекратились.

– Что же это такое? – всхлипывала одна из женщин.

Две буддистки неожиданно обратились в христианство и, крестясь, опустились на колени. Оуэн раскачивался из стороны в сторону и бормотал иудейскую молитву.



Подошла Кора.

– Ах ты, красавчик, – хихикнула она.

Айк вздрогнул. Она обращалась к мумии.

– Что ты говоришь?

– Мы с тобой вышли сухими из воды. Уж теперь-то они точно не станут требовать возмещения. Теперь им и священная гора не нужна. Нашли кое-что получше.

– Перестань. Нельзя так думать о людях. Не вампиры же они, в конце концов.

– Серьезно? Посмотри-ка на них.

И точно, зрители стали потихоньку доставать фотоаппараты. Одна вспышка, другая. Потрясение уступило место извращенному любопытству. Через минуту вся орава увлеченно щелкала восьмисотдолларовыми мыльницами. Словно насекомые, жужжали затворы. Под вспышками поблескивала мертвая плоть. Мысленно поблагодарив мертвеца, Айк убрался в сторонку. Невероятно – сбившиеся с пути, замерзшие, голодные, они были просто счастливы.

Одна женщина поднялась по ступеням, опустилась рядом с мумией на колени и наклонила голову вбок. Потом повернулась к спутникам:

– Так он же наш!

– В каком смысле?

– Такой же, как мы. Белый.

– Европеец? – сформулировал кто-то более деликатно.

– Бред какой-то, – возразила другая туристка. – В такой глуши?

Однако Айк тоже так считал. Светлая кожа, волоски на запястьях и груди, голубые глаза. Скулы явно не монгольские. Однако женщину заинтересовало совсем другое. Она показывала на знаки, покрывавшие бедра мумии. Айк направил на них свет и застыл.

Буквы были английские. Современный английский язык. Только написано вверх ногами.

До Айка наконец дошло. Надписи делались не на трупе. Человек писал сам, пока был жив. Он использовал для записей собственное тело. Потому и вверх ногами. Несчастный оставил заметки на пергаменте, который всегда при нем. Теперь Айк видел, что буквы не написаны, а безжалостно вырезаны на коже. Везде, куда бедняга мог дотянуться, он нацарапал свои последние мысли.

Часть записей разобрать было невозможно – из-за пыли и копоти, – особенно ниже колен и на лодыжках. Да и остальное казалось непонятным и бессмысленным бредом. Цифры вперемежку со словами наползали друг на друга, больше всего на внешних сторонах бедер, где, как, по-видимому, считал писавший, должно было хватить места для других заметок. Самой понятной оказалась надпись на животе.

– «И мир влюбиться должен будет в ночь, – Айк читал вслух, – и свету дня не станет поклоняться».

– Тарабарщина! – бросил Оуэн, который по-прежнему не мог оправиться от испуга.

– Из Библии, наверное, – предположил Айк.

– Нет, – заявила Кора. – Это не из Библии. Шекспир: «Ромео и Джульетта».

Туристы напряглись. В самом деле, почему этот измученный человек выбрал для своего некролога цитату из самой известной любовной трагедии? Из повести о двух враждующих семействах и о любви, что превыше ненависти? Между прочим, в высокогорных монастырях люди часто подвержены галлюцинациям. Обычное явление. Даже далай-лама об этом шутил.

– Значит, – сказал Айк, – он белый. И Шекспира читал. Стало быть, родился на свет не больше чем пару-тройку веков назад.

Разговор стал напоминать салонную игру. Первоначальный испуг окончательно сменился каким-то патологическим оживлением.

– Кто же он такой?

– Раб?

– Беглый узник?

Айк не ответил. Он вплотную приблизил лицо к лицу мумии, пытаясь найти разгадку. «Расскажи о своем пути, – думал он, – расскажи, как спасся. Кто повесил на тебя золотые оковы?» Никакой подсказки. Окаменелые глаза смотрят равнодушно. На лице хитрая гримаса, словно мертвец потешается над любопытными гостями. Подошел Оуэн и прочитал вслух:

– «RAF».

В самом деле, на левом плече была татуировка: буквы «RAF»,[3] а над ними орел. Выполнено с профессиональным качеством. Айк взялся за холодную руку.

– Значит, ВВС Великобритании, – констатировал он.

Вот головоломка и сложилась. Это объясняло если не выбор цитаты, то хотя бы Шекспира.

– Пилот? – завороженно спросила коротко стриженная парижанка.

– Пилот, штурман, стрелок. – Айк пожал плечами. – Кто знает.

Он нагнулся и стал разглядывать буквы, чувствуя себя дешифровщиком. Читая строчку за строчкой, Айк пытался размотать весь клубок до конца. Водил по буквам ногтем, складывая фразы и мысли. Его спутники отошли, предоставив ему разбирать записи. Айк попытался начать с другого конца и, казалось, уловил какой-то смысл. И все равно – ничего не понимал. Вынул топографическую карту Гималаев, отыскал широту и долготу, фыркнул – все совпадает! Невероятно. Айк перевел взгляд на то, что когда-то было человеком. Снова посмотрел на карту. Неужели такое возможно?

– Выпей.

От аппетитного запаха кофе, приготовленного в поршневой кофеварке, Айк даже прищурился. Ему протянули пластмассовую кружку. Айк поднял взгляд. Голубые глаза Коры смотрели дружелюбно. Это согревало лучше любого кофе. Он принял кружку, пробормотал какую-то благодарность и вдруг почувствовал, что у него дико болит голова. Прошло уже несколько часов. В глубину пещеры грязными лужами ползли длинные тени.

Туристы уселись на корточках вокруг походной газовой плитки, словно неандертальцы вокруг костра. Они растапливали снег и готовили кофе. Случилось чудо – Оуэн расщедрился и предложил всем свои личные запасы. Кто-то молол зерна, кто-то давил на поршень кофеварки, а кто-то тер над чашками с готовым кофе кусочки корицы. Люди действовали вместе. Впервые за целый месяц Айк готов был их полюбить.

– Как ты? – спросила Кора.

– Я? – Айк не привык, чтобы кто-то интересовался его самочувствием. Тем более Кора.

Он подозревал – хотя какие уж тут подозрения, – что Кора собирается его бросить. Перед выходом из Катманду она сказала, что работает на фирму в последний раз. А поскольку вся фирма состоит из них двоих, то понятно, кем недовольна Кора.

Все это задевало бы Айка гораздо меньше, если бы речь шла о другом мужчине, денежной выгоде или более захватывающей работе. Но дело было в нем самом. Айк «разбил ей сердце», потому что он – это он. Наивный мечтатель, плывущий по течению жизни, горный волк-одиночка. Именно то, что вначале привлекало Кору, теперь раздражало. Ей казалось, что Айк понятия не имеет о настоящей жизни – взять хотя бы сегодняшний разговор о туристах. Возможно, в чем-то Кора и права.

Айк надеялся, что поход уменьшит возникший между ними разлад, что она вновь подпадет под то очарование, что всегда влекло и его. Наверное, Кора просто устала за последние два года. Горные бури и банкротства утратили свою притягательность.

– Я тут разглядывала мандалу, – начала Кора, указывая на круг, заполненный извилистыми линиями. В темноте краски переливались, как живые, а при свете стали какими-то блеклыми. – Я их видела сотни, но здесь никак не могу разобраться. Сплошные петли и изгибы, хаос какой-то. Ни начала, ни конца, ни середины. – Она взглянула на мумию, затем на записи, которые делал Айк. – А как ты? Продвинулся?

Айк успел нарисовать загадочную схему: фигура человека, вокруг – фразы, обведенные, как в комиксах, контурами и соединенные между собой стрелками и линиями. Он отхлебнул кофе. С чего же начать? Сплошные загадки – и то, каким способом покойный рассказал о себе, и то, что он рассказал. Он записывал то, что приходило в голову, дополнял свои записи, блуждал среди многих правд, сам себе противореча. Словно человек, который, потерпев кораблекрушение, обнаруживает у себя ручку и начинает записывать все, что приходит на память.

– Во-первых, – начал Айк, – его звали Исаак.

– Исаак? – раздался голос из кучки варивших кофе. Люди все бросили и внимательно слушали Айка.

Айк водил пальцем по груди мумии. Надпись была понятной. Почти. «Я Исаак, – говорилось здесь, и далее: – В изгнании, на мучительном свету».

– Видите цифры? – спросил Айк. – Думаю, это его личный номер. А вот еще: десять, ноль, три, двадцать три – наверное, день его рождения.

– Тысяча девятьсот двадцать три? – уточнил кто-то.

Люди были по-детски разочарованы. Шестьдесят пять лет – ни о какой древности не может быть и речи.

– Сожалею, – посочувствовал Айк и продолжил: – А вот еще дата, видите? – Он отвел в сторону болтавшийся внизу живота клочок кожи. – Четыре, семь, сорок четыре. Вероятно, в этот день его сбили.

– Сбили?

– Или он потерпел аварию.

Слушатели были озадачены. Айк рассказывал то, что ему удалось сложить из кусочков:

– Вы только представьте. Он совсем мальчишка, ему двадцать один год. Идет Вторая мировая война. Его призвали, или он пошел добровольцем. У него татуировка: «ВВС Великобритании». Его послали в Индию. Ему приходилось горбатить.

– Горбатить? – переспросил кто-то. Бернард. Он яростно настукивал по клавиатуре портативного компьютера.

Айк пояснил:

– Так пилоты называют грузовые рейсы в Тибет и Китай. Летать над «горбами», то есть над Гималайским хребтом. Тогда весь район был частью Западного азиатского фронта. Жаркое местечко. Самолеты то и дело падали. Экипаж выживал редко.

– Падший ангел, – вздохнул Оуэн.

И не он один. Остальные тоже были под впечатлением.

– И это все вы узнали из десятка цифр? – спросил Бернард. Он указал карандашом на последнюю дату. – Вы полагаете, это день, когда его сбили? А может, дата его свадьбы, или окончания Оксфорда, или когда он впервые был с женщиной? Я хочу сказать, этот тип далеко не мальчик. Выглядит лет на сорок. Лично я думаю, что он прибыл сюда не больше двух лет назад – с какой-нибудь научной экспедицией. Ясное дело, умер он не в тысяча девятьсот сорок четвертом, и было ему не двадцать один.

– Согласен, – признал Айк, и из Бернарда словно выпустили воздух. – Он пишет о годах заключения. Большой срок. Тьма, голод, тяжкий труд. «Священная бездна».

– Военнопленный. У японцев?

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Айк.

– Может, у китайских коммунистов?

– У русских? – посыпались предположения.

– У нацистов?

– Наркоторговцев?

– Тибетских разбойников?

Предположения не такие уж и дикие. Тибет долго был ареной разных политических и других игр.

– Вы смотрели на карту. Что-то там искали.

– Начало, – ответил Айк. – Точку отсчета.

– И?

Айк обеими руками провел по бедру мумии, где оказался еще один ряд цифр:

– Это географические координаты.

– Того места, где он упал. Вполне логично. – Теперь Бернард поддерживал Айка.

– То есть его самолет где-то поблизости?

Про священную гору Кайлас никто и не вспоминал. Всех увлекла возможность обследовать место крушения.

– Не уверен, – сказал Айк.

– Давайте колитесь, дружище. Где его сбили?

Вот тут было слабое место. Айк произнес очень тихо:

– К востоку отсюда.

– Далеко?

– Прямо над Бирмой.

– Над Бирмой?

Бернард и Клеопатра поняли, насколько это невероятно. Остальные промолчали, устыдясь своего невежества.

– Северная сторона хребта, – пояснил Айк, – почти в Тибете.

– Но это же больше тысячи миль!

– Знаю.

Было далеко за полночь. Кофе, всеобщее возбуждение – в ближайшие часы вряд ли получится уснуть. Все – кто стоя, кто сидя – переваривали информацию.

– Как же он сюда попал?

– Не знаю.

– Вы вроде говорили, что он был в заключении.

Айк осторожно вздохнул:

– Что-то вроде.

– Вроде чего?

– В общем… – Айк прокашлялся, – как домашнее животное.

– Что?!

– Не знаю точно. Вот, он тут написал: «Любимый агнец». Агнец – значит козленок, так ведь?

– Перестаньте, Айк. Если не знаете, так не сочиняйте.

Айк ссутулился. Ему и самому это казалось бредом сумасшедшего.

– Вообще-то, – вмешалась Клео, библиотекарь, – агнец означает ягненка, а не козленка. Хотя Айк все равно прав. Речь идет о ручном животном. Животном, которое любят и балуют.

– Ягненок?

В голосе говорившего слышалось возмущение, словно то ли Клео, то ли мертвец, а может, оба оскорбили лучшие чувства присутствующих.

– Да, – подтвердила Клео, – ягненок. Но меня больше смущает другое слово – «возлюбленный» или «излюбленный». Очень двусмысленно, правда?

Судя по всеобщему молчанию, никто об этом не задумывался.

– Он, – продолжила Клео, почти дотрагиваясь пальцами до мумии, – он – возлюбленный? Возлюбленный среди кого? И, самое главное, кем возлюбленный? Видимо, предполагается, что у него был какой-то хозяин?

– Ты все напридумывала, – сказала одна из женщин. Никому не хотелось, чтобы правда была такой.

– К сожалению, не напридумывала, – ответила Клео. – Все так и есть.

Айк повернулся к неясной надписи, на которую указывала Клео. Там было написано: «Рабство».

– А это еще что?

– То же самое, – ответила Клео. – Неволя. Может, он был в японском плену. Помните фильм «Мост через реку Квай»? Что-то наподобие.

– Вот только я никогда не слышал, чтобы японцы вставляли пленным в носы кольца, – заметил Айк.

– История еще и не такое знает.

– Кольца в носу?

– Чего только на свете не делается.

Айк подлил масла в огонь:

– И даже золотые?

– Золотые?

Айк направил фонарь на кольцо; тускло блеснуло золото, и Клео захлопала глазами.

– Вы же сами сказали – «возлюбленный агнец». И что касается вашего вопроса – «кем возлюбленный?»…

– А вы знаете?

– Будем рассуждать. Сам он, похоже, считал, что знает. Видите? – Айк ткнул пальцем в холодную как лед ногу. Над левым коленом было одно, почти невидимое слово.

– «Сатана», – одними губами прочитала Клео.

– И вот здесь… – Айк осторожно сдвинул кожу. – «Существует». А вот продолжение. – Он показал Клео. Написано было так, как записывают стихи. – «Кость от костей моих и плоть от плоти моей». Это из «Бытия». Адам и Ева.

Кора тем временем изо всех сил пыталась выстроить контраргументы.

– Он был заключенным, – начала она. – Он писал о некоем зле. Зле вообще. Что тут удивительного? Он ненавидел своего мучителя и назвал его сатаной. Самое плохое, что пришло ему в голову.

– Ты, как и я, – сказал Айк. – Споришь против очевидного.

– Не думаю.

– То, что он пережил, есть настоящее зло. Но он не испытывал ненависти.

– Еще как испытывал!

– Тут что-то другое, – настаивал Айк.

– Сомневаюсь.

– Между строк. Какой-то оттенок… Ты не чувствуешь?

Кора чувствовала, но признаваться не хотела и нахмурилась. Ее рассудительность граничила с упрямством.

– Здесь даже нет никаких предостережений. Вроде «берегитесь» или «спасайтесь отсюда».

– Тоже мне, аргумент.

– Тебя не удивляет, что он цитирует «Ромео и Джульетту»? И говорит о Сатане, как Адам о Еве?

Кора вздрогнула.

– Рабство его не огорчало.

– Откуда ты знаешь? – прошептала она.

– Кора.

Она смотрела на него, в глазах повисли слезинки. Айк продолжал:

– Он испытывал благодарность. Именно это написано у него на теле.

Кора отрицательно покачала головой.

– Ты и сама видишь.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Все ты понимаешь, – сказал Айк. – Этот человек любил.

* * *

Долгое пребывание в замкнутом пространстве действовало на нервы.

На следующее утро Айк обнаружил, что вход в пещеру завален снегом до высоты баскетбольного кольца. Исписанная мумия утратила прелесть новизны, люди сделались раздражительными – давала себя знать скука. Одна за другой сели батарейки плееров, и скоро все остались без музыки, без своих ангелов, драконов, мирских ритмов и духовных целителей. Затем в походной плитке кончился газ, что означало нешуточные мучения для самых заядлых любителей кофе. И то, что кончилась туалетная бумага, веселья тоже не прибавило.

Айк делал, что мог. Наверное, во всем штате Вайоминг он единственный из детей учился играть на флейте и никогда не принимал всерьез слова матери о том, что когда-нибудь это пригодится. И вот мать оказалась права. Айк носил с собой пластмассовую флейту; в пещере она звучала очень красиво. В конце каждого пассажа – он играл Моцарта – слушатели аплодировали, но потом опять впали в уныние.

На третий день утром куда-то подевался Оуэн. Айк не удивился. Ему доводилось видеть, как альпинисты, застряв в гоpax из-за такой вот бури, впадают в депрессию и порой становятся совершенно непредсказуемыми. Вполне возможно, Оуэн просто хочет привлечь к себе внимание. Кора тоже так считала.

– Морочит нам голову, – уверяла она, лежа в объятиях Айка: они соединили свои спальные мешки в один.

За долгие недели похода из ее волос не выветрился запах кокосового шампуня.

По совету Айка остальные туристы тоже устроились по двое, соединив мешки, – все, даже Бернард. Только Оуэну пары не нашлось.

– Наверное, отправился к выходу, – предположил Айк. – Пойду посмотрю.

Он неохотно расстегнул мешок и выбрался, ощущая, как улетучивается тепло их тел. Вокруг царили мрак и холод. Из-за мумии пещера напоминала склеп. Встав на ноги, Айк размялся; ему стало неприятно, что все вот так разлеглись вокруг покойника. Не рановато ли?

– Пойду с тобой, – сказала Кора.

Через три минуты они добрались до выхода из пещеры.

– Что-то ветра больше не слышно, – заметила Кора. – Может, буря кончилась?

Оказалось, что вход запечатан снежным заносом метра три высотой. Сверху его увенчивал основательный карниз. Из внешнего мира в пещеру не проникали ни звуки, ни свет.

– Невероятно, – произнесла Кора.

Пробивая ногой наст, Айк карабкался вверх, пока не уперся головой в потолок. Рубя снег ребром ладони, проделал небольшую щель. Свет снаружи был серый, ураган шумел не хуже товарного поезда. Пока Айк любовался, щель успело замести. Замурованы.



Айк скользнул вниз. На минуту он даже забыл о пропавшем клиенте.

– И что теперь делать? – спросила Кора.

Значит, Кора в него верит. Ей, нет, им всем нужно, чтобы он был сильным.

– Одно ясно, – сказал Айк, – наш беглец тут не проходил. Следов никаких, да и не мог он пролезть через такой сугроб.

– Куда ж он подевался?

– Должен быть другой выход. И нам он пригодится.

Он и сам подозревал, что есть какой-то боковой коридор.

Недаром бывший пилот ВВС писал, что «возродился из каменной утробы» и поднялся к «мучительному свету». Правда, вполне возможно, что Исаак описывал возвращение в реальность после длительной медитации. Однако Айк склонялся к мысли, что слова покойного – не просто метафора. Ведь Исаак был солдат, его готовили к трудностям. Он – за это говорило все – человек мира материального. Так или иначе, Айк надеялся, что речь идет о каком-то подземном ходе. Если Исаак смог откуда-то прийти, быть может, Айку удастся попасть туда.

Вернувшись в большой зал, он попытался растолкать спутников.

– Эй, народ! – воззвал он. – Надо бы потрудиться.

Из груды спальных мешков раздался жалобный стон:

– Только не говорите, что нужно идти его выручать…

– Если Оуэн нашел выход, то получится, что это он нас выручил. – Айк говорил резко. – Только придется сначала найти его самого.

Недовольно ворча, люди стали подниматься, расстегивать мешки. Включив налобный фонарь, Айк смотрел, как из мешков улетучивается теплый пар. Словно души отлетают. С этой минуты он не даст им присесть.

Айк повел группу в глубь пещеры. В одной стене было не меньше десятка расселин, но только две достаточно большие, чтобы пройти человеку. Как мог авторитетно, Айк разделил группу на две команды – в одной он сам, в другой все остальные.

– Так мы управимся в два раза быстрее, – пояснил он.

– Он уйдет, – в отчаянии сказала Клео, – а нас бросит!

– Плохо ты знаешь Айка, – пристыдила Кора.

– Вы нас не бросите? – спросила Клео.

Айк пристально посмотрел на нее:

– Не брошу.

Облегчение явно испытали все – от вздохов кверху поднялись длинные струйки пара.

– Держитесь вместе, – внушительно наставлял Айк. – Двигайтесь медленно. Оставайтесь друг у друга в пределах видимости. Не рискуйте. Не хватало нам еще растяжений… Если устанете и захотите отдохнуть, убедитесь, что все в сборе. Вопросы есть? Нет? Отлично. Теперь сверим часы.

Айк дал им три пластиковые «свечи» – шестидюймовые цилиндры, наполненные светящимся веществом. Чтобы их включить, достаточно немного согнуть. Слабое зеленоватое свечение такого устройства позволяет видеть лишь небольшое пространство, и хватает его на два-три часа. Но «свечи» могут послужить маячками, если включать их через каждые несколько сотен метров. Вроде рассыпанных в лесу хлебных крошек.

– Можно, я пойду с тобой? – прошептала Кора.

Айка такое желание удивило.

– На кого же мы их оставим? – сказал он. – Вы идите в правый коридор, а я – в левый. Встретимся на этом месте через час.

И повернулся, чтобы идти. Остальные не двинулись с места. Айк понял, что они не просто смотрят на него и Кору. Все ждут какого-то напутствия.

– Vaya con Dios,[4] – хрипло произнес он.

Потом, на глазах у всех, поцеловал Кору крепким продолжительным поцелуем. Кора на миг прижалась к нему, и Айк понял, что все у них наладится и дорогу они отыщут.

У Айка никогда не было призвания к спелеологии. Он страдал клаустрофобией. И все же интуиция его не подводила. На первый взгляд восходить на гору и спускаться в пещеру – вещи совершенно противоположные. Горы дают человеку ощущение свободы – пугающее и раскрепощающее одновременно. Пещеры, считал Айк, в той же степени его отнимают. Темные своды нависают над человеком, подавляя воображение и угнетая дух.

Однако и в горах, и в пещерах приходится лазить по камням. По большому счету, принцип тот же самый. И Айк быстро освоился.

Через пять минут он услышал какой-то звук и остановился. Оуэн? Все чувства Айка были на взводе. Не просто обострены темнотой и тишиной, но как бы слегка изменились. Трудно объяснить словами явственный сухой запах пыли, порожденный горами, которые сами еще только рождаются, шершавое прикосновение лишайника, который никогда не видел света. Здесь нельзя полностью полагаться на зрение. Словно темной ночью в горах, когда видишь только малую часть мира, которую вырезает из тьмы узкий луч фонаря.

До Айка донесся чей-то приглушенный голос. Он очень надеялся, что это Оуэн – тогда поискам конец, и можно будет вернуться к Коре. Но, по-видимому, просто у коридоров была общая стена. Айк приложил к ней ухо – холодная, но не ледяная – и услышал, как Бернард зовет Оуэна.

Дальше коридор превратился в лаз на высоте плеч.

– Э-эй! – крикнул Айк.

В глубине души, непонятно почему, шевельнулся животный страх. Так бывает, когда стоишь у входа в темный переулок, конец которого не виден. Все вроде бы как обычно. И все же сама обыкновенность стен и голых камней, казалось, таила неведомую опасность.

Айк посветил фарой. Он вглядывался в глубину известнякового коридора, в точности такого, как тот, где стоял сам, и не видел ничего пугающего. Вот только воздух был такой… нездешний. Чистый, как вода, почти живительный, словно дарующий просветление. Такие слабые, неуловимые запахи, что, казалось, их и нет. Что пугало еще больше.

Коридор дальше расширялся и прямым туннелем уходил в темноту. Айк взглянул на часы – прошло тридцать две минуты. Пора возвращаться к остальным. Уговор был встретиться через час. Но тут конец луча уперся во что-то блестящее.

Айк не мог устоять. Это «что-то» посверкивало, словно маленькая звездочка. Если поспешить, все предприятие займет не больше минуты. Он уперся ногой и подтянулся. Проход был такой узкий, что пришлось лезть ногами вперед.

Айк оказался по другую сторону лаза – ничего не случилось. Эта часть коридора была такой же, как остальные. Луч фонаря опять выхватил из темноты поблескивающий предмет. Айк медленно провел лучом вниз, к ногам. Почти под самым ботинком луч от чего-то отразился – такой же тусклый блеск, как и там, в конце коридора. Айк поднял ногу. Золотая монета. Он замер. Кровь стучала в висках. «Не трогай!» – упрашивал внутри слабый голос. Но он уже не мог остановиться…

Древность монеты сомнений не вызывала. Надписи стерлись давным-давно, края неровные. Чеканка явно самая примитивная. Нечеткий, расплывчатый профиль какого-то царя, а может, бога.

Айк опять посветил вдаль. В темноте за первой монетой поблескивала еще одна, третья. Может ли такое быть? Неужели Исаак убегал нагишом из какой-то подземной сокровищницы, роняя по дороге наворованное добро?

Блеск монет казался зловещим, словно блеск чьих-то злобных глаз. Каменная пасть коридора вблизи была слишком светлой, в глубине – совсем темной. Одна монета здесь, другая – там.

«А вдруг их не потеряли? Вдруг их нарочно разбросали? – Эта мысль ножом пронзила Айка. – Для приманки».

Айк прислонился спиной к холодной скале. Ловушка!

Он с трудом сглотнул и заставил себя спокойно все обдумать. Монета была холодна как лед. Айк ногтем поскреб засохшую пыль. Монета лежит здесь много лет, а может, десятилетий или даже веков. Чем дольше он об этом думал, тем страшнее ему становилось.

Ловушка предназначалась не для него. Никто не намеревался заманить вглубь именно Айка Крокетта. Нет, приманку положили в расчете на слепой случай. Скоро ли попадется жертва, значения не имело. И терпение тут было ни при чем. Так же как рыбаки сыплют в воду прикорм, некто разложил тут приманку для случайного путника. Бросаешь в воду горсть каши, а рыба может приплыть, а может и не приплыть. Но кто же здесь ходит? Ясно кто – люди вроде Айка. Монахи, торговцы, пропащие души. Для чего их завлекать? И куда?

Пожалуй, это больше похоже не на рыбалку, а на медвежью травлю. Айк кое-что припомнил. Его отец – они жили в Западном Вайоминге – обслуживал техасцев, которые неплохо платили, чтобы посидеть в засаде и «поохотиться» на бурых и черных мишек. Подготовить такую охоту – самое обычно дело, как коров пасти. Неподалеку от охотничьей стоянки – минут десять верхом – сваливаешь пищевые отходы, чтобы медведи привыкали к регулярной кормежке. Когда приближается охотничий сезон, кладешь туда что-нибудь повкуснее. Айка и его сестру тоже подключали к этому делу. От них требовалось пожертвовать свои пасхальные сладости. Когда Айку было почти десять, отец взял его с собой, и тогда Айк увидел, для чего нужны конфеты.

Перед мысленным взором Айка проносились картинки. Вот безобидная розовая конфетка, оставленная в лесу. Вот хмурый осенний день; висят убитые медведи, и там, где прошелся нож охотника, болтаются лоскуты шкуры. Вот ободранные туши – очень похожи на людей, только скользкие какие-то, словно пловцы, только что вышедшие из воды. «Прочь, – подумал Айк. – Прочь отсюда». Не смея отвернуться от уходящего в темноту коридора, Айк сунулся обратно в лаз, проклиная шуршащую куртку, перекатывающиеся под ногами камни, проклиная собственное любопытство. Ему слышались звуки, которым тут было неоткуда взяться. Шарахаясь от собственной тени, Айк несся назад. Ужас не проходил. Он мог думать только о том, как убежать.

Айк добежал до большого зала, совершенно выбившись из сил. По коже ползли мурашки. Он добирался не больше пятнадцати минут. Не глядя на часы, он прикинул, что весь его поход занял не больше часа.

В зале царила темнота. Никого не было. Айк остановился и с замирающим сердцем прислушался. Ни шороха. В дальнем конце зала светились надписи, обвивающие мумию, словно удивительной красоты змеи. Айк посветил по сторонам. Сверкнуло золотое кольцо в носу. И что-то еще. О чем-то вспомнив, Айк снова посветил в лицо мумии.

Мертвец улыбался.

Луч дернулся, по стенам прыгнули тени. Какой-то обман зрения, или Айка подводит память? Он помнил сжатые в гримасе губы – ничего похожего на этот дикий оскал. Раньше виднелись только краешки зубов, а теперь зияет улыбка до ушей. «Возьми себя в руки, Крокетт».

Но успокоиться он не мог. А вдруг и труп тоже приманка? Загадочные надписи неожиданно начали приобретать пугающую ясность. «Я Исаак». Исаак – сын, отданный для жертвоприношения. Ради любви к Отцу. «В изгнании, на мучительном свету» – что это может означать?

Айку приходилось участвовать в спасательных операциях, и натренирован он был отлично, хоть и не для таких случаев. Он захватил моток прочной веревки, затолкал в карман последний комплект батареек. Огляделся: что еще? Два белковых брикета, ножной браслет на липучке, карманная аптечка. Вроде бы должно быть что-то еще… Почему-то продуктов почти не осталось.

Перед тем как оставить главный зал, Айк посветил по сторонам. Разбросанные по полу спальные мешки походили на пустые коконы. Айк вошел в правую щель. Извилистый коридор равномерно уходил вниз. Влево, вправо, спуск все круче и круче. Отправить сюда туристов – пусть даже всех вместе – непростительная ошибка. Айк и сам не понимал, как он мог подвергнуть своих подопечных такой опасности. Правда, тогда он и не думал, что посылает их на риск. А они боялись и оказались правы.

– Э-эй! – позвал он.

Чувство вины стало невыносимым. Виноват ли он в том, что люди положились на него, то ли пирата, то ли хиппи?

Айк замедлил шаги: из стен и потолка торчали края слоистой породы. Зацепи один край – и поползет вся стена. Айк попеременно восхищался и возмущался своими паломниками. Какое безрассудство – забрести в такую даль! И он теперь в опасности…

Если бы не Кора, он уговорил бы себя не спускаться ниже. В каком-то смысле она стала виновницей его храбрости. Ему хотелось повернуться и убежать. Предчувствие, которое охватило его в том, другом коридоре, возникло снова. Ноги не желали нести его дальше; казалось, и мышцы, и суставы протестуют против дальнейшего спуска. Но Айк себя преодолел.

Вскоре перед ним оказался крутой спуск, и он решил передохнуть. Сверху, словно невидимый водопад, лилась струя ледяного воздуха. Источник ее терялся в темноте: фонарь давал слишком мало света. Айк протянул руку – холодный поток струился сквозь пальцы. Стоя на самом краю обрыва, он посмотрел вниз и обнаружил одну из своих химических «свечей». Зеленоватое свечение было таким слабым, что он едва ее заметил.

Айк поднял пластиковый цилиндр и выключил фонарь. Он пытался определить, как давно эту свечу активировали. Больше трех часов назад, но не больше шести. Выходит, он потерял счет времени. Для чего-то Айк понюхал пластик. Невероятно – ему почудился запах кокосового шампуня!

– Кора! – отчаянно крикнул Айк в темный коридор.

Там, где на пути воздушного потока торчали слои породы, рождались едва слышные симфонии, состоящие из свиста, воя, птичьего щебета. Музыка камня.

Айк сунул «свечу» в карман. Воздух казался свежим, как снаружи. Айк наполнил легкие. Все инстинкты слились в одно ощущение, которое можно было определить как душевную боль. В этот момент Айк мечтал о том, о чем ему никогда не приходилось мечтать. Ему не хватало солнца.

Он пошарил лучом по краям обрыва – вверх, потом вниз. Не прошли ли его спутники здесь? Там и тут луч выхватывал выступы и углубления – но никто, включая самого Айка в его лучшие годы, не смог бы здесь пройти и остаться в живых. Пропасть такая, что перед ней должна была спасовать самая отчаянная вера в удачу. Должно быть, группа здесь свернула и пошла другой дорогой. Айк отправился обратно. Через сотню метров он отыскал место, где они свернули. Спускаясь, он не заметил расщелины. А с обратной стороны она казалась разинутой пастью, из которой лилось слабое зеленоватое свечение. Чтобы пролезть в узкое отверстие, Айку пришлось снять рюкзак.

Внутри коридора лежала вторая «свеча». Она светилась гораздо ярче первой. Сравнив «свечи», Айк установил приблизительный ход событий. Туристы, конечно, свернули в этот коридор. И только один человек в группе обладал духом первопроходца в достаточной мере, чтобы повести людей в боковой ход.

– Кора, – прошептал он.

Как и Айк, она ни за что не бросила бы Оуэна. Конечно, именно она настояла, чтобы они спустились в лабиринт.

Ходов становилось все больше. Айк посмотрел в боковой коридор и увидел, что он раздваивается, а его ответвления, в свою очередь, дают другие ответвления. Он ужаснулся. Кора невольно вела туристов – и его тоже – в неведомые глубины.

– Стойте! – крикнул он.

Первое время группа еще отмечала свой путь. В некоторых местах были выложенные из камней стрелки. Повороты были помечены нацарапанными на стенах крестиками. Но дальше все исчезло. Видимо, люди слегка приободрились и, осмелев, перестали ставить пометки.

Но Айк находил их следы – черная отметина от скользнувшей подошвы, недавно отколовшиеся от стены камни – и не только.

Чтение следов заняло уйму времени. Айк взглянул на часы. Далеко за полночь. Девять с лишним часов, как он ищет Кору и заблудших паломников. Значит, они пропали окончательно.

У Айка заболела голова. Он устал. Адреналин давно иссяк. Воздушных потоков больше не встречалось. Пахло не свежестью, а чревом пещеры, затхлой тьмой. Айк заставил себя разжевать и проглотить белковый брикет. Он уже не был уверен, что найдет обратный путь, однако сохранял присущее ему, как альпинисту, присутствие духа. Его внимания требовали тысячи мелких деталей. Что-то он замечал, что-то пропускал. Трудность в том, чтобы видеть только нужное.

Айк подошел к огромной дыре – большой горной воронке. Посветил фонарем в глубину и высоту. Несмотря на усталость, он испытал благоговейный трепет. Со сводчатого потолка свешивались гигантские, как колонны, сталактиты. На одной из стен вырезаны огромные буквы «Ом». И десятки, а может, сотни древних монгольских доспехов висели на сыромятных ремнях, привязанных к каменным выступам. Словно целое войско призраков. Разбитая армия.

Желтоватый камень в свете фонаря был сказочно прекрасен. Легкий ветер покачивал доспехи, и они разбивали луч на миллионы искорок.

На стенах висели прекрасные рисунки тангка,[5] выполненные на мягкой коже. Айк прикоснулся к бахроме, обрамлявшей картину, и в ужасе отпрянул. Бахрома была сделана из человеческих пальцев. Кожа тоже была человеческой. Айк попятился, считая рисунки. Не меньше пятидесяти. Кому же это принадлежит – монгольским ордам?

Айк посмотрел вниз. У него под ногами оказалась еще одна мандала, шириной футов двадцать, сделанная из разноцветного песка. Ему приходилось видеть подобное в тибетских монастырях, но не такой величины. Как и мандала, нарисованная рядом с мумией, эта была совершенно непонятной – вместо обычных геометрических форм здесь было нечто, напоминающее скорее клубок червей. Айк увидел, что его следы – не единственные на разноцветном песке. Изображение смазано во многих местах. Тут ступало несколько ног, и совсем недавно. Наверное, здесь прошла Кора со своей группой.

В каком-то месте Айк потерял след. Коридор перед ним разветвлялся на несколько проходов. Он вспомнил одно правило, которому его научили еще в детстве, – в любом лабиринте нужно сворачивать все время только налево или только направо. В Тибете принято совершать ритуальные обходы против часовой стрелки, и Айк свернул в левый ход. Выбор оказался правильным. Через десять минут он нашел одну из туристок.

Айка окружали известковые отложения, такие ровные и гладкие, что почти полностью поглощали тени. Ни острых углов, ни трещин, ни выступов, только легкая шероховатость и волнистость. Свет плавно скользил по стенам и оттого казался чистым, ничем не замутненным. Куда бы ни упал луч, везде рождалось молочно-белое сияние.

Здесь была Клеопатра. Когда Айк повернул за угол, лучи их фонарей скрестились. Она сидела в восточной позе в самой середине освещенного коридора. Вокруг валялись золотые монеты – словно она просила тут милостыню.

– Вы что-то повредили?

– Ногу подвернула, – улыбаясь, ответила Клео.

Глаза ее светились мудростью и добротой – не к этому ли стремятся все паломники? Но Айка было не обмануть.

– Пойдем, – приказал он.

– Идите вперед, – выдохнула Клео ангельским голоском. – Я еще чуть-чуть побуду.

Некоторые люди могут переносить одиночество, но большинству это только кажется. Айку приходилось видеть таких: и в горах, и в монастырях, и – однажды – в тюрьме. Многие повреждались в уме от длительного одиночества, от холода, голода или даже от неумелой медитации. А Клео, похоже, досталось всего понемногу.

Айк взглянул на часы: три часа ночи.

– А где остальные? Куда они пошли?

– Они недалеко, – сказала Клео.

Хорошая новость. Но она добавила:

– Пошли вас искать.

– Меня?

– Вы все время звали на помощь. Не могли же мы вас бросить.

– Я не звал на помощь!

Клео похлопала его по ноге.

– Один за всех и все за одного! – сказала она.

Айк поднял монету.

– Это откуда?

– Отовсюду, – сказала Клео. – Полным полно, и чем дальше, тем больше. Удивительно, правда?

– Я иду за остальными. Потом вернемся за вами, – сказал Айк. Говоря, он вынул из фонаря батарейки – фонарь едва светил – и вставил последний комплект. – Обещайте, что не двинетесь с места.

– Мне и тут хорошо.

И Айк ушел, оставив Клео посреди молочно-белого сияния. Известняковый коридор уходил вглубь. Пол был ровный, Айку бежалось легко. Он неспешно трусил вперед, уверенный, что скоро догонит группу. В воздухе появился какой-то металлический привкус, непонятный, но странно знакомый. Недалеко, сказала Клео.

В 3.47 начали появляться кровавые следы.

Вначале были красные отпечатки ладоней на белых стенах. Пористый камень впитал влагу, и Айку показалось, что это какая-то примитивная живопись. А следовало быть внимательнее. Он замедлил шаги. Ему нравилась веселая пестрота рисунка. Айк представил себе беспечных пещерных людей. И тут его нога шагнула в какую-то лужу, расплескав темную жидкость, которая не успела впитаться в камень. Что-то красное брызнуло на стены; капли поползли вниз, оставляя на белом камне красные полосы. Кровь, понял Айк.

– Господи! – ахнул он, ринувшись вперед.

Приземлился на носки, потом на мокрые от крови подошвы, поскользнулся. По инерции качнулся к стене, ткнулся в нее лицом, опрокинулся и упал. Фонарь слетел с головы и погас. Айк привалился к холодному камню. Его как будто оглушили. Мир погрузился во тьму. Ни движения, ни времени, ни пространства. Айк перестал дышать. Как ни хотелось ему потерять сознание, приходилось быть начеку.

Внезапно неподвижность стала невыносимой. Айк откатился от стены; только сила тяжести и помогла ему определить, где верх, где низ. Он встал на четвереньки. Преодолевая отвращение и страх, стал водить руками по вязкой грязи, чтобы отыскать фонарь. Ему казалось, что он чувствует даже вкус этой жижи. Айк сжал губы; пахло сырым мясом, но здесь не было никакого мяса, только его люди. Какая страшная мысль.

Наконец Айк зацепил рукой провод своего фонаря, встал на ноги, нащупал и сам фонарь. Раздался странный звук, то ли вдалеке, то ли поблизости.

– Эй? – крикнул Айк.

Он замер, прислушался, но ничего не услышал.

Перебарывая панику, Айк несколько раз щелкнул кнопкой фонаря. То же самое, что пытаться высечь огонь, когда тебя обступают волки. Опять тот же звук. На этот раз Айк расслышал. Кто-то царапает по камню ногтями? Или крысы? Запах крови усилился. Что здесь происходит?!

Айк чертыхнулся в адрес фонаря. Провел пальцами по стеклу, стараясь найти трещину. Осторожно встряхнул, с ужасом ожидая, что звякнет разбитое стекло. Тишина.

«Был слеп, но вижу свет…» – слова неожиданно прозвучали в сознании, но Айк не мог понять – то ли слышит песню наяву, то ли она возникла из его памяти. Пение стало более отчетливым. «Сперва внушила сердцу страх…» Откуда-то издалека наплывал звучный женский голос, который пел гимн «О, Благодать, спасен Тобой». Не торжественно, а скорее как псалом. С отчаянной мольбой.

Это был голос Коры. Айк никогда не слышал, чтобы она пела. Но он ее узнал. Наверное, поет, чтобы подбодрить остальных. Ее присутствие, пусть даже далекое, его успокоило.

– Кора! – позвал он.

Стоя на коленях и вглядываясь в слепую тьму, Айк взял себя в руки. Выключатель работает, лампа цела… Может быть, дело в проводе? Он проверил – провод в порядке. Айк открыл отсек питания. Вытер пальцы насухо и осторожно вынул одну батарейку за другой, шепотом считая: «Одна, две, три, четыре». Снова вытер пальцы о футболку, поскреб контакты в отсеке и вставил батарейки обратно. Плюс, минус, плюс, минус. Все по порядку. Айк держал себя в руках.

Закрыв отсек, он тихонько потянул за провод, пощупал лампу. И нажал на кнопку. Ничего.

Скребущий звук стал громче. Казалось, он уже совсем недалеко. Айку хотелось развернуться и бежать. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда и побыстрее. «Держись!» – приказал он себе вслух. Это слово было его собственной мантрой. Он произносил его, когда подъем был крутой, или опора ненадежная, или ветер пронизывающий. Держись. Как будто ты совершаешь восхождение и отступать некуда.

Айк сжал зубы. Замедлил дыхание. Снова вынул батарейки. Вставил старые, что носил в кармане. Нажал на кнопку. Свет! Желанный свет. Айк не мог ему нарадоваться. А вокруг творилось страшное. Убойный цех из белого камня. Айк увидел это лишь на мгновение, и тут его фонарь погас.

– Нет! – крикнул он во тьму и встряхнул фонарь.

Лампа загорелась, но совсем слабо. Оранжевый свет потускнел, потом вдруг стал немного ярче. Лампа горела в четверть накала. И на том спасибо. Айк отвел глаза от фонаря и заставил себя оглядеться.

В коридоре царил ужас.

Айк стоял в маленьком круге желтого света. Он не двигался. Кругом на стенах красовались красные полосы. Тела были аккуратно сложены в ряд.

Вообще-то каждый, кто прожил в Азии много лет, нагляделся мертвецов. Айку не раз доводилось бывать в Пашупатинатхе, главном храмовом комплексе, видеть погребальные костры и смотреть, как огонь пожирает мясо с костей.

Те, кто поднимается по южной седловине Эвереста, непременно видят труп неудавшегося южноафриканского восходителя, а на северном склоне у отметки двадцать восемь тысяч футов недвижно сидит некий француз. Однажды, когда королевская армия на улицах Катманду открыла огонь по социал-демократам, Айку пришлось зайти в больницу – опознать тело одного оператора Би-би-си. Он видел трупы, кое-как уложенные на кафельном полу. Сейчас он все это припомнил. И какая стояла мертвая тишина, и как, еще много дней спустя, хромали бродячие собаки – столько было на улицах битых оконных стекол. И то, как выглядит брошенный раздетый мертвец.

Его товарищи лежали перед ним. При жизни они были для Айка лишь недалекими занудами. Теперь же, мертвые, они вызывали не презрение, но трепет. Непреодолимый ужас. Жуткий запах распоротых кишок и сырого мяса – Айк едва снова не впал в панику.

Раны… Айк сначала их даже не увидел, так поразила его нагота. Ему было неловко перед несчастными. Было стыдно глядеть на груду плоти – черные треугольники в паху, развалившиеся ноги, груди, не поддерживаемые бюстгальтерами, животы, не обтянутые трусиками. Айк, потрясенный, стоял над ними, невольно замечая подробности – вытатуированная роза, шрам от кесарева, белые полоски от бикини, нажитые где-нибудь на пляжах Мексиканского залива. Что-то из этого при жизни тщательно скрывалось, что-то предназначалось для взоров возлюбленных, но никоим образом не для такого вот обозрения.

Айк с трудом заставил себя поверить в происходящее. Пять человек: четыре женщины, один мужчина, Бернард. Айк попытался определить, кто именно тут из женщин, но от потрясения все имена вылетели из головы. Вспомнилось только одно, но ее здесь не было.

Из глубоких – словно от лезвий газонокосилки – разрезов торчали белые обломки костей. Зияли страшные раны. Переломанные пальцы, пальцы, вырванные с корнем. Откушенные? У одной из женщин голова была раздавлена всмятку. Даже по волосам ее не узнать – их покрывала запекшаяся кровь; на лобке волосы светлые. Эта несчастная, слава богу, была не Кора.

Айк ощутил странную связь с жертвами. Он прижал руку к больной голове и снова вздрогнул. Фонарь стал гаснуть. Тому, что случилось, не было никакого объяснения. А то, что случилось с другими, может случиться и с Айком.

– Держись, Крокетт, – скомандовал он.

Все по порядку. Он стал загибать пальцы: здесь шестеро, Клео в коридоре, Кора где-то еще. Остается Оуэн.

Айк шагнул к телам в надежде найти разгадку. С такими серьезными травмами ему не приходилось иметь дело, но кое-что он понял.

Судя по кровавым следам, на группу напали неожиданно. Огнестрельных ран не было. Обычные ножи тоже отпадали. Раны были слишком глубокие и необычно расположены. Где на верхней части тела, где на задней поверхности ног. Как будто тут орудовала толпа разбойников, вооруженных мачете. Но еще больше это походило на нападение диких зверей, особенно разорванное до кости бедро.

Только какое животное может жить здесь, в глубине горы? Какое животное складывает свои жертвы ровными рядами? Какое животное может отличаться столь дикой жестокостью и в то же время аккуратностью? Сначала дикая ярость, потом – методичная уборка? Какие-то патологические крайности. Слишком уж человечно.

Мог ли сделать это кто-нибудь, кроме Оуэна? Но он ниже ростом, чем его спутницы, и слабее. И все же кто-то их поймал и изуродовал – причем неподалеку друг от друга. Айк поставил себя на место убийцы и попытался представить, какая требовалась сила и скорость.

Были и другие загадки. Айк вдруг заметил, что вокруг, словно конфетти, разбросаны золотые монеты. Выглядело это – он только теперь понял – как плата за ценные вещи, снятые с трупов. На них не было ни колец, ни браслетов, ни часов. Все исчезло. Голые пальцы, запястья. Серьги из ушей вырваны. Вырвано и кольцо из брови у Бернарда.

Все украшения были недорогими – простенькие безделушки. Айк специально предупредил туристов, чтобы оставили ценности в Штатах или в гостинице. И вот кто-то не поленился забрать дешевое барахло. И заплатить за него золотыми монетами, стоившими в тысячи раз больше. Бессмыслица. Еще большая бессмыслица – стоять здесь и пытаться отыскать в этой бессмыслице смысл. Айк был не из тех, кто затрудняется с принятием решений, – но тем большей была сейчас его растерянность. Совесть говорила ему: «Останься!» – так, капитан, прежде чем последним покинуть судно, должен разобраться, что произошло, чтобы вернуться если не со своими спутниками, то хоть с объяснением случившегося. Благоразумие требовало: «Беги! Спаси хотя бы тех, кого можно». Но куда бежать, кого спасать? Мучительный выбор. Где-то в белом сиянии его ждет в позе лотоса Клеопатра. А где-то ждет Кора; правда, это лишь предположение. Но разве не она только что пела?

Свет стал почти коричневым. Айк заставил себя обыскать карманы убитых. Наверняка у кого-то завалялись батарейки, или запасной фонарь, или немного еды. Все карманы оказались пустыми и разорванными.

Айка поразила ярость, с которой это сделали. Для чего рвать карманы и даже тело под ними? Нет, здесь не просто грабеж. Преодолевая отвращение, Айк пытался проанализировать случившееся. Если судить по нанесенным ранам, то убийства совершены в приступе бешенства. А судя по пропаже украшений – из корысти. Опять бессмыслица.

Фонарь погас, и на Айка навалилась тьма. Казалось, гора давит на него всем своим весом. Слабый ветер, которого Айк раньше не чувствовал, веял дыханием каменных недр, словно в глубине пробуждался подземный молох. Ветер нес запахи каких-то газов, но не сильные, а едва различимые.

Однако гадать долго не пришлось. Скребущий звук возобновился. Теперь сомнений в его реальности не было. Он приближался из верхнего прохода. И в него вплетался голос Коры. Она кричала так, словно испытывала какое-то исступление, чуть ли не оргазм. Она кричала так, как кричала сестра Айка, когда из ее утробы появилась на свет дочь. Или так, словно мука ее была превыше всякого терпения. Плач, или крик, или звериный вопль, однако так или иначе мольба о пощаде.

Айк едва не окликнул Кору. Новый звук заставил его онеметь. Опытный скалолаз, он определил: ногти царапают камень в поисках опоры. А растерзанные тела внизу наводили на мысль о звериных когтях. Айку хотелось отбросить эту мысль, но он тут же ее принял. Прекрасно. Когти, зверь. Йети. Начинается. Что будет дальше?

Ужасное представление на тему «Красавица и Чудовище» продолжалось.

«Драться или спасаться?» – спросил себя Айк. И то и другое бессмысленно. И он сделал единственное, что ему оставалось. Спрятался на самом виду. Подобно дикарю, который прячется в брюхе еще теплого бизона, Айк бросился на холодный пол среди убитых и прикрылся чьим-то трупом. Так гнусно и позорно. Лежа в полной темноте между мертвецами – на ноге чье-то мягкое голое бедро, на груди холодная рука, – Айк испытывал адские муки. Притворившись мертвым, он словно лишился части своей души. Находясь в здравом уме, отбросил то, что ставил в жизни превыше всего, отбросил, чтобы спасти саму жизнь. Лишь одно доказывало, что все происходит наяву, – уверенность, что наяву такое произойти не может. «Господи!» – прошептал он.

Звуки стали громче. Последний выбор – открыть глаза или закрыть, чтобы не видеть то, чего он все равно не увидит. Айк закрыл. До него донесся запах Коры. И стоны.

Он затаил дыхание. Никогда в жизни он так не боялся. Даже не подозревал, что способен на такую трусость.

Кора и ее мучитель приблизились. Она хрипло дышала. Муки ее были невыразимы. Настала агония.

По лицу Айка катились слезы. Он оплакивал Кору. Оплакивал ее боль. Оплакивал свое утраченное мужество. Он даже не попытался ей помочь! Он ничем не лучше тех скалолазов, которые когда-то бросили его умирать на горном склоне. И сейчас, вдыхая и выдыхая по капельке воздух, слушая удары своего сердца, чувствуя объятия трупа, он продолжает предавать Кору. Каждый миг он отрекается от нее снова и снова. Проклят, да будет он проклят!

Айк щурился от слез, презирая себя за них, и проклинал свой страх. Он открыл глаза, чтобы встретить смерть как мужчина. И едва не задохнулся от изумления.

Темнота оставалась темнотой, но не абсолютной. В ней появились слова. Они светились и двигались, извиваясь, как змеи.

Это был Исаак.

Он ожил.

2

Али

Доводилось ли вам бывать в море,

когда стоит густой туман,

и вы словно заперты в густой белой мгле,

а огромный белый корабль

нетерпеливо и настойчиво движется к берегу…

а вы ждете с бьющимся сердцем,

что сейчас что-то случится.

Хелен Келлер. История моей жизни

Южная Африка, Пустыня Калахари,

северные окрестности Асхама

1995

– Матушка?

Голос девочки мягко проник в хижину Али.

Так, наверное, поют призраки, подумала она. Напев банту – одна мелодия пронизывает другую. Али подняла голову от чемодана.

В дверях стояла девочка-зулуска. На ее лице застыл насмешливый оскал, глаза вытаращены: губы, веки, нос – все разъедено проказой.

– Коки, – сказала Али. – Коки Мадиба. Четырнадцать лет. Ее считают ведьмой.

За плечом девочки, в небольшом зеркале на стене, Али увидела отражение – свое и Коки. Контраст между ними ей не понравился. Али уже несколько лет не стриглась, и ее золотистые волосы рядом с изуродованной кожей девочки были как пшеничное поле рядом с солончаком. Собственная красота казалась Али неприличной. Она немного передвинулась, и ее отражение исчезло. Когда-то Али даже убирала зеркальце со стены, но потом опять повесила на гвоздик, решив, что подобное самоотречение будет паче гордости.

– Ведь мы столько раз говорили – не «матушка», а «сестра».

– Да, столько раз говорили, – согласилась девочка, – сестра-матушка.

Али считали то ли святой, то ли каким-то божеством. А может, ведьмой. Здесь, в буше, и не могло быть иного представления об одиноко живущей женщине – никто тут и понятия не имел, что такое монахиня. Это, впрочем, сослужило свою службу. Решив, что Али тоже вроде изгнанницы, колония прокаженных приняла ее как свою.

– Что ты хотела, Коки?

– Я тебе что-то приносить. – Коки вынула шнурок с кожаным мешочком, вышитым бусинками. Кожа была небрежно обработанная, на ней даже оставались волоски. Видно, его торопились доделать до отъезда Али. – Носи на шее, и зло тебя не трогать.

Али приняла подарок из пыльных ладошек Коки. Ее удивила правильность узора из красных, белых и зеленых бусин.

– Ладно, – сказала она, вкладывая мешочек девочке в руку, – надень на меня сама.

Собрав волосы, Али нагнулась, чтобы девочка надела на нее амулет. Монахиня была серьезна, как и Коки. Подарок – не безделушка из тех, что делают для продажи туристам. Это часть верований Коки. Кому, как не этому несчастному ребенку, знать, что такое зло.

Когда пал режим апартеида, страну охватил хаос; вспыхнула эпидемия СПИДа, завезенного из Зимбабве и Мозамбика рабочими алмазных и золотых рудников. Среди беднейшего населения разразилась настоящая истерия. Возродились старинные суеверия. Ни для кого не было секретом, что из моргов крадут половые органы, пальцы, уши и куски человеческого жира. Все использовалось для изготовления амулетов. Трупы оставались непогребенными, потому что родственники умерших надеялись их оживить.

Самое скверное, что началась охота на ведьм. Люди говорили, что зло приходит из-под земли. Насколько Али знала, люди считают так с начала времен. У каждого поколения свои страхи. Монахиня не сомневалась, что тут потрудились рабочие с рудников, которые распускали разные слухи, чтобы отвратить от себя всеобщую неприязнь. Говорили о неведомых тварях, затаившихся в земных глубинах. Народ по-своему искажал их россказни, а итогом стала настоящая охота на ведьм по всей стране. Сотни ни в чем не повинных людей были задушены, зарезаны или забиты камнями.

– Ты витамины приняла? – спросила Али.

– Ага, да.

– Когда я уеду, не забудешь про них?

Коки опустила глаза на земляной пол. Расставание с Али причиняло ей невыносимую боль. Али и сама никак не могла привыкнуть к неожиданной перемене. Письмо, сообщавшее о новом назначении, она получила два дня назад.

– Витамины нужны для малыша, Коки.

Прокаженная дотронулась до живота.

– Ага, малыш, – радостно прошептала она. – Каждый день. Солнце встает – я глотать витамин.

Али очень любила эту девочку, ибо неисповедим был Господь в своей к ней жестокости. Коки дважды пыталась покончить с собой, и оба раза Али ее спасала. Последние восемь месяцев девочка таких попыток не делала. С тех пор как узнала, что ждет ребенка.

Али не переставала удивляться, когда по ночам до нее долетали голоса влюбленных пар. Простой и понятный урок. Прокаженные не испытывают отвращения друг к другу. Им, даже в такой ужасной оболочке, доступны красота и блаженство.

Нося в себе новую жизнь, Коки немного пополнела. Снова начала разговаривать. По утрам Али слышала, как девочка напевает на смешанном диалекте сисвати и зулу странные мелодии, прекрасные, как щебет птиц.

Али тоже чувствовала себя так, словно заново родилась. Не для того ли, думала монахиня, она и попала в Африку? Казалось, сам Господь говорит с ней через Коки и других прокаженных и отверженных. Уже несколько месяцев Али с нетерпением ждала, когда у Коки родится малыш. В одну из редких поездок в Джобург – так местные называют Йоханнесбург – она на свои деньги купила для Коки витаминов и раздобыла несколько книг по акушерству. О родильном доме не могло быть и речи, поэтому Али готовилась принимать роды сама.

Она часто об этом думала. Роды произойдут в какой-нибудь хижине с жестяной крышей, может, даже здесь, на этой самой постели. В ее руках окажется здоровый малыш, и уменьшится скорбь и греховность этого мира. Хотя бы тут восторжествует чистота.

Но сегодня Али поняла горькую истину. «Мне не суждено увидеть ребенка этой девочки», – думала она.

Али переводили. Опять она летит в другое место, словно перекати-поле. И никому не интересно, что здесь осталось полно дел, что она только-только начала осваиваться. Чурбаны! Как типично для мужчин – и для начальников. Прости меня, Господи, но я себя чувствую письмом, на котором забыли написать адрес.

Али свернула белую блузку и убрала в чемодан. С тех пор как она стала монахиней, зелено-голубой чемодан был ее верным товарищем. Куда она только с ним не ездила! Сначала в Балтимор, где работала в трущобных районах, потом в Таос – по разным монашеским делам, потом в Колумбийский университет – защитила там одним махом диссертацию. Затем в Виннипег – занималась благотворительностью, работала на улицах. Затем год постдоктората в архивах Ватикана. Потом завиднейшее задание – девять месяцев в Европе в качестве атташе при ватиканской дипломатической миссии на переговорах НАТО о нераспространении ядерного оружия. Для двадцатисемилетней уроженки техасского захолустья это не пустяк. Таким назначением Али была обязана знанию языков и в не меньшей степени многолетнему знакомству с американским сенатором Корделией Дженьюэри. Вообще, Али гоняли по земному шару как пешку. «Привыкай, – утешала ее Корделия, – зато повидаешь мир». Еще бы, подумала Али, глядя на стены хижины.

Очевидно, церковь к чему-то ее готовила – это называлось «формирование», – но Али и сама не знала к чему. Еще год назад ее резюме представляло безупречный пример продвижения. Пока она не впала в немилость. И тогда внезапно, без всяких объяснений, не дав возможности оправдаться, ее отправили в глухое селение, затерявшееся на просторах страны бушменов, или, по-другому, сан. Из столиц, от благ западной цивилизации, вытолкали прямиком в каменный век – торчать в Калахари, где-то на задворках планеты, выполняя какую-то никому не нужную миссию.

Али не была бы Али, если бы не сделала все, что могла. Год был ужасный, по правде сказать. Однако она проявила упорство и справилась. Приспособилась и даже, слава богу, вполне преуспела. И стала раскапывать фольклор некоего древнего племени, обитавшего, как говорили, в самой глухой местности.

Поначалу она, как и все, не принимала всерьез разговоры о неизвестном племени, которое на пороге двадцать первого века живет в эпохе неолита. Места тут, спору нет, дикие, но их уже избороздили фермеры, торговцы, местные самолеты, научные экспедиции – они бы давно разнесли такое известие. Только три месяца назад Али стала прислушиваться к подобным толкам. Она поняла, что для них есть основания и что основания эти в основном связаны с лингвистикой. Таинственное племя, скрывающееся где-то в буше, говорило, по-видимому, на протоязыке! День за днем Али приближалась к раскрытию тайны.

Али в основном интересовал койсан – язык бушменов. Она не надеялась его освоить, в особенности сложную систему щелкающих звуков – зубных, палатальных или лабиальных, которые могут произноситься с придыханием, назализацией или озвончением. Однако с помощью переводчика-бушмена Али выделила для себя набор слов, что всегда произносятся с определенной интонацией. Данная интонация ассоциировалась с уважением, религиозными верованиями, с древностью. Эти слова и звуки стояли особняком в языке койсан. Они наводили на мысль о чем-то старом и вместе с тем современном. О ком-то, кто существует с незапамятных времен. Или недавно откуда-то вернулся. И кто бы ни были те люди, они говорили на языке, который родился задолго до древнейших языков бушменов.

И вот – конец мечтам. Али забирают от ее изгоев. Отлучают от ее уродцев и от исследования.

Коки начала тихонько напевать. Али продолжила складывать вещи, склонившись над чемоданом, чтобы Коки не видела ее лица. Кто теперь за ними присмотрит? Что они будут делать без нее, как обойдутся? И как она обойдется без них?

– Упхондо луайо, иизуа, – пела Коки, и ее песня растравляла грусть и разочарование Али.

За последние годы она основательно углубилась в мешанину языков Южной Африки, особенно группу нгуни, в которую входит язык зулусов. Монахиня частично понимала песню девочки:

«Бог, спаси своих детей, сойди Святой Дух;

Господь, спаси нас, своих детей…»

Али вздохнула. Этим людям всего-то и нужно – мира и немного счастья. Вначале они были похожи на потерпевших кораблекрушение – спали на открытом воздухе, пили грязную воду и ждали смерти. Благодаря Али у них теперь есть хоть какое-то убежище, колодец и зачатки ремесла: добывая из муравейников глину, они строят горны, выплавляют металл и делают нехитрые инструменты – лопаты, мотыги. Ее появление в поселке их не обрадовало, понадобилось немало времени, чтобы люди привыкли. И теперь ее отъезд стал настоящим бедствием, потому что Али принесла немного света в окружавшую их тьму; но, по крайней мере, у прокаженных теперь есть лекарства и есть чем занять время.

Вышло скверно. Им было с ней так хорошо. А теперь получается – их наказывают за ее грехи. Людям такое объяснить невозможно. Они не поймут, что таким образом церковь хочет сломить ее упрямство. Все это сводило Али с ума. Может быть, в ней говорит гордыня? Или она слишком заботится о мирском? Уж нрав свой она точно не прячет. И опрометчива к тому же. Али совершила несколько ошибок. Хотя кто их не совершает? Несомненно, к ее переводу отсюда имеют отношение проблемы, которые она кому-то где-то создала. Или ее прошлое дает о себе знать.

Дрожащими пальцами Али расправляла защитного цвета шорты, прокручивая в голове некий давний монолог.

Он напоминал испорченную пластинку, персональную «mea culpa». Дело в том, что если уж Али ныряла, то ныряла глубоко. Будь прокляты все разногласия. Вечно она бежит впереди паровоза. Ей стоило дважды подумать, прежде чем отправить в «Таймс» письмо со своим частным мнением. Она написала, что Папе не следует вмешиваться в обсуждение таких вопросов, как аборты, контроль над рождаемостью, да и вообще того, что касается женского организма.

Стоило подумать также, прежде чем писать эссе про Агату из Арагона, загадочную девственницу, сочинявшую любовные стихи и проповедовавшую терпимость – тема отнюдь не популярная среди добрых дядей из церкви.

И уж было совершенно неосмотрительно – четыре года назад – дать себя застукать за служением мессы. Даже в пустой часовне, в три часа ночи, стены, оказалось, имели уши. Али тогда пошла еще дальше, имела глупость перечить матери-настоятельнице, да еще в присутствии архиепископа. Она утверждала, что женщина формально имеет право освящать гостию, быть священником, епископом, кардиналом. Она добралась бы и до Папы, но архиепископ буквально пригвоздил ее взглядом.

Али оказалась на волосок от официального выговора. Впрочем, ходить по самому краю для нее было нормальным состоянием. Вечно ее грызли противоречия, как голодный пес грызет кость. После того скандала она изо всех сил старалась быть «правильной». А потом случилась история с коктейлем. Но может же человек иногда оступиться!

Чуть больше года назад Али довелось быть на официальном банкете в Гааге. Присутствовали дипломаты и генералы из десятка разных стран, а также папский нунций. Повод – подписание какого-то очередного натовского документа. Али как сейчас помнит Рыцарский зал в Бинненхофе – дворцовом комплексе тринадцатого века. На стенах картины эпохи Возрождения, чуть ли не Рембрандт. Не забыть ей никогда и коктейль «Манхэттен», которым все время угощал ее один симпатичный полковник. Полковника напустила на Али ее патронесса Корделия, эта нечестивица.

Али не приходилось пробовать такое зелье, да и столь галантные рыцари за ней уже много лет не ухаживали. В итоге у монахини развязался язык. Сперва она затеяла дискуссию о Спинозе, потом как-то переключилась на страстную проповедь о дискриминации женщин в епископальных институтах и закончила лекцией о забрасываемом весе баллистических ракет. До сих пор Али вспыхивает, вспоминая мертвое молчание, воцарившееся в зале.

К счастью, Корделия спасла ее – засмеялась своим грудным смехом, утащила Али в дамскую комнату, потом увезла в гостиницу, прямо под холодный душ.

Господь, возможно, и простил монахиню, но Ватикан – нет. Не прошло недели, как ей вручили билет до Претории.

– Смотри, ехать они, матушка.

Забыв – вот чудо! – о своей обычной застенчивости, Коки показала в окно тем, что когда-то было рукой. Али подняла глаза и закрыла наконец чемодан.

– Питер на своем бакки? – спросила она.

Живущий по соседству бур, вдовец Питер, иногда помогал Али. Подвозил ее в город на своем стареньком грузовичке, по-местному бакки.

– Нет. – Голос Коки замер. – Каспар.

Ал и подошла к окну. Это и вправду был «касспир» – противоминный бронетранспортер, тащивший за собой пышный хвост красной пыли. Черные боялись бронемашин, словно адских колесниц, несущих смерть. Али понятия не имела, для чего за ней выслали военный транспорт – наверное, чтобы сильнее ее устрашить.

– Не бойся, – сказала она перепуганной девочке.

«Касспир» трясся по равнине. Ему оставалось проехать еще несколько миль по дну пересохшего озера. Али прикинула, что у нее в запасе минут десять.

– Все готовы? – спросила она у Коки.

– Готовы.

– Тогда пойдем сделаем нашу картину.

Али взяла с койки маленький фотоаппарат, радуясь, что от зимней жары не пострадала единственная кассета кодаковской пленки. Коки зачарованно смотрела на аппарат. У нее никогда не было своей фотокарточки.

Хотя Али и огорчал вынужденный отъезд, были в этом и хорошие стороны. Эгоизм, конечно, но она не собиралась скучать по клещевой лихорадке, ядовитым змеям, хижине, слепленной из глины с навозом. По ужасающему невежеству вымирающих крестьян, по африканерам с их злыми поросячьими глазками, нацистскими флагами под цвет пожарной машины и людоедским кальвинизмом. И по жаре тоже не станет скучать.

Пригнувшись, Али вышла через низенькую дверь навстречу утреннему свету. Запахи обрушились на нее еще раньше красок. Она глубоко вдохнула, чувствуя даже вкус этого голубого буйства. И подняла глаза.

Вокруг деревни раскинулись акры синего люпина.

Это ее заслуга. Пусть она и не имеет права быть священником, но вот оно – благословение, данное ей людям. Когда пробурили колодец, Али заказала семена диких цветов и сама их посеяла. Поля расцвели и принесли урожай – красоту и радость. И гордость, столь редкую среди отверженных. Люпин стал маленькой легендой. Фермеры – и буры, и англичане – привозили свои семьи за сотни километров, чтобы посмотреть на голубое море цветов. Приходила небольшая компания бушменов из дикого племени; они уставились на цветы, изумленно перешептываясь – уж не опустился ли на землю кусочек неба? Священник из Сионской христианской церкви провел там богослужение. Цветы скоро отцветут. А легенда останется. Али некоторым образом удалось показать, что ее подопечные тоже люди и достойны жить по-человечески.

Прокаженные ждали монахиню у канавы, проведенной от колодца к огороду и кукурузному полю. Когда Али предложила сделать групповой снимок, все немедленно решили, что фотографироваться будут именно здесь. Здесь их труд, их хлеб, их будущее.

– Доброе утро, – поздоровалась Али.

– Добрутро, фунди, – ответила за всех одна из женщин.

«Фунди», сокращенное «умфундизи», означает «наставник»; для Али это была величайшая честь.

Худые, как щепки, дети бросились навстречу, и Али присела, чтобы их обнять. Они пахли чистотой и свежестью – сегодня матери их тщательно вымыли.

– Посмотрите-ка, – сказала она, – какие вы хорошие, красивые. Так, а кто хочет мне помогать?

– Я, я!

– Я хочу!

Али попросила детей сдвинуть несколько камней и связать вместе несколько палок, чтобы получилось подобие штатива.

– Хватит, хватит, а то упадет.

Теперь нужно действовать быстро. Приближение БТР встревожило взрослых, а ей хотелось запечатлеть их радостными. Прикрепив камеру к штативу, Али посмотрела в видоискатель.

– Сдвиньтесь, – жестом попросила она, – поближе, поближе друг к другу.

Свет был подходящий – боковой, немного рассеянный. Хороший получится снимок; последствия болезни, конечно, не спрятать, но тем заметнее будут улыбки и глаза. Наведя на резкость, Али пересчитала всех, потом пересчитала еще раз. Кого-то не хватало.

Первое время после приезда Али и не думала пересчитывать своих подопечных. Она была слишком занята – приучала их к гигиене, ухаживала за больными, распределяла пищу, добивалась, чтобы им пробурили колодец и покрыли жестью крыши. Однако через месяц-другой она начала замечать, что людей становится меньше. Стала расспрашивать, и ей равнодушно ответили – люди, мол, приходят и уходят.

Ужасная правда открылась только тогда, когда Али случайно увидела все своими глазами. Сперва ей показалось, что это гиены терзают мертвую газель. Наверное, ей следовало понять все гораздо раньше. А то можно было подумать, что ей рассказал кто-то из прокаженных.

Ни секунды не думая, Али оттащила двух мужчин – худых, как скелеты, – от пожилой женщины, которую те душили. Ударила одного палкой и прогнала обоих.

Она все неверно истолковала – и поступок мужчин, и слезы старушки. В колонии жили очень больные и очень несчастные существа, но, даже доведенные до отчаяния, они сохраняли милосердие. Оказалось, прокаженные прибегали к своеобразной форме эвтаназии.

Это была одна из самых трудных проблем, с которыми столкнулась Али. Обычай не имел отношения к справедливости, да тут и не могли позволить себе такую роскошь, как справедливость. Прокаженные – измученные и затравленные – доживали в пустыне свои дни. Всех ждала смерть, но у них оставалась возможность явить свою любовь. Али пришлось понять, что убийство и есть такая возможность.

Убивали только тех, кто уже умирал и сам просил о смерти. Совершали это – всегда вдали от поселения – по меньшей мере двое и как можно быстрее. Али вынуждена была пойти на некий компромисс. Она старалась не видеть измученных страдальцев, уходящих в буш, чтобы никогда не вернуться. Старалась не пересчитывать своих подопечных. Но чье-либо исчезновение не могло остаться незамеченным, даже если при жизни на несчастного почти не обращали внимания.

Али еще раз пробежала глазами по лицам. Не было старика Джимми Шако. Али и не думала, что он настолько болен – или великодушен, чтобы избавить общество от своего присутствия.

– Мистера Шако нет, – сказала Али как бы между прочим.

– Он уйти, – подтвердила Коки.

– Пусть покоится в мире, – произнесла Али, скорее для себя.

– Не думать так, матушка. Нет ему мира. Мы его выгонять.

– Вы… что сделали? – Это было что-то новенькое.

– То и сделать. Прогнать его совсем.

Вдруг Али поняла, что не хочет знать, о чем говорит Коки. Порою монахине казалось, будто Африка открыла ей свои тайны. А порою – вот как сейчас – она видела, что тайны эти бездонны. Она снова спросила:

– О чем ты, Коки?

– Прогнать его. Для тебя.

– Для меня? – Али почти не слышала своего голоса.

– Ага, матушка. Он нехороший. Он говорить – пойти к тебе и отдать тебя. А мы его самого отдавать. – Девочка протянула руку и погладила ладанку на шее Али. – Все быть хорошо. Мы делать тебе хорошо, матушка.

– Кому вы его отдали?

Вдалеке раздавался треск – колыхались на ветру стебли люпина. Шум казался оглушительным. Али сглотнула: у нее вдруг пересохло в горле.

Коки просто сказала:

– Ему.

– Ему?

Треск стеблей потонул в шуме двигателя. «Касспир» приближался; Али пора было идти.

– Старше-чем-старый, матушка. Ему отдать.

И Коки назвала какое-то имя, состоящее из нескольких щелчков и шепота, – с той самой, особенной интонацией.

Али пристально посмотрела на девочку. Коки только что произнесла фразу на протокойсанском языке. Али попыталась ее воспроизвести.

– Нет, не так, – возразила Коки и повторила щелкающие звуки.

Со второй попытки у Али получилось, и она постаралась удержать фразу в памяти.

– Что это означает? – спросила она.

– «Голодный бог».

Али считала, что знает этих людей, и вот опять они ее удивили. Они называли ее матушкой, и она обращалась с ними как с детьми. А ведь они не дети. Али попятилась от девочки.

Культ мертвых – превыше всего. Подобно древним римлянам или современным последователям синтоизма, хой-хой, или готтентоты, в духовных вопросах подчиняются своим мертвецам. Даже африканцы-христиане верят в призраки, предсказывают будущее по брошенным костям, приносят в жертву животных, пьют колдовские снадобья, носят амулеты и занимаются колдовством. Племя хоса ведет свое происхождение от мифического народа хоса – злого народа. Племя педи почитает Кдобу. В племени Лобеду чтут Муджаджи, королеву дождя. Зулусы считают, что мир висит на всемогущем существе, чье имя переводится как «Старше-чем-старый». А Коки только что говорила на протоязыке.

– Так Джимми умер или нет?

– Точно, матушка. Он хорошо, его взять жить внизу. Долго жить.

– Вы его убили? – спросила Али. – Из-за меня?

– Не били. Отрезать.

– Что вы делали?

– Мы не делали, – сказала Коки.

– Старше-чем-старый? – И Али воспроизвела имя, которое упоминала Коки.

– Ага. Отрезать ему. И отдать нам.

Али не стала переспрашивать. Она и так услышала слишком много. Коки вскинула голову, и на лице с навсегда застывшей улыбкой появилось выражение удовольствия. На секунду перед Али предстала неуклюжая девочка-подросток, которую так и подмывает поделиться какой-то тайной. И Коки поделилась.

– Матушка, – сказала Коки, – я смотреть. Видеть все.

Али хотелось убежать. Ребенок Коки или нет, но сейчас девочка казалась монахине настоящим демоном.

– Прощай, матушка.

«Заберите меня скорее», – думала Али. Слезы жгли ей лицо. Спокойно, как только могла, она повернулась, чтобы уйти, но ее окружила толпа рослых мужчин. Ничего не видя от слез, Али стала проталкиваться, изо всех сил работая локтями. Кто-то очень сильный крепко сжал ей запястья.

– Какого черта? – спросил негодующий мужской голос.

Али подняла глаза и увидела белого человека – румяные щеки, военное защитного цвета кепи.

– Али фон Шаде?

Позади него стоял «касспир» – грозная машина; болталась на ветру антенна, торчало дуло пулемета.

Али перестала вырываться. Надо же, она и не заметила, как они подъехали. Вокруг бушевало море красной пыли, поднятое машиной. Али метнулась назад, но прокаженные уже скрылись в зарослях кустарника. Если не считать солдат, она осталась одна в этом красном водовороте.

– Повезло вам, сестра, – сказал солдат. – Кафры опять мочат копья кровью.

– Что? – переспросила Али.

– Мятеж. Какие-то религиозные распри. Прошлой ночью убили вашего соседа и того фермера, что живет за ним. Мы сейчас оттуда. В живых – никого.

– Это ваша сумка? – спросил другой солдат. – Давайте в машину. Здесь мы все в опасности.

Потрясенная, Али позволила затолкать себя в раскаленное бронированное чрево. Вслед за ней в машину набились солдаты, установили винтовки на предохранители и захлопнули дверцы. Потные солдаты пахли иначе, чем прокаженные. Давал себя знать страх – совсем иной, чем у несчастных изгоев. Страх загнанных зверей.

«Касспир» рывком взял с места, и Али стукнулась о чье-то мощное плечо.

– Сувенир? – спросил кто-то, показывая на ладанку.

– Подарок, – объяснила Али.

Она уже и забыла о нем.

– Подарок! – буркнул солдат. – Ничего себе.

Али, словно желая спрятать ладанку, провела по ней ладонью. Пальцы пробежали по обрамляющим темную кожу бусинкам, натыкаясь на колючие звериные щетинки.

– Вы небось не знаете, что это? – спросил солдат.

– Что именно?

– Да вот – кожа.

– Что «кожа»?

– С какого-то парня, верно, Рой?

Рой ответил:

– А то!

– Однако! – сказал первый солдат.

– Однако, – пискляво поддакнул другой.

Али потеряла терпение:

– Прекратите паясничать!

Это вызвало новые смешки. Неудивительно, солдаты – народ грубый.

Из тени появилось чье-то лицо. Падающий через бойницу свет осветил его глаза. Наверное, католик. По крайней мере, он не смеялся.

– Сестра, это кожа какого-то мужчины. Мошонка.

Пальцы Али замерли.

Настала очередь солдат удивляться. Парни ждали, что монахиня завопит и отшвырнет ладанку. Однако она спокойно откинулась назад, прислонила голову к стальному борту и прикрыла глаза. Оберег покачивался у нее на груди.

3

Бранч

В то время были на земле исполины…

сильные, издревле славные люди.

Кн. Бытия 4:6

Республика Босния и Герцеговина, Оскова

Силы НАТО по выполнению мирного соглашения

1-я воздушно-десантная группа США

Лагерь «Молли»

02 ч 10 мин

1996

Дождь.

Дороги и мосты размыты, берега рек обрушились. Тактические карты сразу утратили актуальность. Транспортные колонны встали намертво. Оползни засыпают с таким трудом расчищенные дороги. Движение по суше полностью парализовано.

Подобно Ноеву ковчегу, севшему днищем на Арарат, взгромоздился лагерь «Молли» на гору грязи, и грешники его притихли, а мир словно пропал. «Чертова Босния!» – выругался Бранч. Бедная Босния.

Майор Бранч пересек лагерь по деревянным мосткам – их сколотили кое-как, лишь бы не вязнуть ногами в топкой грязи. «Мы сражаемся против вечной тьмы, ведомые справедливостью». Великая тайна в жизни Бранча – двадцать лет прошло, как майор удрал из городишки Сент-Джонс, чтобы водить вертолеты, а он все еще верит в спасение души.

Прожекторы освещали спутанные гармошки колючей проволоки, танковые ловушки, противопехотные мины, снова колючую проволоку. Бронетехника подразделения, пушки и пулеметы были нацелены на отдаленные холмы.

Тени превратили ракетную установку в какой-то причудливый церковный орган. Любимые вертолеты Бранча посверкивали, словно изящные стрекозы, прихваченные алмазным инеем.

Бранч кожей чувствовал лагерь, его границы, часовых. Он знал, что часовым не сладко – их бронежилеты защищают от пули, но не от дождя. Бранч подумал о крестоносцах, которые по дороге к Иерусалиму, наверное, ненавидели свои кольчуги не меньше, чем его рейнджеры ненавидят свои жилеты. «Любой монастырь – крепость, любая крепость – монастырь» – Бранч в очередной раз убедился в этом, глядя на изнывающих от бессонницы солдат.

Окруженные врагами, сами они ни с кем не враждовали. В сточных ямах цивилизации, таких как Могадишо, или Кигали, или Порт-о-Пренс, «новая» армия была под строгим контролем. Врагов иметь недозволено! Никаких инцидентов. Никаких разборок. Бери высоты – для того, чтобы политиканы бряцали оружием и побеждали на выборах, а потом тебя переведут в другую дыру. Ландшафт меняется, суть остается. Бейрут, Ирак, Сомали, Гаити. Послужной список читается, как анафема. И вот опять. Составители Дейтонских соглашений придумали трюк с ЗР – зонами разделения – между мусульманами, сербами и хорватами. Если этот дождь их тоже разделяет, пусть он не прекращается, думал Бранч.

В январе, когда 1-я воздушно-десантная группа перешла по понтонному мосту Дрину, солдаты словно перенеслись в годы Первой мировой. Поля, изборожденные рвами, а на них пугала, одетые в солдатскую форму. Черные вороны, как точки на белом снегу. Под колесами хрустят кости. Люди с кремневыми ружьями, арбалетами, а то и копьями. Боевики повырезали в квартирах трубы, чтобы сделать оружие. Бранчу не хотелось их спасать, потому что эти дикари сами не хотели, чтобы их спасали.

Бранч добрался до бункера, где размещались командование и узел связи. На секунду сквозь пелену дождя земляная насыпь показалась развалинами какого-то культового сооружения, более древнего, чем египетские пирамиды. Майор поднялся на несколько ступенек, затем спустился по крутой лестнице мимо мешков с песком. Внутри одну стену занимала электронная аппаратура. За столами сидели мужчины и женщины в военной форме, мониторы портативных компьютеров освещали их лица. С потолка падал тусклый свет. Тут было человек тридцать. Слишком ранний час, слишком холодный для такого долгого ожидания. По резиновому пологу над дверью непрерывно стучал дождь.

– Здорово, майор! Рад видеть! Держите, я как чувствовал, что пригодится.

Бранчу протянули чашку горячего шоколада, но он скрестил два пальца и пробормотал:

– Изыди, сатана!

Майор почти не шутил. С таких мелочей все и начинается. Если слишком хорошо питаться, легко можно расслабиться. Как настоящий спартанец, он отверг и чипсы.

– Что-нибудь слышно?

– Все глухо. – Макдэниелс мигом распорядился шоколадом Бранча – отпил большой глоток.

Майор встряхнул свои часы:

– Может, все уже давно кончилось. А может, и не начиналось.

– Вот Фома неверующий! – сказал тощий пилот. – Я сам видел. И все видели.

Видели все, кроме Бранча и его второго пилота, Рамады. Последние три дня они летали на юге – искали пропавшую колонну Красного Креста. Вернулись уставшие как собаки и попали на это полночное бдение. Рамада уже сидел здесь – отыскал свободный компьютер и торопливо проверял, нет ли почты из дома.

– Сначала посмотри записи, – сказал Макдэниелс. – И что за черт? Три ночи подряд. В то же время, в том же месте. Прямо аттракцион какой-то, хоть билеты продавай.

Лишних стульев в помещении не было. Несколько дежурных солдат работали за портативными компьютерами, связанными с базой «Игл» в Тузле, но большинство присутствующих составляли гражданские с бородками и длинными лохмами, одетые в футболки с надписями типа «Участник операции «Совместные усилия» и непременной припиской «Мясо», сделанной пониже маркером. Среди гражданских попадались люди постарше, но большинство были того же возраста, что и солдаты.

Бранч окинул собравшихся взглядом. Многих он знал. Почти все имели докторскую степень. И от каждого пахло могилой. Чтобы не нарушать картину всеобщего абсурда, они прозвали себя волшебниками, имея в виду Гудвина, волшебника страны Оз. Трибунал ООН по военным преступлениям санкционировал судебные раскопки на местах казней по всей Боснии. Этим и занимались «волшебники». Изо дня в день заставляли мертвых говорить.

Поскольку сербы, развязавшие в американском секторе геноцид, не пощадили бы этих профессиональных шпионов, полковник Фридриксон поселил их на базе. Эксгумированные тела хранились на бывшем подшипниковом заводе на окраине Калесии.

Первый воздушно-десантный предоставил научной братии кров, и как оказалось, надолго. Первый месяц развязность гражданских, их эксцентричные выходки и порнофильмы развлекали военных. Через год их кривлянье стало напоминать избитые шуточки в духе комедии «Зверинец» или сериала «Госпиталь МЭШ».

Ученые со смаком пожирали несъедобные пайки и выпивали всю даровую кока-колу.

Поскольку все зависело от погоды, то чем дольше шли дожди, тем больше становилась толкучка. За последние две недели число ученых утроилось. Когда в Боснии прошли выборы, СВС начали уменьшать свое присутствие. Войска уходили, базы закрывались. «Волшебники» теряли покровителей. Одним им тут находиться нельзя. Многие захоронения так и останутся нетронутыми.

Доктор медицины Кристина-Мария Чемберс бросила через Интернет отчаянный призыв. В Израиле, Испании, Австралии, в Сиэтле и каньоне де Челли археологи побросали лопаты и лаборатории, не взяв даже расчета; медики пожертвовали занятиями по теннису, профессора расщедрились и прислали старшекурсников. Приехав, ученые тут же изготовили для себя таблички с именами и званиями – ни дать ни взять ходячий выпуск журнала «Кто есть кто в судебной медицине». И все же Бранч нехотя признавал, что для совместного торчания в лагере эти ребята не самая плохая компания.

– Есть изображение! – объявила мастер-сержант Джефферсон от своего монитора.

Все затаили дыхание. Люди столпились за спиной Джефферсон и смотрели на изображение, передаваемое с полярного спутника Kh-12. Шесть экранов показывали одно и то же. Макдэниелс, Рамада и еще три пилота уткнулись в маленькие мониторы перед собой.

– Бранч! – позвал кто-то, и все потеснились, пропуская майора.

На экране светилось ярко-зеленое изображение какого-то ландшафта. Компьютер вывел поверх него сетку координат.

– Z-четыре. – Рамада услужливо указал ручкой. Прямо под ручкой изображение задвигалось. На нем расплылось розовое пятно.

Мастер-сержант зафиксировала изображение и нажала другую кнопку. Появилась картинка с беспилотного самолета-разведчика «Хищник», кружащего на высоте пять тысяч футов. Не инфракрасные лучи, а какие-то другие. Та же местность, но другие цвета. Девушка методично продолжала нажимать кнопки. На краю экрана появился ряд маленьких картинок, снятых в предыдущие ночи. В середине оставалась «живая» трансляция.

– Радар бокового обзора. Теперь УФ-спектр, – комментировала Джефферсон. Низкий звучный голос. Таким можно проповеди читать. – Гамма-спектр.

– Стоп! Видите?

Из Z-4 плавно расползалось яркое пятнышко.

– И что это такое? – рявкнул один из «волшебников» неподалеку от Бранча. – Что все это означает? Радиация, газы – что?

– В основном азот, – сказал его толстый сосед. – То же было и прошлой ночью. И позапрошлой. Кислород – то есть выбросы, то нет. А тут какой-то углеводородный коктейль.

Бранч слушал.

Другой юнец присвистнул:

– Смотрите, какая концентрация. Обычно в атмосфере сколько процентов азота? Восемьдесят?

– Семьдесят восемь и две десятых.

– А тут почти девяносто.

– Уровень непостоянный. В прошлые две ночи было почти девяносто шесть. К рассвету приходит почти в норму.

Бранч заметил, что многие прислушиваются. Его пилоты тоже заинтересовались. Они не отводили глаз от своих экранов.

– Я не врубаюсь, – сказал парень с рубцами от прыщей. – Отчего такой скачок? Откуда этот азот берется?

Бранч ждал; все молчали. Быть может, «волшебники» знают?

– Я ведь вам все время твержу.

– Так, хватит Барри, пожалей нас.

– Вы и слушать не хотите. А я говорю, что…

– Расскажите мне! – потребовал Бранч.

На него тут же уставились три пары очков. Паренек по имени Барри смутился:

– Я понимаю, звучит дико, но это все покойники. И ничего тут нет таинственного. Живая материя разлагается с образованием аммиака. Что такое азот, помните?

– Потом бактерия нитросомона, – нарочито нудным голосом продолжил толстяк, – преобразует аммиак в нитриты, нитробактер преобразует нитриты в нитраты. А нитраты поглощаются растениями. Другими словами, азот на поверхность земли не попадает. Это все не то.

– Вы говорите о нитрифицирующих бактериях. А есть, как известно, еще бактерии денитрифицирующие. Те как раз действуют над поверхностью почвы.

– Давайте просто считать, что азот выделяется в результате разложения. – Бранч обращался к Барри. – Но это ведь не объясняет такую его концентрацию, верно?

Барри начал издалека.

– Кое-кто остался в живых. Так всегда бывает, – объяснил он. – Иначе мы бы и не знали, где раскапывать. Три человека показали, что туда свозили больше всего народу. Одиннадцать с лишним месяцев там закапывали и закапывали.

– Продолжайте, – сказал Бранч, не понимая, к чему ведет Барри.

– Мы эксгумировали триста тел, но там их больше. Может, тысяча. А может, еще больше. В одной только Сребренице еще остается от пяти до семи тысяч. Кто знает, что будет там, глубже? Мы только начали вскрывать Z-четыре, когда ливануло.

– Чертов дождь! – пробормотал очкарик слева от Бранча.

– Значит, тел много? – допытывался майор.

– Точно. Полным-полно. И все это разлагается и выделяет много азота.

– Не слушайте! – Толстяк повернулся к Бранчу и жалостливо покачал головой: – Барри опять заигрался. В человеческом организме только три процента азота. Будем считать три килограмма на тело; умножить на пять тысяч тел. Пятнадцать тысяч кэгэ. Переведем в литры, потом в метры. Не хватит даже на куб со стороной тридцать метров. А тут его гораздо больше, он улетучивается и снова выделяется. Дело не в покойниках, хотя и без них, конечно, не обошлось.

Бранч не улыбнулся. Несколько месяцев он любуется, как эти судебно-медицинские субчики подкалывают друг друга – то приволокут в палатку череп, то изощряются в таком вот людоедском трепе. Однако майора раздражал не столько их настрой, сколько реакция его собственных подчиненных. А со смертью шутить нельзя.

Майор перевел взгляд на Барри. Парень не дурак. Он, видимо, все обдумал.

– А как насчет изменения концентрации? – спросил Бранч. – Как разложение тканей объясняет появление и исчезновение азота?

– А что, если дело в причине его появления?

Бранч терпеливо ждал.

– Что, если останки периодически тревожат? Причем в определенные часы?

– Дурь!

– Среди ночи?

– Дурь!

– Когда думают, что нам не видно.

Словно в подтверждение его слов, пятно на экране шевельнулось.

– Что за черт!

– Быть не может!

Бранч оторвался от серьезных глаз Барри и посмотрел на экран.

– Дайте план покрупнее, – попросил кто-то с другого конца комнаты.

Изображение в несколько приемов увеличилось.

– Больше не получится, – сказал капитан. – Длина и ширина видимого участка – десять метров.

Можно было различить даже кости. Сотни человеческих скелетов переплелись в тесном объятии.

– Подождите-ка, – пробормотал Макдэниелс, – смотрите!

Бранч уставился на экран. Груда мертвецов шевельнулась. Бранч моргнул.

Словно устраиваясь поудобнее, кости снова встряхнулись.

– Вот суки сербы! – выругался Макдэниелс.

Против определения никто не возражал. В последнее время сербам удалось себя показать.

Россказни о детях, которых заставляли поедать печень своих родителей, о женщинах, которых насиловали месяцами, о разных извращениях – все оказалось правдой. В войне у любой стороны есть чем оправдать свои зверства – месть, защита границ, воля Господа.

От прочих группировок сербы больше всего отличились усердием, с которым прятали последствия своих преступлений. Пока американцы не положили этому конец, сербы в спешном порядке поднимали массовые захоронения и сваливали останки в старые шахты или раскатывали техникой по полям – словно удобрение.

Как ни странно, их усердие давало Бранчу некоторую надежду. Уничтожая следы своих преступлений, сербы стараются избежать обвинений и наказаний. Но, быть может, за всем этим стоит чувство вины – разве злодейство без него возможно? Что, если чувство вины и есть наказание? Расплата за содеянное?

– И что же теперь, Боб?

Бранч оглянулся – такая фамильярность в присутствии младших! «Боб» – полковнику! Так обратиться мог только один человек. Мария-Кристина Чемберс – предводительница ученых гробокопателей, грозная и несокрушимая. Бранч и не заметил, что она здесь.

Профессор патологии из Британского Открытого университета – сейчас в академическом отпуске – Чемберс держала себя запросто с кем угодно. Санитаркой во Вьетнаме она видела больше сражений, чем многие «зеленые береты». Ходила легенда, что во время новогоднего наступления[6] она даже взяла в руки винтовку. Из всех сортов пива признавала только «Курс», на ходу постоянно шаркала ногами и потрепаться любила не хуже канзасского фермера. Солдаты ее любили и Бранч тоже. Полковник – он же Боб – и Кристи даже сдружились. Но в одном вопросе они не сошлись.

– Опять будем увиливать?

В комнате стало так тихо, что Бранч слышал, как кто-то печатает на клавиатуре.

– Доктор Чемберс… – попытался образумить ее какой-то капрал, но она его тут же срезала:

– Отвали, я говорю с твоим начальником.

– Кристи! – умоляюще сказал полковник.

Однако Чемберс была настроена серьезно. К ее чести, она была ни в одном глазу и даже без фляжки. Мария-Кристина уставилась на полковника.

Он переспросил:

– Увиливать?

– Да.

– Чего ты от нас хочешь?

Ни одна доска объявлений в лагере не обходилась без листовок НАТО с фотографиями разыскиваемых военных преступников – пятидесяти четырех человек, обвиняемых в самых страшных военных преступлениях. СПС – силы НАТО по выполнению соглашения – имели задание схватить каждого, кого найдут. Странное дело: несмотря на девятимесячное пребывание в стране и активную работу разведки, натовцы никого так и не нашли. В некоторых печально известных случаях СПС буквально отворачивались, чтобы не видеть того, что творится у них под носом.

В Сомали американцы получили урок, когда пытались задержать лидера повстанцев. Тогда было захвачено двадцать четыре американских солдата; их забили насмерть, привязали за ноги к автомобилям и протащили через город. Сам Бранч разминулся со своей смертью буквально на две минуты.

Сейчас всем войскам надлежало вернуться домой – целыми и невредимыми – к Рождеству. Самосохранение стало понятием весьма популярным – гораздо популярнее, чем долг или даже справедливость.

– Сам знаешь, чего от них можно ждать, – сказала Чемберс.

Груды костей в мареве азота продолжали тихонько подрагивать.

– Вообще-то не знаю.

Чемберс не сдалась. Она была исполнена решимости.

– «Правило номер шесть: я не допущу беспредела, пока я здесь», – процитировала она.

Субординацию профессор нарушала неспроста – хотела лишний раз показать, что она и ее ученые не одиноки в отвращении к происходящему. Цитата была из высказываний рейнджеров – подчиненных полковника. Во время первого месяца в Боснии патрульные солдаты стали свидетелями изнасилования – и получили приказ не вмешиваться. Слух разошелся моментально. Вне себя, простые рядовые из «Молли» и других лагерей решили взять дело в свои руки и выработали собственный кодекс поведения. Сто лет назад в любой армии мира за такое наказали бы палками; двадцать лет назад Военно-юридическое управление нажарило бы кое-кому задницу. В современной контрактной армии это называется «инициатива снизу». Правило шесть.

– Не вижу никакого беспредела, – ответил полковник. – Не вижу, чтобы сербы что-то делали. И вообще людей не вижу. Это могут быть и животные.

– Черт побери, Боб! – Они иногда препирались, но никогда вот так, при всех. – Хотя бы ради приличия, – продолжала Чемберс, – ведь если мы не можем поднять наш меч против зла…

Мария-Кристина поймала себя на том, что говорит избитые фразы, и запнулась.

– Ты подумай, – начала она снова. – Мои люди обнаружили Z-четыре, вскрыли, провели там пять дней, подняли верхний слой. Потом чертов дождь нас накрыл. Это самое большое захоронение. Там еще как минимум восемьсот трупов. Наша документация до сих пор была безупречна. То, о чем свидетельствует Z-четыре, убедит самых упрямых, но только если мы закончим работу. Не хочу, чтобы наши усилия пропали из-за простого разгильдяйства. Мало того что сербы устроили массовые казни, так теперь еще хотят даже трупы уничтожить. Ваша обязанность – стеречь захоронение.

– Это не наша обязанность, – сказал полковник. – Стеречь могилы – не наша забота.

– Когда права человека…

– Права человека – не наша забота.

Радио выдало взрыв помех, потом слова, потом тишину.

– Единственное, что я вижу, – захоронение оседает после десятидневного дождя, – сказал полковник. – Действие природных сил и ничего другого.

– Один-единственный раз, – настаивала Чемберс, – больше я ни о чем не попрошу.

– Нет.

– Один вертолет и всего на час.

– В такую погоду? Ночью? И потом – посмотри, там сплошной азот.

Шесть экранов пульсировали тусклыми пятнами. «Покойтесь с миром», – пожелал Бранч. Кости снова шевельнулись.

– Прямо у нас под носом, – бормотала Кристи.

Бранч вдруг понял – он так больше не может. Даже теперь убитые мужчины – и мальчики – лишены покоя. Из-за того, что они приняли ужасную смерть, их теперь снова выволокут на свет, и, возможно, не один раз. Не одна сторона, так другая. Если не сербы постараются, так Кристи со своей сворой. Останки несчастных увидят матери, жены, дети, и ужасное зрелище будет преследовать их до конца дней.

– Я полечу, – услышал майор собственный голос.

Когда полковник понял, кто это сказал, у него застыло лицо.

– Майор? – удивился он. – И ты, Брут?

В этот миг обнажились глубины вселенной, о которых Бранч даже не подозревал. Впервые до него дошло, что он был любимчиком и полковник надеялся когда-нибудь передать ему дивизию. Слишком поздно Бранч понял размеры своего предательства.

Майор и сам удивлялся – что заставило его так поступить? Как и полковник, он был истинным служакой. Всегда помнил о долге, берег солдат, войну считал профессией, а не призванием, от трудностей не бегал и храбрость проявлял точно по чину, в меру. Майор видел свою тень на чужих землях, хоронил друзей, был ранен, сеял горе среди врагов. Несмотря на все пережитое, борцом себя не считал, да и вообще в такое не верил. Слишком сложные времена. И вдруг он, Элиас Бранч, отстаивает некую точку зрения.

– Кто-то же должен начать, – сказал майор, в ужасе от того, что говорит.

– Начать, – отозвался полковник.

Не совсем понимая начальника, Бранч больше не пытался ничего объяснить.

– Да, сэр, – произнес он, – так точно.

– Ты считаешь, это нужно?

– Просто дела приняли такой оборот.

– Хотелось бы верить. И чего ты намерен добиться?

– Возможно, – сказал Бранч, – смогу посмотреть им в глаза.

– А потом?

Бранчу казалось, что его раздели. Похоже, он выставил себя придурком.

– Заставлю их ответить.

– И они солгут, – отрезал полковник. – Как всегда. А потом?

Бранч смутился:

– Заставлю их прекратить это дело. – Он сглотнул.

Неожиданно к нему на помощь пришел Рамада:

– Разрешите обратиться, сэр? Я тоже хотел бы полететь с майором Бранчем.

– И я, – сказал Макдэниелс.

Всего вызвались три экипажа. Бранч, который никого с собой не звал, вдруг оказался во главе целой добровольческой экспедиции. Ужасное положение – он чувствовал себя почти отцеубийцей. Бранч опустил голову.

Полковник глубоко вздохнул, и Бранч почувствовал, что навсегда изгнан из сердца старика. Такой свободы Бранч не хотел, но что вышло, то вышло.

– Отправляйтесь, – сказал полковник.


4 ч 10 мин

Бранч летел низко, с погашенными огнями, молотя лопастями грязное небо.

Два других «Апача» неслись с боков, словно свирепые волки. Бранч шел в голове, он вел звено со скоростью сто сорок пять километров в час. Покончить бы с этим побыстрее. На рассвете его рыцари получат яичницу с беконом, а он – возможность отоспаться. А потом все сначала – охранять мир, охранять себя.

Майор вел вертолет через ночь, ориентируясь по приборам, чего терпеть не мог. Насколько он знал, полагаться на приборы весьма рискованно.

Однако сегодня в небе было пусто, если не считать его звена, да к тому же новую угрозу – азотное облако – глазами не увидишь; потому Бранч и решил довериться встроенному в шлем целеуказателю и прочей оптике.

И экраны, и приборы обнаружения цели показывали изображение Боснии, передаваемое с базы. Специальная компьютерная программа обрабатывала информацию – карты, картинки со спутников и стратегических самолетов-разведчиков, фотографии местности, сделанные в дневное время, – и выдавала трехмерное изображение почти в реальном времени. Сейчас Бранч видел Дрину с запаздыванием в несколько секунд. Поэтому в соответствии с виртуальной картой Бранч и Рамада прибудут в Z-4 позднее, чем на самом деле. К этому нужно было привыкнуть. Трехмерные изображения очень убедительны – так и хочется им верить. Но они показывают не то, что есть на самом деле, а то, что уже было. Они верны только по отношению к минувшему моменту.

Z-4 находилось в десяти километрах к юго-востоку от Калесии – по направлению к Сребренице и прочим местам массовых захоронений, окаймляющих Дрину. Больше всего людей истребили на берегах этой реки, у сербской границы.

Рамада пробормотал с заднего сиденья:

– Красота!

Бранч переключился с компьютерного изображения на прибор ночного видения. И понял, что имел в виду Рамада.

Над Z-4 висел газовый купол – красный и зловещий, словно некое знамение конца света. Вблизи скопление азота походило на огромный цветок, и лепестки его клубились под пологом слоистых облаков, сталкивались с холодным воздухом и обламывались. Когда вертолеты приблизились, компьютер вывел на экран изображение зловещего цветка, а вслед за ним строчки текста. Картинка чуть сдвинулась, и спутник показал три «Апача», подлетающих к тому месту, которое на самом деле они только миновали.

– Доброе утро! – приветствовал Бранч свое запоздавшее изображение.

– Парни, чувствуете запах? – Это Макдэниелс из вертолета слева.

– Да уж, словно «Мистер Мускул» разлили. – Бранч узнал голос: Тиг.

Кто-то зажужжал настройкой телеприемника.

– Воняет, как в сортире. – Снова Рамада. Прямой, ничего не скажешь. Это он намекнул, что хватит болтать.

Бранч тоже начал улавливать запах. Сделал глубокий выдох.

Аммиак. Побочный продукт азота, выделяемого из Z-4. Вонь застарелой мочи, прокисшей мочи десятидневной давности. Дерьмо.

– Маски! – приказал майор и натянул собственную. Рисковать незачем. И он вдохнул носом кислород – свежий и чистый.

Обширный азотный купол, высотой четверть мили, поднимался и проседал.

Бранч попытался оценить с помощью приборов и светофильтров степень опасности. Посмотрел показания и плюнул на них. Они ему ничего не говорили. Лучше перестраховаться.

– Приказываю, – сказал майор. – Лави, Макдэниелс, Тиг, Шульбе и все прочие. Займите позицию в одном километре от края облака. Ждите, а мы с Рамадой облетим эту пакость по часовой стрелке.

Говоря, Бранч подумал: «А почему, собственно, по часовой, а не против? Можно было бы и по диаметру».

– Я пойду повыше и постараюсь сделать круг побольше. Не стоит связываться с этими подонками, пока во всем не разберемся.

– Отлично придумано, шеф, – одобрил Рамада. – Приключений нам не нужно. Обойдемся без героизма.

Дома, в Омахе, у него недавно родился сын, которого Рамада видел только на фотографии. Он и Бранчу ее показывал. Конечно, ему не следовало лететь, но разве удержишь? В такие минуты майор ненавидел свой дар увлекать людей. Уже столько солдат пошло за ним навстречу опасности и не вернулось…

– Вопросы есть? – Бранч подождал.

Вопросов не было.

Заложив крутой вираж, он двинулся прочь от остальных машин. Вертолет шел по часовой стрелке, слегка приближаясь к объекту. Пятно было примерно два километра в окружности. Ощетинившийся пулеметами и ракетами «Апач» прошел полный круг, не снижая скорости, – вдруг внизу рыщет какой-нибудь придурок с бутылкой сливовицы в кармане и зенитным пулеметом на плече. Они ведь хотят не спровоцировать войну, а только разобраться в загадке. Что-то тут происходит, но что именно?

Завершая облет, Бранч посигналил светом и увидел ответный сигнал – остальные вертолеты ждали в стороне.

– Не похоже на захоронение, – заявил он. – Кто-нибудь что-нибудь видел?

– У меня – пусто, – сказал Макдэниелс.

– Никак нет, – отозвался Лави.

Тем временем собравшиеся в лагере разглядывали изображение, передаваемое Бранчем.

– Хреновая у тебя видимость, Элиас. – Это сама Мария-Кристина.

– Доктор Чемберс? – спросил Бранч.

Что она там делает?

– Обычное дело, Элиас. За деревьями леса не видим. Все напичкано разной техникой. Камеры видят только азот – и показывают азот.

– А нельзя ли опуститься и посмотреть по старинке – глазами?

Как бы ни нравилась Кристи майору, как бы ни хотелось ему разглядеть проклятущий объект – дама не вправе командовать.

– Решать полковнику, – сказал Бранч.

– Полковник вышел. И, насколько я понимаю, тебе предоставили свободу действий.

То, что Кристи Чемберс отдает распоряжения по военной связи, могло означать лишь одно – полковник действительно покинул командный пункт. Все ясно: раз уж Бранч такой умный, пусть сам и выкручивается. Говоря попросту, майор впал в немилость. Подорвался на собственной мине.

– Вас понял, – ответил он и задумался. Что теперь делать? Возвращаться или оставаться? Искать золотые яблоки солнца? – Я должен оценить положение, – сказал майор. – О своем решении сообщу. Конец связи.

Бранч завис над плотной непроницаемой массой и вел панорамную съемку носовой камерой вертолета с таким чувством, будто под ним – первый в мире атомный гриб. Плохо, когда ни черта не видно. Потеряв терпение, Бранч резко отключил ночное видение и сдернул очки. Щелкнул выключателем подсветки шасси.

Гигантское пурпурное облако мгновенно исчезло. Вокруг простирался лес – Бранч видел деревья. Застывшие тени, мрачные, длинные. Рядом с ямой деревья были голые. Их погубили выбросы азота.

– О господи! – Голос Чемберс ударил Бранча по перепонкам. В эфире началось какое-то столпотворение.

– Что за чертовщина такая?! – вопил кто-то.

Бранч не узнал голоса, но ему показалось, что в лагере «Молли» разразился небольшой бунт. Майор подобрался.

– Повторите. Прием, – сказал он.

Чемберс продолжила:

– Неужели ты не видел? Когда ты включил подсветку…

Пункт связи галдел, словно тропический лес, полный перепуганных птиц. Кто-то визгливо требовал:

– Позовите полковника, сейчас же!

Другой голос рокотал:

– Прокрутите запись, прокрутите запись!

– Что там за фигня? – поинтересовался Макдэниелс. – Прием.

Бранч и остальные пилоты ждали, пока прекратится хаос. Вмешался чей-то суровый, явно военный голос. Это мастер-сержант Джефферсон у своего пульта связи.

– «Эхо Танго», вы меня слышите? Прием.

Ее спокойствие казалось настоящим чудом.

– База, говорит «Эхо Танго», – ответил Бранч. – Слышу вас отлично. Новости есть? Прием.

– По сообщению спутника Kh-двенадцать, у вас зарегистрировано какое-то движение. Что-то происходит. Инфракрасные приборы зафиксировали множество движущихся объектов. А вы ничего не видите? Прием.

Бранч посмотрел наружу. По плексигласовому колпаку лился дождь, все снаружи было размазанным. Он нагнулся, чтобы не загораживать обзор Рамаде. С этого расстояния местность выглядела зловещей, но спокойной.

– Рам? – недоуменно произнес Бранч.

– Обалдеть, – отозвался Рамада.

– Так лучше? – спросил Бранч в микрофон.

– Лучше, – ответила Чемберс. – Но все равно плохо видно.

Бранч дал боковой ход и направил свет вниз. Прямо перед ним, посреди мертвого леса притаилось захоронение Z-4.

– Вот, – сказала Чемберс.

Нужно еще знать, что ищешь. Бранч увидел большую открытую яму, наполненную водой. На поверхности плавали какие-то палки. Кости, понял Бранч.

– Можно еще увеличить? – попросила Чемберс.

Бранч не двигался, пока спецы в лагере колдовали над изображением. Впереди, за прозрачным колпаком, предстала картина из Апокалипсиса. Чума, Война, Смерть… Нет лишь последнего всадника – с именем Голод. «Что ты тут делаешь, Элиас?»

– Все равно плохо, – пожаловалась Чемберс. – Только еще больше помех.

Бранч понимал: Кристи не отвяжется, ясное дело. Но нечего ей потакать.

– «Эхо Танго», база на связи, – вступила в разговор мастер-сержант. – В инфракрасном спектре вижу три, нет, четыре фигуры. Вижу четко – подвижные объекты. Как у вас? Прием.

– Ничего. Что за фигуры? Прием.

– Похожи на людей. Подробнее сказать не могу, у Kh-двенадцать слишком низкое разрешение. Повторяю: вижу несколько подвижных объектов. Рядом с захоронением или в его пределах. Детали не определяются.

У Бранча в ладони подрагивала ручка управления винтом.

Майор двинул машину вправо, пытаясь найти лучший обзор, затем вверх, не смея приблизиться ни на дюйм. Рамада поочередно направлял свет в разные стороны. Вертолет поднялся над мертвыми деревьями.

– Так держать, – сказал Рамада.

Сверху ясно просматривалось, что поверхность воды слегка колышется. Волнение было не сильное, но и не такое, которое получается, например, от падающих листьев. Вода двигалась неравномерно; она, казалось, ожила.

– Наблюдаю внизу какое-то движение, – сообщил Бранч. – База, вы получаете картинку с нашей камеры? Прием.

– Очень неразборчиво, майор. Ничего не разглядеть. Вы слишком далеко.

Бранч сердито посмотрел на воду. Ему хотелось придумать логическое объяснение, однако объяснения происходящему не было. Ни людей, ни волков, ни падальщиков. Если не считать колышущейся поверхности воды, все кругом замерло. Значит, причина под водой. Рыба? Не так уж глупо, учитывая вышедшие из берегов реки. Сомы? Или угри? Рыбы-падальщики? Причем достаточно крупные, чтобы их засекли инфракрасные приборы спутника. Впрочем, это уже не важно. Если только из любопытства выяснить – дочитать этот детектив до конца. Будь Бранч один, он бы не удержался. Ему безумно хотелось подлететь поближе и вырвать у воды ее тайну. Однако нельзя поддаться порыву. С ним его люди. В заднем кресле сидит молодой папаша. Как его и учили, Бранч заставил свое любопытство умолкнуть и подчиниться долгу.

И тут могила потянулась вверх.

Из воды поднялся человек.

– Господи Иисусе, – прошептал Рамада.

«Апач» шарахнулся – это Бранч вздрогнул от неожиданности. Он тут же выровнял машину, не отводя взгляда от дикого зрелища.

– «Эхо Танго-один»? – спросила база.

Покойник умер несколько месяцев назад. То, что от него осталось, поднялось над водой выше пояса: голова откинута, запястья скручены проволокой. В какой-то момент показалось, что он смотрит прямо на вертолет. На Бранча.

Даже на расстоянии майор много чего разглядел. Мертвец одет как учитель или бухгалтер, явно не солдат. Проволока на руках – Бранч видел такую на других пленниках сербских концлагерей в Калесии. На черепе, с левой стороны, ясно просматривалось выходное пулевое отверстие.

Секунд двадцать останки покачивались на месте, словно неуклюжий манекен. Затем существо завалилось на бок и рухнуло в могилу, наполовину оставшись торчать из воды. Как будто из-под него выдернули подпорку.

– Элиас? – прошептал Рамада.

Бранч не отвечал. «Ты хотел, – сказал он себе, – вот и получай».

Вспомнилось правило шесть: «Я не допущу беспредела, пока я здесь». Беспредел уже совершился – массовая казнь и захоронение. Все это уже в прошлом. Но осквернение происходит сейчас, в его присутствии.

– Рам?

Рамада сразу понял:

– Абсолютно.

Однако Бранч не спешил. Он был человек осторожный. Нужно сначала кое-что уточнить.

– База, – начал он, – будет ли турбина работать в азотной атмосфере?

– Извините, «Эхо Танго», – ответила Джефферсон, – такой информации у меня нет.

В эфире опять появилась взволнованная Чемберс:

– Возможно, я смогу выяснить. Секунду, я поговорю с одним своим человеком.

«Своим человеком?» – раздраженно подумал Бранч. Все идет наперекосяк. Она-то тут при чем? Через минуту Чемберс вернулась:

– Оказывается, ты можешь узнать все прямо из первоисточника. Это Кокс, специалист по судебной химии, из Стэнфорда.

Возник новый голос.

– Вопрос я слышал – будет ли винт работать в атмосфере с превышенной нормой азота?

– Ну, вроде того, – ответил Бранч.

– Гм… Я тут смотрю на спектрограмму, выданную «Хищником» минут пять назад. За это время вряд ли что изменилось. Восемьдесят девять процентов азота. Кислород к норме даже не приближается. Водород, похоже, подскочил больше всего. Вот вам и ответ.

Он замолчал. Бранч сказал:

– Мы внимательно слушаем.

– Да, – произнес Кокс.

– Что «да»?

– Да, можете лететь. Вам-то не придется этим дышать, а турбина будет работать. Нет проблем.

– Вы мне скажите, – попросил Бранч, – если никаких проблем, то почему мне нельзя этим дышать?

– Потому, – объяснил судебный химик, – что это было бы неосмотрительно.

– У меня же есть счетчик, – сказал Бранч.

Чертова предусмотрительность.

Умник из Стэнфорда сглотнул.

– Не поймите меня неправильно. Азот – штука не страшная. Мы дышим-то в основном азотом. Без него и жизнь невозможна. Вон в Калифорнии люди вовсю отстегивают за него зелень. Слыхали про сине-зеленые водоросли? Производство азота органическим способом. Считается, что от него память становится прямо-таки вечной…

Бранч прервал:

– Так это безопасно?

– Приземляться я бы не советовал. Определенно. Ну, если только у вас прививки от холеры, гепатита и заодно от бубонной чумы. Да еще вода… риск заражения там просто зашкаливает. Потом придется весь вертолет помещать в карантин.

– В конечном счете, – снова начал Бранч, повышая голос, – машина там будет летать или нет?

– В конечном счете, – подвел итог химик, – да.

Внизу колыхалась зловонная жидкость. На поверхности покачивались кости. Булькали пузыри. Какой-то первобытный бульон. Словно дыхание тысяч легких. Словно покойники заговорили.

Бранч решился:

– Сержант Джефферсон! У вас есть личное оружие?

– Так точно, сэр, – ответила она.

Всем было велено держать оружие при себе.

– Зарядите один патрон, сержант.

– Сэр?

Заряжать оружие запрещалось, если не грозило нападение неприятеля.

Бранч не стал больше тянуть со своей шуткой:

– Если окажется, что тот парень, с которым я сейчас разговаривал, ошибся, пальните в него разок.

Где-то в эфире одобрительно хрюкнул Макдэниелс.

– В ногу, сэр, или в голову?

Умница, подумал Бранч. Он моментально выстроил ведомые машины по краям азотного облака, проверил и перепроверил орудия и поплотнее натянул кислородную маску.

– Ну что ж, – сказал майор, – будем разбираться.


04 ч 25 мин

Он шел на снижение – за спиной сидел его верный штурман. «Апачи» подойдут не спеша, медленно, поочередно исключая опасности, одну за другой. Три машины, словно три разгневанных архангела, спустятся с небес и завладеют этим выморочным местом.

Однако стэнфордский специалист по судебной химии ошибся.

«Апачам» здешний коктейль не понравился. Не прошло и десяти секунд, как раздался хлопок и двигатель выбросил струю пламени. Указатель температуры выхлопного газа пересек красную отметку.

В обязанности Бранча входила готовность к внештатным ситуациям. Летчиков готовят не только к полетам, но и к падениям. Именно такое механическое повреждение у Бранча случилось впервые, однако представлял он его не раз.

Когда двигатель отказал и приборы вышли из строя, Бранч не запаниковал. Пытаясь компенсировать возросшие обороты, изменил шаг винта.

Перестало подаваться электричество.

– Двигатель вышел из строя, – спокойно доложил Бранч.

Наверху у лопастей тем временем расцвел ярко-голубой шар, похожий на огни святого Эльма. Машина окончательно отказала, и Бранч объявил:

– Вхожу в авторотацию.

Авторотация означала, что двигатель полностью парализован.

– Иду вниз, – доложил он.

Вот так. Никаких упреков, никаких эмоций. «Отомсти за меня, Макдэниелс».

– Вы разбились, майор?

– Никак нет, – ответил Бранч. – Земли не вижу.

Турбина взорвалась.

Бранч умел выполнять авторотацию. Он интуитивно изменил шаг винта и вошел в крутое скольжение, близкое к полету. Даже при парализованном двигателе центробежная сила продолжает вращать лопасти винта, благодаря чему можно совершить вынужденную посадку. Теоретически. А при скорости падения тысячу семьсот футов в минуту на эту попытку остается секунд тридцать.

Бранч тренировался выполнять авторотацию тысячи раз, но не посреди ночи и не в ядовитом лесу. Поскольку питание отключилось, фары не горели. На Бранча навалилась темнота; он вздрогнул от ее натиска. Глаза не успели привыкнуть. Нет даже времени, чтобы глянуть в окуляр ночного видения. Чертовы приборы! Нужно было полагаться только на зрение. Впервые Бранч испугался.

– Ничего не вижу, – спокойно сказал он.

Он отогнал образ деревьев, готовых вспороть машине брюхо, и доверился силе лопастей. «Держи уклон, а винт крутится сам». Мертвый лес представлялся Бранчу неотвратимым – как ножи хулиганов на темной улице. Он отлично знал, что деревья падение не смягчат. Ему хотелось извиниться перед Рамадой – молодым отцом, который годился ему в сыновья. «Куда я нас затащил?»

Только тут Бранч понял, что окончательно потерял управление, и доложил:

– Терплю бедствие.

Вертолет с металлическим скрежетом вошел в верхние ветки; сучья скребли алюминий, выламывали шасси, как будто хотели выцарапать людей из чрева машины. Несколько секунд вертолет скорее планировал, чем падал. Лопасти обламывали ветки, стволы обламывали лопасти. Лес вцепился в машину мертвой хваткой.

Вертолет обрушился на землю.

Шум стих.

Вмявшись носом в дерево, машина тихонько покачивалась, словно колыбель. Бранч поднял руки с пульта. Вот и все. Он потерял сознание.

Потом очнулся. Его стошнило прямо в маску. В темноте и дыму, дергая ремешки, он снял ее и с трудом высунулся наружу. Мгновенно Бранч почувствовал, как легкие и кровь наполняются ядом – ощутил его запах и вкус. Воздух обжигал горло. Бранч почувствовал, что болен, болен целую вечность, поражен до самых костей. Маска, с тревогой вспомнил он.

Одна рука не действовала. Бранч попытался найти маску здоровой рукой. Кое-как очистил и прижал к лицу. Кислород леденил горло, поврежденное парами аммиака.

– Рам? – каркнул Бранч.

Тишина.

– Рам?!

Бранч чувствовал, что сзади пусто.

С переломанными костями, поврежденной рукой, повиснув на ремнях лицом вниз, майор сделал единственное, что мог, сделал то, зачем здесь оказался. Он пришел в этот темный лес, чтобы встретиться с великим злом. И теперь заставил себя смотреть. Он смотрел, наблюдал, ждал.

Тьма рассеивалась.

До рассвета было далеко. Просто глаза постепенно привыкали. Появились неясные очертания. Серый горизонт.

Бранч заметил на прозрачном колпаке какие-то яркие вспышки. Сначала он решил, что под действием грозы вспыхивают газы. Яркие лучики чертили по разным предметам в лесу, не освещая их, а только выхватывая из тьмы силуэты. Бранч пытался разобраться в происходящем, но понимал только, что свалился с неба.

– Мак, – позвал он в микрофон.

Потом посмотрел на провод – провод был оборван. Бранч остался один. Приборная панель все еще подавала признаки жизни. Какие-то устройства на ней питались от батареек, и перед Бранчем мигали красные и зеленые огоньки. Все приборы показывали, что машина умирает.

Майор огляделся. Вертолет лежал рядом с Z-4 на куче стволов. Бранч всматривался сквозь плексиглас, который казался покрытым тонкой паутиной. Невдалеке он увидел изящное распятие. Большой крест с тонкими перекладинами. Бранчу хотелось думать, что какой-нибудь раскаявшийся серб воздвиг памятник над братской могилой. Но тут стало видно: это лопасти сломанного винта зацепились за ветки и повисли, образуя прямой крест.

На земле среди мокрых листьев и хвои валялись многочисленные обломки. Возможно, они были мокрыми из-за дождя. Только потом Бранчу пришло в голову, что, наверное, разлилось топливо. Больше всего майора тревожило то, что он почти не беспокоился. Как бы со стороны он отметил, что топливо может возгореться и нужно спасать себя и товарища – живого или мертвого – и убираться из вертолета. Это нужно было делать срочно, но Бранч не спешил. Ему хотелось спать.

Нет!

Он старательно задышал кислородом. Приготовился превозмочь боль, как делают спортсмены, когда бежать уже невмоготу…

Бранч вскочил, задел плечом колпак, услышал скрип сломанных костей. Вывихнутое колено вильнуло вперед, потом назад. Он заревел. Упал обратно в кресло; каждый нерв буквально вопил от нарастающей боли. Болело все. Откинул голову назад, нашел маску.

Колпак мягко поднялся.

Бранч вдыхал кислород, словно это могло заставить его забыть, сколько еще будет боли. Но кислород только прояснил рассудок. В голове мешались названия сломанных костей. Ужасно. Непонятный диагноз. Жуткие раны. Каждая кричала о себе, и все кричали одновременно. Боль оглушала.

Бранч поднял дикий взгляд туда, где раньше темнело небо. Теперь не было ни неба, ни звезд. Облака и облака. Какой-то бесконечный купол. Бранч вдруг испытал приступ клаустрофобии. Нужно выбраться!

Он вдохнул еще раз, оставил маску, сбросил ненужный теперь шлем. Помогая себе здоровой рукой, выкарабкался из кабины. Сила тяжести швырнула его на землю. Ему казалось, что он съеживается и делается все меньше.

Сквозь боль вдруг прорезалось, словно расцвело, какое-то странное удовольствие. Это встало на место вывихнутое колено. Облегчение, которое испытал Бранч, было сильным, как сексуальная разрядка.

– Слава богу, – простонал он.

Майор отдыхал, лежа щекой в грязи и тяжело дыша. Старался сосредоточиться на своем облегчении, которое уже слабело, забывалось. Бранч представил себе дверь. Если он войдет, боль сразу прекратится.

За несколько минут Бранч немного оклемался. Лучше всего было то, что от перенасыщения крови газом руки и ноги онемели. Хуже всего были сами газы. Ужасная вонь. Травянистый вкус во рту.

– …«Танго-один», – донеслось до Бранча.

Он посмотрел вверх на просевший корпус своего «Апача». Голос доносился с заднего кресла.

– «Эхо Тан…»…ветьте!

Майор преодолел искушение лечь на землю. Он вообще не понимал, как еще может двигаться. Но нужно выяснить, что с Рамадой. И сообщить своим об опасности.

Бранч встал на подножку и прислонился к холодному алюминиевому корпусу. Вертолет лежал, покосившись набок; оказалось, машина повреждена гораздо больше, чем думал Бранч. Перегнувшись через борт, он посмотрел в отсек штурмана. Приготовился увидеть худшее.

Но там было пусто. В кресле лежал только шлем Рамады. Снова раздался голос, сначала едва слышно, затем громче:

– «Эхо Танго-один»…

Бранч взял шлем и натянул на голову. Майор вспомнил, что Рамада носил на забрале фото новорожденного сына.

– Говорит «Эхо Танго-один», – произнес он.

Голос у него оказался смешной – певучий и высокий, как в мультиках.

– Рамада! – Макдэниелс от облегчения позволил себе разозлиться. – Где ты шляешься, доложи обстановку! Что с остальными? Прием.

– Говорит Бранч, – сказал Элиас все тем же странным голосом. Видно, при падении вертолета он получил контузию – что-то случилось и со слухом.

– Майор, это вы? – донесся до него голос Макдэниелса. – Говорит «Эхо Танго-два». Как вы там? Прием?

– Рамада пропал, – сообщил Бранч. – Вертолет разбился.

С полминуты Мак переваривал услышанное. Затем деловито продолжил:

– Видим вас, майор, на инфракрасных приборах. Рядом с вертолетом. Оставайтесь на месте. Вам окажут помощь. Прием.

– Нет! – проскрипел Бранч птичьим голосом. – Ни в коем случае! Вы меня слышите?

Мак и прочие молчали.

– Не пытайтесь приблизиться, повторяю, не пытайтесь приблизиться! Турбины здесь не работают!

Все приняли известие без особой радости.

– Вас понял, – сказал Шульбе.

Макдэниелс продолжил:

– Майор, как ваше самочувствие?

– Самочувствие? – Кроме боли Бранч ничего не чувствовал. Он всего лишь смертный. – Терпимо.

– Майор… – Макдэниелс сделал неловкую паузу, – что у вас с голосом?

Значит, они тоже заметили?

Доктор медицины Кристи Чемберс тоже слушала.

– Это азот, – сообщила она.

Конечно, подумал Бранч.

– Элиас, вы можете подышать кислородом? Это необходимо.

Бранч вяло поискал маску Рамады, но ее, видимо, сорвало при крушении.

– Где-то в воздухе, – слабо сказал он.

– Достаньте! – потребовала Чемберс.

– Не могу, – сообщил Бранч.

Искать маску означало снова двигаться. И еще хуже – бросить шлем Рамады и потерять контакт с внешним миром. Нет, радио нужнее кислорода. Связь – это информация. Информация – это действия, действия – это спасение.

– Вы ранены?

Майор посмотрел на себя. У него по бедрам чиркали странные цветные лучики, и он понял, что это лазеры. Его вертолеты изучают местность, выбирая цели для своего оружия.

– Нужно найти Рамаду, – сказал он. – Вам его видно?

Но Макдэниелс не унимался:

– Вы можете двигаться?

Что они говорят? Бранч обессиленно прислонился к машине.

– Вы можете ходить, майор? Вы в состоянии оттуда уйти?

Бранч оценил свои силы. Оценил условия.

– Нет.

– Передохните, майор. Не двигайтесь. Из лагеря к вам направляется биохимическая бригада. Мы их спустим на тросе. Помощь идет, сэр.

– Рамада…

– Это не ваша забота. Мы его найдем. А вы пока посидите.

Как может человек просто взять и исчезнуть? Даже мертвое тело излучает тепло еще несколько часов. Бранч поднял глаза, стараясь разглядеть Рамаду среди ветвей. Или его выбросило прямо в захоронение?

Раздался чей-то новый голос.

– «Эхо Танго-один», говорит база.

Мастер-сержант Джефферсон. Звучный грудной голос вызвал желание опустить голову и забыться.

– Майор, вы там не один, – сообщила Джефферсон. – Выполните, пожалуйста, указание. Спутник зарегистрировал какое-то перемещение к северо-северо-западу от вашего борта.

Северо-северо-запад? Его приборы молчали. Даже компаса не было. Но Бранч не жаловался.

– Это Рамада, – уверенно сказал он.

Кто же еще? Его штурман оказался жив.

– Майор, – продолжала Джефферсон, – объекты не имеют армейских опознавательных знаков. Возможно, они опасны. Повторяю, нам неизвестно, кто к вам приближается.

– Это Рамада, – настаивал Бранч.

Наверное, штурман выбрался из кабины и занялся тем, чем и положено штурману, – попытался сориентироваться.

– Майор! – Джефферсон говорила другим тоном. Забыв, что их слышат все, она сказала – ему одному: – Мотай оттуда!

Бранч прислонился к остаткам вертолета. Убираться? Он едва стоит.

Макдэниелс:

– Я тоже засек. Пятнадцать ярдов. Идет прямо к вам. Откуда, черт подери, он мог взяться?

Бранч посмотрел через плечо. Плотная атмосфера расступилась как мираж. Кто-то, пошатываясь, вышел из-за кустов и деревьев.

Лазеры неистово заметались по груди, плечам и ногам фигуры. Казалось, пришелец весь разрисован, словно модель боди-арта.

– Я его держу на мушке, – пробормотал Макдэниелс.

– И я, – сообщил Тиг.

– Вас понял, – сказал Шульбе.

Короткие реплики: ни дать ни взять – игра в карты.

– Уходите, майор!

– Отставить! – поспешно приказал Бранч, у которого мелькание лазеров вызывало ужас. «Моим врагам придется несладко», – подумал он. – Это Рамада! Не стрелять.

– Обнаружены еще объекты, – доложила Джефферсон. – Два, четыре, пять теплых объектов. Двести метров к юго-востоку, координаты СМ восемь три…

Макдэниелс заторопился:

– Майор, вы уверены?

Лазеры не унимались. Они продолжали чертить дрожащие рисунки на теле идущего. Даже при свете нервно дергающихся лучей, с полной ясностью понимая, кто к нему приближается, Бранч осознал – он не хочет верить, что видит своего штурмана. Ибо майор узнал Рамаду – по тому, что от того осталось. Радость улетучилась.

– Это он, – угрюмо подтвердил Бранч. – Точно.

На Рамаде не было ничего, кроме ботинок. С головы до пят штурман истекал кровью. Он походил на раба, которого подвергли бичеванию. На лодыжках лоскутами болтались клочья мяса. «Сербы?» – в ужасе гадал Бранч. Он вспомнил толпу в Могадишо, в Сомали, и мертвых американцев, привязанных за ноги к грузовикам.

С момента аварии прошло не больше десяти – пятнадцати минут; когда же успели сотворить такое с Рамадой? Наверное, он пострадал при крушении от осколков плексигласа. Что еще могло так его искромсать?

– Бобби, – тихо позвал Бранч.

Роберто Рамада поднял голову.

– Нет, – прошептал Бранч.

– Что там такое, майор? Прием.

– Глаза, – сказал Бранч.

Рамаде выкололи глаза.

– Не слышу вас, «Эхо Танго-один»…

– Повторите, повторите.

– У него нет глаз.

– Повторите, повторите…

– Ему выкололи глаза.

Шульбе:

– Глаза?

Тиг:

– Зачем?

Пауза. Затем заговорила база:

– …гие объекты. «Эхо Танго-один», вы слышите?

Макдэниелс, голосом автомата:

– Вижу еще неизвестные объекты. Пять теплых объектов. Передвигаются на ногах. Приближаются к вам.

Бранч почти не слышал.

Рамада спотыкался, словно ему мешали лазерные лучи. И Бранч понял. Рамада попытался убежать через лес. Но его вернули не сербы. Его не пропустил лес.

– Звери, – пробормотал Бранч.

– Повторите, майор!

Дикие звери. На пороге двадцать первого века штурмана Рамаду только что загрызли дикие звери.

Война превратила многих домашних животных в диких. Звери из цирков и зоопарков оказались в лесах и одичали. Бранча не удивило, что они оказались здесь. Заброшенная шахта – отличное убежище. Но какие животные могли лишить Рамаду глаз? Вороны могли, но не ночью. Бранчу не доводилось слышать о таком. Совы? Однако Рамада жив, он бы их к себе не подпустил.

– «Эхо Танго-один»…

– Бобби, – позвал Бранч.

Рамада повернулся на свое имя и даже открыл рот, чтобы отозваться. Но рот его изверг лишь кровь, а не звуки. Языка тоже не было. Только теперь Бранч увидел его руку. С левой руки ниже локтя было содрано все мясо. Осталась голая кость. Ослепленный штурман о чем-то молил своего спасителя, однако тот слышал только мычание.

– «Эхо Танго-один», сообщаю вам…

Бранч сбросил шлем, и тот повис на проводе снаружи машины. Макдэниелсу, мастер-сержанту Джефферсон и Кристи Чемберс придется подождать. Милосердие превыше всего. Если Рамаде не помочь, он так и будет блуждать в лесу. Упадет в могилу, или его разорвут хищные звери.

Собрав всю свою силу уроженца гор, Бранч подтянулся и оттолкнулся от вертолета. Шагнул к штурману.

– Все будет хорошо, – сказал он своему другу. – Можешь подойти поближе?

Рамада уже почти лишился рассудка. Но отреагировал. Он повернулся к Бранчу. К руке майора потянулась голая кость. Бранч отшатнулся, но обхватил здоровой рукой Рамаду за пояс и попытался его поднять. Оба свалились под разбитую машину.

Ужасное состояние Рамады принесло Бранчу своего рода облегчение. Все познается в сравнении. Теперь он видел раны гораздо худшие, чем его собственные. Он положил Рамаду к себе на колени и стал вытирать с его лица кровь и грязь.

Придерживая Рамаду, Бранч прислушивался к рации в болтающемся шлеме.

– «…дин… Эхо Танго-один»… – неслось оттуда заклинание.

Бранч сидел в грязи, прислонившись спиной к вертолету, и обнимал своего падшего ангела. «Матерь Божья, скорбящая». Руки и ноги штурмана, к счастью, обмякли. В тишине совсем близко раздался голос Джефферсон:

– Майор! Вы в опасности. Вы слышите?

– Бранч! – В голосе Макдэниелса звучали отчаяние, усталость и злость. – Они идут к вам. Если вы меня слышите, найдите какое-нибудь укрытие. Вам нужно спрятаться.

Ничего они не понимают. Теперь уже все в порядке. Бранчу хотелось спать. Мак продолжал твердить:

– …алось тридцать ярдов. Вы их видите?

Если бы Бранч мог дотянуться до шлема, он попросил бы их помолчать. Болтовня только зря беспокоила Рамаду. Штурман явно слышал. Чем больше они кричали, тем больше бедный Рамада стонал и выл.

– Тихо, Бобби. – Бранч гладил его по окровавленной голове.

– Двадцать ярдов. Они прямо перед вами. Вы их видите, майор? Вы меня слышите?

Бранч не сердился на Макдэниелса. Он щурился в азотистую пелену. Все равно что смотреть через стакан с водой. Видимость двадцать футов, даже не ярдов, а дальше лес – покоробленный и призрачный. У Бранча заболела голова. Майор почти сдался, но тут заметил движение.

Что-то шевельнулось сбоку. Что-то бледное в проявившейся глубине леса. Бранч повернул голову, но видение уже исчезло.

– Они расходятся. Обходят вас с боков. Если вы слышите, попытайтесь уйти. Повторяю – уходите, спасайтесь.

Рамада по-идиотски хрюкнул. Бранч попытался его успокоить, но штурман впал в панику. Он оттолкнул руку Бранча и дико вопил в сторону темного леса.

– Успокойся, – шептал Бранч.

– Вижу вас на инфракрасном экране. Возможно, вы не в состоянии ходить. Так хоть спрячьтесь, черт побери, если слышите.

Сейчас Рамада выдаст их своей возней. Бранч огляделся и увидел, что рядом болтается его маска. Он взял ее и прижал к лицу Рамады. Это подействовало. Рамада перестал кричать. Он несколько раз глубоко вдохнул. Через секунду у него начались судороги.

Впоследствии люди не осуждали Бранча за смерть Рамады. Даже потом, когда коронеры дали заключение о смерти в результате несчастного случая, мало кто верил, что Бранч не хотел его убивать. Кое-кто считал, что Бранч поступил так из сострадания к изуродованному товарищу. Другие говорили, что у Бранча сработал инстинкт самосохранения и у него не было выбора.

Рамада извивался в руках у командира. Он сорвал маску. Его вопль перешел в агонию.

– Все будет хорошо, – сказал Бранч и опять прижал маску к лицу штурмана.

Рамада весь выгнулся. Щеки надувались и опадали. Он вцепился в Бранча. Бранч не сдавался – прижимал маску к лицу Рамады, словно там был морфий. Постепенно Рамада перестал бороться. Бранч не сомневался, что тот уснул.

По обшивке «Апача» стучал дождь.

Рамада обмяк.

Бранч услышал шаги. Потом шаги прекратились. Он поднял маску. Рамада был мертв. В ужасе Бранч нащупывал его пульс. Он встряхнул тело, которое больше не испытывало боли.

– Что я сделал? – громко спросил Бранч. И стал опять трясти штурмана.

Из рации неслись разные голоса:

– …укрытие… окружены…

– …прицел… готовы…

– Майор, простите меня… по моей команде…

Мастер-сержант Джефферсон тем временем произносила:

– Во имя Отца, и Сына…

Опять послышались шаги, слишком быстрые и тяжелые для человека.

Бранч едва успел поднять голову. Азотистая завеса раздвинулась. Оказалось, он ошибался. То, что появилось из миража, не походило ни на каких земных тварей. Но Бранч узнал их.

– Боже! – прошептал он, широко раскрыв глаза.

– Огонь! – приказал Мак.

Бранч повидал разные сражения, но такого не видел. Это была не битва, а светопреставление.

Капли дождя превратились в куски металла. Тридцатимиллиметровки вспахивали землю, раскидывая опавшие листья, грибы, корни. Словно стены разрушаемого замка, падали деревья. Врага буквально размазали.

Вертолеты висели в километре от Бранча, и первые несколько секунд ему казалось, что мир в полной тишине вывернулся наизнанку. Земля вскипела от пуль. Затем обрушился грохот ракет. Темнота сгорела дотла. Свет такой, что человеку не пережить.

И длилось это вечность.

Когда Бранча нашли, он так и сидел, прислонившись к вертолету и обнимая своего штурмана. Обшивка вертолета покоробилась и почернела – до нее нельзя было дотронуться. За спиной Бранча на обшивке остался его силуэт. Чистый металл, который он защитил своим телом и духом.

Эти события изменили Бранча навсегда.

4

Pеrinde ac cadaver

И потому нам необходимо усердно бдеть, дабы разоблачить его…

опасайтесь его, дабы не прельстил он нас.

Рудольф Уолтер. Антихрист, или Правдивый рассказ…, 1576

Ява

1998

Это был ужин любовников. Малину собрали на верхних склонах вулкана Мерапи, возвышающегося под лунным серпом и покрытого буйной растительностью. И не скажешь, что этот слепой старик собрался умирать, с таким аппетитом он уплетал ягоды. Разумеется, никакого сахара или сливок. Стоило видеть радость де л'Орме. Сантос перекладывал ему из своей тарелки ягоду за ягодой.

Де л'Орме вдруг перестал есть и повернул голову:

– Вот и он.

Сантос ничего не слышал, но вытер пальцы салфеткой.

– Я сейчас. – Молодой человек быстро поднялся и открыл дверь.

За порогом была ночь. Когда отключили электричество, он велел поставить вдоль дорожки горящие жаровни. Никого не видя, Сантос решил, что острый слух де л'Орме на этот раз его подвел. И тут увидел гостя.

Тот стоял в темноте на одном колене и листьями вытирал с черных туфель грязь. У него были большие руки каменщика. Волосы седые.

– Пожалуйста, входите. Позвольте вам помочь, – пригласил Сантос, но руки гостю не протянул.

Старый иезуит замечал такие вещи: слова – словами, а дела – делами. Он прекратил оттирать грязь:

– Ладно, сегодня все равно уже никуда не пойду.

– Оставьте обувь здесь, – потребовал Сантос и тут же попытался изобразить услужливость: – Я разбужу мальчика, пусть почистит.

Иезуит молчал, словно обдумывая это предложение. Молодому человеку стало совсем неловко.

– Он старательный парень.

– Как хотите, – сказал иезуит.

Потянул шнурок, и он со щелчком развязался. Гость развязал другой ботинок и поднялся.

Сантос отступил. Он не ожидал, что гость окажется таким высоким, костлявым и крепким. Угловатый, с боксерской челюстью, иезуит напоминал корабль, предназначенный для долгих и трудных путешествий.

– Томас! – Де л'Орме стоял в слабом свете керосиновой лампы. Его глаза были скрыты за черными очками. – Ты опоздал. Я уж подумал, тебя леопарды съели. Пришлось нам ужинать без тебя.

Томас приблизился к столу со скромным угощением, состоящим из овощей и фруктов, и увидел косточки: жареный голубь, любимое местное блюдо.

– Такси сломалось, – пояснил он, – а пешком получилось дольше, чем я думал.

– Ты, наверное, еле живой. Я ведь хотел послать за тобой Сантоса, но ты сказал, что хорошо знаешь Яву.

Свечи, стоящие на подоконнике позади лысой головы де л'Орме, создавали ему желтый нимб. За окном раздался негромкий быстрый шум, как будто в стекло бросили несколько монеток. Придвинувшись, Томас увидел гигантскую моль и похожих на палочки насекомых, яростно рвущихся к свету.

– Немало прошло времени, – сказал Томас.

– Очень много, – улыбнулся де л'Орме. – Сколько лет? Но теперь мы вместе.

Томас огляделся. Для деревенского pastoran – как здесь называлось жилище священника – гостевая комната была слишком большой, даже учитывая, насколько де л'Орме важная птица. Наверное, убрали одну стену, чтобы у старика было больше места для работы. С удивлением иезуит заметил карты, приборы, книги. Кроме полированного секретера в колониальном стиле, заваленного бумагами, обстановка была совершенно не во вкусе де л'Орме.

Характерное нагромождение храмовых статуй, окаменелостей и предметов, которыми любят украшать свои дома археологи. И все же за вещами стояло нечто, объединяющее случайные фрагменты и находки, некий единый принцип, стремление подчеркнуть гений де л'Орме и особо выделить область его работы. Сам де л'Орме не то чтобы любил держаться в тени, но он не стал бы занимать целую полку своими стихами и двухтомником мемуаров и еще одну – монографиями по народной медицине, палеотелеологии, ботанике, сравнительному религиоведению и так далее. И уж точно не поставил бы, точно святыню, на самом видном месте свою печально известную книгу «Материя сердца», написанную в поддержку «Сердца материи» Тейяра де Шардена.

По требованию Папы Шарден покаялся и тем самым загубил свою репутацию в глазах ученых собратьев. Де л'Орме не покаялся, вынудив Папу отлучить блудного сына, выгнать его за порог. Объяснение подобной выставке работ могло быть только одно: молодой возлюбленный. Де л'Орме, возможно, и не знает, что книги стоят на виду.

– Уж конечно, я бы нашел тебя, еретика среди священников, – поддразнил Томас старого друга. Он махнул рукой в сторону Сантоса. – Да еще во грехе. Или он из наших?

– Видишь, – со смехом сказал де л'Орме Сантосу, – говорил, простой, как чугунная болванка. Только пусть тебя это не обманывает.

Но Сантос не смягчился:

– Из «ваших»? Каких «ваших»? Нет, конечно. Я занимаюсь наукой.

«Итак, – подумал Томас, – наш гордый паренек – не очередная собачка-поводырь. Де л'Орме решил завести протеже». Томас присматривался к молодому человеку, и второе впечатление оказалось несколько лучше первого. Длинные волосы, эспаньолка. Белая крестьянская рубашка. Грязи под ногтями не было.

Де л'Орме продолжал посмеиваться.

– Так ведь Томас тоже занимается наукой, – поддразнил он молодого ученого.

– Это вы так считаете, – не остался в долгу Сантос.

Улыбка де л'Орме угасла.

– Да, считаю, – подтвердил археолог. – Он прекрасный ученый, опытный, состоявшийся. Ватикану с ним повезло. Томас – посредник между наукой и религией, а в наше время религии только наука и придает убедительность.

Расхожее заблуждение, будто священник не может быть мыслителем, сильно задевало де л'Орме. Бросая вызов Церкви и отрекаясь от сана, он в каком-то смысле вынашивал собственную Церковь. И сейчас говорил о своей личной трагедии.

Сантос повернул голову в профиль. Казалось, модная эспаньолка украшает подбородок работы Микеланджело. Как и прочие приобретения де л'Орме, молодой человек был настолько совершенен телесно, что впору было усомниться в слепоте слепого. Возможно, подумал Томас, красота сама по себе духовна.

Вдалеке играл гамелан – индонезийский народный оркестр. Говорят, чтобы научиться понимать загадочную пентатонику этой удивительной музыки, нужна целая жизнь. Томасу она никогда не казалась успокаивающей и теперь словно добавила неловкости. Ява не такое место, где запросто забегают на огонек.

– Простите меня, – сказал он, – у меня очень плотный график. Я должен вылететь из Джакарты завтра в пять вечера. Значит, на рассвете мне нужно быть в Джокья. А я из-за опоздания и так уйму времени потерял.

– Что ж, у нас вся ночь впереди, – проворчал де л'Орме. – Вообще, могли бы дать двум старикам побольше времени.

– Нужно еще выпить вот это. – Томас открыл ранец. – Только быстро.

Де л'Орме даже захлопал в ладоши.

– Мое любимое шардоне шестьдесят второго года? – спросил он, хотя и так знал. – Впрочем, что же еще. Сантос, давай штопор. Сейчас попробуешь. И неси gudeg для нашего бродяги. Это такое местное блюдо, Томас. Плоды хлебного дерева, цыпленок и соевый творог – все тушится в кокосовом молочке…

Сантос со страдальческим видом отправился за штопором и едой. Де л'Орме нежно баюкал две бутылки – всего Томас достал три.

– Атланта?

– Центр контроля заболеваний, – уточнил Томас. – В районе Горна нашли новые штаммы вируса.

Следующий час двое стариков сидели за столом (Сантос подавал еду) и обсуждали «недавние» события. На самом деле они не виделись семнадцать лет. Наконец речь зашла об их теперешней работе.

– Странно, что ты тут начал раскопки, – сказал Томас.

Сантос сидел справа от де л'Орме, облокотившись локтями о стол. Весь вечер молодой человек ждал этого момента.

– Тоже мне, раскопки, – заметил он. – Террористы подбросили бомбу, а мы всего лишь прохожие, которые смотрят на чужие открытые раны.

Томас пропустил его слова мимо ушей.

– Боробудур[7] теперь закрыт для археологов. Нижние ярусы, под холмом, вообще запрещено трогать. ЮНЕСКО не разрешает что-либо раскапывать или разбирать. Правительство Индонезии запретило проведение любых археологических работ. Никаких раскопок, никаких поисков.

– Простите, но мы ничего не раскапываем. Взорвалась бомба, и мы просто заглядываем в воронку.

Де л'Орме попытался их утихомирить:

– Некоторые считают, что это работа мусульман-фундаменталистов, но я думаю, дело более давнее. Переселенцы. Демографическая политика правительства. Она крайне непопулярна. Правительство насильно перемещает людей с перенаселенных островов на менее населенные. Настоящая тирания.

Но Томас не дал себя сбить:

– Такого от тебя никто не ожидал. Ты нарушаешь правила. Из-за тебя все прочие исследования станут невозможны.

Сантос тоже не сдавался:

– Мсье Томас, разве не Церковь убедила ЮНЕСКО и правительство запретить раскопки? И разве не вашей лично задачей было проследить, чтобы ЮНЕСКО прекратило даже все работы по реставрации?

Де л'Орме невинно улыбнулся, словно удивляясь, что его приятелю известны такие факты.

– В ваших словах лишь половина правды, – сказал Томас.

– Но ведь распоряжения шли от вас?

– Через меня. А реставрационные работы довели до конца.

– Реставрационные – возможно, а вот исследовательские – нет. Здесь найдены следы восьми великих цивилизаций. А за последние две недели мы нашли следы еще двух.

– В любом случае, – сказал Томас, – я прибыл с целью остановить раскопки. С сегодняшнего дня все кончено.

Сантос шлепнул ладонью по столу.

– Безобразие! Скажите же что-нибудь! – повернулся он к де л'Орме.

В ответ раздался почти шепот:

– Perinde ас cadaver.

– Что?

– «Как труп», – пояснил де л'Орме. – Правило повиновения ордена иезуитов. «Я принадлежу не себе, но Ему, создавшему меня, и тому, кто для меня Его представляет. Я послушен, как труп, не имеющий ни воли, ни желаний».

Молодой человек побледнел.

– Это правда? – спросил он.

– О да, – подтвердил де л'Орме.

«Труп» многое объяснял. Томас видел, как Сантос сочувственно смотрел на де л'Орме, потрясенный моральными законами, которыми был когда-то связан его слепой наставник.

– Нет, – произнес наконец Сантос. – Это не для нас.

– Вот как?

– Мы требуем свободы взглядов. Полной. Слепое подчинение не для нас.

Сантос сказал «для нас», а не «для меня». Томас начал проникаться к молодому человеку симпатией.

– Но кто-то пригласил меня, чтобы я увидел изображение, вырезанное в камне, – сказал Томас. – Разве это не послушание?

– Уверяю тебя, это не Сантос, – улыбнулся де л'Орме. – Нет, он часами спорил, не хотел тебе сообщать. Даже угрожать мне стал, когда я послал тебе факс.

– А почему?

– Потому что изображение естественное, – объяснил Сантос. – А вы постараетесь объяснить его происхождение сверхъестественным путем.

– Лицо Зла? – спросил Томас. – Так написал де л'Орме. А естественное оно или нет – я не знаю.

– Это не настоящее лицо. Просто какой-то образ. Кошмар скульптора.

– А если лицо все же настоящее? Знакомое нам по произведениям из других мест? С какой стати оно непременно ненастоящее?

– Знаете, – начал Сантос, – сколько бы вы ни играли словами, суть не меняется, вы все равно прибыли с определенной целью. Посмотреть в глаза дьяволу. Даже если это глаза человека.

– Человека или демона – я сам решу. Такая у меня работа. Собрать все, что записано человеком, и сложить стройную картину. Сверить доказательства. Вы его сфотографировали?

Сантос умолк.

– Два раза, – ответил де л'Орме. – Но первые карточки промокли и испортились. А во второй раз получились слишком темные – ничего не видно. У видеокамеры сел аккумулятор, а электричества у нас нет уже несколько дней.

– Тогда, может, слепок? Изображение ведь достаточно рельефное?

– Не успели. У ямы то осыпаются края, то поднимается вода. Это же не археологический раскоп. Да еще сезон дождей начался – настоящая напасть!

– То есть у вас нет ни одного изображения? За три недели?

Сантос, казалось, смутился. Де л'Орме поспешил на выручку:

– Завтра будет сколько угодно. Сантос поклялся, что не поднимется наверх, пока его не запечатлеет. А потом пусть яму засыпают.

Томас пожал плечами перед лицом неизбежного. Не его дело останавливать де л'Орме и Сантоса. Археологи еще не знали, что вступили в гонки не только со временем. Завтра сюда явятся солдаты индонезийской армии, и таинственная каменная колонна будет засыпана тоннами вулканического пепла. «Хорошо, что меня здесь уже не будет», – думал Томас. Ему не хотелось смотреть, как слепой борется со штыками.

Был почти час ночи. Где-то над вулканами плыла музыка, обволакивая сладким соблазном луну и океан. Томас сказал:

– Мне бы хотелось самому посмотреть.

– Что, сейчас? – удивился Сантос.

– Я так и думал, – признался де л'Орме. – Он ведь проехал девять тысяч миль, чтобы на это взглянуть. Пойдем.

– Хорошо, – согласился Сантос, – я его отвезу. А тебе, Бернард, пора отдыхать.

Томас увидел нежность в его глазах и в какой-то миг почти позавидовал.

– Глупости, – заявил де л'Орме. – Я тоже пойду.

Они шли по тропе, под старыми зонтами с бамбуковыми рукоятками, и светили карманными фонариками. Воздух был до предела насыщен влагой. Казалось, небеса вот-вот разверзнутся и начнется потоп. Дожди на Яве трудно назвать дождями. Они скорее напоминают извержение вулкана, причем регулярное, как часовой механизм, и сокрушительное, как гнев Господень.

– Томас, – сказал де л'Орме, – найденное изображение древнее чего бы то ни было. Оно очень старое. Сделано во времена, когда люди еще лазили по деревьям, пытались добыть огонь, делали наскальные рисунки. Именно это меня пугает. Те, кто его создал, не имели орудий, чтобы высекать каменные столбы и тем более наносить на них изображения. Или создавать портреты и возводить колонны. Оно просто не может существовать.

Томас размышлял. Мало где на земле найдешь такие древности, как на Яве. Яванский человек – питекантроп, называемый также homo erectus, человек прямоходящий – найден лишь в нескольких километрах отсюда, у деревни Тринил, на реке Соло. Четверть миллиона лет предки человека пробовали плоды с этих деревьев. А также убивали и поедали друг друга. Состояние останков сомнений не вызывает.

– Ты писал, что там много других изображений.

– Разные чудища, – сказал де л'Орме. – Туда мы тебя и ведем. К цоколю колонны «С».

– А может, это автопортрет? Вероятно, речь идет о гоминидах, и умели они гораздо больше, чем принято думать.

– Возможно, – согласился археолог. – Но есть еще и то лицо.

Именно из-за этого лица Томас и забрался в такую даль.

– Ты писал, что оно ужасное.

– Как раз само лицо вовсе не ужасное. Дело в другом. Обычное человеческое лицо.

– Человеческое?

– Ничуть не хуже твоего или моего. – Томас пристально смотрел на слепого, а де л'Орме продолжал: – Ужасны изображения рядом с ним. Это обычное лицо взирает на сцены чудовищной дикости и жестокости.

– И что?

– И все. Просто смотрит. Причем явно без всякого отвращения. Скорее с удовлетворением. Я осязал изображение – оно отвратительно даже на ощупь. Такое соседство нормального и ужасного совершенно непостижимо. И в то же время так банально, так прозаично. Это-то и ставит в тупик. И не соответствует историческому периоду. Никакому.

Из отдаленных деревень доносился стук барабанов и грохот фейерверков. Как раз вчера кончился Рамадан – мусульманский пост. Средь горных вершин скользил молодой месяц. У людей сейчас праздник. В деревнях никто не уснет до рассвета – люди будут смотреть представления ваянг-пурво – театра, в котором на белом холсте живут, любят и сражаются тени бумажных кукол. К восходу добро победит, свет восторжествует над тьмой, как и положено в сказках.

В свете месяца одна из гор по мере приближения изменилась и приобрела очертания Боробудура – земного воплощения священной горы Меру, центра вселенной. Похороненный тысячу лет назад извержением Мерапи, Боробудур был в определенном смысле и дворцом смерти, и пирамидой-святилищем Юго-Восточной Азии.

Чтобы проникнуть внутрь, нужно заплатить смертью, пусть даже символической. Вход представляет собой пасть свирепого кровожадного чудовища – богини Кали. Оттуда вы попадаете в какой-то потусторонний лабиринт. Всю дорогу вас сопровождает каменное повествование о буддизме – десять тысяч квадратных метров каменной стены, испещренной резьбой. История, которую рассказывают рисунки, не уступает Дантовым Аду и Раю. В самом начале, внизу, изображены погрязшие в грехах люди, подвергаемые ужасным наказаниям – их истязают демоны ада. К тому времени, как вы, пройдя пять километров, поднимаетесь на украшенную ступами террасу, Будда приводит человечество к просветлению. Но сегодня ночью подниматься некогда. Уже почти половина второго.

– Прам? – позвал Сантос куда-то в темноту. – Салам алейкум!

Томас знал, что это означает «мир тебе». Однако никто не ответил.

– Прам – охранник, которого я нанял сторожить, – пояснил де л'Орме. – Он был раньше партизаном. Сами понимаете, он немолод. И наверное, пьян.

– Странно, – удивился Сантос. – Побудьте здесь, – и, пройдя вперед, скрылся из виду.

– Из-за чего такая трагедия? – полюбопытствовал Томас.

– Ты про Сантоса? Он старается как лучше. Хочет произвести на тебя хорошее впечатление. Ты его смущаешь. Вот ему и остается только бравировать.

Де л'Орме положил руку Томасу на плечо:

– Пойдем?

И друзья продолжили путь. Заблудиться они не могли – впереди призрачной змейкой вилась дорожка. К северу резной горой высился Боробудур.

– И куда ты отсюда отправишься? – спросил Томас.

– На Суматру. Нашел я себе остров. Говорят, это такое место, где могут встретиться Синдбад-мореход и Пятнадцатилетний капитан. Там, среди аборигенов, я чувствую себя счастливым, а Сантос обнаружил в джунглях развалины четвертого века и постоянно там возится.

– Арак?

Де л'Орме, вопреки своему обычаю, даже не отпустил шутку.

Сантос вернулся бегом, неся в руке старый японский карабин. Молодой человек был весь в грязи и запыхался.

– Ушел, – сообщил он. – И бросил оружие прямо в грязи. Но сначала расстрелял все патроны.

– Похоже, отправился повеселиться с внуками, – сказал де л'Орме.

– Не уверен.

– Не тигры же его съели.

Сантос опустил ствол.

– Нет, конечно.

– Если считаешь, что так будет надежнее, заряди карабин, – предложил де л'Орме.

– У меня нет патронов.

– Тогда мне даже спокойнее. Пойдем.

Рядом с пастью Кали, у основания сооружения, они свернули с дорожки направо и миновали небольшой навес из банановых листьев, где, по-видимому, и отсыпался Прам.

– Видите? – спросил Сантос.

Грязь была истоптана, словно тут дрались.

Томас разглядел яму. Она походила на арену сражения. Под землю уходила дыра, вокруг торчали корни деревьев и лежали кучи земли. Сбоку примостились каменные плиты, похожие на крышки от люка. О них де л'Орме тоже писал.

– Ну и месиво, – сказал Томас. – Вы тут сражались с самими джунглями.

– Вообще-то мне хочется поскорее с этим покончить, – пробормотал Сантос.

– Изображения там, внизу?

– На глубине десяти метров.

– Так можно мне спуститься?

– Конечно.

Томас начал осторожно спускаться по бамбуковой лестнице. Перекладины были скользкие, а его обувь никак не годилась для лазанья.

– Поосторожнее там! – крикнул сверху де л'Орме.

– Я уже внизу.

Томас поднял голову. Казалось, он смотрит вверх из глубокой могилы. Под бамбуковым настилом хлюпала жидкая грязь, размокшие стены с бамбуковыми подпорками могли обвалиться в любой момент.

Следующим полез де л'Орме. Много лет ему приходилось спускаться и подниматься по лесам археологических раскопов. Под его легким весом лестница почти не дрожала.

– Ты по-прежнему лазаешь, как обезьяна, – позавидовал Томас.

– Сила тяжести помогает, – усмехнулся де л'Орме. – Подожди, посмотришь, как я буду карабкаться обратно.

Он запрокинул голову.

– Все в порядке, – крикнул он Сантосу, – лестница свободна! Можешь спускаться.

– Сейчас, я только осмотрюсь.

– Так что ты думаешь? – спросил де л'Орме у Томаса, не зная, стоит ли тот еще рядом или нет. Томасу требовался фонарь помощнее, чем тот, которым пользовался Сантос. Он достал из кармана свой собственный и включил.

Колонна была сложена из вулканического камня и для джунглей сохранилась на удивление хорошо.

– Чистая, очень чистая, – сказал иезуит. – Можно подумать, она стояла в пустыне.

– Sans peur et sans reproche, – произнес де л'Орме. – «Без страха и упрека». Никаких изъянов.

По профессиональной привычке Томас сперва оценил материал, затем содержание. Он посветил фонарем на край изображения – детали были четкими, камень нисколько не разрушился. Должно быть, сооружение оказалось погребено, не простояв на воздухе и ста лет.

Де л'Орме протянул руку и положил ладонь на колонну, пытаясь сориентироваться. Слепой знал все на ощупь и теперь хотел что-то найти. Томас светил на тонкие пальцы.

– Прости меня, Ричард, – произнес де л'Орме, обращаясь к стене, и Томас увидел монстра около четырех дюймов в высоту.

Тот протягивал вверх собственные внутренности, словно предлагая их кому-то в жертву. Кровь текла с рук на землю, из которой прорастал цветок.

– «Ричард»?

– Да, я всем дал имена, – сказал де л'Орме.

Ричард был одним из многих. Колонна так пестрела изображениями пыток и увечий, что неискушенный глаз не смог бы отделить один сюжет от другого.

– А вот Сюзанна. Она потеряла своих детей, – представил де л'Орме женщину, держащую в обеих руках по мертвому ребенку. – А вот три джентльмена, я их называю мушкетерами. Один за всех и все за одного. – И он указал на тройку пожирающих друг друга уродов.

Тут было нечто худшее, чем извращение. Казалось, тут представлены все виды страдания. У существ было по две ноги и отстоящий большой палец, на телах – звериные шкуры, на головах – рога.

В остальном они не отличались от бабуинов.

– Интуиция тебя не подвела, – сказал де л'Орме. – Вначале я думал, что здесь изображены врожденные уродства или мутации. Но теперь я думаю, а может, это какие-то ныне вымершие гоминиды?

– А что, если тут запечатлены чьи-то психополовые фантазии? – предположил Томас. – Например, ночные кошмары человека, чье лицо ты описывал?

– Неплохо бы, если так, – заметил де л'Орме. – Но не думаю. Предположим, наш мастер-ваятель захотел выразить свое подсознание. Пусть фигуры – из его кошмаров. Однако здесь поработала не одна рука. Чтобы вырезать эту и остальные колонны, понадобилось бы не одно поколение ремесленников. Другие мастера добавили бы свои собственные мысли или чувства. Здесь были бы сцены охоты, или земледелия, или придворной жизни, или изображения богов. Ведь верно? А мы видим исключительно одни истязания.

– Но не думаешь же ты, что это изображение реальной жизни?

– Именно что думаю. Такую реалистичность и безнадежность не выдумать.

Де л'Орме водил руками посередине колонны.

– А вот и само лицо, – сообщил он. – Лицо человека, который не спит, не погружен в размышления, который в полном сознании.

– Так где же лицо? – поторопил его Томас.

– Вот, смотри.

Де л'Орме эффектным жестом погладил середину колонны на уровне глаз. Но ладонь коснулась голого камня, и лицо его замерло. Казалось, де л'Орме потерял равновесие, как человек, который нагнулся слишком далеко вперед.

– Что? – спросил Томас.

Де л'Орме поднял руку – под ней ничего не было.

– Как же так?! – закричал он.

– Что такое? – переспросил Томас.

– Лицо. Вот это место. Оно находилось вот здесь. Его кто-то стер!

Под пальцами де л'Орме был вырезан круг. По краям виднелись остатки волос, внизу – шея.

– Лицо было здесь? – уточнил Томас.

– Кто-то его уничтожил!

Томас рассмотрел соседние изображения:

– А все остальное оставил? Но почему?

– Какая подлость! – простонал де л'Орме. – А у нас ни одного снимка. Как такое случилось? Сантос был тут вчера весь день. А потом дежурил Прам, пока… пока не ушел, черт его побери.

– Может, это Прам?

– Прам? Зачем ему?

– А кто еще знал?

– Хороший вопрос.

– Бернард, – сказал Томас, – все очень серьезно. Похоже, кто-то хотел, чтобы именно я не увидел лица.

Его замечание озадачило де л'Орме.

– Это уж слишком. Уничтожать изображение только ради того…

– Моими глазами смотрит Церковь, – напомнил Томас. – А теперь она никогда не узнает, что тут было.

Де л'Орме в растерянности припал лицом к стене.

– Это случилось несколько часов назад, не больше, – сообщил он. – Все еще пахнет каменной пылью.

Томас изучал камень.

– Любопытно, – заметил он. – Следов инструментов не видно. А борозды похожи на следы звериных когтей.

– Ерунда. Разве животное могло такое сделать?

– Согласен. Видимо, тут действовали ножом или шилом.

– Это преступление! – кипятился де л'Орме.

Сверху на собеседников упал луч света.

– Вы все еще тут, – сказал Сантос.

Томас поднял руку, заслоняя глаза от света. Сантос светил прямо на него. Томас почувствовал себя оцепеневшим и беззащитным. Мальчишка! Иезуита злило такое неуважение. А де л'Орме, конечно, и не подозревает о его тихой провокации.

– Что ты делаешь? – резко спросил Томас.

– Да, – присоединился де л'Орме. – Пока ты там ходил, мы обнаружили ужасную вещь.

Сантос отвел фонарик в сторону:

– Я услышал шум и подумал, что это Прам.

– Забудь ты про него. Тут произошла настоящая диверсия: кто-то уничтожил лицо.

Сантос поспешно спустился, путаясь ногами в лестнице, которая ходила под ним ходуном. Томас чуть отступил, давая юноше пройти.

– Грабители! – завопил Сантос. – Храмовые воры! Черные археологи!

– Возьми себя в руки, – потребовал де л'Орме. – При чем тут это?

– Я так и знал, что Праму доверять нельзя! – бушевал Сантос.

– Прам не виноват, – сказал Томас.

– Откуда вы знаете?

Томас посветил в угол за колонной.

– Я, конечно, могу только предполагать. Возможно, это и не он здесь лежит. Узнать трудно, тем более я Прама никогда не видел.

Сантос рванулся вперед и посветил в угол.

– Прам! – И его тут же вырвало в грязь.

Прам выглядел так, словно по нему проехал тяжелый каток. Он находился между двумя колоннами, в проеме шириной не более шести дюймов. Чтобы затолкать человека в такую щель, переломав ему все кости, расплющив череп, нужна была поистине невероятная сила.

Томас перекрестился.

5

Экстренное сообщение

В гнев мы приходим легко, племя людское.

Гомер. Одиссея

Форт Райли, штат Канзас

1999

Здесь, на обширных равнинах, летом пересыхающих, в декабре бороздимых ветрами, Элиаса Бранча всегда считали настоящим воином. Сюда он и вернулся – ходячая загадка – мертвый, хоть и не погибший. Тщательно скрываемый пациент седьмого корпуса превратился в легенду.

Шли месяцы. Наступило Рождество. Здоровяки-рейнджеры пили в офицерском клубе за невиданную стойкость майора. Настоящий молот Божий. Наш человек! Кое-какие слухи о том, что с ним случилось, просочились наружу – про людоедов с женскими грудями. Никто, конечно, этому не верил.

Однажды среди ночи Бранч сумел выбраться из постели. Зеркал нигде не было. На следующее утро все увидели ведущие к окну кровавые следы и поняли, что искал майор и что именно он увидел через закрывающую окно решетку: первый снег.

Тополя окутались зеленой дымкой. Потом начались каникулы. Десятилетние офицерские отпрыски, спешившие мимо госпиталя купаться и рыбачить, косились на седьмой корпус, окруженный колючей проволокой. Только страшилку они рассказывали с точностью до наоборот: ведь на самом деле доктора пытались расколдовать монстра.

С Бранчем ничего нельзя было поделать. Пересадка кожи спасла ему жизнь, но не внешность. Когда все зажило, среди шрамов от ожогов он не мог отыскать следы осколочных ранений. Собственное тело с трудом признавало, что выздоравливает.

Кости зажили так быстро, что врачи даже не успели их вправить. Ожоги зарубцевались с такой скоростью, что шовный материал и пластиковые трубки буквально вросли в тело. В костях и органах остались куски металла. Все тело превратилось в сплошной рубец.

То, что Бранч выжил, а затем так изменился, поставило врачей в тупик. Они обсуждали при нем его состояние, словно он – подопытный образец, эксперимент с которым вдруг не заладился. Новообразования в организме походили на рак, но онкологическим заболеванием нельзя объяснить уплотнение суставов, патологическую мышечную массу, неравномерное распределение кожного пигмента, странные костистые рубцы на пальцевых суставах. На черепе появились кальциевые выросты. Суточный цикл колебался. Сердце увеличилось. Число красных кровяных клеток в два раза превышало норму.

Свет – даже лунный – был для него мукой. На глазах образовалась светоотражающая пленка, как у ночных животных, и глаза стали светиться в темноте. Науке известен только один высший примат, обладающий ночным видением, – ночная обезьяна дурукули. Бранч видел в темноте в три раза лучше, чем дурукули.

Он сделался в два раза сильнее среднего человека такого же веса. Вдвое выносливее молодых солдат, не достигших и половины его возраста. Он стал очень ловким и бегал как гепард. Непонятным образом майор превратился в суперсолдата – мечту любой армии.

Местные Гиппократы пытались свалить все на неправильную комбинацию стероидов, некачественные лекарственные препараты или врожденные дефекты. Кто-то предположил, что причина в остаточном действии нервных потрясений, пережитых во время военных событий. А один даже обвинил во всем Бранча – дескать, это результат самовнушения.

В каком-то смысле Бранч сделался врагом – ведь он наблюдал что-то неположенное. Его не понимали, а значит, он представлял внутреннюю угрозу. И не только потому, что все предпочитали рациональность. С той ночи в боснийских лесах Бранч стал для всех олицетворением хаоса.

С ним постоянно работали психиатры. Посмеиваясь над его рассказами о чудовищах с женской грудью, восставших из боснийских захоронений, медики терпеливо объясняли Бранчу, что во время обстрела он получил серьезную психическую травму. Один врач заявил, что галлюцинация Бранча – совокупный результат многих факторов: детских страхов перед ядерной войной, фильмов-ужасов, боевых действий, в которых Бранч принимал непосредственное участие. В общем, стандартный американский набор для ночного кошмара. Другой доктор приводил истории о «лесных людях» в средневековых легендах и высказал предположение, что Бранч проецирует эти истории на реальную жизнь.

Наконец Бранч понял: от него ждут отречения. И любезно уступил. Да, заявил он, это просто больное воображение. Помутнение рассудка. В Z-4 ничего подобного не происходило. Но в его искренность никто не поверил.

Однако не все столь усердно изучали пациента. Один непутевый терапевт по имени Клиффорд настаивал прежде всего на лечении. Вопреки желанию исследователей он лечил Бранча кислородом, облучал ультрафиолетовыми лучами. В конце концов состояние Бранча улучшилось. Обмен веществ и физическая сила приблизились к нормальным показателям. Кальциевые выросты на черепе атрофировались. Сознание пришло в норму. Он мог видеть при свете. Правда, выглядел Бранч ужасающе. С его шрамами ничего нельзя было сделать, как и с ночными кошмарами. И все же ему стало получше.

Прошло одиннадцать месяцев, и однажды утром Бранчу, жестоко страдающему от света и свежего воздуха, приказали собираться. Он уезжал. Его могли бы уволить в запас, но стране ни к чему, чтобы по улицам бродили психи со шрамами и боевыми наградами. И его отправили обратно в Боснию – там он хоть будет под присмотром.

Босния изменилась. Подразделение, в котором служил Бранч, давно перевели. От лагеря «Молли» остались одни воспоминания. На базе под Тузлой никто не знал, что делать с пилотом, который больше не может летать, поэтому Бранчу выделили в подчинение несколько пехотинцев и предоставили его самому себе. Что ж, надеть камуфляжную форму и попробовать себя в новом качестве – не самая скверная участь. Получив свободу действий, сосланный майор отправился прямиком к Z-4 вместе со своим лихим взводом.

В подчинении у него оказались мальчишки, которые недавно занимались серфингом или слушали рок, шатались по улицам или по Интернету. В боях им бывать не доводилось. Когда Бранч заявил, что отправляется под землю, вызвались идти все восемь. Наконец-то – работа!

Z-4 пришло в норму, насколько может быть в норме массовое захоронение. Газов не было. Могилу разровняли бульдозером. Теперь там стоял надгробный камень с полумесяцем. Чтобы найти обломки вертолета, Бранчу пришлось потрудиться.

Захоронение окружали угольные шахты. Бранч наугад выбрал один из коридоров, и остальные последовали за ним. Позже их неподготовленная экспедиция получила известность как первое официальное расследование государственных вооруженных сил. Она стала началом того, что позже называли Спуском.

Оснащение у них было как у всех в то время – ручные фонари да мотки бечевки.

Шагая по старой шахтерской тропе, рейнджеры углубились в аккуратные туннели, укрепленные деревянными столбами и перекрытиями. Оружие держали наготове. Через два часа увидели пролом в стене. Судя по обломкам камней, разбросанным по полу, кто-то прорубался оттуда, из скалы.

Следуя интуиции, Бранч повел рейнджеров в этот проход. Против всех ожиданий, он уходил вглубь. Его пробили явно не шахтеры. Это была древняя естественная трещина, уходящая вниз. Коридор местами был укреплен: узкие места расширили, кое-где поставили подпорки из камней. Некоторые искусственные арки грубой работы напоминали каменные постройки древних римлян. Кое-где до самой земли свешивались сталактиты.

Еще через час рейнджерам стали попадаться человеческие кости – тут, видимо, волочили тела убитых. Кое-где валялись обломки дешевых украшений и простенькие наручные часы. Грабители явно торопились. Казалось, тут пронесли дырявый мешок с подарками. Бранчу стало противно.

Солдаты шли дальше, светя фонарями в боковые ходы и ворча про опасность. Бранч велел им возвращаться, но они не захотели. В глубочайших коридорах открывались другие, уходящие вниз. За ними обнаруживались новые.

Люди понятия не имели, насколько глубоко зашли. Они чувствовали себя, как во чреве китовом. Им неведома была история блужданий человека в пещерах, неведом опыт изучения глубин. И в каменную утробу солдаты спустились не из любви к спелеологии. Это были обычные люди обычного времени, не снедаемые страстью взбираться на горные пики или бороздить в одиночку океаны. Никто не считал себя Колумбом, Магелланом, Куком или Галилеем, первооткрывателем новых земель, дорог или планет. Они вовсе не собирались сюда лезть. И все же открыли врата бездны.

Прошло еще два дня, и силы отряда истощились. Люди начали испытывать страх. Там, где коридор, продолжая уходить вниз, разветвлялся в сотый раз, они обнаружили отпечаток ноги. Похожей на человеческую, но не человеческой. Щелкнув его поляроидом, солдаты поскорее убрались.

Этот снимок вызвал настоящую паранойю, которая обычно приберегается на случай ядерных конфликтов или военной угрозы. Операцию Бранча немедленно засекретили. Был созван Совет национальной безопасности. На следующее утро под Брюсселем состоялась встреча командования НАТО. В условиях строжайшей секретности были приведены в готовность вооруженные силы десяти стран – и все, чтобы разобраться в кошмарах Бранча.

Майор предстал перед советом военачальников.

– Я не знаю, что это за существа, – сказал он, в который раз описывая ту ночь в Боснии. – Но они питаются мертвечиной и сильно отличаются от нас.

Военачальники рассматривали снимок. На камне отпечаталась босая ступня, широкая и плоская, с отстоящим большим пальцем – как на человеческой руке.

– Майор, что за рога у вас на голове? – спросил один из генералов.

– Они называются остеофиты. – Бранч ткнул пальцем в голову. Майор походил на странный гибрид от случайного межвидового скрещивания. – Когда мы спустились, они снова начали расти.

Это подействовало на генералов сильнее, чем неведомая дыра в балканской земле.

К Бранчу вдруг стали относиться не как к испорченной вещи, а как к своего рода прорицателю. Его восстановили в командовании и предоставили самому выбирать маршрут, руководствуясь интуицией. Вместо восьми подчиненных у него теперь было восемьсот. Позже ему добавили еще людей. Восемьсот превратились в восемь тысяч, потом их стало даже больше.

Начав с угольных шахт у Z-4, разведывательные подразделения НАТО шли вглубь и вширь. Начала вырисовываться картина разветвленной сети коридоров под Европой на глубине тысяч метров. Сеть была весьма сложная. Можно спуститься в Италии и подняться в Словакии, или Испании, или Македонии, или на юге Франции. Притом главное направление коридоров сомнений не оставляло. Все пещеры, все ходы вели в глубину.

Секретность была строжайшей. Не обошлось без несчастных случаев, в том числе со смертельным исходом. Но происходило это либо из-за обвалов, либо рвались веревки, либо люди просто оскальзывались. Объективные причины или человеческий фактор. За любой опыт приходится платить.

Секретность удалось сохранить даже после того, как некий Хэрригэн, спелеолог-дайвер, проник в дренажную скважину под названием Колодезь Иакова на юге Техаса. Скважина эта проходит через водоносный слой плато Эдуардс. Хэрригэн заявил, что на глубине пять тысяч футов обнаружил несколько уходящих вниз коридоров. Более того, по его утверждениям, на стенах там были рисунки майя и ацтеков. На глубине в целую милю! СМИ тут же подхватили новость, поиграли и отбросили как очередную утку. Техасца публично высмеяли, и он немедля пропал. Его земляки решили, что он не вынес позора. На самом же деле Хэрригэна быстренько прибрали к рукам ребята спецназа ВМС. Его зачислили на должность консультанта с соответствующим окладом и, взяв подписку о неразглашении, отправили исследовать подземную Америку.

Поиски продолжались. После того как преодолели барьер «минус пять» (заколдованное число пять тысяч футов устрашало спелеологов так же, как альпинистов – высота восемь тысяч метров), дело пошло быстрее. Меньше чем через неделю после опубликования открытия Хэрригэна один из отрядов Бранча преодолел глубину семь тысяч футов. К пятому месяцу поисков военные взяли немыслимый рубеж – минус пятнадцать тысяч.

Подземный мир оказался беспредельным и на удивление доступным. На каждом континенте обнаружилась своя система туннелей. Под каждым городом.

Отряды проникали все глубже, изучая обширную и сложную подземную географию – под железными рудниками Южного Уэльса и пещерой Хёллох в Швейцарии; под щелью, ведущей в легендарное царство Аида в Греции, и горами Пикос-де-Эуропа на севере Испании, под угольными шахтами Кентукки и подземными озерами Юкатана, под алмазными копями Южной Африки и еще в десятках мест. Северное полушарие изобилует известняковыми отложениями, которые в нижних слоях перекристаллизуются в песчаник и мрамор, а еще глубже залегает базальтовый слой. Эта твердая порода выстилает всю планету. Поскольку люди редко проникали вглубь, если не считать бурения нефтяных скважин, геологи были уверены, что базальтовый слой – сплошная твердая масса. А теперь в ней обнаружился лабиринт коридоров, охватывающий всю планету. Проходы тянулись на тысячи миль. Предполагалось даже, что они продолжаются и под Мировым океаном.

Прошло девять месяцев. С каждым днем военные проникали все глубже, узнавали все больше. Резко возросло финансирование Инженерного корпуса США и Морского строительного батальона. Им поручили укрепление туннелей, разработку новых транспортных систем, проходку шахт и бурение скважин, строительство подъемников, возведение подземных лагерей. Они даже строили подземные автоангары – на глубине три тысячи футов. К пещерам подводились дороги. Танки, армейские вездеходы «Хамви», грузовики волокли под землю артиллерию, людей и продовольствие.

Сотни международных отрядов проводили в глубинах полгода и больше. У новобранцев появились новые тренировочные полигоны. Морпехи смотрели учебные фильмы компании «Юнайтед Майнс Уокерс» про основные технологии крепления горных выработок и про обращение с карбидными лампами. Везде набирали людей для обучения ночной снайперской стрельбе и спуску по веревке вслепую. Фельдшеры и студенты-медики зубрили литературу про болезнь Вейля, про гистоплазмоз, вызываемый вирусом, содержащимся в помете летучих мышей, про тропическую пещерную болезнь. Никому из них не сказали, для чего это нужно. А потом однажды их возьмут и отправят во мрак.

На трехмерных картах субтерры – или подземья – все дальше и дальше расползались под Европой, Азией и Соединенными Штатами разноцветные червяки коридоров. Младшие офицеры сравнивали происходящее с игрой «Подземелья и драконы», разве что драконов не было. Состарившиеся на военной службе старшины не могли поверить в такую удачу – ну просто Вьетнам без вьетнамцев! Враг – плод воображения некоего изуродованного майора. Кроме Бранча, никто не видел демонов с белой, как рыбье брюхо, кожей.

Нельзя утверждать, что «неприятеля» вообще не существовало. Порой обнаруживались признаки обитания – любопытные, непонятные, иногда страшные. Следы говорили о существовании на огромных глубинах удивительного разнообразия видов – от сороконожек и рыб до двуногих существ ростом с человека. Найденный фрагмент кожистого крыла наводил на мысль о подземных летучих созданиях и воскрешал образы черных ангелов из видений святого Иеронима.

Еще не видя врага, ученые окрестили его homo hadalis – человек бездны, хотя им первым пришлось признаться, что они не знают даже, гоминид ли это. В просторечии их называли хейдлами или хедди. Изучение мусора показало, что человекоподобные существа ведут общинный, хотя и полукочевой образ жизни. Вырисовывалась картина сурового, мучительного, буквально беспросветного существования. По сравнению с ней суровый быт крестьян казался настоящей идиллией.

Но кто бы там ни жил – а свидетельства примитивных ремесел на нижних уровнях были неоспоримы, – они пропали начисто. Они не пытались оказывать сопротивление. Не входили в контакт. Не подавали признаков жизни. Зато оставляли полным-полно сувениров. Обработанные куски кремня, кости животных, настенные рисунки, кучи вещиц, стянутых с поверхности, – сломанные карандаши, пустые банки из-под кока-колы, пивные бутылки, старые свечи зажигания, монеты, лампочки. Официально осторожность хейдлов объясняли их отвращением к свету. Солдатам уже не терпелось с ними встретиться.

Военные продолжали продвигаться вглубь и вширь, соблюдая строжайшую секретность. Спецслужбы отводили душу – изымали солдатские письма родным, запрещали воинским частям покидать базы, гоняли представителей СМИ.

Военные экспедиции продолжались десятый месяц. Казалось, новый мир пуст, и правительствам осталось начать освоение субтерры, зарегистрировать свои подземные владения, урегулировать границы. Военный поход обернулся развлекательной прогулкой. Бранч, правда, оставался начеку. Но солдатам надоело таскать оружие. Экспедиции стали напоминать то ли пикники, то ли поиски иголки в стоге сена. Случались травмы – переломы конечностей, укусы летучих мышей. Иногда в пещерах обрушивались коридоры, иногда кто-то оскальзывался. Однако статистика несчастных случаев была меньше обычной. Бранч требовал от солдат бдительности, но даже самому себе начинал казаться занудой.

* * *

И вот молот упал. По всей планете, начиная с 24 ноября 1999 года, солдаты перестали подниматься на поверхность. Вниз отправились поисковые партии. Из них почти никто не вернулся. Тщательно проложенные провода связи оказались обрезаны. Коридоры засыпаны.

Как будто кто-то – в масштабах планеты – дернул за рычаг и все смыл. От Норвегии до Боливии, от Австралии до Лабрадора, от затерянных в глубине баз до неглубоких пещер исчезли целые армии. Позже это назовут децимацией, что означает истребление каждого десятого. Однако статистика событий 24 ноября была совершенно противоположной – едва ли каждый десятый выжил.

Один из древнейших военных приемов. Успокоить врага, заманить, отрубить голову. Причем буквально.

Под территорией Польши на глубине шесть тысяч футов в одном из коридоров обнаружили три тысячи черепов русских, немецких и британских военнослужащих из сил НАТО. На Крите на глубине девять тысяч футов нашли распятых солдат восьми отрядов глубинной разведки и смешанной десантно-диверсионной группы ВВС. Их захватили живыми в разных местах, собрали здесь и замучили до смерти.

Устрашала не только сама расправа, но и кое-что еще. Дело явно не обошлось без централизованного руководства. Все акции были тщательно спланированы и выполнены по чьей-то команде с точностью часового механизма. Кто-то, и возможно не один, организовал грандиозное побоище на пространстве более двадцати тысяч квадратных миль.

Казалось, на землю вторглась раса чужаков.

Бранч не погиб, но лишь потому, что свалился в приступе малярии. Пока его отряды продвигались все глубже, он лежал в лазарете, обложенный брикетами льда, и бредил. Услышав по Си-эн-эн ужасные новости, он решил сначала, что у него галлюцинации. Второго декабря майор почти в беспамятстве слушал обращение президента к народу, передаваемое по всем каналам. Президент был без грима, глаза заплаканы.

– Братья-американцы, – начал он, – мой печальный долг…

И отец нации скорбно поведал о трагедии последней недели: двадцать девять тысяч пятьсот сорок три человека пропали без вести. Половина потерь США за все годы войны во Вьетнаме.

Президент избегал упоминаний о потерях во всем мире, о невообразимой цифре в четверть миллиона солдат.

Потом он сделал паузу. Неловко прокашлялся, пошуршал бумагами, отодвинул их в сторону.

– Ад существует. – Президент поднял подбородок. – Он реален – с точки зрения географии и истории. Ад – у нас под ногами. И там есть жители. И они беспощадны. Беспощадны, – повторил президент, и тут стало видно, как он разгневан. – За последний год в сотрудничестве с другими странами США начали систематическое исследование границ обширных подземных территорий. По моему приказу было выделено сорок три тысячи американских военнослужащих. Разведка подземных рубежей показала, что недра населены неизвестными нам формами жизни. В них нет ничего сверхъестественного. Вы, конечно, спросите: как получилось, что внизу кто-то живет, а мы никогда их не видели? Ответ такой: мы их видели. С начала времен мы догадывались об их существовании. Мы боялись их, создавали религии, слагали стихи. До недавнего времени мы даже и не подозревали, как много о них знаем. Сейчас мы выясняем, как много мы не знаем. Буквально до последних дней считалось, что подземные существа либо вымерли, либо прячутся от наших вооруженных сил. Теперь мы знаем: это не так.

И он замолчал. Оператор начал затемнять кадр. Неожиданно президент заговорил снова.

– И знайте, – сказал он, – мы победим империю мрака. Мы одолеем нашего древнего врага. Мы обрушим наш страшный меч на силы тьмы. И мы восторжествуем. Именем Бога и свободы – мы победим!

Тут же пошло изображение пресс-зала. Перед толпой ошеломленных журналистов стояли пресс-секретарь Белого дома и какой-то тип из Пентагона. Даже в полубредовом состоянии Бранч узнал генерала Сэндвелла – четыре звезды и грудь колесом. «Сукин сын», – пробормотал Бранч в телевизор.

Потрясенная представительница «Лос-Анджелес таймс» спросила:

– Значит, впереди война?

– Войну никто не объявлял, – сказал пресс-секретарь.

– Война с преисподней? – Это уже «Майами геральд».

– Не война.

– Но с преисподней?

– Это нижний слой литосферы. Глубинные области земной коры, испещренные пустотами.

Генерал Сэндвелл оттеснил пресс-секретаря.

– Забудьте то, что, как вам кажется, вы знаете, – заявил он. – Субтерра – всего лишь другое место. Только без света. Там нет неба, нет луны. И время там течет иначе.

Сэндвелл всегда любил выставляться, вспомнил Бранч.

– Вы послали туда подкрепление?

– Сейчас мы просто выжидаем. Никто пока не спускается.

– Генерал, нас ожидает вторжение?

– Нет. – Сэндвелл говорил уверенно. – Все выходы блокированы.

– А эти существа? – Репортер «Нью-Йорк таймс», казалось, даже обиделся. – Мы говорим о чертях с вилами? Есть ли у них рога, копыта и хвосты, крылья? Опишите этих монстров, генерал.

– Вы только что описали, – сказал Сэндвелл в микрофон. Ему явно понравилось слово «монстры». СМИ уже начинают чернить противника. – Последний вопрос, пожалуйста.

– Генерал, вы верите в дьявола?

– Я верю в победу. – Генерал оттолкнул микрофон и быстро вышел из зала.

Бранч снова и снова погружался в лихорадочные кошмары. На соседней кровати лежал молоденький новобранец со сломанной ногой. Он непрерывно щелкал пультом, перескакивая с канала на канал. Просыпаясь среди ночи, Бранч всякий раз видел следующий этап развития хаоса.

Наступил день. Местные корреспонденты уже взяли себя в руки. Им удавалось подавить истерию в голосе и придерживаться текста. «В настоящее время у нас очень мало информации», «Пожалуйста, не отключайтесь», «Сохраняйте спокойствие». Внизу экрана постоянно ползла строка с сообщениями об открытых церквях и синагогах. На правительственном сайте вывесили обращение к родственникам пропавших солдат. Фондовая биржа обвалилась. Повсюду – адская смесь горя, ужаса и мрачного энтузиазма.

Наверху стали появляться выжившие. В военные госпитали поступали израненные солдаты; они по-детски лепетали о монстрах, вампирах, людоедах и прочих страшилищах. Не зная даже, как описать увиденных внизу чудовищ, люди заимствовали слова из религиозных преданий и книг-страшилок. Китайские солдаты говорили о драконах и демонах. В Арканзасе видели Вельзевула и Чужих.

Сила тяжести оказалась сильнее человеческих обычаев. В последующие после великой децимации дни не было никакой возможности поднять на поверхность все тела – только для того, чтобы опять зарыть их на глубину шесть футов, как не было и возможности копать общие могилы в пещерах. Солдаты просто сложили тела в боковых туннелях, взорвали проходы и отступили на поверхность. Отслужили лишь несколько панихид; на гробах, покрытых звездно-полосатыми флагами, были завинченные крышки с надписью «Не вскрывать!».

Федеральному агентству по чрезвычайным ситуациям поручили обучать население правилам гражданской обороны. Не имея достоверных сведений о характере угрозы, агентство откопало где-то древние – семидесятых годов – инструкции о том, как вести себя в случае ядерной атаки, и выдало их губернаторам, мэрам и городским советам.

Включить радио, запастись продуктами, водой, к окнам не подходить, сидеть в подвале и молиться.

В предвидении грядущих событий люди опустошили продовольственные и оружейные магазины. Наследующую ночь, когда стемнело, телевизионщики показывали национальную гвардию, патрулирующую автомагистрали и неблагополучные районы. Все объездные дороги перекрыли, водителей останавливали и отбирали оружие и спиртное. Наступили сумерки. По небу рыскали военные и полицейские вертолеты, освещая самые опасные места.

Первым, что не удивительно, начал Лос-Анджелес. Затем присоединилась Атланта. Стрельба, грабежи. Насилие. Озлобленные толпы. Словом, полный набор.

Потом Детройт, Хьюстон, Майами, Балтимор. Национальной гвардии было приказано наблюдать, но не вмешиваться.

Затем вспыхнули пригороды, и к этому никто оказался не готов. От Силиконовой долины до Силвер-спринг смирные обыватели, просиживающие штаны за компьютерами, вдруг сорвались с цепи. Откуда-то всплыли пистолеты, подавляемая годами зависть, ненависть. Средний класс просто взорвался. Началось с телефонных звонков из дома в дом, с постепенного осознания – а сначала никто и верить не хотел, – что смерть затаилась чуть ли не под ногами. Многим вдруг приспичило устраивать разборки. Стрельба, насилие – даже обитатели городских трущоб от них приотстали. Впоследствии командиры отрядов национальной гвардии только и могли сказать, что не ожидали такой дикости от людей, которые по выходным подстригают свои газоны.

Бранч смотрел телевизор, и ему казалось, что настал конец света. Для многих людей так и было. Когда взошло солнце, оно осветило картину, которой Америка боялась с эпохи бомбы: шестирядные автострады были забиты сплющенными, сгоревшими автомобилями и грузовиками, которые пытались куда-то уехать. Кругом вспыхивали ожесточенные драки. Среди машин рыскали грабители, расстреливая и вырезая целые семьи. Те, кто остался в живых, безнадежно слонялись, изнывая от жажды. Небо заполнил грязный дым. Весь день выли сирены. Вокруг гибнущих городов курсировали вертолеты метеослужб и передвижные телестанции. По всем каналам передавали картины разрушения.

В Сенате руководитель большинства К. К. Купер, наживший себе миллиардное состояние и метивший в президенты, требовал ввести военное положение. Девяносто дней на так называемый период обдумывания и переговоров.

Возражал ему один-единственный человек, темнокожая женщина – несокрушимая Корделия Дженьюэри.

Бранч слушал, как ее техасский протяжный выговор забивает реплики Купера.

– Всего-навсего девяносто дней? – гремела она с трибуны. – Нет, сэр, только не с моей подачи. Военное положение – большой соблазн. Это семена тирании. Убедительно прошу своих уважаемых коллег высказаться против подобной меры!

Голосование прошло с результатом девяносто девять «за» и один «против». Осунувшийся и невыспавшийся президент ухватился за это политическое прикрытие и объявил военное положение. В 13.00 по восточному стандартному времени генералы закрыли Америку. Комендантский час начал действовать в пятницу на закате и продлился до рассвета понедельника. По чистой случайности «период обдумывания» совпал с воскресеньем. Пуританам и не снилось, что предписаниям Ветхого Завета будут следовать с такой точностью: воздержись от дел в посвященный Господу день или тебя убьют на месте.

Мера помогла. Первый спазм ужаса прошел.

Странно, но Америка была благодарна генералам. Дороги очистились. Грабителей расстреливали. К понедельнику разрешили открыть супермаркеты. В среду дети пошли в школу.

Открылись заводы. Идея в том и заключалась, чтобы возобновить нормальную жизнь, чтобы по улицам ездили желтые школьные автобусы, чтобы вернулись в обращение деньги и чтобы страна почувствовала: все возвращается на свои места.

Люди осторожно выбрались из домов и стали очищать дворы от остатков бунта. В пригородах соседи, которые вчера вцеплялись друг другу в глотки или насиловали чужих жен, теперь вместе сгребали лопатами битое стекло. Потянулись процессии мусорных машин. Погода для декабря была чудесная. В сетевых новостях Америка выглядела отлично.

* * *

Человек вдруг отвернулся от звезд. Астрономы стали не нужны. Настало время посмотреть вниз. Всю эту первую зиму целые армии – спешно подкрепленные ветеранами, полицией, охранниками, наемниками – находились у разбросанных входов в нижний мир в состоянии боевой готовности. Нацелив оружие в темноту, солдаты ждали, пока правительства и корпорации наскребут достаточно людей и оружия, чтобы получить численный перевес.

В течение месяца вниз никто не спускался. Президенты компаний, советы директоров, религиозные институты упрашивали военных приступить наконец к реконкисте – так им не терпелось начать исследования. Но погребальный колокол отзвонил уже над миллионом людей, включая целое афганское войско талибов, которое практически ринулось в бездну в поисках своего исламского шайтана. Посылать другие силы командующие предусмотрительно отказались.

Из НАСА откомандировали небольшой отряд роботов; они предназначались для исследования Марса, но им пришлось изучать планету внутри Земли.

Ковыляя на металлических паучьих ногах, машины несли массу датчиков и видеоаппаратуры, разработанной специально для суровых условий далекого мира. Всего роботов было тринадцать, каждый стоил пять миллионов долларов, и хозяева надеялись заполучить их обратно невредимыми.

Шесть пар роботов и один робот без пары отправились под землю в семи различных местах мира. За каждым роботом круглосуточно наблюдало множество ученых. «Пауки» держались хорошо. По мере их проникновения в глубину качество связи ухудшалось. Радиосигналы, рассчитанные на прохождение без препятствий от полюсов и аллювиальных равнин Марса, с трудом пробивались сквозь толщу земли. В каком-то смысле подземный лабиринт был на несколько световых лет дальше, чем Марс. Поступающий сигнал надо было усиливать с помощью компьютера, обрабатывать, расшифровывать. Иногда проходило несколько часов, прежде чем сигнал поступал на поверхность, и несколько дней, прежде чем удавалось разобраться в электронном хаосе. Все чаще и чаще сигналы просто не достигали поверхности.

Геологи и планетологи отказывались верить показаниям приборов. Через неделю электронные «пауки» передали первые изображения людей. На компьютерных экранах появились ультрафиолетовые палочки – человеческие кости, обнаруженные в известняковых дебрях на глубине тысяча двести футов под пещерой Тербилтем в Папуа – Новой Гвинее. Число скелетов могло быть от пяти до двенадцати. На следующий день в Японии, в вулканических породах под пещерой Акиёси, нашли свидетельство того, что на неисследованную глубину заманили множество людей и зверски убили. Под горным массивом Джурджура в Алжире, под рекой Нанцзи в китайской провинции Гуанси, глубоко под пещерами горы Кармель и Иерусалима, в маленьких гротах и огромных залах роботы обнаруживали следы жестоких сражений.

– Скверно, очень скверно, – бормотали очерствевшие наблюдатели.

Тела солдат были раздеты, искромсаны и обезображены. Голов или не было вообще, или они валялись отдельно, кучами, словно шары для боулинга. И, что гораздо хуже, исчезло оружие. Везде и повсюду – только голые трупы, почти скелеты, неведомые, безликие и безымянные. Невозможно определить, кем были эти мужчины и женщины.

Один за другим роботы прекращали передачу. Однако заряд аккумуляторов еще не мог кончиться. И не все «пауки» достигли порога различимости сигнала.

– Хейдлы убивают наших роботов, – доложили ученые.

К концу декабря остался последний «паук»; он одиноко ковылял в таких глубинах, что там, казалось, не может быть никакой жизни.

Глубоко под Копенгагеном «глаз» робота увидел нечто странное – рыболовную сеть. Компьютерные няньки помудрили над своим оборудованием, пытаясь увеличить картинку, но она не изменилась – скрещивающиеся то ли нити, то ли тонкие веревки. «Пауку» дали команду отойти, чтобы получить больший обзор.

Прошел почти целый день, прежде чем пришло следующее изображение – эффект был не меньший, чем от первого снимка обратной стороны Луны. То, что принимали за сетку, оказалось соединенными друг с другом металлическими кольцами. Сетка была на самом деле кольчугой – доспехами древнего скандинавского воина. Скелет викинга, находившийся внутри, давно рассыпался в прах. Здесь дрались насмерть – кольчуга была пришпилена к стене железным копьем.

– Бред какой-то, – сказал кто-то.

Но когда «паук» по команде развернулся, стало видно, что пещера наполнена оружием железного века и пробитыми шлемами. Значит, отряды НАТО, афганские талибы и войска других современных армий не первыми вторглись в глубинный мир и подняли оружие против демонов.

– Что же там делается? – спросил командир центра управления.

Прошла неделя; обрывочные сигналы не принесли ничего, кроме естественных шумов и электромагнитных возмущений от сейсмических толчков. Наконец и этот «паук» прекратил передачу. Подождали три дня, затем начали демонтаж оборудования, и тут появился сигнал. Быстро установили монитор и наконец-то получили долгожданную картинку.

Помехи ослабли. На экране что-то мелькнуло, и в следующий миг он потемнел. Запись прокрутили с замедленной скоростью и тогда смогли разглядеть отдельные фрагменты изображения. У существа на экране было нечто, напоминающее большие рога и обрубок рудиментарного хвоста. Глаза – красные, а может быть, зеленые, в зависимости от светофильтра камеры. И рот, который, должно быть, выкрикивал яростные проклятия или предупреждал своих об опасности – когда существо бросилось на робота.

* * *

Выход из тупика нашел Бранч. Лихорадка у него прошла, и он опять принял командование над тем, что осталось от перебитого батальона. Склонясь над картой, майор пытался понять, где его подчиненные были в роковой день.

– Мне нужно найти моих людей, – сообщил Бранч по рации начальству, однако начальство все это видело в гробу. Майору приказали не высовываться. – Так нельзя, – сказал Бранч, но спорить не стал. Отодвинул рацию, взвалил на плечо многоцелевой портативный комплект и прихватил винтовку.

Бранч прошагал мимо колонны немецких бронетранспортеров, стоящих у входа в пещеру Леонгангер Штайнберг в Баварских Альпах. Он не обратил внимания на крики офицеров, пытавшихся его остановить. Последние рейнджеры, числом двенадцать, следовали за ним, словно черные призраки. Экипажи «Леопардов» только перекрестились.

Первые четыре дня в коридорах была странная пустота, никаких следов сражений, запаха пороха или следов от пуль. Даже горели лампы на стенах и потолке. Неожиданно на глубине четыре тысячи сто пятьдесят метров лампы погасли. Рейнджеры включили налобные фонари. Продвижение замедлилось.

Наконец после семи привалов солдаты узнали, что случилось с их ротой.

Коридор плавно перешел в большой зал. Солдаты свернули налево, и перед ними раскинулось поле боя. Оно походило на пересохший водоем с утопленниками. Тела лежали вповалку, одно на другом, образуя переплетенный узел. Некоторые застыли в таком положении, словно и после смерти продолжали сражаться. Бранч шел впереди; он едва узнавал людей. Повсюду валялись снаряды для армейских винтовок, несколько противогазов и разбитых шлемов. Какие-то изделия грубой работы.

Трупы медленно высыхали, кожа стягивалась на костях.

Согнутые позвоночники, отвисшие челюсти, искалеченные руки и ноги – все, казалось, кричало и стонало перед любопытными, потревожившими покой убитых. Это был тот самый ад, который когда-то уже коснулся Бранча. Гойя и Блейк хорошо знали свой предмет. Исколотые и изрубленные тела вселяли ужас.

Отряд брел через зловещий зал; в руках подрагивали фонари.

– Майор, – прошептал пулеметчик, – посмотрите – глаза…

– Вижу, – ответил Бранч.

Он оглядел сваленные в кучу останки. У каждого трупа были выколоты глаза.

– После сражения на реке Литтл-Бигхорн, – сказал майор, – женщины племени сиу пришли на поле боя и прокололи кавалеристам барабанные перепонки. Солдат ведь, дескать, предупреждали, что не нужно преследовать индейцев, вот им и прокололи уши, чтобы в следующий раз были внимательнее.

– Похоже, всех перебили на месте, – жалобно произнес кто-то из молодых.

– И ни одного хедди не видно, – сказал другой.

– Смотрите внимательно, – потребовал Бранч. – Собирайте именные жетоны. По крайней мере, сообщим наверх имена.

Некоторые трупы облепила масса полупрозрачных насекомых и белых мух. На других вылезла какая-то плесень, разъедающая плоть до самых костей. В одном желобе мертвые тела покрылись наплывами известняка и стали частью пола. Словно их поглотила сама земля.

– Майор, – позвал кто-то, – посмотрите!

Бранч последовал за солдатом к крутому выступу, где трупы были сложены аккуратно бок о бок в длинный ряд. В свете десятка фонарей рейнджеры увидели, что тела обмазаны красной охрой и обсыпаны белыми блестящими конфетти. Почти красивое зрелище.

– Хедди? – выдохнул рейнджер.

Тела, покрытые охрой, были телами врагов. Бранч взобрался на выступ. Вблизи белые конфетти оказались зубами. Их были сотни, тысячи, и это были человеческие зубы. Он поднял один – клык со следами от камня, которым его выбили из какого-то солдатского рта. Бранч осторожно положил зуб на землю.

Головы воинов-хейдлов покоились на человеческих черепах. А в ногах лежали приношения.

– Мыши, что ли? – удивился сержант Дорнан. – Сушеные?

Их было огромное количество.

– Нет, – сказал Бранч. – Пенисы.

Хейдлы были разного роста. Некоторые – выше людей. Узкоплечие, как африканцы-масаи, они казались нелепыми рядом со своими малорослыми кривоногими товарищами.

У многих на руках и ногах вместо ногтей были странные когти. Если бы не обточенные зубы и не странные колпачки из резной кости на пенисах, они почти не отличались бы от людей, этакие крепыши полузащитники.

Среди хейдлов оказалось пять худых женственных фигур, изящных, стройных, но явно мужских. На первый взгляд они показались Бранчу подростками, однако лица, покрытые слоем охры, были не моложе, чем у других. Эти пятеро имели черепа необычной формы – сплюснутые, словно в детстве они носили специальную повязку. Именно у них сильнее всего выступали клыки, у некоторых длинные, как у бабуинов.

– Нужно взять с собой несколько тел, – сказал Бранч.

– А для чего они нам, майор? – спросил рейнджер. – Они же плохие парни.

– Ага. И мертвые, – поддакнул его товарищ.

– В качестве доказательства. Начнем наконец их изучать, – пояснил Бранч. – Мы сражаемся с чем-то, чего никогда не видели. С ночным кошмаром.

До сих пор военным США не удалось добыть ни одной особи противника. Ливанская организация Хезболла заявила, что им удалось взять хейдла в плен живьем, но никто этому не верил.

– Не буду я их трогать. Настоящий черт, посмотрите-ка!

Они и вправду больше походили на чертей, чем на людей.

Какие-то животные, покрытые наростами. «Совсем как я», – подумал Бранч. Ему трудно было смириться с тем, что существа с коралловыми наростами-рогами так напоминают людей. Некоторые их них, казалось, готовы когтями прорываться назад к жизни. Бранч не винил своих подчиненных за суеверный страх.

И тут все услышали сигнал. Скребущий звук шел из груды трофеев. Бранч аккуратно подцепил и вытащил из кучи фотографий, наручных часов и обручальных колец портативную рацию. Три раза нажал на кнопку передачи и услышал ответный троекратный сигнал.

– Там кто-то есть, – сказал один из рейнджеров.

– Да. Вот только кто?

В тишине под ногами хрустели зубы.

– Назовите себя, прием, – сказал Бранч в рацию.

Все ждали. Ответивший явно был американцем.

– Здесь так темно, – простонал он. – Не бросайте нас!

Бранч опустил рацию на землю и отвернулся.

– Погодите-ка, – вмешался пулеметчик. – Это вроде Скоупа голос. Я его знаю. Только неизвестно, где он находится.

– Тихо, – прошептал Бранч, – зато они знают, что мы здесь.

И рейнджеры побежали.

Они неслись по темным коридорам, словно рабочие муравьи, катящие перед собой огромные белые яйца. Только это были не яйца – пятна света от налобных фонарей казались большими светлыми шарами. Вчера, тринадцатого, их уже осталось только восемь. Остальные сгинули – и люди – угасшие души, – и их белые шары. Оружие попало в руки врага. У одного из оставшихся, сержанта Дорнана, были сломаны ребра.

Рейнджеры двигались без остановки пятьдесят часов и только иногда стреляли назад, в темноту. Наконец бежавший позади всех Бранч шепотом приказал:

– Развернуться цепью!

Все выстроились – от самого сильного до раненого. Тут, где коридор разветвлялся, рейнджеры сделали привал. Здесь они уже проходили. Три оранжевые полосы, нанесенные на древнюю стену флуоресцентной краской из баллончика, показались родными. Солдаты сами их начертили – отметили место своей третьей стоянки. До выхода оставалось не больше трех дней пути.

Известняковую тишину прорезал тихий вздох сержанта Дорнана. Раненый сел и, не выпуская оружия, положил голову на камень. Остальные принялись готовиться к последнему привалу.

Удачная засада была единственной надеждой на спасение. Если она не сработает, никто из них не увидит больше солнечного света, к которому сейчас свелись все их религиозные помыслы. Да славится сияние дня.

Двое погибших, трое пропавших без вести, у Дорнана переломаны ребра. И, черт побери, автоматическая пушка производства «Дженерал электрик» с полным комплектом боеприпасов. Ее увели у рейнджеров прямо из-под носа. Терять такое оружие нельзя. Мало того что отряд лишился огневого превосходства, так еще однажды каких-нибудь смельчаков вроде них встретят тут стеной огня из американской пушки.

А сейчас их кто-то быстро догонял. На всем пути отступления отряд оставлял микрофоны, от которых теперь поступали сигналы. Враги двигались почти бесшумно, словно змеи: несмотря на усиленный сигнал, их почти не было слышно, – но притом с большой скоростью. Иногда они прикасались к стенам. Иногда разговаривали, однако их хрюканье не напоминало ни один известный язык.

Девятнадцатилетний капрал присел на корточки возле своего рюкзака; пальцы у него дрожали. Подошел Бранч.

– Не слушай, Вашингтон, – сказал он, – не пытайся их понять.

Испуганный юнец поднял глаза. Начиналась история Франкенштейна. Их Франкенштейна. Бранч знал этот взгляд.

– Они близко. Не раскисать!

– Так точно, сэр.

– Ситуация поправима. Мы возьмем все под контроль.

– Так точно, сэр.

– Значит, так, сынок. Теперь мины. Сколько у тебя «клейморов»?[8]

– Три. И все.

– Большего и желать нельзя, верно? Одна здесь, одна там. Отлично управимся.

– Так точно.

– Остановим противника здесь. – Бранч слегка повысил голос, чтобы слышали и другие. – Тут будет рубеж. И все. Потом отправляемся домой. Мы уже почти вышли. Можете доставать крем для загара.

Шутка всем пришлась по вкусу. Кроме самого майора, в отряде были только темнокожие. Крем для загара, здорово!

Бранч двигался вдоль линии от одного бойца к другому, ставя мины, определяя каждому сектор обстрела. Он готовил засаду тщательно, как паук, плетущий свою паутину. Жуткое место. Даже если не думать об этих стенах, что вдруг начинают пестреть рисунками, о непонятных изваяниях, о неожиданных обвалах и наводнениях, окаменевших скелетах, минах-сюрпризах. Даже если здесь воцарится мир, оно все равно останется страшным. Стены пещеры свели вселенную к размерам крошечного шарика, а тьма швырнула его в свободное падение. Закрой глаза – и сойдешь с ума в этом хаосе.

Майор видел, что все устали. Связи с поверхностью не было уже две недели. Даже будь у них связь, они не смогли бы вызвать сюда подкрепление или артиллерию либо потребовать эвакуации. Рейнджеры были глубоко, одни, и окружены чудовищами, частично воображаемыми, частично настоящими.

Бранч остановился перед доисторическим изображением бизона. Из спины животного торчали копья, внизу валялись внутренности. Он умирал, но умирал и охотник, который его поразил. Тонкая фигурка, пронзенная длинными рогами, опрокинулась на спину. Охотник и жертва, по духу одно и то же. Бранч поставил последнюю мину, отогнув специальные опоры, к самым ногам бизона.

– Майор, они приближаются.

Бранч огляделся. Это радист: на голове у него наушники. Майор еще раз проверил, все ли в порядке, прикинул направление действия мин – где шарики поразят насмерть, где могут задеть на излете, а в какие ниши не попадут вообще.

– По моей команде, – предупредил он. – Не раньше.

– Знаю.

Это все знали. Трех недель, проведенных под командой Бранча, вполне хватило, чтобы усвоить его уроки.

Радист выключил фонарь. Другие солдаты, стоящие на развилке, тоже выключили налобные фонари. Бранч почувствовал, как их затапливает тьма. Оружие все навели заранее. Каждый солдат на своем посту мысленно представил цепочку взрывов. Слева направо. Сейчас они слепы из-за темноты, но и яркий свет их тоже ослепит. Дульное пламя – еще одна помеха зрению. Лучше всего притвориться, что все видишь, и позволить отыскать цель своему воображению. Закрыть глаза и проснуться, когда все кончится.

– Еще ближе, – прошептал радист.

– Знаю, – отозвался Бранч.

Он услышал, как радист осторожно снял и отложил в сторону наушники и взял оружие.

Вражья свора двигалась, конечно, по одному. Коридор тут был в форме трубы, размером как раз по росту человека. Первый противник миновал бизона, затем еще двое. Бранч мысленно за ними следил. Они шли босиком, и, когда первый замедлил шаг, второй тоже замедлил.

«А что, если они учуяли наш запах?» – забеспокоился Бранч, однако не сказал ни слова. От выдержки зависело многое. Нужно подождать, пока все войдут, потом закрыть дверь. Бранч был готов взорвать мины, если кто-нибудь из солдат не выдержит и откроет огонь.

От противника несло немытым телом, какими-то минералами, псиной, сухим калом. Что-то скребло по стенам. Бранч почувствовал, что развилка заполнена. Не по звуку, а по состоянию воздуха. Воздух хоть и немного, но изменился. Дыхание и движение тел создало небольшие завихрения. Двадцать или тридцать, прикинул Бранч. Божьи создания, быть может. Пора.

– Время, – сказал он и согнул детонатор.

«Клейморы» одновременно раскрылись бледными фонтанами дроби. Шарики смертельным шквалом осыпали камень. Вступили восемь винтовок – солдаты поливали огнем чертовых тварей. Вспышки дульного пламени обжигали Бранчу пальцы, которыми он прикрывал глаза. Майор закатил глаза под лоб, чтобы защитить зрение, но вспышки все равно мешали. Не слепой и не зрячий, разливал он стаккато выстрелов.

Повисший в тесном коридоре запах пороха наполнял легкие. У Бранча заколотилось сердце. Он узнал свой голос среди других вопящих голосов. «Помоги мне, Господи», – молился майор над своей винтовкой.

Из-за грохота стрельбы Бранч понял, что у него кончились патроны, только когда перестал чувствовать плечом отдачу. Он дважды менял обойму. На третьей остановился, чтобы оценить результаты.

Слева и справа его парни, не переставая, палили в темноту.

Хотелось ли ему услышать, как враг молит о пощаде? Или стонет? Вместо этого Бранч услышал смех. Смех?!

– Прекратить огонь! – приказал он.

Его не послушались. Разгоряченные солдаты расходовали обойму за обоймой, перезаряжались и снова стреляли.

Бранч крикнул еще раз. Один за другим они прекратили огонь. Эхо выстрелов клокотало даже в жилах. Запах крови и каменной пыли щекотал ноздри. Чувствовался даже его вкус. Смех не прекращался, такой странный, звонкий.

– Включить свет, – поспешно сказал Бранч, пока его слышали. – Перезарядить оружие, быть наготове. Сначала стрелять, потом разбираться. Полная бдительность, парни.

Загорелись налобные фонари. Коридор был затоплен белым дымом. Наскальные рисунки забрызгала свежая кровь. А внизу лежало кровавое месиво. Наваленные расплывчатой массой тела. От крови шел пар, еще больше увеличивая влажность воздуха.

– Мертвый. Мертвый, мертвый, – говорил солдат.

Кто-то хихикнул. То ли хихиканье, то ли рыдание. Солдаты смотрели на свою работу. Это – дело их рук.

С винтовками в дрожащих руках, как зачарованные, приблизились рейнджеры к своим еще теплым жертвам. «Наконец-то, – подумал Бранч, – я увижу глаза падших ангелов». Поменяв обойму, он внимательно посмотрел в верхний туннель – не прячется ли там кто, затем поднялся на ноги. Так же осторожно обошел зал, посветил в левое ответвление, затем в правое. Пусто. Пусто. Они положили весь личный состав противника. Никто не пытается сопротивляться. Никаких кровавых следов в обратном направлении. Стопроцентное попадание.

Рейнджеры полукругом обступили убитых. Замерли над кучей тел, светя в середину. Бранч протиснулся поближе. И, как и его солдаты, замер.

– Ни фига себе! – угрюмо пробормотал кто-то.

Другие тоже не хотели верить глазам.

– Эти-то здесь откуда? Какого хрена они тут делают?

Только теперь Бранч понял, почему враги умерли так смиренно.

– Господи! – выдохнул он.

На полу лежало два десятка, а то и больше тел. Голых, жалких и – человеческих. Оружия не было.

Даже по изувеченным пулями и шрапнелью трупам было видно, какие они изможденные. Никакого мяса – одни ребра выпирают из-под татуированной кожи. Лица – настоящая иллюстрация голода. Торчащие скулы, ввалившиеся глаза. Руки и ноги покрыты язвами. Жилистые руки, тонкие, как у детей. Седалища покрыты засохшим калом. Объяснение всему этому могло быть только одно.

– Пленники, – сказал Вашингтон.

– Пленники? Что же – мы убили пленников?

– Да, – подтвердил Вашингтон. – Они были в плену.

– Нет, – возразил Бранч, – в рабстве.

Воцарилось молчание.

– В рабстве? Какие могут быть в наше время рабы?

Бранч показал на клейма, на следы побоев, на веревку, связывающую их шеи.

– Ну, точно пленники. Заключенные, а не рабы.

Вашингтон держался, словно специалист по вопросам рабства.

– Видите – следы на плечах и спине?

– И что?

– Эти ссадины от переноски грузов. Заключенные, пленники, рабы – называйте как угодно.

Теперь и другие заметили. Слова Бранча заставили их попятиться.

Перепуганные, они ходили среди дыма и трупов на цыпочках. Большинство погибших оказались мужчинами. Кроме веревки, идущей от шеи к шее, на многих были кожаные кандалы. У других – железные. У некоторых в ушах висели подобия бирок или были надрезаны мочки – так ковбои помечают скот.

– Ну ладно, рабы. А где тогда хозяева?

Все немедленно согласились:

– Должны же быть хозяева. Должен быть какой-то надсмотрщик или погонщик.

Солдаты продолжали осматривать груду тел, постигая ужас случившегося и не допуская мысли, что рабы сами могли держать себя в рабстве. Они осматривали один труп за другим, однако хозяина-хейдла так и не нашли.

– Не понимаю ничего. Ни еды, ни воды. Как они вообще выжили?

– Мы же проходили мимо источников.

– Ну ладно, вода. Но рыбы я что-то не видал.

– Смотрите-ка, вот! Вяленое мясо.

Один из рейнджеров поднял длинный кусок сушеного мяса. Оно больше напоминало содранную с дерева кору или заскорузлую кожу. Потом нашлись еще такие же куски, спрятанные за кандалы или сжимаемые в руках.

Бранч рассмотрел один, согнул, понюхал.

– Не знаю даже, что это такое, – сказал майор.

Но – он знал. Человеческое мясо.

Это был грузовой караван, поняли солдаты, правда шедший порожняком. Неизвестно, куда тащились пленники, но куда-то точно тащились, и довольно далеко. Как заметил Бранч, истощенные тела имели на плечах и спинах синяки от лямок – такие узнает любой солдат – от долгого ношения тяжелой поклажи.

В мрачном гневе рейнджеры топтались среди мертвых. На первый взгляд казалось, что большинство погибших – из Центральной Азии. Это объясняло их странный язык.

«Афганцы?» – предположил Бранч.

Для его солдат они были братья и сестры. Рейнджерам найдется, о чем подумать.

Итак, противник пользуется вьючными животными. Пришли сюда из Афганистана? Но над ними – Бавария. Двадцать первый век. Вывод – ужасающий. Если враг способен провести так далеко караван рабов, то он в силах провести и войска… прямо под ногами у человека. Пройти насквозь огромные территории. В таких условиях верхний мир оказывается слепцом, беззащитным перед вооруженным грабителем. Враг может появиться в любой момент и откуда угодно, подобно кротам или муравьям.

Впрочем, разве это новость? Кто скажет, что дети бездны с самого начала не врывались в жизнь людей? Не брали их в рабство, не похищали их души, не вторгались в наши пределы? И все же новость не укладывалась у Бранча в голове.

– Смотрите, я его нашел! – крикнул пулеметчик из-за кучи тел.

Стоя по колено в кровавых ошметках, он направил свой фонарь и винтовку на что-то, лежащее на земле.

– Точно, вот он. Главный у них. Нашел-таки я ублюдка!

Бранч и прочие тут же обступили находку. Несколько раз толкнули, попинали ногами.

– Мертвый, стопроцентно, – заявил бывший студент-медик.

Он пощупал у мертвеца пульс и теперь вытирал пальцы. Это всех успокоило. Люди придвинулись ближе.

– А он покрупнее остальных.

– Обезьяний царь.

Две руки, две ноги; длинное гибкое тело переплелось с соседними. Труп покрывала запекшаяся кровь, судя по ранам – собственная. Рейнджеры внимательно его разглядывали, держа на мушке.

– Шлем, что ли, такой?

– Змеи. У него из головы растут.

– Не, это дреды. То ли от грязи затвердели, то ли еще от чего…

Волос, действительно очень грязных и спутанных, хватило бы на целый выводок Медуз горгон. Трудно сказать, были ли среди жестких прядей костяные наросты, но так или иначе выглядел хейдл отвратительно. Татуировки, железное кольцо на шее – как у настоящего демона. Он был выше, чем существа, которых Бранч видел в Боснии, и казался несравнимо крепче других убитых. Однако Бранч ожидал чего-то другого.

– Упакуйте его, – приказал майор, – и выбираемся отсюда.

Вашингтон нетерпеливо приплясывал, словно чистокровная скаковая.

– Нужно в него выстрелить!

– Для чего это тебе, Вашингтон?

– Просто нужно, и все. Он вел всех остальных. Он и есть злодей.

– Хватит уже, – сказал Бранч.

Бормоча, Вашингтон сильно пнул тело куда-то в область сердца и отвернулся. Крупная грудная клетка шевельнулась, точно просыпающийся зверь, сделала глубокий вдох, потом еще один. Вашингтон услышал дыхание и забарахтался среди трупов, крича остальным:

– Он живой! Приходит в себя!

– Не стрелять! – заревел Бранч. – Не стрелять в него!

– Они не умирают, майор, смотрите!

Существо начало шевелиться.

– Не теряйте рассудка! – потребовал Бранч. – Давайте не будем спешить. Посмотрим. Он мне нужен живой.

До поверхности уже недалеко. Если повезет, они поднимутся наверх с живой добычей. А если придется трудно, всегда успеют разделаться с пленником.

Бранч продолжал его разглядывать.

Каким-то образом хейдл избежал массированного огня, направленного прямо в гущу толпы. Бранч расположил «клейморы» таким образом, что каждый противник должен был получить свою порцию. Наверное, этот услыхал что-то, чего не слышали остальные, и в решающий момент успел увернуться. Обладая такой реакцией, хейдлы вполне могли прятаться от людей в течение всей истории.

– Он над ними главный, точно он, – сказал кто-то. – Больше тут некому.

– Возможно, – ответил Бранч.

Солдатам явно не терпелось рассчитаться.

– Сами же видите. Посмотрите.

– Застрелите его, майор, – настаивал Вашингтон. – Все равно он умирает.

Хватило бы одного слова майора. Более того, достаточно было молчания. Стоит Бранчу отвернуться, и все будет кончено.

– Умираю? – спросило существо, открыло глаза и посмотрело на солдат.

Не отскочил только Бранч.

– Рад познакомиться, – произнесло существо.

Губы поднялись, обнажив белые зубы. Улыбка создания, у которого, кроме улыбки, ничего не осталось.

Затем существо засмеялось – тем самым смехом, который они слышали раньше. Его веселье казалось неподдельным. Оно смеялось над ними, над собой, над своими страданиями, над опасностью, над вселенной. Подобной дерзости Бранчу видеть не приходилось.

– Застрелите его! – сказал сержант Дорнан.

– Нет! – приказал Бранч.

– Да ладно вам, – откликнулось существо. Произношение у него было как у жителя Вайоминга или Монтаны. – Пусть стреляют, – и перестало смеяться.

Раздался щелчок – кто-то вставил обойму.

– Нет, – повторил Бранч. Он опустился на колени. Монстр и еще один монстр. Взял в руки медузообразную голову. – Кто ты? Как тебя зовут? – В этот момент майор был похож на священника, принимающего исповедь.

– Он разве человек? Такой же, как мы? – забормотал кто-то.

Бранч приподнял голову раненого и посмотрел ему в лицо – лицо оказалось моложе, чем он ожидал. И тут рейнджеры увидели то, чего не было на других пленниках. У самого основания шеи висело железное кольцо, вделанное в позвоночник. Один рывок за кольцо – и он покойник. Люди испытали потрясение. Какой, должно быть, волей он обладает, если ее потребовалось ломать вот таким, немыслимым образом.

– Кто ты? – повторил Бранч.

Из глаза выкатилась слеза. Человек пытался вспомнить. Он произнес свое имя, словно отдал оружие. Говорил он так тихо, что Бранчу пришлось повторить для остальных:

– Его зовут Айк.

6

Бумажная посуда

Раньше всего ты запомни: повсюду земные пронизаны недра

Множеством полых пещер, что немало в себе заключают

Пропастей, скал и зеркальных озер и подземных потоков,

Что свои воды стремят по камням и по скалам, волнами вздымаясь.

Тит Лукреций Кар. О природе вещей

Под озером Онтарио

Три года спустя

Бронированный вагон замедлил скорость до тридцати километров в час и выполз из узкого, как нора, подземного туннеля в гигантский грот, где располагался лагерь «Елена». Дорога поднималась вдоль гребня каньона, потом спускалась на самое дно. Айк бродил взад-вперед по вагону, перешагивая через пятна крови, изможденных людей и военное снаряжение. Он был неутомим и опять рвался в бой.

Через лобовое стекло виднелись огни лагеря. Через заднее – грязное обстрелянное жерло туннеля. И сердце Айка разрывалось надвое – между будущим и прошлым. Потому что семь жутких недель их взвод гонялся за хейдлами, за этим ужасом, в коридоре, пересекающем самый глубокий железнодорожный узел. Потому что четыре недели из семи люди держали палец на спусковом крючке. Самые глубокие линии должны были контролироваться коммерческими службами безопасности, но государственные военнослужащие тоже оказались при деле. И принимали на себя удары. Теперь солдаты ехали в новехоньком автоматическом вагоне с креслами из красного пластика; в ногах у них валялось грязное снаряжение, тут же на полу умирал солдат.

– Приехали, – сказал Айку один из спутников.

– Поздравляю, – ответил Айк. И добавил: – Лейтенант.

Это походило на обратный пас. Люди вернулись в свой мир, но Айку и тут не было мира.

– Послушай, – тихо начал лейтенант Мидоуз, – то, что случилось… может, мне и не нужно об этом докладывать. Просто извинишься при всех…

– Ты меня прощаешь? – фыркнул Айк.

Усталые рейнджеры вскинули головы. Мидоуз сузил глаза, Айк вытащил горнолыжные очки с почти черными стеклами. Он нацепил дужки на уши и опустил очки на грубую татуировку, что пересекала все лицо – от лба через щеки до самого подбородка. Отвернулся от придурка и сощурился, глядя в окно на лежащую перед ним огневую позицию.

«Небо» над лагерем прорезали искусственные молнии. Множество мечущихся лазерных лучей образовывали острый купол в милю шириной. Вдалеке мигали стробоскопы. Дреды Айка – он обрезал их до плеч – тоже частично прикрывали глаза, но этого было недостаточно. Айк, такой сильный в подземной тьме, здесь терялся.

Военные городки напоминали Айку разбитое судно в Арктике – приближается зима, и понимаешь, что навигация здесь короткая. Именно так и здесь, внизу, – в одном месте нельзя оставаться подолгу.

Каждый коридор, каждый туннель, каждую щель в высоченных стенах грота заливал свет, и все же в «небе» над лагерем мелькали крылатые животные. Иногда они уставали и спускались вниз – отдохнуть или поесть – и мгновенно сгорали в лазерном куполе. Крутые пятидесятиметровые навесы с каркасами из титанового сплава защищали рабочие и жилые помещения от обвалов, а заодно и от останков сгоревших животных. Издалека лагерь казался скоплением огромных соборов.

Конвейерные ленты, тянущиеся к боковым туннелям, лифтовые шахты, разнообразные вентиляционные трубы, выступающие из потолка, пелена смога – место походило на ад, и этот ад был создан руками человека.

По конвейеру ползли в глубину продукты, оборудование, боеприпасы, обратно – руда.

Вагон подошел к воротам и остановился, рейнджеры гуськом вышли из вагона – они даже растерялись от ощущения безопасности. Люди жаждали поскорее очутиться внутри, за колючей проволокой, наброситься на холодное пиво, горячие гамбургеры и завалиться спать.

Что до Айка, он предпочел бы присоединиться к новому отряду. Хоть сию минуту.

К вагону бежали запоздавшие санитары с носилками; проходя через ворота, освещенные дуговыми лампами, они показались белыми, как ангелы. Айк опустился на колени возле раненого, потому что это следовало сделать и потому что ему нужно было взять себя в руки. Свет расположили таким образом, чтобы, освещать все происходящее и убивать все, что можно убить светом.

– Понесли, – сказал санитар, и Айк отпустил руку юноши.

В вагоне он остался один. Рейнджеры друг за другом прошли через ворота, превращаясь во взрывы слепящего сияния.

Айк встал перед воротами, борясь с желанием ринуться обратно в темноту. Побуждение было таким сильным, что он испытывал боль, словно от раны. Мало кто понимал его. Айк как будто впал в манихейство – для него существовали только свет и тьма. И никаких оттенков серого.

С негромким криком Айк прижал к глазам ладони и побежал через ворота. Выбеленный светом, он казался прозрачным, как воспаряющая душа. Проходить здесь было с каждым разом труднее.

За колючей проволокой и мешками с песком Айк замедлил пульс и прочистил легкие. В соответствии с распорядком вынул обойму, расстрелял оставшиеся патроны в ящик с песком, показал личный знак часовым в пуленепробиваемой форме.

«Лагерь «Елена», – гласила надпись на доске. Кто-то давно зачеркнул слова «Черные лошади» и вывел «Волкодавы».[9] Это, в свою очередь, тоже было зачеркнуто и сверху написано еще с полдюжины названий других подразделений. Единственная постоянная надпись гласила: «– 16 232 фута».

Согнувшись под тяжестью снаряжения, Айк тащился мимо солдат в формах «ниндзя» – черный камуфляж для подземных действий; кто не при исполнении, были в армейских свитерах, в тренировочных брюках. Но куда бы ни шли солдаты – на тренировку, на мессу, поиграть в баскетбол, в гарнизонный магазин проглотить пару пирожных или выпить соку, – у всех и каждого с собой были винтовка или пистолет – про бойню двухлетней давности никто не забыл.

Из-под своих висящих, как веревки, дредов Айк косился на гражданских, которых тут становилось все больше. В основном сюда ехали шахтеры и строители, встречались наемники и миссионеры – передовой отряд колонизации. Когда Айк уезжал – два месяца назад, – их было лишь несколько десятков, теперь, кажется, стало больше, чем солдат. И конечно, они вели себя с высокомерием большинства.

Айк услышал звонкий смех и вздрогнул, увидев троих проституток, на вид лет под тридцать. У одной была не грудь, а настоящие волейбольные мячи. Впрочем, она удивилась при виде Айка гораздо больше. Соломинка, через которую она тянула какой-то напиток, выскользнула из розовых губ, и женщина изумленно уставилась на него. Айк отвернулся и поспешил убраться.

Лагерь рос, и очень быстро. Как сотни подобных поселений во всем мире, этот рост характеризовался не только появлением новых кварталов и поселенцев; о многом говорили используемые материалы. Здесь царил бетон. Дерево считалось роскошью. Развитие производства металлопроката требовало времени, а также наличия вблизи необходимых руд. А бетон нужно лишь взять – выскрести из пола или стен. Дешевый, удобный, прочный цемент был самым ходовым материалом и питал дух первопроходчества.

Айк вошел в сектор, где два месяца назад жили рейнджеры. Теперь все – полосу препятствий, и башню для тренировок по спуску, и полигон для стрельб – прибрали к рукам поселенцы, наводнившие лагерь. Чего тут только не было – палатки, навесы, цыганские шатры. Гул голосов и дикая музыка обрушились на Айка, словно жуткая вонь.

Единственное, что напоминало о бывшем штабе подразделения, – два блока-кабинета, скрепленные скотчем. Потолок у них был из картона. Айк прислонил рюкзак к стене, посмотрел на бродивших кругом работяг и головорезов и решил взять его внутрь. По-дурацки себя чувствуя, постучал в картонную стену.

– Войдите! – рявкнули оттуда.

Бранч говорил с кем-то через портативный компьютер, кое-как установленный на коробки с консервами; с одного боку валялся шлем, с другого – винтовка.

– Элиас! – приветствовал его Айк.

Бранч радости не выказал. Его маска из шрамов и рубцов сморщилась в брюзгливую гримасу.

– А, блудный сын! – сказал он. – А мы как раз о тебе говорили. – И майор повернул ноутбук.

Теперь Айк мог видеть лицо на экране и сам находился в поле зрения видеокамеры. На связи был Джамп Линкольн, один из бывших товарищей Бранча по воздушно-десантным войскам, а теперь офицер, начальник лейтенанта Мидоуза.

– Ты, видно, остатки мозгов растерял? – спросило у Айка изображение на мониторе. – Мне на стол минуту назад лег рапорт. Там сказано, что ты отказался выполнять приказ. В присутствии всего вверенного лейтенанту отряда. И что ты, угрожая ему, направил на него оружие. Ты можешь что-нибудь сказать, Крокетт?

Айк не стал прикидываться дурачком, но и сдаваться тоже не собирался.

– Быстро как лейтенант пишет, – заметил он. – Мы прибыли всего минут двадцать назад.

– Ты угрожал офицеру? – Динамик ноутбука придавал лаю Джампа какой-то металлический оттенок.

– Возражал.

– В боевых условиях, в присутствии подчиненных?

Бранч покачал головой, выражая недовольство.

– Этот человек нездешний, – объяснил Айк. – Из-за него один парень оказался покалечен. Я не видел смысла разделять его заблуждение. И в конце концов я его убедил.

Косое изображение Джампа кипело от злости. Наконец он сказал:

– Я считал, что район чист. Предполагалось, что это пробный марш для Мидоуза. Хочешь сказать, вы наткнулись на хейдлов?

– Ловушки, – пояснил Айк. – Многовековой давности. Думаю, с каменного века там никто не ходил.

Айк не стал напоминать, что его как раз и отправили пасти не в меру шустрого выпускника СПОР.[10]

На экране возникло изображение настенной карты.

– Куда они подевались? – спросил Джамп. – У нас не было столкновений с противником уже несколько месяцев.

– Не беспокойтесь, – сказал Айк. – Они где-то внизу.

– Не уверен. Иногда мне кажется, что хейдлы отступили окончательно. Или вымерли от какой-нибудь болезни.

Бранч быстро вмешался.

– На мой взгляд, ситуация патовая, – заявил он Джампу. – Мой клоун обезвредил твоего. Думаю, мы договоримся.

Оба майора знали, что Мидоуз – хуже землетрясения. И конечно, вместе с Айком его больше не пошлют. Айка это устраивало.

– Растак вас, – сдался Джамп. – Засуну рапорт подальше. На этот раз.

Бранч продолжал смотреть на Айка.

– Не знаю, Джамп, – сказал он. – Может, хватит нам с ним нянчиться?

– Элиас, я же знаю, что у тебя на него особые надежды, – возразил Джамп. – Но я говорил – не зацикливайся. С бумажной посудой нужно поосторожнее. Говорю тебе, они те еще штучки.

– Спасибо за рапорт. Я твой должник. – Бранч ткнул в кнопку «Выкл.» и повернулся к Айку. – Отлично, – начал он. – Скажи, тебе что – жить надоело?

Если майор и ждал от собеседника раскаяния, то напрасно. Айк взял несколько ящиков и сделал себе сиденье.

– «Бумажная посуда», – произнес он. – Что-то новенькое. Военный жаргон?

– Цэрэушный, если тебе непременно нужно знать. Означает «попользовался и выбросил». В ЦРУ так обычно называют разные туземные спецоперации. А тут речь идет о молодцах вроде тебя, которых мы добыли из глубин и используем как разведчиков.

Айк сказал:

– Это вроде как твоя идея.

Настроение у Бранча было по-прежнему гнусное.

– До чего же ты вовремя выступил. Конгресс закрывает нашу базу. Продает ее. Какой-то своре корпоративных гиен. Оглянуться не успеешь, а правительство проиграло очередному картелю. Мы делаем всю грязную работу, а международный бизнес тут как тут со своей службой безопасности, разработчиками, горным оборудованием. Мы льем кровь, а они купоны стригут. Мне дали три недели, чтобы перевести все подразделение во временные кварталы на глубине две тысячи футов под лагерем «Элисон». Времени у меня мало, Айк. Я тут кишки надрываю, чтобы тебя вытащить, а ты, значит, угрожаешь офицеру в боевой обстановке.

Айк поднял два пальца:

– Больше не буду, папочка!

Бранч шумно выдохнул. Он с отвращением оглядел свой крошечный кабинет. По соседству грохотал сотнями децибел какой-то кантри-вестерн.

– Ты посмотри на нас, – продолжил Бранч. – Жалкие мы люди. Проливаем кровь, а компании зарабатывают. А честь?

– Честь?

– Не надо, Айк. Именно честь. Не деньги, не власть, не имущество. Я про суть соблюдения кодекса. Вот этого. – И он положил руку на сердце.

– Ты не слишком многого хочешь?

– А ты?

– Я же не кадровый офицер.

– Ты тоже не пустое место, – сказал Бранч и сгорбился. – Трибунал над тобой продолжается. Заочно. Пока ты там сражался. Одна самовольная отлучка превратилась в дезертирство с места боевых действий.

Айк не слишком удивился.

– Подам апелляцию.

– Это и была апелляция.

Айк и виду не подал, что расстроен.

– Есть слабый луч надежды, – продолжил Бранч. – Ты должен явиться для вынесения приговора. Я поговорил с начальником Военно-юридического управления – там считают, ты можешь рассчитывать на помилование. Я подергал все веревочки, какие только мог. Рассказал им, сколько от тебя пользы. Кое-кто наверху пообещал замолвить слово. Не то чтобы прямо, но, сдается мне, суд проявит снисходительность. Должны, черт побери!

– Это и есть луч надежды?

Бранч не поддался:

– Могло быть и хуже, знаешь ли.

Они и раньше спорили об этом до упаду. Айк не стал возражать. Для армии он не сын, а пушечное мясо. И вовсе не армия вызволила его из рабства, напомнила ему, что он человек, сняла с него оковы и залечила раны. Его спас Бранч. И Айк этого никогда не забудет.

– Попробовать-то можно, – сказал майор.

– Не стоит, я думаю, – мягко ответил Айк. – Подниматься опять наверх.

– Здесь, внизу, опасно.

– Наверху хуже.

– Нельзя тут выжить в одиночку.

– Присоединюсь к какому-нибудь отряду.

– О чем ты говоришь? Тебя ждет увольнение с лишением прав, а то и тюрьма. Ты станешь изгоем.

– Есть и другие занятия.

– Стать наемником? Тебе? – Бранч скривился.

Айк словно не слышал.

Оба молчали. Наконец Бранч выдавил, почти шепотом:

– Ради меня…

Если бы это не стоило майору такого труда, Айк отказался бы. Поставил бы в уголок винтовку, отбросил пинком рюкзак, сорвал с себя заскорузлую форму и ушел бы отсюда прямо голышом – от этих рейнджеров, от этой армии подальше. Но Бранч сейчас сказал то, чего в жизни не говорил. Только потому, что человек, который выходил его, который был ему как отец, растоптал сейчас свою гордость, Айк сделал то, чего поклялся никогда не делать. Он уступил.

– И куда мне? – спросил он.

Оба сделали вид, что ничего не произошло.

– Ты не пожалеешь, – заверил Бранч.

– Повесят меня, стало быть? – без улыбки выдавил Айк.


Вашингтон, округ Колумбия

Посреди эскалатора, крутого, словно ацтекская пирамида, Айк почувствовал, что с него хватит. Дело было не только в невыносимом свете. Подъем из земных недр казался отвратительно бесконечным. Чувства Айка путались. Мир, казалось, вывернулся наизнанку.

Когда стальной эскалатор поднялся до нулевой отметки и сверху полился вой машин, Айк вцепился в резиновые поручни. Наверху его изрыгнули на тротуар. Толпа дергала и тянула его от входа в метро.

Течение толпы, шум, случайные толчки влекли его на середину Индепенденс-авеню.

Айку доводилось испытывать головокружение, но такое – никогда. Небо рушилось прямо на голову. В разные стороны шарахался проспект. Мучимый тошнотой, метался Айк в реве автомобильных гудков. Он сражался с боязнью открытого пространства. Суженное поле зрения едва позволило ему продраться к стене, облитой солнечным светом.

– Эй, отвали отсюда! – гаркнул кто-то с индийским акцентом.

Потом продавец разглядел лицо Айка и убрался в глубь магазина.

Айк прижался щекой к кирпичам.

– Угол Восемнадцатой и С… – обратился он к прохожему.

Это оказалась женщина. Стаккато каблучков обогнуло его широкой дугой. Айк заставил себя оторваться от стены.

На другой стороне улицы он начал невыносимо трудный подъем на холм, опоясанный высоко реющими государственными флагами. Подняв голову, Айк увидел монумент Вашингтону, пронзающий чисто-голубое чрево дня. Была пора цветения вишен. Айк едва дышал из-за пыльцы.

Проплыла стайка облаков, дав ему небольшую передышку, потом они растворились в небе. Солнечный свет стал невыносим. Айк, разгоряченный, двигался вперед. Тюльпаны ослепили его ураганным огнем сверкающих красок. Спортивная сумка, единственный его багаж, стала тяжелее. Айку не хватало воздуха – это ему-то, бывшему покорителю Гималаев, и где – в штате на уровне моря.

Щуря глаза, прикрытые горнолыжными очками, Айк спрятался в тенистой аллее. Наконец солнце село. Тошнота прошла. Он смог снять очки. Айк неутомимо бродил при лунном свете по самым темным частям города, словно непрестанно от кого-то убегая. И никак не мог набегаться. Он бродил без цели, как придется. С тех пор как давным-давно Айк оказался погребенным под снегом в тибетской пещере, он впервые поднялся на поверхность земли. Ему было не до еды, не до сна. Нужно все посмотреть. Как натренированный турист с ногами спринтера, Айк без устали рыскал по городу. Бульвары не хуже парижских, кварталы с дорогими ресторанами, величественные посольские особняки. Айк старался держаться пустынных улиц.

Ночь казалась волшебной. Звезды сияли даже сквозь яркие огни города. Воздух в час прилива был соленым и чистым. На деревьях распускались почки.

Самый настоящий апрель. И все же, шагая по траве и тротуару, перелезая через ограды и уворачиваясь от автомобилей, Айк чувствовал, что в душе у него – ноябрь. Даже для этой благодатной ночи он был чужим. Он здесь ненадолго. И Айк старался запомнить и луну, и болота, и дубы, и медленное струистое течение Потомака.

Сам не заметив как, он оказался на зеленом холме у подножия Вашингтонского кафедрального собора. Тут Айк словно попал в Средневековье. Вокруг собора обосновалась многотысячная толпа верующих.

Неряшливый палаточный городок освещали только свечи и фонари. Поколебавшись, Айк двинулся вперед. Люди собрались здесь целыми семьями и даже приходами и жили бок о бок с нищими, сумасшедшими, больными и наркоманами.

На шатких опорах колыхались огромные стяги с крестами, словно в крестовых походах. Две готические башни собора поблескивали в свете огромных костров. И ни одного фараона. Казалось, собор отдан истинно верующим. Торговцы продавали распятия, изображения ангелов Новой эры, укрепляющие таблетки из водорослей, индейские украшения, органы животных, пули, окропленные святой водой, и билеты в Иерусалим на самолет туда и обратно.

Тут же происходила запись в ополчение – «Мускулистые христиане»[11] собрались вести партизанские действия против преисподней. За столом, заваленным литературой о наемниках, журналами «Солдаты удачи», сидели мерзавцы с накачанными бицепсами и крутыми стволами. Тут же демонстрировали учебный видеофильм – жалкую дешевку: горящая воскресная школа, актеры в гриме изображают несчастных, вопиющих о помощи.

Рядом с группой телевизионщиков стояла раздетая по пояс женщина – без руки и обеих грудей. Она демонстрировала свои шрамы, словно награды. Говорила она как уроженка Луизианы, по-видимому, протестантка. В единственной руке она держала ядовитую змею.

– Я была узницей дьявола! – вещала женщина. – И я спаслась. Я, но не мои несчастные дети и не другие христиане. Добрые христиане ждут спасения. Идите же вниз, сильные братья, идите, вызволяйте слабых. Несите свет Господа во тьму Аида! Да поможет вам Иисус, и Отец, и Дух Святой!..

Айк попятился. Сколько же заплатили этой женщине со змеей, чтобы она показывала свои шрамы, обращала людей и вербовала легковерных? Слишком уж ее шрамы напоминали те, что остаются после удаления грудных желез. В любом случае, не похожа она на бывшую узницу. Слишком уверенная.

На самом деле у хейдлов были пленники, но они не обязательно нуждались в спасении. Те, кого доводилось встречать Айку, те, кто прожил какое-то время у хейдлов, стали как пустое место. Для людей, попавших в подземелье, плен становился чем-то вроде своеобразного бегства от повседневных забот и трудностей. Сказать такое вслух – страшная ересь, особенно среди таких вот патриотов, проповедующих свободу, но Айку был знаком этот соблазн – отдаться власти другого существа и ни за что не отвечать.

Он пробрался через толпу вверх по ступеням и вошел в средневековое здание. Тут имелись признаки и двадцатого века: национальные символы, включенные в рисунок мозаичного пола, на одном из витражей – портреты астронавтов, летавших на Луну. Если бы не это, можно было подумать, что сейчас самый разгар черной чумы.

Воздух наполнен запахом дыма и ладана, запахом потных тел и гнилых фруктов; от каменных стен отдается эхо молитв. Католическое «Конфитеор» и иудейский каддиш; призывы к Аллаху смешиваются с гимнами Аппалачских гор. Молитвы о Втором пришествии, об эре Водолея, о едином Боге, ангелах. Всеобщая мольба о спасении. Похоже, тысячелетие предстоит не слишком веселое.

Перед рассветом, помня о своем обещании Бранчу, Айк вернулся на перекресток Восемнадцатой авеню и улицы С. Сюда ему было велено явиться. Он присел на гранитные ступени и стал ждать девяти часов. Несмотря на предчувствие, Айк сказал себе, что возврата нет. Теперь его доброе имя в руках каких-то незнакомцев.

Солнце медленно вставало, величественным маршем надвигаясь на узкие ущелья небоскребов. Айк смотрел на свои следы, тающие на инее газона. Сердце у него упало.

Его переполнила печаль, ощущение предательства. Какое право имел он возвращаться в этот мир? Какое право имел мир возвращаться в него? Неожиданно собственное присутствие здесь, попытка оправдаться перед неизвестными людьми показалась ему страшной ошибкой. Зачем было сдаваться? Ну и что, если его признают виновным?

В какой-то миг, перебирая в уме всю жизнь, Айк вернулся к своему пленению. Никаких видимых образов. Великий вопль. Костлявый изможденный человек, прижавшийся к его плечу. Запах камней. И цепи – вечная недомузыка, без ритма, без мелодии. Не грозит ли ему это снова? Бежать, подумал Айк.

– Не думал, что ты здесь, – услышал он. – Думал, за тобой придется побегать.

Айк поднял глаза. Перед ним стоял очень широкий человек лет пятидесяти. Несмотря на джинсы и куртку – все опрятное и дорогое, – осанка выдавала военного. Айк скосил глаза влево, потом вправо – они были одни.

– Вы защитник?

– Защитник?

Айк смутился. Знает ли его собеседник, кто он?

– Защитник, в суде. Не знаю, как это правильно называется. Адвокат.

Человек понимающе кивнул:

– Конечно, меня можно называть и так.

Айк встал.

– Тогда покончим побыстрее.

Он изнывал от страха, но никакого другого выхода не видел.

Его собеседник немного растерялся:

– Ты не заметил, что на улицах никого? Все закрыто. Сегодня воскресенье.

– Тогда что мы тут делаем? – спросил Айк.

Происходящее показалось ему страшно глупым. Ему конец.

– Делом занимаемся.

Айк весь извелся. Что-то не так. Бранч велел ему прийти сюда в это время.

– Вы не адвокат.

– Меня зовут Сэндвелл.

Возникла пауза – Айк не знал, что сказать. Когда Сэндвелл понял, что Айк впервые о нем слышит, он улыбнулся – с некоторым сочувствием.

– Когда-то я был командиром у твоего друга Бранча, – объяснил он. – В Боснии, еще до того, как с ним случилась беда. То есть до того, как он изменился. Он был честным человеком. – И Сэндвелл добавил: – Думаю, таким и остался.

Айк согласился. Есть вещи, которые не меняются.

– Я слышал о твоих неприятностях, – продолжал Сэндвелл. – Читал твое дело. Последние три года ты хорошо нам служил. Все тебе просто дифирамбы поют. Отлично ориентируешься, прекрасный разведчик, хорош в бою. С тех пор как Бранч тебя приручил, ты принес немало пользы. Впрочем, и тебе от нас была польза – ты смог рассчитаться, получить око за око, так ведь?

Айк ждал. Это «нас» создавало впечатление, что Сэндвелл все еще связан с армией. И в то же время что-то в нем – не наряд деревенского щеголя, а скорее манера держаться – наводило на мысль, что он клюет не только из этой кормушки.

Молчание Айка начало раздражать собеседника. Айк догадался, потому что следующий вопрос был провокационным.

– Когда Бранч тебя нашел, ты вел рабов, верно? Был у них за главного, вроде надзирателя. И одним из них.

– Называйте, как хотите, – ответил Айк.

Напоминать ему о прошлом – все равно что бросить в него камень.

– Это важно. Ты перешел к хейдлам или нет?

Сэндвелл ошибался. Совершенно не важно, что думал Айк. Айк по собственному опыту знал: люди составляют обо всем суждение независимо от истины, даже если истина ясна.

– Вот потому люди и не верят вам, побывавшим у хейдлов, – сказал Сэндвелл. – Я прочитал достаточно много психологических характеристик. Вы похожи на ночных животных. Вы – существа полумрака. Живете между двумя мирами, между светом и тьмой. Ни правые, ни виноватые. В лучшем случае слегка сумасшедшие. При обычных обстоятельствах было бы безрассудно полагаться в бою на таких, как ты.

Айк знал, что его боятся и презирают. Считанные единицы спаслись из плена хейдлов; большинство отправилось прямиком в палаты, обитые войлоком. Некоторым удалось реабилитироваться и вернуться к работе, в основном в качестве проводников у шахтеров или религиозных переселенцев.

– Вот тебе мое мнение, – сказал Сэндвелл. – Ты мне не нравишься, но я не верю, что восемнадцать месяцев назад ты хотел дезертировать. Я прочел рапорт Бранча об осаде Альбукерке-десять. Я считаю, что ты действительно перешел линию фронта. Но думаю, тебе важнее было не спасти своих товарищей, оставшихся в лагере, а рассчитаться с теми, кто сделал тебе вот это. – И Сэндвелл указал на шрамы на лице и руках Айка: – Я понимаю, что такое ненависть.

Поскольку Сэндвелл, казалось, удовлетворен, Айк не стал возражать. Все считали, что он повел солдат против своих бывших захватчиков с целью отомстить. Айк оставил попытки растолковать, что, на его взгляд, армия тоже ведет захватническую войну. Ненависть в его уравнение не вписывалась. Она была ни при чем, иначе Айк давно бы уничтожил себя. Его вело только любопытство.

Айк и сам не заметил, как шагнул прочь от собеседника, ища защиты от солнечных лучей. Поймав на себе взгляд Сэндвелла, он остановился.

– Ты – не из этого мира. – Сэндвелл улыбался. – Думаю, ты и сам понимаешь.

Он был сама доброжелательность.

– Я уеду, как только меня отпустят, – сказал Айк. – Мне нужно отмыть свое имя. А потом опять за работу.

– Ты в точности, как Бранч. Но тут все не так просто. Суд липовый. А угроза хейдлов в прошлом. Они ушли.

– Не будьте так уверены.

– Все зависит от взглядов. Люди хотят, чтобы дракон был убит. Это значит, у нас теперь нет надобности в неудобных людях и бунтарях. Не нужны нам проблемы, разочарования и беспокойство. Вы нас пугаете. Вы похожи на хейдлов. Нам не нужны напоминания о прошлом. Год или два назад суд принял бы во внимание твои способности и ценность в боевой обстановке. А теперь им нужен корабль без течи. Дисциплина и порядок.

Сэндвелл небрежно продолжил:

– Короче говоря, ты покойник. Не принимай это как личное. Твое дело – не единственное. Армия хочет очистить свои ряды от всего сомнительного и неприятного. Ваше время прошло. Разведчики и партизаны уходят. Так всегда бывает, когда война кончается. Весенняя уборка.

«Бумажная посуда», – вспомнил Айк слова Бранча. Следовало знать или предвидеть, что чистка неизбежна. Такая простая правда. Но Айк оказался не готов ее услышать. Он почувствовал боль и даже некоторое облегчение: оказывается, он еще способен чувствовать.

– Бранч уломал тебя положиться на снисхождение суда, – констатировал Сэндвелл.

– Что еще он вам рассказал? – Айк чувствовал себя невесомым, как сухой лист.

– Бранч-то? Мы с ним не виделись со времен Боснии. Нашу встречу устроил один из моих помощников. Бранч уверен, что ты тут встречаешься с поверенным, хорошим знакомым его знакомого. С посредником.

«К чему такая сложность?» – думал Айк.

– Большого полета фантазии тут не требуется, – продолжал Сэндвелл. – На что же тебе рассчитывать, если не на снисхождение? Но, как я уже сказал, это не реально. Твое дело решено.

Его тон – не насмешливый и не сочувственный – говорил Айку, что надежды нет. Не стоит терять время, спрашивать о решении. Он просто спросил, какое его ждет наказание.

– Двадцать лет, – сообщил Сэндвелл. – Тюрьма Ливенворт.

Айку показалось, что небо раскололось на куски. Не думать, приказал он себе. Не чувствовать. Однако солнце поднялось и душило Айка его собственной тенью. Он видел под ногами свой изломанный силуэт.

Сэндвелл терпеливо ждал.

– Вы пришли полюбоваться, как я умираю? – решился Айк.

– Я пришел дать тебе шанс. – Сэндвелл протянул визитную карточку. На ней стояло имя: «Монтгомери Шоут». Ни должности, ни адреса. – Позвони этому человеку. У него есть для тебя работа.

– Какая еще работа?

– Мистер Шоут сам тебе расскажет. Главное, что работать придется глубоко – никакой закон до тебя не докопается. Есть зоны, где не действует экстрадиция. Там тебя не достанут. Только действовать нужно немедленно.

– Вы работаете на него? – спросил Айк.

«Притормози, – сказал он себе, – возьми след, отыщи отправную точку и иди».

Сэндвелл был непроницаем.

– Меня попросили найти человека с определенными навыками. Мне повезло, что я нашел тебя в таком затрудненном положении.

Тоже своего рода информация. Значит, и Сэндвелл, и Шоут замешаны в чем-то противозаконном, или тайном, или просто опасном – так или иначе, но для чего-то понадобилось устроить секретную встречу в воскресное утро.

– Бранчу вы не сказали, – заметил Айк.

Ему это не нравилось. Речь шла не о том, чтобы получить разрешение Бранча, а о его, Айка, будущем. Убежать – значит навсегда вычеркнуть армию из своей жизни.

Сэндвелл не извинялся.

– Можешь не осторожничать, – сказал он, – если ты решишься, тебя объявят в розыск. И первое, что они сделают, – допросят тех, кто был с тобой близок. Мой тебе совет: не нужно их компрометировать. Не звони Бранчу. У него и так проблем хватает.

– Значит, мне нужно исчезнуть? Словно меня и не было?

Сэндвелл улыбнулся:

– Тебя и так никогда не было.

7

Миссия

Нет ничего сильней, чем это притяжение бездны.

Жюль Верн. Путешествие к центру Земли

Манхэттен

Али была в сандалиях и легком платье, словно надеялась оттянуть этим приход зимы. Охранник отметил имя в списке, поворчал, что она слишком рано – других, мол, еще нет, но все-таки провел ее через металлодетектор. Выпалил пару указаний. И она осталась одна в музее искусств Метрополитен.

С чувством, что она единственный человек на земле, Али остановилась у маленького полотна Пикассо. Потом у огромной картины Бирштадта с видом Йеллоустоунского национального парка. Подошла к главной экспозиции, которая называлась «Дары преисподней». Подзаголовок гласил: «Искусство секонд-хэнд». Посвященная изделиям преисподней, выставка демонстрировала в основном предметы, которые вновь оказались наверху благодаря солдатам или шахтерам. Почти все экспонаты были когда-то так или иначе похищены у людей. Отсюда и название.

Корделия Дженьюэри назначила Али встречу, и та пришла заранее – отчасти полюбоваться музеем, отчасти посмотреть, на что способен homo hadalis. Или на что не способен. Идея выставки была такова: homo hadalis – запасливые воришки ростом с человека. Порождение подземного мира, они веками воруют у людей их изобретения. От древних горшков до пластиковых бутылок из-под кока-колы, от вудуистских амулетов до фарфоровых статуэток династии Тан, от архимедовых винтов до скульптур Микеланджело, считавшихся утраченными.

Кроме творений человеческих рук были также изделия из людей. Али подошла к известному «Надувному мячу», сшитому из разноцветных лоскутов человеческой кожи. Назначения его никто не знал, но окаменевшая идеальная сфера была для гомо сапиенс зрелищем оскорбительным: уж очень цинично ее создатель использовал расовые различия представителей этого вида – словно речь шла о лоскутах ткани.

Гораздо интереснее был кусок камня, выломанный из какой-то подземной стены. Его покрывали неизвестные письмена, почти каллиграфические. Организаторы, по-видимому, считали, что надпись сделана человеком, а потом попала в подземный мир, потому и включили ее в экспозицию. Задумчиво рассматривая каменную плиту, Али засомневалась. Надпись не походила ни на что, виденное ею раньше.

До нее донесся голос:

– Вот ты где, детка!

– Корделия? – сказала она и повернулась.

Стоящая перед ней женщина казалась чужой. Дженьюэри всегда была неукротимой – темнокожая амазонка с размашистыми жестами. А сейчас предстала неожиданно старой, словно съежившейся. Опираясь на трость, Корделия обняла Али – только одной рукой. Али прижала ее к себе и почувствовала, как у Корделии выступают ребра на спине.

– Деточка моя, – счастливо прошептала Дженьюэри.

И Али прижалась щекой к волосам – седым и коротко подстриженным. Вдохнула знакомый запах.

– Мне охранник сказал, что ты уже час как пришла. – Дженьюэри повернулась к высокому мужчине, который приблизился вслед за ней. – Что я тебе говорила? Всегда-то она бежит впереди паровоза, с детства такая. Не зря ее прозвали Али-мустанг. Легенда графства Керр. И видишь, какая красавица?

– Корделия! – упрекнула Али.

Дженьюэри была самой скромной на свете женщиной, но и самой хвастливой. Своих детей она не имела и за несколько лет усыновила несколько сирот; всем им приходилось терпеть ее приступы материнской гордости.

– Ну, ясно, говорю же, – не унималась Дженьюэри. – Никогда и в зеркало не смотрится. Когда она ушла в монахини, в Техасе был траур – крутые техасские парни рыдали под техасской луной, словно безутешные вдовы.

И сама Дженьюэри плакала, вспомнила Али. Плакала и снова и снова просила прощения, что не может понять призвания Али. По правде сказать, теперь Али и сама его не понимала.

Томас держался в стороне. Близкие люди встретились после долгой разлуки, и он старался не мешать. Али хватило одного взгляда, чтобы его рассмотреть.

Высокий, поджарый, под семьдесят. Глаза ученого, но телосложение крепкое. Али его раньше не видела, однако, несмотря на отсутствие белого воротничка, узнала священника: она их чувствовала. Наверное, потому, что и сама стояла особняком от других.

– Али, ты должна меня простить, – сказала Дженьюэри. – Я тебе говорила о дружеском свидании, а сама привела людей. Но так нужно.

Али увидела двоих мужчин, прохаживающихся в другом конце зала. Худощавый слепой старик и с ним высокий юноша. В дальние двери вошли еще несколько человек постарше.

– Это я виноват.

Томас протянул руку. Вот и конец. Али рассчитывала провести с Дженьюэри впереди целый день, а тут, оказывается, какие-то дела.

– Вы даже не представляете, как мне нужно было с вами познакомиться. Тем более что вы отбываете в аравийские пески.

– Речь о твоем академическом отпуске, – сказала сенатор. – Я подумала – об этом можно рассказать.

– Саудовская Аравия, – продолжал Томас. – Не самое подходящее место для молодой особы, особенно в наше время. С тех пор как к власти пришли фундаменталисты, там в большом почете шариат. Не завидую вам – целый год проходить в абае.

– Перспектива одеваться по-монашески меня не пугает.

Дженьюэри расхохоталась.

– Я тебя никогда не понимала, – призналась она. – Тебе дают целый год, а ты снова отправляешься в пустыню.

– Мне знакомо это чувство, – сказал Томас. – Вам, должно быть, не терпится увидеть иероглифы.

Али насторожилась. О наскальных надписях она Корделии не сообщала. Томас объяснил, обращаясь к Дженьюэри:

– В южных окрестностях Йемена их особенно много. Протосемитские письмена. Саудовский век тьмы.

Али пожала плечами, словно речь шла об известных всем фактах, но внутренне напружинилась. Иезуит как-то проведал о ее планах. Что еще ему известно? Знает ли Томас о другой причине ее отпуска, о том, что она оттягивает принятие окончательного обета? Отсрочка понадобилась как для занятий наукой, так и для нее самой – для испытания веры. Быть может, его прислала мать-настоятельница, чтобы он исподволь ее направлял? Али тут же прогнала эту мысль. Они бы не посмели. Такой выбор – ее дело, а не какого-то иезуита.

Томас словно прочел опасения Али.

– Видите ли, я слежу за вашей карьерой, – объяснил он. – Я и сам балуюсь антропологией и лингвистикой. Ваша работа о неолитических надписях и праязыке написана… как бы это сказать… весьма изящно для вашего возраста.

Он явно старался, чтобы его слова не прозвучали лестью, и правильно делал. Али нелегко заморочить.

– Я прочитал все ваши работы, которые смог найти, – продолжал Томас. – Смело и весьма, особенно для американки. Большинство исследований по праязыкам пишется в Израиле русскими евреями. Но им просто деваться некуда. А вы-то молоды, перед вами все дороги, и все же вы взялись за такое неортодоксальное исследование. Происхождение языка.

– Не понимаю, почему люди так рассуждают, – сказала Али. Томас задел ее за живое. – Находя путь к первым нашим словам, мы возвращаемся к нашим истокам. И это приближает нас к Господу.

«Да, именно так», – подумала она. При всей наивности подобных рассуждений. Такова сущность ее исследований, ее разума и души. Иезуита ответ, казалось, вполне удовлетворил. Впрочем, для Али это значения не имело.

– Скажите мне как профессионал, – попросил он. – Что вы думаете о выставке?

Ее явно проверяли, и без Дженьюэри тут тоже не обошлось. Али решила уступить, но осторожно.

– Я немного удивлена, – отважилась она признаться, – их вкусом к священным реликвиям.

И Али показала на стенд с четками – из Тибета, Китая, Сьерра-Леоне, Перу, Византии, страны викингов, Палестины. Рядом – витрины с распятиями, потирами, изображениями для медитации, сделанными из золота и серебра.

– Кто бы мог подумать – хейдлы собирают такие изящные изделия. Я такого от них не ожидала.

Монахиня подошла к монгольским доспехам двенадцатого века; на них, исколотых, до сих пор оставались пятна крови. Повсюду висело и лежало оружие, носившее следы долгого применения, доспехи, пыточные орудия… хотя в описании экспозиции сказано, что эти предметы были изготовлены людьми.

Они остановились перед известной фотографией хейдла, который замахнулся дубиной на робота-разведчика. Первая встреча современного человека с «ними» – событие из тех, что не забываются. Люди навсегда запоминают, где они были и чем занимались в тот момент. Существо на фотографии выглядело разъяренным и походило на демона; на белой голове торчали наросты, напоминающие рога.

– Какая жалость! – сказала Али. – Может случиться, что мы так и не узнаем, кто же на самом деле были хейдлы. Будет слишком поздно.

– Возможно, и сейчас уже поздно, – предположила Дженьюэри.

– Не верю, – ответила Али.

Томас и Дженьюэри обменялись взглядами. Томас принял какое-то решение.

– Я думаю, нам стоит кое-что обсудить, – предложил он.

Али сразу же поняла, что именно ради этого и затеяна ее поездка в Нью-Йорк, которую организовала и оплатила Дженьюэри.

– Мы принадлежим к некоему сообществу, – начала объяснять Корделия. – Томас долго собирал нас по всему миру. Мы называем себя «Братство Беовульфа». Это неофициальная организация, и собираемся мы очень редко. Встречаемся в каком-нибудь месте, чтобы поделиться собранными сведениями и…

Прежде чем она успела продолжить, раздался крик охранника.

– Положите на место!

Охранники бросились на шум. В центре событий оказались те двое, что вошли вслед за Дженьюэри и Томасом. Виновником был молодой человек. Он поднял с одной из витрин железный меч.

– Это он для меня, – оправдывался его слепой спутник, принимая меч в протянутые ладони. – Я попросил Сантоса…

– Джентльмены, все в порядке, – сказала охранникам Дженьюэри. – Доктор де л'Орме – известный специалист.

– Бернард де л'Орме? – прошептала Али.

Этот легендарный ученый пересек реки и джунгли, проводил раскопки в Азии. Читая о нем, Али представляла его человеком огромной физической силы.

Де л'Орме продолжал невозмутимо ощупывать древнесаксонский клинок и обернутую кожей рукоятку, «рассматривать» их кончиками пальцев. Он понюхал кожу, лизнул железо.

– Великолепен, – произнес ученый.

– Что ты делаешь? – спросила Дженьюэри.

– Вспоминаю кое-что, – ответил он. – Один аргентинский поэт рассказал о двух гаучо, вступивших в смертельный поединок на ножах, потому что их заставил сам клинок.

Слепой держал меч, которым когда-то бился человек, а потом демон.

– Я просто подумал – а может ли железо помнить? – сказал он.

– Друзья мои, – обратился ко всем Томас, – пора начинать.

* * *

Из-за темных стеллажей с книгами выступили фигуры. Али вдруг почувствовала себя полуголой. В Ватикане зима все еще изводила мощеные улицы слякотью. По контрасту ее рождественские каникулы в Нью-Йорке казались истинно римскими, благословенными, словно позднее лето. Однако летнее платье Али подчеркивало дряхлость собравшихся: все остальные мерзли, несмотря на теплую погоду. Некоторые были в элегантных спортивных куртках, прочие, дрожа, кутались в кофты и плащи.

Все общество собралось за столом английского дуба, изготовленным до эпохи великих соборов. Он пережил войны и террор, королей, пап, буржуа и даже исследователей.

На стенах висели морские карты, на которых еще не было Америк.

Тут же стояли сверкающие приборы, которыми когда-то пользовался капитан Блай, чтобы отыскать дорогу назад, к цивилизации.

За витриной была карта из веточек и ракушек – по таким микронезийские рыбаки отыскивали между островами океанские течения. В углу стояла мудреная Птолемеева астролябия, которую использовали в судебном процессе Галилея. На одной из стен висела Колумбова карта Нового Света, необычная, с белыми пятнами, выполненная на пергаменте из овечьей шкуры – ноги животного указывали главные румбы.

Были тут и огромные распечатки снимков Луны, сделанных астронавтом Бадом Персивелом, – исполинская голубая жемчужина, висящая в пустоте. Бывший астронавт довольно нескромно уселся прямо под своим фото, и Али сразу его узнала. Дженьюэри сидела рядом с Али и шепотом называла имена присутствующих. Али радовалась, что Дженьюэри с ней.

Когда все сели, дверь открылась, и, прихрамывая, вошел последний участник заседания. Али сначала решила, что это хейдл. Казалось, вместо кожи у него расплавленный и застывший пластик. На глазах – темные горнолыжные очки, непроницаемые для искусственного света. Пораженная, Али отпрянула – ей еще не случалось видеть хейдла, ни живого, ни мертвого. Он сел на соседний стул, и Али услышала его тяжелое дыхание.

– Я уж думала, ты не соберешься, – обратилась к нему Дженьюэри через плечо Али.

– С желудком что-то неладно, – отозвался он. – Вода, наверное. Обычно несколько недель проходит, пока привыкну.

Али поняла, что он – человек, а дышит тяжело, потому что недавно поднялся на поверхность. Ей еще не приходилось видеть людей, настолько изуродованных субтеррой.

– Познакомься Али, майор Бранч. Засекреченная личность. Служит в армии, наш тамошний связной. Мой старый друг. Я нашла его в госпитале несколько лет назад.

– Иногда я думаю, нужно было меня там и оставить, – поддразнил он и протянул Али руку: – Просто Элиас.

Он состроил странную гримасу, и Али поняла, что это улыбка – без участия губ. Рука была словно камень. Мускулы как у быка, но сколько ему лет – понять невозможно. Огонь и шрамы уничтожили признаки возраста.

Кроме Томаса и Дженьюэри Али насчитала одиннадцать человек, включая и молодого протеже де л'Орме. За исключением Сантоса, самой Али и таинственной личности рядом с ней, присутствующие были стары. Вместе они представляли семьсот лет жизненного опыта и памяти – если не говорить о документированной человеческой истории. Почтенные старики. Многие оставили университеты, компании или правительства, где занимали важные посты. Их награды и репутация стали им не нужны. Теперь эти люди жили жизнью разума, изо дня в день поддерживаемые лекарствами. Старики с тонкими костями.

«Братство Беовульфа» оказалось удивительным сборищем энтузиастов.

Али обозревала немощную компанию, разглядывала лица, запоминала имена. Собравшиеся представляли больше наук, чем существует колледжей в иных университетах.

Монахиня опять пожалела о своем легком наряде. Он висел на ней, словно тяжкая ноша. Длинные волосы щекотали спину. Она чувствовала свое тело под одеждой.

– Могли бы предупредить, что забираете нас от семей, – проворчал человек, чье лицо Али знала по старым журналам «Таймс».

Десмонд Линч, специалист по Средневековью и убежденный пацифист. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году получил Нобелевскую премию за биографию Дунса Скота, философа тринадцатого века. Он использовал ее как финансовые подмостки для борьбы буквально со всем – от «охоты на ведьм», которую устроил генерал Маккарти в отношении коммунистов, до ядерной бомбы и, позже, войны во Вьетнаме. Это уже история!

– Так далеко от дома, – пожаловался он, – и в такую погоду. Да еще в Рождество!

Томас улыбнулся:

– Что, так плохо?

Линч убийственно взглянул на иезуита из-за набалдашника трости.

– Не будь так уверен, что мы в твоем распоряжении, – предостерег он.

– Об этом можешь не беспокоиться, – серьезно заверил Томас. – Я слишком стар и не уверен даже в следующем дне.

Все слушали. Томас обвел взглядом лица.

– Если бы ситуация не была критической, – сказал он, – я никогда бы не злоупотребил вашей помощью для столь опасной миссии. Но – ситуация именно такова. И потому вы здесь.

– Но почему именно здесь? – спросила крошечная женщина в детском инвалидном кресле. – И именно теперь – это как-то… не по-христиански, отец.

Вера Уоллах, вспомнила Али. Врач из Новой Зеландии. Она в одиночку противостояла и Церкви, и никарагуанским властям, настояв на введении контроля над рождаемостью. Против нее были штыки и распятия, и все же Вера принесла беднякам спасение – презервативы.

– Да, – проворчал худой мужчина, – время унылое. Почему сейчас?

Хоук, математик. Али видела, как он развлекался с картой, на которой материки были как бы вывернуты наизнанку и видны изнутри.

– И всегда-то так, – сказала Дженьюэри, недовольная его сарказмом, – Томас вечно нам навязывает таким манером свои тайны.

– Могло быть и хуже, – прокомментировал Pay, другой нобелевский лауреат.

Родился в Индии, в штате Уттар Прадеш, в семье неприкасаемых и ухитрился попасть в нижнюю палату индийского парламента. Там он много лет был спикером от своей партии.

Позже Pay почти решил уйти от мира, отказаться от своего имени – и одежды – и встать на путь садху, отшельника, живущего подаянием: горстка риса в день.

Томас дал им еще несколько минут – поприветствовать друг друга и побранить его самого. Дженьюэри продолжала шепотом рассказывать Али о присутствующих. Вот Мустафа, александриец из древнего коптского рода; его мать ведет род от самого Цезаря. Христианин по вероисповеданию, он отлично разбирался в шариате – мусульманском законодательстве – и один из немногих умел объяснить его людям Запада. Мустафа страдал от эмфиземы и мог говорить только обрывочными фразами.

На противоположном конце стола сидел промышленник Фоули, сколотивший помимо основного состояния несколько побочных: одно – на пенициллине во время корейской войны, другое – на плазме и крови; потом он увлекся борьбой за гражданские права и облагодетельствовал нескольких страдальцев. Сейчас он спорил о чем-то с астронавтом Бадом Персивелом. Али вспомнила и его историю: сделав свой первый шаг по Луне, Персивел отправился на Арарат искать Ноев ковчег, обнаружил геологические свидетельства того, что много веков назад воды Красного моря действительно расступились, а потом изучал прочие бредовые идеи.

Ясно – «Беовульф» состоит из кучки анархистов и неудачников.

Наконец все успокоились. Наступила очередь Томаса.

– Я счастлив иметь таких друзей, – сказал он Али. Она удивилась. Слушали все, но обращался иезуит именно к ней. – Редкие души. Много-много лет во время моих странствий я наслаждался их обществом. Каждый из присутствующих немало потрудился, чтобы отвратить человечество от наиболее разрушительных идей. Их награда… – Томас криво улыбнулся, – это их призвание.

Последнее слово он употребил не случайно. Видно, каким-то образом прознал, что монахиня не тверда в своем обете. Но ведь ее призвание не ослабло, только… изменилось.

– Мы прожили достаточно долго, чтобы понять: зло – реально и не случайно, – продолжал Томас. – И последние годы мы пытались его найти. Мы поддерживали друг друга, собирали вместе наши знания и плоды наблюдений. Это было нетрудно.

Казалось, действительно просто. Немолодые люди посвящают свободное время борьбе со злом.

– Наше самое сильное оружие – знания, – добавил Томас.

– Значит, вы – научный кружок, – сказала Али.

– Мы – рыцари круглого стола, и даже более того, – ответил Томас. Некоторые заулыбались. – Видите ли, я намерен найти Сатану. – Иезуит встретился глазами с Али, и монахиня поняла, что он не шутит. Как и остальные.

Али не сдержалась:

– Найти черта?

Группа нобелевских лауреатов и книжников свела поиски Зла к игре в прятки!

– Черт, – с трудом выдохнул египтянин Мустафа, – бабьи сказки!

– Не черта, а Сатану, – поправила Дженьюэри.

Теперь все смотрели на Али. Никто не спрашивал, почему она здесь – значит, им про нее известно. Неспроста Томас знает о ее планах поездки в Аравию, об изучении доисламской письменности, о поисках протоязыка. Члены общества собирали об Али информацию. Ее хотят завербовать. Что же здесь происходит? Чего ради Дженьюэри втянула ее в это дело?

– Сатану? – переспросила Али.

– Именно, – подтвердила сенатор. – Такова наша главная цель. И это – реальность.

– О какой реальности вы говорите? О черте, который является недоедающим и недосыпающим монахам? Или о бунтаре, описанном Мильтоном?

– Успокойся, – сказала Дженьюэри. – Мы, может быть, и старые, но не глупые. Сатана – понятие растяжимое. В данном случае оно отражает наши представления о централизованном руководстве хейдлов. Назовем его как угодно – верховным вождем, главнокомандующим, Чингисханом или Аттилой. А возможно, тут действует совет мудрецов или полководцев. Такая концепция вполне логична.

Али предпочла отмолчаться.

– Конечно, это слова, не более, – снова вступил Томас. – Наименование «Сатана» относится к историческому персонажу. К недостающему звену между нашими сказками про ад и геологически подтвержденным фактом его реальности. Подумайте сами. Если существовал исторический Христос, почему не мог существовать исторический Сатана? Подумайте – что такое ад? Недавние события говорят нам, что старые предания лгали – и в то же время говорили правду. Преисподняя полна вовсе не мертвых душ и демонов, однако там действительно есть люди-узники, а также местное население, которое до недавнего времени яростно отстаивало свою территорию. И хотя тысячи и тысячи лет хейдлов демонизировали в человеческом фольклоре, они, по-видимому, очень похожи на нас. У них, как вы знаете, есть письменность, во всяком случае была. Судя по руинам, они создали выдающуюся цивилизацию. Возможно, у них даже есть душа.

Али не могла поверить, что такое говорит священник. Права человека – это одно, а Божья благодать – совсем другое. Даже если у хейдлов есть генетическое родство с людьми, возможность наличия у них души маловероятна с точки зрения теологии. Церковь не признает души у животных, даже у высших приматов. Только человека ждет Спасение.

– Никак не пойму, – сказала Али. – Вы пытаетесь найти существо, называемое Сатаной?

Никто не возразил.

– Но зачем?

– Ради мира, – сказал Линч. – Если он – верховный вождь и с ним можно вступить в переговоры, мы попробуем добиться вечного мира.

– Ради знаний, – сказал Pay. – Представьте только, что он может знать, куда может нас повести.

– А если он военный преступник, – вступил Элиас, который и тут оставался солдатом, – тогда ради справедливости. Ради наказания.

– Так или иначе, – заключила Дженьюэри, – мы стремимся принести свет во тьму. Или тьму в свет.

Так наивно. Так по-детски. Так притягательно и исполнено надежды. И почти убедительно – гипотетически. Новый Нюрнбергский процесс – для царя преисподней. Али погрустнела. Конечно, их втянут в сражение с ветряными мельницами. Томас притащил их всех обратно в мир, из которого они почти уже ушли.

– И как вы намерены отыскать это создание – или существо, или воплощение чего-то, или кто он там? – спросила Али. Вопрос был риторический. – Как вы надеетесь найти именно этого, единственного, если войска не могут найти вообще ни одного хейдла? Говорят, что они полностью вымерли.

– Вы настроены скептически, – сказала Вера, – но иначе и быть не могло. Ваш скепсис для нас очень важен. Без него вы бы нам не пригодились. Поверьте, и мы были настроены так же, когда Томас впервые изложил нам свою концепцию. Но вот прошли годы, а мы являемся по его первому требованию.

Вступил Томас:

– Вы спросили, как мы надеемся найти исторического Сатану? Сунуть руку в нору, нащупать и вытащить.

– С помощью наших знаний, – сказал математик Хоук. – Исследуя поднятые материалы, перепроверяя свидетельства, мы составим полную картину. Изучим его поведенческий профиль.

– Я это называю универсальной теорией Сатаны, – заявил Фоули. У него был разум делового человека, стратегический, нацеленный на получение максимальной отдачи. – Некоторые из нас бывают в библиотеках, посещают археологические раскопки, научные центры по всему миру. Другие опрашивают выживших, ищут зацепки. Таким образом мы надеемся выявить психологические шаблоны, обнаружить слабости, которые можно будет использовать на переговорах. Если повезет, мы даже сумеем составить описание внешности.

– Ваша затея похожа на… на авантюру, – сказала Али. Ей не хотелось никого обижать.

– Взгляните на меня, – попросил Томас.

Наверное, это была игра света. Или что-то еще. Али вдруг показалось, что ему тысяча лет.

– Он там, он существует. И уже много лет я не могу его поймать. Так не может больше продолжаться.

Али колебалась.

– Да, такова дилемма, – сказал де л'Орме. – Для неверия жизнь слишком коротка, для веры – слишком длинна.

Али вспомнила о его отлучении и подумала, что для него, наверное, это было мучительно.

– Трудность в том, что Сатана прячется на виду, – сообщил де л'Орме. – И всегда прятался. Он прячется в нашей реальности. Даже в виртуальной реальности. А мы пытаемся проникнуть в иллюзию. Надеемся таким образом его найти. Покажи, пожалуйста, мадемуазель фон Шаде фотографию, – обратился он к помощнику.

Сантос вынул рулон глянцевой фотобумаги. На фотографии была изображена старинная карта. Чтобы разглядеть ее, Али пришлось подняться. Остальные собрались вокруг.

– Остальные имеют преимущество – изучали ее несколько недель, – пояснил де л'Орме. – Это маршрутная карта, известная под названием Петингерова таблица. Оригинал имеет ширину один фут и длину двадцать один фут. На карту нанесена сеть средневековых дорог общей протяженностью семьдесят тысяч миль – от Британских островов до Индии. Кроме дорог – источники, мосты, реки, моря. Правда, соотношение долготы и широты не соблюдено. Главное там – сама дорога. – Археолог сделал паузу. – Я всех просил найти на фотографии что-либо необычное. Особенно обращаю ваше внимание на латинскую фразу «Здесь драконы» в середине карты. Никто не заметил ничего особенного?

– Половина восьмого утра, – заявил кто-то. – Заканчивайте свою лекцию, чтобы мы могли наконец позавтракать.

– Прошу, – сказал де л'Орме своему помощнику.

Сантос поставил на стол деревянный ящик, вынул из него толстый свиток и стал осторожно его разворачивать.

– Это оригинал, – пояснил де л'Орме. – Он хранится в музее.

– Так вот почему нас собрали в Нью-Йорке! – догадался Персивел.

– Пожалуйста, сравните, – предложил де л'Орме. – Как видите, фото повторяет оригинал в масштабе один к одному. Я хочу продемонстрировать, что не всегда можно доверять глазам. Сантос!

Молодой человек достал резиновые перчатки, хирургический скальпель и склонился над картой.

– Что вы делаете? – тревожно воскликнул какой-то изможденный мужчина. Его звали Гольт; позже Али стало известно, что он энциклопедист и придерживается взглядов Дидро, что все на свете можно исследовать и расположить в алфавитном порядке. – Эту карту запрещено трогать! – протестовал он.

Акт вандализма, совершающийся прямо на глазах, заставил всех проснуться. Все подошли ближе.

– Тот, кто изготовил карту, – сказал де л'Орме, – сделал ее хранилищем некоей тайны. Надежным хранилищем. Если бы не мои чувствительные пальцы – пальцы слепого, тайну бы никогда не раскрыли. В нашем благоговении перед древностью есть что-то нездоровое. Мы стараемся обращаться с вещами так осторожно, что они утрачивают свое первоначальное предназначение.

– Так что там? – выдохнул кто-то.

Сантос отыскал на карте небольшую поросшую лесом гору, из недр которой вытекала река, и провел по этому месту скальпелем.

– Я не вижу, – продолжал де л'Орме, – и мне иногда доступны некоторые вольности. Я могу прикасаться к вещам, до которых прочие люди дотронуться не могут. Несколько месяцев назад я нащупал на карте небольшое уплотнение. Мы просветили пергамент рентгеновскими лучами и увидели внутри фантомное изображение. Пришлось нам прибегнуть к хирургическому вмешательству.

Сантос открыл на пергаменте маленькую потайную дверцу в горе – на петлях, сделанных из ниток. Под горой оказался дракон. Грубо сделанный, но, несомненно, дракон. В лапах он сжимал букву «В».

– «В» означает «Beliar», или «Велиал», – пояснил де л'Орме. – То есть «не-бог». Другое имя Сатаны. Это означает, что он принимал участие в составлении Петингеровой карты. В Евангелии от Варфоломея, трактате, относящемся к третьему веку, говорится о том, как вызванный из ада Сатана рассказывает о своем низвержении с небес.

Всех удивило мастерство и изобретательность изготовителя карты. Де л'Орме поздравляли с успехом.

– Ничего особенного. Очень просто. Гора с дверцей расположена в карстах бывшей Югославии. Река – подземная река Пивка, вытекающая из пещеры, называемой Постойнска-Яма.

– Постойнска-Яма? – рявкнул Гольт. – Так это же пещера Данте!

– Да, – подтвердил де л'Орме и предоставил Гольту продолжать.

– Постойнска-Яма – огромная пещера. Уже не первый век она привлекает туристов. Знать, землевладельцы спускались туда с местными проводниками. Данте посетил ее, когда изучал…

– Господи! – сказал Мустафа. – Целую тысячу лет доказательство легенды о Сатане располагалось прямо на виду. И вы говорите – «ничего особенного»?

– Потому что эта пещера больше не ведет туда, где мы еще не бывали, – пояснил де л'Орме. – Сейчас Постойнска-Яма – главный терминал для транспорта, идущего в подземелье и обратно. Реку подорвали. К входу ведет асфальтовое шоссе. А дракон – исчез. Тысячу лет эта карта подсказывала нам, где он когда-то жил или где был один из входов в его царство. Теперь Сатана может быть где угодно.

Томас опять взял слово:

– Здесь перед нами еще одно указание на то, что мы не можем сидеть дома и думать, будто все знаем. Мы должны позабыть об интуиции, пусть даже во многом от нее зависим. Мы должны прикоснуться к недосягаемому. Прислушаться к его шагам. Он – здесь, в старых книгах, в древних развалинах, произведениях искусства. В нашем языке, наших снах. Но понимание к нам не придет. Мы должны прийти к нему сами, куда бы нас это ни завело. Иначе мы просто будем смотреть в зеркала нашего собственного изобретения. Вы понимаете? Нам нужно изучить его язык. Изучить его мысли. И, быть может, привести его к людям.

Томас нагнулся. Стол слегка скрипнул под его весом. Иезуит посмотрел на Али.

– Правда в том, что мы должны выйти в мир. Должны рискнуть всем. И не возвращаться без победы.

– Даже если бы я верила в существование исторического Сатаны, – сказала Али, – это не моя битва.

* * *

Собрание закончилось несколько часов назад. «Братство Беовульфа» разошлось, Али осталась с Дженьюэри и Томасом. Она чувствовала себя усталой и в то же время как будто наэлектризованной, но старалась выглядеть невозмутимой. Томас был для нее загадкой. Из-за него она и сама себе казалась загадкой.

– Согласен, – ответил Томас. – Но ваша страсть к праязыку может помочь в нашей борьбе. Таким образом, наши интересы пересекаются.

Али посмотрела на Дженьюэри. В ее глазах было что-то незнакомое. Али ждала от нее поддержки, но видела только признательность и озабоченность. Что же вам от меня нужно?

То, что рассказал Томас, превосходило любое воображение. Он покрутил в руках глобус, потом остановил. Указал на Галапагосские острова:

– Через семь недель в субтерру через туннельную систему плиты Наска на дне Тихого океана отправится научно-исследовательская экспедиция. В ее составе около пятидесяти ученых – в основном из американских университетов и научных лабораторий. В течение следующего года они будут работать как исследовательский институт, созданный по модели Вудсхоулского института океанографии. Располагаться он будет в каком-то городе на подземных рудниках. Мы пытаемся узнать, в каком именно и существует ли он вообще. Майор Бранч весьма нам помог, но даже военная разведка не может объяснить, почему за этот проект взялся «Гелиос» и какие у них планы.

– «Гелиос»? – спросила Али. – Корпорация «Гелиос»?

– Это международный картель, включающий около десятка различных предприятий, причем в совершенно разных отраслях, – сказала Дженьюэри. – Оружие, ватные тампоны, компьютеры. Потом детское питание, недвижимость, автомобилестроение, переработка пластиков, издательское дело, теле– и кинопродукция, авиалинии. Они буквально неприкосновенны. Теперь благодаря основателю, К. К. Куперу, их курс резко переменился. Вниз, в недра планеты.

– Он баллотировался в президенты, – вспомнила Али. – Ты работала с ним в Сенате.

– В основном – против него, – сказала Дженьюэри. – Блестящий человек. Настоящий мечтатель. Тайный приверженец фашизма. А теперь неудачник и несчастный параноик. Его собственная партия обвиняет его в провале на выборах. Верховный совет в конце концов снял обвинение в фальсификации, но Купер сохранил искреннюю веру в то, что на него ополчился весь мир.

– После его поражения я ничего о нем не слышала, – призналась Али.

– Из Сената он ушел, вернулся в «Гелиос», – сообщила Дженьюэри. – Мы полагали, с ним покончено, но Купер спокойненько продолжал делать деньги. Причем даже те, кто за этим наблюдает, не сразу заметили, что именно он делает. Купер использовал посредников, несуществующие и подставные фирмы, скупал права на разработку и оборудование для проходки туннелей и соответствующие технологии. Он договорился с правительствами девяти стран Тихоокеанского бассейна о совместном бурении и обеспечении рабочей силой. Пока мы восстанавливаем порядок внизу, под нашими городами и континентами, «Гелиос» наложил лапу на все субокеанские исследования и разработку океанических недр.

– Я думала, колонизация находится в ведении международных организаций, – заметила Али.

– Так и есть, – ответила Дженьюэри. – Под юрисдикцией международного законодательства. Но ему некогда контролировать нейтральные территории, едва хватает времени разобраться с подземными открытиями.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Томас. – Получается, что подземные территории океана теперь, словно Дикий Запад, принадлежат тому, кто первый открыл. Вспомните британские чайные компании в Индии, торговлю мехами в Северной Америке, земельные компании Техаса. В случае освоения тихоокеанского дна это будет огромная экспансия вне досягаемости международных законов.

– Что практически означает безграничные возможности для людей вроде Купера, – продолжила Дженьюэри. – Сегодня у «Гелиоса» больше подводных скважин, чем у любой другой организации, государственной или коммерческой. «Гелиос» лидирует в отрасли гидропоники. У них новейшие технологии в области подземных телекоммуникаций. В их лабораториях созданы таблетки, помогающие преодолевать подземные пространства. «Гелиос» подходит к освоению субтерры так же, как сорок лет назад Америка подходила к своей лунной программе, – как к миссии, требующей разработки систем жизнеобеспечения, транспортных средств, материального обеспечения. Пока остальной мир пытался мелкими шажками исследовать глубины, «Гелиос» потратил миллиарды на исследования и развитие и готов штурмовать фронтир.

– Другими словами, – произнес Томас, – «Гелиос» отправляет вниз экспедицию не по доброте душевной. В ней представлены в основном науки о земле и биология. Цель экспедиции – обогатить наши знания о литосфере, узнать больше о ее формах жизни и ресурсах – особенно пригодных для коммерческого использования в энергетике, металлургии, медицине и прочих отраслях. «Гелиос» вовсе не заинтересован в очеловечивании нашего восприятия хейдлов, и потому антропологов в экспедиции почти нет.

При упоминании об антропологах Али вздрогнула:

– Вы хотите, чтобы я поехала? Туда, вниз?

– Сами мы слишком старые, – объяснила Дженьюэри.

Али была ошеломлена. Как они могут о таком просить? У нее есть планы, обязательства, желания…

– Вам следует знать, – обратился к ней Томас, – что это не сенатор вас выбрала, а я. Я много лет за вами наблюдаю, слежу за вашей работой. Ваши способности – как раз то, что нам нужно.

– Но там, внизу… – Али о подобном путешествии никогда не думала. Она не выносит темноту. Целый год без солнца?

– Вы не пожалеете, – сказал Томас.

– Значит, вы там были, – поняла Али.

Он говорил весьма уверенно.

– Нет, – ответил Томас, – но я, можно сказать, побывал у хейдлов, изучая подземные руины, изучая в музеях их искусство. Мою задачу осложняли века человеческого суеверия и невежества. Но если заглянуть в анналы нашей истории достаточно глубоко, можно найти рассуждения о том, что хейдлы представляли собой тысячи лет назад. Когда-то они были совсем не те деградировавшие, выродившиеся существа, которых мы встречаем сегодня.

У Али бешено стучал пульс. Она старалась не волноваться.

– Вы хотите, чтобы я нашла их предводителя?

– Никоим образом.

– А что же тогда?

– Для нас важнее всего язык.

– Расшифровать их письмена? Но ведь существуют только отдельные фрагменты!

– Как мне сообщили, там, внизу, огромное количество иероглифов. Каждый день шахтеры взрывают целые галереи, покрытые письменами.

Письменность хейдлов! Куда это ее заведет?

– Многие полагают, что хейдлы вымерли, – сказала Дженьюэри, – но это не важно. Даже исчезнувшие, они – факт, с которым нам жить дальше. А если хейдлы просто спрятались, нужно узнать, на что они способны, – я не только про их свирепость, но и про величие, к которому они когда-то стремились. Ясно, что некогда у хейдлов была цивилизация. И если легенды не лгут, они впали в грех. Почему? Не ждет ли такое падение и людей?

– Восстановите для нас их древнюю память, – попросил Томас. – Решите задачу, и мы узнаем Сатану.

Опять они вернулись к нему, царю преисподней.

– Их письменность пока не удалось расшифровать, – продолжал Томас. – Это утраченный язык, и вероятно – возможно, – потерянный даже для этих несчастных созданий. Они забыли о былом величии своей расы. Думаю, кроме вас, никто не способен проникнуть в язык, скрытый за иероглифами и пиктограммами хейдлов. Разгадайте его, и, быть может, вы разгадаете секрет праязыка.

– Я хочу, чтобы ты поняла одно. – Дженьюэри смотрела Али в глаза. – Ты всегда можешь отказаться.

Но Али, конечно, не могла.

Книга вторая

Поиск

8

В глубь камня

Можешь ли пронзить кожу Левиафана копьем и голову его рыбачьею острогою?

Книга Иова 40:26

Галапагосские острова

8 июня

Казалось, вертолет вечно будет лететь на запад над кобальтово-синими водами, подсвеченными красным закатом. По просторам Тихого океана за ним гналась ночь.

Али по-детски хотелось убежать от этой тьмы.

Острова почти полностью были покрыты замысловатыми сооружениями – строительными лесами, настилами, тянувшимися на целые мили и местами насчитывавшими десять этажей. Ожидая увидеть бесформенные нагромождения лавы, Али была оскорблена безупречной геометрией. Здесь даром времени не теряли.

Станция Наска, названная по тектонической плите Наска и служившая базой для ее исследования, представляла собой не что иное, как огромный ангар, закрепленный на опорах. Вокруг ходили гигантские танкеры, принимая на борт небольшие прессованные штабеля руды, перетянутые ремнями. Грузовики развозили контейнеры с одного уровня на другой.

Вертолет скользнул между скелетами башен и ненадолго – только выпустить Али – приземлился. Выйдя наружу, она буквально отшатнулась от зловония клубящихся туманом газов. Ее предупреждали. Станция Наска – промышленная зона. Бараки для рабочих и ничего лишнего; никаких коттеджей, даже автоматов с кока-колой для пассажиров. Неожиданно среди машин и грохота возник пешеход.

– Простите! – обратилась к нему Ал и, стараясь перекричать шум вертолета. – Как попасть в Найн-Бэй?

Скользнув глазами по длинным ногам Али, мужчина равнодушно показал дорогу. Она побежала сквозь дым между каких-то столбов, спустилась вниз на три пролета и оказалась у дверей грузового подъемника, которые открывались вверх и вниз, словно челюсти. Какой-то остряк написал наверху: «Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate». «Оставь надежду, всяк сюда входящий» – приветствие над вратами Дантова Ада.

Али вошла в кабину и набрала на пульте свой номер. Она вдруг почувствовала странную, необъяснимую грусть.

Из кабины она попала в переход, наполненный пассажирами. Тут были сотни человек, в основном мужчины, и все двигались в одном направлении. Хотя сюда долетал морской бриз, воздух пропитался запахом людей. В Израиле, Эфиопии, африканском буше Али не раз приходилось идти среди солдат или рабочих, и во всем мире они пахли одинаково. То был запах агрессии.

Загремели динамики, требуя выстроиться в очередь, предъявить билеты и паспорта. Али втянуло в людской водоворот. «Запрещается проносить заряженное оружие. Нарушители разоружаются, оружие подлежит конфискации». Никаких угроз задержания или наказания. Значит, достаточно уже того, что нарушители отправятся вниз безоружными.

Толпа протащила Али мимо многометровой доски объявлений. Тысячи объявлений в алфавитном порядке – продажа оборудования, трудоустройство, сообщения о месте и времени встречи, электронные адреса, брань. Предупреждение Красного Креста: «Беременным женщинам настоятельно рекомендуется воздержаться от спуска. Опасность, могущая повлечь смерть плода вследствие…»

Плакат Департамента здравоохранения представил настоящий хит-парад лучшей двадцатки «пещерных пилюль» и их побочных эффектов. Али вовсе не обрадовалась, увидев в этом списке два лекарства из своей личной аптечки. Последние шесть недель прошли в суматохе сборов – прививки, оформление множества бумаг в «Гелиосе», тренировки – ни часа свободного. День за днем Али узнавала, как мало известно среднему человеку о жизни в подземье.

– Необходимо задекларировать провозимые взрывчатые вещества, – бубнил динамик, – все они должны иметь маркировку. Все взрывчатые вещества надлежит отправлять в туннель К. Нарушителей ждет…

Толпа двигалась волнообразно, рывки чередовались с остановками. Казалось, одна Али захватила с собой только ручную кладь; все остальные волокли металлические ящики, маркированные с помощью трафарета солдатские сундучки, стофунтовые вещевые мешки с пуленепробиваемыми застежками. Али никогда не видела столько чехлов с оружием. Похоже на съезд гидов сафари – все виды камуфляжа, бронежилетов, патронташей, кобур и футляров.

Волосатые руки, жилистые шеи, суровый вид. Али была рада, что народу много, потому что некоторые мужские взгляды ее просто пугали.

В действительности она сама себя пугала. Али утратила равновесие. Разумеется, путешествие – добровольное. Все, что нужно сделать, – остановиться, и путешествию конец. Но начало уже положено.

Пройдя через службу безопасности, паспортный и билетный контроль, Али приблизилась к большому сверкающему сооружению. Стоящие на твердом черном камне огромные ворота из стали, титана и платины казались неподвижными. Это была одна из пяти лифтовых шахт станции Наска, ведущих в верхний подземный уровень, на глубину три мили. Бурение комплекса подъемников и вентиляционных систем обошлось в четыре миллиарда долларов и несколько сот жизней. Как проект общественного транспорта, он не отличался от какого-нибудь нового аэропорта или американской железнодорожной системы полуторавековой давности. Предназначались лифты для обслуживания колонистов в грядущие десятилетия.

Здесь солдаты, поселенцы, рабочие, бродяги, осужденные, нищие, наркоманы, фанатики, мечтатели и прочие поневоле утихомирились и стали почти вежливыми – они поняли, что места хватит всем. Али приблизилась к стальным дверям. Три уже были закрыты, четвертая закрылась, когда Али подошла. Последняя была открыта.

Али устремилась к крайнему, наименее переполненному входу. Внутри помещение напоминало маленький амфитеатр с концентрическими рядами пластиковых сидений, спускающимися к пустому центру. Было темно, холодно и – после горячей давки – свободно. Али поспешила к дальнему сиденью, прямо напротив двери. Через минуту глаза ее привыкли к слабому освещению, и она отыскала место. Пока что, если не считать человека в конце ряда, она была одна. Али поставила вещи на пол, глубоко вздохнула и расслабилась.

Сиденье было эргономичное, с изогнутой спинкой, ремнями, которые пересекали грудь; их уровень регулировался. У каждого сиденья имелся откидной столик, кармашек для разных мелочей и кислородная маска. В спинках – жидкокристаллические экраны. На экране перед Али было изображение альтиметра с показанием 0 футов. Часы показывали время, а также обратный отсчет оставшихся до отбытия минут. Старт – через двадцать четыре минуты. Приятно успокаивала тихая музыка.

Изогнутое кривое окно сбоку от прохода напоминало стекло аквариума. У верха плескалась вода. Али хотела подойти и посмотреть, но ее внимание привлек иллюстрированный журнал, торчавший из кармашка сбоку сиденья. Он назывался «Наска ньюс». На обложке был впечатляющий рисунок тонкой трубы, поднимающейся из подводного горного хребта, – представление автора о лифтовой шахте станции Наска. Шахта выглядела какой-то хрупкой.

Али попыталась читать, но ей так и не удалось сосредоточиться. В голове перемешались ускорение, скорость компрессии, температурные зоны. «Океанская вода достигает самой холодной точки – + 1 градус – на глубине двенадцать тысяч футов. Ниже этой отметки вода постепенно становится теплее. Температура воды у самого дна – около 2,5 градуса». «Добро пожаловать в Мохо!»[12] – гласил соседний заголовок. «Расположенная на гребне Восточно-Тихоокеанского поднятия, база Наска открывает вход в недра земли на глубину 3 тысячи фатомов».[13]

Страницы пестрят заголовками и объявлениями. Вот цитата из Эйнштейна: «За обычными предметами всегда таится нечто, глубоко спрятанное». Таблица содержащихся внизу газов и описание их воздействия на различные ткани человеческого организма. Еще одна статья – про сейсмический томограф, который способен отслеживать геологические аномалии на расстоянии в сотни футов. Али закрыла журнал.

На последней странице обложки помещался логотип «Гелиоса» – черная капля, а в ней солнце с крыльями.

Али обратила внимание на соседа. Он сидел всего через несколько мест, но в слабом свете она едва видела его силуэт.

Он, казалось, не смотрел на нее, однако Али чувствовала его взгляд. На нем были темные очки, вроде тех, что надевают сварщики. Наверное, рабочий, решила Али, потом обратила внимание, что на нем камуфляжные штаны. Значит, солдат. Выдающаяся нижняя челюсть, прическа – явно собственного производства – совершенно жуткая.

Али вдруг заметила, как незнакомец осторожно поводит носом. Он явно вдыхал ее запах.

У входа возникло еще несколько фигур; присутствие других людей ободрило Али.

– Вы что-то хотели? – пошла она в атаку.

Сосед полностью развернулся к ней. Стекла очков были темные и все исцарапанные; Али не понимала, как он вообще что-то видит. В следующий момент она разглядела узоры у него на лице. Даже в таком слабом свете Али заметила, что это не просто введенные под кожу чернила. Тот, кто делал татуировку, пользовался ножом. Высокие скулы были в глубоких шрамах. Такое варварство ее потрясло.

– Вы позволите? – спросил он, пересаживаясь поближе.

Чтобы лучше чувствовать запах? Али бросила взгляд на двери. Пассажиры продолжали входить.

– Слушаю вас, – выпалила она.

Невероятно – очки уставились на ее грудь. Он нагнулся, чтобы лучше разглядеть. Наверное, ему даже пришлось скосить глаза.

– Что вы делаете? – возмутилась Али.

– Когда-то давно… – сказал незнакомец, – когда-то я знал такие вещи…

Али поразила такая наглость. Еще немного, и придется его оттолкнуть.

– Как это называется? – Незнакомец показывал на ее грудь.

– Вы что, смеетесь? – прошептала Али.

Он не отреагировал, словно и не слышал. Он продолжал указывать пальцем:

– Колокольчики?

Али подобралась. Выходит, он разглядывал платье.

– Барвинки, – сказала она.

И снова испугалась. Слишком страшное у него было лицо. И он к ней пристает. Или нет? Али решила, что следует быть дружелюбнее.

– Точно, барвинки, – сказал он сам себе, вернулся на свое место и откинулся назад.

Али вспомнила, что у нее есть кофта с длинными рукавами, и поспешила ее надеть. Помещение быстро заполнялось. Несколько человек уселось между Али и ее собеседником.

Когда все места заполнились, двери, тихо чмокнув, закрылись. До отправления оставалось семь минут.

В салоне не было ни других женщин, ни детей. Али порадовалась, что взяла кофту. Многие учащенно дышали и поглядывали на дверь, как будто раскаивались, что поехали. Другие расслабленно обмякли и казались совершенно спокойными. Кто сложил руки на груди, кто открыл ноутбук, кто уткнулся в кроссворд, кто склонился к соседу, обсуждая какие-то дела.

Сосед Али слева опустил откидной столик и достал два пластиковых шприца. У одного была игла с голубой головкой, у другого – с розовой. Он поднял первый, показывая его Али.

– Силобан, – пояснил он. – Стимулирует палочки сетчатки. Говоря попросту, вызывает сверхчувствительность к свету. Создает способность ночного видения. Одна беда – если начал принимать, прекращать нельзя. Полно солдат с катарактой – не принимали вовремя.

– А другой шприц?

– Стероид, для акклиматизации. Изобрели в России. Русские пичкали таким своих солдат в Афганистане. И совсем не больно.

Он поднял белую таблетку:

– А эти малютки – чтобы я мог уснуть, – и проглотил.

Али снова охватила грусть, и она вдруг вспомнила: солнце! Она забыла в последний раз посмотреть на солнце. А теперь уже поздно. Кто-то слегка толкнул ее справа.

– Это вам.

Худой мужчина протянул ей апельсин. Поблагодарив, Али нерешительно взяла подарок.

– От него. – Сосед указал на незнакомца с разрисованным лицом.

Али нагнулась вперед, чтобы кивнуть ему, но он смотрел в другую сторону. Али нахмурилась, глядя на апельсин. Что это – извинение или аванс на будущее? Очистить его и съесть или приберечь на потом?

Али была сиротой и с детства привыкла придавать подаркам большое значение, особенно вот таким простым. Но чем больше она размышляла, тем меньше понимала, как следует поступить.

– Не знаю даже, что с ним делать, – пожаловалась она соседу, который передал ей апельсин.

Он оторвался от толстого учебника по программированию и, на секунду задумавшись, сказал:

– Это апельсин.

Справедливое замечание ее только уязвило, равно как и равнодушие, с каким оно было произнесено; ее раздражал и факт подарка, и сам апельсин. Али была взвинчена, и сама это осознавала. Она испугалась. Последние недели ее сны были наполнены страшными видениями ада. Она боялась собственных предрассудков. На каждом этапе путешествия она не сомневалась, что страхи скоро рассеются. Ах, если бы все вернуть! Искушение уступить, позволить себе слабость, было громадным. А молитва уже не поддерживала ее, как прежде. Это тоже смущало.

Нервничала не только Али. В салоне чувствовалось напряжение. Люди искоса переглядывались, облизывали губы, терли виски, жевали челюстями. Али примечала все их жесты, тоже по-своему проявляя волнение.

Ей хотелось положить апельсин, но тогда бы он укатился. Пол слишком грязный. Фрукт превратился в обузу. Он лежал у нее на коленях и, казалось, начинал приобретать какое-то интимное значение. Следуя инструкциям на экране, Али пристегнула ремень. Пальцы у нее дрожали. Она снова взяла апельсин в руки, и дрожь прекратилась.

До отправления оставалось три минуты. Словно по сигналу, пассажиры начали выполнять привычные ритуалы. Несколько человек, перетянув руку резиновой трубочкой, аккуратно вводили в вену иглу. Те, кто принимал таблетки, заглатывали их, словно птенцы червячков. Послышалось легкое шипение – некоторые прильнули губами к тюбикам с аэрозолями. Другие глотали препараты из небольших пузырьков.

Словом, каждый совершал свой обряд перед погружением в бездну. А у Али был только апельсин. В темноте между ее пальцев поблескивала его кожица. Али сконцентрировалась на нем. Он вдруг стал своеобразной точкой опоры.

Раздался тихий звон. Али подняла глаза – экран показывал ноль минут. В салоне воцарилась тишина. Али почувствовала легкое движение. Лифт слегка опустился и снова встал. Под ногами раздался металлический стук. Лифт опустился еще футов на десять, снова остановился. Снова лязг, на этот раз сверху. Снова вниз, снова остановка.

Али видела схему лифтов в «Наска ньюс». Они шли один за другим, словно грузовые вагоны. Вся конструкция опускалась на воздушной подушке, без всяких кабелей. Как она потом поднимается на поверхность, Али понятия не имела. Впрочем, с обнаружением огромных запасов нефти в сверхглубоких недрах планеты энергия сделалась почти даровой.

Али вытянула шею, чтобы посмотреть через большое окно. По мере того как череда лифтов опускалась, в окне появлялся некий вид. Альтиметр показывал глубину двадцать футов. Подсвеченная прожекторами вода стала темно-бирюзовой. Потом Али увидела луну. Полная белая луна виднелась сквозь толщу воды. Изумительной красоты зрелище.

Лифт опустился еще на двадцать футов. Луна покосилась, потом пропала из виду. Али держала в руках апельсин.

Еще двадцать футов. Вода потемнела. Али смотрела в окно. Там что-то двигалось. Вокруг шахты кружили огромные морские черти, скользили на своих удивительных сильных крыльях.

Еще двадцать футов – и плексиглас сменился прочным металлом. Окно превратилось в темное кривое зеркало. Али взглянула на свои руки и выдохнула. Страх вдруг испарился. Центр притяжения здесь – у нее в руках. Может, ей для того и подарили апельсин? Она посмотрела вдоль ряда. Незнакомец откинулся и положил голову на спинку. Очки поднял на лоб и удовлетворенно улыбался. Почувствовав взгляд Али, повернул голову. И подмигнул.

Лифт вздрогнул и полетел вниз.

Резкое ускорение заставило Али схватиться за подлокотники. Она откинула голову на спинку кресла. Организм протестовал против неожиданной потери веса. Ее моментально затошнило и заболела голова.

Согласно показаниям экрана скорость была постоянной – неизменные тысяча восемьсот пятьдесят фунтов в минуту. Неприятные ощущения постепенно проходили. Али чувствовала, что движется вниз. Она вытянула ноги, отпустила подлокотники и осмотрелась. Головная боль начала проходить. Тошнота стала вполне терпимой. Многие пассажиры дремали или погрузились в полузабытье, вызванное лекарствами. Головы опустились. Тела обвисли на ремнях. Почти все вокруг были бледны, словно в обмороке или состоянии шока. Татуированный солдат, казалось, задумался или молится.

Али сделала в уме подсчет. Она не складывала, а умножала. Тысяча восемьсот пятьдесят фунтов в минуту, глубина три и четыре десятых мили – получается десять или одиннадцать минут пути. Но в путеводителе говорилось о семичасовом «приземлении». Терпеть такое семь часов?

Альтиметр показывал уже тысячи футов, затем скорость уменьшилась. На отметке 14 347 лифт затормозил и остановился. Али ждала, что к пассажирам обратятся по внутренней связи, но никто ничего не говорил. Она окинула взглядом своих полусонных попутчиков и решила, что объяснять нечего – и так все ясно: прибыли.

Окно ожило. За плексигласовой стеной темноту пронзали прожектора. К пущему трепету Али, они освещали дно океана. Все равно что попасть на Луну.

Свет прорезал вечную тьму. Гор не было. Плоское дно, белое, исчерченное странными узорами – работа глубоководных обитателей. Али увидела странное создание, которое двигалось, осторожно перебирая ногами-ходулями. Существо оставляло следы – словно точки на листе бумаги.

Дальше виднелась еще одна вереница огней. Повсюду на подводной равнине тускло сверкали небольшие шарики. Из путеводителя Али знала, что это марганцовые желваки – их тут огромное количество, однако человек пренебрег марганцем, устремившись к еще большим богатствам, сокрытым в глубине.

Вид открывался фантастический. Али стало все труднее осознавать, что она действительно находится в таком несвойственном для человека месте. За окном было пустынно, только проплыла какая-то ужасающего вида рыба с клыками и зеленым светящимся пятном на голове – приманкой для жертв.

Али держала в руках апельсин.

Через час лифт снова двинулся вниз, на этот раз медленнее. Он опускался, а дно океана поднималось – сначала до уровня глаз, потом до потолка и наконец исчезло из виду. Ненадолго показались стены из губчатой породы, затем за стеклом опять стало темно, и Али снова видела лишь свое отражение.

«Ну вот и началось, – подумала Али. – Вот он – край земли…»

Оказаться здесь – все равно что проникнуть вглубь себя.

Происшествие в Пьедрас-Неграс

Мексика

Оспри пересек мост пешком и с рюкзачком на спине – настоящий turisto. Солдаты, поджаренные на солнце, остались за баррикадами, в Техасе. На мексиканской стороне ничто не указывало на наличие государственной границы: ни укреплений, ни солдат, ни даже флага.

Согласно договоренности с местным университетом его ждал грузовик. К большому удивлению Оспри, водитель оказался девушкой – таких красавиц он еще не видел. Персиковая кожа, красная сверкающая губная помада.

– Это вы ловите бабочек? – спросила она. Голос – как чарующая музыка.

– Оспри, – заикаясь, представился он.

– Жарко. Я захватила для вас кока-колы.

Девушка протянула ему бутылку. Сама она тоже пила – ее бутылка запотела, на горлышке краснела помада.

Пока девушка вела машину, они познакомились. Ада училась на экономиста.

– А почему вы выбрали именно марипозу? – поинтересовалась она.

Оспри знал, что марипоза – мексиканское название бабочки-данаиды.

– Это моя жизнь, – ответил он.

– Вся жизнь?

– С самого детства. Бабочки… Меня завораживал их полет и цвета. А названия! Красный адмирал, монарх, геликониды. С тех пор я буквально следую за ними. Куда бы они ни мигрировали – я отправляюсь туда же.

От ее улыбки у Оспри перехватило дыхание.

Они проехали маленький городишко над рекой. Бараки, времянки, палатки.

– Вы едете на юг, – сказала Ада, – а все отправляются на север. Из Никарагуа, Гондураса, Гватемалы. И из Мексики тоже.

– Они попытаются перейти сегодня границу? – спросил Оспри.

Он оглядел белые полотняные штаны, изношенные теннисные туфли, дешевые темные очки. Потомки древних племен – майя, ацтеков, ольмеков. Когда-то давным-давно их предки были воинами, а может, вождями. Теперь это нищие, щепки, которые никак не прибьются к берегу.

– Они же погибнут, если лишатся своих корней. Как они выстоят?

Оспри посмотрел на бурые водовороты отравленных вод Рио-Гранде – у столь желанных для беженцев берегов Америки. Дома, рекламные щиты, столбы, дрожащие в жарком мареве, казалось, сулят надежду – если игнорировать ожерелье из колючей проволоки, поблескивающее невдалеке, и вспышки линз биноклей и камер слежения, наблюдающих за проходом. Грузовик ехал вдоль реки.

– И куда вы направляетесь? – спросила Ада.

– К нагорью в окрестностях Мехико. Они устраиваются на зиму в горах. А весной возвращаются тем же путем, чтобы отложить яйца.

– Я имею в виду – направляетесь сегодня, мистер Оспри.

– Сегодня, ага. – Он теребил в руках карту.

Девушка неожиданно остановилась. Вокруг мелькали оранжево-черные крылышки.

– Невероятно, – проговорила Ада.

– Бабочки собираются на ночлег, – пояснил Оспри. – Завтра их уже не будет. Они пролетают пятьдесят миль в день.

В следующем месяце все монархи должны добраться до места зимовки.

– А ночью они не летают?

– Бабочки в темноте не видят. – Оспри открыл дверь машины и извиняющимся тоном добавил: – Я могу задержаться на целый час. Может, вам лучше за мной заехать потом.

– Я вас подожду, мистер Оспри. Не спешите. А когда закончите, мы можем пообедать, если захотите.

«Если захочу?» Ошеломленный, он взял рюкзак и тихонько прикрыл за собой дверь.

Помня о своей цели, Оспри направился на запад, к заходящему солнцу. Он изучал маршруты, по которому монархи мигрируют уже сотни лет. Danaus plexippus откладывают яйца в Северной Америке и потом умирают. Их потомство, не имея никого из старшего поколения, ухитряется пролететь тысячи миль до Мексики по тому же самому маршруту. Как они находят дорогу? Разве может существо весом полграмма иметь память? Ведь она должна что-то весить. И что такое вообще память? Этой тайне не видно конца. Год за годом Оспри собирал живых бабочек. Пока они зимовали в горах, он изучал пойманных в своей лаборатории.

Оспри открыл рюкзак и вынул стопку бумажных складных коробочек, в каких продается китайская еда. Отсчитал двенадцать штук, закрывать не стал. Дело простое – подойти к стайке бабочек, держа открытую коробку. Две-три обязательно залетят внутрь. Остается закрыть крышку.

Через сорок минут у Оспри на шее висело одиннадцать коробок с бабочками. Торопливо, думая только о девушке, Оспри трусил через низинку к последнему скоплению монархов. Он почти миновал ее – бабочки так и порхали вокруг, задевая руки и лицо, – когда провалился в какую-то дыру.

Перед глазами мелькнули камни, потом наступила темнота.

Сознание возвращалось маленькими порциями. Оспри подвел кое-как итог. Он ушибся, но в состоянии передвигаться. Дыра оказалась очень глубокая, а может быть, уже наступила ночь. К счастью, он не обронил рюкзак. Оспри открыл его и отыскал фонарь.

Свет принес облегчение и одновременно разочарование. Оспри обнаружил, что лежит в глубокой шахте с известняковыми стенами – помятый, но целый. Дыры, через которую он провалился, не видно. Упав, он раздавил несколько коробок со своими любимыми бабочками. На какой-то миг это расстроило его больше, чем собственное падение.

– Эй! – позвал он несколько раз.

Внизу его слышать было некому, но Оспри надеялся, что услышат наверху. Может, мексиканка станет его разыскивать. Он немного помечтал, что было бы неплохо, если бы девушка тоже провалилась и ночь-другую им пришлось бы провести в яме вдвоем. Однако никто не ответил.

Наконец он собрался, встал, отряхнулся и отправился искать выход. В стенах было полно глубоких дыр. Оспри посветил в одну, другую, надеясь, что какая-нибудь непременно ведет на поверхность, и выбрал самую большую.

Проход вился во все стороны. Сначала Оспри удавалось ползти на коленях, но лаз все суживался. Пришлось оставить рюкзак, затем ползти на животе, упираясь локтями и толкая впереди себя фонарь и уцелевшие пять коробок с бабочками. Шершавые стены по-прежнему рвали рубашку и цеплялись за штаны. Острые камни царапали руки. Он дернул головой, и в глаза потек пот. Он выберется весь рваный, грязный и вонючий. Вот тебе и пообедали!

Лаз становился все уже и уже. У Оспри перехватило дыхание. А вдруг он здесь застрянет? Окажется заживо погребенным? Он успокоил себя. Развернуться, конечно, негде. Остается надеяться, что эта нора куда-нибудь да выведет.

Проползя с превеликим трудом на спине еще десять футов – руки пришлось держать над головой и отталкиваться ногами, – Оспри выбрался в широкий коридор и воспрял духом. На камнях была едва заметная тропка. Оставалось только идти по ней. «Эй!» – крикнул он влево и вправо. Откуда-то донеслось тихое потрескивание. «Эй!» – крикнул он еще раз. Звуки прекратились. «Сейсмические гоблины», – пожал плечами энтомолог и отправился в противоположном направлении.

Прошел еще час, но выход так и не нашелся. Оспри устал, проголодался, все у него болело. Наконец он решил изменить курс и проверить, куда ведет обратная тропа.

Тропинка шла то вверх, то вниз и привела его к группе развилок, которых он раньше не видел.

Оспри пошел в одну сторону, потом в другую, испытывая все большее разочарование. Наконец добрался до коридора, похожего на тот, по которому полз. Надеясь, что эта дорога выведет его туда, куда он провалился, Оспри сунул вперед фонарь и коробки и втиснулся следом. Он прополз совсем чуть-чуть, когда, к своей досаде, зацепился ступней за камень. Подергал ногой, но освободиться не смог. Хотел обернуться, но коридор был слишком тесен.

Потом он почувствовал движение. Сначала ему показалось, что сам лаз продвинулся вперед на дюйм или около того. Оспри двигался назад! Удивительно, ведь он даже не пытался ползти! Тут он осознал, что его держат за лодыжку. Камни тут явно ни при чем. Сзади было что-то живое, и оно старалось половчее ухватить его ногу. И это что-то – или кто-то – тянуло его назад! Оспри отчаянно хватался за камни, но с таким же успехом можно удержаться в гладкой трубе. Руки скользили по стенам. Он даже сохранил достаточное присутствие духа, чтобы ухватить фонарь и коробки. И тут сначала его ноги, а потом тело и голову выдернули из лаза. Одна из коробок упала и раскрылась, три бабочки вылетели и заметались в луче его фонаря.

Он посветил по сторонам, чтобы увидеть зверя, который его схватил. В луче света стоял настоящий живой хейдл. Оспри завопил, и хейдл метнулся в сторону. Больше всего Оспри потрясло, что тот был совершенно белый. Вытаращенные глаза придавали ему вид то ли очень голодного, то ли очень любопытного.

Хейдл несся в одну сторону, Оспри – в другую. Он пробежал футов пятьдесят, когда луч света выхватил из тьмы еще троих хейдлов, скрючившихся в глубине коридора. Они отвернулись от света, но с места не двинулись.

Оспри посветил назад. Совсем недалеко оказались еще четыре или пять белых тварей. Он вертел головой, охваченный безысходным ужасом. Достал из кармана складной швейцарский нож, открыл самое длинное лезвие. Однако хейдлы не приближались – их отпугивал свет.

Абсолютно немыслимая ситуация! Он – лепидоптерист. Имеет дело с существами, чья жизнь неразрывно связана с солнечным светом. Он не имеет никакого отношения к подземному миру. И вот он здесь, заперт под землей, лицом к лицу с хейдлами. Ужасный факт давил своей тяжестью и отнимал силы. Наконец, не в состоянии двигаться, Оспри уселся на пол.

Хейдлы в тридцати футах справа и слева от него тоже присели. Он тыкал фонарем то в одну сторону, то в другую, надеясь удержать их на расстоянии. Наконец стало ясно, что хейдлы вовсе не намерены приближаться. Оспри пристроил фонарь лампой вниз и оказался в круге света. Вокруг него запорхали три бабочки, которым удалось вырваться из плена, а он прикидывал, на сколько хватит батареек.

Оспри бодрствовал сколько, столько мог, но действие усталости, боли и пережитого страха пересилило его волю. Залитый светом, Оспри заклевал носом, сжимая в руке нож.

Ему приснился дождь. То, что он принял за капли дождя, оказалось мелкими камешками, которые кидали в него хейдлы. Первой мыслью было, что ему хотят причинить боль. Потом он понял: хейдлы пытаются разбить фонарь – и схватил его, стараясь защитить. Тут ему в голову пришла другая мысль. Раз они умеют метать камни, то могут кинуть в него достаточно большой, чтобы ранить, а то и убить. Но хейдлы этого не делают. Стало быть, хотят взять его живым.

Выжидание продолжалось. Хейдлы сидели за пределами светового круга. Терпение у них было невероятное. Не терпение современного человека, а терпение древнее, первобытное и непобедимое. Они непременно его пересидят, тут нет никаких сомнений.

Часы перешли в день, потом второй. В животе у Оспри бурчало от голода. Во рту пересохло. Что ж, так даже лучше. Без пищи и воды он впадет в забытье, а ему как раз меньше всего хотелось сохранить рассудок до самого конца.

Время шло. Оспри изо всех сил старался не смотреть на хейдлов, но любопытство победило. Он направлял свет то в одну сторону, то в другую, постепенно подмечая детали. Некоторые были совсем голые, если не считать кожаных набедренных повязок. Другие носили что-то вроде кожаных жилетов. Все мужского пола, судя по колпачкам в паху. Каждый щеголял колпачком, сделанным из рога и подвязанным для имитации эрекции, наподобие того, как делают аборигены Новой Гвинеи.

Ясно, какой будет конец. Батарейка стала садиться. Хейдлы с обеих сторон придвинулись ближе. Круг света превратился в небольшое тусклое пятно. Оспри встряхнул фонарь, и тот загорелся ярче – хейдлы отодвинулись на несколько метров. Он вздохнул. Пора. C'est la vie. Он усмехнулся и положил лезвие ножа на запястье. Можно бы дождаться, пока фонарь погаснет совсем, но Оспри боялся, что в темноте у него не получится. Если надрезать неглубоко, дело кончится болезненной царапиной, а если слишком глубоко – вены сократятся. Так он думал. Нужно все сделать правильно, пока еще видно.

Оспри спокойно надавил на нож. Из-под лезвия брызнула кровь. Она вытекала и вытекала. Хейдлы в темноте что-то забормотали.

Оспри переложил нож в левую руку и сделал надрез на правой. Уронил нож. Через минуту ему стало холодно. Острая боль в запястьях перешла в ноющую. Кровь растекалась по каменному полу. И Оспри уже не понимал – гаснет ли окончательно фонарь или у него слабеет зрение. Он прислонился головой к стене. Мысли его успокоились. Перед глазами возник образ прекрасной мексиканки. Ее лицо пришло на смену бабочкам – они уже все погибли от недостатка света. Умирающий положил своих монархов рядышком и, сползая на бок, видел перед собой оранжево-черные лоскутки крылышек.

Хейдлы что-то насвистывали и прищелкивали. Они явно взволновались. Оспри улыбнулся. Они одержали верх, но победил все равно он.

Пятнышко света съежилось и пропало. Лицо мексиканки растворилось в темноте. Оспри издал слабый стон. И тьма приняла его.

Теряя сознание, он успел понять, что на него набросились хейдлы. Он учуял их запах и почувствовал, как его хватают и стягивают запястья веревками. Слишком поздно Оспри догадался, что ему накладывают на вены жгуты, спасают ему жизнь. Попытался вырваться, но сил не хватило.

В следующие недели Оспри медленно возвращался к жизни. Чем больше он поправлялся, тем больше боли приходилось терпеть. Иногда его несли. Иногда заставляли идти вслепую по темным коридорам. В полном мраке ему приходилось полагаться на все чувства, кроме зрения. Порой его попросту истязали. Оспри не мог понять, что с ним делают. В памяти всплывали ужасные истории о мучениях пленников. Он начал бредить, и ему отрезали язык. И тогда он почти потерял рассудок.

Разумеется, Оспри не мог знать, что хейдлы пригласили одного из лучших мастеров, чтобы снять только самые верхние слои его кожи, не более, – со всей спины от плеча до плеча. Под руководством мастера его раны посыпали солью, подготавливая холст. Выдерживание заняло несколько дней, потребовалось еще соскабливание, еще соль. Наконец набросок был готов, проведены черные контуры и оставлены зарастать. Еще через три дня на кожу нанесли слой светлой охры.

К тому времени желание Оспри исполнилось. От боли и мучений он сошел с ума. Однако вовсе не поэтому хейдлы позволили ему свободно бродить по коридорам. Если бы безумие давало право на свободу, хейдлы отпускали бы почти всех пленников-людей. Кто знает, что на уме у этих созданий? Человеческие причуды и странности – настоящая загадка.

У Оспри был особый случай. Ему позволяли ходить, куда заблагорассудится. За кем бы он ни увязался, его кормили и берегли от всяких опасностей – заботиться о нем считалось похвальным. Его не заставляли переносить грузы. На нем не поставили ни тавра, ни метки. Оспри не стал ничьей собственностью, он принадлежал всем – создание невиданной красоты.

Хейдлы приводили полюбоваться им своих детей. Слух о нем разнесся быстро. Куда бы он ни пришел, везде знали – это святой человек, который носил на шее маленькие обиталища душ.

Оспри не суждено было узнать, что именно изобразили хейдлы у него на спине. Он был бы бесконечно счастлив. Потому что всякий раз, когда он двигался или просто дышал, казалось, что его несут переливчатые оранжево-черные крылья.

9

La frontera

Фронтир – это передний край, место встречи дикости и цивилизации… Это линия наиболее быстрой и эффективной американизации. Дикая природа осваивает колониста.

Фредерик Джексон Тернер.Важность фронтира в американской истории

Галапагосский рифт

0,55 градуса северной широты

В 17.00 все участники экспедиции погрузились на электробусы. Их снабдили проспектами, буклетами, блокнотами – все материалы были пронумерованы и носили гриф «Секретно». Им выдали спортивную одежду с логотипом «Гелиоса». Особенно всем понравились черные кепки, как у полицейских отрядов особого назначения: в них ученые сразу приобрели суровый вид. Али удовольствовалась футболкой с эмблемой «Гелиоса» на спине. С едва слышным мурлыканьем автобусы выехали из ворот огороженной территории на улицу.

Город Наска напомнил Али Пекин с его стайками велосипедистов. В таком быстрорастущем городе в час пик на велосипеде доедешь гораздо быстрее. Люди спешили на работу. Через окно Али разглядывала их лица, лица жителей Тихоокеанского бассейна, пыталась понять, чем они живут. Вот где праздник энтузиазма!

На рассекреченных картах такие города, как Наска, походили на нервные клетки, тянущие в разные стороны свои отростки. Людей сюда влекло то же, что всегда, – дешевые земли, залежи драгоценных металлов и нефти, свобода от прежних устоев, возможность начать все заново. Али думала встретить здесь угрюмых эмигрантов, отщепенцев, которым некуда больше податься, но видела лица образованных людей – банкиров, предпринимателей, руководителей, работников сферы обслуживания. Как портовый город будущего, Наску считали новым Сан-Франциско или Сингапуром. За четыре года он стал основным связующим звеном между экваториальным подземным миром и городами западного побережья обеих Америк.

Али радовало, что люди в Наске выглядят нормальными и здоровыми. Разумеется, сюда, вниз, едут молодые и сильные, и потому населению здоровья не занимать. Почти все такие города оснащались лампами, имитирующими солнечный свет, и уличные велосипедисты тут были загорелые, словно заядлые серферы.

Мало кто не встречал вернувшихся снизу солдат или рабочих, страдающих непонятными заболеваниями – рост костей, увеличенные глаза, странные опухоли и наросты, даже рудиментарные хвосты. Некоторое время религиозные группы обвиняли в этом ад, считая происходящее доказательством Божественного промысла. Ад – своеобразный ГУЛАГ, и попасть туда – уже наказание. Теперь, глядя вокруг, Али убеждалась, что фармацевтические компании вполне успешно борются с воздействием преисподней. У людей в Наске не было никаких отклонений. Али поняла, что ее собственная едва осознанная боязнь превратиться в жабу или обезьяну абсолютно не обоснована.

Город был похож на огромный торгово-развлекательный комплекс – с деревьями в кадках, цветущими кустами; чистота, кругом имена новейших брендов. Рестораны, кофейные бары, супермаркеты, торгующие абсолютно всем – от рабочей одежды и сантехники до штурмовых винтовок. Идиллию слегка портили нищие-калеки и уличные торговцы контрабандой.

На одном перекрестке старуха азиатка продавала живых щенков, привязанных к палочкам, – вот бедняги.

– Мясо для жаркого, – объяснил Али сосед. – Их продают на вес, по катти – это китайская мера, чуть больше фунта или пятьсот граммов. Говядина, курятина, свинина, собачатина.

– Спасибо, – поблагодарила Али за разъяснение. Ему явно было интересно.

– Я вчера специально присматривался. Они тут все едят, что движется. Жучков, червячков, личинок. Даже ящериц. «Сяо лон» называются.

Али смотрела в окно. Вдоль дороги тянулась огромная прозрачная колбаса – двадцать футов высотой и длиной с футбольное поле. На пластике светилась надпись на хангуле – корейском письме. Али по-корейски не понимала, но теплицу ни с чем не спутаешь.

За первой оказалась вторая, потом еще одна – они лежали друг за другом, словно гигантские куколки. За стенами суетились рабочие-садовники, ползали по лесенкам, прислоненным к деревьям. Летали разноцветные попугаи, пробежала обезьяна. Здесь, внизу, процветали субсерии – растительные сообщества, порожденные вторгшимся видом, в данном случае человеком.

Вдалеке мягко громыхнул взрыв. Такие сотрясения Али чувствовала всю ночь, несмотря на пружинный матрац. Непрекращающиеся строительные работы, по-видимому, велись повсюду.

Узнать границу освоенных земель было нетрудно. Аккуратные прямые углы сменились грубыми каменными стенами. По асфальту ползли трещины. Своды были покрыты островками мха, среди которых торчали колючая проволока и лазерные излучатели.

Колонна выехала на недавно пробитую кольцевую дорогу, опоясывающую город; автомобильные пробки, велосипедисты и пешеходы остались позади. Электробусы стали набирать скорость. Глазам пассажиров предстал огромный соляной купол, уже заселенный. Под этим колпаком кипела жизнь. Весь свод – поперечником три мили и высотой тысячу футов – был ярко освещен. Наверху сейчас приближается закат, а здесь, внизу, ночи не бывает. Искусственный свет Наски горит двадцать четыре часа в сутки. Настоящий Прометей на скале из кофеина.

За всю ночь поспать удалось только урывками. Всеобщий подъем переходил в какое-то детское возбуждение. Али тоже захватил дух приключений. А утром, измученные ожиданием, люди были готовы к любым свершениям.

Сцена последних приготовлений растрогала Али. Напротив нее через проход сидел какой-то здоровяк; он стриг ногти с таким тщанием, словно от этого зависела его жизнь. Прошлой ночью несколько самых молодых женщин – они только-только познакомились – провели предрассветные часы, делая друг другу прически. Немного завидуя, Али слушала, как люди звонили женам, мужьям, любимым и родителям, уверяя их, что нет никакой опасности. Али про себя молилась за них.

Электробусы остановились рядом с железнодорожной платформой, и пассажиры высадились. Тут же стоял поезд в стиле ретро – не будь он с иголочки новый, его можно было бы принять за допотопный. Платформу окаймляли железные рейки – черные и цвета морской волны. Большую часть поезда составляли грузовые вагоны и платформы с рудой. Станцию патрулировали солдаты в полном вооружении; рабочие грузили ящики на платформы.

Впереди стояли три роскошных спальных вагона, снаружи отделанных алюминиевыми панелями, а внутри – под вишню и дуб.

Али не переставала удивляться, как много денег вкладывается в разработку новых земель. Всего пять или шесть лет назад эти территории, по-видимому, принадлежали хейдлам. Спальные вагоны на сверкающих рельсах – еще одно свидетельство того, насколько руководство корпорации уверено в своих завоеваниях.

– И куда нас теперь? – громко проворчал кто-то.

Были и другие недовольные. Людям не нравилось, что «Гелиос» окутывает каждый этап путешествия ненужной тайной. Никто не знал, где расположена научная база.

– В пункт Z-три, – ответил Монтгомери Шоут.

– Я о таком не слышала, – сказала женщина.

Планетолог, вспомнила Али.

– Владение «Гелиоса» – на самых задворках.

Один из геологов начал разворачивать геодезическую карту.

– На картах его нет, – ободряюще улыбаясь, добавил Шоут. – Но вы сами убедитесь, что это неважно.

Такая беспечность вызвала новый ропот, который Шоут проигнорировал.

Прошлым вечером, во время банкета, организованного «Гелиосом» для вновь прибывших ученых, Шоута представили всем как руководителя экспедиции. На первый взгляд он вполне соответствовал такой должности: неуемная энергия, мускулистые руки со вздувшимися венами, однако впечатление производил двоякое. Мало того что лицо какое-то скорбное от несбывшихся амбиций, зубы кривые, Шоут и вел себя непонятно, со странным равнодушием: старался излучать обаяние, и в то же время ему было безразлично, действует оно или нет. До Али дошли слухи, что он пасынок самого Купера. У того был и родной сын, законный наследник состояния Куперов, а на долю Шоута, видно, выпадали более рискованные обязанности, например – сопроводить экспедицию на самые окраины империи «Гелиоса». Почти шекспировский сюжет.

– На следующие три дня наш дом здесь, – объявил он. – Вагоны – супермодерн, обслуживающий персонал. Занимайте любые купе. Можете селиться по одному – места хватит всем.

Шоут говорил с великодушием человека, который привык оказывать гостеприимство за чужой счет.

– Устраивайтесь. Примите душ, поспите, расслабьтесь. Потом пообедаете. Есть вагон-ресторан. Можете заказать обед в купе, посмотреть кино. «Гелиос» не поскупился. Таким образом корпорация желает вам – и мне – счастливого пути.

О месте назначения больше никто не спрашивал. В половине шестого музыкальный звон возвестил отбытие. Бесшумно, словно отвязанный плот по течению, экспедиция «Гелиоса» двинулась в неизвестность. Путь казался ровным, но на самом деле дорога – очень постепенно – шла вниз. Как выяснилось, тут работала гравитация. Двигатель находился позади и включался только для подъема вагонов обратно, к станции.

Один за другим, влекомые земным притяжением, вагоны уходили от сверкающих огней Наски.

Состав приблизился к терминалу с надписью «Трасса № 6». Рядом с шестеркой кто-то в приступе ностальгии вывел маркером еще одну. Потом кто-то, уже другим цветом, пририсовал третью шестерку. Один молодой биолог соскочил с поезда, чтобы в последний раз щелкнуть фотоаппаратом, и под одобрительные крики остальных запрыгнул в вагон. Все почувствовали, что начало получилось хорошее. Поезд миновал воздушно-тепловую завесу и отправился дальше.

Немедленно температура и влажность упали. Тропического климата Наски как не бывало. В туннеле было холоднее градусов на десять, а воздух – сухой, как в пустыне. Теперь, поняла Али, они спускаются в настоящую преисподнюю. Ни адского пламени, ни серы. Напоминает скорее пустыню в штате Нью-Мексико.

Рельсы блестели, словно кто-то их специально натирал. Поезд ускорил движение, и все разошлись по купе. У себя Али обнаружила плетеную корзиночку с апельсинами, шоколадом и печеньем. Маленький холодильник был заполнен до отказа. На подушке лежала красная роза. Али прилегла и увидела над собой экран – можно выбрать любой из сотен фильмов. Ее слабостью были старые фильмы-страшилки. Она помолилась, потом благополучно уснула, убаюканная триллером «Они!» и стуком колес.

Утром Али забралась в маленький душ и пустила на волосы горячую воду. Такие удобства казались просто невероятными. Как выяснилось, время завтрака она угадала правильно и, искупавшись, уселась перед окном с омлетом, тостами и кофе. Окно было маленькое и круглое, как иллюминатор. За окном темнела сплошная чернота – потому большие окна и не нужны. Потом Али заметила на стекле маленькие буквы «Пуленепроницаемые стекла компании «Эллис»» и поняла, что и весь поезд защищен на случай нападения.

В девять часов все собрались в вагоне-ресторане. Первое утро в поезде решили посвятить занятиям – освежить в памяти правила оказания первой помощи, технику скалолазания, основы стрелкового дела и прочие знания, которые люди получили в предыдущие месяцы. Большинство ученых действительно все усвоили, и занятия напоминали скорее посиделки.

После обеда Шоут расширил программу занятий. В одном конце вагона-ресторана установили проекторы и большой монитор. Шоут показал несколько презентаций, в которых члены экспедиции представляли свои теории. Али блаженствовала. Интересные лекции, приятная музыка, вкусные креветки.

Первыми выступали биолог и микроботаник. Они объяснили различие между троглобионтами, троглоксенами и троглофилами. Первые постоянно живут в пещерах – «трогл» по-гречески «пещера» или «дыра». Подземный мир – их экологическая ниша. Вторые, троглоксены, например саламандры, живут в пещерах часть жизни и адаптированы к тамошним условиям. Третья группа, троглофилы – сюда относятся летучие мыши и другие ночные животные, – часто посещают пещеры в поисках пищи или укрытия.

Потом ученые начали рассуждать об особенностях преадаптации, о «предрасположенности» к темноте. Тогда Шоут выступил вперед и поблагодарил. Он был вежлив, но тверд. Тут все на хлебах «Гелиоса», и это – его спектакль.

В оставшееся время представили других ученых, и они тоже выступили с сообщениями. Али заметила, что вся группа довольно молода. Мало кому было за сорок, а некоторым едва исполнилось двадцать пять. Люди приходили и уходили, но Али сидела безвылазно, запоминая лица, имена и открывая для себя науки, о которых почти ничего не знала.

После ужина, похожего больше на пикник – гамбургеры и холодное пиво, – им пообещали показать новый голливудский фильм. Однако аппарат почему-то не работал, и тут Шоут растерялся. До сих пор его расписание включало ученых, имевших опыт выступления перед аудиторией или, по крайней мере, разбиравшихся в своем вопросе. Стараясь как-то оживить вечер сменой программы, Шоут придумал нечто новенькое.

– Поскольку мы уже начали знакомиться друг с другом, – заявил он, – я хочу представить вам парня, от которого мы все теперь зависим. Нам чудом удалось добыть его у наших военных – он известный разведчик и следопыт. У него высокая репутация – рейнджер среди рейнджеров, настоящий ветеран бездны. Дуайт! – позвал он. – Дуайт Крокетт! Я вижу, вы здесь. Не скромничайте.

Следопыт Шоута явно не готовился к такому вниманию. Он медлил, и Али повернулась, чтобы взглянуть на него. Упрямый Дуйат оказался тем самым незнакомцем, которого она встретила вчера в подъемнике. «Что он тут делает?» – удивилась Али.

Под взглядами всех собравшихся Дуайт оторвался от стены и выпрямился. На нем были новые дорогие джинсы и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, включая те, что на манжетах. Темные горнолыжные очки поблескивали, словно глаза какого-то насекомого. Со своей чудовищной прической Дуйат казался тут совершенно неуместным. Он напоминал Али работяг-пастухов, которым неловко в большой компании и которые чувствуют себя хорошо только в своей хижине.

Татуировки и шрамы на лице и голове не вызывали желания познакомиться с ним поближе.

– Я что, должен был выступить? – спросил он из глубины вагона.

– Идите сюда, дайте нам на вас посмотреть, – настаивал Шоут.

– Невероятно, – прошептал кто-то рядом с Али. – Слышал я про этого парня. Он в бегах.

Дуайт не стал демонстрировать свое недовольство, только слегка покачал головой. Когда он наконец вышел вперед, все расступились.

– Дуайт – как раз тот, кого стоит послушать, – сказал Шоут. – Он не заканчивал школ, у него нет диплома, но в работе не это главное. Он провел одиннадцать лет в плену у хейдлов. Последние три года работал на рейнджеров и в спецназе – гонял хедди. Я ведь, ребята, читал ваши резюме. Мало кто из вас вообще спускался под землю. А дальше электрифицированной зоны и вовсе никто не ходил. А вот Дуайт может рассказать нам, каково там, внизу.

Шоут сел. Теперь очередь Крокетта.

Крокетт стоя выслушал аплодисменты, и его застенчивость казалась по-своему подкупающей, какой-то трогательной. Соседи Али обсуждали его шрамы и что ему довелось вытерпеть в плену. Кто-то обозвал его дезертиром, кто-то безумцем. Каннибалом, погонщиком рабов. Животным. Люди говорили о нем, затаив дыхание и не скупясь на эпитеты. Удивительно, подумала Али, как рождаются легенды. Его считают психопатом, и все равно их тянет к нему, влечет романтика его воображаемых деяний.

Дуайт не спешил удовлетворить всеобщее любопытство. В тишине стучали колеса; скоро люди почувствовали неловкость. Али приходилось видеть, как нервничают в такой ситуации американцы и европейцы. А Дуайт с его спокойствием казался просто примитивным. Наконец его молчание стало слишком многозначительным.

– Вам разве совсем нечего сказать? – спросил Шоут.

Дуайт пожал плечами.

– Знаете, у меня давно не было такого интересного дня. Ваши люди знают свое дело.

К такому Али не была готова, да и другие тоже. Значит, этот странный грубиян сидел весь день в уголке, тихий и незаметный, и потихоньку пополнял за их счет свое образование. Очаровательно!

Шоут был раздражен. Наверное, рассчитывал на очередной аттракцион.

– Тогда, может, вопросы? Вопросы есть?

– Мистер Крокетт, – начала женщина из Массачусетского технологического, – или к вам нужно обращаться по званию? Капитан или…

– Нет, – ответил он, – меня выгнали. У меня нет звания. И «мистер» тоже лишнее.

– Хорошо, значит, Дуайт, – продолжила женщина. – Я хочу спросить…

– Не Дуайт, – поправил он, – Айк.

– Айк?

– Слушаю вас.

– Хейдлы исчезли, – продолжила она. – Каждый день цивилизация отодвигает тьму чуть дальше. Я хочу спросить, сэр, правда ли внизу так опасно?

– Всякое может случиться – сказал Айк.

– Значит, наша безопасность вовсе не гарантирована, – заключила женщина.

Айк посмотрел на Шоута.

– А он вам что пообещал?

Али почувствовала беспокойство. Он знает что-то, что другим неизвестно. Хотя это ни о чем не говорит, поразмыслив, решила она.

Шоут наседал:

– Ваши вопросы!

Али поднялась.

– Вы были у них в плену, – начала она. – Не могли бы вы поделиться своим опытом? Что хейдлы с вами делали? Что они вообще из себя представляют?

В вагоне наступила тишина. Россказни о чьих-то приключениях можно слушать хоть всю ночь. Как много могла бы Али узнать от Айка – ведь ему знакома жизнь хейдлов, их культура. Да что там, он, возможно, даже знает их язык!

Айк улыбнулся:

– Мне об этом нечего рассказать.

Всеобщее разочарование.

– Как вы думаете – они еще где-нибудь остались? Есть шанс их встретить? – поинтересовался кто-то.

– А куда мы направляемся? – спросил Айк.

Али показалось, что он нарочно дразнит Шоута, касаясь сведений, которые, по-видимому, от них скрывают. Раздражение Шоута росло.

– А правда, куда мы направляемся? – подхватил какой-то мужчина.

– Никаких комментариев, – сказал Шоут Айку.

– А вы сами там бывали?

– Никогда, – ответил Айк. – Правда, слухи до меня доходили. Но я им не верю.

– Какие слухи?

Шоут посмотрел на часы.

Вагон слегка накренился. Поезд тормозил. Люди бросились к окнам, моментально позабыв про Айка. Шоут встал на стул:

– Собирайте вещи, ребята. У нас пересадка.

* * *

Кроме Али на платформе находилось трое мужчин и груз – самое тяжелое оборудование. Она сидела, прислонившись к ящику с надписью «Джон Дир. Запчасти для вездеходов». Один из ее соседей страдал от газов и все время делал виноватое лицо.

Платформа двигалась плавно. Дорога шла по искусственному туннелю диаметром двадцать один фут. Балластная подушка состояла из мелкого гравия, пропитанного мазутом.

Голые лампы лили вниз рыжий свет. Али опять подумала о сибирском ГУЛАГе. Стены затянуты проволокой, трубами, кабелями.

С обеих сторон попадались гроты. Людей не было, только тракторы, погрузчики, экскаваторы, трубоукладчики, штабеля шин и бетонных шпал. Колеса почти беззвучно катились по рельсам, изготовленным по бесшовной технологии. Али не хватало привычного стука колес. Она вспоминала, как путешествовала с родителями, засыпая под ритмичные звуки, пока мир проплывал мимо.

Али угостила яблоком соседа, который еще не спал. Эти яблоки выращивали в гидропонических оранжереях в Наске. Мужчина сказал:

– Моя дочка любит яблоки, – и показал Али фотографию.

– Красивая девочка, – сказала Али.

– А у вас дети есть?.. – спросил он.

Али натянула куртку на колени.

– Я, наверное, ни за что бы не смогла оставить ребенка, – не подумав, сказала она. Собеседник растерянно моргнул. Али попыталась исправиться. – Ну, то есть я не хотела сказать…

Поезд двигался ровно. Не тормозил и не ускорял ход. Али и ее соседи устроили импровизированный туалет, сдвинув несколько ящиков. Они поужинали вместе, сложив свои припасы.

В полночь стены из коричневых стали желтыми. Мужчины спали, когда поезд въехал в пояс морских окаменелостей. Экзоскелеты, древние водоросли, брахиоподы. Бурильные машины безнаказанно поуродовали ценнейшие экземпляры.

– Мейпс, ты видел? – кричал голос с передней платформы. – Членистоногие!

– Трилобитообразные! – в экстазе вопил Мейпс откуда-то сзади.

– Неужели это дорсальные каналы? Ущипните меня!

– Смотрите, скорее! Мейпс! Ранний ордовик!

– Какой там ордовик! – ревел Мейпс. – Настоящий кембрий! Причем ранний! Посмотри вон на тот камень. Черт, даже, наверное, поздний докембрий.

Окаменелости вились, переплетались, тянулись по стенам, словно узоры по многомильному гобелену. Потом они исчезли.

В три утра поезд приблизился к месту, где когда-то случилось побоище. По виду могло показаться, что здесь произошла автомобильная катастрофа.

Сначала все увидели длинную царапину на левой стороне, там, где какой-то транспорт ударился о камень. Потом машина, видимо, отлетела к правой стене, оставив выбоину, потом обратно к левой и опять к правой. Кто-то потерял управление.

Дальше пошли более загадочные и зловещие знаки.

Вывороченные из стены камни вперемешку с битыми стеклами от налобных фонарей, исковерканный кусок толстой стальной сетки.

Царапины и выбоины продолжались – и слева, и справа. Через несколько миль они кончились. Все, что осталось от бешеной езды, – груда металла. Разбитый, исковерканный экскаватор.

Поезд прошел мимо. На стенах виднелись борозды и подпалины. В Африке Али бывала в военных зонах и теперь узнала повреждения от взрывов.

На повороте белели два католических креста, установленных в вырезанных в стене нишах. Рядом к скале были прибиты клочья шерсти, какие-то лоскуты, звериные кости. Лоскуты, догадалась Али, – куски шкуры. С кого-то снятой кожи. Оставили здесь на память.

Потом несколько миль проехали молча. Вот оно – обиталище легенд о жестоких сражениях с нечистой силой – у них перед глазами, непридуманное, избранное самим роком. Это не телерепортаж, который можно выключить в любой момент. И не поэтический ад, описанный в книге, которую можно убрать на полку. Это настоящий мир, в котором они живут.

Потом Али уснула. Когда она проснулась, туннель все еще плыл мимо. Стены его стали уже не такими ровными. Появились трещины. Потолок был испещрен разломами. Потайными чуланами мелькали расселины. Али увидела картонную вывеску: «УОТТС ГОЛД, ЛИМИТЕД». Стрелка указывала на ответвление, уходившее во тьму. Через несколько миль в стене появилась новая брешь – Али заглянула в неровный коридор и успела заметить убегающий ряд огней. На вывеске значилось: «Блоквик, заявка на территорию. Осторожно, злая собака!»

Отсюда и дальше примерно через каждую милю от основной дороги ответвлялись коридоры – помеченные то как лагерь, то как заявки на участки для разработки – короткие неприветливые надписи. Некоторые коридоры были освещены до самого конца маленькими лампочками. Другие – темные, словно заброшенные шахты. Что за люди отдали себя этим далеким глубинам? Уэллс верно предсказал будущее – подземный мир населен не демонами, а работягами.

Близость поселения Али почувствовала задолго до прибытия. В смоге смешались запахи бензина, нечистот, пороха и пыли. Глаза начали слезиться. Воздух стал тяжелым, потом просто вонючим. Было пять утра.

Туннель расширился и вывел к шахте, пропитанной зловонием. Над ней возвышались ярко-голубые утесы, освещаемые – не по-военному – всего несколькими прожекторами. В остальном пункт Z-3, известный также под местным названием Эсперанса, освещался слабо. Бремя тьмы было слишком тяжким, и, чтобы его преодолеть, отпускаемого Наской электричества явно не хватало. Несмотря на симпатичные утесы а-ля Матисс, перспектива жить здесь целый год не привлекала.

– Так «Гелиос» построил здесь научную базу? – спросил один из спутников Али. – Чего ради?

– Я ждал чего-то более современного, – согласился другой. – А тут, похоже, о канализации и не слыхивали.

Поезд вплыл через проем в блестящем шипастом заграждении из колючей проволоки. Казалось, оно выстроено из детских пружинок-слинки, острых, как ножи. Одна проволока-гармошка громоздилась на другую. Местами их высота достигала двадцати футов. Колючая проволока занимала больше места, чем само поселение, состоящее из кучки палаток на небольших площадках, ступеньками уходящих вниз.

Поезд затормозил у гряды, дальний конец которой исчезал в пропасти. Далеко впереди с наружной стороны ограждения висел высохший труп. Его оскал казался почти радостным.

– Хейдл, – заметил кто-то. – Наверное, напал на лагерь.

Все вытянули шеи, стараясь рассмотреть висящего. Тряпки, болтавшиеся на трупе, оказались клочками военной формы США. Этот солдат пытался перелезть через проволоку. Видно, за ним кто-то гнался.

Рельсы уходили в бункер, ощетинившийся электрическими пушками. Его назначение сомнений не вызывало. Если на лагерь нападут, люди смогут здесь укрыться. Поезд – последняя надежда спастись.

Неопрятный местный житель в брезентовых штанах что-то записывал на клочке бумаги. Если бы не стальные зубы – ни дать ни взять деревенщина из вестерна.

– Как жизнь? – крикнул ему сосед Али.

Тот в ответ плюнул.

Поезд вошел в бункер и остановился. Тут же на него набросилась толпа босоногих грузчиков. Они казались какими-то вырожденцами, в которых едва можно было узнать современных людей. Мускулы как у Тайсона, брови как у Линкольна, высокие скулы, гортанная речь. Но главное – странный мускусный запах. У многих из тел торчали странные костистые выросты.

Некоторые обмотали головы кусками мешковины, чтобы защитить глаза от освещения, даже такого тусклого. Пока Али и все остальные выбирались на платформу, грузчики сняли крепления и разгрузили ящики, весившие сотни футов.

Али удивила такая невероятная мощь и уродство. Некоторые из них заметили ее внимание и заулыбались.

Али шла вдоль вагонов, пробираясь между ящиками, коробками и землеройным оборудованием. Остальные уже собрались на площадке, повисшей над краем огромной пропасти. По краю шло каменное ограждение – как у Большого каньона в Йосемитском парке. Только вдоль стены вместо наблюдательных приборов стояли пушки и пулеметы. Далеко внизу Али увидела дорожку, которая вилась вдоль каменной гряды, уходя в темную глубину.

Местные жители уже смешались с прибывшими. Они не мылись много месяцев, а может, лет. Заплаты на заскорузлой одежде казались не пришитыми, а припаянными. Смотрели они глазами шахтеров – белоснежные белки на черных лицах. Эти люди показались Али не совсем нормальными – как животные в неволе. Рукоятки винтовок и мачете были гладкими от частого употребления.

Мужчина голодного вида со свежевыскобленными щеками произнес от имени местных жителей приветственную речь. Наверное, мэр, решила Али. Гордо указуя на голубые утесы, он разразился краткой историей Эсперансы, рассказал о первых людях, поселившихся тут четыре года назад, о «пришествии» железной дороги год спустя, о том, как «больше двух лет назад» местное ополчение отразило атаку хейдлов, как позже были обнаружены залежи золота, платины и иридия. Потом он начал описывать перспективы «города» на будущее: строительство небоскребов с фасадами из голубых утесов и атомной электростанции, круглосуточное освещение всей территории, профессиональная служба безопасности, еще один туннель для второй железнодорожной ветки и в один прекрасный день, возможно, даже собственный подъемник.

– Простите, – перебил кто-то, – мы ехали очень долго и устали. Не подскажете нам, где научная база?

Мэр беспомощно глядел в свои бумажки. К выбритым щекам пристали белые волоски от полотенца.

– Научная база? – переспросил он.

– Исследовательский институт! – крикнули из толпы.

Шоут выступил вперед.

– Заходите внутрь, – пригласил он. – Нам приготовили горячий обед и чистую воду. Через час все узнаете.

* * *

– Научной станции тут нет, – сказал Шоут.

Раздались возмущенные крики.

Шоут простер вперед руки.

– Станции нет, – повторил он. – Ни станции, ни института. Ни офисов, ни лабораторий. Даже базового лагеря. Это все фикция.

Сидевшие в глубине бункера слушатели разразились негодующими воплями и проклятиями. Возмущенная таким обманом, Али все же отдавала Шоуту должное. Люди пришли в такую ярость, что готовы его убить, а он и не думает отступать.

– Что же вы делаете? – раздался женский голос.

– От имени «Гелиоса» я соблюдаю величайшую коммерческую тайну всех времен, – ответил Шоут. – Речь идет об интеллектуальной собственности. Вопрос стоит об обладании огромными территориями.

– Что вы такое несете?!

– «Гелиос» истратил огромные суммы на разработку информации, которую вам предстоит узнать. Вы и понятия не имеет, как много структур – корпорации, зарубежные правительства, армии – готовы убить за такую информацию. Это величайший секрет на земле.

– Бред какой-то! Лучше скажите, куда вы нас притащили!

Шоут и бровью не повел.

– С вами побеседует начальник отдела картографии корпорации «Гелиос», – сказал он и открыл дверь в стене.

Картограф оказался небольшим человечком с протезами вместо ног. Голова была слишком велика для тела. Он заученно улыбался. В поезде Али его не видела и решила, что он приехал раньше, чтобы подготовить встречу остальным. Картограф выключил свет.

– Забудьте про Луну, – заявил он, – забудьте про Марс. Вы будете исследовать другую планету – планету внутри Земли.

Видеоэкран засветился. На нем появилось изображение пожелтевшей карты Меркатора.

– Таким был мир в тысяча пятьсот восемьдесят седьмом году, – сказал картограф. Его силуэт покачивался на большом экране. – Не имея достаточно фактов, Меркатор присвоил расчеты Марко Поло, которые были основаны на устных преданиях и легендах. Вот здесь, например, – лектор указал на бесформенную Австралию, – данные полностью сфабрикованы. Средневековые гипотезы. Считалось, что расположенные в Северном полушарии континенты должны уравновешиваться южными; так была выдумана Terra Australis Incognita. Меркатор изобразил ее на своей карте. И вот произошло чудо. Следуя этой карте, моряки открыли настоящую Австралию.

Ученый повел карандашом вверх:

– Здесь имеется и другой ориентир, рожденный воображением Меркатора. Его называли Polus Arcticus. И вновь исследователи открыли Арктику, полагаясь на карту. Полтораста лет спустя французский картограф Филипп Буаше изобразил гигантский, и опять воображаемый, антарктический полюс – в противовес воображаемой Арктике Меркатора. И опять исследователи нашли его, руководствуясь картой, основанной на вымысле. Так же обстоит дело и с адом, в чем вы убедитесь сами. Можно сказать, что мой отдел нанес на карту земли, которые вам предстоит исследовать.

Али посмотрела вокруг. Единственный, кто удивил ее, – это Айк. Что с ней, откуда такое любопытство? Сейчас он выглядел особенно необычно – в темной комнате в темных очках.

Карта на экране превратилась во вращающийся глобус – изображение Земли со спутника в реальном времени. Облака толпились вокруг горных кряжей или двигались над голубыми океанами. На ночной стороне, словно лесные пожары, сверкали города.

– Перед вами то, что мы называем Первый уровень, – объяснил ученый. Глобус остановился, открыв перед зрителями Тихий океан. – До Первой мировой войны считалось, что дно океана – огромная плоская поверхность, покрытая однообразным слоем ила. Когда изобрели радар, ученые испытали настоящее потрясение.

Изображение дрогнуло.

– Узрите же: дно – не плоское!

В мгновение ока пропали миллиарды тонн воды. Перед зрителями предстало осушенное океанское дно, с его впадинами, желобами, горными кряжами – словно лицо с морщинами и бородавками.

– Огромной ценой «Гелиосу» удалось очистить эту луковицу. Мы соединили результаты аэросейсмических и наземных исследований. Мы собрали до последней крупицы данные сейсмических станций, гидрофонов, сейсмокаротажа, томографов за девяносто лет. Сопоставили все со спутниковыми материалами, характеристиками отражательных свойств поверхности, гравитационного и геомагнитного полей, атмосферных газов. Подобные методы использовались и ранее, но никогда не комбинировались. И вот результат: серия послойных карт Тихоокеанского региона.

– Наконец-то сдвинулись с места, – пробормотал кто-то.

Али тоже испытала такое чувство. Это было нечто.

– Вы и раньше видели фотографии морского дна, – продолжал картограф, – но масштаб в лучшем случае был не крупнее чем один к двадцати девяти миллионам. Наш отдел разработал карты Второго уровня. Иметь такую карту – все равно что прогуляться по океанскому дну. Один к шестнадцати.

Он щелкнул кнопкой дистанционной мыши, и изображение увеличилось. Али показалось, что она уменьшается, как Алиса в Стране Чудес. Маленькая точка в Тихом океане выросла и превратилась в высокий вулкан.

– Это гора Исакова. Она находится в Тихом океане, к востоку от Японии, на глубине тысяча шестьсот девяносто восемь фатомов. Фатом равен шести футам. Для измерения глубины спуска мы используем фатомы, для измерения высоты подъема – футы. Вы будете пользоваться и футами, и фатомами. Фатомами будете измерять свое положение относительно уровня Мирового океана, футами – высоту пещер и другие характеристики подземных объектов. Только не забывайте переводить футы в фатомы и наоборот, когда будете внизу.

«Внизу? – подумала Али. – Разве мы еще не внизу?»

Картограф подвигал мышкой. Али показалось, что она летит в глубокое ущелье. Появилось изображение равнины, покрытой слежавшимися осадочными породами. Оно стало двигаться.

– Впереди – разлом Челленджера, часть Марианской впадины.

Зрителей словно скинули с равнины в глубокую пропасть.

– Пять тысяч девятьсот семьдесят один фатом, – продолжил лектор. – Или тридцать пять тысяч восемьсот двадцать семь футов. Или шесть и восемь десятых мили. Самая глубокая точка Земли. Так считалось до сих пор.

Изображение снова дрогнуло. Появился рисунок – разрез земной коры.

– Пустоты, лежащие под континентами, не слишком глубоки. Они расположены большей частью в приповерхностных известняках, в которых вода вымывает пещеры и коридоры. В последнее время они были в центре общественного внимания, потому что они поблизости, под нашими городами. По последним подсчетам военных, общая длина континентальных туннелей достигает четырехсот шестидесяти трех тысяч миль при средней глубине всего триста фатомов.

Место, куда направляетесь вы, расположено значительно глубже. Океаническую кору подстилают породы, совершенно отличные от известняка, гораздо более молодые, чем континентальные. До недавнего времени считалось, что земная кора под океанским дном непористая, что температура и давление в ней слишком высоки, чтобы там могла быть жизнь.

Теперь нам известно: это не так. Бездна под Тихим океаном базальтовая. Каждые несколько тысяч лет она подвергается действию сероводородного раствора или серной кислоты, которая поднимается из нижних слоев. Кислотный раствор разъедает базальт, как червяк яблоко. Как мы полагаем, под Тихим океаном находятся природные полости общей протяженностью шесть миллионов миль и средней глубиной шесть тысяч сто фатомов. Это тридцать шесть тысяч футов ниже уровня моря, или шесть и девять десятых мили.

– Протяженностью шесть миллионов миль?! – переспросил кто-то.

– Точно, – ответил картограф. – Разумеется, очень немногие настолько велики, чтобы в них мог проникнуть человек. Но и тех, куда можно проникнуть, вполне достаточно. Они, вероятно, были обитаемы в течение тысяч лет.

«Хейдлы», – подумала Али и почувствовала, что все вокруг замерли.

На экране появилась серая масса, пронизанная норами и дырами. Казалось, это черви прогрызли себе ходы, ползая вверх и вниз.

– Дно Тихого океана имеет площадь примерно шестьдесят четыре миллиона сто восемьдесят шесть тысяч квадратных миль. Как вы видите, оно испещрено сотнями и тысячами полостей. Начиная с Пятнадцатого уровня – на глубине около четырех миль – из-за плотности пород мы выполнили карту масштабом лишь 1:120 000. Тем не менее нам удалось насчитать около восемнадцати тысяч довольно крупных подземных коридоров. Все они заканчиваются тупиками или приводят к своему же началу и не ведут никуда. Все, кроме одного. Мы полагаем, что этот коридор был промыт потоками кислоты сравнительно недавно, меньше ста тысяч лет назад – в геологическом отношении пустяк. Коридор начинается под Марианской впадиной, поднимается, затем круто сворачивает в более молодые базальтовые породы. Он ведет из точки А, где мы с вами сейчас находимся, в точку Б.

Ученый прошелся вдоль экрана, ведя карандашом по Тихому океану.

– Координаты точки Б – 0,7 градуса северной широты и 145,23 градуса восточной долготы – вот с этой стороны Марианской впадины. Далее коридор уходит глубже, под впадину. Мы точно не знаем, куда он ведет. Возможно, он связан с Каролинскими островами, что к югу от Филиппин. Множество коридоров проходит через азиатские пласты и ведет к геологическим фундаментам Австралии, Индонезийского архипелага, Китая и далее. Повсюду есть выходы на поверхность. Мы полагаем, что эти коридоры связаны с Тихоокеанской сетью через пункт Б, но исследование еще не закончено. В настоящее время на наших картах там просто белое пятно, каким в свое время были истоки Нила. Но это продлится недолго. Меньше чем через год вы сообщите нам, куда он ведет.

Али и всем остальным понадобилась минута, чтобы это осмыслить.

– Вы посылаете нас туда?! – выдохнул кто-то.

Али пошатнулась. Масштаб проекта ее просто ошеломил. Ни Дженьюэри, ни Томас не говорили о том, что готовится такое. Люди вокруг тяжело задышали. «Что все это значит? – недоумевала Али. – Какая безрассудная затея!» Для чего посылать их через всю Азию? Экспедиция, конечно, хитрый ход в геополитической шахматной игре. Напрашивалось сравнение не с походами Льюиса и Кларка, а скорее с великими экспедициями испанцев, англичан и португальцев.

Невероятно! Их путешествие – своего рода декларация. Куда бы ни шла экспедиция, «Гелиос» будет провозглашать там свои владения. А картограф только что сообщил, куда они направятся – под экватор, из Южной Америки в Китай.

В мгновение ока Али постигла их великий замысел.

«Гелиос» или Купер – неудавшийся президент – намеревается заявить права на все недра океанского дна. Он собирается создать собственное государство. Государство размером с Тихий океан! Нужно сообщить Дженьюэри.

Она сидела в темноте, глядя на экран. Это государство будет больше, чем все остальные, вместе взятые! «Гелиос» завладеет почти половиной земного шара!

Что делать с таким огромным пространством? Как можно утвердить свои права на него?

Грандиозность замысла повергла Али в трепет. Такие имперские взгляды – да этот человек ненормален! А она и остальные ученые собираются ему помогать.

Ее соседи тоже погрузились в раздумья. Почти все они, вероятно, взвешивали риск, думали о собственных целях, пытались свыкнуться с мыслью о масштабе затеянного предприятия, подсчитывали «за» и «против».

– Шоут!

Шоут с готовностью поднялся на возвышение.

– Нам об этом ничего не говорили.

– Вы дали подписку на год, – напомнил Шоут.

– Вы хотите, чтобы мы пересекли весь Тихий океан? Под землей, на глубине милю или три? По неисследованной территории? По территории хейдлов?

– Я постоянно буду рядом, – успокоил Шоут.

– Но от плиты Наска еще никто не ходил к западу.

– Правильно. Мы будем первыми.

– То есть нам придется шагать целый год?

– Именно для этого последние шесть недель вас так гоняли. Не затем вы занимались альпинизмом, приседали, упражнялись на тренажерах, чтобы улучшить фигуру.

Все продолжали соображать.

– Вы понятия не имеете о том, что там находится.

– Не совсем так, – возразил Шоут. – Кое-что нам известно. Два года назад военная разведка исследовала часть пути. Она обнаружила остатки древних коридоров, сеть проходов и залы, которые хорошо сохранились и явно ремонтировались в течение нескольких тысяч лет. Мы предполагаем, что это своего рода Великий Шелковый путь тихоокеанского подземья.

– И насколько далеко зашли солдаты?

– Двадцать три мили, – ответил Шоут. – И вернулись.

– Вооруженные солдаты!

Шоут оставался невозмутимым:

– Они не были готовы. А мы подготовились.

– А как насчет хейдлов?

– Их не видно уже два года, – ответил Шоут. – Но чтобы обеспечить вам защиту, «Гелиос» снарядил специальную службу безопасности. Она все время будет с нами.

Встал господин, похожий на Айзека Азимова, – бакенбарды и очки в черной роговой оправе, слово «Привет» на табличке с именем у него было зачеркнуто.

Али приходилось видеть его лицо на обложках его книг: Дональд Сперриер, известный специалист по приматам.

– А как насчет того, что силы человеческие не беспредельны? Согласно вашему проекту, нам придется пройти пять тысяч миль.

Картограф повернулся к светящемуся экрану. Провел пальцем по линиям, которые шли через экватор туда и обратно.

– Фактически со всеми поворотами и изгибами, спусками и подъемами маршрут составит около восьми тысяч миль. Плюс минус тысяча.

– Восемь тысяч миль?! – переспросил Сперриер. – За год? Пешком?

– Наша поездка на поезде сократила путь на тысячу триста миль.

– Остается шесть тысяч семьсот. Мы целый год будем бежать без передышки?

– Вам поможет сама природа, – вмешался картограф.

– Аппаратура зарегистрировала там какое-то устойчивое движение, – пояснил Шоут. – Мы считаем, что это река.

– Река?

– Она течет с востока на запад. Длиной несколько тысяч миль.

– Теоретическая река. Ее никто не видел.

– Мы будем первыми.

Сперриер сдался:

– Что ж, хоть от жажды не умрем.

– Вы, видно, не поняли, – сказал Шоут. – По ней можно плыть.

Люди были ошарашены.

– А как насчет снабжения? Разве мы унесем столько продовольствия, сколько понадобится на год?

– Сначала у нас будут носильщики. Потом, приблизительно каждые пять недель, нас будут снабжать через шахты. «Гелиос» уже приступил к бурению таких шахт в определенных точках маршрута. Эти шахты бурятся в океанском дне на пути нашего следования, и через них будут спускать продукты и снаряжение. Таким образом, кстати, мы намерены поддерживать и контакт с внешним миром. Вы сможете связаться с родными. Можно будет даже эвакуировать больных и раненых.

Звучало убедительно.

– Это решительный и дерзкий шаг, – продолжал Шоут. – Из нашей жизни будет вычеркнут целый год. Мы могли бы просиживать штаны в какой-нибудь дыре, вроде Эсперансы. А вместо этого через год, считая с сегодняшнего дня, мы войдем в историю. Всю оставшуюся жизнь вы будете писать труды, издавать книги о том, что совершили. Участие в экспедиции обеспечит вам положение в научном мире, принесет высокие посты, награды и славу. Ваши дети и внуки будут слушать ваши рассказы, раскрыв рот.

– Решение трудное, – сказал кто-то. – Мне нужно посоветоваться с женой.

Большинство согласно заворчало.

– Боюсь, линия связи неисправна.

Али видела, что это наглая ложь. Но – такова цена. Он словно провел рубеж, который им оставалось перешагнуть.

– Вы, конечно, можете написать письма. Следующий поезд уходит в Наску через два месяца.

«Гелиос» явно наложил вето на сношение с внешним миром.

Шоут взирал на слушателей с невозмутимостью рептилии:

– Я не рассчитываю, что все, кто здесь присутствует, завтра утром еще будут с нами. Разумеется, каждый волен вернуться домой.

На поезде, через два месяца. Экспедиция стартует, защищенная от любой утечки информации.

Шоут глянул на часы.

– Уже поздно. Мы выходим в шесть утра. Значит, у тех, кто идет, на сон всего несколько часов. Впрочем, этого достаточно. И я твердо верю, что мы приходим в мир с уже принятыми решениями.

Включился свет. Али заморгала. Люди сидели, подавшись вперед, потирая руки, напряженно размышляя. Лица горели от волнения. Али, вспомнив про Айка, посмотрела в его сторону – как он отреагировал? Но он ушел еще до того, как включили свет.

10

Цифровой Сатана

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Ницше.По ту сторону добра и зла

Медицинский научный центр,

Университет штата Колорадо, Денвер

– Ее поймали в доме престарелых вблизи Бартсвилла, штат Оклахома, – рассказывала доктор Ямомото.

Томас, Вера Уоллах и Фоули вышли вслед за ней из ее кабинета. Последним шагал Бранч – на глазах горнолыжные очки, рукава опущены, манжеты застегнуты, чтобы скрыть шрамы.

– Дом из тех, что увидишь – потом не уснешь, – продолжала Ямомото.

Ей было никак не больше двадцати семи. Белый халат расстегнут. Под ним футболка с надписью «Пятидесятимильный кросс Лейк-Сити». Бранчу показалось, что доктор прямо лучится жизнерадостностью. На руке новенькое – не старше нескольких недель – обручальное кольцо.

Они поднялись в лифте, где висела специальная табличка, перечисляющая этажи по специальностям и сопровождаемая пояснениями на азбуке Брайля. В цокольном этаже – администрация. На верхних – отделения психиатрии и нейрофизиологии. Гости поднялись на самый верхний, где не было никакого названия, а потом прошли через какой-то коридор.

– Оказывается, администратор этого Бартсвиллского заведения сидел в тюрьме за мошенничество и подлог, – рассказывала доктор. – Надеюсь, он опять там. Настоящий магнат. Его так называемое заведение рекламировало себя, как специализирующееся на больных болезнью Альцгеймера. Он держал пациентов едва живыми, чтобы получать медицинскую страховку – чеки. Ужасающие условия, скверное обращение. Никакого медицинского персонала. Потому-то наша незваная гостья и могла там прятаться больше месяца, пока дворник ее не заметил.

Молодая женщина остановилась перед дверью с кодовым замком.

– Вот и пришли, – сказала она, осторожно набирая код. Длинные пальцы. Нежные, но сильные прикосновения.

– Вы, наверное, на скрипке играете, – предположил Томас.

Ей это явно понравилось.

– На гитаре, – призналась она. – Электрическая бас-гитара. У меня есть своя группа. «Женские секреты». Несколько парней и я.

Она придержала дверь, пропуская гостей. Бранч немедля почувствовал разницу в освещении и звуке. Никаких окон. Ни один лучик не проникает. Легкий шорох ветра по кирпичной стене. Стены тут толстые.

Слева и справа были двери, ведущие в комнаты, заполненные компьютерами. На стене – табличка с надписью: «Проект «Цифровой Адам», Государственная медицинская библиотека». Ни одной книги Бранч не увидел.

Войдя, Ямомото понизила голос:

– Нам еще повезло, что сторож обратил внимание. Администратор и его шайка даже и полицию не стали бы вызывать. Короче говоря, пришли полицейские. Они, что неудивительно, испугались. Сначала решили, что там похозяйничали звери. Один полицейский умел ловить рысей и койотов. Он где-то достал несколько старых ржавых капканов.

Посетители приблизились к ряду двойных дверей. Еще один кодовый замок. Шифр другой, заметил Бранч. Прошли по очереди: сначала комнату охраны, потом подсобное помещение, где Ямомото помогла им облачиться в зеленые халаты и хирургические маски и выдала по две пары латексных перчаток, потом главное помещение, где над пробирками и клавиатурами сидели лаборанты. Доктор вела их мимо блестящих рядов какого-то оборудования и продолжала рассказывать:

– В ту ночь она явилась опять и попала ногой в капкан. Пришла полиция – для них это было полной неожиданностью. Они к такому оказались не готовы. Ростом едва четыре фута, нога сломана – и почти одолела пятерых взрослых мужчин. Она чуть не сбежала, но все же ее поймали. Мы, конечно, предпочли бы живой экземпляр.

Они приблизились еще к одной двери – на приколотом к ней листке было написано от руки «Береги сопли».

– «Сопли»? – удивилась Вера.

Ямомото заметила табличку и перевернула надписью вниз.

– Шутка, – сказала она. – Это помещение охлаждается. Мы называем его «Яма и маятник» – помните, у Эдгара По?..

Бранчу понравилось, что она покраснела. Ямомото, конечно, профессионал. И более того, хочет произвести на них хорошее впечатление.

Доктор пропустила их внутрь. Тут оказалось не так холодно, как ожидал Бранч. Висевший на стене градусник показывал тридцать один градус по Фаренгейту.[14] Час или два вполне можно поработать. Правда, здесь никого и не было. Вся работа выполнялась автоматически. Раздавался тихий ритмичный шорох. Ш-шш, ш-шш, ш-шш… Словно кто-то успокаивал ребенка. При каждом шорохе мигали светодиоды.

– Так ее убили? – спросила Вера.

– Нет, вовсе нет, – ответила Ямомото. – Взяли ее живой – с помощью сетки и веревок. Но капкан был ржавый. Развился сепсис, потом столбняк. Умерла до нашего приезда. Я привезла ее сюда в контейнере со льдом.

В помещении было четыре стальных прозекторских стола, на каждом – куб голубой желеобразной массы, рядом – аппаратура, каждые пять секунд производящая яркую вспышку.

– Мы назвали ее Доун, – сказала доктор.

Гости посмотрели в голубой гель – там она и была, замороженная и распиленная на четыре части.

– Мы уже наполовину компьютеризовали нашу цифровую Еву, когда нашли хейдла. – Ямомото указала на холодильники вдоль стен. – Тогда мы поместили Еву обратно в холодильник и тут же начали работать с Доун. Как видите, мы расчленили тело на четыре части и поместили каждую в специальный гель. Эти аппараты – криомикротомы. Каждые несколько секунд они снимают очередной срез толщиной полмиллиметра, а синхронизированная камера делает снимок.

– И долго оно тут находится? – спросил Фоули.

«Оно», а не «она», отметил Бранч. Фоули старался называть ее нейтрально. А Бранч, напротив, воспринимал ее как родственное существо. А как же иначе? Маленькая кисть с пятью пальцами, как у человека.

– Две недели. Сейчас тут работают лезвия и камеры. А через несколько месяцев у нас будет банк данных с двенадцатью тысячами изображений. Сорок миллионов байт информации на семидесяти лазерных дисках. С помощью мыши можно будет передвигаться по ее трехмерному изображению, изучать ее анатомию.

– А смысл?

– Понять физиологию хейдлов, – объяснила доктор. – Нам нужно знать, чем она отличается от человеческой.

– А этот процесс можно как-нибудь ускорить? – спросил Томас.

– Мы ведь даже не знаем, что ищем, не знаем, какие задавать вопросы. Мы не имеем права что-либо упустить. Сами понимаете, от мельчайшей детали может зависеть очень много.

Они разделились и подошли к разным столам. Сквозь прозрачный гель Бранч видел голень и ступню. Вот здесь капкан впился в кости. Кожа – белая, словно у рыбы.

Бранч отыскал верхнюю часть тела. Она напоминала алебастровый бюст. Из-под полуопущенных ресниц виднелись голубые глаза. Рот приоткрыт. Лезвие криомикротома двигалось на уровне шеи.

– Вы, наверное, видели много таких, – сказала доктор из-за плеча Бранча.

Голос у нее был строгим. Бранч придвинулся к столу и наклонил голову, почти сочувственно глядя на Доун.

– Они все разные, – сказал майор. – Вроде нас.

Возможно, она ждала от него другого. Большинство людей, видевших Бранча, не сомневались, что он постоянно жаждет крови хейдлов.

Ямомото заговорила мягче:

– Судя по зубам и неразвитому тазу, ей лет двенадцать-тринадцать. Разумеется, мы можем ошибаться. Нам не с чем сравнивать, поэтому мы вынуждены гадать. Очень трудно получить образцы. Казалось бы, если люди столько раз с ними сталкивались, мы тут должны ходить по колено в трупах.

– Странно, – заметила Вера, – они что – разлагаются быстрее, чем обычные млекопитающие?

– Это зависит от того, как долго они находятся на солнечном свету. Но дело в другом – тела обычно подвергаются надругательству.

Бранч заметил, что Ямомото старается на него не смотреть.

– То есть их расчленяют, или как?

– Гораздо хуже.

– Именно надругательство? – уточнил Томас. – Сильно сказано.

Ямомото подошла к холодильнику и выдвинула один из ящиков:

– А как еще назвать?

На металлическом поддоне лежал искалеченный скорчившийся труп – он напоминал мумию тысячелетней давности.

– Его поймали и сожгли неделю назад.

– Солдаты? – спросила Вера.

– Нет, представьте. Обычные жители города Орландо, штат Флорида. Люди напуганы. Возможно, это одна из форм проявления расизма. Отсюда и переход от страха к ненависти. Людям кажется, что нужно разделаться с врагом, даже если он уже убит. Может быть, они считают, что борются со злом.

– А вы? – спросил Томас.

Ее миндалевидные глаза погрустнели. Но она держала себя в руках. Конечно, Ямомото так не считала, ни как ученый, ни как человек.

– Мы предлагали вознаграждение за неповрежденные экземпляры, – сказала она. – И все равно получаем в лучшем случае вот такое. Например, этот – его поймали обычные служащие средних лет – бухгалтеры и программисты, которые играли в футбол на окраине города. Когда с ним покончили, от него остался только кусок угля.

Бранч видал и не такое.

– И так по всей стране. По всему миру, – пожаловалась Ямомото. – Мы знаем, что они появляются наверху. Их иногда видят – и ловят – где-нибудь в подземке или в сельской местности. Однако попытайтесь-ка заполучить неповрежденный труп. Задача не из легких. И это очень затрудняет исследования.

– Доктор, а зачем они, по-вашему, выходят на поверхность? А то ведь у каждого своя теория.

– Никто точно не знает. По правде сказать, я не думаю, что они стали подниматься чаще, чем на протяжении нашей истории. Просто люди начали больше обращать на них внимание, вот нам и кажется, что хейдлы выходят чаще. А в большинстве случаев тревога вообще оказывается ложной. Как с НЛО. Много случаев, когда они случайно забредают наверх, а иногда за хейдлов принимают животных или даже ветки, что скребутся в окно.

– О, – сказала Вера, – так это в основном наше воображение?

– Нет, конечно. Они существуют. Прячутся на свалках, в подземных коммуникациях, заброшенных домах, в лесах. В нашей, так сказать, ахиллесовой пяте. Но их никоим образом не столько, сколько нам преподносят политики и журналисты. Они говорят чуть ли не о вторжении, господи! Кто куда вторгается? Ведь не хейдлы же бурят шахты и колонизируют пещеры.

– Опасные вы речи ведете, – заметил Фоули.

– Нас изменили страх и ненависть, – продолжала молодая женщина. – Я думаю о том, в каком мире будут расти наши дети. Ведь это очень важно.

– Но если хейдлы выходят не чаще, чем обычно, – возразил Томас, – это опровергает все теории катастроф, о которых постоянно твердят, – что голод, чума или экологические бедствия происходят, когда среди нас появляются они.

– Наше исследование поможет ответить и на этот вопрос. История народа записана в костях и тканях. Но пока мы не соберем достаточно образцов, чтобы расширить нашу базу данных, я могу сказать вам только то, что сообщили мне тела Доун и нескольких ее сородичей.

– Значит, нам ничего не известно об их намерениях?

– С научной точки зрения – нет. Пока нет. Знаете, иногда мы – я и мои коллеги – садимся и придумываем им биографии. – Доктор обвела рукой стальной мавзолей. – Придумываем для них имена, прошлое. Стараемся понять, каково быть на их месте.

Она коснулась рукой прозекторского стола:

– А Доун – наша любимица.

– Правда? – удивилась Вера.

Ей понравилась такая гуманность ученых.

– Думаю, дело в ее молодости. И нелегкой жизни.

– Если не возражаете, расскажите мне, что удалось о ней узнать, – попросил Томас.

Бранч посмотрел на иезуита. О нем, как и о Бранче, обычно превратно судили по внешности. Но Томас чувствует родство с этими созданиями, а такой взгляд сейчас не в моде. Бранчу казалось, что дело в характере. Или иезуиты не следуют «теологии освобождения»?[15]

Молодая женщина явно испытывала неловкость.

– Это не моя сфера, – сказала она. – Специалисты еще не обработали все данные, и наши предположения – лишь предположения.

– Ну вот, опять, – упрекнула Вера. – Вы просто расскажите, и все.

– Ладно. Она жила довольно глубоко и, судя по узкой грудной клетке, в атмосфере, богатой кислородом. Анализ ДНК показал родство с экземплярами, доставленными из других частей света. Есть мнение, что у нас с ними общий предок – homo erectus – человек прямоходящий. Но то же самое можно сказать про нас и орангутангов, лемуров и даже лягушек. В какой-то степени мы все одного происхождения.

– Удивительно, что хейдлы так похожи на людей. И что они такие разные. Вы слышали о Дональде Сперриере?

– Приматологе? – уточнил Томас. – Он здесь был?

– Мне даже неловко, – сказала Ямомото. – Я о нем до того не слышала, и только после мне сказали, что он всемирно известен. Сперриер приходил посмотреть на нашу девушку и очень кстати прочитал нам своего рода импровизированную лекцию. Он сказал, что homo erectus дали больше ответвлений, чем все другие группы гоминидов. Мы их потомки. Хейдлы, возможно, тоже. Вероятно, homo erectus мигрировали из Африки в Азию сотни тысяч лет назад, и расселившиеся группы эволюционировали в различные формы по всему миру, а некоторые ушли под землю. Я опять же не специалист…

Скромность Ямомото импонировала Бранчу, но и мешала. Они пришли сюда по делу, собрать любые зацепки, которые она и ее коллеги получили, исследуя тело хейдла.

– В целом, – сказал Томас, – вы как раз определили нашу цель. Понять – почему мы стали такими, какими стали. Что вы еще можете сообщить?

– В тканях ее организма обнаружена высокая концентрация радиоизотопов, но этого и следовало ожидать – ведь под землей много радиоактивных минералов. Я даже подозреваю, что именно радиацией можно объяснить мутацию этих гоминидов. Только прошу не ссылаться на меня. Никому пока неизвестно, кто и почему стал таким, каким стал.

Ямомото протянула руку к блоку голубого геля, словно хотела погладить уродливое лицо.

– На наш взгляд, Доун так примитивна… Некоторые посетители считают, что здесь налицо проявление атавизма. Считают, что она ушла от homo erectus и австралопитека гораздо меньше, чем мы. А на самом деле Доун развита ничуть не менее нас, просто развитие ее шло в другом направлении.

Это был сюрприз для Бранча. Принято считать, что стереотипы, расизм и предрассудки процветают среди простых людей, но оказывается, ученые грешат этим не в меньшей степени. Что ж, научный снобизм во многом объясняет, почему преисподнюю не обнаруживали так долго.

– Зубная формула у нее такая же, как у нас – и как у ископаемых гоминидов возрастом три миллиона лет: две пары резцов, одна пара клыков, две пары малых коренных и три пары больших коренных зубов. – Ямомото повернулась к другому столу. – Нижние конечности тоже похожи на наши, но в костях больше губчатой ткани, и значит, можно предположить, что Доун – гораздо лучший ходок, чем homo sapiens sapiens. И она действительно много ходила. Через гель видно не очень хорошо, но если присмотритесь, то увидите, что эти ноги отшагали много миль. Подошвы ороговевшие – тверже, чем наши ногти. Свод стопы плоский. Одиннадцатый размер, а ширина маленькая.

Ямомото перешла к следующему столу, на котором была грудная клетка и руки.

– Тут тоже не обошлось без сюрпризов. Кардиоваскулярная система очень мощная, если не идеально здоровая. Сердце слегка увеличено, то есть она, видимо, быстро поднялась с глубины четыре или пять миль. В легких имеются рубцы, возможно, из-за подземных газов. А здесь – след укуса старого животного.

Ямомото приблизилась к последнему столу, где помещалась брюшная полость. Одна рука хейдла была скрючена, другая – нормальная.

– Опять же трудно получить четкую картину. Однако фаланги пальцев довольно длинные, нечто между приматами и человеком. Это объясняет истории, которые мы слышали, – о том, как хейдлы забираются на стены, пробираются через узкие норы и щели.

Доктор показала на область брюшины. Лезвие ходило взад-вперед, продвигаясь сверху вниз, к тазовой области. На лобке были редкие черные волосы – это существо только начало достигать половой зрелости.

– Некоторая часть ее жизни нам известна. Жуткая история. Перед тем как начать криомикротомию, мы провели MP-интроскопию и компьютерную томографию. Нас кое-что насторожило в области тазовых костей, и я попросила посмотреть ее нашего заведующего гинекологией. Он сразу определил вид травмы. Изнасилование. Групповое.

– Что вы такое говорите? – изумился Фоули.

– И ей двенадцать лет? – сказала Вера. – Страшно даже представить. Тогда понятно, почему она вышла на поверхность.

– В каком смысле? – не поняла Ямомото.

– Бедняжка, наверное, убегала от тех, кто сотворил с ней такое.

– Но я вовсе не говорила, что это сделали хейдлы. Мы исследовали сперму. Только человеческая. Других следов насилия почти нет. Мы связались с ведомством шерифа в Бартсвилле, и нам предложили опросить мужчин-служащих приюта. Они, однако, все отрицали. Можно было сделать анализы, но что толку? Преступлением это не считается. Кто-то поразвлекся. А потом продержал ее несколько дней в холодильной камере.

Бранч опять же видал вещи и похуже.

– Какое, однако, самомнение у нашей цивилизации, – сказал Томас. Лицо его не казалось печальным или злым, только суровым. – Страдания этого ребенка позади. Но даже сейчас, каждую минуту, в мире творится подобное зло. В сотне разных мест. Мы творим зло над ними, они – над нами. Пока мы не наведем порядок в умах, злу всегда будет где спрятаться.

Он смотрел на детское тело и говорил, казалось, самому себе.

– Что еще сказать? – рассуждала вслух Ямомото. Она огляделась. Увидела область брюшины. – Ах да, стул у нее твердый и темный, с резким запахом. Типичный для плотоядных.

– Чем же она питалась?

– Последние месяцы перед смертью? – уточнила Ямомото.

– Я думаю, оладьи из овсяных отрубей, фруктовый сок, что там еще можно найти среди отходов в приюте для стариков? Пища с волокнами, грубая пища, которую легко переваривать, – предположила Вера.

– Только не наша девушка. Она питалась мясом, никаких сомнений. Полицейский отчет был вполне ясен. А образцы кала подтвердили: исключительно мясо.

– Но где…

– В основном обгрызала людям ноги, – сказала Ямомото. – Потому ее так долго и не обнаружили. Работники думали, что это крысы или дикая кошка, мазали раны мазями и бинтовали. Потом Доун опять приходила поесть.

Вера молчала. К «девушке» она нежности не испытывала.

– Неприятно, я понимаю, – продолжила Ямомото. – Но и ей пришлось несладко.

Шуршали лезвия, блоки геля понемногу двигались.

– Не поймите меня превратно. Я ее не оправдываю. Просто стараюсь не осуждать. Некоторые называют это людоедством. Но если мы утверждаем, что хейдлы не относятся к виду sapiens, то чем их поведение отличается от поведения тигра-людоеда? Правда, подобные случаи объясняют, почему люди так перепуганы. И потому так трудно получить хорошие, неповрежденные экземпляры. А предельные сроки уже ушли. Мы безнадежно отстали.

– От чего отстали? – спросила Вера.

– От самих себя, – сказала Ямомото. – Нам было отпущено время, а мы не уложились.

– Кто же отпускает время?

– Это вообще тайна. Сначала мы думали, что все зависит от военного превосходства. Мы строили компьютерные модели для развития нового оружия. Мы должны были заполнять белые пятна – изучать плотность тканей, расположение органов. Выяснить наиболее общие различия между их видом и нашим. Потом мы стали получать директивы от корпораций. Но корпорации меняются. Мы теперь не знаем, чего они хотят. Для наших целей это, впрочем, не имеет значения. Раз они оплачивают счета.

– У меня вопрос, – сказал Томас. – Вы как будто не уверены, являются ли Доун и ее сородичи отдельным видом. А как считает Сперриер?

– Он категоричен: хейдлы – отдельный вид, некие приматы. Классификация организмов – предмет особый. Сейчас Доун и прочие отнесены к классу homo erectus hadalis. И ему не понравилось, когда я заговорила о возможности их переименования в homo sapiens hadalis – то есть отнесения их к нашей эволюционной ветви. Он сказал, что наука об erectus – мертвая наука. Как я уже говорила, страх есть везде.

– Страх перед чем?

– Разойтись с ортодоксальными взглядами. Вам могут урезать фонды. Можно потерять научную должность. Вас не станут публиковать, не примут на работу. Тут дело тонкое. Каждый старается не высовывать носа.

– А вы? – спросил Томас. – Вы занимаетесь девочкой. Проводите анатомирование. Что вы сами думаете?

– Так нечестно, – остановила его Вера. – Ведь доктор только что объяснила, какие сейчас опасные времена.

– Ничего, – успокоила ее Ямомото. Она смотрела на Томаса. – Erectus или sapiens? Поставим вопрос так. Если бы она была жива и речь шла о вивисекции, я бы не согласилась.

– То есть она, по-вашему, – человек? – уточнил Фоули.

– Нет, я только говорю, что Доун слишком похожа на нас, чтобы отнести ее к erectus.

– Можете назвать меня адвокатом дьявола или хоть дилетантом, но я не вижу, чем она похожа на нас.

Ямомото подошла к холодильным шкафам и выдвинула один из нижних ящиков. В нем помещались останки еще более странные, чем те, что они уже видели. Кожа покрыта страшными шрамами. Волосы на теле – густые и длинные. Голова напоминала какой-то кочан с отслаивающимися костистыми наростами. Из середины лба росло что-то похожее на рог.

Доктор положила руку в перчатке на грудную клетку трупа.

– Я уже говорила, что требовалось определить различия между нашими видами. Нам известно, что различия существуют. Они видны невооруженным глазом. Или кажется, что видны. Пока мы находим только физиологическое сходство.

– Как вы можете говорить, что у нас вот с ним есть сходство? – спросил Фоули.

– Именно. Этот экземпляр нам прислал наш руководитель. Своего рода контрольный эксперимент – хотел проверить, к какому заключению мы придем. Десяток специалистов проводили аутопсию в течение недели. Мы выделили около сорока различий между ним и homo sapiens sapiens. Содержащиеся в крови газы, костная структура, строение глаза, чем он питается. У него в желудке мы обнаружили следы редких минералов. Он поедал глину и какие-то флуоресцентные вещества. Кишечник в темноте светился. И только потом нас поставили в известность.

– О чем?

– О том, что это немецкий солдат из сил НАТО.

Бранч, который в первый же момент понял, что перед ним человек, слушал Ямомото, не перебивая.

– Не может быть! – Вера потрогала разрезы и надавила на костистый «шлем». – А это что? А это?

– Результат его службы. Побочные явления от таблеток, которые им давали, или влияние геохимической среды, в которой он находился.

Фоули был потрясен:

– Я слышал, что происходят трансформации. Но чтобы такое! – Он тут же вспомнил про Бранча и замолчал.

– Действительно, на монстра похож, – прокомментировал Бранч.

– Вообще, мы получили отличный урок, – сказала Ямомото. – Есть о чем задуматься. Меня все время преследует одна мысль. Не важно, относится ли Доун к erectus или sapiens. Если оглянуться назад, то ведь homo sapiens когда-то были homo erectus.

– Значит, различий нет?

– Есть, и много. Но мы также видим, как много различий существует между человеческими особями. Это уже вопрос теории познания. Как нам узнать, знаем ли мы о том, сколько мы знаем. – Доктор задвинула ящик.

– Вы, похоже, пали духом.

– Нет, я всего лишь в растерянности. Оказалась в тупике. И все же я убеждена, что истинные различия между нами начнут выявляться в ближайшие три-пять месяцев.

– Вот как? – сказал Томас.

Ямомото подошла к столу, где голова и плечи Доун медленно, очень медленно продвигались под лезвие-маятник.

– Через три месяца мы приступим к исследованию мозга.

11

Во тьме

Начни с начала и продолжай, пока не дойдешь до конца. Тогда остановись.

Льюис Кэрролл.Алиса в Стране Чудес

Между островом Клиппертон и Галапагосским разломом

В ущелье у Эсперансы ученые спускались по четыре человека. На краю пропасти стоял ряд лебедок – как пушки у борта корабля. Ревели моторы, крутились, разматывая кабель, огромные барабаны. Люди вперемежку с грузами спускались на платформах и сетках. Глубина спуска – больше четырех тысяч футов. Ни пристяжных ремней, ни инструкций по безопасности, только стропы и смазанные маслом цепи; ящики прикреплены к полу болтами, а живой груз должен сам о себе позаботиться. Скрипели и стонали массивные рычаги лебедок. Забравшись на платформу для спуска, Али устроила свой багаж за спиной и пристегнулась карабинами к невысокому ограждению. Появился Шоут с папкой в руке.

– Доброе утро! – крикнула ему Али сквозь дым и рев лебедок.

Как Шоут и предполагал, кое-кто решил выйти из игры. Человек пять или шесть. Учитывая отношение к ним Шоута и «Гелиоса», Али ожидала, что отказавшихся будет больше. Судя по довольному оскалу Шоута, он тоже. Он с ней еще не разговаривал. Али вдруг испугалась, что он отстранит ее от участия в экспедиции.

– Вы монахиня, – сказал Шоут.

Его узкое лицо и голодные глаза никто бы не назвал красивыми, но он был по-своему привлекателен.

Шоут протянул Али руку, на удивление изящную, учитывая накачанные бицепсы и ноги.

– Я здесь в качестве специалиста по эпиграфике и лингвиста.

– А нам нужен лингвист? Вы как-то таинственно появились.

– Я узнала об экспедиции совсем недавно.

Он ее разглядывал.

– Сейчас последняя возможность отказаться.

Али огляделась и увидела тех, кто решил остаться. Они казались сердитыми и жалкими. Это была ночь слез и гнева – и обещаний подать против «Гелиоса» коллективный иск. Кто-то даже подрался. Обиду у людей вызвало то, что они уже приняли решение, а Шоут заставил их делать это еще раз.

– Я уже смирилась, – успокоила его Али.

– Что ж, тоже неплохо. – И Шоут отметил в списке ее имя.

Канаты над головой натянулись. Платформа поднималась.

Шоут дружески хлопнул по перилам и пошел дальше, а платформа, покачиваясь, стала опускаться в бездну. Один из спутников Али крикнул что-то оставшимся.

Скоро шум лебедок остался позади. Казалось, все огни Эсперансы вдруг погасли. Повиснув на канатах и медленно вращаясь, платформы спускались в темноту. Край ущелья очень сильно нависал над обрывом. Иногда стены утесов оказывались так далеко, что свет фонарей едва их достигал.

– Как червяки на крючке, – сказал Али сосед, когда прошел первый час. – Теперь я знаю, каково это.

Так и было. За все время пути никто больше не проронил ни слова.

Али никогда не видела такой пустоты.

Спуск закончился через несколько часов. Химические отходы, помои, нечистоты образовывали зловонное болото, которое тянулось вдаль, в темноту. Али чувствовала смрад даже сквозь маску. Она сделала вдох и с отвращением выдохнула. Приближаясь ко дну ущелья, Али даже ощутила зуд от кислотных испарений.

Платформа с глухим стуком опустилась на самом краю ядовитого болота. На перила легла чья-то мясистая грубая рука, на которой не хватало двух пальцев.

– Bajarse, rapido![16] – рявкнул мужчина.

Голова у него была обмотана тряпкой – наверное, от пота, а может, чтобы защитить от света глаза.

Али отстегнулась и выбралась наружу. Незнакомец сбросил ее вещи. Платформа начала подниматься. Остальным пассажирам пришлось спрыгивать на землю.

Али оглядела первую партию спустившихся.

Пятнадцать или двадцать человек стояли кучкой и светили по сторонам фонарями. Один достал большой пистолет и целился куда-то вдаль.

– Плохо вы встали, – раздался голос. – Отойдите, пока вам на голову что-нибудь не упало.

Они повернулись к нише в скале. Там сидел мужчина, прислонив сбоку штурмовую винтовку. На нем были очки ночного видения.

– Идите по следам, – указал он. – Примерно час. Остальные дорогу найдут. А ты, сопляк, засунь свою пушку назад в штаны, пока кого-нибудь не пристрелил.

Его послушались. Светя себе фонарями, все двинулись по тропке, вьющейся у подножия утеса. Заблудиться было невозможно – дорога только одна.

Внизу висел промозглый туман. У ног плавали клочки испарений. На уровне головы двигались маленькие ядовитые облака, в которых терялся свет фонарей. Тут и там, как огни святого Эльма, вспыхивали язычки пламени, потом гасли.

Мертвенно-тихое болото. Когда-то сюда десятками тысяч приходили животные. Привлеченные отходами, а через некоторое время и мясом ранее приходивших животных, они тут ели и пили. Теперь на много миль здесь лежали их разлагающиеся останки.

Али остановилась рядом с двумя биологами, которые обсуждали кучку полуистлевшего мяса и костей.

– Мы знаем, что наличие позвоночника и панциря доказывает растущее число хищников, – объяснял один из них. – Когда хищник поедает хищника, эволюция начинает создавать защиту. Протеин – не вечный двигатель. И у него где-то должно быть начало. Но никто пока не знает, где начинается пищевая цепочка хейдлов. Во всяком случае, до сих пор никто не находил здесь никаких признаков существования растительности. А без растений не будет травоядных; получается, что вся экосистема основана на поедании мяса.

Его товарищ потянул какую-то челюсть, желая рассмотреть зубы, и вытащил что-то чешуйчатое и с когтями – еще одного гостя с поверхности.

– Как я и думал. Все тут голодали. Погибли от голода.

Али прошла дальше – тут лежало не меньше десятка разных видов черепов и грудных клеток, совершенно неизвестные звери, которые, впрочем, были не новы для ее воображения.

Один скелет напоминал небольшую змею с огромной головой. Другое существо при жизни явно передвигалось на двух ногах. Еще одно животное было похоже на лягушку с крыльями. Никто и ничто не шевелилось.

Скоро Али вспотела и стала задыхаться. Ей понадобится время для адаптации к походным условиям, придется акклиматизироваться в условиях глубины, перестроить суточный цикл, натренировать мышцы ног.

Вонь животных останков и отходов от шахт задачу не облегчала. И совсем затрудняли движение ржавые кабели, какие-то петли, гнутые рельсы, лестницы.

Али дошла до очищенного участка. Группа ученых отдыхала на каменной скамье. Монахиня сняла рюкзак и присоединилась к ним. Тропа дальше переходила в крутой уступчатый спуск. Каменная кладка казалась старой, слежавшейся. Али огляделась в поисках надписей или других признаков культуры хейдлов, но ничего не увидела.

– Это, наверное, последние из наших, – сказал кто-то.

Али посмотрела, куда он указывал пальцем.

В темноте медленно спускались три светлые точки – казалось, у них светящиеся хвосты как у комет. Али удивилась – они столько прошли, а платформы, на которых их спускали, совсем недалеко – около мили. Выше, на краю утеса, светилась в ночи тусклой лампой Эсперанса. Вон и голубые утесы. Они звездочками поблескивали в ядовитом тумане, и Али решила загадать желание.

После привала дорога изменилась. Болото отступило, смертельные испарения улетучились. Тропа поднималась вверх, воздух стал чище. Люди подошли к уступу над просторной площадкой.

– Еще животные, – сказал кто-то.

– Это не животные.

Однажды давным-давно в Палестине, в долине Хиннон, люди совершали человеческие жертвоприношения. Потом они бросали там кости убитых животных и сжигали казненных преступников. День и ночь там горели погребальные костры. Со временем Хиннон превратился в Геенну – так иудеи стали называть страну мертвых. Али, которая изучила немало книг о смерти, подумала, что перед ней, возможно, некое современное подобие долины Хиннон.

Они ступили на площадку, и вид прояснился. Многочисленные тела оказались людьми, которые просто лежали и отдыхали.

– Наверное, это наши носильщики, – предположила Али.

Здесь было не меньше ста человек. Сигаретный дым смешивался с едким запахом тел. Разгадать загадку ей помогли десятки голубых пластиковых баулов. Значит, они подошли к стартовой отметке. Отсюда и двинется экспедиция. Словно бедные родственники, ученые толклись у края площадки, не зная, что делать дальше. Носильщики и не подумали отреагировать на их появление. Они лежали, постреливая друг у друга сигаретки, попивая чай и кофе, или просто спали на голой земле.

– Они похожи… – начала одна из женщин, – ой, надеюсь, хейдлов тут не нанимают.

– Как их могут нанимать? – удивился кто-то в ответ. – Мы даже не знаем, существуют ли они вообще.

Нависшие брови носильщиков, прорезающиеся рога, рисунки на коже, напоминающие скорее тюремные татуировки, – все это наводило на грустные мысли. Не то чтобы кто-то их жалел. У них были тупые каменные взгляды, на лицах – шрамы, как у уличной шпаны. Одежда – нечто среднее между нарядом жителя лос-анджелесских трущоб и обитателя джунглей. На одних – фирменные шорты и военные кепи, на других – набедренные повязки и хип-хоповские куртки. У большинства Али заметила мачете. Оружия много, одежды мало. Ножи были для защиты – от животных, мимо трупов которых ученые шли часом раньше, от незваных гостей, но более всего – друг от друга.

На шеях они носили какие-то белые пластиковые ошейники. Али приходилось слышать о том, что внизу используют труд заключенных и сковывают их цепью. Наверное, ошейники – электронные кандалы. Впрочем, носильщики были внешне похожи друг на друга и держались как-то по-семейному – вряд ли они могли быть партией заключенных. Скорее всего, это люди из одного племени. Индейцы, только из какого региона, Али не поняла. Возможно, Анды. Широкие крепкие скулы, почти восточные глаза.

Откуда-то сбоку возник здоровенный темнокожий солдат.

– Проходите вон туда; полковник приказал, чтобы вам приготовили горячий кофе. Нам сейчас сообщили по радио, что остальных ваших уже спустили. Они скоро подойдут.

К солдатскому жетону у него был приделан маленький стальной мальтийский крест – символ ордена тамплиеров. Недавно восстановленный милостью компании, производящей спортивную обувь, военно-религиозный орден прославился тем, что принимал в свои ряды спортсменов – выпускников школ, университетов и колледжей, у которых нет особых перспектив. Набор начался во время съезда «Верных слову» и «Марша миллиона».[17] В результате получилась хорошо обученная и строго дисциплинированная армия наемников; ее услугами пользовались правительства и корпорации.

Проходя мимо кучки носильщиков, Али увидела, как кто-то поднял голову, – и узнала Айка. Он не смотрел на Али. Она до сих пор не поблагодарила его за апельсин. Айк повернулся к своим собеседникам, сидя среди них на корточках, как Марко Поло среди туземцев.

Али заметила перед ним на камне прямые линии и дуги, и он двигал взад-вперед камушки и кусочки костей. Она подумала, что это такая игра, потом поняла – Айк расспрашивает индейцев, собирает информацию. Она заметила и кое-что еще. У его ног лежала аккуратная стопка каких-то листьев – видно, только что купил. Али их узнала. Значит, он жует листья коки.

Али прошла в часть лагеря, занятую военными. Тут все было в движении – повсюду суетились люди в военной форме, проверяя оружие. Их было не меньше тридцати, они казались еще молчаливее, чем индейцы. Али решила, что байки про обет молчания, который якобы дают наемники, возможно, и не лишены оснований. Кроме нескольких самых необходимых слов и молитв разговоры тут считались излишеством.

Привлеченные ароматом кофе, ученые нашли установленную на камнях плитку и начали угощаться, потом затоптались среди аккуратно расставленных ящиков и баулов в поисках своего оборудования.

– Вам тут не место, – сказал темнокожий солдат. – Освободите лагерь. – И преградил им дорогу.

Они обошли его и двинулись дальше.

– Все нормально, – ответили ему, – это наше добро.

Все разбрелись по площадке.

– Мой спектроскоп! – радостно закричал кто-то.

– Леди и джентльмены! – раздался властный голос.

В шуме и толкотне Али едва его услышала.

В воздухе громыхнул выстрел. Стреляли в сторону от лагеря, вниз. Пуля попала в глыбу горной породы и взорвалась россыпью ярких искр. Все замерли.

– Что это?!

– «Ремингтон Люцифер», – объявил стрелявший.

Высокий, худой, чисто выбритый – типичный старший офицер. На нем был разгрузочный жилет с небольшой наплечной кобурой, серые камуфляжные штаны, заправленные в легкие сапоги, свежая черная футболка. На шее висели очки ночного видения.

– Эти снаряды разработаны специально для субтерры. Двадцать пятый калибр, твердый пластик, носик урановый. Функциональные возможности зависят от уровня температуры и звуковой вибрации. Может причинить тяжелую рану, может разделиться на множество маленьких осколков или просто ослепить противника. Наша экспедиция – официальный дебют «Люцифера» и других новинок. – Судя по выговору, он был из образованной семьи, откуда-то из Теннесси.

К военному приблизился Сперриер – бакенбарды у него растрепались – и протянул руку. Он сам себя делегировал в качестве представителя ученых.

– Вы, наверное, полковник Уокер?

Уокер прошел мимо протянутой руки Сперриера.

– У нас, друзья, две основные проблемы. Во-первых, ящики, которые вы разграбили, были тщательно упакованы с учетом веса и центра тяжести. Все ящики пронумерованы, их содержимое расписано по позициям. У меня имеется список. Поскольку из-за вас придется все упаковывать заново, наше отбытие задержится на полчаса. Во-вторых: один из моих людей сделал вам замечание. Вы его проигнорировали. – Полковник поочередно смотрел слушателям в глаза. – В дальнейшем извольте принимать подобные замечания и требования как приказы. Мои приказы. – И он со щелчком застегнул кобуру.

– Как это «разграбили»? Тут наше оборудование. Мы что – самих себя грабим? Кто здесь вообще распоряжается?

Появился Шоут. Он еще не успел снять рюкзак.

– Вижу, вы уже познакомились, – сказал он, поворачиваясь к группе. – Как вам известно, полковник Уокер – руководитель нашей охраны. С настоящего момента он отвечает за нашу безопасность, а также за снабжение.

– Мы должны спрашивать у него разрешения заниматься наукой?

– Это экспедиция, а не ваша лаборатория, – ответил Шоут. – Поэтому на ваш вопрос отвечаю – да. С настоящей минуты вы должны согласовывать свои потребности с людьми полковника. Они будут руководить нашей погрузкой.

– Мы – команда, – сказал Уокер. Всем своим видом – высокий рост, форма, атрибуты – он показывал, что от него не отмахнешься. – В команде следует играть по правилам. Вам всего лишь нужно сообщить о том, что вам нужно, и мой интендант вам поможет. Чтобы не устраивать беспорядка, прошу обращаться к нему в конце дня. Не по утрам, когда мы пакуемся, и не днем, когда мы в пути.

– Я должен спрашивать разрешения, чтобы взять свою же технику?

– Сейчас все утрясем, – вздохнул Шоут. – Полковник, вы хотите что-то еще добавить?

Уокер сел на камень и поставил на него ногу.

– Моя работа – охранять. «Гелиос» нанял меня обеспечивать безопасность вашей экспедиции. – Полковник развернул какие-то бумаги и потряс ими в воздухе. – Это мой контракт. – Он пробежал глазами по странице. – Тут вот есть довольно необычные пункты.

– Полковник! – предостерег Шоут.

Уокер не обратил на него внимания.

– Например, вот здесь перечислены премиальные выплаты, которые я получу за каждого из вас, кто вернется живым.

Люди слушали затаив дыхание. Шоут не решился перебить.

– Неплохое вознаграждение мне причитается также за каждую руку, ногу, ухо или глаз, которые удастся сохранить в целости и сохранности. Это ведь ваши руки, ноги, глаза. Посмотрим… Триста долларов за глаз – то есть шестьсот за пару. А вот за сохранность рассудка – всего пятьсот долларов. Словом, считайте сами.

Поднялся крик.

– Неслыханно!

Уокер помахивал контрактом, словно белым флагом.

– Вам следует знать кое-что еще.

Все слегка притихли.

– Я трачу тут свое время, – басил полковник, – а мог бы срывать цветы удовольствия. Мог бы побаловаться политикой, поработать где-нибудь консультантом. А в перерывах отдыхать с женой и детьми. А я связался с вами.

Ученые окончательно приумолкли.

– Как видите, – продолжал Уокер, – моя задача – хорошенько на вас нажиться. Из своих наградных я не намерен упустить ни одного пенса. Уберечь все – будь то ваш глаз, член или палец на ноге. Вы вообще-то задумываетесь, кому можно доверять?

Уокер сложил бумагу и убрал.

– Я утверждаю, что единственная вещь в мире, которая никогда не подведет, – это корысть. В чем заключается моя корысть, вы теперь знаете.

Шоут слушал с тяжелым вниманием. Полковник только что поставил под угрозу экспедицию – и спас ее. «Но для чего?» – удивлялась Али. Что за игру он ведет?

Он похлопал себя по бедру Библией.

– Мы начинаем великий поход в неизвестность. С настоящего времени экспедиция под моим руководством и защитой. А лучшая защита – единомыслие. И закон. Причем закон, имейте в виду, мой. Будем соблюдать военную дисциплину. А по возвращении я сдам вас вашим близким.

Шоут вытянул шею, словно черепаха из панциря. Его «солдаты удачи» объявили себя высшей властью на целый год. С такой наглостью Али еще не сталкивалась. Ей казалось, что ученые вот-вот взбунтуются. Однако было тихо. Никто не стал возмущаться, и она поняла почему. Полковник только что пообещал уберечь их от смерти.

* * *

Как участники любой экспедиции, они приходили в себя постепенно. Темп увеличивался. Лагерь разбили в 8.00.

Перед тем как послать на разведку с полдюжины солдат, Уокер обычно читал своим людям Библию – что-нибудь из Откровения Иоанна Богослова, или Книги Иова, или из своего любимого Послания коринфянам. «Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света».

Ученые двигались следом. Сзади шагали носильщики, сопровождаемые и подгоняемые – это становилось очевидно молчаливыми солдатами. Строгое разделение обязанностей, никакого дублирования.

Носильщики говорили на кечуа, языке империи инка. Никто из американцев его не знал, а все попытки объясниться с носильщиками на испанском встречали с их стороны отпор. Али тоже попыталась, но индейцы не были расположены заводить дружбу с остальными. По ночам солдаты в три смены патрулировали лагерь носильщиков, не столько охраняя их от хейдлов, сколько стараясь не допустить драк.

В первые недели они почти не видели своего разведчика. Айк исчез во тьме коридоров и день или два шел впереди. Его отсутствие вызвало среди ученых странное недовольство. Когда Уокера спросили, сколько платят Айку, тот отказался дать ответ. «Этот человек знает свое дело», – заявил полковник.

Али считала, что Айк входит в команду Уокера, но выяснилось, что это не так. Однако он не был, как говорится, свободным игроком. Шоут заполучил его из армии. Айк, по сути, был невольником – почти так же, как у хейдлов. Его окружала тайна, частично из-за того, подозревала Али, что он был подходящим объектом для разных домыслов. Она сдерживалась, хотя ей не терпелось расспросить его о культуре хейдлов и попытаться составить словарь основных слов. Да еще у нее из головы никак не шел тот апельсин.

Айк выполнял то, что Уокер называл его долгом. Отыскивал дорогу. Вел людей сквозь тьму. Все знали его метки – ярко-голубые кресты сантиметров тридцать высотой, которые он рисовал краской из баллончика.

Шоут сообщил, что краска держится неделю, затем бледнеет. Тоже один из производственных секретов. «Гелиос» намеревался сбить со следа возможных конкурентов. Как заметил кто-то – они сбивают со следа сами себя, потому что лишаются возможности пройти обратно тем же путем.

Чтобы разубедить их, Шоут показал всем маленькую капсулу и сообщил, что это миниатюрный радиопередатчик. Такие передатчики он оставлял на пройденном пути. Они будут лежать в режиме ожидания, пока Шоут не включит их с помощью дистанционного управления особым сигналом. Шоут упомянул даже сказку о Гансе и Гретель. Кто-то заметил ему, что крошки, которыми Ганс помечал дорогу, склевали птички, а Шоут заворчал: «На вас не угодишь».

Экспедиция жила по двадцатичетырехчасовому суточному циклу. Шли, потом отдыхали, снова шли. Мужчины отращивали бороды, женщины себя запустили, тушь и помада вышли из употребления. Настоящей валютой стал пластырь для мозолей – вещь даже более нужная, чем шоколад «M&M's».

Али, которая никогда раньше не участвовала в экспедициях, полностью втянулась в ритм такой жизни. Это могла быть китобойная экспедиция или путешествие в фургонах на Дикий Запад. Ей казалось, она успела полностью узнать такую жизнь.

Первые десять дней суставы и мышцы болели ужасно. По ночам даже хорошие спортсмены стонали во сне от судорог. Образовался настоящий культ ибупрофена – противовоспалительных и обезболивающих таблеток. Но каждый день груз становился легче – люди поедали продукты и бросали книги, которые уже не казались такими нужными. Однажды утром Али проснулась, лежа головой на камне, и притом чувствовала себя отдохнувшей.

Остатки загара быстро пропали. Подошвы огрубели. Зрение у людей привыкало, хотя освещение было в четыре раза меньше нормы. Али даже нравилось, как она пахнет – честный, трудовой пот.

Химики «Гелиоса» добавили в протеиновые брикеты витамин D, чтобы компенсировать недостаток солнечного света. Там много было и другого – добавок, о которых Али никогда не слышала. Помимо всего прочего, она стала лучше видеть в темноте. И чувствовала себя сильнее. Кто-то поинтересовался, не могут ли брикеты содержать стероиды, что вызвало среди ученых веселье – эти книжные черви начали демонстрировать друг другу воображаемые чемпионские мускулы.

Али они нравились. Она видела в них то, что Шоут и Уокер никогда не увидят. Эти люди пришли сюда по зову сердца. Пришли не ради себя – их вела жажда знаний, наивность, в каком-то смысле – Бог.

Разумеется, кто-то придумал для экспедиции название. Как выяснилось, всем наиболее близок Жюль Верн, и они стали называться Обществом Жюля Верна, или сокращенно ЖВ. Имя прижилось. Этому способствовало, что для своего «Путешествия к центру Земли» писатель выбрал в качестве героев двух ученых, а не воинов или поэтов. А больше всего обществу ЖВ нравилось, что участники описанной в романе экспедиции чудом вернулись целые и невредимые.

Коридоры были просторные. Дорога даже казалась ухоженной. Кто-то – явно очень давно – собрал камни, обтесал углы и выложил ими стены и скамьи. Предполагали, что это сделали сотни лет назад южноамериканские рабы, поскольку кладка из огромных камней напоминала некоторые постройки в Мачу-Пикчу и Куско. Так или иначе, носильщики явно не сомневались в назначении скамей – судя по тому, как ловко они сгружали на них со спины свои баулы.

Али не переставала удивляться. Много миль дорога шла ровная, как тротуар, плавные повороты вправо и влево – просто мечта пешехода. Больше всех поражались геологи. На такой глубине полагается быть твердому базальту. Должно быть невыносимо жарко. Мертвая зона. А тут как в обычном туннеле подземки. Хоть билеты продавай, заметил кто-то. «Не сомневайся, – сказал его приятель, – «Гелиос» скоро этим займется».

Однажды ночью они разбили лагерь вблизи прозрачных зарослей кварца. Али слышала, как шуршат местные мелкие обитатели и капает вода, просачиваясь по трещинам. Это была первая встреча со здешними животными. Обычно фонари их отпугивали. Один из биологов установил на ночь записывающее устройство, а утром дал всем прослушать ритмы биения двухкамерных и трехкамерных сердец, принадлежащих подземным рыбам, амфибиям и рептилиям.

Некоторых ночные звуки пугали. Теперь к хейдлам прибавились неведомые хищники, насекомые, ядовитые змеи. Для Али наличие тут жизни было, как бальзам на душу. Ведь она пришла сюда в поисках жизни, жизни хейдлов. Лежа в темноте на спине, она никак не могла дождаться, когда увидит живых существ.

Специалисты в экспедиции почти все работали в разных областях, потому профессиональной конкуренции возникнуть не могло. У них было больше согласия, чем споров. Каждый выслушивал гипотезы другого со святым терпением. По ночам они собирались кучками. Слушали песни Джона Мэйолла – кто-то исполнял их на губной гармошке. Трое геологов организовали музыкальный ансамбль и назвали его «Тектоника». Ходить по преисподней оказалось весело.

Али подсчитала, что за день экспедиция проходит семь и две десятых мили. После пятидесятой мили устроили праздник. Пили порошковые соки, танцевали. Али отплясывала твист и тустеп. Палеобиолог исполнил с ней на пару какое-то сложное танго – ощущение было, словно все напились и резвятся под луной.

Али оставалась для всех загадкой. Она занималась наукой и в то же время была монахиней. Несмотря на то что она танцевала вместе со всеми, кое-кто из женщин говорил ей, что она, наверное, чувствует себя чего-то лишенной.

Али никогда не сплетничала, не отводила с ними душу, когда приходилось туго. О ее бывших любовниках никто ничего не знал, но думали, что у нее их было несколько. Ей прямо заявили, что намерены все выяснить. «Вы меня воспринимаете как социальную болезнь», – смеялась Али. «Ничего, – отвечали женщины, – тебя еще можно вылечить».

Постепенно комплексы отступали. Одежда стала более откровенной. Обручальных колец поубавилось.

Все происходило у всех на виду, и секс иногда тоже. Кто-то пытался уединиться. Взрослые мужчины и женщины передавали взад-вперед и прятали записки, делали вид, что обсуждают какие-то рабочие вопросы. Ночью Али слышала, как среди груд камней и ящиков постанывают люди, покряхтывают, словно бегемоты.

* * *

На второй неделе они наткнулись на изображения, напоминающие палеолитические наскальные рисунки пещеры Альтамира. Стены пестрели раскрашенными животными и еще какими-то каракулями: геометрическими фигурами, линиями – некоторые не больше почтовой марки. Они переливались живыми красками. Краски здесь, в царстве тьмы!

– Посмотрите на детали, – выдохнула Али.

Тут были сверчки, орхидеи и рептилии, какие-то химеры, которые мог бы изобразить Птолемей на картах или Босх на своих картинах. Звери – наполовину рыбы или саламандры, наполовину птицы или люди, наполовину козлы. Неведомый художник использовал естественные выступы на скале – для стебельков глаз, половых желез, стрел; минеральные прожилки изображали щупальца или рога.

– Выключите фонари, – попросила Али спутников. – Вот так это должно выглядеть при свете факела. – Она поводила рукой перед налобным фонарем, и животные, казалось, задвигались.

– Некоторые из этих животных десять тысяч лет как вымерли, – заметил палеобиолог, – а некоторых я вообще не знаю.

– А кто, по-вашему, рисовал? – спросил чей-то голос.

– Только не хейдлы, – ответил Гитнер – специалист по петрологии, науке о камнях. Несколько лет назад он потерял брата, который служил в национальной гвардии, и хейдлов ненавидел. – Не эти черви, обитающие под землей. Они как змеи или насекомые.

Тут вмешалась Молли – вулканолог. Длинноногая, с бритой головой, она вызывала у носильщиков и солдат настоящий трепет.

– Посмотрите, – позвала она. – Вот здесь, возможно, и объяснение.

Все подошли к части потолка, которую она разглядывала.

– Ну ладно, – сказал Гитнер, – фигурки из черточек и красотки с буферами. И что?

На первый взгляд казалось, что так и есть. Воины с копьями и луками шли друг на друга в яростную атаку. У некоторых туловища и головы были в виде двух треугольников. У других – просто линии. В одном углу столпилось несколько дюжин фигур с большущими грудями и огромными ягодицами.

– Вот здесь, похоже, пленники. – Молли кивнула на толпу фигурок-палочек, связанных веревкой.

Али указала на изображение человека, чья рука лежала на груди другого.

– А это – шаман, исцеляющий больных?

– Человеческое жертвоприношение, – пробормотала Молли. – Видишь, что у него в другой руке?

Шаман держал в вытянутой руке что-то красное. А другая рука лежала не на груди человека, а была погружена в нее. Он вынимал сердце.

В тот вечер Али перенесла некоторые зарисовки наскальных изображений на свою карту. Свои карты она обычно прятала, словно личный дневник, но как только их кто-то увидел, они тут же стали общим достоянием – своего рода ориентиром.

После раскопок в Хайфе и Исландии Али взяла на вооружение маленькие хитрости профессионалов. Она усвоила, что такое координатная сетка, контуры и масштаб, и везде носила с собой маленький кожаный тубус с бумагами. Она умела управляться с транспортиром, составлять легенду. Ее карты были скорее графиками с отметками о прохождении разных мест. В подземелье не действовала глобальная система навигации – сигналы спутников сюда не проникали. Широта и долгота не определялись. Компасы оказались совершенно бесполезными – сказывались электромагнитные помехи. И потому Али вела отсчет по дням. Они входили на территорию, где не было названий, видели места, о существовании которых никто не знал. И по мере продвижения Али начала описывать неописуемое и называть безымянное. Днем она делала записи, а вечером, когда разбивали лагерь, доставала свой тубус, карандаши и акварельные краски. Она составила две карты. Одна – обзорная карта субтерры, по типу компьютерной проекции их маршрута, созданной «Гелиосом». Али проставляла там даты и приблизительные координаты экспедиции под определенными ориентирами на поверхности океанского дна. Другие карты – ежедневные – были ее гордостью. На них она отмечала пройденный за день путь. Фотоснимки напечатают, когда ученые вернутся на поверхность, а пока летописью экспедиции были акварели, зарисовки и заметки Али. Она рисовала и раскрашивала все, что привлекало взгляд, – наскальные рисунки, лист из зеленого кальцита с вишнево-красными прожилками, что колыхался в луже стоячей воды, или горошинки пещерного жемчуга – оолита, лежащего кучками, словно яйца в гнезде колибри… Али пыталась выразить, каково это – чувствовать себя внутри живого организма, продвигаться по сосудам и суставам земли, среди глянцевого, как печень, кальцита, по проходам, тянущимся друг к другу, словно отростки нервных клеток. Она находила это ощущение прекрасным. Конечно же, Господь не предназначил подобное место для духовного гулага.

Эти карты нравились даже солдатам и носильщикам. Все с удовольствием разглядывали, как под ее карандашом или кистью оживает пройденный путь. Это их ободряло. Тут можно было разглядеть все подробности. Глядя на ее работу, они ощущали, что покоряют неисследованные земли.

Двадцать второго июня на карте появилось нечто весьма интригующее. Запись гласила: «9.55.4506 фатомов. Приняты радиосигналы».

В то утро люди не успели еще сняться с лагеря, когда радист Уокера принял сигнал. Все ждали, а радист выложил еще несколько сенсоров и терпеливо отлавливал длинноволновые сигналы. Чтобы полностью принять сообщение, которое потом, воспроизведенное на нормальной скорости, оказалось продолжительностью всего сорок пять секунд, потребовалось четыре часа.

К всеобщему разочарованию, сообщение было не для экспедиции. По счастью, одна из женщин-ученых хорошо владела пекинским диалектом. Это оказался сигнал бедствия, посланный китайской подводной лодкой. «Представьте себе, – сказала женщина, – это сообщение послали девять лет назад».

Потом начались еще более странные вещи. «25 июня, – записала Али, – 18.40, глубина 4618 фатомов, новые радиосигналы».

На этот раз они получили сообщение, которое могло быть послано только ими самими. Оно было зашифровано их уникальным кодом. Когда его расшифровали, выяснилось, что это сигнал бедствия. «Прошу помощи… говорит Уэйн Гитнер… поги… остался один… помощ…» Самым зловещим было то, что сообщение оказалось датировано шестью месяцами позднее.

Гитнер вышел вперед и сказал, что голос его. Тип он был серьезный и возмущенно потребовал объяснений. Какой-то любитель научной фантастики предположил, что геомагнитные сдвиги могут вызвать искривление времени и сообщение можно считать пророчеством. Гитнер обозвал это чушью и заявил, что, даже если время искривляется, все равно оно движется только в одном направлении.

– Ага, – сказал любитель, – вот только в каком? А если по окружности?

Так или иначе, все согласились, что к событию нужно отнестись как к хорошей истории с привидениями. На карте Али в тот день появилась малютка-привидение Каспер и запись: «Голос призрака».

Али зарисовала и первые настоящие формы глубинной жизни. Два планетолога углядели их в трещине скалы и бегом вернулись в лагерь с добычей. На вид – пушинки не больше половины дюйма в диаметре. Подповерхностные литоавтотропные микробиологические экосистемы, или, сокращенно, ПЛМЭ. Камнееды.

– Ну и что? – спросил Шоут.

Обнаружение бактерий, питающихся базальтом, опровергало мысль о необходимости солнечного света. Значит, местные экосистемы – самоподдерживающиеся. Субтерра может себя сама прокормить.

Двадцать девятого июля экспедиция нашла окаменевшего воина. Это был человек, живший, вероятно, в шестнадцатом веке. Его тело превратилось в известняк. Доспехи оставались целыми. Наверное, гадали ученые, он попал сюда из Перу. Какой-нибудь Кортес или Дон Кихот забрел сюда, в вечную тьму, во имя Церкви, золота или ради славы. Те, у кого были фотоаппараты и видеокамеры, запечатлели заблудившегося рыцаря. Один из геологов попытался отломить кусочек каменной корки, покрывающей тело, но отломалась целая нога. Этот невольный акт вандализма был пустяком по сравнению с последствиями трехчасового присутствия людей. Из-за выдыхаемых ими биохимических соединений на стенах стал расти светло-зеленый мох. Люди не могли оторвать глаз. Растительная форма, порожденная их дыханием, быстро заселила стены и покрыла тело конкистадора. И пока они там стояли, она заволокла весь грот. Тогда они побежали, словно хотели убежать от себя. Али вспомнила про Айка и подумала – не увидел ли он свое отражение в этом заблудившемся рыцаре.

Происшествие в провинции Гуандун

Народная Республика Китай

Уже темнело, а этого так называемого города чудес не было ни на каких картах.

Холли-Энн мечтала, чтобы мистер Ли ехал побыстрее. Агент по усыновлению оказался неважным водителем, впрочем, и агентом тоже. Восемь городов, пятнадцать сиротских приютов, двадцать две тысячи долларов – а ребенка все еще нет.

Ее муж, Уэйд, сидел, уткнувшись носом в окно. Последние десять дней они бороздили южные провинции, попадали в наводнения, страдали от болезней, убегали от эпидемий и почти голодали. Терпение у него лопнуло.

Везде то же самое, вот странно. Куда бы они ни приехали, в приютах не было детей. Повсюду им попадались только изможденные гидроцефалы, инвалиды, дети с врожденными уродствами – на грани смерти. Кроме них – необъяснимо! – детей в Китае не было.

Такого никто не ожидал. Агентство по усыновлению трубило, что в Китае видимо-невидимо подкидышей. Женского пола, сотни тысяч; крошечные девочки, первенцы, от которых избавляются семьи, желающие не девочку, а мальчика. Холли-Энн читала, что девочек-сирот продают в прислуги или в качестве будущих невест в семьи, где подрастают сыновья. «Пока не приехали мы», – подумала Холли-Энн. Словно явился какой-то Крысолов и увел всех детей. И не только сирот. Всех. Остались лишь следы – игрушки, воздушные змеи, дощечки для рисования. Но детей младше десяти лет на улицах не было.

– Куда же девались дети? – все время спрашивала Холли-Энн.

Уэйд тут же подбросил гипотезу:

– Они решили, что мы воруем детей, и прячут их.

Исходя из этого предположения и родился план партизанского набега. Удивительно, что Ли согласился. Они явятся в приют где-нибудь в глуши без всякого предупреждения.

Опускалась ночь. Ли вел машину по глухим улицам. Холли-Энн, конечно, не ожидала увидеть дождевые леса с пандами и монастыри, где изучают кун-фу, но окружающее напоминало чертеж какого-то сумасшедшего – сплошные объезды, тупики, провода, ржавая арматура, строительные леса из бамбука.

Наверное, Южный Китай – самое отвратительное место на земле. Холмы здесь срывают, чтобы засыпать озера под рисовые поля. Реки перекрывают плотинами. Странные люди – выровняли землю, а теперь еще рвутся в небо. Все равно что украсть солнце, чтобы освещать землю ночью.

По ветровому стеклу зачмокал кислотный дождь. Желтые мутные капли, похожие на плевки. В этих местах все горы изрезаны глубокими угольными шахтами, все топят углем. В воздухе висел дым.

Асфальт сменился грязью. Солнце село. Час ведьм. Холли-Энн уже видела такое. Милиционеры в зеленой форме куда-то исчезли. Из каждой двери, каждого окна, каждой ниши узкой улочки провожали глазами «белых дьяволов».

Темнота сгущалась. Ли затормозил: видимо, заблудился. Он опустил стекло, жестом подозвал какого-то мужчину, угостил сигаретой. С минуту они говорили, потом мужчина взял велосипед, а Ли тронул машину. Велосипедист держался рядом. Время от времени он что-то говорил, и Ли сворачивал на другую улицу. Через открытое окно на заднее сиденье попадали капли дождя.

Следующие пять минут автомобиль и велосипед двигались бок о бок. Потом проводник что-то проворчал, хлопнул по крыше автомобиля и укатил прочь.

– Это здесь, – объявил Ли.

– Шутите? – удивился Уэйд.

Холли-Энн вытянула голову, стараясь разглядеть что-нибудь сквозь лобовое стекло. Резкий свет фар освещал серое приземистое здание какой-то фабрики. От колючей проволоки тянулись зловещие черные провода, на стене надпись – огромные корявые буквы, выведенные красной краской. Вид сзади загораживали недостроенные высотные здания. Словно они попали в какой-то вымерший город. Отсюда в разные стороны буквально растекалось оцепенение.

– Давайте заканчивать, – сказал Уэйд и вышел из машины. Он потянул дверь. Гармошка из колючей проволоки закачалась, как капли ртути. Первое впечатление оказалось ошибочным. Это скорее не фабрика, а тюрьма. Колючая проволока, надписи явно преследовали одну цель – изоляцию.

– Что за приют такой? – спросила Холли-Энн у Ли.

– Хорошее место, никаких проблем, – ответил он.

Но сам, по-видимому, нервничал.

Уэйд постучал в простую дверь. На фоне серого кирпичного ландшафта он как будто уменьшился. Никто не ответил, и он просто повернул ручку; металлическая дверь открылась. Уэйд не стал оглядываться, чтобы кивнуть или покачать головой. Просто вошел.

– Молодец, Уэйд, – пробормотала Холли-Энн.

Она выбралась из машины. Ли свою дверь не открывал. Холли-Энн постучала ему в стекло.

Ли посмотрел на клиентку сквозь легкое облачко табачного дыма, явно желая ей провалиться, потом протянул руку и выключил зажигание. Дворники остановились. Его лицо расплывалось за мокрым стеклом. Потом он вышел. Холли-Энн подумала, нагнулась над задним сиденьем и взяла пакет с подгузниками. Ли не стал выключать фары, но запер дверцы. «Бандиты», – пояснил он.

Холли-Энн пошла впереди. С обеих сторон тянулись кривые буквы. Потом на кирпичах появились черные отметины – подпалины от огня. У подножия стены насыпаны оплавившиеся куски стекол – видно, тут применяли бутылки с коктейлем Молотова. Но кто же мог напасть на сиротский приют?

Металлическая дверь была холодной. Ли прошмыгнул вперед и пропал в темноте. «Подождите», – попросила Холли-Энн. Но его шаги уже удалялись по коридору.

Напоминая себе о цели своего приезда, Холли-Энн шагнула внутрь. Она глубоко вдохнула, пытаясь по запаху определить, есть ли тут младенцы. Она смотрела по сторонам в поисках картинок, или детских каракулей на стенах, или следов от детских ладошек. Но вместо этого штукатурку оскверняли корявые узоры из дырок. «Термиты», – подумала она с отвращением.

– Уэйд! Мистер Ли!

Холли-Энн пошла по коридору. В трещинах стен виднелся мох. Двери выломаны, в проемах зияла тьма. Если в комнатах и были окна, их, видно, заложили кирпичом. Все кругом замуровано. Потом Холли-Энн увидела гирлянду разноцветных огней. Удивительное зрелище. Кто-то протянул тут сотни разноцветных гирлянд – красные, зеленые, белые мигающие огоньки. Причем красные в виде перца, зеленые в виде лягушек, а голубые – рыбки – наподобие тех гирлянд, что можно увидеть в мексиканских ресторанчиках «Маргарита», там, дома. Наверное, они просто нравятся детям?

Воздух стал другим. Откуда-то просочился запах. Аммиак, застарелая моча. И запах детского кала. Ни с чем не спутаешь. Здесь есть младенцы. Впервые за несколько недель Холли-Энн улыбнулась. Ей хотелось себя расцеловать.

– Эй! – позвала она.

В темноте пропищал детский голосок. Холли-Энн вздернула голову, словно крошка окликнула ее по имени. Она пошла на звуки – в боковую комнату, где пахло нечистотами и лежалым старьем. Свет гирлянд сюда не достигал. Холли-Энн постаралась успокоиться, потом встала на четвереньки и стала пробираться вперед на ощупь. Кругом валялось что-то холодное. Ей потребовалось все самообладание, чтобы не думать о том, к чему она прикасается. Овощи, рис, какие-то отбросы. Больше всего она старалась не думать о том, кто выбросил сюда живого ребенка.

Пол уходил куда-то вниз. Может быть, тут произошло землетрясение? Холли-Энн почувствовала лицом дуновение воздуха. Казалось, дует откуда-то снизу. Ей вспомнилось, что тут повсюду добывают уголь. Наверное, город стоит прямо на старых шахтах, и некоторые из них обваливаются.

Ребенка она нашла на ощупь – по теплу. Так, словно это всегда был ее ребенок, словно она вынимала его из кроватки, Холли-Энн взяла сверток. Маленькое существо пахло кислым. Такая крошка. Холли-Энн провела пальцами по животику – болтающаяся пуповина была совсем мягкой, как будто только что перерезана. Девочка, нескольких дней от роду, не больше. Холли-Энн прижала маленькое тельце к груди и прислушалась. У нее упало сердце. Она поняла, в чем дело. Малышка больна, она вот-вот умрет.

– Бедная, – прошептала Холли-Энн.

Сердечко девочки едва билось. В легких что-то хрипело. Ей осталось совсем недолго.

Холли-Энн закутала ребенка в свой свитер и, стоя на коленях среди вонючего мусора, стала баюкать девочку. Может ей так суждено – почувствовать себя матерью всего на несколько минут? Что ж, лучше так, чем совсем никак. Она поднялась и отправилась назад – к коридору с разноцветными огоньками.

Ее остановил негромкий шум. Раздался странный звук, как будто поднимал хвост железный скорпион, готовясь напасть. Холли-Энн медленно обернулась. Сначала она даже не заметила ружья и военной формы. В темноте стояла очень высокая и мускулистая женщина, которая не улыбалась, наверное, уже много лет. Стриглась она, должно быть, с помощью ножа. На вид из тех, кто всю жизнь сражается, но никогда не побеждает.

Незнакомка разразилась свистящей фразой на китайском. Сердитым жестом указала на сверток в руках Холли-Энн. Было ясно, чего она хочет – чтобы младенца вернули обратно, в загаженную комнату.

Холли-Энн отпрянула, крепко прижимая ребенка к себе. Медленно подняла пакет с подгузниками.

– Все в порядке, – сказала она высокой женщине.

Женщины изучали друг друга, словно представители двух разных биологических видов. Холли-Энн гадала – не мать ли это ребенка, но решила, что такое невозможно.

Китаянка неожиданно нахмурилась и ткнула дулом в пакет с подгузниками. Потянулась к ребенку. У нее были крестьянские руки, грубые, как у мужчины.

За всю свою жизнь Холли-Энн ни разу не сжимала по-настоящему кулаки, не говоря уж о том, чтобы ими размахивать.

Ее первый в жизни удар пришелся китаянке по узким губам. Он был не таким уж сильным, но у той потекла кровь. Холли-Энн опомнилась и обхватила ребенка обеими руками.

Китаянка вытерла с подбородка струйку крови и направила дуло ружья на Холли-Энн. Та испугалась. Но китаянка почему-то ограничилась сдавленным ругательством и дернула стволом. Холли-Энн направилась, куда указывала женщина. Вот-вот появится Уэйд. Деньги перекочуют в другие руки, а они с мужем уйдут из этого ужасного места.

Под дулом ружья Холли-Энн перебралась через кучи кирпичей и разорванных мешков с песком. Они подошли к лестнице и стали подниматься. Под ногами что-то трещало – словно металлические жучки. Холли-Энн увидела на полу толстый слой потемневших гильз.

Они поднимались выше – на третий этаж, потом на пятый. Держа ребенка, Холли-Энн старалась не замедлять шаги. Выбора у нее не оставалось. Вдруг китаянка схватила ее за руку. Они остановились. Теперь ствол указывал вниз. Там, внизу, что-то двигалось и чмокало, словно копошащиеся в грязи угри. Женщины переглянулись. На мгновение их объединил страх. Холли-Энн осторожно прикрыла рукой ребенка. Китаянка через минуту возобновила движение, теперь уже быстрее.

Они поднялись на самый верх. Тут и там из крыши были вырваны куски, и Холли-Энн мельком увидела звезды. Почувствовала свежий воздух. Они перебрались через небольшую груду обгорелых бревен и золы и приблизились к дверям в ярко освещенную комнату.

Перед Холли-Энн предстали такие же баррикады, только из мешков с цементом. Спереди они были разрезаны, и натекшая в мешки вода образовала твердые комки бетона. Все равно что карабкаться по складкам застывшей лавы.

Холли-Энн поползла, одной рукой прижимая к себе ребенка. Наверху баррикады она ударилась головой о холодный ствол пулемета, нацеленного на вход. Из слепящего сияния к ней потянулась рука со сломанными ногтями.

Сцена изменилась – они попали в осажденный лагерь: повсюду солдаты, ружья, полуразрушенные стены, через огромные дыры в крыше льет дождь. К великому облегчению Холли-Энн, Уэйд был здесь – он сидел в углу, держась за голову.

В этом месте когда-то располагался небольшой буфет или зал заседаний. А теперь помещение, оккупированное коммунистами и освещенное прожекторами, напоминало последний рубеж Кастера.[18]

Солдаты Армии народного освобождения, большей частью мужчины, в зеленой форме или полосатом камуфляже, были поглощены своим оружием. Все подчеркнуто посторонились, пропуская Холли-Энн. Некоторые показывали на ребенка, завернутого в свитер.

В стороне стоял Ли и пытался объяснить что-то усталому офицеру с гордой осанкой народного героя и седым ежиком волос.

Холли-Энн подошла к мужу. Из раны на лбу ему на глаза текла кровь.

– Уэйд!

– Холли-Энн! Слава богу. Мистер Ли сказал им, что ты еще внизу и за тобой кого-то послали.

Жена уклонилась от его объятий.

– Хочу тебе кое-что показать, – спокойно сообщила она.

– Здесь очень опасно, – сказал Уэйд. – Происходит неизвестно что. Революция или что-то такое. Я отдал Ли все наши наличные. Сказал – пусть заплатит сколько угодно, только бы нам отсюда убраться…

– Уэйд! – перебила она, но муж ее не слушал. Сзади, оттуда, где стоял Ли, неожиданно раздался крик.

Кричал офицер. Он ругал высокую женщину, которая привела Холли-Энн. Все солдаты вокруг тоже, казалось, злятся или даже стыдятся за нее. Она, видимо, допустила какое-то нарушение. И видимо, дело касалось ребенка.

Офицер расстегнул кожаную кобуру и посмотрел на Холли-Энн. Вытащил пистолет.

– Господи… – прошептала она.

– Что такое? – не понял Уэйд. Он стоял рядом, как бесполезный истукан.

Холли-Энн не могла поступить иначе. Она сама себя удивила. Когда офицер направился к ней, она бросилась к нему. Они столкнулись посреди усеянной камнями комнаты.

– Мистер Ли! – скомандовала Холли-Энн.

Ли молча уставился на нее, но все же шагнул вперед.

– Скажите этому человеку, что я выбрала себе ребенка, – сказала она. – У меня в машине есть лекарство. Я хочу уехать домой.

Ли начал переводить, но офицер резко повернулся к нему. Ли сильно побледнел и заморгал. Офицер что-то приказал.

– Положите на пол, – перевел агент.

– У нас есть все разрешения, – невозмутимо продолжала Холли-Энн. Она обращалась к офицеру. – У нас, в машине. Разрешение. Понятно? Паспорта, документы.

– Пожалуйста, положить на пол, – очень тихо повторил Ли. Он указал на ребенка и брезгливо, словно речь шла о какой-то неприятной вещи, пояснил: – Вот это.

Холли-Энн ненавидела его. Ненавидела Китай. Ненавидела Бога, который допускает подобные вещи.

– Не «это», а ее, – сказала она. – Девочка поедет со мной.

– Это плохо, – тихо умолял Ли.

– Иначе она умрет.

– Да.

– Холли-Энн? – подошел сзади Уэйд.

– Это ребенок, Уэйд. Наш ребенок. Я ее нашла на куче мусора. А они хотят ее убить.

Холли-Энн почувствовала, как малышка шевельнулась. Крошечные пальчики цеплялись за ее рубашку.

– Ребенок?

– Нет, – сказал агент.

– Я забираю ее с собой.

Ли выразительно качал головой.

– Дайте им денег! – приказала Холли-Энн.

Уэйд глупо раздулся:

– Мы – американские граждане! Вы им об этом сказали, надеюсь?

– Это – не вам, – сказал Ли. – Торговля. Обмен.

Холли-Энн поняла, что девочка голодна: маленькие губки чмокали в поисках соска.

– Обмен? – спросила она. – С кем обмен?

Ли нервно глядел на солдат.

– С кем? – не сдавалась Холли-Энн.

Ли указал вниз:

– С ними.

Холли-Энн вдруг ослабла.

– Что?

– Наши младенцы – их младенцы. Обмен.

Ребенок тихонько пискнул.

Через плечо Ли Холли-Энн видела, как офицер прицеливается. Она видела, как из дула вылетело облачко дыма. Пули почти не почувствовала. Холли-Энн не упала, а скорее опустилась на землю. Стараясь не уронить ребенка.

Над ней мелькали чьи-то тени. Палили ружья. Кто-то выкрикивал ее имя. Холли-Энн улыбнулась и опустила голову на сверток, который прижимала к груди. Несчастная малышка – без имени, без будущего. «Я – твоя». И прежде чем умереть, Холли-Энн сделала единственное, что ей оставалось. Она развернула свою дочь, отвергнутую этой страной. Пора прощаться.

За время поисков по всему миру Холли-Энн повидала детей всех рас и цветов. Поиски сильно ее изменили.

Черные или голубые глазки, курчавые или прямые волосики, смуглая, черная, желтая или белая кожа, хромые, слепые, больные или здоровые – все равно дети. Разворачивая свитер, Холли-Энн не думала о том, какие именно детские черты увидит в своей крошке. Любой малыш – благословение Господне. Так она думала. До сих пор.

Даже умирая, Холли-Энн нашла силы отбросить это от себя.

«О господи!» – ужаснулась она и закрыла глаза.

Она очнулась от тяжелых шагов какого-то гиганта. Посмотрела. Это были не шаги; седой офицер, приближаясь к подкидышу, старательно всаживал в него одну пулю за другой.

Наконец все кончилось. И Холли-Энн была рада.

12

Животные

…природа приспособила зрение лилипутов к окружающим их предметам…

Джонатан Свифт. Путешествие Гулливера

Июль

Смертный приступил к трапезе.

Мясо еще не остыло. На самом деле это было больше чем трапеза, хотя и меньше чем таинство. Мясо добычи – как путевая веха, если разбираться в его вкусе и запахе. Главное, найти верную точку отсчета, поставить, так сказать, правильно часы – и тогда можно уверенно судить о малейших изменениях – вкуса, запаха, кожи, крови, мышц – в зависимости от места обитания добычи. Запомните частности, и вы будете ориентироваться не хуже, чем по карте. С этой точки зрения наиболее красноречива печень, реже – сердце.

Он скрючился в темной трещине, сжимая в руках добычу. Словно моряк, пытающийся определить север, изучал он расположение органов, их размер и запах. Попробовал на вкус. Ощупал пальцами череп, приподнял конечности, провел по ним руками. С таким существом он еще не сталкивался. Оно особенное – не потому, что это новый тип или вид, а потому, что почти невозможно понять, о чем говорит его плоть. И все же он постепенно поймет. И запомнит все подробности.

Подняв голову, он прислушался – не идет ли кто? Положил руки на шкуру зверя и дал волю своему любопытству.

Он был почтителен. Ведь он – ученик, а зверь – его учитель. Ему не просто нужно найти восток или запад. У бездны – своя логика, и степень упругости плоти может послужить неким альтиметром. Например, живущие в морях глубоководные монстры, такие как морской черт, передвигаются очень медленно, скорость метаболизма у них в сто раз меньше, чем у рыб, обитающих ближе к поверхности. Ткани содержат много влаги, мало мышц и не содержат жира. Так же обстоит дело и в подземном мире. Спускаясь по некоторым коридорам, можно найти рептилий или рыб, которые представляют собой желудок с зубами. И даже тех из них, кто не ядовит, есть не стоит. Их энергетическая ценность не намного больше, чем у воздуха. Но он ел даже их.

Опять же есть много причин для охоты, помимо того, чтобы наполнить желудок. Если быть внимательным, можно определить курс, найти место назначения, отыскать воду, избежать – или выследить – врагов. И простое выживание превращается в нечто большее – Путь. Судьбу.

Это животное говорило о многом. Он нащупал глаза, попытался открыть веки, но они срослись. Животное слепо. Когти как у хищника, отстоящий большой палец. Он поймал этого зверя, когда тот планировал в легком сквозняке; для настоящего полета крылья были слишком малы.

Он снова стал ощупывать верхнюю часть. Морда. Молочные зубы, но острые, как иголки. Устройство суставов. Гениталии. Это самец. Бедра шершавые – от трения о камни. Он надавил на мочевой пузырь – жидкость имела острый запах. Приложил ногу животного к влажной почве, потом ощупал отпечаток.

Все делалось в темноте. Наконец Айк закончил. Он уложил органы обратно в брюшину, сложил конечности и затолкал тело в расселину.

* * *

Экспедиция дошла до системы глубоких впадин, напоминающих каньоны на земной поверхности. В отличие от каньонов они образовались не от воздействия сильных потоков воды. Это были окаменевшие участки морского дна. Экспедиция нашла сухое океанское дно на глубине две тысячи шестьсот пятьдесят фатомов под Тихим океаном.

Ученые разбили лагерь рядом с огромной коралловой грядой, уходящей обоими концами во тьму. Шервудский лес из окаменевших полипов. Огромные, раскидистые, словно у дубов, ветви зеленых, голубых и розовых пастельных тонов. У этих кораллов – как определил геоботаник – общий предок с Corallium nobile из отряда горгонарий. Под их ветвями лежали высохшие морские веера, чья окраска стала почти прозрачной. Попадались древние морские животные, превратившиеся в камень.

Экспедиция продолжалась уже четыре недели. Шоут и Уокер пошли на уступку, дав ученым задержаться здесь на лишних два дня.

За время стоянки у коралловых рифов ученые почти не спали, ведь обратно они этой дорогой не пойдут. И возможно, никто не пойдет. Они лихорадочно собирали образцы альтернативной эволюции. Вместо того чтобы нести их с собой, ученые собирали материал для цифрового архива на компьютерных дисках, и видеокамеры жужжали день и ночь.

Уокер принес двух животных с крыльями. Живых.

– Падшие ангелы, – объявил он.

Их несли головой вниз, связанных стропами, одурманенных снотворным. Одно укусило солдата, и тот теперь мучился сухой рвотой. Кто именно кусался, было видно сразу – этому экземпляру сломали ботинком крыло.

Конечно, они не падшие ангелы. Демоны, чудовища.

Ученые столпились вокруг, во все глаза глядя на обмякших животных. Те судорожно подергивались. Одно из них выпустило струю мочи – как у херувимов на старых полотнах.

– Как вам удалось, Уокер? Где вы их нашли?

– Мои люди наткнулись на их добычу – эти двое обгрызли третьего такого же. Нам оставалось только подождать, пока они вернутся, чтобы поесть еще, и пойти схватить их.

– Так там еще есть?

– Два или три десятка. А может, сотни. Целая орава. Или стая. Как летучие мыши или обезьяны.

– Колония, – сказал один из биологов.

– Я приказал держать их на расстоянии. У входа в коридор – огневой мешок. Опасность нам не грозит.

Шоут тоже, оказывается, не оставался в стороне.

– Вы бы понюхали, как пахнут их экскременты! – сказал он.

Несколько носильщиков, увидев животных, забормотали и закрестились. Солдаты бесцеремонно их выпроводили.

Живые образцы неизвестного вида – да еще теплокровные, высшие позвоночные – такое не забредает в лагерь натуралиста запросто. Ученые немедля окружили их с рулетками, ручками и фонарями.

Более крупный экземпляр достигал в длину двадцать два дюйма и был расцвечен самыми яркими красками. Все оттенки орхидей – от пурпурного, переходящего в бирюзовый, до желтоватого. Еще один парадокс природы: для чего в темноте такие яркие цвета?

У этого животного были молочные железы – кто-то выдавил струйку молока – и темно-красные, налитые кровью половые губы. У другого животного гениталии на первый взгляд были такие же, но когда кто-то раздвинул их кончиком ручки, всех ожидал сюрприз.

– Что я вижу!

– Пенис, ну и ну!

– Не сказать, чтобы крупный.

– У моего парня примерно такой был.

Однако, дурачась и отпуская шутки, они не забывали скрупулезно записывать данные. Более крупный оказался кормящей самкой в течке. Другой – мужского пола; коренные зубы – с тремя бугорками, разрушенные; затвердевшие подошвы, обломанные когти, язвы в тех местах, где локти, колени и плечи терлись о камни. Эти и некоторые другие возрастные признаки исключали предположение, что он – детеныш самки. Вероятно, солдаты поймали «супружескую пару». Самку дома явно ждал детеныш, и, возможно, не один.

Придя в себя после воздействия успокоительного, звери судорожно затрепыхались. Они пришли в сознание и тут же, получив шок от яркого света, снова впали в ступор.

– Не ослабляйте путы, они кусаются, – распорядился Уокер, когда животные, подергавшись, впали в полубессознательное состояние.

Такие миниатюрные – невозможно, чтобы это были хейдлы, которые вырезали целые армии, расписывали пещеры наскальными рисунками и веками пугали человека.

– До Кинг-Конга им далеко, – заметила Али. – Посмотрите, каждый весит не больше тридцати фунтов. Ваши веревки их задушат.

– Не могу поверить, что вы сломали ей крыло, – сказал Уокеру биолог. – Ведь она, наверное, просто охраняла свое жилище.

– Это еще что? – резко встрял Шоут. – Неделя защиты животных?

– У меня вопрос, – начала Али. – Сегодня утром мы выступаем. А как же они? Возьмем с собой? Они ведь не комнатные зверушки. Нужно ли было их вообще забирать сюда?

Лицо Уокера, вначале довольное, вытянулось. Он явно решил, что на нее не угодишь. Шоут это заметил и кивнул Али, словно хотел ее похвалить.

– Теперь, раз уж они тут, – пожал плечами геолог, – мы не можем упустить такой шанс.

У них не было ни сетей, ни клеток, ни каких-либо фиксирующих устройств. Пока звери оставались неподвижными, биологи завязали им челюсти и привязали к рамам ящиков, растянув руки и крылья, и примотали ноги проволокой. Размах крыльев был невелик – меньше роста.

– Могут ли они летать по-настоящему? – спросил кто-то. – Или они просто приспосабливаются к условиям и планируют с высоты?

Следующий час ученые с жаром обсуждали подобные детали. Так или иначе, но все согласились, что животные принадлежат к подотряду полуобезьян, отколовшемуся от генеалогического дерева приматов.

– Посмотрите – почти человеческие лица вроде тех высушенных голов, что показывают на антропологических выставках. Какие вот у этого размеры черепа?

– Если относительно размеров тела, можно сравнить с приматами миоцена, в лучшем случае.

– Ночные разбойники, я так и знал, – сказал Сперриер. – Посмотрите на ринарий – влажный участок, где верхняя губа соединяется с носом. Как у собак. Думаю, это лемуровые. Случайно образовавшаяся колония. Подземная экологическая ниша оказалась для них доступна, и они размножились. Быстро адаптировались. Образовали разные виды. Для расселения, как известно, достаточно одной беременной самки.

– А крылья, черт бы их побрал?

Звери снова начали вырываться. Ничего не видя, они медленно извивались. Один издал звук – что-то среднее между лаем и писком.

– А чем, интересно, они питаются?

– Насекомыми.

– Они ведь могут быть и плотоядными – видите, какие резцы.

– Вы целый день собираетесь проговорить? – Это подошел Шоут.

И прежде чем его успели остановить, он вынул боевой нож – обоюдоострый, с кровостоками – и одним движением отсек самцу голову.

Всех словно оглушило.

Первая опомнилась Али. Она оттолкнула Шоута. Шоут был не такой здоровяк, как солдаты Уокера, но достаточно крепкий. Во второй толчок она вложила больше силы и сумела отодвинуть его на шаг. Он отплатил тем же – от души толкнул ее в плечо. Али пошатнулась. Шоут быстро отвел нож в сторону и вниз, словно боялся, что она порежется. Они молча смотрели друг на друга.

– Успокойтесь, – велел Шоут.

Али знала, что потом раскается. В тот миг ее переполнял гнев, и она готова была сбить его с ног. Чтобы отвернуться, ей пришлось сделать над собой усилие. Али подошла к обезглавленному животному. Из разрубленной шеи вытекло на удивление мало крови. Рядом бешено билось другое, цепляясь за воздух когтистыми лапами.

Остальные протестовали вяло.

– Ну вы и тип, Монтгомери!

– Заканчивайте, – ответил Шоут. – Вскрывайте его, снимайте, варите череп, что там еще нужно. И пакуемся.

И замурлыкал песенку Вилли Нельсона «Снова мы в пути».

– Варвар, – пробормотал кто-то.

– Ну перестаньте, – отозвался Шоут и указал ножом на Али, – наша добрая самаритянка сама сказала – это вам не домашние зверушки. Взять их с собой мы не можем.

– Вы отлично поняли, о чем я говорила, – возмутилась Али, – их нужно отпустить. Хотя бы того, который остался.

Оставшийся зверь уже не вырывался. Он поднял голову и принюхивался, слушая их голоса. Его внимание казалось каким-то неприятным.

Али ждала, что еще кто-нибудь вмешается, но все молчали. Значит, выступать ей.

Она вдруг почувствовала себя отдаленной от этих людей, чужих и непонятных. Такое ощущение было не ново. Она всегда немного отличалась от окружающих. В детстве – от одноклассников, в монастыре – от других послушниц; отличалась всегда. Почему-то Али ожидала, что здесь будет иначе, и теперь почувствовала себя глупо. Но тут же поняла, в чем дело. Прочие отстранились от участия, поскольку считали, что это ее область. Ведь она монахиня. Ей и выступать в защиту милосердия. Она показалась себе смешной. Что теперь делать? Извиняться? Уйти? Али посмотрела на Шоута, который, ухмыляясь, стоял рядом с Уокером. Черта с два она ему уступит!

Али достала свой швейцарский нож и попыталась открыть лезвие.

– Что вы делаете? – удивился биолог.

Али прокашлялась.

– Хочу ее отпустить.

– Али, думаю, сейчас это не лучший выход. У нее ведь сломано крыло.

– Их вообще не следовало ловить, – сказала она, продолжая дергать за лезвие; оно оказалось очень тугое. Все против нее! Али почувствовала, как глаза наполняются слезами, и опустила голову, чтобы волосы упали на лицо.

– Отойдите с дороги! – раздался чей-то голос позади толпы.

Образовалась небольшая давка, потом толпа резко распалась. Али удивилась даже больше остальных. К ней шагнул Айк.

Его не было видно уже больше трех недель. Он изменился. Волосы лохматые, чистая белая рубашка куда-то делась, вместо нее – заношенная камуфляжная майка. На руке красовалась полузажившая рана – он замазал ее красной охрой. Атаи уставилась на его руки – обе покрыты шрамами и отметинами, а тыльные стороны предплечий – печатными буквами, как это делают студенты для шпаргалки.

Свои вещи он потерял или спрятал, но обрез и нож висели на месте, как и пистолет с глушителем. На Айке были пучеглазые горнолыжные очки, и пах он как охотник. Проходя, он задел Али плечом – кожа была холодной.

Али испытала небольшое облегчение: хоть какая-то поддержка.

– А мы уж думали, что ты опять куда-то подался, – сказал Уокер.

Айк не ответил. Взял нож из рук Али и легко открыл лезвие.

– Она права, – сказал он.

Он нагнулся над животным и вполголоса – кроме Али никто не слышал – произнес что-то успокаивающее и в то же время торжественное, словно официальное обращение. Возможно, молитву. Животное замерло, и Али придержала ту часть веревки, которую Айку следовало перерезать.

Кто-то сказал:

– Сейчас посмотрим, умеют ли они летать.

Но Айк не стал резать веревку. Он быстро ткнул зверя ножом в шею. Обмотанные проволокой челюсти задергались, пытаясь глотнуть воздуха. И животное погибло.

Айк выпрямился и повернулся к остальным:

– Пленных мы не берем.

Ни секунды не раздумывая, Али сжала кулак и изо всех сил ударила Айка в плечо. Все равно что толкать лошадь – такой он был твердый. По ее лицу катились слезы.

– Почему? – спросила она.

Айк вытер нож и торжественно протянул ей. Али слышала, как он прошептал: «Прости», но обращался не к ней. К ее изумлению, Айк сказал это тому, кого только что убил. Затем повернулся к зрителям:

– Напрасно жизнь загубили.

– Вот только не надо, – сказал Уокер.

Айк в упор смотрел на него:

– Я думал, вы хоть что-то понимаете.

Уокер вспыхнул.

Айк обратился уже ко всем:

– Вам нельзя здесь оставаться. За этими скоро придут другие. Нужно уходить.

– Айк! – позвала Али, когда все разошлись.

Он повернулся к ней, и Али дала ему пощечину.

13

Плащаница

Дьявол – обезьяна Бога.

Мартин Лютер. Застольные беседы, 1569

Венеция, Италия

– Али идет все глубже, – серьезно сообщила Дженьюэри, пока все дожидались Персивела.

Она сильно похудела, вены у нее на шее стали похожи на веревки, которыми голова привязана к туловищу. Она сидела в кресле и пила минералку. Рядом примостился Бранч; он тихонько постукивал пальцем по Бедекеровскому путеводителю по Венеции.

В этом месяце «Беовульф» собрался впервые. Кто-то трудился в библиотеках и музеях, кто-то, не щадя себя, работал на местах: расспрашивал журналистов, солдат, миссионеров – тех, кому приходилось спускаться под землю. Поиски продолжались.

Венеция очаровала всех. Извилистые каналы вели в сотни таинственных мест. На залитых светом площадях витал дух эпохи Возрождения. По иронии судьбы в это солнечное воскресенье, заливающее город колокольным звоном, они сидели каком-то банковском подвале.

Многие помолодели – загорелые, энергичные. В глазах снова появился блеск. Им не терпелось поделиться друг с другом находками. Дженьюэри начала первой. Только вчера она получила письмо от Али. Его передал один из семи ученых, оставивших экспедицию, когда ему наконец удалось вырваться из пункта Z-3.

Сообщение Али и рассказ ученого поразили всех. После отбытия экспедиции Шоута оставшиеся провели несколько недель в настоящих мучениях. У них отобрали вещи. Всех – и мужчин и женщин – избивали и насиловали. Потом отправили поездом в Наску. На поверхности им пришлось лечиться – от какого-то подземного грибка, от венерических болезней, от нарушений, вызванных пребыванием на глубине. Но все их несчастья меркли перед той новостью, которую они сообщили.

Дженьюэри рассказала собравшимся о намерении «Гелиоса». Читая выдержки из письма Али, написанного за час до отбытия из Z-3, сенатор объяснила план экспедиции – пройти под Тихим океаном и подняться на поверхность где-то вблизи Азии.

– И Али тоже там, – простонала Дженьюэри. – И все из-за меня. Что я наделала?

– Не нужно себя винить. – Десмонд Линч постучал вересковой тростью в плиточный пол. – Она сама сделала выбор. Как и все мы.

– Спасибо за утешение, Десмонд.

– Но что все это значит? – спросил кто-то. – Ведь затраты совершенно непомерные, даже для «Гелиоса».

– Я знаю Купера, – сказала Дженьюэри. – И я опасаюсь худшего. Думаю, он намерен создать свое собственное государство. – Она сделала паузу. – Мои подчиненные кое-что разузнали. «Гелиос» определенно готовится к полномасштабной оккупации подземных территорий.

– Именно собственную страну? – спросил Томас.

– Не забывайте, этот человек уверен, что лишился президентского кресла в результате заговора. Он, видимо, решил начать все заново. Начать там, где он сам будет писать законы.

– Тирания. Плутократия.

– Купер, конечно, назовет иначе.

– Но он не сможет! Это нарушение международных законов! Конечно…

– Захват решает все, – сказала Дженьюэри. – Вспомните конкистадоров. Между ними и их королем лежал океан, и они решили построить собственные маленькие королевства. И в мире нарушилось политическое равновесие.

Томас выглядел мрачно.

– Майор Бранч, вы, конечно, можете прервать экспедицию. Возьмите солдат и верните этих захватчиков, пока из-за них не разгорелась война.

Бранч закрыл путеводитель.

– Боюсь, святой отец, у меня недостаточно власти.

Томас повернулся к Дженьюэри:

– Это ваш солдат. Прикажите ему. Дайте полномочия.

– Так не делается, Томас. Элиас не мой солдат. Он мой друг. Что касается полномочий, я уже говорила с офицером, который отвечает за военные операции. С генералом Сэндвеллом. Экспедиция находится за пределами военной юрисдикции. И, так же как и вы, он не хочет спровоцировать войну своим вмешательством.

– Для чего тогда все ваши десантники, специалисты? «Гелиос» может отправить под землю наемников, а армия США – нет?

Бранч кивнул:

– Вы рассуждаете, как некоторые мои знакомые офицеры. Да, корпорации совсем вышли из-под контроля. Беда в том, что мы-то обязаны играть по правилам.

– Мы должны их остановить, – требовал Томас. – Иначе могут быть разрушительные последствия.

– Даже если нам дадут зеленый свет, будет, наверное, слишком поздно, – сказала Дженьюэри. – У них преимущество в два месяца. И с момента отбытия экспедиции от них не было никаких вестей. Мы понятия не имеем, где они находятся. «Гелиос» никакой информации не дает. Я уже с ума схожу. Возможно, люди в опасности. Возможно, они уже в стране хейдлов.

Немедля начались споры о том, где могут прятаться хейдлы, сколько их осталось в живых и представляют ли они угрозу. Линч считал, что популяция хейдлов небольшая и рассеянная и через три-четыре поколения вымрет окончательно. Общее количество особей, по его мнению, не более ста тысяч. «Это – угрожаемый вид», – заявил он.

– Наверное, хейдлы переселились, – предположил Мустафа.

– Переселились? Куда? Куда им переселяться?

– Не знаю, наверное, еще глубже. Такое возможно? На какую глубину тянутся коридоры?

– Я вот подумал, – начал Томас, – а что, если они хотели подняться наверх? Завоевать место под солнцем?

– Думаете, Сатана ждет приглашения? – спросил Мустафа. – Вряд ли найдутся желающие иметь таких соседей.

– Это может быть такое место, где никто не живет или куда боятся ходить, например пустыня. Или джунгли. Территории, не представляющие ценности.

– Мы с Томасом это уже обсуждали, – сказал Линч. – Когда прятаться негде, где спрячешься, кроме как у всех на виду? И возможно, он так и поступит.

Бранч внимательно слушал.

– Мы узнали об одном вожде народности карен – они живут на юге Бирмы, рядом с красными кхмерами, – продолжал Десмонд. – Говорят, к нему приходил дьявол. Так что, быть может, он разговаривал с нашим неуловимым Сатаной.

– Думаю, это только слухи, местные байки, – уточнил Томас. – Но есть и вероятность, что Сатана пытается найти себе новое прибежище.

– Если так, то это почти чудо, – сказал Мустафа. – Сатана, ведущий свое племя из глубин, подобно Моисею, ведущему народ свой в Израиль.

– А можно нам узнать побольше? – поинтересовалась Дженьюэри.

– Как нетрудно себе представить, вождь не покинет свои джунгли, чтобы дать нам интервью, – сказал Томас. – Кабели там не проложены, стало быть, телефонной связи нет. В той местности свирепствует голод и всяческие зверства. Там – зона геноцида, ситуация у них катастрофическая. Вероятно, вождь решил повернуть время вспять, к точке отсчета.

– Тогда информации мы не получим.

– Вообще-то, – заявил Десмонд, – я намерен отправиться в джунгли.

Дженьюэри, Мустафа и Pay в один голос воскликнули:

– Что ты, Десмонд, это же очень опасно!

– Я уже решил, – сказал он, довольный произведенным впечатлением.

Расследование было для него лишь одной частью цели; другой, не менее важной было приключение.

Заседание проходило в настоящей клетке с массивной стальной дверью и блестящими решетками. За решеткой виднелись стены хранилища с ячейками и другие двери со сложными запорами. Заговорщики ждали Персивела и продолжали обсуждение.

Ученые начали представлять факты.

– Его можно сравнить с Хубилаем или Аттилой, – утверждал Мустафа. – Или королем-воином, наподобие Ричарда Первого, который поднимал все христианство в поход на неверных. Личность с неимоверным честолюбием. Как Александр, Мао или Цезарь.

– Не согласен, – заявил Линч. – Почему король-воин? С его стороны мы в основном видим оборонительные или партизанские действия. В лучшем случае я бы сравнил Сатану с индейским вождем Джеронимо, но не с Мао.

– Тогда уж не с Джеронимо, а с актером Лоном Чейни – «человеком тысячи лиц», – это сказал де л'Орме.

В отличие от других де л'Орме не помолодел за время расследования. Он сгорал от рака, пожирающего его плоть и кости. Левая сторона лица стала бесформенной, глаз провалился – его приходилось скрывать за темными очками. Старик был практически прикован к больничной койке. Здесь, на фоне железных решеток и мраморных колонн, он казался таким слабым и одновременно сильным – Самсон с одной почкой и одним легким.

Появились Бад Персивел и двое монахов-доминиканцев. Чуть поодаль стояли пятеро карабинеров с винтовками и автоматами. Персивел пригласил:

– Пройдите сюда, пожалуйста. У нас будет только час.

Доминиканцы озабоченно зашептались, разглядывая Бранча. Один из карабинеров прислонил винтовку к стене и отпер решетчатую дверь. Когда все прошли, доминиканцы что-то сказали карабинерам, и те преградили Бранчу путь. Майор стоял перед ними, словно людоед из сказки, одетый в поношенную спортивную куртку.

– Он с нами, – сказала Дженьюэри доминиканцам.

– Простите, но мы – стражи святой реликвии, – ответил монах. – А он не похож на человека.

– Даю вам слово, что он настоящий человек, – прервал Томас.

– Пожалуйста, поймите правильно, – продолжал монах, – времена сейчас неспокойные. Приходится подозревать всякого.

– Я дал вам слово, – повторил Томас.

Доминиканец посмотрел на иезуита – старинного врага своего ордена. Сознавая свою власть, улыбнулся. Повел подбородком, и карабинер пропустил Бранча.

Вся группа прошла гуськом вслед за Персивелом и монахами в глубину подвала, в большее помещение. Свет включился только после того, как все вошли.

Здесь висела плащаница, почти пятиметровой длины. Когда загорелся яркий свет, зрелище получилось впечатляющее. Прославленная реликвия напоминала длинную скатерть, на которой много раз обедали, но ни разу не стирали. На ветхой пожелтевшей ткани темнели пятна и подпалины. Посередине, словно следы какой-то пищи, виднелся слабый отпечаток тела. Плащаницу повесили так, что были видны отпечатки и лица, и спины. Изображенный человек был голым и бородатым.

Один из карабинеров не выдержал. Он протянул оружие товарищу и опустился на колени. Другой карабинер стал читать «Меа culpa» и ударять себя в грудь.

– Как вы знаете, – начал старший из монахов, – в тысяча девятьсот девяносто седьмом году Туринский собор сильно пострадал от пожара. Только благодаря высокому героизму и самопожертвованию великую святыню удалось спасти от уничтожения. Пока не закончится восстановление собора, святая синдон[19] будет находиться здесь.

– Но почему именно здесь, позвольте спросить? – Томас говорил беспечно, даже пренебрежительно. – В подвале банка? В храме торговли?

Старший доминиканец не поддался на провокацию:

– Это, конечно, печально, но мафия и террористы способны на все – даже похитить святыню и потребовать выкуп. Пожар в соборе был именно попыткой похищения. Мы решили, что хранилище банка – самое надежное место.

– И даже не Ватикан? – настаивал Томас.

Доминиканец выдал свое раздражение лишь тем, что постукивал пальцем о палец. Отвечать он не стал.

Персивел переводил взгляд с монахов на Томаса и обратно. Все мероприятие организовал он и хотел, чтобы все прошло как следует.

– К чему вы клоните, Томас? – спросила Вера, тоже заинтригованная.

Ему предпочел ответить де л'Орме:

– Церковь отказалась принять плащаницу. И тому есть причина. Плащаница – интересный памятник, но доверия больше не заслуживает.

Персивел был шокирован. Ему, нынешнему руководителю проекта исследования Туринской плащаницы, пришлось использовать все свое влияние, чтобы устроить сегодняшний показ.

– Что вы говорите, де л'Орме!

– Это подделка.

Персивел был похож на человека, который вдруг обнаружил, что пришел в театр нагишом.

– Но если вы так считаете, для чего просили меня все это устроить? Зачем мы здесь собрались? Я думал…

– Нет, я как раз верю, – успокоил его де л'Орме. – Но, во всяком случае, верю не так, как вы.

– Но это же – чудо! – не выдержал младший монах. Он перекрестился, видя такое богохульство.

– Да, чудо, – подтвердил де л'Орме. – Чудо искусства и техники четырнадцатого века.

– История говорит, что плащаница – нерукотворный образ. Священная погребальная пелена. «И, взяв тело, Иосиф обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе», – процитировал доминиканец.

– И все ваши доказательства – цитата из Писания?

– Доказательства? – вмешался Персивел. Хотя ему было под семьдесят, в нем оставалось много от типичного «надежного парня». Легко было представить, как он с мячом бросается в прорыв и спасает игру. – Какие вам нужны доказательства? Я сюда прихожу много лет. В рамках проекта исследования Туринской плащаницы она подвергалась десяткам анализов, потрачены миллионы долларов и сотни тысяч часов. Ученые, включая и меня, достаточно поупражнялись в скептицизме.

– Но мне казалось, радиоуглеродный анализ определил возраст плащаницы где-то в пределах тринадцатого-четырнадцатого веков.

– Вы что – проверяете меня? Я ведь рассказывал о моей теории вспышки!

– То есть – вспышка ядерной энергии запечатлела на плащанице облик Христа? И ткань притом не сгорела дотла.

– Вспышка была небольшая, – ответил Персивел. – Она, кстати, объясняет и ошибочность радиоуглеродного анализа.

– Небольшая вспышка радиации, создавшая негативное изображение с деталями лица и тела? Разве такое возможно? В лучшем случае мог образоваться силуэт. Или просто темное пятно.

Все их аргументы были стары. Персивел давал привычные ответы. Де л'Орме задавал новые вопросы, и объяснения Персивела становились все сложнее.

– Я лишь утверждаю, что, прежде чем поклоняться, стоило бы узнать, кому или чему поклоняешься. – Де л'Орме встал рядом с плащаницей. – Одно дело – знать, кому не принадлежит этот отпечаток. А мы сегодня можем сказать, кому он принадлежит. Для того я и затеял представление.

– Он принадлежит Сыну Божьему в его человеческой ипостаси, – сказал младший доминиканец.

Старший лишь покосился на реликвию. Неожиданно глаза его расширились. Рот открылся, и губы образовали круг.

– Господи, Отец Небесный, – сказал младший.

Теперь и Персивел заметил. И все остальные тоже. Томас не верил своим глазам.

– Что вы сделали? – закричал Персивел.

Человек на плащанице был не кто иной, как де л'Орме.

– Это – ты! – хохотал Мустафа. Он пришел в восторг.

На изображении де л'Орме был обнажен, руки целомудренно прикрыли низ живота, глаза закрыты. Парик, фальшивая борода. Оригинал и изображение на ткани были одного роста, имели одинаковые короткие носы и узкие гномьи плечи.

– Отец мой Небесный! – причитал младший доминиканец.

– Иезуитские фокусы! – шипел старший.

– Обманщик! – завывал младший.

– Де л'Орме, какого черта?! – сказал Фоули.

Всеобщее смятение охватило и карабинеров. Они сравнили человека с изображением на полотне и сделали выводы. Четверо немедля опустились на колени перед де л'Орме, один даже прижался лбом к его туфлям. Пятый солдат отступил к стене.

– Да, на полотне – я, – подтвердил де л'Орме. – Это действительно фокус. Но не иезуитский, а научный. Алхимический, если угодно.

– Схватить его! – приказал старший доминиканец.

Но карабинеры увлеченно поклонялись новому Богочеловеку.

– Не волнуйтесь, – успокоил де л'Орме перепуганных монахов. – Оригинал находится в соседней комнате, целый и невредимый. А эту я изготовил в целях демонстрации. Ваша реакция убедила меня, что мне удалось достичь нужного сходства.

Старший монах в гневе обвел глазами комнату и уставился на пятого карабинера взглядом Великого инквизитора. Несчастный словно прилип к стене.

– Ты! – сказал монах.

Солдат вздрогнул.

Значит, подумал Томас, де л'Орме заплатил карабинеру, чтобы тот помог сыграть шутку. Тогда он правильно испугался. Переполошил целый орден.

– Не вините его, – попросил де л'Орме. – Вините себя. Вас одурачили. Я обманул вас именно так, как плащаница обманула очень многих.

– Где она? – спросил монах.

– Сюда, пожалуйста, – пригласил де л'Орме.

Все прошли в соседнюю комнату, где уже ждала Вера в своем кресле. За ее спиной висела плащаница – неотличимая от подделки де л'Орме, за исключением самого отпечатка. Изображенный здесь человек был выше ростом и моложе. Нос у него был длиннее и скулы целые. Доминиканцы бросились к своей святыне, поочередно проверяя ее сохранность и загораживая от слепого обманщика.

Де л'Орме держал себя по-деловому.

– Думаю, вы согласитесь, – сказал он монахам, – что оба изображения созданы одинаковым способом.

– Вы разгадали тайну ее изготовления? – воскликнул кто-то. – И чем же вы пользовались – краской?

– Кислотой, – сказал другой голос. – Я так и подозревал. Слабый раствор – только чтобы слегка протравить волокна.

Все обратили взгляды на де л'Орме.

– Я изучал отчеты исследований. И мне стало ясно, что подделка выполнена без помощи краски. На ткани лишь следы пигмента, оставленные, вероятно, различными предметами, которые прикладывали к плащанице с целью освящения. И это не кислота, иначе цвет был бы другой. Нет, это нечто совершенно иное.

Де л'Орме сделал эффектную паузу.

– Фотография!

– Глупости! – отрезал Персивел. – Мы такую теорию проверяли. Вы вообще представляете, какой сложный процесс фотография? А химикаты? Нужно несколько этапов: подготовить поверхность, сфокусировать изображение, определить экспозицию, закрепить полученное изображение. Даже если плащаницу изготовили в Средние века, какой же нужно иметь ум, чтобы охватить все принципы фотографии в то время?

– Ум выдающийся, тут вы правы.

– Вы, знаете ли, не первые уже, – продолжал Персивел. – Была парочка умников несколько лет назад. Состряпали версию, будто это шутка Леонардо да Винчи. Мы их в пух и прах разнесли. Дилетанты.

– У меня иной подход, – сказал де л'Орме. – Вообще-то, Бад, тебе должно быть приятно. Поскольку он подтверждает твою собственную теорию.

– Ты о чем?

– О твоей «теории вспышки», – пояснил де л'Орме. – Только тут требуется не вспышка, а скорее слабый поток радиации.

– Радиации? Теперь выходит, что Леонардо обскакал мадам Кюри?

– Это не Леонардо, – ответил де л'Орме.

– Не он? Тогда Микеланджело? Или Пикассо?

– Бад, имейте терпение, – мягко вмешалась Вера. – Пусть вам все известно, но остальные хотят услышать.

Персивел кипел. Но теперь уже плащаницу не свернешь и не выставишь всех отсюда.

– Здесь изображение реального человека, – сказал де л'Орме. – Распятого человека. И его не мог создать художник – оно безукоризненно с точки зрения анатомии. Посмотрите на отпечатки ног, на полоски крови на лбу – они именно там, где складки кожи. И отверстия от гвоздей – на запястьях. Это самое интересное. Согласно результатам опытов, проводимых на трупах, распять человека, прибив ладони, невозможно. Ладони разорвутся от веса тела.

Вера, которая как врач все это знала, кивнула. Вегетарианец Pay с отвращением передернулся. Почитание мертвеца ему претило.

– Единственное место на руке, способное выдержать вес человека, – вот здесь. – Де л'Орме указал на свою руку. – Точка Десто, естественная полость между костями запястья. Недавно судебные антропологи подтвердили, что следы от гвоздей у жертв распятия находятся именно там. Это ключевой момент. Если изучить живопись того времени, когда создана плащаница, вы увидите, что европейцы и не думали о точке Десто. На всех картинах Иисус изображен с прибитыми к кресту ладонями. Такой характер повреждений, как мы видим на плащанице, считается доказательством того, что она не могла быть подделана средневековыми фальсификаторами.

– Ну а дальше? – торопил Персивел.

– Существует два объяснения, – продолжал де л'Орме. – Основателем анатомии и судебной антропологии был, конечно, Леонардо. Он располагал временем – и трупами, – чтобы экспериментировать с различными способами распятия.

– Это смешно, – сказал Персивел.

– Другое объяснение: мы имеем настоящую жертву распятия, – рассказчик сделал паузу, – но еще живую в тот момент, когда изготовили плащаницу.

– Что? – удивился Мустафа.

– Да-да! – подтвердил де л'Орме. – Этот любопытный факт мне помогла установить Вера. На полотне – никаких продуктов разложения. Более того, Вера сообщила мне, что отпечатки ребер смазаны, как если бы человек дышал.

– Ересь! – прошипел младший доминиканец.

– Не ересь, – возразил де л'Орме, – если допустить, что здесь изображен не Иисус.

– Но это он!

– Тогда еретик – вы, святой отец. Ибо вы поклоняетесь какому-то титану.

Наверное, доминиканец никогда в жизни не бил слепого, но по его оскалу было видно, что он готов это исправить.

– Вера его измерила. Два раза. Рост у этого человека шесть футов и восемь дюймов.

– Глядите-ка, крупный парень, – вставил кто-то. – Как же так?

– Разумеется, – сказал де л'Орме, – евангелисты непременно упомянули бы о таком огромном росте Христа.

Старший доминиканец уже шипел.

– Теперь, думаю, самое время открыть наш секрет, – сказал де л'Орме Вере.

Он положил руку на ее кресло, и Вера подвела его к столу. В руках у нее была картонная коробка, из которой слепой вынул маленькую пластмассовую статуэтку Венеры Милосской. Он едва ее не уронил.

– Помочь? – предложил Бранч.

– Нет, спасибо. Вам лучше держаться подальше.

Де л'Орме и Вера напоминали сейчас двух школьников, ставящих научный опыт. Де л'Орме достал из коробки стеклянную банку и кисточку. Вера расстелила на столе кусок ткани и надела пару резиновых перчаток.

– Что это вы делаете? – сурово спросил доминиканец.

– Ничего опасного для вашей плащаницы, – ответил слепой.

Вера отвинтила у банки крышку и опустила туда кисточку.

– Наша «краска», – объяснила она.

В банке была тщательно просеянная пыль тускло-серого цвета. Де л'Орме взял Венеру за голову, а Вера аккуратно припудрила ее пылью.

– А теперь – улыбочку. Снимаем, – сказал де л'Орме Венере.

Вера осторожно взяла статую за талию и стала держать в горизонтальном положении над расстеленной тканью.

– Это недолго, – уверила она.

– Скажи мне, когда начнется, – попросил де л'Орме.

– Уже, – сообщил Мустафа.

На ткани начало появляться изображение Венеры. Это был негатив. Постепенно прояснились детали.

– Это опровергает все! – заявил Фоули.

Персивел не желал верить. Он стоял и тряс головой.

– Радиация попадает на одну сторону ткани и создает изображение. Если подержать статуэтку достаточно долго, ткань потемнеет. Если поднять ее повыше – изображение получится крупнее. Если я подниму ее совсем высоко – миниатюрная Венера превратится в гиганта. Вот и объяснение росту Христа на плащанице.

– Наша «краска» – редкий изотоп ньютоний, – сказала Вера. – Существует в природе.

– И чтобы изготовить вот эту подделку, вы им намазались – да еще нагишом? – спросил Фоули.

– Да, – подтвердил де л'Орме. – С помощью Веры. Должен сказать, мужскую анатомию она и так знает.

Старший доминиканец, казалось, вот-вот обсосет эмаль с зубов.

– Но она же радиоактивная! – сказал Мустафа.

– Честно говоря, благодаря изотопам мой артрит на несколько дней приунялся. Я уж думаю – может, я наткнулся на подходящее лекарство и еще задержусь на этом свете.

– Глупости! – взорвался Персивел, словно вспомнив, какой занимает пост. – Если все так обстоит, мы бы обнаружили радиацию.

– На нашей ткани вы ее обнаружите, – признала Вера. – Но только потому, что на нее просыпалась пыль. А если бы мы были поаккуратнее и не прикасались к полотну, на нем не осталось бы ничего, кроме изображения.

– Я побывал на Луне и вернулся на землю, – сказал Персивел. Когда Персивел ударялся в воспоминания о своих лунных заслугах, это означало, что он дошел до точки. – Но никогда я не сталкивался с таким свойством минералов.

– Просто вы никогда не спускались под землю, – объяснил де л'Орме. – Хотел бы я, чтобы это было мое открытие. Но уже много лет шахтеры рассказывают о том, что на ящиках и вагонетках появляются фантомные изображения. Вот вам и объяснение.

– То есть, по вашим же словам, на поверхности есть только следы этого вещества, – не сдавался Персивел. – Вы утверждаете, что люди недавно обнаружили светящийся порошок в количестве, достаточном для того, чтобы создать подобный эффект. Так как же мог средневековый мошенник заполучить его столько, чтобы намазать целое тело и создать плащаницу?

Де л'Орме нахмурился:

– Но я вам уже сказал, что это не Леонардо.

– Вот чего я не понимаю, – Десмонд Линч взволнованно стучал тростью, – для чего? Для чего такие крайности? Неужели это просто чья-то шутка?

– Дело опять же касается власти, – ответил де л'Орме. – Подобная реликвия, да еще во времена таких суеверий? Когда целые церкви увлеклись чудодейственной силой простой щепки от Креста. В тысяча триста пятидесятом году Европу потрясло обретение реликвии – Плата Вероники. Вы знаете, сколько святых реликвий ходило в те дни в христианском мире? Крестоносцы возвращались домой со всевозможными военными трофеями. Среди мощей и Библий, принадлежавших святым мученикам, были и молочные зубы Иисуса, и его крайняя плоть – даже семь, если быть точным! – и столько щепок от Святого Креста, что хватило бы на целый лес. Конечно, в ход пошла не только плащаница, но она была самой могущественной. Что, если кто-то вдруг решил сыграть на легковерии невежественных христиан? Это мог быть Папа, король или просто талантливый художник. Что может быть чудеснее, чем запечатленное в натуральную величину тело Христа, изображающее его после крестных мук и перед Вознесением? Искусно выполненное, цинично разрекламированное – с помощью такого изделия можно изменить ход истории, или нажить состояние, или править умами и душами.

– Да бросьте вы, – жалобно сказал Персивел.

– А что, если цель была именно такая? – настаивал де л'Орме. – Что, если он намеревался проникнуть в культуру христианства через свое собственное изображение?

– Он? Чье «свое» изображение? – спросил Десмонд. – Вы кого имеете в виду?

– Того, разумеется, кто изображен на плащанице.

– Отлично, – рыкнул Десмонд. – И кто же этот негодник?

– Посмотрите на него, – предложил де л'Орме.

– Да мы и смотрим.

– Это – автопортрет.

– Портрет обманщика, – сказала Вера. – Он намазался ньютонием и встал перед полотном. Намеренно прибег к столь искусному обману. Примитивная фотокопия Сына Божьего.

– Ладно, сдаюсь. Мы что – должны его узнать?

– Он чуть-чуть на вас похож, Томас.

Томас надул щеки.

– Волосы длинные, бородка. Скорее, похож на вашего приятеля Сантоса, – поддел кто-то де л'Орме.

– Если на то пошло, – возразил де л'Орме, – так о любом из нас можно сказать.

Разговор уже походил на какую-то игру.

– Сдаемся, – сказала Вера.

– Но вы же почти угадали.

– Хватит! – рявкнул Гольт.

– Хубилай, – сказал де л'Орме.

– Что?!

– Вы сами говорили.

– Да что говорили-то?

– Джеронимо, Аттила, Мао. Король-воин. Пророк. Или просто скиталец, почти такой же, как мы.

– Вы серьезно?

– А почему бы и нет? Почему не автор писем Иоанна Пресвитера? Он же – автор этой подделки. И возможно, легенд о Христе, Будде и Магомете?

– Вы говорите…

– Именно, – сказал де л'Орме. – Знакомьтесь – Сатана.

14

Яма

Эти новые земли, что мы нашли и исследовали… мы можем по праву назвать Новым Светом… это континент более густонаселенный и более изобилующий животными, чем наша Европа, или Азия, или Африка.

Америго Веспуччи об Америке

Подводная горная гряда Колон

«7 июля, – записала Али, – стоянка № 39, глубина 5012 фатомов, температура 97 градусов по Фаренгейту. Сегодня мы достигли первой шахты».

Она огляделась. Как все это описать? Стереодинамики заливают грот музыкой Моцарта. Свет режет глаза – электричества в избытке. Пол усеян винными бутылками и куриными костями. По камням двигаются извилистой цепочкой пятьдесят ученых – грязные, заросшие, огрубевшие за долгий путь.

Они танцевали конгу под «Волшебную флейту». «Ликование», – вывела Али печатными буквами. Вокруг бушевало веселье.

До сегодняшнего полудня царило всеобщее молчаливое сомнение, что шахта окажется на месте. Геологи ворчали; по их мнению, для этого нужны немыслимое мастерство и точность, учитывая, что коридоры извиваются словно ужи. Но, как и обещал Шоут, тут лежали цилиндрические контейнеры, спущенные с поверхности. Сверху пробурили океанское дно и опустили груз строго в заданную точку на пути экспедиции. Если бы инженеры ошиблись и поместили груз хотя бы на пять метров правее или левее, он остался бы в скальных породах и пропал безвозвратно.

Возвращение к цивилизации было бы под большим вопросом – запасы продуктов подходили к концу.

Теперь провизии, одежды и прочего хватит на следующие восемь недель. Да еще сегодняшнее вино, музыка и голограмма выступления К. К. Купера с похвальной речью. «Вы – творцы истории!» – вещало его маленькое лазерное изображение.

Впервые почти за пять недель Али смогла отметить на своей ежедневной карте точные координаты: 107 градусов 20 минут западной долготы и 3 градуса 50 минут северной широты. На обычной карте земной поверхности их положение можно было определить так: где-то южнее Мексики, в голубых безбрежных водах. На карте океанского дна их можно было поместить в районе подводного горного хребта Колон, у западного края плиты Наска.

Али отпила глоток присланного «Гелиосом» шардоне.

Запела свою печальную арию Царица ночи, и Али прикрыла глаза. У кого-то наверху есть чувство юмора. Волшебный подземный мир Моцарта! Хорошо хоть не прислали «Осуждение Фауста».

Три похожих на ракеты цилиндра длиной по сорок четыре фута лежали среди кусков скальной породы, выломанных буром. Отломанные люки валялись среди спутанных тросов – этакое гнездо стальной крысы; сверху просачивалась и капала соленая вода. Из трехфутовой дыры в куполе грота свисали разные концы – кабель связи, два кабеля питания, один – для передачи личных видеопосланий. Один из носильщиков уселся рядом с силовым кабелем, приготовив для зарядки целую горку аккумуляторов – от налобных и карманных фонарей, лабораторных приборов и ноутбуков.

Интендант Уокера и его помощники работали без перерывов – разбирали полученные припасы, укладывали коробки, выкрикивая номера. Кроме всего прочего «Гелиос» доставил вниз почту – из расчета по двадцать четыре унции на каждого.

Принеся обет бедности, Али привыкла также довольствоваться и скудными известиями от близких. И все же ее разочаровало, как мало почты прислала Дженьюэри. Сенатор, как обычно, писала от руки на официальном бланке. Письмо отправлено две недели назад; конверт вскрыт – видимо, Дженьюэри это предвидела и ограничилась общими словами. Она уже знала о событиях в Эсперансе, и ее мучило, что Али отправилась дальше.

«Ты теперь… Где же ты? Не близко и не далеко; я тебя не вижу, но ты со мной… Али, у меня как будто что-то отняли. Ты исчезла, словно тень в ночи, а мир и так слишком велик… Пожалуйста, позвони или напиши при первой же возможности. И, прошу тебя, возвращайся. Если другие захотят вернуться – иди с ними».

В письме намекалось и на успехи «Беовульфа»: «Работа над проектом дамбы продолжается». Это было условное обозначение поисков Сатаны. «Но к местности пока не привязывали, координаты уточняются». По какой-то причине Дженьюэри вложила в письмо несколько фотографий Туринской плащаницы и объемное компьютерное изображение отпечатка головы. Али не поняла для чего.

Она смотрела на лагерь. Многие уже распаковали свои посылки, съели домашние гостинцы, показали друг другу фотографии родных и близких. Каждый что-то получил – даже солдаты и носильщики. Только Айку ничего не прислали. Перед ним была новая бобина с альпинистской веревкой – в яркую полоску. Он измерял ее, отрезал и подпаливал концы.

Новости были не только хорошие. В дальнем углу кто-то умолял Шоута поднять его на поверхность. Сквозь музыку доносился голос:

– Но речь ведь о моей жене. Рак груди!

На Шоута ничего не действовало.

– Тогда вам не нужно было отправляться, – говорил он. – Эвакуация только в случае смертельной опасности.

– Это и есть смертельная опасность!

– Имеется в виду опасность для вас, – отрезал Шоут и вернулся к отверстию шахты – докладывать, получать инструкции и передавать по кабелю собранную информацию. Участникам экспедиции было обещано, что у каждой шахты им предоставят линию видеосвязи – поговорить с родными, но до сих пор этой привилегией пользовались только Шоут и Уокер. На поверхности ураган, заявил Шоут, и буровая установка подвергается опасности. «Если погода наладится, у вас еще будет возможность», – обещал он.

Несмотря на разные затруднения и несколько серьезных случаев ностальгии, в целом настроение у путешественников было хорошее. Технология снабжения действовала. Экспедиция запаслась всем необходимым для следующего этапа пути. Люди провели внизу два месяца – осталось еще десять.

Али, прищурившись, смотрела на световое шоу. Ученые веселились, танцевали, обнимались, лихо пили калифорнийские вина, присланные Купером в знак признательности, соревновались – кто кого перепоет; словом, казались счастливыми. Но проскальзывало и что-то другое. Какие-то они стали грязные, заросшие – каменный век, да и только. Такими Али их еще не видела – просто потому, что в последние месяцы она вообще толком не видела. С момента выхода из Эсперансы света было в несколько раз меньше обычной нормы. А теперь люди предстали во всей красе. Под ярким светом обнаружились веснушки, бородавки – как есть, без прикрас. Все вонючие, бледные, словно личинки. У мужчин в бородах высохшие крошки еды. У женщин на головах вороньи гнезда. Ученые выстроились для какого-то ковбойского танца – птицелов Папагено пел «Найти подругу сердца». И тут кто-то выключил оперу и врубил Cowboy Junkies. Медленный танец. Люди встали парами и, обнявшись, раскачивались на неровном полу.

Взгляд Али остановился на Айке, сидевшем у противоположной стены. У него наконец-то немного отросли волосы.

Со своими вихрами и обрезом он напомнил Али деревенского парня, собравшегося поохотиться на зайцев. Немного сбивали с толку его очки – Айк всегда защищал свою, как он говорил, единственную ценность. Иногда Али казалось, что за очками он просто прячет свои мысли, и очки нужны ему, чтобы сохранить уединение. Почему-то она была рада его видеть.

Поймав на себе взгляд, Айк отвернулся, и Али поняла, что он смотрел на нее. Молли и другие девушки посмеивались: Айк, мол, положил на монахиню глаз. Али на это отвечала, что они испорченные девицы; но теперь она поняла, что так и есть. Али заставила себя подняться. Он может в любой момент опять исчезнуть в темноте.

То ли вино было слишком крепкое, то ли здесь, под землей, ослабли запреты, которые она на себя наложила. Так или иначе, Али решилась. Она подошла к Айку.

– Не хотите потанцевать?

Айк сделал вид, что только сейчас ее заметил.

– Вообще-то не очень, – ответил он, не двинувшись с места. – Боюсь, я насквозь проржавел.

Он еще хочет, чтобы его уговаривали?

– Ничего, у меня прививка от столбняка.

– Серьезно, я совсем не умею.

«А я что – умею?» – но вслух Али сказала:

– Пойдем.

Он сделал последнюю попытку:

– Вы не понимаете. Это поет Марго Тимминс.

– Так что?

– Марго, – повторил он. – Ее голос такое творит с человеком… Забываешь все на свете.

Али перевела дух. Айк ее вовсе не отшивает, наоборот, пытается флиртовать.

– Правда? – спросила она и подошла вплотную. В слабом свете обычных фонарей его шрамы и татуировки каким-то образом гармонировали с окружением, а сейчас, при ярком освещении, они опять казались страшными.

– Что ж, думаю, вы понимаете, – признал Айк.

Он встал, не снимая обреза – ремень на нем был из розовой стропы. Передвинул оружие за спину, стволом вниз, и взял Али за руку. Ее рука утонула в его ладони.

Они двинулись на импровизированную танцплощадку – очищенное от камней место. Али чувствовала на себе взгляды окружающих. Молли и другие женщины, обнявшись со своими партнерами, истерически хихикали. Как ни странно, Айк, видимо, входил в первую десятку кавалеров.

В нем была какая-то изюминка. Нечто, проступавшее сквозь варварский облик. Для окружающих он представлял загадку. И вот Али первой удалось разбить лед. Переступая на носочках, как в школьном вальсе, она погрозила насмешницам пальцем.

Айк держался вполне непринужденно. Он повернулся к Али и с каким-то юношеским смущением протянул руки. Она тоже медлила. Оба встали в позицию; Айк так же не решался прикоснуться к Али, как и она к нему. Он с напускным весельем улыбался, но когда они приблизились вплотную, закашлялся.

– Я хотела попросить, – сказала Али, – чтобы вы кое-что объяснили.

– Вы о том животном? – Он не пытался скрыть разочарования и даже остановился.

– Нет, – ответила Али и возобновила танец. – Я про апельсин. Помните? Вы меня угостили апельсином во время спуска под Галапагосами.

Он слегка отступил, чтобы посмотреть на нее:

– Так это были вы?

Ничего себе, подумала Али.

– Я что, показалась такой несчастной?

– Вы имеете в виду – взывали о помощи?

– Можно и так сказать.

– Я привык заниматься скалолазанием, – сказал Айк. – Когда тебя спасают – это самый большой кошмар. Делаешь все, чтобы контролировать ситуацию. Но иногда бывают срывы. И ты падаешь.

– То есть я была в бедственном положении.

– Не-а. – Он явно лгал.

– Тогда зачем апельсин?

Однако ответа Али так и не получила. И все же круг следовало замкнуть. Что-то было странное – и романтичное – в такой удивительной интуиции. Как он догадался, что именно тогда ей нужно было чем-то занять мысли? Подарок от грубого и звероподобного незнакомца стал для нее своего рода убежищем. Апельсин. Откуда он взялся? Может, Айк читал Флобера в своей предыдущей жизни, до своего пленения. Или Даррелла. Или Анаис Нин. Размечталась, оборвала себя Али. Нафантазировала то, чего нет.

– Так, – просто сказал Айк, и Али поняла, что он наслаждается ее смущением. – На нем было ваше имя.

– Знаете, я не хочу зацикливаться, – начала она снова; немедленно в памяти всплыли его слова о самоконтроле, и Али запнулась. Айк ее раскусил. – Просто это оказалось так кстати, – пробормотала она, – и так необычно, а у меня все не было возможности поблагодарить…

– Рыжеватые блондинки, – прервал он.

– Что?

– Сознаюсь, – сказал Айк. – Рыжеватые блондинки – это моя давняя слабость.

Он не делал различия между блондинками вообще и Али в частности.

У Али перехватило дыхание. Иногда мужчины, узнав, что она монахиня, пытались бросить ей некий вызов. Айка отличала от других внутренняя импульсивность. Внешне он казался несерьезным, но не безрассудным, а готовым сознательно рисковать. Увлеченным. Он вел на Али наступление, однако не настойчивее, чем она на него, и так они и кружили, словно два призрака.

– Вот так, значит, – сказала Али. – Конец тайне.

– О чем это вы?

Хороший у них получается танец, нечего сказать.

– Мне нравится, как она поет.

Айк окинул ее быстрым взглядом. Али заметила это и вспомнила, как бесцеремонно он разглядывал барвинки у нее на платье.

Айк сказал:

– Вы рискуете.

– А вы?

– Это не одно и то же. Я-то ведь не давал обет… – Он запнулся.

– Целомудрия? – отважно закончила за него Али.

Это все вино. Она почувствовала, как Айк напрягся.

– Я хотел сказать – отречения от мира.

Айк притянул партнершу поближе и так сильно прижал к себе, что сдавил ей грудь и она непроизвольно выдохнула.

– Мистер Крокетт! – возмутилась Али, пытаясь его оттолкнуть.

Айк мгновенно разжал руки, и это вдруг испугало ее еще больше. Придумывать что-то было некогда. Обвиняя во всем вино, Али прижала партнера к себе и положила его руку себе на спину.

Следующую минуту они танцевали молча. Али старалась думать только о музыке. Однако рано или поздно музыка кончится, и ей придется покинуть безопасную площадку и возобновить разговор в другом месте, а там не так светло.

– Теперь ваша очередь, – сказал Айк. – Как вы вообще здесь оказались?

Сомневаясь, что ему действительно интересно, Али старалась говорить покороче, но Айк продолжал задавать вопросы. Скоро она обнаружила, что рассказывает ему о протоязыке и праязыке.

– «Вода», – говорила она, – на старонемецком «wassar», а по-латински – «aqua». Если идти глубже в дочерние языки, можно проследить корни. В индоевропейских языках и языках америндов вода называется «hakw», в сино-кавказских – «kwa». Еще глубже – «haku», моделированное с помощью компьютера протослово. Им никто не пользуется, оно мертвое. Так сказать, предок. Но можно проследить, как с течением времени слово возрождается.

– Haku, – сказал Айк, произнося немного иначе, с придыханием, делая ударение на первый слог. – Я знаю это слово.

Али взглянула на него.

– От них? – спросила она, имея в виду хейдлов.

Да, как она и надеялась, он знает язык!

Айк моргнул, словно от давней боли, и Али затаила дыхание. Воспоминание его оставило – если это было воспоминание. Али решила не настаивать и продолжила свой рассказ о том, как решила собирать и расшифровывать сохранившиеся надписи и рисунки хейдлов.

– Нужен переводчик, который умеет читать их криптограммы, – сказала она. – Тогда мы могли бы изучать их цивилизацию.

Но Айк понял ее неправильно:

– Вы хотите, чтобы я вас научил?

Али старалась говорить равнодушно:

– А вы могли бы?

Он недовольно щелкнул языком. Али мгновенно узнала этот звук – она слышала его от южноафриканских бушменов. Тоже звуки-щелчки? Она разволновалась.

– Хейдлы и сами не умеют читать свои письмена, – сообщил Айк.

– Значит, вам просто не доводилось видеть, – констатировала Али. – Те, с кем вы общались, не знали грамоты.

– Они не могут читать хейдлские надписи – письменный язык для них утрачен, – продолжал Айк. – Я знал одного – он умел читать по-английски и по-японски. Но древние письмена хейдлов он не понимал. Это его сильно огорчало…

– Погодите-ка, – перебила ошеломленная Али. Такого никому и в голову не приходило! – Вы утверждаете, что хейдлы умеют читать на современных языках? И говорить умеют?

– Тот умел, – ответил Айк. – Он был гений. Вождь. Остальные… им до него далеко.

– И вы с ним говорили? – У Али колотилось сердце.

О ком же он, если не об историческом Сатане?

Айк остановился. Он смотрел на нее – или сквозь нее – из-за очков было трудно понять. Али не могла догадаться, о чем он думает.

– Айк!

– Зачем вам все это?

– Это секрет. – Ей хотелось довериться ему. Их тела все еще соприкасались, и Али решила, что сейчас подходящий момент. – Что, если я скажу вам, что моя цель – установить этого человека, или кто он есть? Узнать о нем побольше, получить описание внешности, выяснить мотивы поведения. Встретиться с ним, наконец.

– Нет, – очень твердо сказал Айк.

– Но ведь это возможно!

– Нет, – повторил он. – Я хочу сказать – только не вы. Потому что, когда вы получите то, что хотите, вы перестанете быть собой.

Али задумалась. Он что-то знает, но не скажет.

– Вы о нем слишком высокого мнения, – заявила она, прибегая к провокации как последнему средству.

Вокруг двигались танцующие. Айк вытянул руку и повернулся к свету, чтобы показать Али выпуклый шрам – какое-то клеймо. С первого взгляда оно было незаметно среди других, более рельефных отметин. Али провела по клейму пальцами – так, наверное, ощупывают его в темноте хейдлы.

– И что оно означает?

– Это тавро, – пояснил Айк. – Имя, которое мне дали. Больше ничего не могу придумать. Да и сами хейдлы, кажется, тоже. Они просто воспроизводят рисунки, сделанные в древние времена их предками.

Али прощупала рубцы.

– Что значит «тавро»?

Айк равнодушно пожал плечами – словно речь шла не о его руке.

– Наверное, можно назвать и по-другому. Это я придумал такое название. У каждого клана – свое тавро и у каждого члена клана – тоже. Я могу показать вам и другие.

Али старалась сдерживать волнение. Хотя внутри у нее все кричало. Все это время у Айка были ответы на ее вопросы. Почему за столько лет его никто ни о чем не расспросил? Хотя, наверное, его и спрашивали, просто он не был готов отвечать.

– Подождите, я возьму блокнот. – Она едва владела собой.

Вот оно – начало ее словаря, своего рода Розеттский камень. Расшифровав надписи хейдлов, Али сможет подарить человечеству еще один язык.

– Блокнот? – удивился Айк.

– Да, сделаете зарисовки.

– Но у меня они с собой.

– Что – с собой?

Айк начал было расстегивать карман, но остановился:

– Вы точно хотите?

Али уставилась на карман, не в силах дождаться, пока он его откроет:

– Да.

Айк вынул небольшую стопку кожаных лоскутков, размером примерно с визитную карточку, и протянул Али. Они были нарезаны аккуратными прямоугольниками и для сохранения мягкости выдублены. Али в первый момент решила, что это какой-то пергамент, на котором Айк ведет записи. С одной стороны на лоскутках были бледные цветные рисунки. Потом Али разглядела, что это татуировки: выпуклые рубцы и тонкие бесцветные волоски. Это действительно кожа, только человеческая. Или кожа хейдлов.

Айк не заметил, как Али помрачнела, – он раскладывал лоскутки на ее вытянутых неподвижных ладонях и давал ей пояснения, сосредоточенно, словно читал лекцию.

– Этому – две недели. Обратите внимание на переплетающихся змей. Такой мотив вообще-то не встречается. Очень искусная работа, даже на ощупь чувствуешь, что они переплелись. – Он положил два лоскутка рядышком: – Эти два – свежая добыча. По изображению связанных колец можно определить, что они пришли из какого-то дальнего региона. Такой рисунок мне приходилось видеть в Афганистане и Пакистане. Пленники, стало быть. Из-под горной системы Каракорум, в Азии.

Али смотрела во все глаза то на Айка, то на кусочки кожи. Она никогда не была чересчур брезгливой, но эта коллекция ее подкосила.

– А вот пчела – потрогайте. Видите, как она раскрывает крылья? Этот клан я не знаю. Встречал только пчелу со сложенными крыльями и с раскрытыми… А это меня вообще ставит в тупик. Просто точки – и все. Что оно должно означать – следы ног, подсчет времени, времена года? Не знаю даже. Тут, конечно, пещерная рыба. Видите – в уголках рта светящиеся усики? Я такую рыбу ел. В мелких водоемах ее можно ловить прямо руками. Хватаешь за усики – и дергаешь. Как морковку в огороде.

Айк разложил последние лоскутки.

– Тут – геометрические фигуры, которые встречаются на хейдлских рисунках-мандалах. Они довольно однообразные – замыкают внешний круг мандалы и содержат собственно информацию. Вы такие видели на стенах. Надеюсь, кто-нибудь из нашей компании сможет в них разобраться. У нас тут полно ученых людей…

– Айк! – перебила Али. – Что значит «свежая добыча»?

Он взял два лоскутка с изображениями колец.

– День или два.

– Я спрашиваю – кого-то убили? Хейдла?

– Одного носильщика. Имени я не знаю.

– Мы потеряли носильщика?

– Точнее – десять или двенадцать, – сказал Айк. – Вы не заметили? За последнюю неделю они исчезают по двое или трое. Уокер довел их до ручки своим обращением.

– А еще кто-нибудь знает? – Али ни разу не слышала, чтобы об этом кто-то говорил. Выходит, у экспедиции есть и другая сторона, темная и страшная, о которой Али и другие ученые и понятия не имеют.

– Разумеется. Рук-то не хватает.

Айк говорил бесстрастно, словно речь шла о вьючном животном.

– С тыла у нас гораздо больше солдат, чем впереди. Уокер обычно посылает за беглецами погоню. Чтобы другим неповадно было.

– Наказывает носильщиков? За то, что бросили работу?

Айк смотрел на нее с непонятным выражением.

– Когда ведешь людей, один сбежавший может поставить под угрозу всех. Могут разбежаться и остальные. Уокер это знает. Однако из-за тупости своей не понимает, что, когда люди начинают бежать, принимать меры уже поздно. Если бы зависело от меня, – просто прибавил Айк, – все было бы иначе.

Значит, слухи о его рабстве – правда. Неизвестно, в каком качестве, но он действительно водил других пленников. Впрочем, разные темные подробности Али выяснит позже.

– И значит, одного беглеца поймали… – сказала она.

– Кто, парни Уокера? – перебил Айк. – Они наемники, и мышление у них стадное. Они не станут рассредоточиваться и забираться далеко – боятся. Они на часок отстали, подождали и вернулись.

Оставалась только одна возможность, других вариантов Али не видела. И заставила себя спросить:

– Значит, это вы?

Он непонимающе нахмурился.

– Убили носильщика, – пояснила она.

– С какой стати?

– Чтобы другим было неповадно. Чтоб помочь Уокеру.

– Уокер! – фыркнул Айк. – Пусть сам убивает, если ему нужно.

Али почувствовала облегчение. Но только на секунду.

– Этот бедняга недалеко ушел, – сказал Айк. – Да и другие, думаю, тоже. Я нашел его почти полностью разделанным.

Разделанным? Так поступают с заколотым скотом. Айк по-прежнему был сама бесстрастность.

– Что вы имеете в виду? – спросила Али.

Неужели кто-то из беглецов сошел с ума и натворил такое?

– Та самая парочка, я уверен, – ответил Айк. Он потряс лоскутками: – Я их обнаружил, когда выслеживал носильщика. Они напали на него вдвоем – один спереди, другой сверху.

– И потом вы их нашли?

– Ну да.

– И вы не могли привести их обратно, к нам?

Айк изумился:

– Хейдлов?!

Только теперь до нее дошло. Это было не убийство. Но ведь он сказал – «свежая добыча». Вот так новость.

– Хейдлы? – переспросила она. – Здесь были хейдлы?

– Их уже нет.

– Не нужно меня успокаивать! Я хочу знать.

– А вы как думаете? Мы же в их берлоге.

– Но Шоут говорил, что эти коридоры необитаемы.

– Верьте ему больше!

– А вы никому не рассказывали?

– Я уже решил проблему. Дорога чистая.

Али в глубине души даже была довольна. Живые хейдлы! Теперь, правда, мертвые.

– А что вы с ними сделали? – спокойно спросила она, хотя вряд ли ей хотелось знать подробности. И Айк предпочел о них не говорить.

– Они остались там – и другие все поймут. Неприятностей у нас не будет.

– А откуда другие? – спросила она, указывая на его коллекцию.

– Из других мест. И другого времени.

– Но вы считаете, что здесь есть еще?

– Ничего серьезного. Немного. Отдельные путники. Бродяги, отбившиеся.

Али была потрясена.

– Вы всегда это носите с собой?

– Взгляните на них, как на личные жетоны или удостоверения личности. С их помощью я пытаюсь создать общую картину миграций. И я уже узнал почти столько, как если бы они умели говорить.

Он поднес лоскут кожи к носу и понюхал, затем лизнул.

– Этот пришел с большой глубины. Очень чистый.

– В каком смысле?

Айк протянул ей кожу, но Али отвернулась.

– Вам приходилось есть мясо бычка, вскормленного на пастбище? Совсем не такое, как если бы его кормили зерном и гормонами. То же самое и здесь. Этот малый никогда не видел солнечного света. Никогда не поднимался на поверхность. И никогда не поедал животных, живущих наверху. Наверное, он впервые покинул свое племя.

– А вы его убили, – сказала Али.

Айк смотрел на нее.

– Вы даже не понимаете, как все это ужасно, – продолжала она. – Господи, что же они с вами сделали!

Айк пожал плечами. За одну секунду он вдруг отдалился от нее на тысячу миль.

– Я его найду, – сказал он.

– Кого?

Он указал на шрамы на своей руке:

– Его.

– Но вы сказали, что это ваше имя.

– Да. Его и мое. Другого у меня не было.

– Чье «его»?

– Моего хозяина.

* * *

Четыре дня спустя экспедиция вышла к реке, обещанной Шоутом. Айка заранее выслали вперед. Он дожидался остальных в гроте, наполненном грохотом воды. Этот грохот они слышали уже несколько дней.

На полу в середине была большая яма в форме воронки. Размером с городской квартал, она непрерывно ревела.

Серпентинитовые стены с зелеными вкраплениями запотели; по ним в каменную глотку стекали маленькие струйки. Люди окружили край ямы, пытаясь увидеть дно. Их фонари осветили глубокую гладкую горловину. Айк спустил туда фонарь на веревке. Внизу, метрах в двухстах, крошечный свет дрожал и скользил на водной поверхности.

– Река, будь я проклят, – сказал Шоут.

– А вы что – не ожидали? – удивился кто-то.

Шоут осклабился:

– Никто точно не знал. Отдел картографии выдал шанс один к трем. С другой стороны, это самый логичный вывод из полученных ими данных.

– Значит, мы все время шли наугад?

Шоут беззаботно пожал плечами.

– Разуваемся – и вперед! – скомандовал он. – Рюкзаки теперь таскать не придется, пешком топать тоже. Отсюда мы поплывем.

– Думаю, сначала нужно изучить ситуацию, – возразил один из гидрологов. – Мы понятия не имеем что там, внизу. Каков профиль реки, скорость течения? Куда она течет?

– Установим опытным путем, – сказал Шоут.

Носильщики появились только через три часа. С момента ухода от шахты-1 они несли двойной груз за двойную плату. Некоторые тащили на себе сто или пятьдесят фунтов сверх нормы. Они сгрузили поклажу в соседнем гроте – там по приказу Уокера им приготовили горячий обед.

Али подошла к Айку, который спускал в яму стропу. Когда они разошлись после танцев, она была слегка пьяна, и ее переполняло любопытство и отвращение. Теперь же она была как стеклышко, и отвращение несколько ослабло.

– А что будет с носильщиками? – спросила она. – Все гадают.

– Они свое дело сделали, – ответил Айк. – Шоут их отпускает.

– Они отправятся домой? Сначала полковник преследовал беглых, а теперь их всех отпускают?

– Все решает Шоут, – сказал Айк.

– И они будут в безопасности? Разве можно отпускать людей здесь – ведь отсюда до ближайшего жилья два месяца пути?

Айк не видел смысла снова возбуждать ее негодование.

– Конечно. А почему бы нет?

– Я думала, их наняли на весь год.

Айк согнул одной рукой веревку и занялся вязанием узлов.

– Нам лучше побеспокоиться о себе, – посоветовал он. – Эти носильщики – настоящий бочонок с порохом. Поймут, что мы их кинули, и тогда возьмутся за нас.

– За нас? – не поняла Али. – Отомстят нам?

– Да нет, зачем им. Им понадобится наше оружие, припасы. Все, в общем. С военной точки зрения – то есть точки зрения Уокера – проще всего их пустить в расход.

– Он не посмеет, – сказала Али.

– Разве ты не видишь? – спросил Айк. – Носильщиков держат отдельно от всех. Тот боковой грот – клетка без выхода. А когда им надоест сидеть взаперти, они смогут выйти только по одному. Отличные мишени.

Али это казалось невероятным.

– Но он же не расстреляет их, правда?

– Ему и незачем. К тому времени, когда они надумают высунуть нос, мы уже уплывем далеко.

Интендант снова занялся перегрузкой припасов, полученных через шахту-1. Перед ним стояла важная задача – распределить между учеными и солдатами спасательные костюмы. Они были выполнены по спецзаказу НАСА фирмой, производящей для альпинистов одежду из сверхпрочной ткани, водозащитной и в то же время пригодной для пребывания на суше. Интендант выдавал костюмы всех размеров – от самого маленького, до самого большого, а худощавый солдат обучал, как ими пользоваться:

– В них можно ходить, лазать по скалам, можно спать. Если выпадете за борт, потяните вот за это кольцо, и костюм сам надуется. Он держит тепло, в нем не потеешь, и он прочный – даже акула не прокусит.

Кто-то отпустил шутку насчет волшебных доспехов.

Костюм состоял из эластичных шорт, жилета и облегающего комбинезона. Ткань – в темно-серую и синюю полоску. Когда ученые натянули костюмы, они стали похожи на двуногих тигров. Тут и там раздавались мужские и женские восхищенные возгласы.

Шоут велел спустить в воронку камеру, чтобы изучить дно, но снять ничего не удалось; тогда он отправил вниз Айка – свою палочку-выручалочку.

Несколько лет назад тут должна была быть тропа, ведущая из грота к реке. Айк уже пытался ее найти. Но самый подходящий коридор оказался завален глыбами – следствие недавних толчков. Повсюду встречались свидетельства присутствия хейдлов – искусственные колонны, полустертые наскальные рисунки, желоба для стока воды на каменных столбиках. И никаких намеков на то, что воронку можно использовать так, как они намеревались, – попасть из нее в реку.

Айк спускался по веревке в каменную глотку, упираясь ногами в испещренный прожилками камень. Спустившись метров на сто, посмотрел вверх сквозь несущиеся потоки воды. Остальные смотрели на него и ждали.

Внизу Айка встретила пустота. Он этого не ожидал; его ноги словно вдруг засосало в темноту. Он остановился, раскачиваясь в середине огромной темной сферы. Светя фонарем под ноги, увидел в пятидесяти футах под собой реку. А сверху был естественный купол, нависающий над гладкой поверхностью воды. Почему-то грохот прекратился сразу, как только Айк спустился. Здесь было почти тихо. Слышалось только негромкое журчание воды. Если бы не ведущая вверх веревка, горлышко воронки затерялось бы среди других деталей купола.

Стены и потолок слоились мозаикой вулканической породы. В этом удивительном месте действовал только один закон – закон реки.

Айк спустился ниже и у самой воды отстегнул обрез. Вода, темная и тихая, струилась, как черный шелк. Очень осторожно Айк опустил в воду руку. Никто его не укусил. Течение оказалось сильное. Запаха не было. Если эта вода и просочилась сюда из Индийского океана, морской она не была – соль профильтровалась по дороге. Прекрасная вода.

Айк доложил обстановку по рации, которую ему дал Уокер.

– По-моему, все в порядке, – сказал он.

Люди повисли над воронкой на стропах, словно пауки. Кое-кого пришлось подбадривать, в том числе и некоторых солдат. «Чайники», – вспомнилось Айку.

Спускаться было нелегко. Плоты спускали вниз уже надутые и собранные – полы, сиденья. Айку они напомнили корабельные шлюпки.

Первая попытка не удалась – плот опрокинуло течением. К счастью, в нем никого не было.

По совету Айка следующий плот подвесили над самой водой, а группа людей спустилась по пяти другим веревкам. Они болтались в воздухе, как марионетки. На счет «три» вся команда соскочила в плот, едва он коснулся воды. Двое действовали недостаточно быстро и так и остались качаться над рекой, а плот понесло течением. Успевшие сесть схватили весла и начали грести к гладкому природному пандусу чуть ниже по течению. Дело пошло быстрее, когда к одному из плотов прицепили небольшой мотор. Теперь он плавал под воронкой и собирал свисающих на веревках пассажиров и груз. Некоторые ученые показали себя опытными скалолазами. Кое-кто из крутых парней Уокера страдал от морской болезни. Айка происходящее радовало. Начинался следующий уровень игры.

Чтобы все спустить, потребовалось пять часов. Маленькая флотилия перевезла груз к берегу. Если не считать одного плота и брошенных на произвол судьбы носильщиков, экспедиция была в целости. Все гордились тем, как взяли речной рубеж. Общество Жюля Верна чувствовало себя сильным и здоровым, способным справиться с любой задачей, которую поставит перед ними преисподняя.

Али в ту ночь приснились носильщики. Их лица исчезали во тьме.

15

Послание в бутылке

…И лучших сыновей на тяжкий труд пошлите за тридевять морей на службу к покоренным угрюмым племенам, на службу к полудетям, а может быть – чертям.

Редьярд Киплинг. Бремя белых[20]

База Литтл

Америка, Антарктида

Дженьюэри ожидала увидеть настоящий белый ад – пургу, лачуги из гофрированного железа. Однако посадочная полоса оказалась чистой, полосатый ветроуказатель обвис. Чтобы попасть сюда, сенатору пришлось подергать за многие веревочки, а она даже не знала, для чего летит. Бранч сообщил лишь, что дело касается экспедиции «Гелиоса». Назревали события, которые могли повлиять на дальнейшую судьбу всего подземного мира.

Самолет мягко приземлился. Дженьюэри и Томас вышли из «боинга» на грузовой перрон, прошли мимо погрузчиков и толпы военных.

– Вас ждут, – сказал им сопровождающий.

Они вошли в лифт. Дженьюэри надеялась попасть на верхний этаж, откуда открывается хороший вид. Она мечтала посмотреть на эту бескрайнюю землю и бессмертное солнце. Но лифт пошел вниз. Спустившись на десять этажей, он остановился, и двери открылись.

Коридор привел гостей в зал для заседаний, тихий и темный. Дженьюэри решила, что в зале никого нет. Но чей-то голос произнес:

– Включаю свет!

Это прозвучало как предупреждение. Когда стало светло, оказалось, что зал полон… монстров.

Сенатор сначала подумала, что это хейдлы – они прикрывали руками глаза. Но все до единого были офицерами армии США. Прямо перед ней сидел капитан – короткая стрижка не скрывала бугров и борозд на черепе, размером и формой напоминающем шлемы американских футболистов.

В качестве члена конгресса Дженьюэри председательствовала в подкомиссии, изучающей воздействие на организм продолжительного пребывания под землей. Теперь, в окружении офицеров своей армии, она лично убедилась, что такое «костные деформации» и остеодистрофия – вот они, изгои среди своих товарищей. Дженьюэри вспомнила название – болезнь Паже. Начинается самопроизвольный рост или дегенерация костной ткани. Черепная полость при этом не затрагивается, двигательные функции не страдают, но возникают ужасные уродства. Дженьюэри поискала глазами Бранча: он впервые не выделялся из толпы.

– Приветствую наших почетных гостей – сенатора Дженьюэри и отца Томаса!

На возвышении стоял генерал Сэндвелл, известный Дженьюэри как чрезвычайно энергичный интриган. А вот его репутация как боевого командира была не слишком хорошей. Сейчас он, по сути, предупредил своих подчиненных, что среди них поп и политиканша и нужно поостеречься.

– Итак, начинаем.

Свет погас. Присутствующие испытали явное облегчение – многие расслабленно откинулись на спинки кресел. Глаза Дженьюэри привыкли к темноте. На стене засветился голубоватый экран. На нем возникли карты, поверхность океанского дна, затем трехмерное изображение Тихого океана. План увеличился.

– Подведем итоги, – начал Сэндвелл. – События произошли в нашем западном секторе Тихого океана, на пограничной станции номер тысяча четыреста девяносто два. Здесь присутствуют командиры баз, расположенных под Тихоокеанским регионом. Они собрались, чтобы узнать последнюю поступившую информацию и получить от меня приказы.

Дженьюэри видела: это говорится для нее. Генерал демонстрировал, что у него свой план действий. Но ее это не задело. Если понадобится, она сможет изменить ход событий. Уже само ее и Томаса присутствие в зале многое говорило о ее возможностях.

– Один из наших патрулей пропал без вести, и мы решили, что он подвергся нападению. Мы послали отряд быстрого реагирования для обнаружения и помощи. Однако отряд быстрого реагирования также пропал. А потом мы получили последнее сообщение от патруля.

Дженьюэри опять охватило раскаяние. Али – где-то там, внизу, дальше, чем пропавший патрульный отряд. «Соберись!» – приказала она себе и сосредоточилась на речи генерала.

– Мы называем такие сообщения «послание в бутылке», – говорил Сэндвелл. – Кто-нибудь из патрульного отряда, обычно радист, имеет при себе устройство, которое записывает все изображения в цифровом виде. В случае внештатной ситуации его можно активировать, и он начнет автоматическую передачу. Проблема в том, что различные подповерхностные явления замедляют наши частоты по-разному. В этом случае сигнал отразился от верхней мантии и вернулся на поверхность сквозь складчатый базальт. Говоря кратко, передачу мы приняли только через пять недель. Перехватили сигнал на подводных горах Математиков. Из-за тектонических помех было много искажений. Еще две недели мы расшифровывали передачу с помощью компьютеров. В результате с момента происшествия прошло пятьдесят семь дней. За это время мы потеряли еще три отряда быстрого реагирования. Все, что нам известно, – нападения не было. Действовал внутренний враг. Один из наших людей. Видео, прошу.

На экране засветились слова «Отправной пункт – Грин Фэлкон». В правом нижнем углу появились цифры: «Клип-Гал/МЛ1492/7-03/23:04:34».

Дженьюэри шепотом расшифровала Томасу:

– Коридор Клиппертон – Галапагосы, станция тысяча четыреста девяносто два линии Макнамара, третье июля, одиннадцать часов четыре минуты.

Название пропало. На экране возникли люди. Семеро. Они казались развоплощенными тенями.

– Вот они, – сказал Сэндвелл. – Десантники третьей подрывной группы Западно-Тихоокеанского региона. Стандартные действия по обнаружению и уничтожению противника.

Тепловые следы на экране изменились. Ярко-зеленые образы превратились в человеческие фигуры. Когда они проходили вблизи камеры, стали видны даже черты лиц. Среди них было четверо белых, двое темнокожих и один китаец.

– Этот фильм смонтирован на основе записи микрокамеры, которую носил на себе радист. Сейчас они надевают легкое снаряжение. «Линия» совсем близко.

«Линией» назывался периметр автоматического обнаружения; впервые его применили во вьетнамской войне. Своего рода автоматическая линия Мажино, которая должна служить как натянутая невысоко проволока. Здесь, на отдаленных участках подземья, технологии использовались не для войны, а для поддержания мира. За последние три года посягательств почти не было.

Экран засветился светло-голубым светом. Сработали детекторы движения, и в нишах стены загорелась первая цепочка огней – или последняя, в зависимости от того, куда двигаться – внутрь или наружу.

Даже в темных очках десантники поспешили отвернуться. Будь на их месте хейдлы, они бы убежали. Или погибли. Именно таков был замысел.

– Теперь я немного перемотаю, – сказал Сэндвелл. – Нас интересует то, что произошло в конце коридора.

Сэндвелл включил ускоренное воспроизведение, и солдаты побежали быстрее. Когда они входили в очередную зону периметра, огни загорались, а позади них гасли. Мелькали белые и черные полосы – как полоски у зебры.

Тщательно продуманные сочетания световых и других электромагнитных волн слепили глаза и были смертельны для существующих в темноте форм жизни. При укрощении субтерры – для «удержания джинна в бутылке» – в подобных точках подавления применялись комбинированные лучи: инфракрасные, ультрафиолетовые и другие, а также лазеры с сенсорным наведением.

На экране появились свидетельства того, что джинн существует. Сэндвелл включил нормальную скорость. Ярко освещенный проход был усеян костями и телами, как если бы тут произошла жестокая битва. При хорошем освещении – мегаватт электричества – останки хейдлов казались совсем неинтересными. Лишь у некоторых кожа имела какую-то окраску. Волосы бесцветные. Хейдлы были не белыми, а мертвенно-бледными, как сало.

Патруль приблизился к дальнему концу коридора – об этом месте и говорил Сэндвелл. Здесь произошла диверсия. Лампы были разбиты или завалены камнями. Хейдлы-саперы дорого заплатили за свою работу.

Отряд остановился. Впереди, там, где темнел конец коридора, начиналась страшная неизвестность.

Дженьюэри почувствовала волнение. Сейчас что-то случится.

– Всем видно? – спросил генерал. Никто не ответил. – Они идут прямо туда, – пояснил он. – Именно так, как этого и ждали.

Он снова включил перемотку. Очень быстро солдаты сняли рюкзаки и принялись за ремонтные работы – заменяли разбитые лампы на стенах и потолке, проверяли юстировку лазеров, смазывали подвижные детали приборов. Судя по часам на экране, прошло семь минут.

– Вот тут они его нашли, – сказал Сэндвелл и замедлил воспроизведение.

Солдаты собрались вокруг выступа в скале и что-то с интересом обсуждали. Туда же приблизился и радист, и его мини-камера дала изображение маленького, с мизинец, цилиндра. Он лежал на каменном выступе.

– Вот! – объявил Сэндвелл.

Камера записывала только изображение, звука не было. Солдат потянулся к цилиндру. Другой попытался его остановить. Неожиданно один из семерки опрокинулся на спину. Остальные просто рухнули. Камера сделала оборот, опустилась и остановилась на чьем-то ботинке. Ботинок дернулся – один раз.

– Мы засекли время, – сказал Сэндвелл. – Семь человек погибли меньше чем за две секунды. За одну и восемь десятых, если уж точно. Конечно, тут была самая высокая концентрация. Но несколько недель спустя, в трех милях от этого места, после распыления препарата потребовалось чуть более двух секунд, чтобы убить несколько подразделений быстрого реагирования. Две целых и две десятых. Другими словами, препарат действует почти мгновенно. Со стопроцентным смертельным исходом.

– А что это? – шепотом спросил Томас. – О чем он?

– Понятия не имею, – проговорила Дженьюэри.

– Еще раз, помедленнее.

Кадр за кадром Сэндвелл снова показал все события с момента обнаружения находки. На этот раз маленький металлический цилиндр можно было рассмотреть в подробностях – корпус, стеклянный колпачок, слабое свечение. Увеличенная рука солдата тянется к цилиндру. Свечение меняет цвет. Цилиндр выпускает почти незаметное облачко. Люди медленно, словно утопленники на дно моря, опускаются на землю. Теперь Дженьюэри успела разглядеть результаты биологического воздействия. Один темнокожий парень повернул лицо к камере – он пытался поймать ртом воздух; глаза у него просто выпали. Мелькнула чья-то рука – из-под ногтей сочилась кровь. Опять перед камерой дернулся ботинок, и теперь было видно, как из дырок для шнурков что-то течет.

Газ, догадалась Дженьюэри. Или микроорганизмы? Но так быстро?

Офицеры в зале поняли все с первого раза. Биологические и химические ОБ – отравляющие вещества. Меньше всего им хотелось, чтобы эту часть теоретической подготовки пришлось применить в боевых условиях. Но это случилось.

– Еще раз, – сказал Сэндвелл.

– Невероятно, – произнес кто-то из зрителей. – Хедди даже не приблизились к подобным технологиям. Они живут в каменном веке. У них едва хватает разума управляться с огнем. Освоить оружие они еще могут, но никак не производить. Их предел – копья и примитивные ловушки. Не верю, что хейдлы производят боевые ОБ.

– С того времени, – продолжил Сэндвелл, не обращая внимания на слова офицера, – мы обнаружили еще три такие капсулы. В них имеются детонаторы, которые срабатывают от кодированного радиосигнала. Нейтрализовать их тоже можно только с помощью соответствующего сигнала. Если попытаться ее обезвредить – получится то, что вы видели. И потому мы к ним не приближаемся. Вот видеозапись последней капсулы. Получена пять дней назад.

Теперь на солдатах были костюмы биохимической защиты. Люди передвигались медленно, словно космонавты при нулевой гравитации. Надпись в нижнем углу экрана была другая. «КлипГал/КаП/09-01/07:32:12». Камера показала трещину в стене пещеры. Один из солдат начал вставлять в трещину что-то блестящее. Стоматологическое зеркальце, разглядела Дженьюэри.

Затем изображение сфокусировалось на поверхности зеркала.

– Это обратная сторона капсулы, – пояснил Сэндвелл.

Надпись, хоть и перевернутая вверх ногами, читалась без труда. Обычный штрих-код и какие-то английские буквы. Генерал остановил кадр.

– Справа, наверху, – подсказал он.

За обозначением «SP-9» шли буквы «USDoD». Министерство обороны США!

– Выходит, это наши? – спросил кто-то.

– «SP» означает «синтетический прион». Девятка – номер поколения препарата.

– Так новость хорошая или плохая? – спросили из зала. – Хейдлы не производят препаратов, способных нас убить. А мы – производим.

– Прион девятого поколения включает особый ускоритель. При контакте с кожей вещество действует почти мгновенно. Как сказал руководитель лаборатории, это настоящая «сверхзвуковая чума». – Сэндвелл сделал паузу. – Прион-девять разрабатывали на тот случай, если события в субтерре выйдут из-под контроля. Но когда разработку закончили, было принято решение, что ни при каких, даже самых неблагоприятных обстоятельствах применять его не следует. Говоря попросту, прион слишком опасен. Поскольку препарат репродуцируется, даже малое количество может заполнить целую среду обитания. В данном случае речь идет обо всей субтерре.

Томас сжал локоть Дженьюэри с силой капкана. Она почувствовала его хватку буквально костью. Он тут же убрал руку и прошептал:

– Прости, пожалуйста.

Дженьюэри знала, что прерывать выступающего не положено. Однако она это сделала:

– А что случится, когда прион заполнит всю нишу и захочет попасть в следующую? Что будет с нашим миром?

– Отличный вопрос, сенатор. Есть и хорошая новость. Прион-девять разработали для применения исключительно в подземье. Он живет – и убивает – только в темноте. На солнечном свету препарат разрушается.

– Иными словами, из своей ниши он не выйдет. Это теория? – Сенатор была настроена скептически.

Сэндвелл добавил:

– Еще одно. Синтетический прион испытали на живых хейдлах. Они погибают в два раза быстрее, чем люди.

– Тогда у нас есть фора – девять десятых секунды! – проворчал кто-то.

«Пленные хейдлы? Испытания?» О таком Дженьюэри слышала впервые.

– И наконец, – произнес Сэндвелл, – все оставшиеся запасы препарата этого поколения уничтожены.

– А других поколений?

– Этот вопрос сейчас решается. Прион-девять все равно собирались уничтожить. Приказ пришел через несколько дней после кражи. Кроме похищенных капсул, приона-девять не существует.

Из темноты зала раздался вопрос:

– Генерал, как же секретный препарат попал в лапы хейдлов?

– В коридоре Клиппертон – Галапагосы его разместили вовсе не хейдлы, – отрывисто говорил Сэндвелл. – Теперь у нас есть доказательства. Это сделал один из нас.

Экран снова засветился. Дженьюэри думала, что генерал заново показывает то, что они уже видели. Тот же самый темный коридор изверг из своих недр такие же бесплотные тени. Потом ярко-зеленое пятно превратилось в человеческий силуэт. Сенатор прочла надпись внизу экрана. Это действительно была станция тысяча четыреста девяносто два, но дата – другая. Восемнадцатое июля. Запись сделали за две недели до гибели патрульного отряда.

– Кто это такие? – спросили из зала.

Тепловые образы приняли более ясные очертания. Вереница примерно из двадцати человек. Не солдаты. Но из-за очков ночного видения было трудно понять, кто они. Сработала первая линия периметра. Фигуры на экране неожиданно оживились и начали сдергивать очки. Они вели себя как обычные люди, когда им очень весело.

Их одежда с логотипами «Гелиоса» была грязной, но целой и не очень поношенной. Дженьюэри быстро подсчитала, что с начала экспедиции прошло два месяца.

– Смотри! – прошептала она Томасу.

На экране появилась Али. Али несла рюкзак; выглядела она здоровой, хоть и похудевшей, да и вообще была в лучшей форме, чем кое-кто из мужчин. Ее улыбка радовала взор. Она прошла мимо камеры, не замечая, что ее снимают.

Не поворачивая головы, Дженьюэри заметила, что военные вокруг замерли. Каким-то образом улыбка Али взывала к их благородству.

– Экспедиция «Гелиоса», – пояснил Сэндвелл для тех, кто не знал.

На экране появлялись все новые и новые люди. Сэндвелл дал своим офицерам время рассмотреть всех. Один офицер спросил:

– Вы хотите сказать, что капсулы подложил кто-то из ученых?

Но Сэндвелл снова их осадил:

– Повторяю: это – один из нас. – Он помедлил. – Не из них, а из вас.

Дженьюэри не могла оторвать глаз от Али. Молодая женщина стояла на коленях перед рюкзаком. Вот она развернула на камнях тонкую подстилку, угостила соседку конфетой. Даже в ее необщительности было свое обаяние.

Али закончила приготовления, уселась на подстилку и открыла пакет с влажными салфетками. Протерла шею и лицо. Потом сложила руки и удовлетворенно вздохнула. День прошел, и Али была им довольна. Она была счастлива.

Али подняла голову. Дженьюэри сначала показалось, что она молится, но Али просто смотрела на лампы на потолке. Почти с поклонением. Дженьюэри это растрогало и одновременно опечалило. Али всегда любила солнце и свет. Все так просто – она его любит, и она от него отказалась. Ради чего? «Ради меня», – подумала Дженьюэри.

– Я помню этого сукина сына, – заявил какой-то командир.

В центре экрана худощавый военный отдавал приказы троим солдатам.

– Его зовут Уокер, – продолжал офицер. – Служил в ВВС. Летал на истребителях F-шестнадцать, потом подался в частный бизнес. У него как-то раз перебили в колониях толпу баптистов, а те, кто выжил, судились с ним за нарушение контракта. Потом он ненадолго попал в мое поле зрения. Я слышал, что «Гелиос» набирает здоровых ребят. Ну и нажили они себе геморрой.

Сэндвелл прокрутил запись снова, уже без комментариев.

Потом сказал:

– Уокер капсулу не подбрасывал, – и остановил кадр. – Вот кто это сделал.

Томас вздрогнул, чуть-чуть. Дженьюэри поняла, что он узнал и потрясен. Она вопросительно повернулась к Томасу – иезуит тоже смотрел ей в глаза. Потом отрицательно покачал головой. Ошибка. Сенатор повернулась к экрану, напрягая память. Но этого человека с изуродованным лицом она не помнила.

– Вы ошибаетесь, – спокойно заметил один из военных. Дженьюэри узнала голос.

– Майор Бранч? – спросил Сэндвелл. – Элиас?

Бранч поднялся и загородил часть экрана. Его фигура была крупной, корявой и какой-то первобытной.

– У вас неверная информация, генерал.

– Значит, вы его узнали?

Человек на экране был повернут в три четверти. На лице – татуировки, волосы обрезаны клочьями. Дженьюэри опять почувствовала волнение Томаса. Он стиснул зубы и перевел дыхание. Иезуит смотрел на экран.

– Вы его знаете? – шепотом спросила Дженьюэри.

Томас поднял палец: не сейчас!

– Вы ошибаетесь, – повторил Бранч.

– Это наша вина, – сказал генерал. – Мы его сами взяли. Армия предоставила ему убежище. Мы думали, он с нами. Но он, видимо, так и не перестал отделять себя от хейдлов, у которых был в плену. Все вы слышали о Стокгольмском синдроме.

Бранч усмехнулся, хотя перед ним стоял старший по званию.

– Вы говорите, что он теперь работает на дьявола?

– Я говорю, что он моральный отщепенец. Крокетт застрял посередине – не принадлежит ни к какому виду и враждует с обоими. Я смотрю на это именно так. Он убивает моих людей. И нацелился на всю субтерру.

– Вот кто, – выдохнула Дженьюэри. Теперь настала ее очередь испытать шок. – Томас, о нем писала Али перед тем, как выйти из Z-три. Разведчик «Гелиоса».

– Кто? – спросил Томас.

Дженьюэри напряглась, пытаясь извлечь из памяти имя.

– Айк Крокетт, – прошептала она. – Его отбили у хейдлов. Он был у них в плену.

Али писала, что надеется расспросить его, узнать о них, изучить их знания. «Во что же я ее втянула?!»

– Насколько я могу судить, – продолжал Сэндвелл, – Крокетт пытается затянуть петлю эпидемии на всей экваториальной субтерре. Одним сигналом он может вызвать цепную реакцию, которая истребит под землей все живое, будь то люди, хейдлы или что-то другое.

– У вас есть доказательства? – упрямо настаивал Бранч. – Покажите мне видео, где Айк размещает капсулы.

У Дженьюэри забилось сердце – он заступается! Значит, Бранч как-то связан с человеком на экране.

– У нас нет таких записей, – признал Сэндвелл. – Но мы проследили, откуда этот прион-девять. Его похитили из лаборатории химического оружия в Западной Виргинии. Похищение произошло в ту самую неделю, когда Крокетт прибыл в Вашингтон. Он должен был предстать перед трибуналом – его ждало увольнение с лишением прав, но он скрылся. И потом четыре из пяти капсул обнаруживаются в том самом коридоре, по которому он ведет экспедицию «Гелиоса».

– Но если произойдет заражение, Крокетт тоже погибнет, – заметил Бранч. – Это не Айк. Он не самоубийца. Это скажет всякий, кто его знает. Он слишком любит жизнь.

– Вот тут и есть наша зацепка, – ответил генерал. – Твой Айк сделал себе прививку.

Воцарилась тишина.

– Мы говорили с доктором, который проводил вакцинацию, – продолжал Сэндвелл. – Он помнит о прививке, и не удивительно. Против приона-девять вакцинировали всего одного человека.

Изображение лица на экране сменилось медицинским бланком. Сэндвелл подождал, пока все рассмотрят. В верхнем углу стояло имя и должность врача. А внизу – подпись пациента. Сэндвелл вслух прочел:

– Дуайт Д. Крокетт.

– Черт возьми! – проворчал кто-то.

Но Бранча было не переупрямить.

– Я не считаю это доказательством.

– Тебе нелегко, понимаю, – сказал ему Сэндвелл.

Люди неловко заворочались. Позже Дженьюэри узнала, что Айк многих из них тренировал, а некоторым спас жизнь.

– Этого предателя нужно найти непременно, – говорил Сэндвелл. – Он самый разыскиваемый преступник на земле.

Дженьюэри возвысила голос:

– Объясните, мне, пожалуйста. Единственный человек, имеющий иммунитет, – тот, кто расставляет капсулы?

– Верно, сенатор, – ответил генерал. – Но это ненадолго. Чтобы воспрепятствовать распространению приона, мы закрыли взрывами весь коридор Клиппертон – Галапагосы и эвакуируем всю субтерру в радиусе двухсот миль, включая Наску. Никто не вернется обратно, не получив прививки. И начнем мы с вас, господа. В соседней комнате вас ждет медперсонал. Сенатор, отец Томас, вас тоже прошу.

Прежде чем Дженьюэри успела отказаться, Томас кивнул. И посмотрел на нее:

– На всякий случай.

На экране опять была карта. Изображение увеличилось и сфокусировалось на каком-то подземном коридоре.

– Это предполагаемый путь экспедиции «Гелиоса», – сказал Сэндвелл. – Вероятно, догнать их мы не можем, и значит, придется перехватывать сбоку или спереди. Проблема в том, что нам известно, где они прошли, но неизвестно, куда направляются. «Гелиос» согласился предоставить информацию о запланированном курсе экспедиции. Следующие месяцы мы будем сотрудничать с их картографическим отделом, чтобы определить точное местонахождение. А пока мы сами продолжаем поиск. Мы намерены использовать все возможные ресурсы. Я хочу отправить боевые подразделения. Перекрыть все выходы. Мы его оттуда выкурим. Наставим ловушек. А когда найдем его, пристрелим. Немедленно. Так приказано сверху. Повторяю – сразу стрелять на поражение. Пока он нас не убил.

Сэндвелл вновь обратился к аудитории:

– А теперь хочу спросить: есть ли среди нас люди, которые чувствуют, что не справятся с таким заданием?

Он обращался только к одному человеку. Это поняли все и молча ждали его отказа. Но Бранч не отказался.


Новая Гвинея

В половине четвертого утра Бранча разбудил телефонный звонок. Он все равно не выспался. С того дня, как офицеры вернулись на военные базы и приступили к поискам, прошло два дня. Бранчу дали задание контролировать операцию из штаб-квартиры Южно-Тихоокеанского региона в Новой Гвинее. Это выглядело как благородный жест, но сделано было для того, чтобы его нейтрализовать. Командованию требовался опыт и интуиция Бранча, но убить Айка ему не доверили. И Бранч их не винил.

– Майор Бранч! – услышал он в трубке. – Говорит отец Томас.

После того брифинга Бранч постоянно ждал звонка от Дженьюэри. Обычно он держал связь с ней, а не с ее приятелем-иезуитом.

Бранч удивился, когда сенатор привезла Томаса на брифинг на антарктической базе, и теперь, услышав его голос, радости не испытал.

– Как вы меня нашли?

– Через Дженьюэри.

– Думаю, телефон – не лучший вариант, – намекнул Бранч.

Томас пропустил это мимо ушей:

– У меня есть информация о вашем солдате – Крокетте.

Бранч молча ждал.

– Кто-то нашего друга подставил.

«Нашего?» – удивился про себя Бранч.

– Я только что вернулся из поездки – разговаривал с врачом, проводившим вакцинацию.

Бранч слушал, сжимая трубку.

– Я показал ему фотографию мистера Крокетта.

Майор буквально вдавил трубку в ухо.

– Внешность у него, как вы, наверное, согласитесь, запоминающаяся. Но тот врач в жизни не видел Айка. Кто-то подделал подпись. Кто-то выдал себя за него.

Бранч ослабил хватку и спросил:

– Уокер? – Это была первая мысль.

– Нет, – ответил Томас. – Уокера я тоже показывал. И всех его солдат. Врач категорически утверждает, что никого из них не видел.

– Тогда – кто?

– Не знаю. Меня многое настораживает. Я пытаюсь достать фотографии всех членов экспедиции и показать врачу. Однако «Гелиос», мягко говоря, содействовать не желает. Более того, представитель «Гелиоса» заявил мне, что официально такой экспедиции не существует.

Бранч уселся на край койки. Сохранять спокойствие ему было нелегко. Что за игру ведет священник? Для чего изображает сыщика? Да еще звонит Бранчу среди ночи и заявляет, что Айк невиновен.

– У меня тоже нет фотографий.

– Мне пришла мысль использовать ту видеозапись, которую показывал Сэндвелл. Там много разных лиц.

Вот, значит, что ему понадобилось.

– И вы хотите, чтобы я ее достал.

– Вероятно, врач сможет опознать нужного человека.

– Тогда попросите Сэндвелла.

– Я просил. От него столько же пользы, сколько от корпорации. Честно говоря, мне кажется, он не совсем тот, за кого себя выдает.

– Я посмотрю, что можно сделать. – Бранч намеренно не сказал, что сам думает о теории Томаса.

– А есть ли хоть малейший шанс свернуть поиски Крокетта или хотя бы приостановить?

– Нет. Поисковые отряды уже укомплектованы. Каждый месяц вниз спускается следующий отряд. До результата.

– Тогда нам нужно поторапливаться. Перешлите видеозапись сенатору.

Повесив трубку, Бранч остался сидеть в темноте. Он чувствовал свой запах – запах пластика, запах своих сомнений. Тут от него нет пользы. Так и было задумано. Он должен спокойно сидеть наверху и ждать, пока другие все сделают. Но больше ждать нельзя.

Наверное, в том, чтобы добыть видеозапись, есть свой резон. Однако это мало что изменит. Даже если доктор ткнет пальцем в преступника, отменить решение Сэндвелла невозможно. Большинство отрядов уже за пределами радиосвязи. И с каждым часом они спускаются все дальше в глубину.

Бранч заставил себя встать. Хватит медлить. У него есть долг, долг перед собой. Перед Айком, который и понятия не имеет, что с ним намерены сделать.

Бранч отшвырнул форму. Для него расстаться с формой – все равно что содрать с себя кожу: снова не наденешь.

Странная штука – жизнь. Ему почти пятьдесят два, он провел в армии больше трех десятков лет. А то, что ему предстоит сделать, еще труднее. Его товарищи по службе, наверное, поймут и простят эту выходку. А может, подумают, что он просто рехнулся. Такова будет плата за свободу.

Раздетый, он подошел к зеркалу – темное пятно на темном стекле. Уродливое тело поблескивало, словно исковерканный опал. Бранч вдруг пожалел, что у него нет ни жены, ни детей. Некому оставить прощальное письмо или позвонить. Зато у него есть его нелепый спутник – разбитая статуя в зеркале.

Он с трудом натянул штатскую одежду и взял винтовку.

На следующее утро никто не стал докладывать наверх о самовольной отлучке Бранча. Правда, до генерала весть в конце концов дошла.

– Бранч состоит в заговоре с Крокеттом, – объявил Сэндвелл. – Они оба предатели. Застрелить их на месте.

16

Черный шелк

Река там внизу была жутко громадная.

Марк Твен. Приключения Гекльберри Финна

К западу от экватора

Воин преследовал врагов вдоль реки, покрывая огромные расстояния. Он узнал об очередном вторжении; на этот раз чужаки идут по древнему тракту и приближаются к последнему убежищу его сородичей. И ему предстоит проследить за ними и, возможно, уничтожить – ради своего народа.

Воин всегда сражался. Переносил лишения. Отказался от желаний. Презрел свое горе. Служа другим, он с радостью растоптал свое сердце.

Некоторые отказываются от мира. У других мир отбирают. Так или иначе, но когда-то наступает передышка. И Воин шел дальше, стараясь изгнать все воспоминания о своей большой любви.

Пока была жива, женщина родила ему ребенка, приняла свое положение и свой долг, приручилась. Пленение сломило ее дух и разум. Оно создало чистый лист, чтобы начертать на нем Путь. Как и он когда-то, женщина оправилась от увечий и перенесла обряд посвящения. Благодаря своим способностям она смогла подняться выше положения, занимаемого пленниками, положения скота. Он помог ей создать себя заново и, как это случается, полюбил свое творение. А теперь Кора мертва.

Любимая женщина мертва, он лишен своих родных, лишен корней – а мир так огромен. В нем так много новых земель и созданий, и столь многое его зовет…

Он мог бы бросить племена хейдлов и уйти в глубь планеты или даже вернуться на поверхность. Но он выбрал свой путь давным-давно.

За много часов пути аскет утомился. Пришло время отдыха.

Воин перестал бежать по следу. Прикоснулся рукой к стене. Пальцы сами знали, что нужно делать, и нашли, что хотели. Какая-то часть мозга приказала руке подтянуться; ноги последовали за ней. Он мог бы бежать вперед, но вот уже несется скачками вверх. Пробежав по диагонали до темной ниши между рекой и сводом, он остановился. Понюхал – и узнал, что здесь обитало и когда. Удовлетворенный, втиснулся в каменный мешок. Согнул спину, подтянул руки и ноги и полностью произнес свою молитву на ночь – отчасти то была вера, отчасти суеверие. Некоторые слова были из языка, на котором говорили его родители, и родители родителей, и родители родителей родителей. Слова, которым Кора научила их дочь. «Да святится имя Твое».

Воин не закрыл глаза. Но биение сердца замедлилось. Дыхание почти прекратилось. Он замер. «Мою душу сохрани…»[21] Внизу текла река. И он уснул.

Его разбудили отражаемые водой голоса. Человеческие.

Узнал он их не сразу. В последние годы Воин старался забыть этот звук. Даже в устах самых спокойных он звучал раздражающим диссонансом. Злобный, душераздирающий. Назойливый, словно сам солнечный свет. Неудивительно, что от людей бегут даже более сильные звери. Ему было стыдно, что когда-то и он принадлежал к их расе, хотя с тех пор и прошло больше половины века.

Здесь, внизу, речь совсем другая. Отчетливо произносить звуки – значит соединять вместе вещи, о которых говоришь. Каждый бесценный клочок пространства, каждый коридор, каждая нора, лаз или щель неразрывно связан с другим. Жизнь в лабиринте зависит от умения соединять.

Послушать этих – сама их речь оскорбляет образ существа. Их испортило пространство. У них ничего нет над головой, никакого камня, чтобы прикрыть мир, их мысли улетучиваются в пустоту, более страшную, чем любая бездна. Им волей-неволей приходится куда-то вторгаться. Человек отдал свою душу небу.

Постепенно его легкие наполнились, но вода пахла слишком сильно. Заглушала все прочие запахи. Можно полагаться только на эхо. Он мог бы уйти раньше. Теперь стал ждать.

Люди приплыли на плотах. Ни часовых, ни дисциплины, никакой охраны для женщин. А света – целое море, там, где хватило бы ручейка.

Он, прищурившись, смотрел сквозь щелку между пальцев, возмущенный таким расточительством.

Люди прошли мимо ниши, не взглянув. Ни один не посмотрел! Так уверены в себе. Он лежал почти под потолком, на самом виду, обхватив себя руками и ногами, презирая врагов за самоуверенность.

Плоты вытянулись по реке длинным неправильным пятном. Воин перестал считать головы и стал высматривать, кто послабее.

Хвастаться им нечем. Они медлительны, чувства у них ослаблены, никакой слаженности действий. Каждый поступает, не принимая в расчет остальных. Целый час он смотрел, как отдельные особи подвергали опасности всю группу – прислонялись к стенам, разбрасывали остатки недоеденной пищи. Люди буквально преподносят себя хищникам и врагу. Дарят им свой вкус. Каждый раз, когда кто-то проводит по камням рукой, он наносит на поверхность свой жир. Их моча оставляет пронзительный запах. Ничего лучше для самоубийства не придумать, разве что лечь и вскрыть вены.

Те, у кого были хоть небольшие недомогания, даже не пытались скрыть боль. Они демонстрировали свою слабость, делали из себя самую легкую добычу. Головы у них слишком большие, суставы в бедрах и коленях неровные. Он не мог поверить, что тоже родился таким. Одна женщина сменила на ноге повязку и бросила старый бинт в воду – его прибило к берегу. Теперь он слышал даже легчайшие запахи.

Женщин было много. Невероятные создания. Болтливые, рассеянные. Беспечные. Взрослые, зрелые женщины. Когда-то Кора пришла к нему во тьму такой же.

Когда они ушли вниз по течению, ему пришлось прождать час, чтобы зрение восстановилось. Осторожно – мышца за мышцей – он высвободился из ниши. Повис, держась одной рукой за небольшой выступ, и прислушивался, выискивая не столько отставших, сколько других возможных преследователей. Потому что они обязательно будут. Удовлетворенный, отцепился и оказался на земле. В темноте прошелся по их следам, изучая мусор. Лизнул фольгу от конфеты, понюхал скалу, к которой прислонялись люди. Ткнулся носом в бинты, взял их в рот. Вкус человека. Пожевал.

И снова отправился за врагами – побежал по древней тропе, протоптанной вдоль берега реки; догнал их, пока они разбивали лагерь. Подождал.

Многие разговаривали сами с собой или напевали – слушать это было все равно что слушать их разум. Иногда Кора тоже так пела, особенно когда была с дочерью.

Опять некоторые убрели от лагеря и оказались в пределах его досягаемости. Иногда Воин думал: быть может, они ощутили его присутствие и пытаются принести себя ему в жертву?

Однажды ночью, пока все спали, он прокрался через лагерь. Их тела в темноте светились. Одна женщина вздрогнула, когда он скользнул мимо, и посмотрела прямо на него. Казалось, его облик ужаснул ее. Он шарахнулся назад, и женщина, потеряв его из виду, опять погрузилась в сон. Для нее он был всего лишь мимолетным ночным кошмаром.

Воин с трудом удерживался от нападения. Время еще не пришло, не стоило пугать их так рано. Люди все равно шли вниз, и он не знал, по какой причине они вообще сюда явились.

И Воин ел жуков, стараясь жевать потише, чтобы они не хрустели.

* * *

День за днем река все больше овладевала людьми.

Они выстроили флотилию из двадцати двух плотов – некоторые связали вплотную, другие оставили болтаться на веревке позади: кому-то требовалось уединение или отдых, кто-то проводил эксперименты, кому-то хотелось потихоньку заняться любовью. Большие плоты вмещали по десять человек и по полторы тысячи фунтов груза. Меньшие лодки-плоты использовались для перемещения от одного полиуретанового острова к другому, для доставки больных на задние плоты, для патрулирования. На патрульных плотах установили пулеметы и аккумуляторные моторы. Айку досталась единственная байдарка.

Здесь, внизу, не должно быть никакой погоды. Ни ветра, ни дождя, ни времен года – это невозможно с научной точки зрения. Вся субтерра чуть ли не герметически запечатана – так сказали участникам экспедиции. Термостат установлен на 84 градуса по Фаренгейту, атмосфера неподвижна.

Никаких стометровых водопадов, никаких, слава богу, динозавров. И, что самое главное, здесь не полагается быть свету.

Но все это было. Флотилия миновала ледник, сбрасывающий в реку маленькие голубые айсберги. Со сводов иногда падал дождь не хуже, чем в тропиках. Одного солдата укусила панцирная рыба, не изменившаяся с эпохи трилобитов.

Все чаще и чаще они попадали в пещеры, освещенные лишайниками, питавшимися каменной породой. На репродуктивной стадии эти лишайники, оказывается, выпускали мясистые стебельки – плодовые тела – с положительным или отрицательным электрическим зарядом. В результате излучался свет, привлекавший миллионы плоских червей. Их, в свою очередь, поедали моллюски, которые потом переползали в другие, неосвещенные участки. Там они выделяли вместе с экскрементами споры лишайников. Споры селились на новых участках породы. Так, дюйм за дюймом, по темным пещерам расползался свет.

Али было очень интересно.

Больше всего специалистов удивляло не выделение световой энергии, а разложение каменных пород – в результате жизнедеятельности лишайников образовывалась почва. А где почва – там растительный и животный мир. Мертвая страна оказалась вполне живой.

Геологи тоже не скучали. Экспедиция собиралась покинуть плиту Наска и пересечь Восточно-Тихоокеанское поднятие. Тихоокеанская плита – совсем молодая, она поступательно перемещается к западу. Она достигнет Азии через сто восемьдесят миллионов лет и тогда начнет вдавливаться в мантию. Геологи собирались рассмотреть всю геологию Тихоокеанской плиты – от рождения до смерти.

На третьей неделе августа экспедиция проходила под корнями безымянного подводного вулкана. Сам вулкан на милю возвышался над поверхностью, питаясь магмой через протоки, уходящие в глубь мантии. Стены коридора были горячими.

Лица у людей пылали, губы потрескались. Те, у кого еще оставался бальзам для губ, мазали им даже руки. Через тринадцать часов все поняли, что значит «поджариться заживо».

Айк велел всем покрыть голову – сам он тоже обвязался шарфом в красно-белую клетку. Предполагалось, что защитные костюмы не допускают скопления влаги – пот должен проходить во второй слой ткани, а циркуляция воздуха обеспечивать сухость кожи. Однако влаги в костюмах набиралось столько, что никто не мог больше терпеть. Скоро все разделись до нижнего белья, даже Айк в своей байдарке. Шрамы от аппендицита, родинки, пятна – все оказалось выставлено на всеобщее обозрение. Потом, разглядев друг друга голышом, напридумывают новых прозвищ.

Али никогда в жизни не испытывала такой жажды.

– Долго еще? – прохрипел кто-то с плота.

Айк усмехнулся:

– Можете попить.

Плыли дальше, дыша широко раскрытыми ртами. Аккумуляторы в моторах уже сели. Люди вяло гребли, плеща веслами.

В одном месте стена настолько раскалилась, что светилась красным светом. Сквозь щель в стене виднелась магма. Она бурлила, словно красное золото, будоража земную утробу. Али отважилась взглянуть и тут же, отвернувшись, налегла на весла. Страшное шипение звучало колыбельной песнью Земли.

Река местами огибала раскаленные корни вулкана, местами протекала прямо через них. Тут были, как обычно, развилки и тупики. Но Айк каким-то чутьем знал, куда плыть.

Коридор начал суживаться. Али плыла почти в самом хвосте флотилии. Сзади вдруг раздался крик. Она решила, что на них напали. Айк тут же развернул байдарку и полетел вверх по течению – стремительно, как водомерка.

Он проплыл мимо плота Али и остановился. Стены здесь оплавились и нависали над водой, и самый последний плот застрял.

– Кто там? – спросил Айк у Али и ее спутников.

– Там ребята Уокера, – ответили ему. – Двое.

С последнего плота кто-то звал на помощь; голоса они не узнали. Порода, которая буквально стекала вниз, грохотала, словно ломающиеся борта корабля. Стена трескалась, стреляя во все стороны камнями.

Подошел на своей лодке Уокер. Полковник оценил ситуацию и приказал:

– Оставить их!

– Это же ваши люди! – возразил Айк.

– Сделать ничего нельзя. Плот не пройдет. Они знают: кто отстал – возвращается.

Солдаты, сидевшие с ним в лодке, остолбенели; от напряжения на руках у них вздулись вены.

– Нет, так не годится, – ответил Айк и рванул вверх по течению.

– Вернись! – кричал вслед полковник.

Айк гнал байдарку в сужающийся на глазах проход. Стены расползались. Его красно-белый шарф задел за стену и загорелся. Волосы на голове дымились. На полной скорости он пронесся через проход. Стены позади него сомкнулись с чмокающим звуком. Оставалась щель у самого потолка, но температура камня – не меньше девятисот градусов по Фаренгейту. Взобраться туда невозможно.

– Айк! – позвала Али.

Но его, казалось, поглотила скала.

Стена задерживала воду. На глазах у всех река стала мелеть, кое-где дюйм за дюймом проступало дно. Коридор наполнялся паром. Похоже, гибель будет гнаться за ними по пятам.

– Здесь нельзя оставаться, – сказал кто-то.

– Подождем! – потребовала Али. И добавила: – Пожалуйста.

Они ждали, а вода все спадала. Еще несколько минут, и плот сядет на камни.

Али едва шевелила потрескавшимися губами. «Отец Небесный, – молилась она, – пусть на этот раз обойдется».

Это было на нее не похоже. Настоящая набожность не требует вознаграждения. С Богом нельзя заключать сделки. Только один раз, в детстве, Али просила, чтобы вернулись ее родители. С тех пор она решила – что будет, то и будет.

– Пусть они спасутся, – молила она.

Стена не открывалась. В жизни чудес не бывает. Камень оставался мертвым.

– Поплыли, – сказала Али.

И тут все услышали новый звук. Река за стеной поднималась все выше. И вдруг через щель наверху хлынула струя воды.

– Смотрите!

Словно Иона, извергнутый из чрева китова, через щель вылетел сначала один, потом другой человек. Вода защитила их от раскаленного камня и сбросила вниз. Оба солдата, шатаясь, побрели вниз по течению – безоружные, голые, обгоревшие, но живые! Вода доходила им до бедер. Сидевшие на плоту подгребли поближе и подобрали перепуганных мычащих солдат.

– Где Айк? – кричала Али, но из-за ожогов в горле они не могли говорить.

Все смотрели на бурлящий поток, в котором возник темный предмет. Длинный с темными полосами – байдарка Айка. Потом вылетело весло. И наконец – он сам.

Айк, полуошпаренный, упал на планшир байдарки. Немного передохнув, вылил оттуда воду, забрался внутрь и подплыл к остальным. У него были ожоги, но он оказался цел – даже обрез на месте. Он побывал на волосок от гибели, и сам это знал.

Айк сделал глубокий вдох, стряхнул воду с волос и попытался скрыть широкую улыбку.

– И чего мы ждем? – спросил он.

Марафон через корни вулкана закончился несколько часов спустя. Плоты вышли на мелководье – пр