Михаил Пришвин Дневники 1914 г. 1915 г. 1916 г. 1917 г. 1918 г. 1919 г. 1920 г. 1921 г. 1922 г. 1923 г. 1924 г. 1925 г. 1926 г. 1927 г. 1928 г. 1929 г. Текст приводится по книгам: · М. Пришвин. Дневники. 1914-1917. - М.: Московский рабочий, 1991 · М. Пришвин. Дневники. 1918-1919. - М.: Московский рабочий, 1994 · М. Пришвин. Дневники. 1920-1922. - М.: Московский рабочий, 1995 · М. Пришвин. Дневники. 1923-1925. - М.: Русская книга, 1999 · М. Пришвин. Дневники. 1926-1927. Книга пятая. - М.: Русская книга, 2003 · М. Пришвин. Дневники. 1928-1929. Книга шестая. - М.: Русская книга, 2004 (электронные версии дневников 1926-1929 гг. не в точности соответствуют окончательному книжному варианту, а представляет его пред-текст) МОИ ТЕТРАДКИ Некоторые мои читатели время от времени просят меня написать рассказ о такой любви мастера к своему ремеслу, чтобы им можно было поучиться. Желая ответить читателям, много перебрал я в своей памяти всякого рода мастеров в разных областях науки, искусства и техники, таких замечательных, что я, как мастер слова, им не гожусь и в подметки. Но все-таки из всех мастеров для примера я выбрал себя, потому что себя самого я знаю лучше других. И пусть мне дано не так много и мой талант не так велик, любви к своему делу я имел не меньше их и могу всякого поучить, как надо беречь свой талант. Что это значит, талант? Однажды весной я подумал об этом, и вот вижу, на высокой елке, на самом верхнем ее пальчике, сидит маленький птичик. Я догадался, что пти-чик этот поет, потому что клювик его маленький то откроется, то закроется. Но такой он маленький, птичик, что песенка его до земли не доходит и остается вся там, наверху. Птичик этот крохотный пел, чтобы славить зарю, но не для того он пел, чтобы песенка славила птичку. Так я тогда в этом птичике и нашел ответ себе на вопрос: что такое талант. Это, по-моему, есть способность делать больше, чем нужно только себе: это способность славить зарю, но не самому славиться. Вот еще что я думаю о таланте: эта птичка поет не только у поэтов, музыкантов и всякого рода артистов; в каждом деле движение к лучшему непременно совершается под песенку такой птички. Я знал одного башмачника, по имени Цыганок, в Марьиной роще. Крыша в его домике развалилась — ему нет дела до крыши; штаны износились спереди — ничего, закрывается фартуком; про-сиделисъ сзади штаны — опять ничего, закрывается другим фартуком сзади. Но какое мастерство! Я только потоми не привожу его в пример, что он вином зашибал. О мастерстве этого Цыганка легенды сложились. Рассказывают, будто в прежнее время приехала к нему в Марьину рощу из Парижа настоящая француженка, и мастер сделал ей две пары башмаков. Одну эту пару француженка в грязь окунула, чтобы вид получился для таможни ношеный, дру-гию пару завернула в газету, свою же, парижскую, бросила. По приезде в Париж она очищает грязную пару, продает и окупает все расходы по этой поездке в Марьину рощу. Сколько в жизни своей видал я таких мастеров и думаю теперь, что артисты бывают не только в искусстве: всякий артист, кто делает свое дело под пение птички... Было это давным-давно, я в то время не писателем был, а служил агрономом в имении графа Бобринского. Однажды на молотьбе услыхал я разговор и для памяти на спичечной коробочке записал услышанные выразительные народные слова. С этого разу я стал такие слова записывать на чем-нибудь и дома вносить в особую тетрадку. Занося однажды с клочка бересты в тетрадку какой-то разговор, я почувствовал желание писать не о чужих словах, а о себе самом. За этим писанием прошло у меня часа два, и с тех пор начинаю я свой день с того, чтобы записать пережитое предыдущего дня в тетрадку. Год за годом проходили, исписанная тетрадка ложилась на другую исписанную тетрадку, и так собиралась моя драгоценная словесная кладовая. Никакие сокровища в свете не могли бы возместить мне эту кладовую записанных слов и переживаний, хотя я из нее очень мало беру для своих рассказов. И не раз я очень многим рисковал, чтобы только спасти свои тетрадки. В 1909 году вздумал я поселиться прочно в селе Брыни, привез туда всю свою годами собранную библиотеку и все, какое у меня было, имущество. Случился в этом селе пожар, и я увидел его на охоте верст за пять от села. Пока я прибежал, все село было в огне, но я, думая о тетрадках, бросился бежать к .своему дому в такой жаре, что, помню, на ходу увидел чей-то вытащенный из дому диван и подивился, как он, деревянный, при такой жаре не загорается. Смотрю на свой каменный дом: еще цел, но занавески горят и лесенка на террасе дымится. Вбежал я в дом, бросился к тетрадкам, схватил их и чувствую, секунды больше остаться нельзя, наклониться нельзя вон к тому чемодану, где лежат деньги и белье, нельзя шубу вытащить из сундука. Так, с одними тетрадками, вылетел и на ходу видел, что тот диван, на который я обратил тогда свое внимание, теперь горел, как свеча. А когда с тетрадками прискакал в безопасное место, увидел, что весь мой дом в огне. Так все и сгорело, и остались только тетрадки, да заяц в печке, в чугунном котелке, прикрытом вьюшкой. Собирая серебряные комочки, в которые превратились наши ложки, мы обратили внимание на этот котелок, и уцелевший в печке заяц был нашей первой радостью после такого большого несчастья. Так все дочиста у меня сгорело, но волшебные тетрадки сохранились, и слова мои не сгорели. Нес я эти тетрадки, эту кладовую несгораемых слов, за собою всюду, и раз они выручили меня из еще большей беды, чем пожар. В 1919 году пришел к нам в Елец Мамонтов и предал наш родной город мечам и пожарам. Какой-то офицер Мамонтова, прослышав о моем пребывании в городе, решил «спасти» писателя от большевиков и прислал за мною двух казаков. Им была дана инструкция, переговорив со мною, сделать вид, будто они меня арестуют: это на случай, если Мамонтов провалится, меня не обвинили бы в добровольном побеге. Все было мне сказано тихо и вежливо. «Сейчас они вежливы,— подумал я,— но если я откажусь, то, может быть, сделают свое и невежливо и по-настоящему арестуют меня...» — Благодарю вас,— ответил я,— повремените немного... Весь этот разговор был на Манежной улице, а тетрадки мои хранились на Соборной, и эти тетрадки и навели меня на удачный ответ. — Повремените здесь,— сказал я,— сейчас я схожу за тетрадками, а то без своих тетрадок я не писатель. Казаки повременили, а я, схватив тетрадки на Соборной улице, пустился наутек и пробыл в засаде, пока им стало не до меня. Но я чуть-чуть рановато покинул убежище: хотя основные войска Мамонтова покинули город, части войск грабили завод настоек и пьяные убивали евреев. Рановато я вышел на улицу. Приехали подводы с десятками вооруженных киргиз, меня приняли за еврея. — Покажи крест! Я показал паспорт. — Читать не умею, давай крест! Ах тот крестик... Бабушка наша принесла этих крестиков множество и на всех надевала, но я отказался, и как ни уговаривали, этим способом спасаться не захотел. — Давай крест! Нету? — Нету. — Давай часы! И взял у меня часы. Другой взял пальто. Третий навел на меня винтовку. Тогда вдруг оказалось, что умирать-то не очень и страшно, только вспомнились мне в это мгновенье тетрадки мои, и вдруг откуда-то пришла ко мне необычайная смелость. — Хабар-бар! — крикнул я. Это было единственное, что я знал по-киргизски. Пьяница опустил винтовку, услыхав родное слово. — Хабар-бар, негодяй! — заорал я на него, а «хабар-бар» означало по-киргизски что-то вроде нашего «здравствуй».— Хабар-бар, мерзавец! — повторил я, приветливо ему улыбаясь. — А чего тебе? — Отдай часы. Рядом с повозкой ехал верховой. Мои часы в это время перешли как-то к нему. Он взял мои черненькие часы, хлопнул их с высоты о камень и, вынув хорошие серебряные, дал их мне и сказал: —— Садись, поедем с нами. — Якши, якши,— ответил я,— только подожди. И стал словами и руками показывать им, что я писатель, что у меня тетрадки и что тут недалеко: вон тот дом. Сейчас возьму и вернусь. И повторяя «якши, якши», стал от них отходить, кланялся, и отходил, и улыбался им, подлецам. А потом обернулся — и наутек. Да так и убежал. И, вспоминая теперь этот случай, тоже записанный в тетрадь, понимаешь, что смелость в борьбе за жизнь мне пришла опять от тетрадок. Только не подумайте, что мне корысть была в сохранении этих тетрадок: прямой корысти тут никакой не было, и только сейчас, почти через сорок лет, один литературный м,узей предлагает мне за них очень скромную сумму. В том-то и дело, что тетрадками своими я дорожил не для какой-нибудь выгоды, а просто любил их, как люблю все свое ремесло, увлекательное, опасное и трудное. Я начал свое ремесло с того, что, ничего не имея в кармане, отправился за сказками в тот край, еде прошел теперь Беломорский канал, и даже мысли у меня не было, какая мне от этих сказок будет корысть. В то время писатели уже начинали терять связь с народом и брали слова больше из книг, чем из уст. Я же думал, что словесные богатства русского народа заключаются больше в устной словесности, чем в письменной. Еще я и так думал, что интересно слово не то, которое в книгах, а то, которое услышал сам из уст народа. Бывало не раз, устанешь на охоте и заночуешь в лесу, и вот к твоему огоньку придет какой-нибудь человек, и тут, у костра, этот местный человек что-нибудь расскажет. Только через эти слова в лесу кажется, будто это сама природа о себе что-то сказала по-своему, А после вспомнится и то дерево, под которым развел теплинку, и тот ручей, который пел тебе всю ночь. До того мне с первого же раза полюбилось охотиться за такими словами, что однажды я собрал себе котомку ранней весной и вернулся только осенью: мне казалось, что всю весну и все лето я шел за колобком по волшебным северным лесам. А в городах, где деньги за слова платили, не за те, что свои, а за те, что по заказу,— там я редко появлялся. И много лет нужно мне было странствовать по лесам, ночевать у костров и подчас кормиться только удачливой охотой на птицу или зверя, чтобы наконец пришло то время, в какое живете вы и в какое я свободно печатаю вам свои сказки. Да, многих из вас, друзья, тогда и на свете не было, когда я писателем делался, но мои тетрадки есть мое оправдание, они ответят вам, сколько жизни я бескорыстно отдавал охоте за словами, определявшими мое ремесло. До того много жизни, что она во сне продолжается, и часто мне повторяется один и тот же сон о моих тетрадках. Мне видится, будто наступило время Страшного Суда, точь-в-точь, как нас этим в детстве няньки пугали, будто пришло время — загорелся край неба и затрубили в трубу. Все ужасно спешат и превращаются в беженцев. Я успел в чемодан только тетрадки сложить и ужасно спешу на вокзал к отъезду на «тот свет». Вот прибежал, вижу — поезд тронулся. Чтобы вскочить на ходу, бросаю в открытую дверцу чемодан с тетрадками, а самому вот только бы вскочить,— откуда ни возьмись, кондуктор — хвать меня по руке: «На ходу вскакивать не разрешается!» И поезд уходит на тот свет с моими тетрадками, и все уезжают, а я остаюсь на земле, и вот горюю, вот горюю, не о том горюю,что на земле остался, а о том, что без тетрадок моих не будет мне оправданья: тетрадки мои, только тетрадки хранят несгораемые слова. Жуткий сон повторяется, и не без смысла: я понимаю этот сон о несгораемых словах и Страшном Суде как суд моей совести над делом жизни: хорошим ли мастером ты был, делал ли больше в своем мастерстве, чем это нужно только себе,— все равно — писатель ты или сапожник Цыганок из Марьиной рощи. М. Пришвин М.М.ПРИШВИН ДНЕВНИКИ 1914 «Моя жизнь как ощущение русской души...» М. М. Пришвин. Дневник [д. Песочки под Новгородом *] 1 Января **. Вчера был наш русский Новый год, он старыми снами для меня начался: я видел во сне судьбу свою, Вас, лицо постаревшее Ваше — не Ваше, но сила прежняя. Но как ни больно мне было, как ни горько видеть таким лицо моей возлюбленной, все равно я руку свою отдал Вам и сказал: хорошо! Едем вместе. Пробудившись в Новый год, я сильно страдал весь день, неизбывная грызла тоска, и только на другой день я понял значение сна и тоски новогодней. Прошлый год я (написал против). Нельзя против судьбы... Близко-близко я подступал к счастью, и вот, кажется, только бы рукой взять его, да тут-то как раз вместо счастья — нож в то самое место, где счастье живет. Прошло сколько-то времени, и привык я к этому своему больному месту: не то чтоб помирился, а так иначе стал все понимать на свете: не в ширину, как раньше, а в глубину, и весь свет для меня переменился, и люди стали приступать ко мне совсем другие. Общинный дух русского крестьянного люда, столь милый сердцу старого нашего интеллигента, происходит от креста, соединявшего некогда крепостных рабов. Крест является человеку в неволе как свет и высший дар свободы. Этот свет излучал некогда лик русского крестьянина, и этим светом жило прежнее народолюбие, и он сохранился в прошлом нашей истории. 6 Января. Зимний рассвет: строгий красный начался и не кончился: солнце выбивалось, выбивалось, да так и не взошло, какая-то мгла затянула все. Снег в эту зиму необыкновенный, выходу нет, неубо- ках. * Вставки, сделанные составителями, даются в квадратных скоб- ** Названия месяцев даются с прописной буквы по автографу. 19 римая сила, давно того не было, бывали снега, слов нет, бывали, да не такие. Хотели мы с хозяином один дубок посмотреть за баней, через дорогу всего пройти десяток саженей, и не могли, вернулись. А все метели каждый день еще прибавляют, и кажется, что вот придет день и не выйдешь из дому, проснешься — темно, окна засыпаны. Вокруг деревни пустыня недоступная. Почему-то русский человек не признает лыж. Удивительно выйти на лыжах в поле: знакомые места, поля, бывало, искрещенные тропами, изгородями, межами, теперь будто вот только, только что сотворены. Следы заячьи, звериные, а человеческих нет и нет. Нет ничего более жалкого, расслабленного, бессильного, как русский крестьянин зимой в сильные морозы. Русская печь, такая огромная — самая слабая печь для защиты от мороза и самая угарная: как мороз, так уж непременно все в доме угорают. Я думаю, это оттого, что в мороз тепло из печи сильнее устремляется в холодную избу и угарные газы проникают через кирпичную кладку. Раньше угары были сильнее, бывало, как закроют печь в мороз, так в гости к соседу, если у того труба еще не закрыта. А если все-таки угорят, то самое лучшее средство выйти на улицу и считать звезды, часа два считать, полнеба пересчитать, и все пройдет. И вот все тогда молятся, все охают, бледные, как смерть, от угара, молятся, чтобы прошел мороз. Молитвы бывают разные, самая лучшая, слышал я, в месячную ночь выйти, стать по колено в снег и просить месяц и двенадцать лысых: «Месяц ясный, двенадцать лысых, мороз сломайте!» Теперь в нашем краю совершилась неизвестная миру техническая революция: завели чугунки, и угар прекратился. И такая вера поселилась в эту чугунку: затопишь чугунку, и нет угара. Я думаю, это оттого, что угар уходит в трубу чугуна, а отчасти и потому, что в нагретую чугункой избу не так устремляются вредные газы из печи, как в холодную. Снятую мной избушку каждый день топили, но, когда я приехал, все стали говорить о чугунке: необходима чугунка, а то угоришь. Не мог я нигде достать чугунки и, делать нечего, решил жить так. Истопила печь Авдотья, прислала дочку свою Лизу, девочку лет двенадцати, закрыть трубу. Посмотрели мы с Лизой, нет синих огоньков, и закрыли трубу. Прибежала сама Авдотья, посмотрела. — Ничего, ничего,— говорит,— только вот, Лиза, поставь горшки в печь, а то дух в избе скоромный, а как съедобным запахнет, так лучше.— И ушла. Я пошел и стал раскладывать свои вещи и немного спустя как-то странно себя начинаю чувствовать, как будто, кажется мне, возле каждой вещи свой особенный заколдованный духовный невидимый венчик, хочешь взять вещь, а руки проходят (1 нрзб.) * через вещный венчик и не сразу попадаешь на вещь. А Лиза что-то уж очень долго копается с горшком. Оглянулся я туда: Лиза не стоит, а сидит на полу. — Ты что, Лиза? Она поднимается, ничего не говорит и так странно смотрит на меня и вдруг так с открытыми глазами какими-то непротестующими валится. И вокруг нее, больше, чем везде, почему-то кажется мне этот особенный заколдованный духовный круг. Я иду к ней, но меня качает в сторону, и я все-таки иду, но никак не могу отчего-то приблизиться к девочке. Но дверь такая широкая, бегу к двери, отворяется. Лиза у меня на руках, болтается голова, ноги висят, не Лиза, а мешок с чем-то, я несу, весь мир обведен заколдованным кругом, спотыкаюсь и куда-то лечу: куда-то в хорошее. Обвязанный мокрым полотенцем, поднимаю голову и говорю старику: — Ну, вот, дед, побывал я на том свете, ничего... В избе смеются: собралось много народу смотреть на меня. — Что вы смеетесь,— говорю я,— правду говорю: умирать вовсе не страшно. — Нестрашно, нестрашно! — подхватили сочувственно все.— От угара смерть самая легкая! — Смерть,— говорит старый Крюков,— всякая смерть легкая. Жить трудно, а умирать легко: умер, стало быть, отмучился. Крюков такой человек, что как завидит только образованного человека, так и сам начинает рассуждать и философствовать и все по-своему, а цель — найти общую точку. — Смерть легка, а отчего же страх? — Страх от людей. В горячке, в беспамятстве бормочет человек, а ближним представляется страх. Это хорошо: страх ведет к смирению. Человек смиряется и на другого смотрит: как другой живет. Так обозначаются неразобранные в автографе слова. Мы что в одиночку: как дикие звери, сами по себе, в норах забивались. А как страх загулял, так на другого смотришь, а третий зовет к послушанию, хочет привести всех к одной точке. Только это трудно, чтобы к одной точке — вы как думаете? В чугунку подложили дров, запахло чугуном — ужасный запах! — застучало в голове, и мысли опять стали дробиться. А как хорошо отвечал старику пчеловод из Сибири и потом курсистка, дети моего хозяина. Не помню их ответа, не помню длинного спора. Прекрасные были ответы, прекрасные рассуждения, мысли, чувства. Или ничего особенного не было, а так, что вот чужие люди в глухой деревне, а как будто в своей семье — весь мир одна семья, стоит только заговорить по-человечески. — Точку-то как найти, что есть точка? — перебивает старик.— Как вы понимаете? — У каждого своя точка, личная. —- А как же общая? — Нельзя и своей упустить. — И не упускай, а только как же без страха, чтобы к общей точке прийти? Опять подложили дровец в чугунку, запахло чугуном, и все спуталось с воем метели. Но бьется такая радость, что я в семье своей. Под лесною елью с огромными снежными лапами, где-то в избах под сугробами нахожу я себя, и так радостно быть тут, и мечтать, и так верить, что все мы тут-то возле самой точки, все мы собрались такие далекие и такие близкие. Много раз топили чугунку, и опять изба остывала — то жар, то холод, ничего среднего, ровного — вся наша Россия снежная. Был Кант, явственно слышал слово «Кант»: что-то старику говорили о Канте. П он отвечал им... А этой же самой ночью мчался между разорванными облаками ясный месяц и но колено в снегу стояла старуха и молилась: — Месяц ясный, двенадцать лысых, мороз сломите! Молилась месяцу, а потом с фонарем в руке обходила темные углы и ставила белые крестики. Пчеловод из Сибири (Алексей Ефремович) рассказывал, как началось рамочное пчеловодство на Алтае, где-то на Черном Иртыше в Змеиногорском уезде. Там в XVII столетии в поисках,Беловодья осел на кабинетской земле некий старообрядец Григорьев и завел свое хлебопашество с пасекой: в это время па Алтае кабинетская земля только значилась на бумаге, что кабинетская, а занимать ее каждый мог. Во время Александра III семья Григорьева была уже в сорок восемь человек, а пасека стала огромной. В это время поехал глава Григорьевых с медом в Петербург и поставил себе непременной целью повидать царя и поднести ему Алтайского меду. Долго, чуть ли не целый год старовер добивался увидеть царя и, наконец, удалось ему возле Казанского встретить и объяснить, что мед привез в подарок. Царь его долго расспрашивал об Алтайском крае, о пчеловодстве и, наконец, направил его в Лесной поучиться рамочному пчеловодству и даже потом подарил ему учебник пчеловодства {1 нрзб.) с собственной надписью. В недавнее время случилась с Григорьевым беда: кабинетская земля понадобилась правительству, чиновники заставили убрать их знаменитую Алтайскую пасеку. Тогда опять Григорьев поехал в Петербург жаловаться царю на чиновников и, как доказательство своих прав на землю, захватил с собой книгу, подаренную царем. А в Петербурге дело Григорьева было уже известно, как ни бился он, сколько ни ходил по департаментам — в аудиенции было отказано. Тогда вдруг пришла Григорьеву гениальная мысль: старой императрице, жене покойного государя, нужно пожаловаться, ее аудиенции нужно добиваться. Сказали, что государыня уехала в Грецию. Тогда весь такой, как есть, в старообрядческом кафтане, в самодельных сибирских сапогах отправляется Григорьев в Грецию и там добивается свидания с государыней. Жар-птица. Спиридон-солнцеворот. Тьма северная. Леса новгородские. Снег голубой, следы. Вагон, ночь, цыган поет таборную песнь, хохлы беседуют, генерал. Мальчик едет к бабушке. Все что-нибудь говорят, а цыган все поет и ноет. — Со Спиридона, слава Богу, светлее. Рассвет долгий, зимний, строгий, северный, покажется солнце или не покажется. Голубой снег, леса, глухариные следы, зубцы леса, красный пожар. — Что это? — спросил мальчик. Смотрим: опять! Красная огненная птица мелькнула между соснами и скрылась. — Птица? — Это жар-птица. Гонится за нами эта жар-птица... Страшно, что вот кончится это и все обнаружится, даже хохлам страшно, а цыган все поет и поет. Стали просыпаться, {2 нрзб.) пролетела жар-птица, в одном месте ясно было, что солнце. И опять. — Опять! — сказал мальчик. А только уж давно знал, что-то неуловимое мелькнуло: стыд и обида, и самолюбие, все струнки души дрогнули, в один миг и потом стало незаметно — мальчик сказал себе: все равно, пусть будто* Жар-птица, и следил за ней с прежним любопытством и по-прежнему восклицал. Вдруг оборвалось это, и солнце спокойно, величественно стояло на небе, мы неслись, солнце стояло. Все хохлы, генерал, озаренные светом солнца, смотрели на мальчика, а он, озаренный солнцем, говорил: — Смотрите, Жар-птица остановилась. В свете солнца показались громадные здания, трубы, огромный город, прекрасный, залитый солнцем, каждый дом — крепость, и хохлы говорили, что всё, как крепость... Все были удивлены, все болтали, а цыган молчал. Поезд врезался в гущу домов, остановился. Цыган поднялся и сказал: — Приехали с орехами. 12 Января. Зимой рано утром, когда начинает светать, снег бывает весь голубой, и небо голубое и снег голубой, а между небом и снегом бор черный, как самая черная ночь, стоит. Потом за черным бором начинается красный строгий восход, и долго все разгорается, разгорается, и часто бывает так, и не осилит солнце зимнего дня, не выбьется, и мгла застелет все и до вечера так останется, а вечером полусвет, так что видно, как зайцы выходят на озимь из лежки, становятся друг против друга. В Песочках много невест, прекрасных девиц, обреченных быть старыми девами. Интересны они тем, что на них можно проследить, как общественные предрассудки калечат людей, как «время переходит» и как между временами остаются жертвы. Выход им — ученье, курсы и проч., но отцы их не следят за временем и не отдают в ученье. Другой выход — падение, проституция, но они именно не проститутки, а прирожденные жены и матери. За крестьянина низко, другие не берут. Вот где «не судьба», «нет судьбы», человек не волен. * Выделенные в автографе слова даются вразрядку. Метод писания, выработанный мной, можно выразить так: я ищу в жизни видимой отражения или соответствия непонятной и неведомой жизни моей собственной души. Встречаясь с достойным писания сюжетом, вдруг получаешь как бы веру и, не находя, страдаешь неверием. Поэтому я и не могу ничего написать из прошлого о себе самом: прошлое мое есть то, что перешло в невыразимое, что есть уже сама душа без материала для выражения, там все стало «я», т. е. хаос бесчисленных материально умерших существ или даже, может быть, не рождавшихся. Нужно жить, переживать что-нибудь, и они оживают, и я пишу об этих новорожденных. В своем прошлом я «засмыслился» и потому не могу о нем писать, нет концов клубка. Нужно верить в настоящее, знать, кто я, чтобы писать о прошлом. 13 Января. Наблюдения в Песочках. Почтальон Николай был пастухом, а теперь почтальон — целая карьера. Пастух в деревне -— дурачок. Кто же возьмется быть почтальоном? Конечно, только дурачок. Теперь эта должность перешла к Николаю, и тут в этом дурачке оказалось шестое чувство (шестое чувство — интеллигентность, это есть особое состояние души, первичное состояние, которое потом эксплуатируется в высших слоях настоящими «интеллигентами» или «аристократами» и так создается внешняя защита этого состояния души). Николай вдруг преобразился, когда стал почтальоном (столкнулся с другим классом людей). И теперь родные очень обижаются, когда спросит кто-нибудь из прежних: — А дурачок ваш с вами? Прасковья Сергеевна стосну л а по мужу (Александра Сергеевна, сестра ее такая же): особое бабье состояние души, особые типы баб, которые могут стоснуть (знание на расстоянии и проч.). Клумова из Лейпцига. На такой женился Карпов: боялся жениться, видел худую жизнь отца с матерью. Сватался: разговаривает хорошо: о хозяйстве. Страх преодолел. Как привыкали друг к другу: ни с того, ни с другого расплачется. Как взаимно уступали при вспышках (бабе нельзя поперек) и плач, когда съездит домой. И вывод: на неизвестной жениться лучше. В этом есть смысл: когда «любят», то до свадьбы развивается своеволие, например, хотя бы поссориться, поругаться. Совсем другое, когда женаты или когда на воле: ссориться на воле и думать, что вот захочу и уйду, не отвечаю за свои слова, так привыкают не отвечать за слова; а в браке за лишнее слово ответ немедленный. Карпову выпало счастье, а Михаилу несчастье: но счастье и несчастье есть только мера жизни в ширину и в глубину: в несчастьи Михаил находит крест. Так или иначе, но в этом «браке на неизвестной» характерная черта народа русского. И возможно, что ею, этою чертою, бывает окрашена и любовь некоего интеллигента к неизвестному безликому образу и в вихре этого чувства бывают схвачены только редкие черты, как оболочка, из которых не составляется желанного образа. Пошава ходит такая, вот и я от нее заболел. [Петербург] На площадке вагона при въезде в Петербург я стоял со своими вещами. Выходит молоденькая девушка с бумажной большой розой на шляпе и с горсткой подсолнухов. И так это удивительно, что лицо у худенькой девушки похоже на мадонну, а вот зимой у ней на меховой шляпе зачем-то бумажная роза и эти подсолнухи. — Вы откуда едете? — спросила она меня так мило, так просто. Я ответил, что из Медведя. — И я из Медведя, да как же это я вас не видела там, вот удивительно, да куда же вы едете? — В Петербург. — А я в Гельсингфорс. Так удивительно было, что она с этой розой и подсолнухами едет в Гельсингфорс. Я спросил, зачем. — Я замужем за офицером. — Замужем! такая молоденькая! — У меня двое детей. — Двое детей, да вы же совсем гимназистка! — Вышла по безумной любви. — И... ничего? — Ничего... — Сколько лет? — Шесть лет. — Шесть лет! — Да, и ничего. — Не раскаиваетесь? — Напротив... Я радуюсь ужасно, и она радуется. Поезд останавливается. Я провожаю даму с бумажной розой до извозчика, усаживаю, и так мы прощаемся с ней, будто на редкость близкие, вечно знакомые друг другу. Ужасный ураган, прокативший по Невскому льду волны, чуть не потопившие зимой Петербург, настиг меня в Новгородской губернии возле соснового бора, в избушке, одного, в лихорадке. Перед этим я случайно попал в избу, где вымерла чуть ли пе вся почти семья от брюшного тифа, и, как началась лихорадка, я вспомнил про ту семью и подумал: «Ну, это тиф!» Мелькнуло в голове, что скорее нужно теперь складываться и бежать в Петербург, но как посмотрел на вещи, что их еще нужно укладывать и потом доставать лошадь, и потом вылетишь из саней на ухабах — стало тошно, сильнее затрепала лихорадка, и так в полузабытьи лег я на подушку и лежал, не знаю, сколько времени. В это время ураган летел на сосновый бор, и началось совершенно как на океане в шторм: совершенно те же самые звуки и страсти. Мне чудилось, будто плыву я по океану открывать Северный полюс и что там, на полюсе, стоит снежная гигантская фигура капитана Гатте-раса, обращенная лицом к полюсу, и все наше стремление, мучительно влекущее, обогнуть снежную фигуру и заглянуть ей в лицо. Мы боремся с волнами, делая нечеловеческие усилия, и вдруг нам говорят: «Полюс открыт, там нет ничего, напрасно трудились!» Должно быть, я застонал в бреду, и в ответ на мой стон — ох! — я слышал этот свой стон — ох! — в ответ мне послышалось, будто кто-то еще кроме меня тоненьким тенорком простонал уже не по страданию, а по сочувствию к моей боли: — Ох! Господи, Господи, барин, барин, да что же это такое? Необыкновенно это приятно было, когда кто-то отзывается на собственный вздох, вдруг откликается: эхо такое еще продолжительное. Я опять охаю, и опять откуда-то отвечает: — Ох! Господи, Господи, барин, барин, да что же это такое? Открываю глаза: кто-то зажег в моей избе керосиновую лампочку, и она горит одна под потолком {1 нрзб.), а в избе никого нет. — Что же это такое, Господи? — вслух говорю я один. — Что же это такое, Господи,— отвечает мне с печи,— Господи, барин, барин, да что же это такое? Тогда я и увидел на печи против моей постели голову: там спал почтальон Николай, спал крепко, по-настоящему. Ужасный ураган, ломавший в это время гигантские сосны и швырявший сучья в нашу избушку, не мог разбудить его, но стоило мне только чуть-чуть простонать, в ответ раздавалось у спящего сочувственное эхо. Я тогда, изумленный {1 нрзб.) открытием, назвал Николая, он быстро поднялся, спустил с печи ноги и, почесываясь, глядел на меня. — Со мною,— говорю,— Николай, какая-то дрянь творится? — Ничего, ничего,— опять тоненьким голоском успокаивал Николай,— пройдет, пришло и пройдет: пошерсть такая ходит. — Пошава — это горячка? — Да, да, это ничего: это не горячка, а так, пошерсть: пришла и уйдет... 19 Января. Собрание Религиозно-философского общества для исключения Розанова. Когда-то Розанов меня исключал из гимназии, а теперь я должен его исключать. Не хватило кворума для обсуждения вопроса, но бойцы рвались в бой: всеобщее негодование но поводу этой затеи Мережковского. Сутолока, бестолочь, какой-то армянин в решительную минуту добивается слова, чтобы сказать: «В Религиозно-философском обществе аплодисменты не допускаются». Кто-то просит изменить «параграф». Гиппиус же {1 нрзб.) и щурится, изображая кошечку. Карташов взводит очи горе. Мережковский негодует. Вячеслав Иванов настроился на скандал. Чулков говорит об антиномии. Стахович спрашивает, что такое антиномия. Старухи-теософки, курсистки, профессора, литераторы {1 нрзб.), баптисты, попы, восточный человек, увесистые хайки и честнейшие ученые жиды. Теряю всякую способность наблюдать, думать, разбираться, сберегать услышанное, хаос. Вот и все, что вышло из общественной затеи Мережковского. Лет пять тому назад взял я себе напрокат «Светлого иностранца» и теперь возвращаю: не то. Рембрандт, Рубенс и Ван Дейк: Рубенс изображает низкую силу, В. Дейк — человека, Рембрандт соединяет то и другое, как Гоголь. Киевская черешня и ветхозаветная смоковница. Всем известно, что Мережковский влюблен в Розанова, и сам Розанов пишет в «Уединенном»: «За что он (Мережковский) меня любит?» А вот теперь Мережковский хочет исключить Розанова из Религиозно-философского общества. Возмущение всеобщее, никто ничего не понимает, как такая дерзкая мысль могла прийти в голову — исключить основателя Религиозно-философского общества, выгнать Розанова из единственного уголка русской общественной жизни, в котором видно действительное человеческое лицо его, ударить, так сказать, прямо по лицу. И мало ли еще чем возмущались: говорили, что это вообще не по-русски как-то — исключать и многое другое. Какая-то девственная целина русской общественности была затронута этим постановлением совета, и люди самых различных партий, толков и между ними настоящие непримиримые враги Розанова — все были возмущены. Словом, произошло полное расстройство общественных основ этого маленького Петербургского муравейника, где время от времени собираются чрезвычайно разнообразные люди высших интеллигентных профессий. И замечательно, что все эти <_/ нрзб.) расстройства общественного во имя самой общественности. Я очень хорошо понимаю Мережковского и лиц его окружения в совете. Понимаю мучительное состояние верующего или страстно желающего верить и в то же время проповедовать в обществе воистину мертвых (и мертвые восстанут, но когда!). Мережковский пытался уже испробовать организацию секций, в которых могли бы собираться более активные люди, подбирал молодежь, по эти секции {2 нрзб.) говорили о Боге, а действия все равно никакого не было, почему? оставляю вопрос до будущего. Но вот настал подходящий случай —. дело Бейлиса: вот где, казалось бы, можно высказать {1 нрзб.). Ожидали, что общество {I нрзб.) будет закрыто, но демонстрации не вышло, был до смешного жалкий вечер, где Ветхий завет перепутался с делом Киева, какая-то смесь, винегрет из киевской черешни и ветхозаветной смоковницы. А в это самое время Розанов и писал свои наиболее возмущающие общество статьи. Конечно, виноват во всем Розанов, с ним работать нельзя, нужно отделаться. Совет ценою собственного существования поставил вопрос об исключении: если Розанова не исключат, Совет уйдет. — Розанов тогда может быть здесь первый человек! — сказал Мережковский. А в это время как раз кто-то крикнул: — Это у вас от лукавого! (>0 {1 нрзб.) да, но не совсем, я вполне понимаю Мережковского, его душевное состояние и сломанные стулья. Возмущаются просто фактом исключения, но это не просто исключение, это должно быть созидание чего-то похожего на секту. Ведь Мережковский этим отсекает любимейшее существо, Розанова, который сам удивлялся: «За что он меня любит!» Розанов для Мережковского не просто облик Розанова, а «всемирно-гениальный писатель», какой-то предтеча Антихриста, земля, Пан и мало ли, мало ли что. От всего этого нечистого он теперь отсекается, а члены Религиозно-философского общества возмущаются чисто по-обывательски. Мережковский вообще совершенно не способен быть в жизни, он не человек быта, плоти и крови. Я никогда не забуду одного его спора с социал-демократическим рабочим. В ответ на поставленный ему вопрос о необходимости в человеке сознания своего собственного бессмертия рабочий говорил: — Накормите меня. Тогда Мережковский, возмущенный грубостью ответа, вдруг неистово закричал: — Падаль, падаль! Это было, конечно, чисто философская «падаль», то есть то, что падает, умирает, а рабочий принял за настоящую, ругательскую — и пошло, и пошло. Вот то же происходит и теперь в Религиозно-философском обществе, и все {1 нрзб.) общество поступит по законам обычной этики: «падаль», и не поймет и не пойдет за Мережковским. Ио не будем сильно обвинять обывателей, потому что ясно, в этом призыве Совета не хватает одного, тоже необходимого звена человечества, которое мы назвали бы мудростью. 23 Января. День моего рождения, 41 год. Время от времени нужно возвращаться к периоду «религиозному» своей жизни, от первого визита к Мережковскому до последнего посещения Гиппиус. Ценное, что я получил за это время и что осталось,— это понимание религии у русского народа. Молитва утренняя. Помоги мне, Господи, держать в сердце своем ясность, тишину, понимание, чтобы при встрече с людьми не упускать ее, чтобы в бурю жизни вспомнить и знать, что опять вернусь к такому себе. Ошибка «пророков», осуждающих женщин (т. е. женское нынешнее движение), состоит в том, что они исходным пунктом суждения берут женщину-мать-самку и проч., а на самом деле движение создают вовсе не эти женщины, а совершенно особые, непохожие на патриархальных женщин. В этом-то и есть секрет и движение, что из массы женщин выделяется (значит, движется) особая порода, ничуть этим не затрагивая женщину-мать. В чувстве есть два полюса: точка светлая и точка темная. Такая бывает минута спокойствия и равновесия душевного, когда все вокруг бывает понятно, и, главное, бывает вера, что можно как-то удержать при себе эту минутку навсегда: для этого только нужно держать ее в совершенной тайне и никогда не забывать о ней, всегда к ней возвращаться. На самом деле она уходит бесследно и возвращается сама независимо от собственной воли. Вот у религиозных людей эта минутка укрепляется молитвой. И, вероятно, чтобы «удержать» ее, нужна религия, необходима. Словом, это состояние, в котором нет чисто животной сытой радости, а в то же время свое плотское чувствуешь радостно, и нет острой духовной радости экстаза, а все спокойно светится в равновесии и гармонии. Другая минута, противоположная, когда мелькает как-то нечаянно, как полоснет ножом, что все равно, что неминуемо пропадешь, как будто заглянул на дно пропасти, в которую суждено полететь, черной пропасти, и как будто я ли или кто другой раньше давно за меня совершил какой-то неискупаемый грех и ничего тут поделать нельзя. После этой минуты наступает тоска, приводящая иногда к тупости и полной апатии. И незаметно из апатии опять бывает выход к острой радости, к труду, но не обязательно к светлой минуте: то приходит как будто без всяких законов и совершенно нечаянно. Апис (из дневника ссыльного) За два рубля в месяц Алпатов снимал тогда комнату в мезонине крестьянского дома с правом на зимнее время перейти в избу. Я постепенно дичал в одиночестве осенью. Дожди были и ветры непрерывные. Капли капали по мезонину день и ночь, и стало мне представляться, будто этот дождь как-то мой собственный или, вернее, какой-то одушевленный и знает, что делает: моет камни, размывает мои собственные камни в моей душе, так что у него есть бесконечная цель и знание дела. Но только мне от этого нет пользы: я успею под камнями тысячу раз {1 нрзб.) пропасть, пока дождь и ветер камни разрушит, Я был как живой мертвец в могиле и постепенно дичал. Какие видения были мне под камнем, очень трудно мне рассказать: конечно, тут была со мной она, самая далекая и самая близкая моя подруга, Сонная Грезица. Никогда я не видел ее в своем лице: то явится птицей зеленой, и я знаю, что это она, то представится мне в каком-то общественном саду каменной статуей, и я через камень с ней разговариваю, а бывает, и в совершенно уродливом виде, и я все-таки через урода с ней беседую, обмениваюсь короткими и полными значения, как у Ибсена, фразами. Лицо Сонная Грезица мне никогда не открывала, больше виделся я с какими-то каменными уродами. И когда я просыпаюсь и слышу — дождь льет, я думаю, что моет этот дождь и моет, размывает — он напрасно трудится — каменное уродливое тело Сонной Грезицы. Где она была настоящая, та, от которой получил я свои видения, мне было даже страшно подумать: где-то далеко на земле была она действительная, и путь к ней как между раем и адом, дорога была разделена бездонностью без мостиков, без Авраама и без Богородицы. А бездонность эта была просто гордость: она так хотела, я так, взяли и разошлись. И было уж это давно, так что не будь этой ссылки и одиночества в лесу, не было бы со мной и Сонной Грезицы. Может быть, я и тут мог бы отделаться от нее, заняться чем-нибудь, выпросить себе у крестьян место, строить собственными руками дом, мало ли что можно выдумать. Но этот осенний мелкий дождь поднял камни, и они легли на меня, и я не мог и не знал, для чего начать что-нибудь, и жил только этими ночными встречами. И до чего же я в это время слился с природой: бывает, повидится немного, проснешься, и опять закроется небо, и я вижу себя самого умирающим: до самого конца бывает {1 нрзб.} то отпустит, то опять закроет, и к солнцу идешь, и чудо, и воскресение. Так случилось и тут. И вдруг чудо, да, это было чудо: старик приносит мне со станции письмецо, адрес написан голубыми чернилами, рука ее! У меня не было и переписки с ней, два, три письма, не больше, а лет-то сколько прошло, и потом я с ней же в Париже встретился и думал, что она так там всегда и живет, а, главное, я никогда не мог думать, что помнит она меня, живая, действительная, а Сонная Грезица мне только чудится, и ей {1 нрзб.} неизвестна. И вдруг письмо от настоящей, живой! Она писала: «Завтра я проезжаю вашу станцию, у нас пятнадцать минут, а может быть, больше, все зависит от Вас». Я посмотрел на штемпель и побледнел: завтра стало сегодня, сегодня. Я посмотрел на часы: еще было время, можно было успеть, если сделать нечеловеческие усилия: выбирая {1 нрзб.} тропинки, мчаться по ним во весь дух на велосипеде. Я помчался, ветер был в бок и не мешал. (Озорная тропа). И я опустился на дно оврага, а сверху {1 нрзб.} смотрела. Может быть, все это было во сне, но может быть, я нет: странное то было время, все как во сне. Мало ли из-за чего попадают в тюрьму! — Михаил Алпатов попал из-за женщины будущего. Только это очень тайное дело, очень тайное! На стене его было над столом написано: государственный преступник, и сам он был уверен, что какое-то большое государственное преступление готов был совершить, но... тайное было не только для других, но и для него самого тайное: это женщина будущего. Это было время, когда сажали еще молоденьких студентов за переводы запрещенных социалистических книг. Достигающий карьеры молодой товарищ прокурора связывал эти переводы с рабочими стачками и делал из нас государственных преступников. Мать. Сколько времени было загадкою для меня, почему это мать моя в самые тяжелые минуты не помогает мне, а так вся живет для нас, храпит, собирает, оберегает для какого-то будущего. И наступило будущее, и видится старость моя уже, а она все хранит для какого-то будущего. Так что часто являлась мысль: а если мы с голоду помрем, что же будет тогда с накоплением? Теперь я понимаю это: будущее мое она видит в детях моих, и в внуках (хотя бы у меня и семьи' не было), это будущее она и охраняет, а не духовное мое будущее, на котором сосредоточено мое внимание. Я ожидаю помощи в минуты наибольшего духовного напряжения, а она ее готовит для годов спокойствия и равновесия. Мне ценны мгновения, ей века... Мать древняя старуха... Трагедия матери: скопила трудами для сына, сын легкомысленный, не верит ему, что может владеть, сын погибает с голоду, и она остается ни с чем: т. е. с накопленной материей для оберегания несуществующего рода. Трагедия мещанства (мещанство и трагедия!). Сын прошел в моряки, в дворянское общество, а женился на крестьянке. Мать не признает семьи сына. Столкновение закона духовного (гибель, разрушение плоти) и закона материи — сохранения. -4 М, \\. Пришвин QQ Вообще понаблюдать купцов наших с этой точки зрения (трагедия мещанства — мещанский герой). Бабье -царство — вызов герою (духа). Почему зарождается образ смертельной мечты: внешнее — тюрьма, внутреннее — слишком сильное требование... Весна — невеста — зарождение смертельной мечты — в тюрьме. Промышлешю-торговый мир по рассказам Г. И.: паши купцы, когда ему плохо, завидуют, конечно, как и все, богатому, но удивительно, что когда им хорошо, то горюют, что не ему одному, а и другому хорошо. Еще он объяснил, почему русский купец не рискует, а предпочитает стричь купоны: рисковать не из-[за] чего, не так велика возможность обогащения, как за границей. У них нет и кредита, благодаря которому предприниматель с небольшим капиталом может начать большое дело (как у нас же в хлебной торговле). Ко всему этому и склад жизни нашего купца совершенно особенный (постепенное накопление). В следующую мою поездку по России нужно проследить весь путь купца: как он возникает из мужика (Карпов), и как становится собирателем (дед Терещенко), и как и отчего теряет к собирательству охоту (М. И. Терещенко и «Сирии», Стальнов — сын в Новгороде). Литературная жизнь вся на булавках. Говорю Сологубу о мертвенности собрания, а он думает о себе и готовит шпильку, и так потом долго идет спор о шпильке. Вырабатывается особый прием разговора околицами и загуменными дорожками, а это нестерпимо тому, кто не привык к этому. А еще бывает симуляция искренности с многократным трясением рук, теософическим дрожанием жил и поцелуями в щеку, как у попов. В конце концов умный человек в этом обществе непременно должен выработать свой особый стиль и покрыться им, как бронею. Умнт.тй человек отлично понимает, что от врожденной черты своего характера можно отделаться только хитростью: нужно созпать ее и не избегать, но исправлять, а, напротив, давать ей полный ход проявления и наблюдать, что будет. Мало-помалу эта недостойная черта входит в стиль человека и становится стилем, а не существом и в таком своем значении может даже большую пользу оказывать. Вопрос: не есть ли моя дальнейшая жизнь лишь ограничение, приспособление, притупление — нет! потому что радость моя у земли не обычная мещанская насыщающая радость, а особенная, в цветах и в свете солнца, в принятии на себя всего, чем страждут люди. Радость мира, приятие мира, Библии, отчий закон, природа, понимание человека, веков: красное солнце, склоненное к горизонту, и простолюдин, движение только внешнее, сущность вечна. Наблюдения над товарищами юности: ссылаются, что будто бы их затянуло колесо жизни. Что это за колесо? Ахиллесова пята («корень нужно искать в физиологическом»), по-физиологическому очень легко объяснить, но по-духовному? как раз попадаются люди нравственные, а задето «физиологическое», ослабление духа в борьбе и (1 нрзб.) может быть в виде радости жизни (семьи); вообще бабы во всех видах, и это неизбежно (тут и Розанов). Если будет анкета и меня спросят, то я отвечу, что книги, написанные мной, все плохи и только одна хороша, которая напишется в будущем. Я думаю, что когда говоришь от себя, то больше скрываешь себя настоящего от воображаемого, и потому я буду говорить от себя: я хочу... Или так: Глава L Рождение моего героя. Мой герой родился от меня настоящего (не-героя) в... я не могу сейчас вспомнить этот год, это было в год смерти моего отца в деревне Хрущеве в небольшом имении. Аллея и проч. (см. голубые бобры)... и мне осталась мать моя, которая создавала мне будущее, а отец тип голубого бобра, и тут начинаются два совершенно разных человека, я настоящий, как я теперь есть, и другой, с голубым бобром. Это совершенно другой человек, и потому тогда будет лучше, если я окрещу его (1 нрзб.} другим именем, пусть он будет называться С., а я единственный интимнейший свидетель его жизни {2 нрзб.), его тайны. 8 Февраля. На женском диспуте. Раз на Невском проспекте у всех на виду поставлен памятник замечательной женщине, то, кажется, что же тут спорить еще: Екатерина, мудрая императрица и друг просвещения, говорит мне в пользу женщин гораздо больше, чем адвокат-феминистка или какая-нибудь знаменитая суфражистка. И народ русский я тоже в этом отношении хорошо знаю: «колотят» жен не мужья, горе колотит, пьянство, нужда, тьма. Не могу удержаться, чтобы не рассказать здесь одно летнее наблюдение в деревне. Прибежали в деревню ребятишки и говорят, будто в поле на березе женщина сидит, вся в крови, а сказывал им об этом пастух. Староста с понятыми отправляется к березе, спрашивает пастуха: правда ли, что была тут женщина в крови. — Была,— отвечает пастух,— только это н-е женщина, а мадам. «Мадам» — это обыкновенное название женщин-, состоящих в свободном браке. Я собрался на петербургскую дискуссию по женскому вопросу, подхожу к вешалке, где висит мое пальто, и вижу — тут стоит почему-то метла. Спросил Аннушку, почему, для чего в моей квартире появилась метла. Оказывается, что это муж ее, дворник Иван, приходил сюда и забыл метлу. Шуткой говорю Аннушке, что, может быть, это Иван учит ее этой метлой (1 нрзб.}. — Нет, не поучит! — А если все-таки вдруг да вздумает. — Нет, не поучит. А вздумает, так и не увидит меня. — Куда же пойдешь от него? — А в прачки! Нынче ведь так, нет такого права. Собираясь идти на дискуссию по женскому вопросу, я уж, конечно, обратил внимание па {1 нрзб.} права. — Аннуш-ка,— говорю серьезно,— а как же в таких случаях с детьми? — С детьми просто: девочку ему, мальчика мне. Нынче это просто! — А если он пожелает хоть одного мальчика? — Ни одного! Нынче закон простой: мальчик мне, девочка ему, а я в прачки {2 нрзб.}, мальчика мне, девочку ему, и кончено! И кончено! Потом на лестнице, когда я спускался на дискуссию, а она со мной к дверям, как взбудораженная курица, все кудахтала и все повторяла: — Мальчик мне, девочка ему! Н вовсе я не уверен, что почти той же метлой, если он выпивает, она не отколотит его. Под этим впечатлением приехал я на диспут но женскому вопросу, и вот вижу — на кафедре женщина-великан выбрасывает сильно руками слова {так мне казалось, что она выбрасывала их сильным взмахом руки). Одно слово брани с особенной ненавистью, с особым подчеркнутым значением: — Мужшш-чи-ны! И в ответ громогласные аплодисменты множества других женщин, наполняющих зал. Как будто множество сердитых аннушек, вооруженных метлами, собираются бить ненавистного Ивана. Как будто это продолжение какой-то ожесточенной семейной сцены, где вот Иван заменился этим мужшш-чи-ной. Я проталкиваюсь к устроительнице вечера: она в полном отчаянии; вокруг нее тоже все в отчаянии и повто-'ряют: он, он не приедет! — Кто он? — Он? Вы не знаете? N,— умный противник женского движения. Вез него видите, что получается. Звонят по телефону. Не действует телефон. Посылают курьера. Нет, он не приедет! Отчаяние. А весь зал гремит рукоплесканиями, и гигантская дама бросает слова: — Мужшш-ская однобокая политика! Мужшньские вековечные предрассудки! Между прочим, и я пришел исключительно из-за противника, потому что мало я женскому движению современному сочувствую , — Скажите хоть вы что-нибудь! — обращаются к довольно мрачному молодому человеку. — Я против женского движения? — удивляется он.— Как я могу быть против женского движения, если в Петербурге на самом видном месте <Ј нрзб.> стоит Екатерина Великая, мудрая императрица и правительница! Нет противников! Мужчины один другого лучше: Шин-гарев <2 нрзб.> — вот красноречивые защитники женщин. — А между тем они есть,— говорит одна женщина,— только они никто не выступают, должно быть, они лишены способности связать логично свои мысли (бюрократия), а так они есть <./ нрзб.>. Молодой человек собирается с мыслями и говорит: — Здесь ссылаются на общечеловечность, а для меня это звук пустой: существуют только биологические враги М. и Ж. Трудно описать ту бурю, которая поднялась в рядах, какой свист, не дают говорить. С большим трудом удалось успокоить. — Выслушайте противника. — А я вовсе не противник,— заявляет молодой человек,— я не противник, защитник, только я стою не за равноправие М. и Ж., а за их самодеятельность. Ж. должна создать такую новую культуру, совсем не похожую на М. Я только против революции, против суфражисток. — А разве мы <1 нрз6.> за революцию, мы тоже за самодеятельность: женщина созрела... Выходят одна за другой (1 нрзб.>. Нет противников! А между тем сколько их! Сколько их в затаенных уголках сердец здесь присутствующих мужчин и в особенности самих же этих женщин, если вызывать на бой «мужшш-чи-ну». Но нет того сурового женского противника, который мог бы осмеять женские права, <1 нрзб.> справедливого содержания. Его ищут. И его нет. Индивидуализм есть подчеркнутая слабость. 10 Февраля. Не совсем это совпадает с годами, но есть такое чувство своего настоящего возраста, и видишь, чем занимаются, чего ищут люди моего возраста, т. е. сначала увидишь это, а потом догадаешься о своем возрасте, что вот потому-то и обратил на это внимание, что возраст такой пришел. Теперь, например, вижу я, как люди добиваются из последних сил власти: Мережковский, Горький и, должно быть, Иванов-Разумник. Наигрались — и кончено, полезай в берлогу, да здравствует общественность, долой индивидуализм! Если только футуристов не подберет какой-нибудь высоко даровитый человек, то люди, подобные Горькому и Мережковскому, могут создать реакцию. Ремизова как человека нет совершенно: человек, должно быть, весь в Серафиме Павловне, она его поглотила и направила. Теперь она уговаривает его покончить с собой, а вслух мне говорит о бесцельности самоубийства, так как все равно потом будет продолжение. Что это такое? А человек она такой, ,что говоришь «по душе», то принималось это, как милость, а когда скажет «жалею вас», то жалость эта не обидная, а как дар. И еще удивительно, что, несмотря на все ее внешние и внутренние достоинства, отчего-то при ней умерщвляется всякое чувственное влечение, как оы умираешь совсем, и в то же время все понимаешь с высоты: какая-то твердыня неприступная с такой далекой снежной вершиной, что люди в долинах и помыслить пе смеют взойти наверх. К рассказу «Невеста»: она, Маруха эта самая. Значит, девушка эта со снежной вершины, и вот она почувствовала прикосновение к своему тайному, самому тайному, и на мгновение сдается, чтобы потом в другое мгновение на этом же месте стала выситься гора с неприступной снежной вершиной — тут два пути, или монахиня, или Маруха (снежная гора) — гордая монахиня из интеллигенции в Щамордиие и смиренная Феврония: монахиня — правда, смирение, Христос; и Маруха — гордость, феминизм, директор английского банка, как смерть, смерть (до чего же это ясно, ясно в Серафиме Павловне). И вот интересно представить себе юношу и девушку, которые в долине, но видят эту снежную вершину, не видят, а которая между ними где-то, представить их чувства под знаком ее: например, он, почуяв веяние снега, восполняется чувством гордости: «Я достигну!», т. е. погибну, а если спросить его, чего он достигнет, то скажет, что достигнет, обладания ею, и вокруг поют соловьи про любовь обыкновенную, и пахнет сиренью, и добродушная старушка приносит «даром» кружку пива, и эти немцы плодовитые завели граммофон с цыганскими романсами, и где-то в лесу жена лесного сторожа привесила колыбельку с младенцем, и множество деревенских баб у земли с их природными дарами... пчелы, <_! нрзб.> животные, лиственницы. Я достигну ее, невесты, и отказываюсь от даров ближайших, и оттого особенно как-то светятся зеленые листья, и далеко слышно, как поет дерево, все покрытое пчелами и всякими весенними насекомыми, и эти грубые деревенские женщины кажутся прекрасными... Как это непонятно соседу, говорят: возьми! А я не могу, я берегу себя для снежной невесты и не понимаю, совсем не понимаю, есть смерть всего: умереть в это время значило бы умереть в звуке всей природы (счастье, кто умирает на Пасху). И так наступает лето (или осень), я получил письмо или так вдруг насквозь что-то пронзило, чувство ее ужаса, все мне стало близко, как на блюдце поднесли, и открылось, и непопятно было, как же это можно так жить, чтоб хотеть и не мочь: хочу и не могу. И тут показалось это подножие горы, неприступной горы с далекой снежной вершиной, па которую не может взойти ни один человек, и так ясно голос: хочу и не могу. На той же дорожке, где пели весной соловьи, не поют теперь соловьи, не светят деревья на солнце липкими зелеными листиками, только черные стволы под желтыми листьями, и так глупо, так чуждо ноет граммофон из мотивов цыганской песни. Я бы все мог, но вот она не может: хочу и не могу. Так я же хочу, я могу, и с этого времени где-то в сокровенной тайне сердца началась новая музыка: я все могу! Главное, что все это одно маленькое недоразумение, и только нужно увидеть ее, сказать ей два слова, и даже говорить ничего не нужно, как увижу ее и она меня увидит, так все и кончено, все будет понятно, только бы увидеть ее. А почему же не могу увидеть, поехать, и все будет кончено: увижу как-нибудь, Вог даст, увижу. Сентябрь, дожди перепадали, то просветлеет, то закроется: и человек так, то оживет, то замрет (рыбак и ветры). Природа вся к роковому исходу, вся вокруг этой сложной горы, и весь роман есть описание ее (Марухи) в четыре времени года. Женский день. Весна — мимозы. Вечно-женственное. Героиня. Наталочка одна. — Где же мама? — На службе! — Как! Мама на службе, что ты говоришь! — Вы не знаете? мама уже три месяца ходит на службу: на Фонтанке, ходит, и там в конце четыре высокие трубы, там служит мама в счетном отделе. Бедная Наталочка. Сидит одна у окна, как мимоза из Ниццы Петербургской весной. В доме ходит чужая женщина, прислуга: раньше они прислуги не держали. Сергей Петрович прокладывает новые пути в педагогике и потому зарабатывает мало. История их жизни: генеральская дочь сначала истратила все деньги, потом отдала все женское: стала кухаркой и, наконец, героиней. И когда очень стало плохо: общества нет и проч.,—- ей представилось, будто она обыкновенная женщина и не пара ему совсем, и тут она стала писать стихи: разлад, драма: а ему кажется, что она из всего делает драму. Их сентиментальность: природа-и божьи коровки. Роль судьи: через меня друг с другом разговаривают. Свои средства истратила. Клавдия Викторовна — генеральская дочь! — сама все делала: и полы мыла, и отводила девочку в школу, и готовила. -— Сколько же мама теперь зарабатывает? — Мама получает в месяц тридцать рублей. Уходит в девять, приходит в шесть. За тридцать рублей в месяц весь день! А прислуга стоит не меньше тридцати рублей, и вот Наталочка теперь одна. Что же это такое, какая корысть? Пробовала писать стихи, потом пробовала делать переводы с французского, занималась корректурами. Но только ясно, почему: Сергуня прокладывает новые пути, и она хочет прокладывать свои пути в корректурах. Четыре фабричные трубы — это совсем другое, это совсем серьезное дело. Только почему не такое же дело домашнее хозяйство, свой собственный уют и близость к Наталочке? Почему вообще это бескорыстие и внизу движение, похожее на движение рыбы через водопад: с громадной высоты падает вода по скалам, сверкая серебряными че-шуями на солнце, бросается рыба вверх на скалы, прыгает с одной скалы на другую, выше и выше, одна ошиблась и разбитая плывет теперь вверх брюшком, другая разбилась, третью на камне клюет хищная скопа, четвертую накрыл мальчишка сачком. Но все равно не остановишь ее ни перед чем: ей непременно нужно попасть в верховье реки, к местам размножения, и это понятно: у рыбы корысть — размножение. Какая же корысть служить весь день между четырьмя фабричными трубами и на эти деньги нанять чужую женщину к родной дочери? Звонок. — Рано. Это не мама. Кто же это? Мама! Она взволнованная, в красных пятнах, и с нею он, вызвали по телефону: случилось что-то чрезвычайное. — Ах, как хорошо, что вы здесь,— радуется мне Клавдия Викторовна,— ну, вот обсудимте вместе все, все обсудим. Садитесь здесь. Сергуня, ты сюда; ну, вот как это вышло. Он — ему нет другого названия — он, этот жирный субъект, сидит за своим столом на возвышении и пьет будто бы квас, все знают, какой это квас: наливается, наливается, краснеет, пыхтит. И вдруг ни с того, ни с сего к Ивану Михайловичу, посмотрел на его (1 нрзб.> и растопался, и растопался, кричит на него, да как кричит! схватил его за волосы; одумался, уходит. «Господи! — говорю я,— нам необходимо выразить протест от всего отдела, нужно сказать ему так: «Весь счетный отдел выражает вам лично негодование...» Перебивает меня: «Кто же выразит протест, кто же осмелится, вы?» — «Я!» — «Не осмелитесь!» — «Я не осмелюсь?» Ну вот цветочки! Выхожу и звонюсь к Сереже. Ну, давайте же теперь обсудим вместе, в какой форме ему выразить, помогайте мне, я готова! — Я ничего не имею против,— говорит Сергей Петрович,— тем более, что жалованье твое, в сущности, не играет роли в нашем бюджете. — А если бы играло, не все ли равно? — Тогда бы нужно подумать... — Как! — вспыхивает Клавдюша,— есть такие положения, когда люди не смеют думать, не имеют права думать. — Думают вообще без права... — Как? Это ты говоришь! Нервы Клавдии ослабели. Слезы... Домашняя сцена. Н вот, когда все мы снова помирились, объяснились, я спрашиваю решительно: почему она служит, если это в денежном бюджете ничего не составляет и Наталочка одна остается с чужой женщиной. Бывают между супругами тайны, о которых они никогда ничего не скажут друг другу отчего-то и таят в себе, пока не явится третий, добровольный судья. — Ну, скажите же, разве это большая тайна? Вам лучше быть дома с Наталочкой? — Лучше. — Ни полов, ни кухни вы не боитесь, я знаю. — Нет, я не боюсь. — В чем же дело? Молчание, и глаза у всех в разные стороны, еще мгновение, и срывается с уст: — Тут женское. Я хочу ему нравиться. Упали первые капельки дождя, и всё полилось. — Я хочу ему нравиться, как это ни странно. Я буду мыть полы, с засученными рукавами буду встречать в запахе кухни, масла... — И почему же тут драма? — Никакой, никакой драмы — уверяю вас,— спохватывается Сергей Петрович,— она из всего представила себе драму. — Факты! — Никаких фактов! — Ну, пусть мое воображение, пусть: я все равно пережила драму, единственное серьезное во всей жизни переживание, дожидалась со страхом чего-то и дождалась, дождалась. Я поняла, что я ему не пара. Главное, у меня своего нет, я ищу своего: {1 нрзб.) я ничего больше не могу дать ему, а это ему мало, я это поняла при случае: уверяю вас, тут была драма. — Никакой драмы. — Факты! — Никаких фактов: это она все воображает себе, решительно все в воображении. — Я ему не могу угодить: я вся для него кончилась. Раньше у меня были средства, я вносила их, теперь у меня нет ничего, все отдала, и ничего для себя. А нужно как-то для себя, и тут я ничего понять не могу. И они все такие, мои сослуживицы. Поплакала, успокоилась: у ней теперь это протест и средство понравиться: она хочет поправиться, она протестует, это уж мое, свое, никто из отдела не решается, она героиня! — Ну, давайте же обсудим, как можно выразить протест, я предлагаю так сказать, кратко: «Милостивый государь, весь отдел выражает свой протест относительно вашего неблагородного поступка с Ивановым». Достаточно? — Совершенно достаточно, и так, по-моему, Клавдия, не мешает вам спросить по телефону Иванова, как он? Решаем позвонить к Иванову, конечно же, его надо спросить, ведь на него же может за это обрушиться. Мы звоним Иванову. Он взволновался, он в ужасе, он хочет сам явиться просить Клавдию Викторовну отменить этот протест. — Я виноват сам! — Но ведь вас же за волосы таскали. — Пусть, я заслужил, так меня и нужно. Петербургская весна. Солнце: жар-птица, и прямо после этого описание света северного и цветов из Ниццы в магазинах — первая весна. Перелет птиц. Переселение хорьков из города. Город и зависть: невозможно овладеть полнотой бытия: зависть на автомобили, и хотя вперед известно, что нет ничего у них на автомобилях, скука во дворце, набережной, скука, а все-таки есть что-то прекрасное и действительно необходимое... (аквариум). Город и его окружение: бо- щЯЯ^^ Я — подкидыш, я ты, веточка, и пр.) лота — Охта — роща хулиганская, капустники. Люди: горбунья и жених, Верочкина мать, героиня, заяц. Самое большое зло нашего времени, нашей культуры, что дураку и нахалу теперь везде ход, и он чувствует себя все равно как и гений, и нет средств никаких усмирить его. Раньше он был овечкой и Богу молился просто. Умный же никогда не просто... не молился. Настоящий господин — это такой человек, что увидишь его и кажется, что и сам настоящий господин. А когда в присутствии важного господина становится за себя стыдно и неловко, значит, он не настоящий господин, а только внешнее подобие. Бывает, когда манит к себе «истинный труд», это значит, что человек хочет заглушить в себе пробуждающуюся личность. А то, бывает, хочется взять себе ребенка чужого и вложить свою жизнь на его воспитание. Хочется какого-то подвига, но всегда так, чтобы «отдать себя» на что-то: что-то будет жить, а я тому служить буду, я исчезну. Вообще отдаться, а не взять. Эти моменты и есть женственные стороны моей души, настолько женственные, что когда я читаю записки женщин, то ничего нового для себя не нахожу: я совершенно отдельно от своего мужского чувствую в себе женщину. В женском движении, как и во всяком, есть движение личное и общественное... Замечательное постановление съезда криминалистов о ненаказуемости аборта. Присоединиться к нему можно, только если совершенно не признавать существующих начал государственности и вообще иметь перед собой идеальный строй общества, в котором личность абсолютно свободна и к ней существует абсолютное доверие. С этой точки зрения можно радоваться развитию проституции: ведь Невский, наполненный проститутками, сутенерами, есть только зеркало тайных пороков в этих роскошных домах, так много всяких тайных пороков и трещин в буржуазной семье, что они выползли на свет, на улицу: это значит только, что настоящую семью они покинули, они получили возможность существовать вне семьи и не нужно будет прикрываться семьей и браком для порока: с этой точки зрения, чем хуже, тем лучше, можно присоединиться и к ненаказуемости аборта. Смыкалась улица, навстречу одна к одной подходят две стены, голые, без окон и между стенами дачка, деревянная, в три окошка, с мезонином — чиновник-мечтатель {1 нрзб.) себя, устроил идиллию, всю жизнь копил — в даче (1 нрзб.}. Лермонтов (развить тему: скажи Социалистов можно тгереплавить в государственников, а не -в =религиозньгх людей. Революция — это месть за мечту. Правая рука моя одна, я чувствую ее по тяжести мускулов и костей и еще чего-то такого, про что не знаю и как сказать: но правой рукой в детстве я крестился, на правую руку ангелы были, туда плевать нельзя, нельзя на правую сторону мочиться {3 нрзб.}, на правой стороне ангел плачет, на левой стороне шут пляшет: плюнь на правую сторону — и заплачет ангел, и засмеется, шут. Да и мало ли (1 нрзб.} еще я знаю, какая у меня правая рука и какая левая. А Левушке в немецкой школе на правую руку бантик красный привязали, и, когда я спрашивал, какая у него правая рука, он отвечает: с бантиком. Почему я знаю вчера и завтра: вчера было, а завтра может быть Страшный Суд и загорится небо. Чистая красота (бесполая, как Венера Милосская) достигается художником. Весеннее утреннее шампанское света будит меня прямо после восхода солнца, и опьяненный, с безумной радостью и выходящий из горя, я спешу все взять, все схватить, и этот спех губит меня: больной, утомленный, хожу по грязным лужам и не в силах, разбитый... Вечера голубые: снег голубой, небо голубое, глянешь на окно, обласканное голубым, долго не заходящим светом, и потом лампу зажгли, и домашний свет и там оберегает, хранит от тумана и сырости еще необогретых вечеров. Весь женский вопрос уже давно изображен великими художниками, создавая образ Венеры Милосской, мастер перепробовал все дозы мужского и женского, пока не удалось найти ему чудесное гармоническое сочетание: женщина вся осталась, но она действует, а не только отдается, просветляет, а не затемняет дневное сознание. Наш женский вопрос хорош и приемлем, как творчество подобного образа, как устремление в будущее. А в настоящем поле видим только неудачное смешение краски, полузаконченные образы: на лице Венеры то вдруг проглядывается купчиха и даже купец, а какие движения! Скверная сторона женского вопроса та, что новая женщина, принимая в себя слишком большую дозу мужского, отравляется и при свете этого сознания обнажает все тайно-женственное. Голая, животная и сладострастная (по воскресеньям)... Боится боли и тем оправдывается, ссылаясь на высшую любовь, боится боли, жертвы... хочется и колется... и крик, вдруг крик... кричит от воображаемой боли. Женский день (рассказ). Интеллигент Петербургской стороны. Интеллигент — {1 нрзб.} бытовой, как купец (найти его черты, черты Сергея Петровича): рядовой человек он и тип (тип есть общественная кристаллизация бывшей некогда индивидуальности). Жена его одевается в перья передовой женщины (чтобы нравиться ему), поступает на фабрику и там разыгрывает героиню. Семга и водопад. «Не семга, а сельдь,— сказал Сергей Петрович,— воткни кол, и пойдет кол сам...— «Я —• свободная гражданка!» Развитие сюжета: Наталочка одна! Мама служит. Я вспоминаю прошлое и описываю типичного интеллигента и задаю вопрос: почему же мама служит? И вот начинается действие: входит героиня и прочие. Существо из Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны, так и жили они до трагического момента: она поняла, что не передовая и не может идти впереди. Про «женский вопрос» ничего нельзя говорить, не узнав, чего ищет каждая отдельная женщина. С Розановым сближает меня страх перед кошмаром идейной пустоты (мозговое крушение) и благодарность природе, спасающей от нее. Волна, уносящая передовых людей к творчеству, всегда забывает на отливе множество-людей, мечтающих о творчестве, с лицом, обращенным к морю будущего: из этих людей выходят преподаватели гимназий и всех других учебных заведений. И всегда тут бывает как будто какая-нибудь внешняя причина: что-то помешало, что-то придержало, и смотришь, остался на отливе, и Бог знает, Где бежит впереди волна, разгоняя белые гребни. Л. сошелся с Ж. в слабости: она овладела им в эту слабую минуту. Это закон: ахиллесова пята, в которую бьет женщина, и сила ее в знании этой пяты, этим она завладевает. Иногда мужчина очень мужественный, очень почтенный во всех отношениях, всех удивляет своей необыкновенно странной связью. А ничего нет удивительного, если знать эту пяту. Обыкновенно тут, через эту пяту, входит здоровье, способность дальше жить... Тут, в этой слабости мужчины, и заключается власть женщины. Есть такое положение идейного истощения, когда вдруг окажется, что вокруг и не идеи, а деревянная подстройка для дома и что всю жизнь трудился не для дома, а для подстроек. Вот тогда охватывает чувство страха за все, кажется, я весь не такой, как все, и в прошлом где-то я осужден, шевелится прошлое, как болото черное, вздымается пучина, трясется, и вот сейчас полетит вниз в пучину деревянная подстройка. И падают подстройки ненужные, и падает с ними гордый строитель. Зато открываются двери дома и начинается «жизнь». Бывает, остается подпертая «жизнью» мечта о прежнем строительстве: женатый поэт. Бывает (чаще) полное погружение в «жизнь» (Пушкина забыли, что Пушкин! Гриша). И бывает, когда человек проклинает все гордое, идейное и эту «жизнь» благословляет как святую. Вероятно, это состояние высшей гордости и это приводит к Антихристу, как у Розанова. Библия для него просто маска. Поэзия Библии, поэзия семьи, а не самая Библия, не самая семья. Так оно и есть: семья Розанова — надрыв, семья — коллекция грехов. Но есть действительно какой-то еще больший грех в интеллигентском {1 нрзб.), т. е. умственном, грех самоубийства, и вот если взять самоубийцу и Розанова... (это два полюса одинаково ужасные для среднего человека), то и начинается великий спор. Вот откуда и надо анализировать Розанова: ничего среднего — или убью себя, или принимаю все. Розанова ненавидят интеллигенты, как люди здоровые, массовые. Значит, чтобы понять это состояние «антихристово», нужно понять самоубийцу: как одно переходит в другое. В обществе крушение революции — вехи. Психологически: Розанов с книгой «О понимании)) и «Уединенное». Фауст и Маргарита. «Маргарита Розанова». Каждый раз, когда я вижу в ресторане этого нервного господина с лицом сокрушенного гения, с ушами без мочек и с ним эту женщину-гору, красную немку, и слышу его тайный насмешливо над собой голос: «живу с немкой», мне вспоминается Розанов и его Маргарита — библейская женщина с огромными чреслами. Розанов, сокрушивший себя над книгой о понимании — Фауст, библейская женщина — его Маргарита... А вот Розанов без мечты, голый Розанов, голая Маргарита. Розанов — слабость, превзойденная хитростью: всех обманул — себя, жену, детей. Весь ужас жизни... Ужас жизни таится возле нас, в самой, самой близи... Как близко подкрадывается беда и живет возле незаметно изо дня в день, вместе ест, пьет, и ее не видят, и когда вдруг открывается — кто живет возле, это ужас... Так он и живет всегда вместе с нами — невидимый ужас. Так что надо быть вечно настороже... и это не помогает. И потом человек привыкает. Главное — привычка и шаблон, схема. Никакого нет в жизни правила, оно приходит потом, когда человек отжил и вывел... Правило всегда мертво. Оно всегда мертвит. Оно успокаивает. Оно плоды усталости. И всегда чужое. Свое еще полбеды. Власть чужих людям правил. Капитан, потерявший руку до плеча, чувствует иногда боль в мизинце. Так вот и Мать: я далеко от нее, у меня семья, которую она не признает; но у нее всегда сохраняется боль мизинца: у него сын может быть, для того воображаемого идеального внука она живет и копит и копит. Если бы случилась со мной катастрофа, она себя бы не упрекнула, она чиста, она жила не для себя, а для воображаемого внука. Для нас теперь кажется, будто мы лучше, но это кажется только: у нас свои воображаемые внуки. Клавдия служила на фабрике для уподобления той женщине, которая должна нравиться ее мужу. Она не была какая-нибудь определенная женщина, нет, она не являлась, и никому С. П. предпочтительно не оказывал какого-нибудь особенного внимания, определенной женщине: он вел себя ровно со всеми, но со всеми он вел себя не так, как с ней, и она стала ревновать его к этой женщине с собирательным именем: какой-то женщине будущего, что она вот явится, и она, правда, явилась... Та женщина пришла к нам, в наш мир и овладела нами: ее нет, но она живет и руководит нами. Она героиня. Клавдия тоже героиня. Но та сама по себе героиня, а Клавдия только для него, чтобы ему понравиться (ищет в себе интересное: корректура, этика и пр.), мужу своему. Это была драма без фактов.— Были факты! — Не было фактов! Да, их не было. Это воображаемый {1 нрзб.}. В бедности, в унижении, в кухне, в детской явилась о н а, воображаемая героиня: Клавдия видела, как муж ею вдохновился, когда говорил с н е и, стой: ревновала к каждой передовой женщине, чувствуя, что она не такая, как они, с ними он возбуждается, с ней пет. Смотрела на яства, изготовленные для передовых, и рта не смела открыть. А они все ели и говорили о высоком, и среди них была та женщина будущего. Евгения Петровна принимает все средства для предупреждения от материнства, боится материнства, как ужаса, и все ходит в консерваторию учиться пению. И вот ей уже под тридцать, она тупеет ко всему, все забывает и только думает о своих песнях, и вот уже начинает ясно проглядывать: никогда ей не быть оперной певицей. Она удесятеряет энергию и вся в горле... Лидия Карл, в постоянном страдании, что у нее нет детей. Для меня Фрося может оставить своих детей: только бы жизнь ее возле меня... Другая из-за ребенка мужа забывает. Ж. занимается искусством, Карась нянчит ребенка. Саша ей говорила: непременно она должна отстать от ребенка, это и для него будет плохо, если она в самку превратится. Боязнь самки. Ал. Вас. настоящая героиня: седая, учится медицине, и все для него, Ник. Алекс., и всегда про него смущенно спрашивает. Она воплощенная женщина будущего: влюбилась в марксиста и хотела сделаться музыкантшей, чтобы давать концерты в пользу рабочих. Музыке изменила, стала врачом, он далеко, он ее не любит, но она его любит и лечит детей рабочих. Дуничка и экзаменатор. Стахович приехал экзаменовать детей и похвалил ее школу, и она учит и все ожидает: он еще приедет и увидит. Так переходит любовь материнская в любовь к другим, потому что в этой любви все и заключается, что животная любовь становится человеческой. Такой делает ее страдание. И вот отчего всё светлеют и светлеют весной темные ночи, и всю ночь свет и боль рождения человеческого, и так из боли и скорби создается новое небо, и темное небо юга остается далеко в глубине, там спят во тьме, и радостное солнце восходит, и там радостно и просто сходятся и расходятся: земля зеленая. Но это неправда: там давно сгорели все растения, все цветы, желтая умершая земля лежит. (Голубая птица на северной земле родила белую птицу.) Почему же мы, встречаясь и вспоминая знакомых, улыбаемся: она все его любит... все о нем спрашивает, {1 нрзб.} Александра Вас., музыкантша и докторша, о своем марксисте? Не оттого ли, что живет она чистой любовью севера и смотрит на юг на зеленую землю, а земля там давно уже сожжена, и давно уж пора о новой земле... (странно,.. не то...). Минуты откровенности могут отравить дружбу: не все друг может вынести; минуты откровенности — это векселя, даваемые... деньги в долг. А может ли человек (герой) жениться, любя т у (она — он), и стать в букете болотных цветов, не портя букета? И строить потом семью? — вот это и есть тема. Как возникает из личного общее (Дуничка, Сахновская, Анна). Их грех в чем? Почему они все не Жанны д'Арк, почему не герои и героини, живут сами по себе? Они [идеи] их никуда не выводят, не знают. Дуничка выводит детей (равноапостольная). Все это, я анализирую, есть движение вокруг счастья, это обыкновенная женщина в новых условиях. А настоящая героиня Жанна д'Арк — дева со всей силой чистоты девственной, это прославление девства, тут Король есть принцип, а не тайный жених, наоборот, у Александры Васильевны он есть жених, а принцип пристегнут. Природа... лес — как это все странно сливается для человека и дает ему зеленое волнение. А ведь и там всякая мелочь иа свой лад и вовсе не видит и не знает зеленого целого: мужики на все смотрят, как на живое: камень — какой камень, вода — какая, дерево — какое? И вот когда этот мужик-дикарь станет человеком-поэтом и выглянет в общее как в форточку, тут форточка должна быть, и через форточку выглянул в зеленый мир: это из тюрьмы так: я и они — лес. М. А. Хрущева (сестра Анатолия). Русская Жанна д'Арк. Стремительная {1 нрзб.). Брови под углом вверх и соединяются на переносице. Курсистка. Устремилась в толстовство. Бросила. Еще что-то... Искусство: (7 нрзб.) цветы. Трагедия матери. Светская дама и такая дочь. Послали к Амвросию. И она не вернулась. Ужас ее и унижение. Сама становится монахиней. Нужно познакомиться с жизнью первых революционеров (Перовской, Фигнер и др.): их сердечные связи. И вопрос: в полной ли девственной чистоте рождались их поступки или тоже скрыто где-нибудь «женское». Девятого января, когда пули свистели возле Адмиралтейства, кому в голову могло прийти, что вокруг этого места стоят красивейшие в мире здания! А теперь мы ходим по городу и открываем, что Петербург один из красивейших в мире городов. Это открытие, что Петербург красивый город, принадлежит только к самому последнему времени. Не потому ли открыли это только теперь, что все успокоились и революционная волна не закрывает искусство. Красивые дворцы — в них скучно. Красивые здания хороши в книгах, где их окружают белая глянцевитая бумага и красиво подобранные переплеты, набранная в правильные столбики история. В действительности их увидеть невозможно: обстановка, время — ночью или днем — вот если в четыре часа смотреть Казанский собор... В. и Ф. Не будь Ф., я бы погиб (Маруха): одиночество духа невоплощенного. Не будь В., я бы стал обывателем, т. е. материалом. Спасение (им я существую) произошло от сочетания. Для этого нужно было верить, чувствовать святость природы (младенца на воспитание); брак Карпова — чан: смирение: каюсь, вот я весь, начинаю вновь, все люди равны. И в то же время страдание от этого: она. Душевно соединился, духовно один и вот — писание. Значит В.— одиночество, Ф.— общение, а в жизни наоборот: Ф.— одиночество (бытовое, отшельник), В.— общество (литература). Мое первое литературное произведение. Перед этим письмо с чертиками. Я болел. Она пишет мне, что я сумасшедший. А. А. Клумова посмотрела и сказала: «Вы больны». Это крик последний: какие-то обломки и никаких прав на то, что у всех есть. Тогда вот из-под обломков является чувство смирения, всенародного, всемирного покаяния, и я согласен быть маленьким, делать какие-то маленькие дела, служить всем, быть, как все. Доктору я напишу о всех своих грехах, о всем своем тайном, чтобы все тайное стало явно. И вот я пишу, какой я, описываю всего себя подробно и отдаю себя: все, что он велит, я сделаю. Он стал читать, останавливаясь на разных словах: там написано: «Я не дворянин».— «Вы не дворянин?» — «Нет! Не дворянин». Отметил, и дальше: «Работаете, что же, в таком состоянии вы можете работать?» — «Я занимался осушением болот»,— «Осушением». Отметил, и дальше. И вот все кончено. Прочел, сложил четвертушкой и наколол на иглу, а на игле было еще несколько произведений. И я не имел силы возмущаться, кричать: ведь я же больной, я отдал себя, я подчинился, я — не я, материал для доктора. И это только самое, самое начало всего моего нового пути унижений. Я предложил доктору денег, он отказался. А мое первое литературное произведение осталось на игле и согнутое в четвертушку топорщилось, расходилось на игле, словно было живое насекомое, проткнутое иглой собирателя. — Бросьтесь в чан, и мы воскресим вас, — говорил Легкобытов. Броситься, веруя в воскресение. Сопоставить с искушением сатаны. С побегом Толстого. Кому-то нужно отдать себя, свою маленькую волю и найти ее в мировой воле. Психология этого состояния: все мои мучения, вся моя злость и проч. теперь кажутся мелочью: поднимается волна большой любви, похожей на счастье (как в путешествии) , и будто ничего не было. Что же это за волна такая? Без всякого сомнения, она есть выход из одиночества. Что это — революция? Разбой? Та же самая волна ведет и в тюрьму, и к н е и, и в литературу, и в степь: расширение души после греха. Весь социализм (настоящий) выражен словами Спасителя: нет ничего тайного, что не стало бы явным. Когда каждая личность (тайна) достигнет своего высшего совершенства, то она перестанет уже быть для себя (тайной) и станет для всех, раскроется (явной станет). Это совершается, и ныне и всегда будет так, и всегда было так. Социализм был и будет. Что же касается обыкновенного социализма наших дней, то это есть лишь простая регистрация факта. Заинтересовались фактом и стали регистрировать. И вообще так называемая общественная жизнь есть не что иное, как приходно-расходная книга, которую ведут с величайшей точностью «общественники», произнося «свобода» и не понимая, в чем тут дело. Свидетельство внутренней моей совести, что «Охтен-ская богородица» не виновата (Дарья Васильевна Смирнова)... Почему травит мелкая пресса? Кличка невыгодная: хлыстовство, и вместе с тем ходят слухи в обществе о хлыстах как о безнравственных людях, все это создает. А между тем имеет значение не больше, как однажды на лекции Андрей Белый называл богородицей Зинаиду Гиппиус. Никакого хлыстовства, благодаря Боич-Бруеви-чу доказано, какое оно, например, в «Новом Израиле». Я познакомился с Дарьей Васильевной {1 нрзб.). Так что все, что я знаю, говорит против, иду на суд глубоко уверенный, что {1 нрзб.} и мы увидим лицо выдающейся русской женщины. А. М. время от времени обливается мечтою, как потом бессилия, и тогда он весь светится изнутри: ему представляется родной город Елец, как Брюгге: старички Мих. Ефт. с Map. Иван, на завалинке, обрыв, дерево. И не замечает, что {1 нрзб.} уже {1 нрзб.} вокруг его опустошенных мест чудесная декорация: новгородские гении, Игорь Грабарь, старообрядчество, этнография. И нет в городе ни одной старинной настоящей церкви, нет дома красивого, а что-то родное, любимое: так он обливается потом мечты и все вокруг новое презирает и ненавидит. Седеет, молодой, в бессильной мечте. Стяга нет. Грабарь. Старина и вообще Брюгге. Осматривали Тарховку: хочу дом купить, зачем? Время приходит собираться в точку. Много, много сделать всего. Сделать! делать значит верить: верю в другое и перехожу в другое. Так самый простой работник верует бессознательно. Блок и Гиппиус. У Блока два лица: одно каменно-красивое, из которого неожиданно искренняя речь... а то вдруг он засмеется, как самый рядовой кавалер из Луна-парка. Так и у Гиппиус: из богородицы вдруг становится проституткой с папироской в зубах. А еще спрашивают, почему хлысты пьянствуют. Это все люди двойные: высоко парят и падают... в кабак. Что есть кабак? (тема Розанова). У Мережковского в доме вообще это сочетание религии с кабаком (курят без перерыву), что некогда так поразило Проханова. А их рассуждения и общественная деятельность — какой-то умственный выход из этой хлыстовщины. Девушка Мариэтта Шагинян, влюбленная в Гиппиус: шум юбки. Тем опа и страшна, эта хлыстовщина, что человек для жизни опустошается. Дает высшую радость самовольной мечте... После все плоско. А в то время, когда я начал ходить к Мережковскому, он уже боролся с декадентством-хлыстовщиной: Книжник вертится, а он вовсе и не вертелся. Ремизов очень бы хотел повертеться. Вообще все бы с удовольствием повертелись, а потому заискивали у хлыстов. («Повертеться желали» — а хлысты вовсе и не вертелись.) Для тех это все «шалуны». Мережковский стал проповедовать воплотившегося Христа. Мережковский и хлысты спасали культуру через Эрос. Личность — начало. Быть может, никогда литература так близко не стояла к народу, как в эпоху декадентства: характеризовать тип богов и этики: чем отличаются? У одних эстетика, у других религия: это и есть отличие. Картина (общая) России: кабак, церковь, кладбище... и проч.— заняться этой общей картиной. Цель: техническое преодоление трудностей писания: от восприятия к выражению: Розанов. У сестер Володиных у всех есть закваска их старой тетушки, за которой ухаживал, говорят, еще мой батюшка, Но ничего не добился: она предпочитала ему цитру с металлическими струнами. И не то чтобы она была бы какой-нибудь выдающейся артисткой, нет, страсть ее была совершенствоваться в чем-нибудь, чего-нибудь достигать: в период знакомства с моим отцом она достигала совершенства на цитре, потом была живопись, потом английский язык, потом целый (2 нрзб.} всевозможных достижений и, наконец, уже в глубокой старости опять цитра, цитра сама по себе, без всяких воспоминаний в связи с ухаживанием моего отца. В громадном доме Володиных, в какой-то неизвестной мне комнате,— комнат было так много, что, может быть, и не мне одному была неизвестной эта комната,— сидела, запираясь на ключ, эта старая тетушка и все достигала и достигала на цитре совершенства. Очень редко она из своего затворничества и показывалась к нам, всегда насыщенная каким-нибудь достижением, всегда собой довольная и для нас ужасно, по-сумасшедшему несчастная. Частица ее духа передалась всем Володиным, и все сестры вечно чего-нибудь достигают. Старшая сестра, Софья Николаевна, теперь уже пожилая, из-за этой склонности осталась девушкой: теперь она изучает жуков и рассылает коллекции по народным школам. Средняя сестра, Мария Николаевна, чуть-чуть не вышла замуж, но чуть ли не в самый момент бракосочетания отступила: не нашла мужа достаточно идейным. Теперь она оканчивает уже третьи курсы. Младшая сестра, Евгения Николаевна, училась пению, и вот, когда она окончила консерваторию и достигла всего, что могла в этой области, в этот момент колебания и выбора способа новых достижений, встретила она достойного молодого человека и вышла замуж. У нее родился даже маленький Вася, которого она сама кормила и странно, не по-володински привязалась к нему, и была уже накануне полного поглощающего всю ее материнства. Но тут как раз на помощь погибающей явились сестры и стали убеждать ее не губить своих личных способностей к живописи. Они доказывали ей изо дня в день, что и для будущего Васи будет хуже, если мать погубит из-за него свое высшее призвание. Сначала, уступая сестрам, Евгения Николаевна отлучалась только на короткое время в мастерскую, испытывая невероятные мучения и постоянные тревоги за Васю, и, может быть, никогда бы не решилась всецело отдаться искусству, если бы не муж, принявший на себя все заботы материнства: он доходил до того, что сам стирал детские неленки и часами расхаживал из комнаты в комнату, то забавляя, то убаюкивая ребенка. Мало-помалу увидела мать, что дитя в надежных руках, и все больше и больше отдавалась совершенствованию в живописи. Он качает — она учится. Теперь опа уж совершенно победила инстинкт материнства, достигла высокого совершенства в живописи, переходит к скульптуре, мечтает об архитектуре, вечно оживлена, радостно наполненная достижениями. Мы говорим с ней всегда шуточками, быстро перекидываясь с предмета на предмет (4 нрзб.}, но, как и бывало со всеми другими сестрами Володиными, я всегда чувствовал в их существе где-то далеко запрятанную жуткую, замкнутую на ключ комнату, и оттуда, из этой жуткой комнаты, чуть-чуть жутко доносятся звуки цитры их странной тетушки. Искание начала всех начал: огонь, вода у древних, или личность; у наших марксистов экономическая необходимость, и вдруг переворот: все под влиянием любви, начало всех начал есть я — личность. «Я — маленький» есть скрупулезная работа разрушения оболочки своего «я», вплоть до настоящего «я», которое есть Я общее, мировое, народное; начинается слияние: разрушены перегородки общественности, логика маленьких целей, начинается странничество — мой собственный путь, земля родная встречает, дает силу и начинает «я» рядиться в новые одежды (литературные), перерождаться? Чем отличается мой путь от декадентов: у них нет этого слияния? Подполье?.. Не знаю... (Момент из переписки: я, уничтоженный, доказываю, что я существую и личность неуничтожима, неистребима...) Декаденты, вероятно, литераторы, а я не литератор... У них «я» — бумажный бог. У Мережковского это «бумажное» существо превращено в «культурное» существо, и вся культура сама превращена в книгу. И в ней, в этой книге, герой Христос. Выходит так, что вот если бы я не мог добиться любви своей страстью и стал бы писать книгу и когда состарился бы, то преподнес бы возлюбленной свою пламенную книгу любви. Так и Мережковский подносит нам своего бумажного Христа. Приходят к нему хлысты, люди, которые потеряли веру в историческую личность Христа и начали с утверждения личности Христа в себе. Мережковский говорит им об едином Христе. И вся разница между ними — культура: они то же, но без культуры. Бумажный Христос спасает Мережковскому культуру. Спасает его как литератора (Шалуны). Не есть «какой-то», а есть «такой», обыкновенный и ничтожный, лежит на диване, курит, читает пустяки, скучает. Есть «ничего» и полное презрение к нему. И вот, когда перевернется на другой бок, иногда шевельнется, что где-то (на Урале, в Италии?) как хорошо! И взял тогда уцепился за «что-то» и поохал туда «бумажно» или по-настоящему. И такая радость, полпота и вера и пол-нос забвение дивану. Тут голубое и в голубом герои и смысл и земля преображенная. И никакой преемственности нет с диваном. А между тем к нему вернешься и нет никакого основания в нем для голубого. Я вполне понимаю, что нужно принять себя таким, как есть, что в этом надо учиться у негодяев: негодяй силен тем, что он себя признает как реальность, необходимость и сообразно с этим действует и потому он совершенно неистребим (на этом признании неистребимости негодяя основана смертная казнь, как последнее усилие). А вот хороший человек почему-то сомневается в своей хорошести, сомневается, почти что боится того реалиста-негодяя. Так как же диван? Если признать это существо трупом, то откуда же голубой и что значит этот неуправляемый аэростат? Это голубое небо, которого нет и которое все-таки есть. Между этими двумя существами есть ли какое-нибудь отношение? Тоска — это последняя связь. Из тоски все можно понять. Но бывает, что и тоски нет и страха нет, а полное ничто: борода, щеки, механика... я могу представить очень совершенный механический аппарат человека с абонементом в театрах и сложной государственной деятельностью, «по головам ходит» человек и все-таки он механизм (действующий Обломов). Какая же связь между .механическим человеком и голубым? Не вижу связи и удивляюсь. А если нет связи, нужно и вообще, чтобы голубого утвердить так же прочно, как механического, нужно разрушить великую, даже мнимую связь (как у хлыстов): есть закон того и есть закон другого — реалиста голубого и реалиста диванного. (Двойная бухгалтерия.) Есть люди, которые пе хотят упустить последнего, держатся за последнее, как за соломинку, и говорят, что все-таки все хорошо: у них страх исчезновения голубого, у них вера, будто без голубого жить нельзя, и если голубое исчезнет, то они умрут (Дуничка), и потому они твердят неустанно, как молитву Иисусову: к свету! к свету! к свету! Некоторые доходят до великого упрямства и до гроба твердят: к свету! к свету! к свету! Между тем это одно упрямство их, а втайне, по существу, они бессильны остановить ночь. Необходимо, чтобы утвердиться в сути голубого, нужно как-то вступить сознательно в сферу «диванного», разговаривать с ним, беседовать, советоваться, дать ему полное право на существование и отменить смертную казнь для него не лицемерно (благодушие голубого), а по чистой совести и не то что, а просто поставить даже для него самовар и беседовать...: что тут, разве поможешь этим, что к свету! к свету! когда ночь наступит, то сколько ни зажигай электричество, не добиться голубого неба, рыжее будет, а голубое никак. Если твердить всю ночь «к свету», то, конечно, придет свет, но сам по себе, не будет казаться собственной заслугой, и это было бы очень хорошо, если бы опять не пришла ночь и с нею бессилие и опять тупое: к свету! к свету! Нет, господа, с первыми сумерками разведите-ка самовар, накрывайте скатерти и твердите во все уголки: — Жалуйте, жалуйте! Явятся рогатые и пузатые, не брезгуйте. Это кажется только вначале, в сумерках неприятно, а потом привыкнете... припахнется. Вступите с ними в остроумную беседу и до рассвета пейте, ешьте и веселитесь. А потом, когда начнется голубой день, такая радость охватит всех, какая не известна ни одному защитнику света. Ни пост, ни молитва, ни покаяние, ни всякие опыты — это все способы, а основа всего — первое тайное движение сердца: крик первого петуха в ночи. Город ночью: электрические фонари кричат упрямо: к свету, к свету, к свету! и небо становится рыжим, и вот бывает на этом рыжем проглянет одна маленькая звездочка и с ними тайное первое движение сердца, и, Бог знает откуда, крикнет птица, подтвердит: так оно и есть, в глупости, но в крепости, и опять наступит эта тишина, но я слышу, слышу: уже где-то в глубине этажей тикают часы человеческой жизни, и вот загремело первое тяжелое колесо, засвистели фабрики.. 1-го Апреля — вторник. В субботу переехали в Песочки. Переездочка! Е. П. собирается вперед, зная, что не собраться ей, вздыхает, ворчит, мечется. Я тороплю, чтобы хоть не опоздать, тороплю до последней степени раздражения, и, наконец, мы выезжаем, не уложив множества вещей, не сделав множества дел. У меня характер мамин: стремительная торопливость, главная его черта, спех — взять атакой {1 нрзб.}. И вот нужно же нам, таким людям спеха, привесить такие тяжелые гири: ей — Лидию, мне — Ефросинью Павловну. Из мамы вышла бы (7 нрзб.). Из Лиди — Ефросинья Павловна. Спех, действие — все это мужское. А эта медленность сборов, отсутствие плана, цели, безвременное теряние главного из-за веревки, из-за шпильки — женское. Правда этого женского состоит в том, что оно служит поправкой спеху: не нужно торопиться (годится для изображения мамы и Лиди, их мучительной любви)... Какая гадость происходит в дороге. Лева смотрит в окно, я щекочу ему за ухом. Он злится. Я еще... Он обертывается и раз меня кулаком по лицу. На Ефросинью Павловну это не производит впечатления, да и я сам через несколько минут забываю — до того мы привыкли к чему-то. Публика в негодовании. Какая-то мещанка наставляет Леву. Батюшка выражает желание поговорить с Левой. Все унизительно до бесконечности: так, вероятно, и на суде... это и есть суд... А Ефросинья Павловна на ме?гя и громко при всех начинает: ты сам виноват, так тебе и нужно, ты избаловал ребенка. Ей этого нельзя говорить теперь при Леве, но я не могу ей дать этого понять, я сам раздражен, взбешен. В такие минуты колеблется земля, как будто я в чем-то попался, неминуемое отвратительное, неизбежное родовое — все восстало: как будто все время я притворялся и скрывал тайну, говорил всем: смотрите, как мы хорошо живем, мы хорошие люди, и идруг все обнаружилось. Я помню, что и у матери это было, да так бывает, должно быть, в каждой семье: над оврагами строятся мосты и плотины, строятся лучшими чувствами, хочется хорошего, вот и строят мосты. Но что наши мосты над неизбежностью! Приходит час — и все полетит в пропасть. Я помню эту суетню, беготню, громыхание тарелками, страх, настоящий страх матери, когда неожиданно приезжали гости. Застанут, увидят, что у нас все не так, как у них, откроется тайна (овраг). Между тем овраг есть везде, но только очень искусно его заделывают. Впрочем, в старину были такие семьи «полевые» (в Братовке, в Лысовке, у Лопатиных): у них все открыто. Нам казалось, что это бывает у «дворян», мы же — купцы. Они имели какое-то право быть открытыми, открытые семьи. Какой-то идеал открытой семьи создался у меня (старина, Аксаков, «Война и мир», большая семья, Хренниковы, ночевка у Ростовцевых, Федор Петрович). Между тем это неправда: никогда этого ни у кого не было: у того же Федора Петровича оказалась потом трещина: Варвара Александровна скрывала всю жизнь, что не любит мужа. Стаховичи, вероятно, льнут к маме, тоже мечте об открытости. А трещины везде. Наша размолвка оканчивается дома словами Ефросиньи Павловны: — А ты думаешь, я дура, не понимаю, что мы не пара, да уж поздно, поздно... А какой день-то пропал! Какие там за рекой виднелись синие берега неведомой страны, жаворонки пели, все, кто встречался друг с другом, приветствовали: «День-то какой!» — словно христосовались. Да так оно и было: эта радость Христова воскресения, светлого праздника вышла из светлого дня весеннего, солнцу люди обрадовались и воскликнули: «Христос воскрес!» Для нас не было светлого дня. Одно неудовольствие за другим: скандал с лошадьми. Вообще человек, перезимовавший в Петербурге, должен переболеть, чтобы вновь соединиться с Россией внутренней. Впрочем, не только в Петербурге, я с детства знаю эту болезнь покорности, нужно покориться, нужно принять эту грязь и заглянуть внутрь: там основа, а не снаружи, когда покоришься, тогда уже внешнее и не играет такой роли: всё на внутреннем, такова нравственность нашего народничества и теперь религии. Только у религиозных бытовых людей изнутри наружу нет никакого выхода, а у интеллигентных выход в одной точке, в разрушении быта внешнего. Но до чего это все в мелочах заметно, когда вырвешься из столицы. Что наша жизнь в Петербурге: все делается по кнопке. Нажал пуговку — лифт поднялся. Спустился, сел на трамвай, прочел «Биржевку», опять нажал пуговку и поднялся в чью-то квартиру. Почти никакой затраты энергии на передвижение. Но вот вы отъехали сотню, две верст от Петербурга. Спрашиваете лошадей из Несочков, нет их, почему-то не приехали. Ямщики, видя безвыходное положение, ломят цепу за двенадцать верст восемь рублей. И дал бы, да уж очень безобразно. Посылаю на земскую станцию: соглашается везти за пять рублей. Отлично! Приезжают лошади, ямщики ворчат: дешево, и ругаются... «Везите к хозяину!» Ямщики, очевидно, встретились с теми, которых я раньше нанимал, а те посмеялись и наругались, что дешево. «Везите к хозяину!» Приехали в Солоды. А хозяин уже стоит посередине дороги. — Дешево! — Да зачем же вы соглашались? — Соглашались, думали сухо, а оно грязно. — Где же ваши глаза? Начинается разговор, старались действовать то угрозами, то лаской, то ссылкой по-человечески на совесть. Ничего не помогает. Какие тут могут быть угрозы протоколами, если вокруг нет полиции, если семья на руках и нет кругом извозчиков, и грязь, и страх остаться ночевать с семьей в трактире с клопами, и знаешь, что все бесполезно, потому что Краснобаев, содержатель станции, только для меня, петербургского человека, представляется разбойником, а так он хороший степенный человек и большой приятель пристава. Тут одно средство: самому быть приятелем, своим в этом посаде, и вот если я барин, имею власть... ох, как хорошо бы власть! Только власть, другого выхода нет: не предложить же мне Красно-баеву что-нибудь приятное, выпить, что ли, с ним. Ведь это же будет унижение моей личности. Власть, власть! как бы согнулся этот Краснобаев, как бы кланялся... но вместе идти, закона нет... В море грязи, беспомощный, сижу я и мечтаю о власти, а Краснобаев говорит: — Федька, распрягай! —- Помилуйте,—говорю я Красиобаеву ласково,— куда же мне девать семью: видите, у меня семейство. Вы обещались. Что вам нужно? — Нужно прибавить! — говорит Краснобаев. — Сколько же? — со страхом спрашиваю. — Еще три рубля. Думает, что буду торговаться, но мне вдруг стновит-ся весело, я с удовольствием соглашаюсь. Краснобаев даже не верит, думает, я его обману, а я ему деньги даю вперед, тут же и расплачиваюсь. Очень доволен, становится ласковым, услужливым, а я ему: — Благодарю вас, очень благодарю! — Помилуйте, за что же? — Да ведь всего три рубля, а представьте себе, что если бы разбойники напали и все бы отняли. Меткое словцо в большом почете у русского человека. Расстались совершенно приятелями, и в другой раз я к нему как к «знакомому», и тогда «по знакомству» он свезет меня подешевле. Трогаемся. Из мясной лавки выходит мальчик и бросает на дорогу не то бычий пузырь, не то какие-то пленки из внутренностей животного, бросил, и руки бросившего повисли в воздухе — замер в созерцании нас, так и остался. Впереди везли два колеса, два черные колеса, связанные, просто волокли по грязи зачем-то, куда-то. Ехали мы по грязи две версты в час. Несколько раз я увидел в стороне богомольцев, сухую тропу впереди, шли по ней и далеко оставляли за собой лошадей. Двенадцать верст мы ехали ровно шесть часов... Двести верст от Петербурга, ни малейшей культуры, как при варягах, ничего не дано и все высосано природное деревенское. Жить в Петербурге много дешевле, чем здесь в деревне. Расчет простой: там телятину мы покупали 16 к. за фунт, здесь покупаем за 30. Масло там 35 к., здесь 40. Яйца там 25, здесь 30. И так все. Из-за чего же тут жить? Спрашиваю в этой деревне, привожу расчет: из-за чего же жить? «Из-за воздуха, — отвечают мне, — очень уж у нас воздух полезен». И все бегут в Петербург. Превращение деревушки в мещанскую слободу. Я снимал домик у батюшки, и уж так у него было приучено население. Сбиралась улица, что воду ходили брать из его колодца. Домик, сад и колодец теперь были в моем владении, но публика привыкла к месту и шла за водой ко мне, как к батюшке. Иногда у колодца сходились знакомые и велись долгие разговоры на злобу дня, когда приходил кто-нибудь в одиночку, то слышен был только звон ведра и скрип колеса и в случае каких-нибудь неудач при доставании воды слова божественные или ругатель- 62 ные. «Господи Иисусе Христе!» — говорили одни. «Черт тебя..-» — говорили другие, когда же все обходилось счастливо, то иногда произносилось: «Слава тебе, Господи!» Мало-помалу у меня сложилось от повторения этих слов представление о трех разных существах, управляющих духовным миром этих людей: «О, Господи!» —Бог счастливых людей, Иисус Христос — Бог несчастных людей и смиренных людей и, наконец, «Черт тебя» —- существо несчастных и непокорных людей. Все это повторялось так часто возле моего окна, что и я сам при размышлении о том или другом событии стал обращаться к трем этим существам: богу счастливых людей, богу несчастных, смиренных и богу несчастных и гордых, из этих трех существ я строил себе мироздание... Разлив — преображение планеты. Первый пахарь земли — крот. В лесном молчании водяная крыса переплывает лужу, видна маленькая черная головка и след длинный, как от парохода. Раскидистость луж и кустов и все как будто на новой планете... Море бывает у пас каждый год весной, каждый год все так изменяется, будто попал на новую планету. Чистота природы святая, ничем не заменимая чистота запаха талого снега, такая прекрасная, что даже запах чистого белого ландыша показался бы оскорбительным я напомнил бы духи городские. Потом начинает пахнуть кора... Звучное молчание... Когда самой ранней весной борется с солнцем зима, бывает, перед закатом солнца завяжется эта борьба, смолкнут птицы, холодные синие тучи закроют солнце, что будет, неизвестно — может, зима и мрак. Начинается дождь с ветром, и кажется, все погибло: не будет зари и зима смешается с ночью. И вдруг из-под тяжелой тучи блеснул огненный серп, показалось солнце — победа! а еще минута — и полнеба очищено и по синему плывет спокойное облако, похожее па голову спящего Прометея. Тогда наступает в лесу тишина и звучное молчание полноты и силы. Мне всегда в эту минуту чудится» будто где-то кукует кукушка — очнешься: это кажется! и обрадуешься чему-то и представится ясно, что до кукушки еще целое время, гора зеленых чудес. Совесть — это вредное в общественном отношении явление: человек находится в разладе с самим собой, но до последней степени борется с обвинением себя, ищет причины вовне, и от его гнева рушатся вокруг десятки ни в чем не повинных людей... пока он дойдет до себя. А как дошел до себя, то будто яичко разбилось, скорлупка треснула, опять скорлупка и еще скорлупка, разбил, а там еще и еще, как в многосложных пасхальных яйцах, открываешь, открываешь — и все новая и новая скорлупка, и под самый конец яичко, величиной с горошинку, неоткрываемое, и что с ним делать дальше, не знаешь, не открывается и кончено. Все-таки это хорошо, когда достиг последнего яичка, по крайней мере, хоть знаешь, а на другой день даже вспомнишь что-то хорошее — что это? ах, да последнее яичко. На другой день еще лучите — отчего лучше? да, я знаю себя! а того не знаешь, что уже закрылась первая скорлупа, и потом закрылась вторая я третья, и вот уже яичко закрыто многосложной броней. И так до нового взрыва совести и последнего обнажения и гибели новых и новых людей. Когда же, наконец, когда останется такой человек со своим собственным яичком и не будет путать в свою совесть других людей — остановится. Очистятся от глупости. В сущности говоря, женский вопрос — это мужской вопрос, это вопрос нашего мужского сознания, потому что для великого множества людей сознание пробуждается в момент необходимого требования «жизни», т. о. женщины, и тут для одних «счастливых» открывается путь сознания жизни в ширину, а для несчастных — в глубину: счастье и несчастье — это только два различные измерения жизни. Я был несчастлив «глубоко», я жил в себя, а не в ширину, в себя жил с первого проблеска сознания, и со мною жила голубая невеста, которой никогда не суждено было воплотиться. Я только испытывал предчувствие счастья широкого и был однажды на рубеже двух дорог, двух миров... А то мне иногда представляется, будто где-то висит громадное зеркало, похожее на спокойное озеро с прозрачной водой, и в этом зеркале-озере все видно, и там все настоящее и прекрасное, а когда очень плохо и мелко, и непонятно здесь, то стоит мне только заглянуть в то озеро-зеркало, и все понимается. Так вот я оттуда, из этого озера, а не из Хрущева с глинистым прудом, где плавают головастики. И лучше всего был у нас сад. Я часто видел в сновидениях его, по склону горы как-т-о иду я, деревья не частые, но каждое дерево издали светится, и птицы, всё как в раю, в Месопотамии где-то. Если так и до сих пор снится, то как же любил я в детстве эти обыкновенные яблоневые деревья сада. Я и мать свою помню, как Богородицу, вся была в черном, подошла к моей кроватке и рассказала, что в эту ночь светлый мальчик родится и звон по небу пойдет. А была она, мать моя, в жизни просто купеческая дочь, и ничего я после... Но зачем все о себе и себе... Неопытному человеку может показаться, будто я действительно о себе это пишу — о себе, как есть — нет! нет! это «я» мое — часть великого мирового Я, оно может свободно превратиться в того или другого человека, облекаться тою или иною плотью. Это Я — вершинная линия, проведенная над бесчисленными «я» всяких ямок, долин, горушек, пригорков. Это Я уже было, когда я маленький родился на безлесной равнине черноземной полосы... Только величайшее уединение дает соприкосновение со звездами, когда где-нибудь в лесной пустыне идешь пропащий, так и думаешь про себя, что пропащий человек, никогда уж больше не воскреснуть и ничего не было в прошлом, кроме фиглярства, и вот оглянулся, нечаянно увидел за елью над холодной строгой зарей большая звезда сверкает... 15' Апреля. Снежок утром... днем ветры, холодные желтые зори, лягушки испугались и стихли, зато совы разуха-лись. Квартиру в Петербурге обокрали. В связи с этим реше-гние укрепиться в Песочках, зимовать семье здесь. Учитель из школы будет подготовлять Леву к экзамену. Яша возвратится. В Петербурге нет возможности содержать такую семью, и Ефросинья Павловна не столичная дама. Как она укрепляется детьми. При такой ее близости к детям будущее почти несомненно: она и три ее защитника. Как смешно сострадание к ней было бы: она в сравнении со мной богатейший, неистребимый человек. Как верит она, что ее дети не могут быть плохими. Она — государство: народ, его населяющий,— хороший народ, и она не даст его в обиду, даже если и гадость сделали дети, она исхитрится, покроет гадость. Ясно, что государство произошло от курицы. Хочется в Европу — может быть, и уеду. М. М. Пришнип 65 Иногда в начале мая, когда уже деревья распускаются, выскочит из леса совсем белый, забывший переменить зимнюю одежду зайчишка и катится по золеной траве, будто живой снег. Среди белого дня вспугнули сову, и она белым днем, неуклюже размахивая крыльями, полетела невидящая куда-то вперед — там грянул выстрел, она повернула назад от выстрела — назади рубили лес, испугалась и, не видящая выхода, она, нелепо размахивая крыльями, стала подниматься вверх по отвесной линии, все вверх, все вверх. Мы долго следили за ней, пока она не стала еле видимой точкой: слепая к свету летела,., и казалось нам, что так не бывает, что это единственная сова и так случилось единственный раз. Кто хочет власти, славы, вообще кто хочет чего-пибудь исключительного, тот не получает — пожелай самого простого и легкого со всею силой, например, жениться, пожелай жениться так, что это желание заполнит все существо, и не женишься. Это исключительное желание и создает психологию неудачника. Счастливый человек, которому все удается, никогда не желает до костей, а неудачник желает каким-то костным мозгом. Счастливый шевелит только краешками, и ему все удается, несчастный из кожи лезет — почему же так? этим исключительным желанием он выделяется из людей, он один, и ему не удается, потому что он один, а у полного человека всегда сочувствие, в нем ость что-то и общее всем и понятное, и ему поэтому все помогают: он на миру. Несчастье счастливого человека — общее несчастье. А неудачник несчастлив один, про себя. Потом еще сюда: противность неудачника оттого, что у него все на виду, весь костяк наружу, пусть, например, стремление к власти — чем плох властный человек? но у него это скрывается, он как все, а выходит властно... Да оно и неприлично... добиваться власти — нехорошо {1 нрзб.), все это должно быть облечено покровом общего блага, убором... а то мелко... Но не все же неудачники мелки? все под конец: раны, кости болят. Повернись спиной к неудачам... лицом к счастью... жизнь — это бой. Жизнь — это бой, и на поле сражения присутствуют только два бога: бог счастливых победителей и бог несча- 66 стных сраженных... Кто идет к победе, какое ему дело до падающих, он сражается. И так все поле разделяется под конец на калек и па победителей, и как им вместе стоять — вот удивительная задача! И все-таки я не анализировал это исключительное желание, которое обрекает на неудачу. — Будущее человечества — победа неудачников, победят мысль и кость, мясо протухнет,— сказал некто (результат всей философии). А счастье от мяса... Они должны ненавидеть природу, эти победители — это их месть. Будь ты проклята, скотина безрогая (выругался на утку). Родительская, поминовение родителей, на сельском кладбище — хороший особенный русский обычай. Может быть, люди бессознательно делают Христово дело: все эти кооперации, социализм, науки. Может быть, нужно смотреть не в центр, а по окружности и потом восходить к центру? (два священника: о. Стшридон и о. Николай). И еще так, что видеть нужно не в личном, как раньше это видели (старцы, пустынники — личность), а в общественном. В этом и есть весь спор. На высоких боровых местах вырастает звонкая сосна, и если из такой сосны построить дом и не заклеить его изнутри обоями, то звонкий лес будет все передавать на улицу, что будет сказано в доме. Я поселился в таком деревянном доме и вовсе не знал, что он из звонкого леса. Художник начинается там, где человек обращается в призрак. Есть писатели, которые говорят, что моя личная жизнь прошла, как роман, и оттого они не могут написать романа. Это люди, вероятно, бездарные. Художник начинается там, где человек обращается в призрак — я пережил это состояние (елка и проч.— почему бы это не изобразить?). Вот откуда происходит «Петербург» Белого. Призрачность мира — это личное (субъективное) состояние души художника, из которого нет перехода к реальности (где же реальность, если «я» — не реально). Призрачность — обнажение узлов. Общественность слагается из поступков людей, а поступок, 67 IT только окончательный, часто никакой близкой связи с личностью не имеющий акт души: я поступил так-то, это еще не значит, что я поступил согласно своему «я»: большинство поступков не зависит от внутреннего Я, а совершается или «стихийно», или же, проходя через горнило рассудка, теряет всякую связь с первоначальным «я», и, в конце концов, или все равно попадают в стихию или же в область так называемых рассудочных, «логических» (женись логически) явлений. Только наша большая привычка менять плоскости жизни города и деревни удерживает нас в равновесии, а то ведь это все равно, что менять разные планеты. «Живой груз» — так называет хуторянин-индивидуалист своих бывших товарищей по общине: для них нужна палка или, может быть, ученье, такое только ученье, особенное, не наше, так, чтобы каждому давалось то, к чему он способен: адвокат или доктор или инженер и разное всякое, к чему человек может годиться, такое ученье, чтобы каждого ставило к цели. Крестьянину без этого нельзя, потому что не всякий крестьянин охоту имеет к хозяйству: один хозяйствует, а другие девять на десятого — шивой груз. Для этого груза должен быть закон или ученье. Пан не имеет соперников, т. е. они, может быть, и есть, но он их не видит: он живет один, полный собою. Как только появляется более сильный — нет пана... Тени Щедрина — «единственное представление», но очень скучное, должно быть, оттого, что время перешло. Несмотря на то, что артисты Александрийского театра исполняли превосходно, все казалось, будто на сцене марионетки. Только на другой уже день, когда я решился выехать из Петербурга в коренную Россию, типы вдруг ожили и стали сопровождать меня, и Петербург стал казаться фантастическим городом: ничего реального, а что так вышло странно, может быть, оттого что зеленели березки. Что такое типы и что такое реальность? 29 Апреля. Москва. В номере меблированных комнат на Сретенке (уг[ол] Печатникова). Ольга Георгиевна Яновская, тетка Лебедевых. Тетушка Клавдии Васильев- 68 . . - ны. В пыльном номере на Сретенке доживает век бабушка-помещица из Черноземной полосы. Шкаф в стене и в шкафу варенья и соленья, которые привозят из деревень родственницы. Тетушка устраивает курсисток: та переночует, другая пообедает, третью познакомит. Раньше замуж выдавали, а теперь на курсы. 1 Мая. Хрущеве. То особенное чувство, когда возвращаешься к единству: но той же дорожке мальчиком ходил... Написать деревенские очерки. 18 Мая. Троице-Сергиевская Лавра. Город Елец — ад кромешный в жару; нивелирующее действие известковой пыли: как будто интеллигентные люди здесь тоже картузники. Тип елецкого картузника. Чуйки переделываются в пальто. Пещерные черносотенцы: черносотенные клубы в конторках при лавках и общество хоругвеносцев. В сентябре съезжаются в город мужики — хлеб продавать, помещики на земские собрания, купцы оживают от биржи. (Нужно в это время приезжать и ориентироваться, наметить для изучения какой-нибудь практический вопрос, например, биржу.) Как это можно в уме влюбиться... черт знает что, но это было так. Главное в том, что находится точка оценки всего себя: она остается, а он исчезает, и тут одно спасение в надежде, что она останется с ним: он начнет свою жизнь снова... Что же, в действительности была она такая или это воображение? Думаю, что она была обыкновенная, но при таком состоянии это обыкновенное выступило в истинном своем необыкновенном значении: обыкновенное — это семья, труд, постоянство, прикосновение ко всему миру жизни, отечеству, народу (круглый мир). Замечательно, что домовой нисколько не слился с христианством. Троица. Занесло меня в Троицу к Троице. Коридор-траншея, через два соединенных здания, так что видны люди, как черные тараканы, и дух со времен Филарета: все пропахло тем особенным духом из смеси всевозможного вещественного с невещественным: аске- тического, грибного, ладанного, ржаного — пшеничного, мужицкого, византийского. Полнейшее приятие мира: в монастырской гостинице открыто допущена продажа водки. Увидели богомольцы Лавру и крестятся, а внизу кипит все съедобное, и уже десятки женщин, похожие на черных тараканов, метятся на него. В Лавре монахи — ремесленно-грубоватые. В посаде домики солидные, из хорошего леса, строила духовная рука. Не один иеромонах имеет такой домик и семью. Жалованья иеромонаху 600 рублей: как только стал на ноги, сейчас сваха предлагает вступить в брак. У одного дети уже окончили семинарию. Вопрос, как исповедуется такой монах,— грех. Но это решается психологически: как только человек вступил в брак, так сила греха исчезает, грех теряет свое жало: совершенно обратное с библейским грехопадением. Это и понятно: чувство греха питается одиночеством, а раз человек перестал быть одиноким — греха не стало. Это сразу видно из общей картины посада и монастыря. Здесь отличие от других монастырей в том, что монах, возвращающийся в мир, омерзителен для народа, насколько народ уважает монаха в стенах, настолько же презирает за стеной, я замечал у крестьян-землепашцев настоящее чувство гадливости к монахам, как у нас к змее. Здесь население привыкло, пошло навстречу, и вот это приятие монаха в мир есть особенность Лавры. Сюжет для рассказа. Нелюдимая старуха и приват-доцент. Был такой доцент, очень тосковал и завел себе старуху, но старуха оказалась мрачною: не вступала в разговор, не отвечала на шутки. Ученый бросил эту старуху, засел за книги и работал два года, не промолвил ни одного слова со старухой. Однажды работа оборвалась, он опять затосковал, и случилось ему прийти домой и остаться без ужина: старуха куда-то уходила. На другой день он не то чтобы рассердился (он не мог сердиться), а симулировал гнев: бросил палку, кинул {1 прзб.} и вдруг старуха прорвалась и оказалась удивительной женщиной: человек открылся. Господин и рабыня. Эта старуха однажды рассказывала, что ее стены душить стали. Прочитала «Да воскреснет Бог» и слышит голос стены: «Скоро догадалась!» 70 Прибавление к творениям святых отцов. Не буду называть по имени место нашей беседы, оно хорошо известно всякому православному человеку: на горе выше леса дремучего, пониже облака ходячего стоит древняя русская святыня, а внизу... домовой. Да, я никогда в своей жизни не получал более сильного впечатления от близости этого доброго русского духа. Не успел я сделать несколько шагов от вокзала, как меня окружили какие-то доможильпые существа в женском образе, похожие, впрочем, скорее на больших черных тараканов. Эти таракапищи, один перебивая другого, кидали в меня словами, одни кричат: «Грибочки!», другие: «Блиночки!» — И у меня блиночки! — перебивали третьи. — А у меня караси в сметане,— кинулись новые тараканищи. Одна, помоложе других и поприятнее, не кидается, а прямо как песни поет, перечисляя все в ряд, что есть у нее, и так быстро приходит до сотни и, наконец, заключает: самая сотая! Странствуя летом по городам и весям, на днях я попал в такую среду, где за ужином целый вечер была оживленная беседа о том, возможно ли охристиаиить домового. Как всегда в таких случаях, образовались две партии: одни, левые, говорили, что невозможно, и ссылались па известные сочинения проф. Смирнова о «бабах богомерзких», где прямо указано: истинное христианство всегда было враждебно (и прочее изложение брошюры). Другая партия, правых, напротив, горячо доказывала, что именно тем и замечательно православие, что оно даже охристиапило домового. — Разве не знаете вы,— говорили они,— истинно пра-славный человек христосуется с домовым: сначала с попом, а потом с домовым. Левые возражали. На другой день я отправился в монастырь. Берендеево болото, где лежит каменная баба и куда теперь клюквенной тропою ходят бабы поклоняться. Лебедь, Царь, Карнаухий, Годунов. Завитки золотого блюда. Причудливые завитки золотого блюдечка. На самом верху изящной колокольни Растрелли. 71 Положено блюдечко тончайшее между колоколами {1 нрзб.}, а па самом низу висит колокол в четыре тысячи пудов с лишним, и когда он загудит тяжким гудом, то французское блюдечко как будто смеется, улыбается {2 нрзб.}. Удар за ударом, а гуд остается сам собой, земля гудит. Гром ударил, и колокол ударил — такой большой! — удар за ударом, и гром на небе нарастал, заиграли малые колокола. Перед всенощной у Троицы началась гроза, все потемнело, золотое блюдо Растрелли, казалось, врезано в грозовое небо, и вот ударил перекат грома и в то же время ударил язык в край самого большого из действующих в России колоколов, еще удар громкий, еще удар колокола, загудела земля, казалось, что между колоколом и громом завязалась борьба. В это время мы подходили к арке и сразу увидели в воротах, что Троицкая лавра молилась к небу и колокола (1 нрзб.}. 1 Июня. Тепло, хорошо, даже в лесу теперь каждый кустик ночевать пустит. Святая плазма и сатанинское искушение. Был святой: прошел всякие искушения и достиг уже, было, полной святости, как вдруг ему явилось новое последнее искушение, и так незаметно оно вкралось к нему в избушку: не было сатаны, не было гор, с которых он должен был броситься, все было так обыкновенно, у реки, в колодце. Колодец его... (о. Егор), раз в этом колодце он попил и полстакана воды оставил, хозяин продавать стал святую воду... Запретил... Все стали брать воду. Тогда он освятил колодец и назвал Святым колодезем... Как вдруг недалеко оказался другой колодезь, и тоже его-именем торгуют... тут он никогда не пил, впал в гнев и поймал себя: рассердился потому, что он не пил из колодца, а не на то, что обожествлен: поймал себя и стало ему противно, не может смотреть па людей: не люди идут, а плазма. И тут взяло его отвращение и раздражение: плазма творит (1 нрзб.}. Искушение отвращения (чтобы равными были люди). Антиномия: личность равная — необходима, и в то же время личность не может быть без святой плазмы, обожествляющего начала; святая плоть идет, как саранча, без разбору все обожествляя, и я попадаю в процесс обожествления. Искушение состоит в презрении к этой толпе, но, презирая ее, он презирает себя, так как создан ею и говорит: нет, я не создан ею. Уходит. 72 2 Июня. Домик Софьи Владимировны стоит па красивом местечке, на закате бывает очень там хорошо. Раз сюда заехал французский аббат, пошли гулять на закате и смотрят: он кому-то внизу аплодирует, пошли к нему и узнали, что французу солнце понравилось, солнцу аплоди- Поселился у нас педагог Лебедев и восторгается местностью, как говорит сам, в ботаническом отношении, геологическом и эстетическом. Он развивает мне планы будущего воспитания детей: это дело, по его мнению, должно перейти из семьи к специалистам — идея, как он говорит, самая демократическая: ничего нет демократичнее семьи, в которой каждый призванный и непризванный должен воспитывать детей, выполнять хоть минимум мирового общего дела: недаром же и учение Христа постоянно берет символом семью. У Владимира жена была украдена в окошко, такая была ее семья богатая и недоступная крестьянину. В семью Владимира она внесла дух гордости: простой крестьянин и не подступись к дочерям. Дочерей много, запросто крестьянам не выдают и в окошко никто не крадет. ^Неудачник — вовсе не от неудач: удачливый, счастливый человек может быть тоже неудачник (Иов) , а неудачник — {2 нрзб.} это особая мера, философия, тип, мироощущение; моя неудача — это не есть неудача, «потому что я (2 нрзб.} ощущаю большое, к которому должен пробиться в опыте долгой жизни. Это мое испытание. 10 Июня. У человека, почти у каждого, есть своя сказка, и нужно не дела разбирать, а постигнуть эту самую сказку. 11 Июня. Фон (1 нрзб.}, причина, вещь в себе — это личность творения, и вокруг нее вера: творчество одно, вера — другое, творчество и вера. Вопрос: творящий Гоголь и Толстой почему перестают творить, когда проповедуют, и проповедь их несовершенна? Почему после широкого разлива на реке, на спаде во-Ды острова мелей показываются {1 нрзб.} вода и земля, кажется, вот я увидел желанный берег новой земли, начи- 73 наю говорить о нем, о земле, это все равно, та же самая земля, что и у всех, только вышло так, что со всех сторон водой окружена. Людям это и занятно, что вокруг их же простой земли вода обошла, а они твердят, что землю знают особенную, а вода просто вода. Если сам только причина своего горя, а оно ни при чем, это вера творит личность, как плазма стремится принять форму. Поэтому: в основе творчества есть форма, личность тем и отличается от толпы, что обладает секретом формы, а толпа вливает в нее свое содержание, толпа сама по вере своей делает сосуд священным, и потому чего же малому сосуду твердить о содержании, которое чужое, не его. Беда происходит оттого, что само творчество обладает телом веры. Вера имеет тело и форму: тело — верующее, форма — творец. Тут {1 нрзб.} темы: самозван или богозван. По клюквенной тропе из Берендеева болота, где до сих пор лежит почитаемая каменная баба, пришла к Троице помолиться одна старая бабушка... Все люди резделяются на ищущих (чающих) влиться в море веры и быть самим творцами; две породы людей: вода и пастыри. 13 Июня. Из психологии Боборыкина. Есть такая простая вещь, которая простотой и держится, как парное молоко: сметана — продукт сложный и ценный, а попробуй из сметаны сделать парное молоко, ничего. Так и с женитьбой: почему это, кажется, такое простое событие, доступное почти каждому, Боборыкину казалось делом необычайно трудно выполнимым, он и так и этак ломал свою голову и все приходил в конце концов к себе самому: он чем-то отличается от всех и чем-то, он чувствовал, дурным. Между тем, дурного в нем, сравнительно с другими помещиками, ничего не было: он и воспитанный, из аристократической семьи, и образованный, и очень красивый, и способный к труду, и с самыми лучшими намерениями, при трезвом размышлении ясно было, что он как жених всех далеко превосходит, и все-таки ему казалось, что он виноват в чем-то перед всеми: он в чем-то хуже. Семья казалась ему вечным пристанищем, великим делом, я, может быть, в этом и была его вина: он слишком сильно желал того, что всем дается просто так. Известно, что в желаниях есть свой предел и закон, пожелай сильно того, что должно обыкновенно желаться, — и ничего не выйдет, и кажется, что под ногами колеблется почва... Не будет ли новым этот тип Онегина современности: человека, влюбленного в будни; насильственная поэзия будней: семья, православие; поступки: женитьба на крестьянке по принципу. Старик Азимов Федор Петрович бывает двенадцатого мая именинником. К этому числу съезжаются все Азимовы, а их в нашем уезде довольно: это те самые Азимовы, которые некогда, выехав из Европы, имели в гербе бобра, редкое вымирающее животное: голубого бобра. В России Азимовы, однако, до того сильно размножились, что Иоанн Грозный лишил их голубого бобра. — Вы плодитесь, как свиньи,— сказал он, и повелел им носить (7 нрзб.) в гербе кабана. Скептик — священное существо: между творческой личностью и верующей — он ни то, ни другое. Он происходит из неудачника. Его миссия — очищать путь верующих. 17 Июня. Княжий двор. Парк, деревья (липы, дубы, редкие здесь ясени, лиственницы) — в России деревья единственные памятники: на севере дуб и ясень такое же творчество человека, как и {1 нрзб.}. А дворец перенесли в Старую Руссу и устроили из него кургауз. «Лагери» и «казармы» теперь относятся к лугам, где {1 нрзб.} мирно ведут свою упорную проповедь коростели, и роскошные аллеи на углах (.7 нрзб.} версты: аракчеевские аллеи. Площадь, называемая до сих пор «Старая казарма», занята женскими высшими курсами имени Стебута. Большие кредиты, отпускаемые теперь на агрономию, позволяют быстро созидаться: роскошно устроенная вегетационная лаборатория и в то же время зоотехническая лаборатория, в которой сохранились еще собственноручно обитые директорами конюшни, кормушки для морских свинок и кроликов. Теперь четырнадцать коров заменяют кроликов, и делают на них опыты те же самые: с влиянием Дрожжей на пищеварение и усвоение корма. Из беседки перебрались в лесную сторожку. 75 Барышня с геодезическим аппаратом лежит у дороги па своем пальто, только по аппарату и различил в ней курсистку. Нивелировка. Лошадь запрягается не просто, а изу-.чается. Вокруг домика не просто: изучается емкость и в ревности одна даже забралась на крышу. Бьют в сковороды не просто, а это пугают козу: внутри домика изучается секрет молочной железы: как действует испуг на выделение, а ученый возле молодой козы устанавливает кривую испуга. На семинарных графиках проверяется закон Менделя, опыт проделанный отдоя молока до Дарвина и теперь вновь открытый: чудесное возникновение индивидуальности объясняется тем, что гибриды вымирают, а остаются далекие родоначальники, вообще смесь, середина исчезает {1 нрзб.). Костюмы: синие штаны широкие и синяя блуза очень идут к маленькому росту — худенький мальчик Миша, и так стали крестьяне се называть Миша. Тут же японская узкая юбка, едва передвигает ноги, а то парусиновые штаны и парусиновая кофта, а там горделиво шагает в синих штанах женщина с косой на плече. Там взвешивают кал и пахнет навозом: запечатают и увезут в Петербург. Дочь аскета-народника: мужик в бороде и мужик без бороды. Может быть, уродство можно при уме превратить в юродство: стоит только свой отличительный неизбежный признак взять в сознание и пользоваться им {1 нрзб.). Другая называется Диоген в юбке, приучила жеребенка, везде ходит с жеребенком на людях, когда он дожидается (лекция) и начинает бить в дверь копытами, профессор говорит, что надо кончать. Тип: красная шапочка, скромная, идет куда-то росистым клевером, или с геодезическим аппаратом, босая, тип бестужевки: говорят, что соединить то и другое (мать и передовую женщину) невозможно, в результате неврастения, потерпевшая крушение. В Сосницах праздник: градобитный день, завтрашний день молебны служат Трем Святителям. Давно, еще на памяти дедов тучи нашли — Божья воля! — выбило поля градом. Тогда обошли выбитые поля — ой, тошно! — с хоругвями и дали завет Трем Святителям, чтобы вечно служить молебен в градобойный день — ой, тошно! — Уморились, батюшка? И не успел ответить, он говорит 'уж; — Ой, тошно! Или самоварчик поставить. И т. д. все рассказы с: Ой, тошно! Деревня Сосницы: от каждого двора отделяет заливчик и на заливине ходит по веревочке плотик: станешь на плотик и подтягиваешься, и вот нужно же так, что как раз к приходу батюшки {1 нрзб.) веревка оборвалась и плотик остался на другой стороне. В ожидании исправления батюшка запел: «Святитель отче Никола, моли Бога о нас!» И мужики (7 нрзб.) хором ему отвечали: «Отче Никола, моли Бога о нас! Пресвятая Богородица, спаси нас!» — Спаси нас! Когда-то я бунтовал и смеялся над этим молебном, а теперь никакая музыка ие дала мне того, что теперь он. Пресвятая Богородица, спаси нас! И вдруг послышался откуда-то шум {1 нрзб.)., откуда был шум — нельзя было понять, смотрели на речку, смотрели на луг, нет ничего <_? нрзб.), и вдруг какой-то мальчик сказал: — Черногузы летят! Скептики о черногузах: — Это пущенное (7 нрзб.) Посмотрели туда — и действительно летят (2 нр-зб.) похожие на аиста-черногуза. — Аэропланы! Крик поднялся в деревне, и батюшка смотрел на небо, а сам все пел: — Снятый отче Николае, моли Бога о нас. Глубоко потрясен мужичок. Вообще середняк как середняк: воспитан на календарях, и не можешь себе предт ставить, чем середняка можно изумить: календари, летит и летит. Изумляется вопрошающий человек (7 нрзб.). К пораженному я подошел и спросил: — А если захочет бросить бомбу? — И бросит (1 нрзб.). — Захочет и бросит! И сгорит моя изба. — Что изба — вся деревня. — II вся деревня! — И поля сожжет. — И поля сожжет. — Как вздумается! Глубоко потрясен он, а батюшка поет: — Преподобный отче Николае, моли Бога о нас. 77 Аэроплан — факт новый, голый: легенда, что упал, началось переживание и легенды: упал на огород возле {1 нрзб.} и побил много людей и, умирая, сказал, что за огороды отвечает, а за людей не отвечает. Перед заключением: агроном-женщина из города, большинство горожанок, миссия города (1 нрзб.}. Спор о крестьянстве: большинство -=- не земледельцы. А потом, когда молебен, я чувствовал себя блудным сыном при звуках этого молебна. Снилась Лукерье большая чистая река в крутых берегах и будто бы смотрит она в чисту воду и видит явственно все, что на дне ее делается: как черные раки шевелят усами, окуни — рот колечками, щуки зубастые, чистые камешки по песочку перекатываются, все видно, а сына нет. Солнца нет, и месяца и звезды ни одной, а светло и далеко кругом, как в зеркале, видны леса и поля и белая дорога, а по дороге далеко чуть видно — сын идет, и голос его издали слышен, будто он тут возле стоит: — Матушка, я все хожу, уморился я, приезжай. Посоветовалась Лукерья утром с крестной и поехала искать реку в крутых берегах. Приехала к нам старушка. Мы все ей рассказали, как было. Сын — она это знает, был арендатором у генеральши. Не хотелось бы все говорить старушке, да ничего не поделаешь с народом: окружили ее все и всё выкладывали, что было и что не было, и что видим и что не видим, что пало на ум, что легло на сердце, отчего в ухе звенит и на что зуб деревенский чесался. В генеральше будто бы тут все и было: генеральша, хоть и старая, кусовая барыня. Ну, спал он у нее будто бы в прихожей, и жена первое время все бунтовала и проч., и проч. Передать в рассказе все легенды народные о душе неуспокоенной, изобразить, как возникает легенда (религия), как ищут, как нужен виновник: и между прочим легенда о Марухе... Вообще вся повесть в легендах. А доктор противоположник старухе: нет виновника (голый череп), и вокруг доктора все то мужское, что отрицает легенду. Детали: панихида и собственная ее панихида, старухино причитание. 21 Июня. Творчество (женское) — легенда, как религиозное творчество смысла. Летят аэропланы — легенда: упали (даже что огород помяли и людей, за огород заплачу, за людей не заплачу) {...}. Приехала старуха к сыну: он там, где река с крутым берегом и бор. Батюшка, не рассуждая, присоединился к легенде: убит. Женщина творит легенду, мужчина — скептик: типы творящих и отрицающих. Панихида и шум волн и падают и поют вопленицы. И еще: тянет к ужасу, весь берег — женщины и дети, мужчин нет. Мысли о человеческом: религия — это безумная попытка найти в космосе ответ своим человеческим чувствам (сознание). Старушка — вся благородство — вопленица у елок. Сопоставить: молебен — причитание (религия) и последующие действия врачей (наука). Насмотрелся я сегодня на мертвые тела, наслушался всяких легенд, весь день прошел, как кошмар. 23 Июня. Иванова ночь. Курган, где царь смотр делал, а теперь профессор читает закон Менделя... Вначале кажется странным: агроном! но потом картина обыкновенная — учительница, курсистка, и так незаметно входит в жизнь женская армия. До заливных тянется дамба, построенная аракчеевскими мужиками, у воды обрывается: размело, и по заливным ходит плотик с куриный носик. Ночь ни на одно мгновение ни на севере не останавливается, ни на юге, волшебное покрывало до темноты (1 нрзб.} в этом их беспокойство. В местах Аракчеевского поселения Новгородской губернии, где я живу уже несколько лет, сохранились у стариков такие легенды о том времени, когда людей за каждый пустяк били палками, когда мужик выходил на поле с розгами для себя самого. В ночь под Ивана Купала начальство Стебутовского семенного хозяйства чурками отпускает полсажени дров на купальные огни. Из Углов и Бор сходится народ, зажигают фонарики, расставили столы, гирляндами из веников берез убираются здания общежития, столовой, на одном большой хор, на другом оркестр {1 нрзб.} по берегу рощи костры, и через них {1 нрзб.} парами мчатся девушки. Из воды выходит водяной — рыбаки щупают его. 79 Ряженые: чертенок на лестнице, цветущий папоротник, летучая мышь... Одни с жеребенком, другие с (1 нрзб.), третьи с поросенком. Курмышская княжна из Симбирской губернии играет на чувашских гуслях вальс «Невозвратное время» (...). И над всеми этими прыгающими через огонь женщинами белою ночью стоит единственная звезда Венера. Вечность всегда бывает в мгновениях. Дитя живет вечными мгновениями. Любовь есть вечное мгновение. Жажда вечности есть молитва умирающей материи. Не правда ли, что чувство вечности есть свойство умирающей материи? (происхождение аскетизма: культ вечности, умерщвление плоти). Картину будущей жизни, как известно, наше простонародье представляет в образах нашей жизни земной: громадная печь, черти-повара, где и пекут, и варят, и жарят — ад, а за столом сидят господа и кушают приготовленное в печи-аде. Точка смертельного поражения и жажды конца {самоубийства, поранения, исчезновения) и другие точки (7 нрзб.) запечного чудесного творчества. . Издали, где-то с другой планеты видно, что земля, постепенно умирая, излучает во вселенную в {1 нрзб.) мирового пространства свет вечный — вот что значит «по ту сторону»; «на том свете» — понятие мистическое. Можно побеждать, отдавая врагу свое... Ни па чем нельзя остановиться, помедлишь — пропустишь другое (жизнь). Будущее подчинение цивилизации. Технические изобретения — открытие новой страны, первое — военные, потом духовенство: архиерей летит (/ нрзб.), и благословляется колосящаяся рожь. Аэроплан и молебен (открытие — здоровье-счастье — новая земля (здоровье) и (1 нрзб.) рутина — примирение в летящем архиерее. Страшно на земле, на воздухе не страшно. Люди на земле не перестают молиться, пока были несчастны, бедны. Красота национального лица создается не политикой, а общей жизнью, и каждому, действующему в ее сфере, красота дается без всякого усилия', она сама является. so Национализм тем отвратителен, что губит красоту жизни, эта красота собственно и составляет национальность. Высшее сознание не должно губить добро (7 нрзб.) жизни. Оно губит его часть, начиная влиять на целое, как кривой глаз на здоровый. Националист — это кривой человек. Самое удивительное, что националист черпает свое богатство у таких людей, которые не занимаются политикой (черт с кривыми рогами). 7 Июля. Одна из самых приятных минут моих охотничьих экскурсий — это когда после утомительных поисков тетеревов в моховых болотах, в июльской лесной тишине, вдруг услышишь через лес детский гам: приехала Ефросинья Павловна с детьми и расположилась на бивуаке (кончик пустынного одиночества и дырочка мирского общества) . Миска окрошки, все едят, а мать дожидается: она всегда так, и я уверен, что при голоде последнюю корку отдаст она ребенку. Это устроено так в природе: сегодня ястребиха, когда мы подошли к ее гнезду, высоко взвивалась в воздухе и вдруг бросилась вниз почти на кончик ружья: пугала, жертвуя собой. Так всякая мать... Есть эгоизм, как у матери, эгоизм — скелет мира, и когда говорят «эгоизм», говорят только о скелете: есть и в «святом» человеке скелет, но он не эгоист. Мое и все со мной, а то бывает мое и ничего со мной; один скажет «Мое!» — и весь мир откликается «Наше» — эхо мировое откликается. Я кричу «Мое» — эхо отликается «Наше», а когда я кричу «Наше» — эхо откликается «Мое». Юноша кричит «Мое» — эхо откликается «Наше!». Чистое поле — глазасто, лес темный ушаст: подойди к лесу, крикни — отзовется. Юноша подходит, кричит: «Мое»... Лес отзывается: «Наше». Старец кричит: «Наше!» Лес молчит. Еще по поводу окрошки: не только мать, но и всякий, имеющий нечто свое, для своего ограничивает себя, жертвует, постится: это закон воли, хотения, начало всяких вещей (сотворенное) хотение, а хотение возникает в личности, которая разделяет себя на жертвенное (свое) и достигаемое (общее, сотворенное). Начало всяких сотворенных вещей есть хотение, осуществляемое личностью. Эта хотящая личность... Свойство личности есть хотение. Свойство хотения есть выбор... 81 Творческое хотение есть способность называть своим только свое, способность жертвовать своим низшим для своего высшего. Это высшее есть в то же время и общее всем видимое, всем доступное, даровое красивое (красота — общее, даровое). Этот естественный аскетизм некогда был взят в систему: моя тетушка — человек совершенно неверующий, однажды мы приехали с ней в Шамординскую пустынь, где она осень собиралась пожить для покоя; и вот, к удивлению моему, монахини сказали: — Этого совершенно достаточно, остальное придет при соприкосновении с монастырской жизнью — так и создавались монастыри и их монастырское братство и равенство. На монастыри надо смотреть, как на сохраненную наивную школу нашего современного монашества: кто из современных истинных творцов жизни не монах, не аскет? После чтения «Каиновой легенды» в «Русских ведомостях»: что хотел сказать автор? Может быть, о творческой плазме, из которой выделяется личность; плазма — (это народ) — творит легенду как придется, лишь бы заполнить пустое место (примирить глупость и смерть). У плазмы злой путь этого творчества: творящая саранча. Вопрос: как творит «саранча», вся, или тоже «личностями»? Может быть, и не существует вовсе «плазмы», и всякая плазма разлагается на «личности»? В основе плазмы есть плазматическая личность, которой есть подобная (например, всякая баба скажет, что не сам утонул, а убили, каждая творит виновника, и вот эта элементарная личность, присущая всем бабам, и есть народная творческая личность). Плазматическая личность и собственная личность существенно различны: эта последняя сидит на базисе индивидуальности, та не имеет индивидуальности (все бабы говорят, что виновен): отсюда женское плазматическое, принимающее и мужское, индивидуальное, отрицающее: бабьи сказки и скептики; хотение, воля, творчество, личность — мужское (чисто личное), и плазматическая личность (женское). Хотение — есть ограничение, воздержание (пост), но возможно так ограничить себя от женского, что останешься холостым (русская интеллигенция). Аскетизм — культ мужского, монах — {1 нрзб.). Известно, что Россия легко представляется как громадная дебелая баба. Все рассуждающие мистики в один 82 голос признают начало женственное, пассивное основание в России (успех Распутина). Календарь подавил личное творчество. Самый аэроплан меня совсем не интересует, потому что я хорошо знаком с птицами, а мое воображение населяет легко иные планеты гораздо более сложными машинами. Меня интересуют люди, творящие из нового факта новую веру, и даже не люди как личности, а та народная плазматичная бабья личность, которая творит и законы природы, и в этом случае я {1 нрзб.), что это личность, что новая сила за человека не отвечает. В июле подхожу к природе, к спелому ржаному полю; спелое желтое сухое прекрасное поле, и каждый колос, кажется мне, звенит серебряным колокольчиком. Поют тысячи невидимых кузнечиков, но кажется, это спелые семена просятся вон... Пришел на минутку — прошел целый час, а может быть, и больше? Загремел гром — испугал, но тучи безопасные, сваливают, петухи струсили, но кузнечики радостно поют и ручаются, что дождь и гроза в этот день не будут. Лето. Июль. В июле замолкают птицы, в июле семьи птичьи — уже свистят в воздухе кроншнепы, обещая осень... Лен — (.7 нрзб.) цвета морской волны. Букет кровавой бузины. Приходил Семен Карпович Забелин, рабочий, электромонтер, и три часа подряд излагал свое миросозерцание. От слов о принципах, о творческой личности и т. д. постоянно переходит к примерам из жизни писателей, жалуясь, что вот как ему трудно, а писателю интересно и легко жить. Эта нота зависти есть общая в рабочем движении: главная отличительная черта его от движений религиозных. Характерно для нашего движения, что рабочие в массе сохраняют деревенскую мужицкую душу. Пример Алекс. Вас. Кузнецов: он 25 лет был в Петербурге и вернулся к земле на свой хутор более мужиком, чем настоящие мужики: за это время мужики в деревне более подверглись влиянию города, чем он в городе. Масса рабочая та же безликая плазма, что и масса крестьян, это та же чающая плазма, ожидающая героя, как богомольцы (саранча творческая). Семен Карпович Забелин в Религиозно-философском обществе и его презрение к господам: в будущем рабо- 83 чие не будут предъявлять таких требований к ученым: в обществе образованных людей они не будут рабочими, т. е. «политическими животными», политика эта как будто теперь основное свойство рабочего. Много верного в этом материализме рабочего класса: как мужик, производитель хлеба, со своим кулем хлеба висит на идеалисте, так и рабочий со своим производством «ценностей». Новое доказательство общности с мужиком (богомольцем) и плазмой — творящей плотью. И может быть, в религиозном плане роль рабочего класса есть восстановление мира: их «философский» материализм есть лишь указание на значение материи, плазмы, земли, рабочие — это посланники земли (хотя мужики с рабочими враждебны). Я смотрю на рабочих как на посланников земли... Новая женщина, разлад: нащупалась в себе личность неприкосновенная, а жизненное устройство женское состоит в том, чтобы отдать себя (еще, что она не может хитрить). Встречается некий романтик, она любит его, но предвидит, что там, где начнутся ее реальные требования, он не выдержит: эти требования вперед уже ясно невыполнимы: сочетание в ее одном существе мужского и женского: она ищет удовлетворения и как мужчина и как женщина. Впрочем, она предоставляет ему свободу действий. Потом, может быть, жертвуя своим чувством, исчезнет для него. А его похождения в поисках ее, и тут возможно все. Конец: она — директор банка, он (Боборы-кин в лопухах). Счастье умного человека есть глупость, то немногие минуты, когда умный человек был в глупом состоянии, и вспоминает потом как счастье. Из этого, впрочем, не следует, что глупость и счастье одно и то же: счастье существует само по себе, но легче всего оно дается дуракам. 14 Июля. В июле бывает такой задумчивый денек прозрачный с холодком. Над рекой, на полях полусжатых, вчера могучих, стоял какой-то вопрос. Такая тишина в лесу у дороги. Завещаю своим родным поставить крест над моей могилой с надписью: «На память о теле». [Петербург] Август. Приехал Шестов и подтвердил все мои сообра-и предчувствия: немцы уверены, что мы причиною войны, русские совершенно так же, как мы: немцы. И о «зверствах», что никаких особенных зверств нет, просто тяжелое путешествие в военное время. В пастушечье время, когда жили по солнцу, по месяцу, по звездам, до того эти неизменные в своем беге светила обживали человека, что солнце, звезды, месяц были ему как родные и чувство он к ним имел личное, такое далекое от нас чувство, из которого рождались слова: «Солнце, остановись». Теперь то же происходит и с государствами: появилась какая-то ненавистная Германия, лично близкая, «родная по крови» Сербия, «Англичанка помогает», дружественная Франция (2 нрзб.} название государств — знаки мировых человеческих отношений, неподвластных человеку, как течения небесных светил (3 нрзб.}, им приписываются сознательные человеческие действия, они... повальное безумие охватывает людей, и вот они начинают петь: «Немцы, немцы больше всех!» Хоровод вокруг нечеловеческого светила поет с кружкой пива и сигарой в зубах: немцы, немцы больше всех! В хороводе люди получают новое крещение и становятся государственными людьми, т. е. существами безличными {1 нрзб.} к общему ходу бездумных светил. Мы ели третье блюдо: вишневый кисель с молоком. Случайно вышло на моей тарелке так, что кисель в молоко принял очертанья европейского материка, я кое-что подделал ложкой, и вышла настоящая Франция, Бельгия, Германия, Австрия, Россия и все воюющие между собой державы. Я стал рассказывать об этом детям; с любопытством смотрела на это прислуга, спрашивая время от времени: а где же Сербия, а где Германия? Я объяснял, как (1 нрзб.} Германия от всего мира, пришлось взять другую тарелку, изобразить нижнюю половину земли — Америку, весь мир у меня был в двух тарелках. Доброволец Раков пошел на войну, чтобы лошадь выручить: думал, что, если сам пойдет, лошадь вернут, и еще слышал, что добровольцу возле обоза можно поживиться, и пошел. 84 Россия вздулась пузырем — вообще стала в войну, как пузырь, надувается и вот-вот лопнет. Когда Фрося превратилась, по-видимому, окончательно в злейшую Ксантиппу, то теперь только и вырисовалось то милое существо, которое я так любил: сарафан платочек, весла на реке, лес, грибы и такая со всеми ласковость и простые слова. А теперь это вечно надутое ворчливое существо, всех отталкивающее от моего дома, с глупыми требованиями. Но спасение возможно только на месте, а не где-нибудь на стороне. Корень жизни человека на месте — вот где происхождение «отечества». Человек может быть очаровательным в отношениях, вполне искренним, но есть такая точка испытания, место оседлости, где он совершенно другой. Должно родиться что-то новое: последняя война. По первому поводу русский забывает обиду, злобу и, отмахнувшись рукой от этого, как от комаров, начинает жить по-новому и хорошо, и Пуришкевич просит у евреев прощения, и в верхах думают, что вот и слава Богу, и нет комаров. «Самое важное чувство у всех то, что эта война — огромной важности мировое событие, размеры которого еще трудно поддаются учету во всем объеме. Поело войны новый мир, новая Европа, новая Россия, новые люди, новая психология и новое искусство (речь 26 июля ст. в Таврическом дворце; а м. б., июня). Вот уже почти неделю в Петербурге и начинаю привыкать: город — военный лагерь, живется при военном положении много свободней, куда-то исчезли хулиганы, нищие, исчезло разнообразие, цветы жизни, все неожиданности, у всех одно лицо, все стали друг на друга похожи, и Петербург прямая улица, как большая дорога проезжая на войну. Теперь не говорят «мы расшибем», хотя столько данных, а втайне опасение, как бы нас не разбили, если разобьют, то революция ужасающая. У государя, по словам Коли, при выходе лицо было бледное, глаза стали живыми, прекрасными, и речь свою он говорил, сдерживая рыдания,— очень был хорош — начало воплощения героя-царя. В кофейне подошла ко мне самая бедная проститутка я сказала: — Пирожных нет! Я посмотрел на нее. — Дрожжи дорогие,— сказала она. — Очень дороги? — Дороги, угостите пирожными! Я дал ей пятиалтынный, и она действительно съела три пирожных: совсем голодная {1 нрзб.}. А Сологуб говорит, что все известно, и все герои на полочках. Итак, ничего, ничего не известно впереди, и мысль все возвращается к герою нашей истории Вильгельму, что это за человек, где ключ к его безумию? Куда-то исчезли все нищие и хулиганы, двух нищих я встретил... — Теперь на людей нечего рассчитывать, теперь все собой заняты. А нам кажется наоборот, что теперь именно люди не так собой заняты. Нищие правы: теперь собой больше заняты, но это свое стало не причудой, не блажью... Настоятель Казанского собора 28 сего Июня был осчастливлен телеграммой его Императорского Высочества великого князя Николая Николаевича главнокомандующего: «Тронут. Сердечно благодарю. Твердо верую, что при заступничестве Казанской Божьей Матери одоление врага обеспечено». Большая широкая дорога Невский, едут, едут по ней, сверкают штыки, так сосредоточены в себе и так скупы на все окружающее солдаты. Кажется, все с ними идет в одну сторону к открытым воротам города и там будет солнце и даже бесконечная цепь штыков навстречу солнцу. В пустой квартире через форточку чудится где-то сражение. Мы ничего не знаем о нем, на бабьем положении, живем и все читаем, все стали идейные. Соколова, безумно влюбленная в своего мужа, выхлопотала ему пребывание возле Петербурга и говорит мне простодушно: «Нам везет, мы счастливы». Счастье показывается на один момент, и, чтобы взять его, нужно как можно меньше воображения, как можно скорее нужно поцеловать что-нибудь, поласкать, обняться, забыть себя... 86 87 Болтовня Сологуба в «Сирине» (как это ни странно Сологуб всегда болтает), о войне, об анархистах, социалистах ерунду, но тема все-таки была интересная: последняя война и социалисты. Пишу, а в окно одновременно врываются звуки граммофона, плач женщин и отдаленное солдатское пенье. Так вот, почему же никто из социалистов не поднял голос против войны и пошел под расстрел? П. Н. Лапин чуть глаза мне не выдрал, когда я попытался сказать против войны, а когда-то мы вместе сидели... 24 Сентября. Справлялся — приехал Шипов? — Приехал. Он выручит, он умный человек. Пришли к нему, а он тоже ни.чего. Как в пропасть попал: все свои заняты (...). Совсем было решил ехать зайцем, вдруг Леонида Николаевна открывает путь, и опять откладывается дня на три. Спорят в газетах Бенуа с Врангелем: следовало ли закрываться «Старым годам»? Ну, кому нужны теперь «Старые годы»? А между тем верно и то, что кому можно, нужно оставаться на своих местах. Что это — радостное чувство при последних неудачах? Самоутомление или возвращение к самому себе? С. Л. пишет, что на позициях в деревне украли кусок сала у бабы и мысль об одном, где бы хлебца достать. [Киев] 25 Сентября. П. рассказывал, как в Галиции впихнули в санитарный поезд женщину: будто бы она искала своего мужа и все приставала, чтобы ее взяли в Львов. Она была очень взволнована и то плакала, то смеялась, и пела свои русинские песни. Одна песенка очень поправилась П., он взял свою книжку, подсел к русинке и стал записывать. А русинка очень испугалась. Он ее уговаривает. Она еще больше боится, бежит от него на площадку. Он боится за нее, спешит за ней, а она от него и прямо с поезда бросилась в поле. Дух неизменный и вечный, что перед ним ничто исторические события, но все-таки война что-нибудь значит. В этом споре Роллана и Гауптмана (Гауптман: простреленная грудь — разрушенный храм). Владимир Николаевич Степанов, помощник коменданта военно-санитарной станции, агроном, сделался чиновником, и сразу видно, что не чиновник: как уродует людей профессия. Д.— аристократ с немецкой фамилией: — Я смотрю пессимистически: Вильгельм — не сумасшедший. Ему равен чиновник, мечтающий, что если Вильгельм победит, то будет мировая федерация и война исчезнет. К. в минуту отчаяния за сына: общественный человек пробудился и спрашивает: — Да как же они это безобразие не уймут, зачем война? Женщина бегала по лазаретам, искала раненого. Победа над германцами при Августове: звуки колокола Софийского собора, чины съезжаются. Победа! все на улице. Закрыли дома свидания, и проститутки все высыпали на панель. Спор с консулом: мир существует и людьми открывается, и наоборот: люди мир творят из ничего. Моя Америка и тоска по ней при хорошем ученьи. Рассказ голодного солдата о своем сумасшествии во время атаки, рубили, голодный возле монастыря на горушке. Когда торговки бросают австрийцам через головы конвойных булку или папиросы, то австрийцы, как собаки — в кучу, а германцы с презрением бросают — так, по крайней мере, рассказывают. Исчезновение мечтательного чувства к природе, расспрашивать, как представляется на войне природа: лес во время бомбардировок. Легенда о том, что Россия обязалась перед Англией своим внутренним переустройством. . — Чи мы немцев побили, чи немцы нас? 26 Сентября. Утром туман и дождь, в полдень прояснение, к вечеру опять дождь. Наши разговоры о внешней политике и о событиях: еще неделю, две, и все будет ясно. 8S 89 Какой вздор я написал Т-е, что бросил что-то ради чего-то. Между тем, если бы удача, не было бы стыда, удача счастье покрывает и стыд, и обиду, и все эти мелочи счастье, победа — все искупают, как будто того и не было. 7 Октября. 12 ч. ночи — Львов, 7 ч,— Пидгайники 12 ч. д.— Злачев, 9 ч. у.— Зборов. 30 Сентября. 9 ч. в. Зборов, 2 ч. д. Тарнополь, 8-го выехали из Волочиска. 29 Сентября. Из Волочиска в Подволочиск и обратно. 28. 9 ч. утра, приехал в Волочиск и ночевал в Славянской гостинице. 27. 12 ч.— выехал из Киева. Деревня — лес на пути от Зборова до Злачева. Деревня со старой церковью и мостом. Тарнополь: утка из камышей, грачи, гуси летят, дуб, розы, гиацинты. Зборов: конское положение. Рост признаков войны: как по следам консервных коробок и махорочных оберток — от Подвело-чиска до Тарнополя вид наших полей, чернозем, слегка взволнованное море, картинное шествие казачьей сотни: на горизонте всадники арьергарда, потом авангард — страх иудейский: пошаливают. Паровая молотилка: отломаны (7 нрзб.), не подозреваешь, что таится за этой картиной, рожь «до» или «после», а потом уже только сеют, или вовсе не сеяли (почему-то валяется неубранный хлеб). Тарнополь: фотографии, первая русская лавка, первый русский городовой, кучка евреев — последний день праздника Кучки (Кущи), фанатические шапки (хорька), евреи-адвокаты, судьи, интеллигенты, пропасть между ними (не как у нас — единство), поляки — должники евреев. Озеро — душа русского народа и в нем отражается: поляк, немец, еврей. До Тарнополя — хохол, а после Тарнополя — русин, разговор с ними на воляпюке, наш купец на всех языках. От Зборова: чувство собственности, хозяина. Самоуверенность надзирателя растет. В Подволочиске — разбежались собаки, в деревнях нет собак, в поле собаки. Надзирателя психология: на все иметь свое мнение, (7 нрзб.) поверхностное утверждается и получает значение — сила утверждения растет по мере того, как мы поднимаемся к Карпатам, например, этот ужасный (шаловливый) начальственный малороссийский язык, например, крик по-русски: дурак! в то же время снисходи- тельное выслушивание и беспрестанное утверждение своей глуцости. План освобождения: христианский. Встречи: изредка городовые (отдают честь), а стражники не понимают формы и едут мимо. Ругаются из-за право и лево (русские привыкли ехать влево и вдруг — вправо!), автомобиль — страх, вопли... Я убедил колеблющегося (не по чину) надзирателя, что если служить, то надо знать страну. Львов. Немецкий город или Киев. Высокий замок — сестры милосердия, проститутка, сводница, (7 нрзб.) скопились после восьми вечера, играет органчик под фонарем Красного Креста, везут в открытом трамвае тяжелораненых, слепая женщина в черных очках пилит на гармонике, разочарованные подрядчики, милиционеры, которых не слушаются, где-то треск — воруют дерево, чурбаки сложены, на высоком замке две женщины потихоньку ломают забор и наш полицейский надзиратель не велит — проявил свою власть. Втайне надеются на возвращение прежнего. Офицер рассказал, что где-то в русинской деревне их принимали за австрийцев (народу все равно, все едино, только скорей). Стеснение в мелких деньгах. В кофейной чиновники говорят, что устроили дешевую столовую по 70 центов за обеды, но где же взять я эти центы? Везут тяжелую ар-'тиллерию. Все возле памятника Мицкевичу. Понять можно это только, если (7 нрзб.) из глубины страны. Снаружи (1 нрзб.) прежние, внутри то — что это неизвестное будущее: легенда о тайном. Русские войска входили — все на улицы, будто парад, а говорят, казакам подносили яблоки и виноград, они брали охапками и цветы. Иконы на окнах: да я же иконы выставила. Мчится автомобиль... [Зачеркнуто]: Кто хочет попасть на войну для каких-нибудь добрых дел и не имеет больших связей, то самое лучшее обратиться к прапорщикам запаса, там все почти сплошь интеллигентные люди и легко понимают вас. Но беда, если такой прапорщик получит какую-нибудь официальную бумагу от высшего начальства, чтобы не 91 пускать никого: он примет это «никого» как категорию и не пропустит никого принципиально. В Киеве я запасся бумагами, ехал в Галицию совершенно со спокойной душой, и вдруг из-за такого прапорщика дело остановилось у самой границы: была получена телеграмма, чтобы никого не пускать по железной дороге, и прапорщик меня не пустил. Остановились подрядчики, снабжающие необходимыми товарами армию, купцы, чиновники, собрались все на вокзале, шумят, кто ругается, кто просто огорчен, угнетен, что делать, каждый {1 нрзб.), товар отправили, а разгружать будет некому. Словом, все мы были в отчаянии, очень хорошо понимая, что не высшее начальство виновато, а прапорщик, понявший телеграмму начальника как безусловную. Мы все еще надеялись, мы искали способа уговорить молодого офицера, как вдруг показался околоточный надзиратель. — Как, и вас не пропустили? — Да, и меня не пропустили,— сказал околоточный. — Кончен бал! — сказали подрядчики. Если полицейского ие пропускают, то что же делать? Оставалось ехать до Львова на лошадях, что значит ехать на простой телеге, на невозможно плохих лошадях верст полтораста по завоеванной стране. Я уговаривал околоточного ехать, но он не соглашался: такое путешествие, казалось, рискованное и легкомысленное и такое увлекательное для меня (разные психологические мотивы), было ниже достоинства околоточного, и притом он был оскорблен, потрясен, он прочел в газетах о полицейской нужде в Галиции... Я поступил немного коварно. Мне очень нужен был спутник-полицейский, прежде всего уж потому, что я никогда не ношу с собой револьвер, потом его форма полицейского и, наконец, просто заинтересовался судьбой человека, делающего свою карьеру в завоеванной стране. Я убеждал, я рассказывал, как необходимо знать страну для чиновника, даже маленького, коварно поступил. — У вас,— говорил я,— будет тогда совсем другой кругозор, откроются совсем другие достижения. Все это очень хорошо знают губернаторы: с этого объезда губернии они начинали свою службу, почему бы и вам так не начать. Словом, я поступил коварно: так мне хотелось ехать. — Не собираюсь же я в губернаторы. — Почему нет. Рассуждая таким образом, я убедил ехать со мной в 92 одной телеге околоточного, вооруженного револьвером, и двух подрядчиков, снабжающих армию теплой одеждой... Сейчас я уже в Львове, я пишу это в удобной гостинице, я вижу в окно жизнь уличную и всюду похожую на жизнь всякого большого города, но это только лицо, это только внешнее обличив, странно переживаемое, стоит мне оглянуться на совершенный путь но завоеванной стране, как все это внешнее обличив большого города исчезло, как дым. Я благодарю судьбу, что она заставила меня предпринять трудное путешествие, я теперь хорошо понимаю и вижу из окон, как там среди нарядной толпы, украдкой, оглядываясь по сторонам, эта бедная женщина тащит деревянный чурбан: она его где-то украла, ей нужно топиться, она достала муки и нечем топить печку. Но я забегаю вперед. Волочиск — наша пограничная станция с Австрией, здесь мы добивались пропуска, и я начинаю с Волочиска описание своего необыкновенного путешествия по завоеванной стране. Местечко обыкновенное, грязное местечко юго-запада, где ютится всякая еврейская беднота. Тут был маленький бой, и за лесом в болоте есть первый крестик братской могилы. Таможня, водокачка и несколько других казенных зданий, взорванных нами при первом известии о наступлении австрийцев, от взрыва погибло множество сельскохозяйственных орудий. Мы ходили с железнодорожным врачом среди этого поля исковерканных орудий, и он мне с хорошей {1 нрзб.) гордостью рассказывал, что он с телеграфистом бежали последними. Его уже не поразил вид разрушения, когда потом пришлось возвращаться. Зато как были поражены те, кто въехал раньше: выбиты стекла, разграбленная хулиганами квартира — все это на первых порах подавило сознание, бормотали женщины о ключах, о шкафах, об украденных и зарытых где-то в поле подушках. Среди этого хаоса нужно было устраиваться, и притом принимать громадное и все возрастающее число первых раненых. Вначале эти раненые (7 прзб.) сюда прямо после битвы. Волочинский питательный и перевязочный пункт был первым этапом на русской земле. — Не нужно перевязывать, подождите,— говорили раненые,— дайте чайку. И тут быстро, буквально из ничего возник исторический питательно-перевязочный пункт. Явились на помощь 93 и бескорыстные бесплатные помощники — девушки из местного населения, кто-то из помещиков прислал два больших самовара, кто-то изобрел термостат, сохраняющий теплую воду в течение восьми часов, кто-то собирал деньги, кто-то предложил княгине Волконской принять участие, словом, все быстро получилось. Я останавливаюсь на этом под впечатлением рассказа одного гимназиста, только что возвратившегося из герман-, ского плена: как там в Германии, рассказывал гимназист, дело эвакуации раненых было заранее предусмотрено и входило в руки дельных чиновников. В Германии жизнь общества больше нарушена от войны, чем у нас, там все-таки больше, чем у нас, искалечены люди, но там общество довольно равнодушно встречает в трамвае кружки с красным крестом. У нас все нравственные силы, все запасы неиспользованных общественных чувств устремлены на помощь страдающим. Я ночевал возле станции Волочиск в еврейской деревне, которую мой спутник-околоточник упорно называл Федоровной. Рано утром {1 нрзб.} пленных австрийцев в башмаках по грязи. — И это солдаты! — говорил мой спутник. — Хлеб, хлеб,— просили австрийцы. — И это солдаты, без сапог,— презрительно косился околоточный, но хлеб все же давал. С нами ночевал еще один прапорщик, филолог по образованию, отстал от своего обоза. Хозяйка-еврейка старалась нас уверить, что она не еврейка, а {1 нрзб.}, пленных называла «проклятыми». Словом, начался тот хаос войны, туча оборванных {1 нрзб.}, путаница фактов {1 нрзб.) жизни, и так на всей Волыни, потеря стыда перед завоеванной страной. 20 Октября. Второй день во Львове. f Гимназист рассказывал, что всегда жил мечтой о Рос-\ сии, потихоньку учился русскому языку, учил сам в келе-^ \гальном кружке. Не думал, что победят, потому что читал'( ^ Вересаева и составил представление о русской разрухе. Прислуга спрашивала его, правда ли москали одноглазые и с хвостами. Был революционер, сжег всю русскую библиотеку (250 т.), не имел права иметь карту России. Занимается музыкой: сочинил литургию. Хотел быть филологом, теперь ему предлагают поступить в семинарию, потому что священники должны быть галичане. До 21 авгу- 94 ста в Львове думали, что русских прогнали на 150 километров. 22-го вступили три казака и потом еще, и наконец войска. Встреча: цветы и виноград, но надо было видеть рожи. Я сам, глядя на войска, первый раз увидел, какие крепкие здоровые воины. Песня в Львове: «Кому мои Кудри» со свистом. Рассказ М., что в П. были дети повешены вокруг церкви, в Жолкове расстреляны и пр. Бобринский сам освободил 75-летнюю старуху из тюрьмы и женщину с ребен-^ ком и проч., что за паломничество в Почаевскую Лавру сажали в тюрьму. Из всего этого складывается, что деист- , вительно есть в народе Галиции какая-то вера в Россию. Подволочиск. Экипаж наш обыкновенная фура, широкая вверху, узкая внизу. Полицейский надзиратель, два подрядчика и я сели в солому, и вышло очень неудобно. — Ничего,— сказал хохол,— пожахпет. Правда, солома скоро пожахла, и мы съехались все нога к ноге в узкой части фуры; в таком положении мы и поехали «на Львов». Версты четыре мы ехали частью домами местечка Во-лочиск, частью полями и так прибыли на границу России и Австрии: граница естественная, речка, направо широкая — пруд, мельница, налево ручеек и в нем удильщики, как будто и не бывало войны, удят рыбу. Наш столб, австрийский столб, сломанная «рогатка», сломанная граница, и мы в завоеванной стране. Вот где начинается картина разрушения: сожженные дома, разбитые снарядами стены, следы пуль на стенах, следов пуль везде много, но странно, хочется видеть больше, больше, и когда встречается стена без пуль, то с досадой переводишь глаза на другую. Большие разрушенные дома, как нам потом расД сказали, погибли не от снарядов, а просто были сожжены руками местных грабителей, заметающих следы своего воровства. Вслед за войсками явились, Бог весть откуда, банды грабителей и тащили все, частью сбывая в Россию, частью зарывая в полях. Это как у нас на обыкновенных пожарах, когда являются существа с какой-то подземной , Душой и у до конца несчастных, до конца разоренных/7 людей тащат последнее. Первая увиденная мной униатская церковь была как будто слеплена из западной и восточной глины и до того искусно, что просто теряешься: что это, костел или право- 95 славная церковь. И я сказал бы, что скорее костел, если бы не показался настоящий костел, пробитый двумя снарядами. По улицам, пустым и разрушенным, там и тут бродили кучки евреев, по случаю праздника Кучки (Кущи) одетых в особые блинообразные отороченные хорьковым мехом шапки. — Фанатики! — сказал наш полицейский. На вопрос, почему они кажутся ему фанатиками, он ответил: — Хасиды и цадики. Что такое хасиды и цадики? он пояснил мне: — Фанатики. И так потом это продолжалось всю дорогу, при виде этих действительно своеобразных настоящих евреев в необыкновенных шляпах, с пейсами, в длинных черных сюртуках, надзиратель неутомимо восклицал: фанатики, я потом пояснял: хасиды и цадики. Было неудобно встречаться глазами с этими хасида-• ми и цадиками: как встретишься — поклонятся, привет-\ ствия людей побежденных. У одного из них мы спросили, где полицейский участок, и нам показали на ратушу. И в 1 голову не приходило, что мы со стороны полиции встретим затруднения в пропуске, что нас могут здесь задержать, но вышло иначе. Перед ратушей стояло много подвод, таких же, как наши, и нагруженных товарами. В ожидании чего-то по лестнице стояли разные старые люди, купцы русские, русины, малоросы, молдаване, турки, армяне — все они, как оказалось потом, ожидали уездного для '' пропуска. Внутри самой думы этих людей было еще больше, и за столиком сидели два молодых человека, оба еврея, один инженер; другой коммерсант, теперь они за отсутствием своего дела исполняли обязанности полицейских писарей и получали какой-то процент с пропущенной подводы. Наше ожидание было больше чем долгое, мы сидели с утра и до самого вечера и в этом томительном ожидании чего-чего ни переговорили. Турецкий подданный ехал во Львов бузню открывать, немножко халвы, немножко винограду, яблок, изюму, чего-то еще, и поехал. Молдаванин, желтый, с горящими черными глазами, ехал пробовать счастье по ресторанному делу. Ехали с бакалейным товаром, с чаем, сахаром, мукой, больше с мукой, ехали всевозможные подрядчики для армии и гос- 96 питалей, настоящие старинные малороссийские чумаки. Как бывает иногда на ходу, где-нибудь в провинциальном городе по пути сядешь на берегу текучей реки закусить, бросишь остатки пищи в реку, и Бог знает откуда появляется птица ворона, и, смотришь, крадется в воздухе дрУгая> третья — как они чуют, как они сговаривают-ся _ удивительно! Такие некрасивые, отвратительные существа, а поговорить бы с ними — ничего, просто есть хотят, как и прекрасные певчие птицы. Сколько их, как они все узнали, как быстро приспособляются. Я спросил одного чумака с простецким лицом, почему и как и с чем он собрался на войну. — Цибулю везу,— ответил хохол. Услыхал, что война, собрал цибулю, купил немного муки, немного сахару, запряг лошадь и поехал. Он еще говорил о Новой России, что какая-то Новая Россия открылась, так хотя бы ее посмотреть, больше хотел бы посмотреть, а там уж само дело укажет. Начальство наше все не приходило. — Придет! — говорили писаря из евреев — разница с Россией. Мы, готовые ко всему при поездке в военное время, покорно сидели, но полицейский надзиратель, судьбою превращенный из принца в нищего, волновался и кипятился. — Придет,— успокаивали его писаря. Никто из них не решился сходить за начальником. Под вечер, когда уже ясно стало, что нам не управиться сегодня, что наша подвода, нанятая до Тариополя, пропала и пропал драгоценный для подрядчика день, наш старый подрядчик взбесился, и это нас погубило. Когда явился начальник, подрядчик что-то сказал. — А есть у вас свидетельство о неподсудности, нет? — Представьте свидетельство. Следующий. Я попал уже на рассерженного: у меня тоже нет такого свидетельства, мне тоже нет пропуска. И никаких разговоров. Едва, едва проскочил наш полицейский, но не ехать же ему одному. И мы все вернулись назад, опять через австрийскую границу в эту грязную Фридриховку. Теперь мы ехали, не глядя на сожженные дома, на пробитые пулями стены, на деревья с обломанными от снарядов сучьями. — День стоил двести рублей! — говорил подрядчик. Что делать? —- я уже был уверен, что возвращаюсь в Россию совсем как неудачник. 4 М. М. Пришвин 9? — Что вы! — сказал подрядчик, а штабс-капитан {1 нрзб.) комендант? Мы пришли к штабс-капитану, прекрасному усатому офицеру с хлыстиком. — В канцелярию! —- сказал капитан,— пусть напишет пропуск, только поскорей! И махнул хлыстиком. Сердце мое сжалось, когда я увидел бегущего нашего старого подрядчика, бегущего стремительно впереди с детской радостью на лице. Мы все бежали и через десять минут были опять у капитана и у него уж был в руке карандаш. — Извините, у меня есть чернила. — Ничего, это чернильный карандаш. И капитан подмахнул. Потом но грязной Фридриховке в темноте, попадая в грязь по колена, бежали мы, повеселевшие, в грязный спальный номер, голодные, но радостные, проклиная уездного, прославляя коменданта. Как спокойно на душе, когда пропуск в кармане, а что вчера, то забыто. — Бог с ним, со днем! — вспомнил только старый подрядчик и сейчас же прибавил: — Историческое место. Полицейский надзиратель встрепенулся: — Место! Что вы говорите? — Приеду, посмотрю, а может быть, и место выйдет. 5 Октября. Спрашиваю поляка, где церковь. — Вот,— говорит,— это русская. — Тут,—спрашиваю русского солдата,—наша церковь? — Нет,— говорит,— это церковь не русская. Ищу униатскую Преображенскую церковь, попадаю в костел и опять в костел и опять, наконец, в единственную православную Успенскую церковь. Дьякон, облачение. Сияние. В униатской: разнообразие обстановки, от католической до православной. Католическая (1 нрзб.) Шептиц-кого. Преображенская: сидения, на стене хоругви на своих местах, редкие фигуры ангелов, хор позади, молитвенники в руках, кафедра, священник в малиновой шапочке, бритый, как папа, а дьякон, как Шаляпин и Собинов, диакон говорит проповедь о мире тонко, умно, изящно: «Человецы!» — украинским языком, молитвы украинского языка. Первый раз услыхал законный существующий | украинский язык. Чудесное «Примите, ядите» — утешение, сложение рук священника, певчие и продолжение I пения народом, причастие: круг причастников. Что, если бы сюда старовера? Как он ужаснулся бы! Мне тоже было / наслаждение возможности единения, даже выше, просто это было очень, очень красиво. Рабы и утешительный обряд. Многая лета Николаю Александровичу, Всспра-вославнейшему императору. Львов: барометр войны — шло, должно быть, плохо: мне сдачи не дали и сказали, что мелкие деньги я должен просить у правительства. Жуткое чувство. Права собственника. Огрубление нравов: дурное у русских. Неметеные улицы: сор. Завелся в городе сор. Женщина разбирала забор, солдат сказал, что будет стрелять. — Стреляй! — сказала женщина. Герои тыла. Управление Красного Креста — богема. Илья Львович Толстой, гр. Дима и А. Стахович {...). Путешествие (продолжение) Чернозем, глубокий сильный, леса, заботливо окрашенные перила на бочках дорог не трескаются, почему: края дегтем вымазаны. Чем дальше, тем озими меньше, у Тарнополя еще только что взошли, пейзаж — чернозем, взволнованная русская губерния. Следов боя нет, только у самого Тарнополя у дорог братские могилы, убранные цветами. Где-то выехала в поле паровая молотилка: это так не був пан, пан утик. Тип нашего старшего подрядчика: знает все языки, изобразить его, как дорогу, по которой проходят войска, война слова, воюют слова, а купец, как проезжая дорога. Дорога со следами консервных коробок и махорочных пачек по бочкам дорог и всегда статуи святых и ни одной статуи не сбито. Тарнополь — взорванные казармы, следы пуль. Город как город, но вот по движению этих странных кучек людей на улице вдруг догадываешься, что пусты дома. Спор с дамой из Песта в вагон-ресторане: как немка сцепилась с околоточным и подрядчиком: через две педели будем в Песте: виноград, цветы, немецкая официальная любезность и всколыхнувшееся нутро, все были убеждены, что Австрия первая объявила войну, за старого императора. 99 На рынке мы видим, как первый русский городовой тащил кого-то за шиворот, околоточный поймал его и спрашивает: кто градоначальник, городовой рекомендует австрийскому городовому, тот ведет в манеж и велит старику русину ехать, любезно, но повелительно, страх русина. Война слов: парук — махер, приказ, объявления о вступлении войск русских, русский губернатор, а фотографии австрийских офицеров и барашки, каких уж нет и не увидишь в городе. Q Один процент остался жителей в городе: {3 нрзб.} бе жали. 6 Октября. Открытые врата (у нас при архиерейской службе), пение в деревнях народа. Во время причастия пели Почаевскую молитву «Пречистая матерь русская на земли и небеси тя величаем». Орден Базильяков, враждебный православию. Собор св. Георгия. В нескольких десятках верст от Львова находятся места грандиозных сражений, за этими местами и теперь идет непрерывный бой. Для нас, живущих далеко от места сражения, что значит, если телеграмма известит о небольшом отступлении или о нашем движении вперед? — , ничего особенного. Здесь совсем другое. Вот прибегает ко мне мой экспансивный товарищ и говорит взволнованно: — Сдачи не дали в лавке, говорят: попросите мелких денег у вашего правительства. Небольшое пояснение: в Львове сейчас большой недостаток в мелких деньгах. При хорошем высоком русском барометре нам очень вежливо с улыбкой дадут сдачи русскими или австрийскими деньгами, или пошлют в соседний магазин, или даже просто попросят занять денег после. При плохом барометре такой прямо невероятно дерзкий ответ: попросите деньги у вашего правительства. Я подчеркиваю невероятный, потому что мой товарищ, . наверно, что-нибудь прибавил от себя, я даже склонен думать, что в значительной степени стрелка барометра дрожит от нашего собственного чувства. Я говорю не о том примитивном и естественном чувстве своего владения, с которым успели сжиться люди, пробывшие хозяевами уже около двух месяцев в Галиции. /"Нет, я по человечеству: мне страшно за моих друзей из ( русин, которых непременно австрийцы перевешают, если ^дольно снова станут жить в Галиции. \ Много я слышал с самого начала войны о зверствах, 100 но, признаюсь теперь, я мало чувствовал: до меня доле-\ тали какие-то чужие чувства и самое большое, я только \ принимал это к сведению. Теперь, когда я попал в Гали- ) цию, совсем другое, я почувствовал и увидел в пластиче-/ ских образах времена инквизиции. Это не корреспонденции, это не рассказы людей, потерпевших от германского плена, это люди, потерявшие все... из-за чего? Да, вот как это было. Австрийское войско занимает,-например, какое-нибудь поле, принадлежащее русинскому священнику. Понятно, что батюшка беспокоится, идет посмотреть «як так». Приходит на место, его арестуют, находят в кармане письмо от сына с войны, в письме описывается местность. И этого довольно: священника вешают. Теперь села опустошены. Священники сплошь арестова- 9 ны и отправлены в глубину страны. И вот почему в некоторых местах села переходят в православие: в Галиции народ еще более, гораздо более религиозен, чем в России, при таком великом ыесчастьи потребность эта еще больше растет, обряды православия мало разнятся от униатских — и вот почему переходят. Конечно, всех этих людей, обиженных в своих чувствах {] нрзб.} спасти, всех перевешают, но, пожалуй, даже не это так меня волнует. Мне жалко мечту... В Галиции есть мечта о великой чистой прекрасной России. Откуда-то слышится солдатская песнь. Но будто из глубины этой неподкупной России: — Кому мои кудри, кому мои русы Достанутся рас-чсысать! И вот, если стрелка нашего барометра падает, {1 нрзб.} больше болит, чем в России. Это понятно. И горько за творческую мечту, больно со всех сторон. Гимназист, семнадцатилетний мальчик, гулял со мной\ по Львову и разговаривал на чистом русском языке. Он мне рассказывал о преследовании русского языка, не позволяли даже иметь карту России, перед войной он принужден был сжечь Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоев- / ского. Преследовались даже слова, к завтраму он прито-А товил мне список слов, запрещенных для употребления гимназистами, слов русских. — Как же вы научились русскому языку? — Меня потихоньку учил дедушка — дедушку взяли в плен. А я учил других, и так шло. Мы действовали, как революционеры, мы были всегда революционерами. 101 А вот другое... Старый семидесятилетний священник .г рассказывал, как он всю жизнь мечтал побывать в Киеве и достал пропуск, а в Киев его не пустили, в Киеве так v и не удалось побывать. J- — Кто же вас не пустил? ' — Русские не пустили: тогда почему-то боялись униат-Чских священников. Сколько бы я мог привести таких рассказов. \ , Холм высокого замка господствует над всем Львовой — J насыпан в память Люблинской Унии. Русские на улице, только начнешь — и пойдет про жидов: вот жид купил, а вот пан свою корову продал (дом с коровой), жид текал. Как русские воспитали еврейского мальчика, и он им потом давал деньги без процентов. О. ректор рассказывал, какое было состояние сыска jp перед войной: страшно было ходить по улице, все было предопределено кем-то, кто-то говорил: «О. ректор, доставайте себе легитимацию.— Я возмущаюсь.— Говорю вам, доставайте! — Меня призывают свидетелем по одному ... делу на суд, я даю показания по-немецки, а судья спра-' шивает: — Почему вы говорите по-немецки? — и попал в список опальных». Доктор сидит в кабинете, влетает барыня, собирает на польское войско: «Я не поляк, я могу дать на австрий-ское,— она начинает кричать, а на другой день опять один / дружески говорит: — Ищите легитимацию». Я думал, неумно все это, как мы, русские, богаты, как счастливы, что можно жить и не думать о национальной {1 нрзб.} работе, счастье быть выше {1 нрзб.}. Трагедия: старик священник, сторонник русской партии, сын его на войне против России. С двух сторон бьют: русские увезли митрополита, австрийцы — монахов-студентов, учителей школы Шеп-тицкого. Неподвижно. Спущены тюлевые занавески. Лики икон, единственные лики, и вдруг догадываешься, что пусты дома. Цветы возле домов, куст жасмина, и розы, и сор возле. Страх русских. Каких русских? где пан? — Пан текал. Село в лесу: были сады, люди строились, потом заборы свалили, стали как в лесу. Ночевка в Зборове: ночь, евреи, корчма, околоточный 102 чуть не лег в постель хозяйки, знание языков купца, ночевка в лошадином стойле, мазаный дом для людей и лошадей, язык купца, язык русина. 7 Октября. Офицер пахнет землей, три месяца провел на войне, раненый, идет, опираясь на австрийскую винтовку. Читали газеты, хорошо обедали в офицерском собрании. Как устраивается телефон. Окопы: ямки на расстоянии. Люди {1 нрзб.} перебегают под пулеметами, а когда пробегают немногие счастливцы к окопам — нет ничего — сдаемся. — Ничего не боюсь, пулемета боюсь. Шрапнель не страшна: лежал на большом расстояния, и поражения в частях мало, в общем-то и много, а так мало, на глазах. — Видел раненых? — Нет, они остаются позади. — Убитых? — Мало. 8 общем, мы гораздо больше видим в воображении смерть, чем на самом деле. Самое ужасное — вокзал: на полу множество, один сидит на шинели и все старается отодрать влипшую на коленках марлю, другие лежат на носилках без движения, «в себе», стоит голый и на спине его красный кружок, садится на стул и рукой нащупывает красную ранку. Сестра милосердия аккуратным квадратиком залепляет, чинит людей, и люди «в себе» (1 нрзб.}. Казак кубанский в папахе с нагайкой пронзительно смотрит на женщину. Его боятся, ничего не выходит. Солдаты и офицеры вместе, и не так солдаты отдают честь, и простота разговоров, вообще простота — кавалерия, пехота, чины все перемешались в защитном цвете. Пущенный председателем слух о Миколаеве и о бегстве:, жидок трус и благодаря самоуверенности, на почве своей трусости создает легенду трусливую. Вообще, уйдешь с вокзала — кажется, мы победим непременно, солдаты ничего не знают, но чувствуют, что победим, жидок тоже ничего не знает, но говорит: нас победят и как бежать., Впрочем, конечно, там, на поле сражения, сами не знаем мы, сколько раз была наша судьба на волоске. Маклаков вернулся из Миколаева, как ударила бомба с аэроплана, как на волоске от взрыва пироксилина и к вечеру стрельба замолкла. По Карпатам два ряда огней — выше австрийцы, ниже наши, днем и утром пальба много Дальше. 103 Вечер: махорка — коробки... ямы — развалины. По-ремыш... Окрик часового: — Кто? — Свои. Прожектор автомобиля. Крик полицейского: — Направо,— а русин налево, потому что здесь обычай налево сворачивать. Почему это? И мало-помалу я начинаю замечать, что все сворачивают влево, я объясняю полицейскому — мол, {1 нрзб.} всё больше и больше на дороге, всё ямы? Всё окопы. Темнело, темнело: всё были ямки, как они могли быть друг против друга? Поняли: русские гнали, когда русские были против, тогда, против австрийцев, потом окопы переменились, мы присмотрелись и {1 нрзб.} в русских была махорка, в австрийских консервы. Все темнело и темнело, а окопы не кончались, показался Млечный Путь, Медведица и около Медведицы... — Что это — не комета? — спросил старший надзиратель {1 нрзб.} офицер... — Комета! Посмотрите, комета... Да, комета, я не раз это видел {1 нрзб.}. А все мы посмотрели, кончились ямы... кончились, вправо такая была сила взрыва, вправо пошла война, и {1 нрзб.} комета шла вправо, и вправо шла война. Крестик, квадрат земли рыхлой, — мы косимся, как лошадь, как животное, на кровь. {1 нрзб.} — роскошные парки {1 нрзб.). Львов — сказочный солдатский город... поздно ночью остановка {1 нрзб.}, вот Львов {1 нрзб.}, милиционер показался. Русские первый раз в Львове. Спящий пустой город. Костел в развалинах. Уснули в роскошных постелях, ночью дров не было, зябли, но под теплыми одеялами хорошо. Ночью приехал офицер с денщиком, за стеной разговор. Кому как хочется: русскому — русское, похоже на , поляку — на Варшаву, немцу — на Лейпциг... Приветствие гуцулов: миром мир вам! 9 Октября. Странное чувство я переживал, когда в Галиции приближался к местам недавнего сражения. Мне сейчас же вспомнилось в мельчайших подробностях все мое домашнее в тот момент, когда получилось известие об этом сражении, и устанавливалась какая-то новая точка зрения с высоты воздушной разведки на то домашнее и на это военное. То же самое встречаться с каким-то новым ощущением жизни, когда начинаешь входить в местную жизнь Галиции и кто-нибудь из переживших войну, постоянно пу- 104 тая слова «наше правительство», «ваше правительство», «наши — ваши войска», начинает рассказывать, как они жили во время боя. Третьего дня мне рассказывал один гимназист польской гимназии, вчера старорусский священник, сегодня галичанин профессор. От этих рассказов у меня получилось полное представление времен инквизиции. Конечно, тут не было физической жестокости в той чудовищно утонченной степени, как в те времена, но зато унижение человеческого достоинства в националистских тисках было достигнуто в высокой мере. Мне было очень интересно выслушать от профессора историю одной социалистической партии, похожую на нашу народническую, как и она постепенно перед войной уступила (7 нрзб.} и неминуемо должна была уступить. Как-то совестно говорить слово «интересно», когда в нескольких десятк-ах верст гремят пушки и на вокзале в несколько раз более широкая, чем знаменитая теперь река Сан, иногда вплотную человек к человеку, бывают раненые. — Интересно? — каждый раз спрашивает меня при встрече один мой знакомый, увлеченный государствен-ным строительством в завоеванной стране — как, интересно? Конечно, интересно. Я не могу ни с чем сравнить это удивительное воскресение мертвых: кто интересовался, например, каким-нибудь орденом {1 нрзб.}, теперь это необходимо, чтобы понять хоть сколько-нибудь унию, и понимается так легко: просто идешь в церковь, и там на месте всё рассказывают. Профессор, с которым мы беседовали, кажется, начал свой рассказ именно с того момента, когда иезуиты завладели В... орденом, а кончил тем, что он женат на москвичке. И как же не интересна жизнь, когда самый, кажется, обыкновенный факт женитьбы на москвичке становится историческим фактом: из-за москвички профессор чуть не сделался жертвой австрийской инквизиции. Еще года за два до войны профессор начал чувствовать ее: прекратились самые необходимые и обычные предметы. Потом началось все больше и больше бродячих собак. Сараевское убийство вдруг представилось как дело русских. Потом сыск вины и, наконец, та ложь правительства, которая держалась в том обществе вплоть до вступления русских в Львов. Очень любопытно представить все это в живой полной действительности. Про- 105 имел обыкновение по утрам заниматься в музее, 1(1 нрзб.}. Теперь он стал гулять с женой. Прислу-/ла. Сам стал ходить на базар. Победа, ликование: ни о москаля не будет в Галиции... Между тем (3 нрзб.) переход всего в беспорядок (1 нрзб.} Бог знает что. И при всем этом ликование... Начались аресты, сыск... Доктор по-немецки заговорил и стал подозрительным субъектом. Сыск перешел в (1 нрзб.}, угрозу, вешали, стреляли. Повесили 300 священников, расстрелы. Священник — огород, письма в кармане... Москвичка жена... шепотом. И то услыхали. Официальная линия. Гимназист сжег библиотеку. Запрещение русских слов. И вот возникла война. Легенда об одноглазке {6 нрзб.} такие же люди, как и мы. Воскресла легенда об одноглазке: москале одноглазке (1 нрзб.}. Суть — слово (1 нрзб.} в устах священника, говорящего по-русски. Священник и (1 нрзб.} — одно и то же. Поборы с парода. 18 октября в субботу утром в 8 часов я возвратился в Львов из своей поездки на позиции против Ярослава. 12-го мы выехали из Львова на вокзал в 8 вечера и пробыли на вокзале до двух часов ночи. Лопухин был в напряженных поисках своего вагона, а я смотрел на перевязку раненых. Профессор Сопешко — артист своего дела. Это полный пожилой господин мазепинского склада — душа всего дела. Там молодому офицеру, раненному в ногу, сестра неумело надевала чулок, а профессор шутит: «Видно, что незамужняя». Солдатику сделали длинные костыли, профессор берет пилу и сам отпиливает. А то сам пройдется на костылях и возбудит веселье — живой человек. Из тяжело раненных меня остановил один, с пробитой грудью, разрывная пуля обнажила ему легкое, но он все-таки сидит и смотрит, смотрит, только смотрит. Другой лежит на носилках и все что-то схватывает в воздухе. Третий, с чудовищно обезображенным лицом и перекошенным вверх ртом, пытается что-то проговорить, но только рычит, как зверь. Я думал, что буду гораздо сильнее потрясен картиной человеческих страданий, вероятно, я слишком уже приблизился к войне: в самой непосредственной близости ничто уже не страшно. Все-таки было так, будто в бурю на море ходишь туда и сюда в борьбе со страхом перед морской болезнью. Самая главная особенность раненых от нас, здоровых, что у них есть что-то физическое живое и дорогое (7 нрзб.} своего собственного тела, как у только что родившей 106 женщины. И когда сделают раненому перевязку, то после "^ всех мучений, связанных с этим, он весь уходит в это внешнее физическое тело, белое, перевязанное, как пеленками, большое, как новорожденный. Сопешко, однако, совершенно испортил мое спокойное созерцание своим отношением к этим новорожденным: большинство из них так называемые «пальчики». Что это такое? Кошмары войны нового вида, какого, кажется, никогда не бывало. Не то страшно, что люди сами в себя стреляют, чтобы избежать неприятельской пули. А то страшно, что правда ли это? Вдруг это неправда — что тогда? А легенда о «пальчиках», правда или неправда, все равно начинает жить, от нее не спрячешься, и невольно встречаешь каждого с повязанной рукой с унизительным для него недоверием и смотришь в глаза: герой он или преступник. — «Пальчики», «пальчики»! — приговаривает СопешД ко,— да вы посмотрите ему в глаза.— Вот! Смотрите: это самострел. А вот, смотрите, преступник. Вы любите лошадей? вы вглядываетесь в их морды, какая разница! Так и тут! Преступник и герой тут рядом, это как в обыкновенной нашей жизни. Что нового дает война? — Новое в очевидности,— сказал я. И, кажется, это очень ему понравилось. Он уже разобрал с научной точностью самострельные раны. Делает опыты: ходит каждый день за город стрелять мертвые руки. От выстрела на близком расстоянии в ладонь получается та же самая звезда, как у большинства раненых, и такое же опалоние. Фаланга пальца может быть отбита тоже только на близком расстоянии. И таких поступает все больше и больше: теперь уже по шестьсот в день. Это открытие профессора. Он ему рад, как всякий открывающий, но он боится страшных последствий этого: расстрел «пальчиков». Нет, он их не выдаст, он только тогда их выдаст, если ему дадут слово в определенной степени наказания: после излечения раненых возвращают на позиции, и только. Это гуманно и справедливо, потому что «пальчики» именно в том и виноваты, что1 нарушили равенство условий с другими, т. е. одному в лоб, а ему в палец. Профессор почему-то слишком уж Долго распространялся о своих мерах «гуманности», как будто сам был в чем-то виноват. Он даже оправдывал их, он предлагал всем судящим самим сесть в окопы без пищи на несколько суток и потом судить... Все равно, что бы 107 ни говорил профессор, легенда о «пальчиках» забралась в мое самое сердце и пошла со мной на войну. — Везут раненых! — говорят мне. Я спрашиваю: — Легко раненых? И мне отвечают: — «Пальчики». У моего спутника лицо юноши, а губки старенькие, тонкие, глаза бледно-голубые, ножки подгибаются, в пальцах нет чувствительности, не то солома, не то дряхлый старик, а года средние: тридцать два. — Скажите, кто вы, уполномоченный? — спросил я однажды его. — Я,— обрадовался он,— спросите их, кто я —- я сам не знаю, кто я, что я. Я столько денег дал на (1 нрзб.}, столько труда, я все поставил на карту и все-таки я до сих пор не знаю, кто я, что я. — Почему же вы так не определились? — Почему — очень просто: я хочу на передовые позиции, а они меня не пускают. А вокруг у нас полумрак огромного вокзала, линии товарных поездов, будто канаты нервно-гигантского существа, и среди них где-то наш вагон, где? Наконец его прикатили, куда-то на четвертый путь, идем к нему какой-то туннелью, мой уполномоченный совсем ослабел, натыкается, ругается, но все с тоном, как будто он что-то разыгрывает, спрашивает величественно, и везде ему направо и налево отвечают: «Тошно так!» и «Никак нет!». Вагон пустой, что-то около ста одеял, несколько пачек бланков, немного марли. Очевидно, поездку эту устроили, чтобы отвязаться. И так уполномоченный едет на позицию. В моих ушах вечный звук: «Мой вагон!», я понимаю, он хочет устранить меня, он ведет вагон, он выполняет важнейшее поручение, он что-то доложит в штабе о вагоне, сам Редько-Дмитриев обратит внимание на это и даст новое поручение в самый бой на передовые позиции. Нужно вспомнить, как мы собирались, сколько закупили консервов. Шелковый халатик, не забыл туфельки, брезентовую кровать, пудру, всякие щетки и приговаривал: «Вы думаете, это только у меня, это у каждого офицера есть». Браунинг, портупея, щегольская куртка, другая теплая куртка — целое приданое. 108 Вагон стоит один, и мы стоим возле него в ожидании, стоим часами ночью в сырости, приходят какие-то офицеры и один фельдфебель, заведующий парком, {4 нрзб.} уполномоченный и вдруг начинает ему рассказывать все о себе: он уполномоченный, мой вагон, а офицер {1 нрзб.}: мой вагон, у офицера вагоны нагружены шрапнелью, У уполномоченного — пустой вагон. Приготовилось аскетическое ложе. Классный вагон. По рюмочке коньяку.— Нет ли книжечки? Походная кровать, халатик, туфельки уже пригодились. Движение — это все: туда артиллерийские снаряды, оттуда раненые. Ночные огни и голоса: остановился поезд, стоит на разъезде, огни, голоса, сестры милосердия обходят, кормят, спрашивают: — Легко раненные? есть тяжело раненные? Какие-то серые пласты на соломе. Другие спрашивают у нас: есть у вас легкая шрапнель, мало ли легкой шрапнели? Утро в Каменке. Саженная воронка на земле, наполненная теперь водой, целые маленькие озера блестят там и тут. Офицер (серый, как серая сестра} возвращается из больницы к своему 127 полку, поправился, узнал место сражений {1 нрзб.} снаряды и технические военные разговоры. Гора ранцев, пуль, пулеметных лепт. Капсюли закапываем. Рава Русская. Вой обошел Раву (1 нрзб.} ранеными. Офицер узнает 127 полк, свой. Он сжился с ним, солдаты, как дети. 3-й роты. Боится спросить о брате. И все «пальчики». А на другой стороне артиллерийские снаряды и пули. Офицеры уезжают, а нам нельзя, меня не отпускает уполномоченный, у нас пустой вагон, его ие берут. Слетал мой начальник к тетке в Раву, выпил теплого молочка и опять к вагону своему. Вагон не движется, вечер, тьма, дождик, холод, раненые, снаряды — все обмокает. Великая простота, серость, громада, снег, терпение — какая гигантская личность могла бы это воодушевить, поднять на плечах, понести? Лопухин раскис, воды нельзя достать, раненые вес выпили, беспомощность, исчезновение привычного. Исповедь Лопухина: имение оставил, но есть ли имение? — Сколько десятин? — Шесть тысяч. Поверил будто бы другу, а друг продаёт экипажи, главное, старые экипажи моей любимой тетки. Уехал: я одинок, я ищу ласки, я женщину ищу, потянуло на войну, делать дело, но не пустили на передовые позиции. Ниточка оборвалась, и потянуло на войну.— Вы слабый.— Нет, я силь- 109 ный! И ничему не веришь. Ночью приходит: у меня темно, а он потихоньку свечу сохранил и читает книжечку, зовет меня к себе — тошно! ему хочется ласки. Потихоньку пьет коньячок. Дождь, холод. Вагоны. Раненые. Сестры. Сколько раненых? Сколько шрапнели? Офицер парка — вырыл землянку, интендант — разговор их, простота, и будут жить в землянке, и им ничего, и еще разбогатеют, но что мой?.. А раненые все 127 полка. Страшная ночь. Одна звездочка и генерал-майор. Ночью как будто стреляли, но я не выходил, и правда, это была стрельба. Кошмар. Упал фонарь — я подумал, что платить за него. Бобровка рано утром. Встреча с доктором Алекс. Павл. Штейн... План организации помощи раненым. Робинзон-ская палатка, котлы, каши, сестра Кузьмина. После ночного боя приходили раненые, сходились массами. Доктор Малинин и «пальчики». Доктор Пешлин. Генрих Эрнесто-вич Рима. Алексей Николаевич Хомяков. Студент Дмитриев. Картина отступления. Почему сдана позиция? Головная деревня. Головной поезд. Тупик. Кормление в вагоне: галеты. Холод. Сырость. Батюшка без требника. Диакон пробился к отряду. Братская могила около леса — идем туда. И охотники бродят на солдат. Разговор о калошах и разрывных пулях. Наказание «пальчикам». Прогулка. Позиции у Ярослава: отступление, бегство, вопрос, почему Ярослав — крепость не оставили русские за собой и отступили за Сан. С Ярослава обстрел во все стороны с 28 Сентября. Половина перебита. Вагоны питательного пункта. Подсвечники из шрапнельного пистолета, пепельницы из шрапнельного стакана. Вокруг вагона груды пустых стаканов. Иллюминация порохом. В купе четверо курили и дымили, и вот на стеклах пот — благодетельное тепло. В поле всегда кто-нибудь сидит из солдат. Исчезли все перегородки образования, положения, сходятся самые разнообразные люди и все отношения — два класса людей: начальников и «тошно так». Подсвечник из пистона от выстрелов медленно ползет, окна дрожат. В сторону деревни кипучая жизнь, там все «тошно так». В поле идет дьякон к братским могилам, со стороны боя, раненые и пленные. Совершенно новая жизнь, новые разговоры под выстре- НО лами пушек. Разговоры на ящике возле котлов. Связь с выстрелами, новый язык. Отсутствие газет. Карл умер — не знали. Тревога: нет раненых, раненые пошли другим путем. Левый и правый фланг, кольцо по горизонту, направо мешают дрова и роща, налево деревья, обозы, постройки перевязочного пункта. Я застал публику после ночного боя, все говорили с нами, ждали раненых. Дьякон оделся, приготовился. Убежден был, что прорвутся. — Когда-нибудь прорвутся; час-другой, непременно прорвутся. Затрещали ружья. Сначала не понимаешь, что это — ружья? Я бы не прочь пройтись. Пальто в головном поезде. И потянуло на выстрелы, и потянуло. Странная радость... А там в (1 нрзб.) что-то низменное, какая-то стряпня. Загородила все проходы мука. Пасмурно, дымки, а то Ярослав бы увидел, впрочем, вон виден костел. Тянет и тянет дальше. Стороною проходят солдаты — раненые или бродяги. Один через поле с горшком молока: — Наливает! В канаве гранаты: — Какая матушка! На дереве птички поют. Большой выводок серых куропаток взлетел. Рощи саженые с грибами. На окопы теперь и не смотришь. Бродят коровы, люди работают. Мост через Сан — к мосту! Через Сан. Шум от снаряда — думал, эхо от снаряда, из леса направо. Мальчик поет песню. Начинает овладевать страх и радость. Новые птицы летят. И всё будто море, прибой: трещат, колотят, строят мост. Бух, и затрещало, и пулемет. Попало! семь за одним, и опять качается море спокойно и все тянут туда к большому, тянет и страх перед морской болезнью. Над деревней возле церкви повисло твердое облачко и медленно таяло, направо тоже облачко воронкой (1 нрзб.) розовое. Какие-то колышки. Проволочные заграждения, форт. Четыре ряда проволоки, проход — там траншеи, патроны, бетонная избушка. Тут мертвое пространство. Снаряд попал в избушку, подбросило солдата и когда опамятовался, то все была кровь, стал обирать с себя кровь, мясо, волосы и все было чужое, а сам ничего, вроде нак бы нашел себя. Фугасные взрывы, бабу разорвало: потянула проволоку. 111 Мальчик шалил с ружейной пулей и глаза сжег — всюду усеяна земля. Грянуло сзади — мы уже прошли батарею. Сверкнул впереди огонь — пехота в окопах. Такая тоненькая линия и вдруг чувство, что это так на четыреста верст. Замок графа Замойского. Наше помещение — вагон. Сон. Будят: шрапнель. ^На войне у меня чувство такое же, как в Сибирской тайге: оно меня давит, я беспомощен. Но в тайге я нахожу какого-то постоянного жителя, здесь нет обитателей, здесь все подавлены так же, как я. [Петербург] 3 Ноября в восьмом часу вечера получил телеграмму что мама скончалась 1 Ноября — 4-го похороны. Я не успею. Сегодня она последнюю ночь в Хрущевском своем доме. Последний раз я видел ее в августе. Яблоки... Сад осыпался... Оскал... Худая... Последнее письмо от нее в Киеве: ездила к Стаховичам просить мне помочь, спрашивала, куда послать яблоки. [Хрущева] 9 Ноября. Поминки недаром выдумали, на девятый день опомнишься, и начинает сниться. Странный сон: где-то в комнате гостиницы увидал я мать и сестру, я забыл, что она умерла, и разговаривал просто, и вдруг вспомнил и ужаснулся: «Ты же умерла!» А мать будто бы отвечает: это она нарочно. «Зачем же ты мучаешь нас?» Она как-то лукаво улыбнулась и посмотрела на Лидию. Я опять: «Может быть, ты хотела испытать нас насчет наследства, так я сегодня же написал Лиде письмо, что часть моя не интересует меня, лишь бы все осталось, как при маме, и ты оставайся хозяйкой всего, как мама». И тут мать опять как-то нехорошо посмотрела на Лидию... Мать моя первый раз приснилась в ночь под 9-ое: под липами за столом чай пьет, тут же и еще кто-то. Мы разговаривали о Достоевском и его Катерине Ивановне. Письмо матери с пожеланием пережить войну я писал и послал в день смерти заказным. Происхождение поминок. Происхождение панихиды; Маня, встречаясь с каждым из нас, каждый раз вновь начинает плакать. чах 112 15 Декабря. Светлое утро. Большая звезда. Огни в пе-:. Когда побелели дома. Все это' первое утро, первое чувство мира за время войны. А в газетах вчера было, что наши захватили множество немецких повозок с рождественскими подарками. Во сие я подходил к смертельно раненным и потом лег на спину и захотел кричать что-то на весь мир, но язык, как у парализованного, не повиновался и только по-театральному выговаривал начало мирового вопля: «Милосердный Боже!» — и обрывался. Звезда рождественская показывается из-за крыши сарая и быстро движется {1 нрзб.) в мороз на восток. Звезда показалась из-за сарая — значит, за рекой огни — печки топят — топят! Можно сходить к хозяевам — стучу, и там самовар ставится — начинается медленно заря, рассвет. Поминки ночные: вспомнился добрый и умный Виктор Иванович — нечаянно сам я нашел его, и он не спросил меня, кто я такой, не высматривал, а прямо помог, и таким добром вспоминается, как человек вспоминается, человеком встает, а не звездой. Я не думаю, что звезды — души ангелов и невинных младенцев, это души людей, не умеющих жить. Есть люди, от которых бежишь сломя голову в жизни, а отошел от них подальше, подальше, и они светят, как звезды прекрасные. Эти люди — сама земля, хорошая, добрая, и они любят звезды, у них есть своя звезда, но сами они только земля. 23 Декабря. Мать приходила во сне живая, ожила и .начала опять хлопотать: съездила в город, сделала настоящее завещание. Ошибка прежнего была в том, что парк переходит в случайные руки наследников, и они могли его продать, а чтобы укрепить его, нужно сделать общественной собственностью, отдать его, например, школе. Она и сделала такое завещание: «А вы как-нибудь выстроитесь», и, по-видимому, ей было как-то неловко. 24 Декабря. Повторяющиеся сны: так сны снятся, будто повторяются, или действительно их видишь много раз? Кажется, я много, много раз видел себя летающим и не на аэроплане, а прямо на руках, машу руками и лечу. В эту ночь я взлетел над улицей и слышал внизу удивление: «Красиво, очень даже красиво!» Я зашел к какому-то доктору Розенбергу и просил его исследовать эту свою способность летать научно и потом возвестить миру. Доктор пощупал мой пульс, а я ему все рассказывал и доказывал, будто полет чисто психологическое состояние: нужно всецело этому отдаться — и не- 113 пременно полетишь. Я занимал доктора целых два часа не раз входила его жена и намекала мне о занятиях доктора. Наконец, доктор встал и пошел вместе со мной в колбасную Трейга на Троицкой улице и там показал мне замечательную ветчину. Сон этот, вероятно, переживание сцены у профессора Мережского. Что сделал оставленный матерью мне сад в моем к ней чувстве? Но так и всегда, всегда в этой нашей земной любви есть садик: влюбленные насмерть говорят о возвышенных своих чувствах, и их возвышенные чувства есть песня о садике. Отрезанные пути общения с миром в деревне зимой: метель воет, все мутно, и вот мало-помалу начинаешь понимать мать, как она сидит в деревне и следит за нашей судьбой. Мало-помалу интерес перемещается на других, и вот это весь Хрущевский быт... Мать говорила: «Как хорошо теперь в это время иметь кусочек земли». Я удивился: «Как, теперь, когда идет мировая война, думать о кусочке земли!» А мать спокойно сказала: «Так война-то идет из-за земли же». Потом она умерла, осталась от нее земля, кусочек земли прекрасный с парком и лесом, и часто я во время событий возвращался к чувству какой-то радости и мира: у меня есть кусочек земли. (Лысые Горы) — делили имение во время войны. Отличный сюжет: дележ имения, дележ всей земли. Даже в трущобе лесной в Рождество нельзя укрыться от войны. Капитан Владыкин и раненые офицеры на охоте. Владыкин Белый Волк: раненный гранатой, простреленное легкое, из прежнего охотника превратился в злого пристава, ссоры на охоте, егерь отказывается с офицером делать облаву; Владыкину кажется теперь, будто зайцев стало мало, нигде нет зайцев, промахнулся, а зайцев много набили, бросил товарищей и захаркал кровью, а другие лезли из сугробов ночью и видели на снегу какие-то темные пятна. Начало в госпитале в Рождество: сговариваются охотники поехать в Любич (ружья в усадьбах взятые...). Ш Голубой заутренний свет на снегу и большая рождественская звезда. 29 Декабря. Семейные сцены проносятся, как ураганы в пустынях: но дети, как лес в пустыне,— защита от ветра пустыни... Какая-нибудь мелочь (упорно, несмотря на все просьбы, непришиваемая пуговица) вдруг переносит в какой-то мир хороший, где пуговицы всегда пришиваются, кажется, что там не должно этого бывать. И вот из этого воображаемого мира счастья рождается раздражение и упрек, а в ответ из женских .уст сыплются тысячи «нелогичностей», как комки из вихря, засыпают домик жизни. Ураган! И потом... вот что самое удивительное (характер матери) все слетает, проносится, и как ни в чем не бывало. Жизнь трещит по швам. Что бы ни было, надо терпеть до устройства хутора. Устрою, а потом, может быть, и прощусь. Пусть живут, а я отправлюсь странствовать. ...Голый факт совокупления в свете одной психологии и другой: как просто и даже мило, как в этом «нет ни-чего>) _ совокупление с бабой в кустах для одного и какая гадость для другого... Без даты. Как хочется мне написать кому-то: Солнце мое! Как мне больно в твоем свете смотреть на самого себя! Как страшно мне твое вечное молчание. Чуть я поднимаю голос, твое строгое молчание убивает и осуждает его. «Ты — маленький!» — узнаю твой тайный голос, отвечающий моим словам. И одно мое спасение — отвернуться, не смотреть на солнце, а туда, куда оно светит, и слить со всей земной тварью свой голос, и это большой-большой голос, но только не мой, а всех. Но чуть окреп мой голос в хоре, я уже его опять обращаю назад один в сферу вечного света и вечного молчания, и снова слышу в молчании: «Ты маленький!» И опять покаяние, смирение и слияние маленького с большим, и опять минуты восторга, покрывающие тайное страдание. А ведь говорят же другие: «Я хочу! это я!» Но как меньше и меньше верится в эти голоса, голоса тоже становятся маленькими, и нет в их бытии прежнего очарования. Какой же конец? Солнце пустыни и белые черепа, и где-нибудь мой чиреп спаленный, и «я» большое, победившее и пребывающее в вечном свете неподвижности и молчания. Вот прошла большая полоса моей жизни, двенадцать лет под гипнозом. Так петух, когда проведут от его клюва по полу мелом черту, неподвижный остается и смотрит на нее, смешной со стороны и такой страшно значительный изнутри: еще бы, целый мир в этой белой черте для него! А стерли черту, и нет ничего, и петух зашевелился и стал просто петух. Конечно, победила она и тем именно, что я перестал верить в нее, потому что теперь я уже знаю наверно, что это я творил ее. Та фантастическая женщина, которой посвящены мной эти двенадцать лет, похожа на страшное зеркало, в котором самый хороший человек все равно будет с кривой рожей. Есть такая особенная точка в сердце, возле которой все нажитое изо дня в день с великим трудом меркнет и всякая жертва не принимается и отвергается. Но ведь может быть все-таки главное зеркало это не криво? Главное, я стал писать о себе, после неудачи о себе, все о себе и потому, что неудача попала в самое сердце (...) и отсюда-то и пошло все: как сухой клоп, я высыхал [от] этого самоанализа и от {1 нрзб.} ощущения: я — маленький. Я жил, получая кровь от матери-земли, и тут какая-то большая радость и любовь была и правда, о которой ей нельзя было сказать: для нее это было падение: для нее абсолютной или живой? Всяческое падение... Но его не было... И вот тут-то ее неправда какая-то. И почему ее лицо живое осталось для меня закрытым? Падение несомненное и в то же время спасение, как это может быть? Спасение в унижении, смирении и страдании: счастье в несчастье, высший трепет и боль, веришь не веришь, нет минуты спокойствия, обжиги случайных радостей: роса на елке, цветы, много цветов, добрые животные, а люди все чудаки — отверженцы, страх перед людьми «порядочными », «умными »... И вообще моя натура, как я постиг это: не отрицать, а утверждать; чтобы утверждать без отрицания, нужно удалиться от людей установившихся, жизнь которых есть постоянное и отрицание и утверждение: вот почему я с природой и первобытными людьми. М.М.ПРИШВИН ДНЕВНИКИ 1915 [д. Песочки под Новгородом] I Января. Порошка — счастье охотника. Следы на снегу: заячьи треугольники и лисья цепочка, горностаева порожка, а лучше всех след у мышонка. Вот этим всем и занимаемся в военное время, кто бы из Старших посмотрел! Лежит на кочке сметка заячья, петля. Лисицын след в заячий: шла заячьим следом. Метель чувствуют зайцы — замечают. Лунная ночь, караулили зайцев, и собралось их на озимь множество: луна и вдруг все зайцы убрались, и сейчас же взяли тучи нашли, пороша напала (зайцы боятся след оставить на пороше и убираются). Беличья следы веером, на елке — мордочка. Птичьи следы (куропатки), глухарь набродил. — Расскажите, Алексей Иванович, как вы понимаете зайца? — спросил дьяком охотника,— что это за жизнь такая все по ночам да по ночам... — Тишина, о. дьякон, вся сила зайца в тишине. Часы остановились. Время по огонькам. У старухи напротив огонь печки. Взяли вечером сына — стон. На другой день огонек слабее — лампада, а печку так и не затопила. На второй день Нового года брали ратников, стон, рев, вой были на улице, женщины качались и падали в снег, пьяные от слез. И вот, как он отстранил их и сел в сани, в этом движении и сказался будущий воин: отстранил и стал тем особенным существом, в какое превращается мужик на позициях. Как я любил эту печку в избе напротив нас, бывало, Утром рано, часов в пять, проснешься, часы стоят, и не решаешься, стучать ли в стену, самовар чтобы поставили, или рано и еще спят хозяева; вот тут и посмотришь в окно, пылает печка напротив, смело стучи. А вот уже дня три с тех пор, как взяли ратников, печка не горит, а только чуть светит лампада. 119 Железный обруч на человеке: два живут, один становится обручем — кому только лучше, закованному или самому обручу? Так и все это государственное насилие ужасно отвратительно, а необходимо, как смерть, неизбежно. И так они растут и растут, эти огромные, пожирающие жизнь чудовища, и будут расти, пока есть жизнь. А как посмотришь на карту, так аппетитно, и непременно нужно нам взять Дарданеллы. 5 Января. Какой-то американский исследователь доказывает, будто у немцев, единственных в мире людей, совершенно отсутствует чувство родины. Мне кажется, если это правда, немец свою родину всегда и всюду носит с собой, не всматривается в другое, чужое, не отделяет себя от своего и потому не тоскует. Не знаю, как для всего света, много ли даст существенного война, только для России она положит грань совсем новой жизни. Пишут в газетах, что одно из любопытнейших явлений, обнаруженных современной войной,— сравнительно безропотное подчинение государственной власти народностей, казалось бы, явно враждебных господствующей (мусульмане — англичанам, трансильванцы-румыны — австрийцам и т. д.}. Вероятно, это явление — результат преобладающего значения в нынешней жизни экономических факторов над национально-религиозными. О. Николай и диакон. Настоящий Дон-Кихот, о. Николай от всего отказался материального, и все забрал себе диакон. От братства останется, вероятно, одна только мельница, и диакон сделается мельником. «Батюшка слаб»,— формула. От 12 по 31 Января был в Петербурге, устраивал рукопись и определялся на войну. Оставшиеся впечатления: обсуждение еврейского вопроса у Сологуба, встреча с Андреевым и Горьким. Блок у Сологуба. Нападение жидов. Петров-Водкии, Чуковский, Карташов. Поездка в Карпаты от «Русских Ведомостей» корреспондентом. Эта поездка будет отличаться от всех моих прежних поездок тем, что писать я буду на месте для газеты, а 120 беречь материалы для последующей литературной обработки. Вообще отныне я расстаюсь с путешествием как литературной формой. «Маскарад» Лермонтова — неудачное воплощение Демона. Это демоническое чувство происходит из необходимости казнить свое собственное пошлое существо, на пошлость найти противоядие (similia similibus...), любовь к па-лачу пошлости создает демонизм, и тут, конечно, должно явиться тончайшее соприкосновение с красотой. Чуковский (Корней Иванович) — даровитый и несчастный человек. Салон Сологуба: величайшая пошлость, само-говоря-щая, резонирующая, всегда логичная мертвая маска... пользование... поиски популярности... (Горький, Разумник и неубраная голая баба). Бунин — вид, манеры провинциального чиновника, подражающего Петербуржцу-чиновнику {какой-то пошиб) . Карташов все утопает и утопает в своем праведном чувстве. Философов занимается фуфайками. Блок —всегда благороден. Дневник военного корреспондента. Один мой знакомый сравнил войну с родами: так же совестно быть на войне человеку постороннему, не имеющему в пребывании там необходимости. По-моему, это прекрасное сравнение, я уже видел войну, я именно такое и получил там представление, как о деле жизни и смерти, поглощающем целиком человека. Потом, вернувшись в тыл, я долго не мог помириться с настроением тыловых людей, в большинстве случаев рассуждающих о какой-нибудь частности: перед ними была завеса, а я заглянул туда. Когда попадешь в деревню, первое время проходит в напряженной и радостной деятельности, потом постепенно деятельность уменьшается, душа мелеет и начинается лень и тоска, и тут бывает время полного обнищания, как дойдешь до полного обнищания, начинается новая жизнь, и уж это своя собственная, хорошая... Тот болезненный период - 121 пустоты бывает и в городе, и в путешествии... (Гриша, вероятно, постоянно так: на дне этой пустоты, однако, начинается сфера животных инстинктов, вот почему у таких людей характерно сочетание пессимизма с жизнерадостностью, прибавить сюда внешнюю свободу деньги, и будет существо «демоническое»). Свобода решена древними мудрецами: отпадение себя от внешнего мира — условие свободы. Вопрос только о материи (внешнем мире) — как одухотворить его и сделать свободным. Материальный вопрос страшен только для одного, а как соединились все — он не страшен, его нет совсем. Значит, материальный вопрос сводится к человеческим отношениям: все в человеке. 12 Января. Молоденькая парочка идет: казалось, что это давно-давно прошло, а вот оно идет, и до того ясно, что это вечное: вечная безумная попытка своим личным счастьем осчастливить весь мир. 22 Января. Очень, очень мучусь всем своим домашним, очень мучусь. Возможно появление Марухи — появится, и всему этому конец. Но она не является, так что вся эта жизнь как бы украдкой, временная, случайная. И вот это случайное, это игрушечное предъявляет свои права, как самое высшее и единственное. Кажется это вторжением в чужие права, и через это достижением самого себя. Мелькает мысль все чаще и чаще о бездомьи и одиноком странничестве «с палочкой». (Странничанье — конец. Освобожденный дух влечет умершее тело.) Мечта о жизни. Дома с дорогими квартирами, и в одном окне рука, вся обнаженная, с кружевом возле локтей, мелькнула возле аквариума и показалась в другом окне возле куста сирени, тут поправила что-то в солнечном луче и исчезла в глубине квартиры, а возле стоял и пыхтел автомобиль. Автомобиль и квартира, какое-то поглощающее супружество, но что же там мелькнуло в окне и почему эти зеленые водоросли заставили остро-сладко биться сердце — что это? А в сущности, каждый имеет свои водоросли, но, достигая их, умирает. Благодетельный умиряющий разум! Но все это в то время было ни к чему, потому что заранее отрицалось всякое бытие в сложившихся формах, казалось, что жизнь начинается сначала и мы несем нечто совершенно новое. 122 Это теперь только стали видны промахи, кажется теперь так легко бы в то время избежать, имея старые средства. Чудо естественное рождается в деле мечты: чудо есть пело веры. А мера есть дело разума. Искусство и наука — меридианы и параллели, проведенные по глобусу веры. 7 Февраля. Велебицы. Поездка на войну. Записная книжка: слова и темы. Журнал: каждый день (даже насильно) записывается все. Каждые пять пней из журнала выбирается материал для газетной статьи. Газетный очерк должен иметь в виду только войну и в основе — иметь опыт (посредством экскурсии) не писать из старого, только новое, открытое. Нужно иметь в виду, что 1) нужно обществу и что его 2) интересует; нужно поддержать веру в народ — анализировать общество само умеет — что интересует (картина, будто сами видят, приближение позиций к тылу, например, интересная тема: сравнить, чего хочет солдат от общества и что общество хочет от солдата). 9 Февраля. Народная молва, как волна, прислушаешься, хочешь принять за правду, а той волны уже нет,, идет совсем иной разговор, и, кажется, сам опоздал и не на кого сослаться, та укатилась волна. Только кровно связанному и с высокой точки можно понять, куда катится народная волна, оглядеть горизонт народного моря. [10 Февраля?] Свобода решена древними мудрецами: отпадение себя от внешнего мира — условие свободы. Вопрос только о материи (внешнем мире) — как одухотворить его и сделать свободным. Материальный вопрос страшен только для одного, а как соединились все — он не страшен, его нет совсем. Значит, материальный вопрос сводится к человеческим отношениям: все в человеке. 11 Февраля. Молитва. Утро раннее, когда все дома спят, а на небе чуть видится в полумраке —- летят птицы, и руки складываются сами молитвенно и радость о сотворенном и вечном делает участником всего мира. И что новое, даже самое великое? Новое это тем только ново, что повелевает глубже заглянуть в старое, древнее и вечное. Так, начиная день, молюсь, чтобы вечером найти себя в делах своих. 123 Горький задорно борется со страданием, как будто у кого-нибудь оно было целью существования. Нет, потому что страдание неизбежно, мы готовимся встретить его печалью о Боге, но не о мире. Печаль о Боге находит виновника этого страдания, а печаль о мире делает самого виновником, и страдающий человек говорит: я сам виноват. А оно неизбежно! Хозяйство есть в наше время торговля, и дворянин есть такой же купец. Нужно так изучить местную жизнь, чтобы возможно было построить будущее: как и чем будут исправлены старые вредители (какие они, чем вредят?), откуда и как появятся новые. Сумма народного труда на войне, перечисленная, изображенная в образах труда созидательного («цветущий сад»), открывает невероятные перспективы возможного счастья. Смерть и разрушение создают теперь в воображении человечества силы стремления к земному счастью. Последствием этой войны, быть может, явится какая-нибудь земная религия: человек здесь, на земле. Прошлое. Вот когда прошло все совершенно и даже было бы неприятно встретиться. Невозможность в основе. С ее стороны все, только не замуж. Поэт может жениться, но поэзия не вступает в супружество. Та организованная Россия, которая получает хорошее жалованье, и Россия неорганизованная — гладиаторская. Земские и городские союзы и деревенская Русь. Как ни тягостна картина нашего хозяйства, этой жизни в тылу войны, но не в этой тягости... нам тяжело, но немцам куда тяжелее. Смысл этой жизни в той способности без ропота отдавать людей (гладиаторство). Из этого складывается смысл и рождаются слова ответа врагам: нас еще очень много, очень! И мы готовы терпеть все до конца! Некий голос. Христа Богочеловека в наше время разделили на части: Бога взяли себе попы, а человека — социалисты. И еще: как легко простой народ расстается с религией. 124 Религия, напрокат взятая у народа, в то время как самому народу она стала ненужной. Время, когда верхние слой общества обратили свое новое внимание на религию народа и когда народ охотно отдал бы её задешево напрокат. Всю жизнь до 75 лет, я свидетельствую, моя тетушка, ученая на медные деньги, верила в прогресс, больше: она изменила вере отцов-старообрядцев ради этой веры в прогресс. И вот пришла глубокая старость, а за свою веру наивную тетушка видит перед глазами убитых, а в голове постоянный вопрос: есть ли Бог в этой вере? На войне никогда не убивает человека человек, он метится в каску, в мундир — виновника нет на войне. Ослабел старик, измучился за своего сына (вся Россия — разбитая посудина), жалуется на «внутренность»: казенная покупка коровы по высокой цене дала повод говорить, что правительство закупает коров для немцев (немцы закупают, немцы знают наши секреты). — Я живу на земле, я жилец земной, жизнь у меня осе дленная. Так я всегда считаю, оседленная жизнь в какой бы скуке не проходила, все-таки она отрадная. Вот городской человек, рабочий или мастеровой, другой раз как живет хорошо, а все чего-то не имеет, и чего-то важного, чего? а на чем стоять человеку без земли — тот человек, что птица! — Пройдут безотворотные годы — четвертую войну живу, все становилось дешевле, а теперь дороже. (Это дает повод думать, что товары немцам уходят.) — Мы, русские, не любим на чужой труд жить, как немцы и прочие народы... (Промышленность — чужой счет.) — Топчутся в Польше и в Галиции, как это утомляет, взял бы и двинул Государь сразу... В тылу есть досуг размышлять, что ни попадется на глаза, о всем заключают так или иначе, вкривь и вкось, смотря по настроению... Проходил обоз, бывало, идут молодец к молодцу, а теперь больше бабы, да старики, да какой-нибудь бракованный. Старик просит узнать, почему же они все на месте топ-чутся и когда будет конец — вот самое главное. Другой 125 пришел узнать: честно ли ведется война? Третий просил справиться, дошел ли до места их вагон с солеными огурцами. Еще хотели узнать, отчего во всех прежних войнах товары дешевели, а теперь дорожают, не обходит ли нас как-нибудь немец через Швецию, не забирает ли себе тайно наши товары. Все эти разговоры убеждают меня до очевидности, что задача наша поддержать неизбежно утомляющийся тяжелым настоящим и неизвестным будущим народный дух-они уже сомневаются в рассказах раненых (сказали! что убит, а он в плену), нужны очевидцы — сторонние люди (раненым всегда кажется в худшем виде, и их рассказы понижают настроение). Какая разница настроений в Питере [и] человека Красного Креста, он привозит совсем особенный дух, о котором не снится в тылу. Необходимо поддержать народный дух, потому что необходима победа над немцами. Я жил в деревне в доме одного крестьянина, говорили мне, что будь пьяное время, то жить бы у него нельзя, в пьяном виде человек плохой, а теперь ничего... Это вдовец с четырьмя дочерьми; бывало, напьется и загонят девок в сарай, бушует, выйдет на улицу, сядет на камень и, как пес, лает и ругает все. Теперь он стал самым смирным по виду человеком и тайным скрягою, одна страсть перешла в другую, копит, дрожит над копейкой, меня он извел, приставая со всякой безделицей за деньгами, целые дни лежит на печке и точит дочерей, заработались, извелись девки. У него нет сыновей, и от войны он ничем не пострадал, ничем не пожертвовал, сидит, как сухой клоп, Б щелке своего большого старого дома. Собрались на войне четыре земляка: один — рядовой пехотинец, другой — разведчик-артиллерист, третий — санитар и четвертый — кавалерист — все Митюхи, обрадовались и сказать как нельзя, вот как обрадовались и сели вместе чай варить (вот! надо рисовать с войны такой чисто военный быт). — Мое образование небольшое, окончил техническое училище и живу постоянно в деревне, так что я вам это не по образованию скажу, а по правде, я деревню хорошо знаю, русского человека хорошо знаю — что, вы спрашиваете, 126 интересует русского человека? — узнать, что вы ему, как корреспондент, можете сказать... скажите, сколько наших в плен взято, сколько убитых и раненых... Я сказал своему спутнику, что, кроме моих задач писать интересное, я хочу еще поддержать дух народа в этой войне, а как раз это может ослабить дух. ^ Верно, верно,— воскликнул мой спутник,— вот уж правильно, дух не выдерживает долго, нервы ослабевают, вы должны поддержать дух... ну что же из этого, вы и поддерживайте. —- Значит, об настроении не писать? — Почему же не писать, пишите л о ж н о! Со времени своего приезда с войны в Галицию в ноябре я почти безвыездно жил в одном селе Новгородской губернии (Песочки). Отзвуки боя. 15 Февраля — день моего отъезда из Петрограда на войну. Я здесь в сборах провел несколько дней [у] многих своих знакомых. Как будто все постарели — такое мое общее впечатление. В людях что-то великопостное. Собираясь, я ходил по магазинам, покупая различные вещи на дорогу, и мне все время казалось, что я хожу не в столице, а в провинции, где в лавках непременно нужно торговаться. Вещи все вздорожали, и торговцы берут, смотря по настроению, по виду покупателя. В литераторах полный переворот: прежние утонченные декаденты собираются, решая вопросы, которые раньше были исключением этических групп, эстетизм лепится к войне. Один большой литератор бросил группы — и бежать на войну. Есть предчувствие близкого конца войны, но уверены, что мы победим. Как будто все постарели. Но я не думаю, что духом упали. Один большой художник уверял меня, что никогда ему так хорошо не работалось: живет верой в будущую лучшую жизнь, и это дает новые силы в работе. То же и в общественной деятельности. Встретил знакомую женщину — врача-хирурга, лицо утомленное, постаревшее, побочные занятия литературой брошены, но зато множество деловых проектов. Один из этих проектов — организация всероссийских здравниц 127 (народных санаториев) — близится к осуществлению, собраны большие средства и па днях будет опубликован ре[ зультат подготовительных работ. Всероссийская здравница, иначе говоря, народный санаторий, исходит от английского образца. Дело чисто общественное (1 нрзб.). Не кончится ли вся затея чиновничества домом трудолюбия? Есть надежда, что нет, надежды на лучшее, что-то другое Тыл — жалость к человеку, в тылу не мирятся с страдающим человеком. События в Восточной Пруссии несколько изменила план моей поездки. Я еду в Галицию по всему фронту {1 нрзб.). По пути в Вильну: (1 нрзб.) в Питере последний поцелуй, вагон и кончено. Когда в последний раз целует женщина и дети уезжающих на войну, я испытываю совершенно то же, что па охоте, принужденный иногда смотреть на последние судороги умирающей птицы: каждый охотник знает это и закрывает' глаза, это пустяки в общей радости, но из-за этих «пустяков» очень многие совсем отрицают охоту. Мы с провожающим меня товарищем отвернулись, молчали, он бормотал: «Душа не переваривает», я почему-то чувствовал себя виноватым». Но вот поезд двинулся, и все преобразилось, и тот оплаканный юноша-доброволец едет, как счастливый охотник. Офицеры окружили артиллерийского солдата с тремя «Георгиями» и той известной медалью Японской кампании: «Да вознесет вас Господь в свое время». «Георгий» был получен разведчиком в эту кампанию «в свое время», офицеры, еще не бывшие в бою, с почтением слушали солдата. Говорили о последней восточно-прусской операции, обсуждали ее, толковали так и эдак. Разведчик только улыбался. — Это,— говорил он,— все наша неосведомленность, у нас не знают самого главного: немец не может против нас, ну, просто не может и не может. Я хотел проверить прочитанное где-то: правда ли, что немец потому не может, что как личность задавлен государственностью, массовой муштровкой, в рассыпном строю он не может проявить своей личной инициативы, как русский солдат. — Неправда, вот уж неправда,— ответил разведчик и горячо стал доказывать превосходные качества германского солдата. -- Почему же все-таки не может? -- Почему? а потому, что не может. Нужно это видеть, к вам объяснить: ну вот лежат наши солдатики один другого, кажется, хуже, робко лежат, и вот как на них пикнут: «В штыки», и как они тут подымутся, ну, так этого он не может. _- Чего этого? — А я не знаю, чего... И опять мы снова начинаем расспрашивать разведчика, я опять он приходил к чему-то неизвестному, и такая у него вера в эту неизвестную величину, что и мы все заражаемся, и прежняя вся критика кажется малодушием тыла, и я знаю по опыту: это настроение мало- ( помалу но мере приближения к позициям будет все нарастать и в конце концов получится та пропасть между (1 нрзб.) братской линией и всем анализирующим тылом. Тот юноша, прощание с которым женщины было похоже на судороги умирающей птицы, слушал теперь разведчика с разгоревшимися глазами: он тоже разведчик, только кавалерист, это еще опаснее, только что окончил реальное училище и тоже с «Георгием». Вот он рассказывал мне совершенно охотничью картину, как он получил «задачу» и едет дозорным, едет тихонько, остановится, следующий за ним тоже остановится, и это передается ядру — все остановятся, смотрим на землю — следы! много следов! ночевали, была засада, думаем... а впереди что-то похоже на окопчик — ехать или не ехать? тихо едем и все думаем: окопчик или так, снег? И вдруг показывается каска в двадцати шагах, залпы... конь вынес, рана зажила. Теперь дадут и не такую задачу! — Вы говорите о смерти... как вам сказать, мне было {1 нрзб.) вот, думаю, будто я маленький... ополчение, да уж сколько прошло с тех пор! а как будто сейчас было — так быстро прошло. И так же быстро пройдет и все время, такое быстрое, это так коротко, не все ли равно, теперь или тогда. А как теперь интересно! я очень доволен, что я кавалерист, не знаю, что сказал бы, если бы я был в артиллерии или в пехоте, а тут интересно, интересно! Артиллерист услыхал это, взревновал к своему делу и вмешался: — Что вы там все с трубой! — А разве это не интересно, с трубой? а чем плохо: вот я смотрю, да, вот не как в книжке написано, а смотрю 129 0 М. М. Пришвин по-своему, я ищу наблюдательный пункт, ищу час, дВ9 кустик, речка, ветряная мельница — ничего нет больше а я все смотрю, смотрю — вдруг вижу: крыло ветряной мельницы чуть-чуть двинулось... кончено! (2 нрзб,} два слова ао телефону — чик! и нот ветряной мельницы. А разве это не интересно? Или вот, я вижу вьется по дороге обоз — чик! и как все переменилось, летят лошади вниз головой люди, телеги, какая-то груда из всего обоза, я все смотрю' смотрю. Я уж теперь смерти не боюсь из-за этого, да я и знаю, что меня не убьют, а если и убьют, то уж не зря, {4 нрзб.}. А разве это не интересно? И так мы всю ночь говорили, и ночи нам не хватило делиться сказками войны. Счастливый разведчик утром уехал в Гродно, а я остался в Вильне, в близком {1 нрзб.} тылу, виноватый. 16 Февраля. Литовский Иерусалим. Всего одна ночь от Петрограда, и вы у самой-самой войны. Вильно теперь для северо-западного края все равно, что Варшава для Западного... {несколько строк нрзб.}. Поездка в Гродно Часами стоят и сидят эти серые фигуры военных в ожидании поезда. К любому из них можно подойти и отдать честь его погону, и говорить с ним, и вам будет отвечать голос одного из массы, пережившей событие. (Я подошел к маленькому человечку (доктор), и вдруг он ничего не знает о событиях, он теперь дошел до невнимания: — Зачем непременно разбить? Женится.— Если хотите, женюсь принципиально). Офицерский вагон: «Горизонтальное положение», капитан сибирского полка с красным носом: — Мне за пятьдесят, я пятьдесят лет пожил, и никто меня больше учить не может, живу, молчу, никто ничего не знает, и нечего тут больше говорить с вами. Я только слушаю, что мне велят делать, своего фельдфебеля. Между Августовым и Райсбором шла колонна наших по шоссе, а по боковой дороге германская — тем и другим было нужно выполнить свое назначение, стрелять было некогда, а близко, у наших Митюх вспыхивали цигарки — Митюхи без этого не могут, а там — электрические фонарики. Как человек, погибал корпус, и слышна была его борьба, пальба отчаянная, и мы шли, и колонна немцев шла: порядком за нами немцы, за немцами наш обоз... 130 Конец: бой затих, казаки принесли знамя полка... и другое... полки спасены. Снял командир знамя с древка, казаки взяли и увезли. Артиллерист счастливый человек, наблюдает, стреляет и ничего не видит, захотел посмотреть действие снарядов - одни руки лежат в деревне. Общая картина — утомленные серые фигуры, тьма общего... у каждого свой небольшой фонарик, покупаем газеты (счастливо отделался — зубы вышибли), у каждого из нас фонарик и оттого скрытность, каждый рассказывает, но как бы и спрашивает вас: — А что делали, вы что видели, как это понять? О немцах: не злоба и не жалость, а удивление, как они ! могут — будто без понимания, без хитрости, просто могут умирать, не пикнет в лазарете, не требует. Ожесточены только в атаке... Сон. Не мешает записать и что снится в военное время, я сейчас хорошо понял, что сон — это убежище для личного отношения к фактам, когда они давят вас со всех сторон, как чугунные катки давят по дороге мелкие камешки. Мне снилось, будто я стою возле Августовских лесов и слышу, как близкий мне человек зовет на помощь, он тонет в окнище непроходимых болот, он тонет — я тону, и вот уже не его это голова виднеется над окнищем, а моя собственная, это я сам тону и зову, запрокидываю голову назад, чтобы последний раз дохнуть воздух милого света, в последний раз позвать своего друга на помощь... Я проснулся и понял сразу, что погибающий друг мой — 20-й корпус, окруженный неприятелем, а отклик души моей — отклик на рассказ офицера соседнего корпуса о том, как он мучился, когда слышал пальбу неприятеля, окружившего погибающий корпус. Меня поразило в рассказе офицера его чисто личное отношение к части армии, казалось мне, он пережил потерю любимого, близкого человека и у него на глазах были слезы... Не смею сказать крикливое слово «герои», когда все значение их действий, что они погибают в каком-то призывающем нашу душу к ответу молчании... Полковник снял с древка знамя полка и передал его казакам, те пробились и вынесли знамя, и это значит — полк был спасен. Мы думаем о полке числом, они думают знаменем, возьмут знамя, останутся целы все люди — 131 нет полка, и хотя один казак пробьется со знаменем — полк спасен. Совсем разное отношение, разный счет в тылу и на войне. И сон мой угадал это; погибающий 20-й корпус мне снился в образе тонущего друга. Весь город как-то задавлен войной, вы берете извозчика в гостиницу и не верите, что он доберется. По одной стороне улицы остановился обоз с сеном, по другой стороне повозки беженцев со всякой рухлядью, те стоят, и эти стоят, и некуда разъехаться. Лошади беженцев воруют обозное сено, одни только среди криков, ругани стоят довольные. Вокруг везде серые фигуры военных, все эти дни бывших в жарком сражении, с виду они, кто не знает, суровые и недоступные, но стоит вот подойти к любому из них и спросить о решительном моменте встречи его с неприятелем, как на лице его появляется какая-то детская улыбка, и начинается рассказ, и вы чувствуете, будто и вас призывают, вас спрашивают ответа в этом, что это значит. Я видел в лазаретах людей умирающих в столбняке, которые на ваши вопросы отвечают глухо, и ответы их слышатся из глубины, как будто из самого ада, и даже у этих людей, когда спрашиваешь их, как получена была рана, появлялось на лице усилие улыбнуться такою же тихой детской улыбкой. Вот это самое, этот свет какого-то детского вопроса тайной нитью соединяет все эти грубые фигуры людей, наполнивших город. Теперь уже кончено смертельное напряжение, нам теперь ясно, что враг спешит отступать и ведут только {1 нрзб.} бои, но все-таки еще сохранился этот свет величайшего напряжения духа. Напрасно вы будете спрашивать о значении всей операции, если кто и вызовется объяснить, он видит только из маленького угла небольшую часть горизонта, у каждого зрение при свете небольшого фонарика. Это надо отбросить, это придет потом из общей работы сознания. Сейчас у меня муравьиная работа собирания опыта этих отдельных людей. Вот этапный прапорщик стоит и смотрит, улыбаясь, как лошади беженцев воруют казенное сено, его и надо расспрашивать в этой области, он этапный, значит, не его дело самое сражение, он, вероятно, возится больше с лошадьми и повозками. И правда, он, глядя на лошадей, рассказывает о какой-то чудесной серой матке с человеческими глазами. Началось общее отступление, оно было, 132 правда, в полном порядке, кроме некоторых частей, если бы не это несчастье с 20-м корпусом, оно было бы «блестящее». Только все-таки это отступление спешное и уж какая тут жалость к лошади. Привели серую матку, прекрасная лошадка, ее ноги в крови, не может двигаться. Окрутили ноги соломой — не идет, ноги не сгибаются, упрется и стоит, гнали кнутом — не идет, вели — ,не идет, что делать? Прапорщик вынул револьвер, приставил лошади к уху, и она тут и взгляни на него человечьими глазами. Рука не поднялась, нашли (1 нрзб.) повозку, разломали бока, взвалили лошадь и повезли. Привезли куда-то к главному этапному на двор, а там стоит коней штук двадцать забранных в плен, ценой каждый в пятнадцать рублей. Кричит этапный начальник, чтобы сию ж минуту уничтожили лошадь. Прапорщик не послушался, дал ответ, что уничтожит, а матку поставил в стойло, думая, выживет, отличная будет лошадь. Каждый день ходил потихоньку изведывать — все стоит и не ложится, хоть бы легла — стоит и ноги как чугунные, не разгибаются. Дня три так стояла и пала. И все — я старался расспросить у прапорщика вообще об отступлении, о его занятии этапным делом, он стал жаловаться, ворчать на кого-то... с душой он мне рассказал из этого относительно себя одно только — серая матка. Столбняк от переживаний. — Это же, что с человеком,— он прослезился {1 нрзб.}. Я спросил, кем он был в мирное время. — Бухгалтером,— ответил прапорщик. — Ничего не знаю, ничего не хочу знать, давно бросил уже интересоваться таким пустым делом, слушаю только, что мне приказывают, и вам рекомендую бросить это пустое занятие, никто ничего не знает! Так говорил мне пожилой здоровенный капитан-сибиряк с большим сизо-багровым носом, в мирное время, должно быть, большой любитель выпить. — Нет, ведь подумайте только,— говорил он, действительно волнуясь,— пятьдесят лет прожил, тридцать лет. прослужил на военной службе, достиг капитанского чина, и кто же заботится о моем нравственном воспитании, ну, Митюхи (рядовые) — черт с ними, на то они и Митюхи, а ведь я же капитан. Ужасно возмущается: — И еще видишь, на глазах в своих окопах немцы пьют, кричат, мерзавцы: — Приходите к нам, будем пиво 133 пить! — бутылки на палках выставили из окопов. Подлецы! Один пьяный ввалился в наш окоп, очухался, огляделся, видит, русские {1 нрзб.}, хочет уходить: — рус_ ские — хорош, русские — хорош! Стучит в грудь с гордостью, а мы ему: — Зер гут! А раз мы на разведке за горкой и видим, едут пять немцев, тащат за собой катушки (телефон), впереди едет толстенький немец — бочка бочкой. Мы подпустили их, хватили залпами, трое свалились, двое ускакали, подъехали — толстого нет, и видим, толстый упал. Подъехали к канаве, и он лежит в канаве, на спине, бутылка во рту — буль, будь, буль — здоровехонек, только лошадь убита. Митюхи как увидели, что пьет, бросились бутылку вырывать, вырвали, и что же вы подумаете, ну, угадайте, что было в бутылке, нет, вы угадайте, без этого я не скажу... — Спирт... — Коньяк Шустова. По глоточку всем досталось, а толстого взяли в плен. 21 Февраля. Ночь: номер гостиницы, шорохи, запахи множества жильцов, что-то не свое, раздражающее, в одной комнате детский плач, в другой скрип кровати. Вчера там был полковник и устроил себе там семейную жизнь, какая-то дама, может быть, его жена, денщик, он весь вечер читал газету, а сегодня живет кто-то другой с жеребцовым голосом, гогочет, а голос дамы все тот же, они теперь не читают: она мурлычет вальс, и он ей подсвистывает. Ночью я проснулся как будто маленьким, пели мне детскую песню, опомнился — на улице войска проходят и поют эту детскую песенку. Я понял, что война теперь, и это военное грозное и неумолимое представилось теперь временем жизни моей, годами нынешнего возраста моего, и детская песенка зачем попала в эти суровые годы? И так я посмотрел из окна на проходящие колонны: единственный фонарь освещал проходящие войска, и на улице от него мне было не видно проходящих солдат, но черные тени их на стенах домов двигались одна за одной, мне было ясно видно, как эти черные мертвые тени на белых стенах шли, размахивая руками, рты их открывались и закрывались — все было видно! — и пели мертвые тела мою собственную детскую песенку. Войско шло долго, я успел жизнь {1 нрзб.} под их песню и очнулся в обществе своего секретаря. Никакого нет у меня секретаря, но сегодня один еврейчик, исполнявший мои поручения, сказал мне: — Извините, что я скажу 134 вам, вы недостаточно смелы, для ваших дел нужно быть пронырливым и нахальным — вы так не можете, вам нужно поручить это дело другому, секретарю. И сейчас же вызвался быть моим секретарем, значит, быть пронырливым и нахальным. Потом еще мне вспомнилась довольно важная особа, он мог сделать для меня, а когда я выходил, то догнал меня на улице, лысый, в форме, и с какою-то жалкой улыбкой просил меня упомянуть в газете, что брошюра его распространяется в действующей армии. Так я проснулся в обществе своего секретаря, мне представилось, будто он все это нахальное и пронырливое делает для меня и я пользуюсь его материалом и пишу прекрасные военные письма... как это удобно! Но я задумался о своем секретаре, мне стало обидно за его существование и противно, что он вечно пребывает возле меня и что я уж больше без него не могу, я в плену у своего секретаря. Но ведь это же обыкновенная картина, так делают все настоящие деловые люди, и незаметно их побеждает их собственный секретарь. Мне мелькнуло сначала, что во мне нет этого секретаря, это жизнь имеет в своем составе то существо и, если сталкиваешься с жизнью, сталкиваешься с секретарем... Так я совсем было успокоился, но опять проходящие войска запели мою детскую песенку, и вдруг я почувствовал — я виноват в секретаре, ведь он же сказал: «Вы не смелы, вы слабы»,— значит, я виноват, что я слаб. Эта слабость рождает секретарей. И это все война, все ее ужасы, все это от секретарей, от нашей слабости... человека, человека сильного ждет земля, весь земной шар. Утром всё проходили колонны, между двумя ротами как-то попала похоронная процессия: коротенькая: простой гроб, ксендз, полдюжины родственников. Сверху из лазарета на проходящее войско и похоронную процессию смотрели белые фигуры врачей и сестер милосердия. Был на вокзале, осматривал великолепный Виленский перевязочно-питательный пункт, и какой-то очень важный уполномоченный в генеральской форме говорил мне, все показывая: — Я здесь завел чистоту, я устроил эту прекрасную кухню, я {1 нрзб.) это помещение, я организовал вольную дружину, я распорядился посыпать весь путь перекисью марганца, я наладил добрые отношения между военным ведомством и Красным Крестом — теперь я занят составлением о всем этом книги: я выпущу книгу. 135 В редакции «Вечерней газеты» говорили о немцах: мое настроение подтверждается. Белорусы — люди тихие с застенчивой улыбкой, жители лесов с бледно-голубыми глазами (обычай целовать руку у женщины). Говорят, что белорусы по психологии ближе к русским, чем к украинцам, ближе к Москве, чем к Киеву (Киев — степи). Гнет на их культуру и принудительное обрусение способствует колонизации. Белорусы будто бы индивидуалисты. Летчик казнится за бомбометание, но он был герой, если бы его не поймали, он был бы награжден, он погибает за правое дело, но он в то же время и не прав... он виноват, что летал не от себя и слепо отдался своему чувству. Немец, учивший нас с колыбели порядку, закону и вообще всякой [расстановке?] вещей — погибает целыми колоннами, не желая отступать от своего принципа и участвовать в каком-то хаотическом рассыпанном строю (гибель колонны). 22 Февраля. Поездка в Гродно. 23 Февраля. Сегодня, 23 февраля, было совсем весеннее солнце над Гродно. Сестры за утренним чаем. В Гродно я остановился в резерве Красного Креста над почтой. У меня есть поручение осмотреть передовые учреждения Красного Креста, и потому в Гродно я остановился в резерве сестер милосердия и врачей — все живущие сегодня здесь принадлежат к составу подвижного лазарета, недавно еще благополучно стоявшего в Лыке. При отступлении лазарет потерял все свое имущество, сестры и врачи теперь обшиваются, закупают необходимые вещи для нового наступления. Кажется, теперь все уже готово, и если достанут стерилизатор, лазарет завтра выступит. Всем хочется с весны опять попасть в Лык и все надеются, кроме старшей сестры Ирины Ивановны: — Я такая уж несчастная, третью войну сестрой милосердия и как-то все отступаю... Там в Лыке есть какое-то прекрасное озеро, его все с любовью вспоминают, и потом все удобства жизни сравнительно с русскими! Расположились, приготовились жить долго, мечтали даже встретить весну в Лыке — Дом-замок — и вдруг в несколько дней без имущества, без инструментов, без дела очутились в Гродно где-то над почтовой конторой. 136 При первом наступлении в Лыке жители встречали русских пулеметами, засадами, теперь они, боясь мести, все покинули город, и русские вступили в город, наполненный товарами, но ни одной живой души там не было... и тут сказались силы немецкой организации: не было ни одной живой души в целом городе! Небольшая черточка из психологии старших врачей подвижных лазаретов Красного Креста: одной стороной он похож на гувернера, что бы там ни говорили о мужестве сестер, но все-таки они женщины... устают, ссорятся. И, конечно, врачу хочется устроить свой пансион как можно удобнее. Торопится вступить первым, занять самое хорошее помещение. В Лыке врач облюбовал один большой замок над озером, взял с собой несколько санитаров и пошел осматривать помещение. Вечерело,— в городе нет освещения, электричества, водопровода — все это не действует, но магазины открыты, стоят даже извозчичьи пролетки. Со свечами в руках вошли в замок. Все там было так, как будто люди живут, но где-то прячутся, может быть, в шкафах, может быть, в неизвестных комнатах. В детской комнате были игрушки в том беспорядке, как будто только что бросили их и играли, тут были любимые поломанные игрушки. Врач, как семейный человек, понимал, что значат эти игрушки, как хотелось доставить их детям, но где они... казалось, они где-нибудь здесь. В спальной комнате стояли великолепные кровати, в шкафу было белье. В столовой было только что подано второе блюдо... В столовой был камин, достали угли, затопили камин и сели у камина молча: было грустно и жутко и странно в темном городе, в темной комнате, чуть освещенной камином. И вдруг треск, огонь! горящий уголь вылетел из печки, вся комната наполнилась дымом: взорвался порох в печи, потом еще раз взрыв и стало совершенно темно. Я записываю это со слов доктора, вчера нам это рассказывал: — Мне казалось, будто весь замок был взорван, но оказалось, взорвался [горючий — ?] порох и {1 нрзб.) там УГЛИ, ничего особенного, печь осмотрели, опять зажгли, комната согрелась, была освещена. Закусили, разместились спать, но заснуть не могли, все казалось, что-то еще будет, остали, осмотрели весь дом, даже слазили на чердак — нет, ничего не было, и опять легли спать и опять не могли, измученные переходом, заснуть. Вдруг там, в окне, в темном городе что-то вспыхнуло, бросились к окнам: там 137 в соседний огромный дом вступили {2 нрзб.) солдаты они зажгли огни во всех комнатах, в темноте все вспыхнуло сразу, огни дома и стало так радостно и спокойно. Тогда все спокойно разместились и уснули. На другой день среди солдат нашлись инженеры и всякие техники, заработал водопровод, электричество, были пущены в ход трамваи... В магазинах были везде даровые запасы. Началась жизнь. — Ах, как хорошо в Лыке! —говорили сестры.— Как прекрасно озеро — весной мы будем там. Только Ирина Ивановна, покачивая старой головой, говорила: — Я несчастная, я третью войну все как-то отступаю. Утром, просыпаясь один за другим, врачи догадывались, пришел сегодня стерилизатор или нет, выступать или еще ждать: хочется выступать. За чаем одна сестра вспомнила, что сегодня светит богатое солнце и похоже на весну. Я очень чувствителен к этому февральскому свету еще младенческому (3 нрзб.), первый год в жизни своей я равнодушен к нему, теперь мне все равно, все это задавлено войной, и еще я знаю, как будет весной... страшно подумать об этом отравленном трупами запахе, какая героическая борьба предстоит общая со всеми эпидемиями... какая тут весна, какое тут солнце может обрадовать. А сестра говорит: — Такое солнце, вот бы в Лыке на нашем озере! Я взглянул в окно, там все смотрели вверх на небо. — Вероятно, летят немецкие аэропланы, —- сказали равнодушно. Я своими глазами еще ни разу не видел неприятельского аэроплана в момент метания бомбы, меня это волновало, я заторопился. — Куда вы, да он же сейчас сюда прилетит, вы из окна увидите,— говорили мне все равнодушно. Но я все-таки выбежал на улицу. Там было яркое солнце, так все улыбалось, что едва можно было смотреть на небо. Я скоро увидел эту птицу, несущую смерть. Ее, эту птицу смерти, встретили выстрелами, где стреляли, я не знаю, весь город наполнен военными, везде караулы, дозоры, везде могут быть выстрелы. Навстречу этому огромному летел другой — я не знал, тот неприятель или этот или оба. Вот и взорвались — как один. Мы побежали на дым (2 нрзб.) к месту взрыва: решительного ничего. Небольшая яма в логу чернела на 138 камне. Бомба эта была поджигательная, говорили, что торой где-то упал с прокламациями, третий лошадь убил. Я посмотрел на небо, одного аэроплана не было, а другой вдруг (1 нрзб.) и стал быстро падать за Неман. Все бежали туда, и я бежал за всеми, пока не достигли патруля и заграждения. За Неман к месту падения мчались казаки, автомобили. — Чей же упал аэроплан? Один говорит, что наш, другой — немецкий, я ничего не мог добиться. Когда я пришел в резерв, то уже знали о катастрофе и тоже спорили, чей аэроплан упал: наш или немца. Спорили, впрочем, довольно спокойно, главное было, что пришел стерилизатор, и лазарет может сегодня выступать. Через несколько часов я проводил четыре {1 нрзб.) с красным крестом и сопровождавших (2 нрзб.) врачей. Пожелали все друг другу встречи в платье мирного времени и расстались. Про аэроплан совершенно забыли... и я вспомнил про него только теперь с пером в руках, так что это ничтожно в этих границах {1 нрзб.) черной ширмою, границах закулисного {1 нрзб.) механизма войны, который стоит тут у них. Какая-то граница черной ширмою видна перед собой: какая-то часть уходит, какая-то приходит, передвигается (1 нрзб.) театр. Если пожелать, то можно узнать, говорят почтенные лица, но все как-то не веришь, или никому не веришь, но все время кажется, что никто настоящего (1 нрзб.). и знать не может. Мне нужно было [сделать] сегодня небольшие переезды по железной дороге. Эти переезды возле театра войны чрезвычайно утомительны, несколько часов ожидания поезда, потом купе битком набитое и все непременно курят. Но тут как раз встретишься с {2 нрзб.} прикосновенным к военному делу. В этот раз, кроме молодого офицера, со мной в купе ехал артиллерийский полковник и старый казак с четырьмя Георгиями {2 нрзб.) только что произведенный из нижних чинов в прапорщики. Разговор у него был с полковником о слабом (1 нрзб.). Молодой офицер рассказывал один эпизод из последнего сражения под Гродно. Так разговаривали преинтересно, и вдруг к нам в купе ввалился мальчик лет тринадцати в солдатской форме с ефрейторскими нашивками. 28 Февраля. С поля сражения из Августовских лесов где были на волоске от германского плена, я попал в католический монастырь. Ксендз, еще совсем молодой человек, дал мне комнату записать свои впечатления. Я начинаю с того, о чем мы говорили с ксендзом, приютившим меня за стенами монастыря 17 века. Я рассказывал ему самое главное, что вынес из этого хаоса: мука побеждается мукой. Нашему отряду удалось из-под огня сласти около четырехсот людей, обреченных на смерть. Три дня я видел, как врачи, без сил и пищи, перевязывали раненых, изумлялся, откуда взялись у них такие силы. Потом Августовскими лесами мы спасались от неприятеля, когда под страхом попасть в плен, или вовсе погибнуть от разъезда врага, шли пешком при страшном морозе, и когда прибывали в безопасные места, опять принимались за работу,— откуда, я спрашивал себя, бралась такая сила? Это и была мука, но этой мукой искупались муки других. С каждым часом работы, мне казалось, люди взбирались все выше и выше на неприступную гору: муки давали силу, муку брали мукой. Священник слушал меня и вдруг воскликнул: — Да ведь это же: «Смертию смерть поправ!» Как будто он был поражен и я тоже этим внезапным открытием: мы твердили с самого детства слова «Смертию смерть» и вдруг оказалось, мы твердили это без всякого смысла, и сразу смысл открылся, когда я просто свое пережитое назвал своими словами: мука мукой. Внезапное открытие повело нас к долгой беседе, и в этот вечер я ничего не мог записать... Пройдут столетия — какая легенда будет у людей об этой борьбе народов в Августовских лесах, эти огромные стволы деревьев, окропленных кровью человека, умрут, вырастут другие деревья, неужели новые стволы (2 нрзб.) будут по-старому шуметь о старом человеке. Нет! Сегодня еще лежат неубранные (1 нрзб.} трупы людей и животных, вы увидите еще теперь два дерева, связанных {1 нрзб.) белым флагом — место, где сдавались последние русские части, на днях нам привезут зарытые там знамена — враги победили, но враги сами погибли от голода. Потом голодных их брали в плен. Мы знаем, как небольшая кучка русских солдат, когда выходили из леса, вела за собой сотни пленных врагов, как они, измученные голодом, хотели бросить этих пленных, гнали их от себя, 140 о пленные в надежде получить кусок хлеба шли, все шли я шли по лесам за русскими солдатами. Голод заставил забыть родину, и они шли, как голодные псы вслед за новым хозяином. Это унижение человека переживут деревья. Пройдут столетия, новые стволы будут шуметь о новом мире — неужели новые деревья будут шуметь о старом человеке? Саперный офицер — полковник — лет за сорок, лысый, длинная борода, нервное лицо... снаряд лежал около (I нрзб.) крики, он помнит что-то {1 нрзб.} и все думал: пустяки рана, не стоит перевязываться, нога {1 нрзб.} осколок, его раздели, и в лопатке рана, кто знает, может быть, смертельная, и так обидно: я ничего не сделал, не может быть, рана пустячная. Она к нему не приходилась, было обидно смотреть (1 нрзб.} (начало обиды детской). Если бы я не записал то, что чувствовал сегодня, завтра я бы уже не смог написать это: каждый день новый опыт осуждал мое вчерашнее, будто я поднимался все выше по горе, удивляясь новым горизонтам, но сегодня же открывается новое, и кажется странно и потерянным временем, что я так (.7 нрзб.} там где-то внизу. Как лес наполнился звуками (3 нрзб.} пришли телеграфисты (1 нрзб.} катушки, рогатки выше провели на сучке и оставили охрану: у костра стоит человек, один, и там в лесу, может быть, дожидаются враги, когда кончится шум {1 нрзб.} (телеграфисты последние выходят из города). Мы будем не так поступать, как русские поступали в Восточной Пруссии, мы не воюем с мирным населением. Но мы требуем от них исполнения приказа. Хронология событий. 22-го вечером приехал в Гродно, поместился в резерве, выслушал рассказ врача об отступлении из Лыка: Саратовский лазарет. 23-го в 10 ч.у. пошел к кн. Куракину и выслушал: «Что же вам угодно? Хорошо, если Мих. Ал. рекомендует, я окажу вам содействие, оставайтесь при Саратовском лазарете». А врачу ничего не сказал. Саратовский лазарет отправляется, меня не берет. Обращаюсь к другому — князю Кропоткину. Я начал разговор с Куракиным: «На немцев У меня здесь переменился взгляд» (я хотел сказать: к луч- 141 шему), а Куракин: «Ужасные зверства» —и прекратил мое рассуждение, а Кропоткин начал с того: «Не вижу я таких зверств, своими глазами не видел» (жена немка). Один князь ищет во всем худого, а другой ищет хорошего, легкомысленно смелый, удалой, счастливый князь. Один хотел меня устроить в неподвижный госпиталь, другой взял в автомобиль. «Завтра в 9 утра». 24-го в 9 утра возле постели счастливого князя: «Почему вы думаете, что у нас не будет боев?» — «Сувалки через три дня будут наши ~ вступим в Сувалки, займем лучшее помещение. Оставайтесь до 12 дня, я схожу в штаб и узнаю». Вчера убрали трупы, позы трупов: руки, сжатые вверх — {2 нрзб,}, улыбка детски обиженного человека, солдат, вонзивший штык, перевязывающий рану. 4—5 дня в Содоцкине возле монастыря (накануне прочитал о зверствах в монастыре — и нет ничего), в училище устраивался Саратовский лазарет: осматривали комнаты, топили. Петр Романов, Мильцев, захолодавшая сестра. Под вечер едем в Сейн! Ау! Драгун: «Сувалки заняты, побросали повозки, вот увидите. Отдаю приказ выступать рижскому отряду». Аллея лошадиных трупов (после узнали, что это эпидемия). В Сувалки, в Сувалки! Вечер, живая картина, два полка, кухпи, картошку теряют. В какой-то деревушке встреча со штабом. Пленные германцы: немцы, обыкновенные немцы, жалкие. Смотрели офицера: барон, невеста, симуляция боли. Каска для князя, все желают продать каску. Покормите, только не очень. [Петербург]. 5 Марта. Приехал 3-его. В тот же день: Виленскнй, Разумник, 4-го переехал к Григорию. 5-го отправлен 1-й очерк «Августовских лесов», Всякий хорошо знает, что вещи не любят, когда их расстанавливают в известном задуманном порядке, потому что их естественное состояние — хаос. Идея немцев — расстановка вещей, и с этой точки зрения я спрашиваю себя всегда, когда слышу о каком-нибудь «германском зверстве»: «Стало быть, так нужно для порядка?» Обыкновенно это категория зверства, или выходящее из идеи выс- 142 щей целесообразности. Обыкновенное кавказское зверство 2ЛЯ меня совсем неинтересно, но зверство целесообразное меня заставляет задуматься. Я не верю в кавказские зверства у немцев и во всяком новом факте ищу целесообразности. Вот в день (4 нрзб.} аэропланы и бросают бомбы. Никто этих бомб не боялся, ничего особенного они даже не разрушают: погибла одна лошадь, собака, девочка. В чем же целесообразность: произвести панику — ее нет, разбить мост — все равно не попадаешь в него с высоты. Но в этой настойчивости, в этой методичности метания бомб (вот (1 нрзб.} день, около 11 дня) чувствуется не простое озорство, а что-то задуманное — что это? Только совсем неправильно называют это словом «зверство». Наш автомобиль остановился на известной высоте, про которую мы все читали, как она переходила из рук в руки. Моему спутнику, князю N., захотелось непременно найти себе германский штык и «чемодан». Автомобиль наш остановился на известной высоте, про которую мы все читали, как она переходила из рук в руки, и мы вышли искать это возле окопов. 7 Марта. Грудь в крестах или голова в кустах? Слава Богу, юноша жив, грудь у него в Георгиевских ленточках, а кресты оборванные, потерялись в последней атаке. — Жаль, нумера не запомнил, придется теперь подавать рапорт. Рубка — рубили семь месяцев; первое ощущение, поиски первого ощущения, вспомнил: не задерживается. Сучки в три пальца — трудно, а тут первое ощущение удивительно: не задерживает. Лошадь убило, какая была лошадь: три версты еще бежала. Потом: пеший по конному. Муфта. После военщины. Стараюсь, как после обыкновенного путешествия, припомнить все мелочи, в то же время преодолеть все их, как препятствия, и представить всю картину пережитого, но сил не хватает: это необыкновенное путешествие. Самое странное, что все случилось в три дня, а кажется, прошли целые года опыта. Так ясно, что жизнь постигается в очень короткое время и даже в момент, а все остальное, данное — напрасное карабканье вверх. Так ясно и почему мы так мучимся над Разрешением мировой задачи и не можем ее разрешить: 143 просто мы не живем полной жизнью, не причащаемся ее постижению собственным подвигом. И, конечно, война — постижение, но не отдельным человеком, а всеми. Я силюсь нарисовать себе всю картину пережитого в три дня, а перед глазами... муфта, да, самая обыкновенная муфта и сама дама почтенная, дама-матрона сидит к нам спиной на вокзале и так спокойно, ложечка по ложечке, раздумывая о своем, кушает чай. Юноша, весь истрепанный, в кавалерийских сапогах, с оборванными Георгиями на груди, показывает мне на даму: — Посмотрите, настоящая женщина и какая у нее богатая муфта. Мы всего в нескольких шагах от поля сражения, [духом] еще там, но вот первое, что видим из обыкновенных картин мира: эту муфту, дамскую муфту и настоящую женщину. И там были, я их вспомнил, женские лица, помню, в лазарете (подвижном) посинелая от холода (выбиты окна) хлопотала маленькая сестрица, помню, даже в Августовских лесах — встреча с поломанным автомобилем и, когда заглянул внутрь, то воскликнул: «Сестра Мара!», помню в обозе женоподобный отрок-солдат, улыбаясь, отдал мне честь, я ему, а он еще и еще. А потом [возвращаюсь] {1 прзб.}, когда мы опять встретились с обозом, он опять несколько раз отдал честь. Я тогда подумал: не одна ли это из авантюристок, какими-то путями проникающих в армию {1 нрзб.} войны всем на удивление. Но все это не то: женщина и такая муфта, настоящей женщины нет на войне и быть ее там не может, все сопротивляется ей... Барышни-институтки — птички — ищут путей попасть в сражение (ищут полной жизни). Может быть, и не нужно смотреть на войну всем и не нужно приблия?ать ее картину к самым глазам нашим. Нужно ли входить без особой нужды в закрытую комнату (рождающей женщины)? Не сильнее ли, не глубже ли переживают любимые существа у закрытой двери? Да, я думаю, кто глубоко чувствует, не приближаясь к войне, найдут в себе больше понимания, чем многие, близкие к закрытой комнате. Но многие ли так глубоко чувствуют? Большинство так живет, и для них очень полезно приблизиться, и наш долг помочь им подойти. Нужно ли входить без особой необходимости в эту за- комнату? Не сильнее ли, не глубже ли переживаются муки за любимое лицо человеческое у закрытой двери? Да> я так ДУмаю, что глубоко чувствующий человек больше понимает войну у себя, чем многие физически близкие к ней люди. Но многие ли так чувствуют? Большинство живет так, и наш долг помочь им приблизить... по мере сил. 15 Марта. Велебицы. Приехал вчера 14-го. Вся поездка ровно месяц. 13-го в пятницу вечер у Замятина. 12-го свидание с Горьким. Его рассказы: почему не признает Бога: обещание иного мира, когда этот мир хорош: купец в трактире. Европа и Восток. Никаких не надо войн. Против войны. Слезы от картины у Толстого. Пьеса: Ремизов и Горький. Горький: на вопрос, почему он не признает религии и отказывается от Бога, Горький ответил, что в религии обещается жизнь не здешняя, а загробная. Март. 19~го вечером. Поломаться, порисоваться перед кем-нибудь хочется каждому и для этого многие выбирают себе сюжеты, но не всякий сюжет дает себя в полное распоряжение. Иногда он совсем не дается, тем сильнее желание порисоваться. И вдруг на помощь талант, действительная способность рисовать себя, и я рисую себя, показываю другим: «Вот какой я хороший!», и, обратясь к первоначальному сюжету: какой все это вздор! Вы для меня непобедимый вечный сюжет. Так я себя чувствовал на днях, прочитав последнее свое письмо. Удивительно, как хорошо выходит обращение в сторону, но как только обратиться к своему — такой вздор. Вы всегда были для меня зеркалом, я напишу Вам, потом раскаюсь, и так мне кажется, что Вам я пишу только глупости, а настоящее останется — как иначе жить, или не оставлять для себя: раскаялся, очистился и веришь, что вот теперь я другой. Но проходят часы, я опять Вам пищу и опять смотрю в свое зеркало. Каждый раз я думаю, что вот теперь уже я скажу настоящее: мне хочется сказать что-то о светлом мгновении, когда ночью уви-Дищь на золотом электрически рыжем небе звездочку — минутку... что-то такое... но суровый образ Ваш вырастает Передо мной: ничего я не могу сказать, все будет отвергнуто. Так разобрать, все понятно: суровый образ — (7 нрзб,} 145 звездочки-претензии, священная, но все-таки претензия и тут уж если малейшая ошибка — получается не свет' а брошенный камень. И все-таки, все-таки новое, безнадежная попытка к свету. И представить себе, что это пишется сейчас, после дней тяжкого созерцания всех ужасов войны, после моментов настоящей близости смерти... так живет человек, о мимолетной встрече двенадцать лет тому назад — так сильна его потребность создать что-то свое. Как мало удивляются люди окружающему их миру; сегодня я гулял посередине твердой реки, а завтра она будет жидкая, и никто этому не удивляется: естественно! Так и звезды, и травы, и пчелы, и дети, и взрослые люди — все так удивительно! Все было удивительно, когда я встретил Вас, весь мир был как певучее дерево. Это было так необыкновенно, и так обыкновенно, что я этим дорожу. Как хотел бы, чтобы окружающие люди признали это за обыкновенное, не удивлялись бы этому. Но если я кому-нибудь вслух скажу, что тайна моего действительного мира опирается на мимолетную встречу многих прошедших лет, меня не узнают и примут за сумасшедшего, и даже Вы сами... Нет опоры... А вы знаете, я священными считаю все написанные Вам слова. Если их обернуть для людей, я знаю, эти слова — ничто, мне скажут, это крохи величайшей скудости. И все-таки странный мир... невозможно послать письмо, невозможно открыть, бесцельно, безнадежно, бесповоротно в самой основе, в самой глубине измерения жизни, этой необходимой потребности человечества измерять поверхность жизни счастьем, а несчастье — мера в глубину, это не выходит наружу, это для себя, только для себя: без выхода. 21 Марта. Смерть — это самая большая неудача, и всякая неудача есть то же, что маленькая смерть: в неудаче высшая счастливая жизнь заслоняется материальным препятствием, человек не может жить счастливо, духовно, потому что перед ним препятствие. Я могу совершенно ясно проследить, что моя крупнейшая неудача происходила от смешения высокого чувства с низменным [жизнь?]: предоставляя на волю судьбы всю свою (1 нрзб.} я дожидался, что будет из этого. Я хотел, чувствуя неправоту, забежать вперед с хорошим и опередить (причины поспешности) — и опередил, получил зрение необычайного света, но' то догоняло и догнало, 1-ifi крылся скелет жизни и взяло в плен. Нужно было для °Тастья — равновесие сил, сознание зла и добра, готов-С гть жертвовать собой, а не стремление быть самим Н0бой. Минутами я прозревал и писал, что буду думать С ;#;ить и действовать только для нее, получался прекрас-ыЙ ответ. Потом самолюбие брало верх и все затемнялось- Теперь допустим достижение счастья: я, как Соколов,— это было бы нечто иное, может быть, незаконченное... но не выпали бы ступеньки из жизни. Поэзия вообще спешит, это несчастное занятие, это личное дело. Так является вопрос о законности существования самой поэзии. Поэзия манит, но не делает: дело не в этом, и мы на каждом шагу видим, что жизнь минует ее. 22 Марта. Пасха. Из чтения газет. «Утверждение в Константинополе выведет Россию на такой широкий мировой путь, движение по которому само разрушит националистическую идеологию (С. Котляревский. «Русские Ведомости», 1915, № 13). Так ясно из этого рисуются образы либералов, которыми всегда замаскированы государственные деятели, может быть, даже будущие губернаторы. Кто-то пишет еще: надо сознаться, что алкоголь уносит больше жертв, чем война (то же говорит и об эпидемиях) . Это самые ужасные, самые безнравственные и убивающие дух слова. Что мне безликое умирание людей с их зародышами, доказанное каким-нибудь статистическим вычислением, если я видел своими глазами жертву войны и принял в душу ее муку... Как все-таки, несмотря на утомление общества, на все несчастия личные, все впечатления личного ужаса, ежедневно излагается в газетах, тут же на таких же столбцах, неудержимо прет государственная легенда о том, что нам (России) нужно. На каждом шагу видишь, как совсем отдельно от нашей человеческой души возникает чужая душа, существо, которому начинают все поклоняться, во имя которого будто бы творится все бесчеловечное, легенда о государстве России. В этой легенде ищут спасения и люди, повторявшие всю свою жизнь, что служат какому-то «человеку». Надо найти параллели: поднять завесу, скрывающую личную судьбу солдат от общества, и, наоборот, завесу, скрывающую жизнь общества от личной судьбы солдата. Там полная неизвестность целого, здесь полная неизвест- 147 ность деталей войны. На одной стороне способность цр0_ пустить личную судьбу и построить чудовищную легенду в которой будто бы люди идут на жертву добровольно' на другой вера, будто бы общество заинтересовано душой в личной судьбе. Мать, жена, сестра молят об одном, чтобы не убили близкого — обратное легенде о жертвах (миф уничтожающих), потом начинаются подарки, фу, файки — утешение добрых людей, потом розы, конфеты сигареты, общественные панихиды, некрологи и, наконец, в завершение всего вдохновляющая цель — расширение государства, выход к морю. Под шумок миллионы корыстных людей — всяких торговцев, поставщиков, подрядчиков, полицейских, губернаторов, финансовых тузов — строят каменное основание своей личной судьбе, которая ляжет в основу будущей власти их над будущими новыми «жертвами» войны (между прочим, евреи, эксплуатируя чувство человечности, так называемые незыблемые основания нашей интеллигенции, строят тоже каменное основание) . — Евреи — люди, лишенные земли, как растения, воспитанные в водяной культуре с обнаженными для глаза корнями: у других народов скрыты их корни под благоухающим покровом земли, у евреев корни наружу, и мы возмущаемся, видя в их зеркале подобие наше, скрытое от наших глаз. Евреи, лишенные земли, несчастные люди! — Счастливые! — я полагаю так, что счастливые: у них нет царя, нет начальников; нет местожительства, евреи — счастливые люди... Новое название одной коренной черты русского народа: утульчивость. Вот тема: у старика сын на войне; на маленькой ниточке висит жизнь его (получение писем), умрет сын на войне, и старик весь облиняет: жизнь сына, связь с прошлым, и на его жизни теплится надежда, что еще будет Константинополь наш и выход к морю. Ночью на «семех» лошадях, как вор, едет мужик по Новгородской губернии, везет овес в Петроград (овес стоит куль в Новгороде, в Петрограде), знает, что запрещено вывозить из Новгородской губернии в Петербургскую, и все-таки везет -^ совершенно такая же картина, 148 к на войне в Галиции. Издан глупый закон, и умный энергичный человек, «кормилец» становится преступником. _- Ничего не дадут,— кричал старик,— ничего не дадут! — А Галицию s* — То дадут: отрежут опять шмат Польши, одевайтеся худым одеялом! А лучше бы взял Государь бросил бы немцам свой шмат Польши: нате, голодные псы, и больше не лезьте, ни одного теперь немца, поляка, жида не будет Б России. У моей матери гнев на кого-нибудь всегда соединялся с потребностью оправдаться перед кем-нибудь и вступить с ним в союз — что это? Недовольство одним из нас сопровождалось преувеличенной нежностью к другому (нежность называлась «печки и лавочки»). Своими черными глазами, все-таки женскими, она умела проникать мгновенно во все — от прически до косого взгляда в сторону, и всякое движение создавало у нее всю цепь приятного или неприятного, полученного от такого-то; если приятное, то неприятное забывалось, и наоборот, и, в конце концов, из-за малейшего пустяка она выливала {1 нрзб.} или весь запас злобной энергии, или радостного широкого благоволения. И никогда {1 нрзб.}: в гневе она не могла оставаться без радостного помощника, в радости ее не оставляла подозрительность. Так она постоянно вступала в союз и, попросту говоря, сплетничала одному на другого, как бы постоянно стараясь разбить дружбу между детьми. Я думаю, что все эти страдания раненых и умирающих на войне не так страшны, как мы себе представляем, но, видя муку другого человека, мы бессознательно принимаем в свою душу муку за эту муку, и наша мука, искупающая то страдание, но таинственному закону души человека страшнее той естественной муки: мука за муку больше — вот закон человечества. По количеству естественного страдания не было в истории мира такой войны, как нынешняя, значит, и душевная мука за нее должна быть по закону человечества больше, должна быть небывалая мука: смерть за смерть. Между тем большинство людей ждет радости (озон войны, электричество грозы, проливы). 149 Линяющий старик Михаил Евтихиевич и сын его Михаил Михайлович: письма получаются, оживают проливы писем нет: проклятая война. 2 Апреля. Голубая весна. Естественный эгоизм -— источник вечной обиды я сознания несправедливости. Несправедливость — это чувствуем по-настоящему. А прочему не верим. И так целую жизнь нужно употребить чтобы разрушить этот эгоизм, скорлупу, смущение. Она (7 нрзб.), зеркало правды, мне недостижима, вечная отдано все — письма. Теперь все будет другое. Я уже больше не существую, как я, а со всем потокам всего, голубая богиня. У Левы два передних зуба большие прекрасные (у меня теперь в этих зубах гангрена) — такие же были они и у меня. И вообще он повторяет меня: я был свидетелем, как он сам, обижая других, после нашего наказания так обиделся, будто затронуты были коренные вопросы мировой справедливости. Я был тоже однажды поражен мыслью одного гимназиста, что не напрасно меня выгнали из гимназии, со мной не было сладу... Наивный эгоизм, принимающий свое «я» за вселенную, и просто эгоизм без чувства основ: у Левы эгоизм с чувством основ и путь его — путь разрушения — это эгоизм понимания основ — большой путь. У меня основное столкновение этого было в Париже — в результате личное несчастье и литература: чувство, которое меня влечет к литературе — это стремление быть не тем, что я есть, создание другого <<я» (момент этого: скорлупа, то письмо — я все, все отдаю вам на суд и с этим, что есть во мне ценного, остаюсь). Так ясно, что надо делать для понимания мира: нужно отказаться от себя (эгоизм), и тогда душа будет светиться (поэзия и есть свет души): рабы всегда светятся, а начальствующий прет нахально, жизнь птиц и животных состоит вся в лишениях, и оттого они так прекрасны (весной). Космос устроен человеком же («природа») —почему на войне исчезает природа? потому что это новое человеческое дело — человек еще не успел подыскать символ в хаосе, но он и это подыщет. При поездке в «невидимый град» (то же и «непуганые птицы») много руководил задор: мне казалось, что с по- 150 какого-то неведомого чувства, которым я обладаю я которое я считаю подлинным и обязательным для всех научных исследований, с помощью этого чувства я сделаю открытия научные. И я действительно убедился тотчас по приезде, что знал больше всех этих (7 нрзб.} исследователей раскола и сектантства (я вошел внутрь). Нельзя ли то же сделать в большом масштабе, например, с географией, чтобы глобус стал не внешним предметом, а вошел в состав души. Провиденциальная точка зрения на войну: разрушение того, что неизбежно должно разрушиться: наивный эгоизм государства, фетишизм государственный, создастся взаимодействие (империализация мира): бессмертная личность и космос... И то должно совершиться (война), чтобы создалось это: без того не может быть этого — вот трагедия немца (Адам без земли). Роман моей жизни: столкновение Германии и России, я получил все от Германии и теперь иду на нее (Лейпциг, Тюрингия). Развелся с «Русскими Ведомостями», которые были всегда для меня {2 нрзб.}. Брак был по расчету: я писал о мужиках, они мне за это оказывали покровительство. Но я не знаю ни одного общественного дела, в котором когда-либо я участвовал «по любви»: земская служба, в министерстве — курьезная служба, писание в «Русских Ведомостях» — сплошное притворство, в Заветах — все это не мое, не мое. Два раза, один в юности, другой на переломе и третий иногда в литературе я участвовал в общем, как в своем, но это были моменты величайшего напряжения: нормальным общественным деятелем я быть не могу. 6 Апреля. Идея: «Черного араба» превратить в целую «экзотическую» книгу, «Птичье кладбище» —в книгу земли русских сказок, «Невидимый град» — в книгу религиозных исканий, «Книга войны» и проч. Книгу «Птичье кладбище» превратить в книгу четырех времен года. Беда христианства в том — ссылка на него есть могучее средство в руках хитрого хищника, не могущего по причине 151 своей слабости и глупости стоять лицом к лицу с противною ему силой. Я — часть космоса, я живу — я со всеми (противовес этому: ошибки в области самооценки), но моя вера в добро моей жизни должна быть (так верят Разумник, Мережковский, Горький и проч.), или же эта вера до конца сломана — это существо должно быть разрушено (жизнь) и «тот свет» — это другая вера. Черты востока в русской жизни: останавливаются не в гостиницах, а у знакомых. 9 Апреля. За бором на угреве в затишьи против солнца стоит береза. Пробежала босая девочка, сломала ветку, и закапал сок березовый из открытой раны. Убежала девочка. Осталась береза одна, и так непрестанно капает сок на сухие желтые прошлогодние листья, и к полудню целая лужа была на сухих листьях светлой душистой березовой крови: сок — березовая кровь. И ни одного стона, ни одного звука не было у березы о пролитой крови. Она так покорна была воле пославшего ее на эту землю, что даже не чувствовала боли. И так весь этот мир — вся природа несет крест тяготеющего над ней ига. И человек — тоже природа, значит, тоже раб, и спасение его, как природы, в молчании. Но вот он говорит... Где начинается момент святого права голоса, после границы, за границей молчания — значит, страдания — слово, как кленовый лист после суровой зимы. Как установить разумом, как разумно найти эту черту страдания и права голоса, где этот момент заявления права человека? Может быть, голос — продолжение муки хаоса, (7 нрзб.} его радости, но это голос природы, и тогда человек — ничто. Человек — воля и скорость. Хочется поскорей — это противопоставляется природе: там не может хотеться, не может быстрее двигаться всего, что есть. «Птичье кладбище» — книга 4-х времен года. Книга рассказов «Старички». Собрать сюда «Старички», «Домик в тумане» и вообще все рассказы, изображающие утраченные ценности: книга человеческая. 1) Птичье кладбище 2) Черный араб 3) В краю непуганных 152 птиц 4) Колобок 5) Невидимый град 6) Книга войны. 12 Апреля. Война как момент творчества жизни: это проследить в личности. Без личности: все бессмыслица (а рост государства?) — какая нелепость одиночество во время войны — воевать и быть одному невозможно, й отсюда два пути, два вывода: один, что государство нужно создавать, другой в муке за муку. И один оканчивает мукой за муку, творит новый мир, другой признает, что он творит государство (шитье фуфаек; «все это Россия, Россия» — Розанов... святые вещи и проч.). Но этот [голос] отличается от природы (качественно-высшее животное). И в этом голосе есть настойчивая сила и право (естественное), этот голос называется «религией жизни», «земли». Мотивы: радость слова, горе — вся музыка бора, пение птиц, шелест трав (голос человека создан из музыки природы). Но все это еще не человек: человек дает земле новые, не продолжающие природу, а совсем новые человеческие установления: новый голос, новый, искупленный мир, новое небо, новая земля — этого не признают пророки религии «жизни». Может быть, некогда коршун стал лебедем? Из ястреба стала пеночка? и вся природа — образ единого пути созидания? Какой же путь творчества человеческого голоса? Путь личного переживания и средств выражения в опыте других людей: этим путем соединяется личное и общественное: личное — жизнь, общественное — предание, момент голоса — соединение своего с преданием. Предания природы и предания человека. Человеческий опыт может быть только в природе (жизни): жизненное — умирающее, человеческое — бессмертное. В смертном рождается бессмертное — невозможно, в смертном воплощается бессмертное Слово. Люди, для которых новый мир даст только доказательство старого, и люди, которые верят, что новый будущий мир будет действительно новым. Бывало, прохожу деревней — знают, что вернулся с воины — проходу нет, все допрашивают, как на войне, и всякая сказанная мелочь глубоко западает им в души. Hынe я прохожу, и никто меня больше не спрашивает, насытились и как будто что-то уже знают свое и ничего Уж нового не узнают от человека с войны, боль свою, приходили с войны и уж все пересказали. Только из од- ной избушки выходит старуха бледная, позеленелая и спрашивает: — Сына у меня убили: будет ли мне- что за это? У него четыре Егория и произведен в прапорщики. Будет ли мне какое пособие? Старуха очень просит меня похлопотать... Спрашиваю какого он полка. — Геройского,— отвечает старуха. Объясняю, что по этому еще нельзя найти, а в полках есть названия и части. Долго сидела моя старуха и ничего не поняла. (7 нрзб.) письмо офицера, пишет офицер, как он: умер геройски. Я спросил, где письмо (/ нрзб.) далеко, в другой деревне. — Пишет офицер,— повторяет старуха,— что геройского полка, и больше ничего. Когда поживешь в глуши месяц, два, три безвыездно, то простые люди деревенские мало-помалу начинают вырастать, становятся значительно интереснее, и мало-помалу начинаешь терять то вечно сопутствующее образованному человеку разделение на классы людей. Так, если с горы смотреть на человека, то он кажется маленький, а подойдешь поближе, он такой же большой. 15 Марта *— мороз, снег крепкий, скрипит, в полдень дорога рыжеет, солнце яркое, идешь и глаза закрываешь, свету много, мало тепла. Надежны мальчик говорит, будто где-то на войне целую роту немцев побили, кто хочет смотреть, может, устроен льготный проезд — 3 р. до войны. 16 Марта — день такой же светло-морозный и опять теплый полдень. Гуляем по насту по реке и загадываем, что весна будет крутая. В крутую весну вода в деревню подходит, гумна размоет, и петухи на местах сидит над водой, одни петухи, и не пойти к ним, не взять. 17 Марта. Сколько свету! Натуживается голубь с утра. Зима настоящая и один только свет — единственное время увидеть один свет. 18 Марта. Сапоги заказал Ивану Константиновичу, делает {1 нрзб.} и крепко. О таком сказал Брянцев из Горок: «Схожу, уведаю». * В подлиннике даты марта — апреля повторяются. Мороз, как в Рождество, ночи большие, лунные. Спо-ы- — Весна будет крутая.— Ничего не будет, мороз вытянет. Прогулка по замерзшей реке,— как редко удивление миру, кто удивится, что сейчас он идет по твердой земле, через неделю-две все тут будет жидкое. Так на войне, привыкаешь к бомбам, к трупам. И даже то удивительно, как встречается все-таки в отдельных людях удивление. 20 марта. Ночью задул юго-западный ветер, буря, метель — весь день был ветер и казалось, «оборвалось», уже стало хлябнуть, потемнели дороги, потемнел остров, до к вечеру стал ветер повертывать на север, стало расчищать, и вечером зима опять вцепилась старыми когтями я землю. Какой-то несуразный поп: устроил чтение 12-ти Евангелий в заутреню в пятницу. На войне: ушел бы куда-нибудь, забился бы в угол, темный, темный, горят лампады, образа смотрят, а я сижу где-нибудь в стороне, курю трубочку и [слушаю двенадцать евангелий — зачеркнуто]. 22 Марта. Пасха. Порошка, самый день облаву на лисиц делать. Ночь Пасхальная, звездная. Светятся все избушки — чудо! — Христос воскрес. На воротах у батюшки висел флаг, и Прометеевы огни горели в двух горшках из-под щей. Христос воскрес в обе стороны: это самое удивительное: у кого горе (мука), тот после поста и молитв чувствовал светлую радость, у кого радость на душе — как взлетели ракеты, как диакон хорош: батюшкин «Христос воскресе» и диаконов. У хозяек все идет к тому, чтобы принять попа: начинается это дня за три, как месят тесто, как кулич сажают — момент (поссорились), и кулич перешел, шляпкой зацепился, длинная история: мытье пола и проч. паутина... и конец — лицо: поп и присесть не хочет — поп не сядет, куры на яйца не сядут. Прометей — о. Николай и Зевс — Шемякин: все сделал Шемякин в краю (секретарь Победоносцева): сады посадил, школу, церкви и кредитное т-во (банк), школу учителей (подобные мужикам учителя), но все это было естественным ходом вещей, а о. Николай хотел невозможного, и лучшие люди были враги: один подготовляет УСЛОВИЯ для человека (консерватор), а другой — самого человека, разрушающего эти условия, создают одно дело и ДРУг другу враги. •155 154 23 Марта. Дождались, наконец, попов: диакон — весь движение, слова, как дым кадильный; пахнет дым, ущло кадило, думаешь, кончено, затух огонь, а оно вернулось ц опять пахнуло. Попу слова сказать не дает и тот диакона стесняется, попик утульчивый. Предложили тарелку с яйцами, батюшка положил луковое яичко, а дьякон взял-долго всматривался, чтобы не взять разбитого, и взял де_ ревянное складное детское яйцо, сначала не заметили, а потом хватились: дьякон унес! 25 Марта. Благовещенье. Вечерние и утренние морозы больше не держат весну: чуть подморозит на ночь, а потом дождь. Трухнет снег. Собираемся переезжать в Песочки, Прилет грачей. К вечеру, что сделал день! до проруби уже дойти трудно — по всей реке намойная вода, все бледно-зеленовато на реке, бор стал тушеваться от выступающих берез. Миром веет воздух, не тем человеческим, а предчувствием вечного мира. Голосят мальчики за рекой. За баркой прячутся девочки: в прятки играют. Первая проталина еще мерзлой земли. И вдоль берега низко летят первые грачи и спускаются к реке попить воду. Движение и открытия, движение и радость. Никогда не установишь, когда, как начинается весна... Первая весна — первое прикосновение, всегда первое к жизни. Любить можно только в первом и единственном прикосновении, нельзя любить два раза одно и то же, можно к тому же испытывать новое прикосновение и новую любовь. Весна — это вечно новое прикосновение к новому миру, нашему миру. Любить — значит в то же время и единственная способность узнавать мир, любить — значит начинать узнавать, а потом приходит знать, но вместе с тем и страдать. По в конечном страдании есть опять новое начало первого узнавания, первой любви, и так вечно сменяется старое знание и страдание новым узнаванием, новой любовью, зима сменяется весной. Как одиноко стоят деревья, как одинок человек, бредущий по снегу затянувшейся зимы, и как все вместе при первой весне (молодчина девочка-внучка, постегивала веткой лошадь, увозила свою бабушку,— весна увезла зиму и когда я сказал: «Молодчина девочка»,— старуха прыснула со смеху, как будто говорила: «Ну уж, и что в ней, и везет {2 нрзб.} и везет, нас везет. Покончив с собой, ей оставалось только удивляться,и радоваться). 25 Марта. Консерваторы — люди, которые создают ус-' овия для их лучшего разрушения: есть какие-то законные идеальные условия разрушения, которые консерватору представляются в образе вечной гармонии, порядка, они мечтают о законе, порядке разрушения: хороший консерватор живет вовсе не идеалом косности, но идеалом закона- все новое ему противно [не] по существу, а потому, что он ревнует его к идеальному новому: консерватор величайший идеалист, больше, чем революционеры, консерватор всегда идеалистичен, революционер практичен, и потому революционеры всегда побеждают. И эти высокие неподвижные горы потому высоки, неподвижны, что идеальны; и что их разрушает не высокое, не идеальное, а только живое, широкое, свободное: вода я ветер. 26 Марта. Новые этапы весны: летят жаворонки, в воздухе чвакаиье, летят и садятся на полевые проталины, один уж попробовал подняться ввысь. Галки встречают грачей и стаями провожают их, как будто отчет отдают в том, что было зимой, рассказывают, ворон гонят. Вода, водопад в реку, вдруг будто поезда идут. — Жаворонки, скворцы, грачи, ястреба — все здесь — как же так сразу? — Да они тут были, только сами себя не оказывали. 27 Марта. Ночью был дождь. Утром напрасно старались мужики переплыть с дровами реку, и над ними чайки летали. Переезд в Песочки. С Левой шли. Вечер ясный. Чугунка. Кочевники. Зяблики все остановились в одной роще. Каждая проталинка на полях — туча жаворонков. Стаи скворцов, потом утки. 28 Марта. Ночью мороз. Утром (1 нрзб.} через снег пробрались в лес. С полдня дождь, и лил до вечера и всю ночь (проливенный дождь!). 29 Марта. Утром ясно, прохладно. Северо-западный ветер. На реке лед всплыл, по заберегам первая забереж-ная грозная льдина в голубой воде. На речном льду дорога — воспоминание, елочки, проруби — воспоминания о зиме. (Уплывает зимняя дорога.) 157 30 Марта. Ночной легкий морозец закрепил, задержал таяние на целое утро, но солнечный день к полудню взял свое. Ветер легкий вертится. Припек возле опушки бора Вчера странствовали в Филатково: снег рыхлый, глу-боко залег в лесах, двойные провалы в болотах, тетеревиное гуркование, цветы вербы, цвет неба зарею, высокие сапоги и лыжи. — Вальдшнеп потянется, когда крапива под окнами вырастет. Зайчишка-беляк ковыляет в рыхлом снегу; весь серый уже, только позади белые клоки. Сегодня между 6—7 в. начался полный ледоход. Кумова вода (кумится) — встречная, водоворот — от нее. Затор: в тот кряж {1 нрзб.} Петух плывет; молодецки кричит, наша дорога Велебицкая, (2 нрзб.} проруби, вдаль плывет бревно, борона. — Лед идет! — Слава Богу, идет и Бог с ним: старое проплывает. Похоже по звукам на очень отдаленный бой, и вспоминается война далекая, война мировая, и кажется — это старый взломанный мир проплывает. В бытность был тот кряж там и три ручья соединялись: юрилась вода — Юрак. Попов остров: что негодно, ненужно мужичкам, то попу, да вот как растет остров, раньше на одного пола дано было, а теперь хоть трем дай. Мгновенье, когда двинется лед незаметно: наметкой у берегов рыбу ловили и едва перескочили. Откуда эта радость у естествоиспытателей, каждый из них жизнерадостный — это с ними осталось. 31 Марта. Где-то затор, лед сгрудился, вода залила все луга и подступила к самому кряжу на нашей стороне я к самым избам на той. Целыми плесами лед ложился на луга, вода заливала, по ней плыли новые льдины, напирали, и вода из-под них в рыболовные зимние дырки била фонтанами. Установился весенний поединок зимы и солнца: при ясном небе одинаково днем и ночью, при равных условиях ночью все скует мороз — царство зимы: звезды — утром встает солнце горячее и часов до двух разрушает все, что сковано за ночь. Сколько солнца! в хлев корове есть принесли, и она замычала музыкально, и все были в солнечных полосках, я очень удивился, что и у коров бывают музыкальные нотки. 158 Окно горячее, жужжание на горячем стекле первой поснувшеися мухи... Пар земной курится на проталинах к кряжу. На солнцепеке на проталине курится пар земной, и ан-Ь1 с крыльями голубыми все вместо сошлись у входа в рай. Белое поле льда верхних рек — все в движении по г(Г1убому простору разлива. Торжественным амфитеатром, замыкая горизонт полей, сошлись леса и празднуют. Человек черный стоит у кряжа, наметкой рыбу ловит. Другой поймал тяжелое бревно, несет и рад ему, еще поймает не одно до вечера, уморится, но будет рад. Из рыхлого снега я выбился, нога моя коснулась земли, уже согретой лучами солнца: первое свидание и радость чистая неназываемая, как запах первых полевых цветов. Я чувствую, что я живу, как я и как никто теперь, и никто не может меня уничтожить, и, верю я, мое единственное неведомое богатство будет некогда радостью всех. 2 Апреля. Весна во втором уступе (дождь). Ветер, птицы и после, когда очистилось, шум воды. 3 Апреля. Жаркий день. Стрельба кряквы. Первый бекас. Вечер холодный, подмораживает (3-й уступ). Сидел на пне, и, когда солнце село и все замерло, в настоящей тьме послышался звук потока, встал и будто стал на молитву и представил себе службу, все представил, священника даже на холме, но как стал выводить своих людей — все прекратилось и стало театром. 4 Апреля. После жаркого дня вчера вечером мороз, птицы не пели и спрятались. Сегодня наволочь и готовится дождь: чаще становятся удары зимы и весны — последний бой. Ясное небо влечет жаркий день и морозную ночь. Зима нападает ночью, прячась, весна действует днем... Ложусь спать около полночи я слышу петухов и уже знаю вперед: если кричат до полночи — тепло и наволочь, победа весны, если за полночь, зима и мороз и без термометра знаешь, что холодно... Потянули первые вальдшнепы: вчера бекас первый — сегодня много... Заря с дождиком хмуро, птицы петь не решались, после заката раздождилось и вальдшнепы потянули (дно оттаивать начинает), где была раньше дорога, теперь осталась только рыжая пленка, а под нею река, большая проталина решительная. Сова. 159 5 Апреля. Ясно. Вечером позднее подмерзло. в Апреля. Ясно. Вечером подмерзло. Безнадежное со противление зимы. В ближайшей роще утки, тетерев' (I нрзб.}. а 7 Апреля. Наволочь, вечером дождик — сильная тяга (первая настоящая в 8 ч. вечера до половины 9-го). Цветет ольха и орех. Позеленели березовые почки. Показалась крапива. 8 Апреля. Первый Апрельский весенний день, общее (внутреннее от разогрева) тепло. Земляника, придавленная снегом, расправляет листья, растет крапива, дерутся петухи, показались босые девочки. Рыжебородый мужик проехал — сам Апрель (не забыть рыжего!) 6-го убили змею, переползала с мокрого на сухое. 8-го на всех лужах показались лягушки {все молчат и тихо храпят). Муха стала вольная. Сильная заря с большим пением птиц до заката. После заката подсвежка {за ясный день), но не мороз: сильно токовали тетерева, дотемна пели птички, первые жуки жужжали. Из борьбы зимы: на луже иголочки и плывет друг-стук, и соединились, и все уж рекой, как стекло. Что это? музыка. Ветер — поезд. 8-е. Ольха цветет. Озими в пленках. 9-е. Крапива под окнами выросла. День ясно-жаркий, вечером дождь. 10 Апреля. Солнце в окошко. Засидевшаяся толстая курица вышла из избы Дмитрия и села, как старая дева, в дымке апрельских кустов возле дороги, погруженная в свои воспоминания. Петух сильный, красный и маленький, черненький, сошлись из-за нее на дороге, бились, долго, как рыцари, черненький падал, падал и, наконец, весь ободранный, отступил. Сильный петух тоже отошел, видно, очень утомленный своей победой и, забыв о курице, стал что-то клевать. Черненький блудливый, побитый, оглядываясь на победителя, стал медленно подходить к курице, и она, заметив его, стала отходить, и так она вошла в избу, а он, побитый и непризнанный, остался дремать в дымчатых апрельских кустиках. Толстый же петух все клевал, клевал и напухал и все толстел. 160 11 Апреля. Живая летняя заря, и потом видели над лугами первый туман. Первое общее урчанье лягушек (не гомон), подобное ручью. Лес — березовая густая дымка, и уже через нее (через почки) плохо видно: как будто зеленеет, но это хвои просвечивают, на молодые березки зеленоватая дымка, на почках зеленые макушки. Гудят жуки. Теперь бы только теплый большой дождь и сразу (1 нрзб.) и перед окнами зеленая береза. Это Апрель — золотой, лучший •месяц весны. Скворцы сели на березу и чего-чего за вечер мне не насказали. Первые ежи. Танец мошек. Желтые цветы. Сморчки. Снеток и ерш пошли. будущее: труба пастуха, скот появится, человек появится. Шалые зайцы, боясь плена воды, и днем сидят на зеленях. Первый туман при луне. Еще: вчера в березовом лесу — пахнет березовым соком, каждое дерево живое, полное сока, чуть случайно согну тоненькую ветку — и закаплет. Кряквы на вечерних лугах, звон перелета, как поезд, прошумели чирята. Первая луна над черной землей. Первая зарница в моем кусте против заката. Давно уже закопошились в муравьиной кочке. Охотник и рыбак: смотрел бы, смотрел бы, да поймать хочется, слушал бы, слушал, да убить хочется. Поднялись земляничные листья. Первый туман при первой луне над темной землей, можжевельник стоял темным кипарисом и (2 нрзб.} вокруг белый снег. 12 Апреля. 3 ч. д. первый гром и дождь — тот крупно-капельный дождь освящения берез — завтра все березы будут зелеными. Перед сном спускаются {1 нрзб.) длинные плакучие тонкие ветви с золотыми сережками. 13 Апреля выгнали в поле стада, в лесу труба пастуха. 15 Апреля. Вчера был снег, вечером разъяснело и хватил мороз. Когда весна остановится... 16 Апреля. Все ветер, холод, ночные морозы — остановилась весна. Без даты. Большой обвал-камень и гул, малый — треск — мелочь сыплется. Дробление горы (прошлого) — жизнь: вся гора долж- 6 М. М. Пришвин . lfil на на песчинки рассыпаться, чтобы началась новая жизнь. Человек есть душа мира — мука и радость этого разрушения и созидания и, если так, то он может живо чувствовать мир. Можно, наблюдая природу, изобразить всего себя: например, что значит сознание «я маленький»: это есть дробление, частичная смерть (неудача). Мой большой обвал и потом дробление, что-то точит точит без конца, я тут иногда осветит — и живое создается Где же мост между разрушением и созиданием? рождение, сочетание, весна. [Петроград] J8 Апреля. «Биржевка» и Ближний Восток. Поведение редактора и моя глупость. Разговор с Г.: Дарданеллы — приятно, но Россия — старуха с деньгами в овсе. Русская революционная молодежь стала за порядок. Цель великолепная; нужно плыть в Царьград. На трамвае смотрел: солнце будет черным, если смотреть на него прямо, не но лучам. 19 Апреля. Вечер, проведенный с Шаляпиным. Встречается девица, похожая на N., и вспоминается вдруг отчетливо, что я хотел от нее, о чем мечтал: о старосветских помещиках, превратить ее в Мать, в Пуль-херию Ивановну, и у нее основное желание превратиться; но мы уже были обломки прежнего мира и должны были дальше дробиться. Верю, что существует мир, созданный (Богом), и человек его душа. 26 Апреля. Возвратился в Песочки вместо Персии. Мертвая неделя в Питере. Что в природе за это время? На Егорья прилетели ласточки, сели на телеграфную проволоку и летают над озимью... Кукушка в лесу, а лес еще не одетый, не отзывается, немой: занят собой, одевается. Летают пчелы. По-прежнему война с зимой, но уже многое, почти все, прочно установилось: труба пастуха по утрам и потом долго не расходящийся бабий клуб. Бросается в глаза зелень придорожная, изумрудная трава, окружающая каждую лужицу. Золото березы (сережки) и сень ее детских мотыльков-листиков. 162 28 Апреля. Всегда представлялось, будто я — несо- / шенное и обделенное существо, я не смею сказать свое, 0t'L'*Jrl ,-, ^ потому что где мне... И представлял себе, что это существо тут"между нами: Гёте, Шекспир, Толстой? даже не эти, а просто люди старшие, учителя, устроенные, семейные, деловые люди, люди труда и проч. А потом, когда живешь и к этим людям вплотную подходишь — они исчезают, и так ясно, что это существо совершенное и высшее, перед которым боишься, стыдишься, стесняешься — не в людях, а лишь почивает на людях. При такой стесненности, как, например, говорить о Боге: у нас в России одни люди верят и молчат, а другие разговаривают о Боге. Как иногда встречаешься на улицах с таким знакомым лицом и не знаешь, где и когда, не вспомнишь сразу, где когда познакомился, и потом лицо улыбается, приветствует, и все не знаешь, где и когда мы встречались... Нужно себе представлять возраст человека не протяженностью лет, не изменением с катастрофами, как это кажется самому, а лучами близкими и далекими одного и того же данного в себе существа: годы — это лучи, яркие лучи или тусклые... Так были у меня лучи брака: я заключил брак — и вдруг открылись горизонты души человеческой, я принял в душу страданье, и показался человек. В такую тихую зарю жизни, такую тихую, когда в ушах, как в июле тихой зарей стрекочут кузнечики, показываются законченные образы прошлого в людях: Маша, Дунич-ка, мать, Лидя, Любовь Александровна — обдумать жизнь каждого, и все они свяжутся. Связывало братьев место и мать: мать, как фокус любимого места, умерла мать, и все исчезло (завещание — иллюзия матери, иллюзия наша, исчезла мать, исчезла связь, и перед кем же сдерживаться? так возникают споры о наследстве — последнее разложение, последняя иллюзия — домогательство наследства). Чувство законченных образов — покойники. Обратная вода из Ильменя: вода и расширение — зем-дя -— свое домашнее, а вода — весь свет и когда хочет. Тишина в лесу такая, что в ушах стрекочут кузнечики. И тут бывает хорошо, если откуда-нибудь случайно ветерок дунет и качнет ветки березы, и начнется такой Музыкальный говор: сегодня в лесу начался новый, неве-Домый зимой говор, язык деревьев (листья, ветер). 163 Еще новое: плеск в лужах, шум в зарослях — что-то громадное шарахнулось: так странно, так непонятно; утки, барсук, волк и вдруг — заржали — лошади! первые лошади в лесу! Звон бубенцов. 29 Апреля. От половины Апреля до 1-го Мая время золотых берез, потом светлой зелени... Лещ пошел: как пахари на ноле, выезжают рыбаки на воду, с той стороны, с другой, и вот там, где полоса возле церкви — выехал диакон. Диакон со всеми ладит, он ведет банк, учит детей, служит прекрасно, выпьет, сыграет, рыбки половит, уху сварит на берегу, и сыт, и богат, и со всеми ладит — круглый человек, его присные Лисий (Яков Макарыч — лодырь, ханжа) — с этим миром вступил в борьбу о. Николай. И еще тип: Шемякин, благодетель края, помещик, секретарь Победоносцева. 1 Мая — все прошлое было, чтобы создать такой день, лучше не может быть дня. Бог обходит зелень озими — зелень ржи, ласточки — чудесно, обходит леса — одетые березы, бор — вечером сквозь темные стволы заря, река — спящая — чудесно! И Бог почил... (Ему нечего тревожиться.) Том сказок: весенние, летние, осенние, зимние. Летняя; «Бабья лужа», осенняя: «Птичье кладбище». 2 Мая. Дождались райского дня, из-за которого, казалось, было все творчество весны. Я спрашивал себя, что же дальше, как должен себя чувствовать Бог, сотворивший такой день? И ответил, что Бог почил, его не стало как творца, он перешел в сотворенное. Недолго, однако, оставался он в покое: среди торжествующего майского дня па горизонте стала показываться дымка, похожая на копоть, и вечером солнце село в тучи: беспокойный Бог, казалось нам, такой смутный, лежал там, на горизонте, и смотрел недовольно на сотворенный им день. Лева спрашивает меня: почему мы весной не любим зиму, зимой — осень, нет того, чтобы постоянно одно и то же любить, отчего это так? И я, маленький, спрашивал себе тоже вечную игрушку, чтобы никогда не ломалась, но мне отвечали, что такой игрушки не бывает. Так мы растем: мы и не знаем, что вечная игрушка, вечное время года в нас самих заложено, и только рост ,. вает в разной среде, и в этой разной среде мы по-разному отражаемся. С самого детства до старости остается человек тем, кем он родился, но, как в лесу ель малая становится высокой, так и мы перемещаемся из разных слоев воздуха над землей все выше и выше. Неизменно в бору сосна сменяется березой, а березу вытесняет ель, и там, где была ель, вырастает кустарник бузины, можжевельник, ольха, так и род человека вымирает. Не потому ли вымирает купеческий род, что в нем не культивируются духовные ценности, а в дворянском роду переходят предания из поколения в поколение? Дорогой мой друг, знаете,— я в эту минуту так отчетливо понимаю весь секрет жизни: чтобы жить, каждому нужно научиться быть государством, нужно решиться пригласить в свое подданство людей и вещи и никогда не смешивать себя с этими подданными. Успокойтесь, сожмите сердце, холодно посмотрите вокруг себя и задумайте в эту холодную минуту переставить вещи вокруг себя. Потом действуйте, будто вы царь, а это всё вокруг вас подданные, все это ваше государство. Расстанавливая вещи, не слушайте их голосов сердцем, а только разумом, иначе вы непременно смешаете себя со своими подданными и они возьмут над вами верх и унизят ваше достоинство. Оглянитесь вокруг себя, кто из современных пророков живет без своего государства, например, Мережковский — враг государства, посмотрите на его личную жизнь, какой он пользуется сложной сетью своего личного государства, это относится к сомнительным газетам, это выход в изысканное общество и проч. Каждая мечтательная, (1 нрзб.) личность непременно окутана сетью своего личного государства, и всех наших поэтов можно разделить на две группы: одни пользуются или, как хитрецы, не признавая его \1 нрзб.), другие, как ханжи, признавая для {1 нрзб.), третьи, как циники.,, одни не верят в {1 нрзб.') этого противоречия, другие верят, но вот живут и пользуются. Может быть, нам было бы лучше, если бы какие-нибудь народы пришли к нам и разрушили наше государство, н° беда в том, что, приходя и разрушая внешнее, они посягают и на нашу душу, на личность — вот отчего я враг немцев, я враг, потому что моя личность так или иначе опирается на личное государство, связанное со всем государством, причем я враг теоретически, если я со своим госу- дарством соединяюсь внутренне, и враг практически, если я соединяюсь из-за частной выгоды — в общем, все адьг враги: Любопытно рассмотреть под этим углом войну: каждое действующее лицо ранее было царем своего личного государства — и в каком сочетании выступили эти государства на войне, образуя могучее русское государство? Социалисты вообще ожирели, вошли в состав государства, и потому они примкнули к войне. А то можно и так вывести: благословенные вещи затронуты, и я иду на врага. Полный отказ от вещей, от государства, от подданных дает право голоса против войны но это уже называется смертью. Жена — вечная память первой любви. Все равно, какая жена, та, которую любим в первый раз, или другая, все равно: каждый прожитый день будет не такой, как тот, первый, и то, что он не такой — будет вечно вызывать в памяти тот настоящий день и ту настоящую женщину. Эту тему и разрабатывает сон: какая-то большая народная мистерия, и там глубокая старуха с глубокими морщинами, вся черная действует, я подхожу к ней, старуха становится моложе, моложе, совершается чудо: старуха превращается в довольно молодую полную русскую женщину, сильно напудренную, похожую на Охтенскую богородицу. В полусне потом является разгадка сна: старуха — это учительница, на которой я хотел жениться, а богородица молодая — Фрося. И потом приходит мысль о браке настоящем единственном и браке случайном. Письмо к покойной матери. Я знаю, что ты мне посоветуешь: устроить Хрущеве и обеспечить им семью. Я поначалу и сам хотел так поступить, но у меня есть сомнение в том, что братья уступят мне ту часть, которую ты мне завещала. И потому у меня явился такой план: воспользоваться предложением Гриши купить имение возле Петербурга и поселиться в соседстве с ним. То или другое решение зависит от того, как в отношении меня поведут себя братья. На днях я поеду в Хрущево и приблизительно узнаю об этом. Жить с семьей в Петербурге мне невозможно: зарабатывать 300 р. в месяц беллетристикой нельзя. Если к осени никак нельзя будет устроиться, то зиму будем жить в Питере, как-нибудь, в комнатке. События на нашей земле у людей так велики, что отражаются на каждой личной судьбе: вот 166 г пенка на войне, и из-за него выходит проволочка. Ииог-вС0оминаю тебя в лесу, мне кажется при шуме ветра, то это все вы, вы, покойники, живете своей общей жизнью. Ты ҐМеРла' ты с ними там, в этом лесу, в этом ветре, в этой оде — как это странно, как это мучительно, как утомительно нести крест человека. До сих пор я еще не мирюсь со смертью и все думаю, что мне удастся ее пережить: я чнаю, что это обман жизни, но что, если уметь сохранить себе этот обман до конца, сделать, чтобы обман был больше правды? Вдумываюсь, что ты мне посоветуешь, и мне припоминается, как я тебе (в маленькой комнате возле умывальника) сказал раз горячо, что все это (дело устройства внешней жизни) — пустяки, нужно эти пустяки перейти, стремиться к большому широкому простору творчества, общей жизни... что-то в этом роде я говорил — и ты вдруг меня, забывая весь свой кропотливый труд по добыванию средств к жизни, горячо поддержала. Да, ты ненавидела эти будни жизни, душа твоя при поездках куда-нибудь преображалась, расширялась. В этой радостной широте души я нахожу себе надежды поддержать себя до конца. Недавно я в связи со снами и домашними сценами вспоминал, как ты чуть не женила меня на учительнице и как я, вопреки твоему желанию, пошел своим путем, диким. Мне так отчетливо представились все выгоды того брака для нынешней моей жизни: не говоря о воспитании детей, большей общительности и т. п., я еще учитывал собственный личный рост; ведь наше личное богатство удесятеряется от сообщества с таким человеком. Все это хорошо, но она мне снится в образе старухи, и я всегда в ней чувствовал что-то старушечье. Ты не могла понять, что твой выбор был серединой между моими двумя крайностями и для этого надо было быть серединой. Но какая мать не пожелает для сына среднего пути, сохраняющего его земную жизнь... я не раскаиваюсь, но часто тоскую, эта тоска и гонит меня в литературу, в мечту, за мечту получаются деньги, на которые умелый человек мог бы устроить приличную среднюю жизнь. Получается что-то нелепое: тоска по среднему состоянию и коренное к нему презрение. Впрочем, твой завет бороться с претензиями я постоянно держу в уме. Еще я хотел бы тебе сказать о себе, что очень мне тРУДно жить без опоры. Знаешь, я как-то робею перед другими писателями, мне кажется, что надо на что-то опираться. Но раздумывая о написанном ими раньше, я вижу, что 167 ошибаюсь: и они тоже опираются на иллюзию (вдохновение), и они тоже все испытывают это состояние без опоры. Со стороны, может быть, и я тоже могу казаться опирающимся на народ, землю, природу и т. п. Тяжело жить без опоры, но когда раздумываешь, то самое искание опоры кажется величайшей слабостью человека, это чувство опоры есть чувство слабости. И я часто чувствую себя очень слабым. Поддерживает, в конце концов, какой-нибудь случайный душевный разговор с близкими, а разговор дается личной кротостью: так сила является как будто в слабости. Вот и вопрос о нашем разделе я теперь решил этим путем: ссориться не буду ни в коем случае я даже сделаю так, что дам доверенность Коле. Слаб, а непобедим! Дубы валятся, а ветки гнутся (и это надвое, как в подлую, так и в хорошую сторону). Тайная болезнь съедает радость мою, но сказать про болезнь никому нельзя: оттого, что болезнь эта — я сам. Я создаю свою жизнь, я сам, значит, каков я, таковы и вокруг меня: будь я другой — и вокруг меня были бы другие. Что же смотреть на другого и ссылаться на него, если другой — это я же сам. Я отвечаю за все, что мучит меня. И вдруг выход из положения: никогда не предугадаешь, никогда не поймешь, как и в чем создался выход. Вот было холодно в доме, вышел, а на дворе вовсе не так холодно, пошел тропинкой по кряжу и заметил, что па разливе показались островки зеленые, так везде и представилось с высоты, будто это из-под воды все наши материки показываются, наша земля, и от этого стала так возвышенно на душе, вспомнилось то, что мучило, и стыд охватил: из-за чего мучиться! Боже мой, из-за этого! стыдно назвать, из-за чего... И все как рукой сняло, и вышел на белый вольный свет. Так в светлый праздник приходят иногда гости будничные — и потухает свет праздника, а то в будни явится гость нечаянный и осветит день. Так оно и есть, так оно и есть: мир прекрасен, сотворенный законченный мир, а человек — это изнанка его, это фокус всего творчества, мука, страдание происходит от близости к человеку, к самому творчеству мира. Лес оделся. Вот я стою в лесу, хочу отдаться теплой заре со всеми ее птичьими звуками, и вдруг шлепанье, ржанье, звон, крик, ругань, табун лошадей приближается (_? нрзб.} все исчезает, вся заря в гаме, крике, ржанье. Ом это проходит дальше-дальше, и колокольчики все *ьше надоедают, и вот откуда-то из глухого леса строй-Мбе чудесное пение, хоры поют и баюкают, что это? удиви-Й° ьно, почему же это в тон поют колокольчики так близ-TO ко мне и все эти колокольцы близкие будто вторят всему к v я долго не понимал этого, как вдруг объяснилось: ХРС оделся, стал звучным, далекие звуки колокольчика повторялись в лесу (1 нрзб:) далеким хором и другие и третьи — другие и третьи хоры, а эти все близкие сли-ались. Так прошло все творчество мира: там пели прекрасные хоры, здесь мучились, чтобы создать их... И ясно, что неудачей, мукой, трудом начинается в природе человек, и только если всю муку грядущую принять на себя вперед, можно говорить о прекрасном мире: дойти до того, чтобы не бояться и быть готовым даже на смерть, через смерть видеть мир сотворенным. Отец и сын: Царьград и мука (Святыню освободить). По пути собирать в народе — что живет о Царьграде (поговорить и с попами). Исайка. Шаляпин. Исайка заведует Шаляпиным, он — секретарь, все тревожное, неприятное, злое, всякие хлопоты Исайка принимает на себя, а Ш. остается царем, паном, певцом (точно так же о. Николай сдает все хозяйственное (материальное) Ивану Лисину, а сам остается только священником, как и Толстой сдает литературную часть Софье Андреевне). Жидок в Вильне сказал мне: «Вы талантливый, но у вас не хватает нахальства и пронырливости, вот если бы вы взяли себе секретаря, я бы мог с удовольствием взяться за это». Исайка предан и должен быть предан Шаляпину. У Исайки семья, которую он честно кормит. Но надо себе представить, что будет, если у Шаляпина пропадет голос, а у Исайки достаточно будет средств. Шаляпин бьет Исайку. Когда в гневе Ш. и нельзя бывает к нему подступиться, подсылают Исайку. Так переносишься и в общее мира: все черное кому-то сдается (рабочим, мужикам, женам). Это секретарское, материальное одинаково для всех, для него нет различия в качестве духовного хозяина — это и ужасно, что как для мечтателя, перепелиного охотника беспощадна семья, так и для Толстого: там безликое, слепое. И вот социалисты это слепое берут на себя. У этой массы есть крест, которым они потом побеждали господ, этот крест (бессознательно) марксисты и хотят взять на себя. Добрый господин хотя лоб расшиб для рабов (покаяние, образова- ние и пр.), но марксист все это встретит насмешкою. Господин, может быть, и сам знает, что гибель его неизбежна и неизбежно торжество масс рабов, но понимает тоэде что это торжество этих масс находится в связи с его господством — две стороны: потому и происходит «тот свет» (значит, будущее — «на том свете», значит «в буду, щем») —- настоящее берет на себя господин, а будущее -— раб. (Легкобытов не дождался будущего и объявил «воскресение» — так и марксисты объявляют воскресение.) Казначей Легкобытов — кто не знал в Оренбурге Павла Ивановича Легкобытова! — казался нам самым жизнерадостным человеком. Бывало, когда нас, гимназистов, выстроят в церкви на ту и другую сторону, и мы мало-помалу, переминаясь с ноги на ногу, загородим проход, всегда появляется чистенький кругленький Павел Иванович и, чрезвычайно деликатно проходя между нами, повторяет французское слово «онтре-с». Он делал аккуратный визит нашей семье, мы посмеивались над французским словом и не подозревали, что Павел Иванович страшно, невозможно страдал. Я зашел однажды к нему в казначейство выпить стакан чаю и, сидя за чаем, вынул из ранца книгу — алгебру Давыдова, повторял урок. Павел Иванович посмотрел на эту книгу и просил меня объяснить {1 нрзб.}, а я ему объяснил. Я вынул энциклопедический словарь... захожу: он уже выучил весь словарь. Так продолжалось год, стал худеть, изменился, у него уже были книги Феррари, Рена-на (1 нрзб.), толковал о вере. И вдруг исчез. Стали думать, что сбежал, но все было в необыкновенном порядке, говорили о несчастной любви, о всем, всем, чего ни говорили. Мало-помалу исчезла и сама память о казначее. А вот что с ним было. А он ушел с палочкой — России мерить степи (1 нрзб.), представьте всю Россию. Встреча со Щетининым... и открылась ему внутренняя Россия. И отправились в Питер покорять мир. Странствование по России — прощание с землей, новая земля — Петербург. 12 Мая (вторник) в 7 ч. у. выехал из Песочков и приехал в Хрущеве в 12 дня 14 Мая (четверг)-. 15 Мая. В ожидании коллизии решения Хрущевского вопроса. Встреча на Николаев'ской ж. д. Студент говорил: 170 «Нужно делать невидимое, а видимое само придет» . 17 Мая. Поездка на хутор: наглая кирпичная изба (нигилистическая), пахнет мужиком, овраг так разросся, что ездят вокруг этой обреченной избы. Степь, поле — поэзия неба: горлинка, ястребок, перепел, коростель, звуки жаворонка. 18 Мая. День объявлений. 19 Мая. Сами не живут и другим жить не дают. Объяснение с Лидой. Боятся друг друга. Действительность = действие = занять землю; прав, кто займет. Мама: — Миша, хорошо теперь иметь свой кусочек земли. — Теперь, в военное время, почему? — Да ведь из-за земли же они дерутся. 20 Мая. Сгущаются тучи: невозможность добиться прямого ответа. Посещение старой соседки Любови Александровны и предложение выбрать посредника. Переклинивание земли. В малом великое: события на войне. 21 Мая. Приготовил ультиматум: дайте ответ или я пришлю своего доверенного. Старый слуга Иван Михайлович: — Занимайте землю, ведь отдают. Лидия: — Я выстрою себе комнату. 22 Мая. Лидия вскипает, но потом приходит покорная, победа! Она боится суда и продажи усадьбы. 21-го поездка к Дуничке. Сад Дунички — в глазах соседей — доказательство ее дела. Воспоминание о Маме неземной. Маша и Дуничка. Воспоминание о маме и ее расширении души. 23 Мая. Именины в городе. Елецкий ад в пыли... Важность чиновничьего государственного банка и проч.— всё типы, и такая радость, что нашелся обыкновенный человек — нотариус Витебский. Чиновники — все неудачники Елецкой гимназии, старые товарищи: те же, только в бородах. 24 Мая. Москва. Кремль. Кремлевские бульвары: на-ле-во! и гонят публику, и в публике: «Несчастные!» 171 25 Мая. Гриша перегоняет спирт, завел моторчик, ничего не читает, гудит мотор: гонит спирт во время нашего поражения. Сон о вращении Земли: собрались на вокзале, сидят на чемоданах перед светопреставлением. Как они все не падают? Приросли каждый своим к земле: была когда-то обида, а может быть, страх перед жизнью, перед свободой, и тогда в каждом из них пробудился инстинкт самосохранения и каждый ухватился за соломинку, и может быть, вовсе и не соломинка помогла, но каждому стало казаться, будто это соломинка, и своя соломинка, и с того момента стали представлять себе мир как соломинку — держись за нее, и каждый врос нахально в землю, и знать ничего не знает, кроме себя, и это есть непоколебимое право, так что если сказать: «Все человечество будет счастливо, отдай свою соломинку»,— и он не отдаст, потому что это кажется несправедливым, соломинка нажита предками и своим трудом, так что против всего мира восстанет человек, а своего не отдаст. (Коля и человечество: «Уступи для человечества свой клин земли по дешевой цене»). 26 Мая. Разговоры по случаю нашей военной неудачи: какие-то собрания о созыве Думы и о народной обороне и «в свои руки» и проч. Коноплянцев признает чепуху нашего порядка и проч. 27 Мая. Поездка в Песочки. Воспоминание об одном Хрущевском утре в Липовой аллее... солнце восходит, множество птиц ноет и заглушает плач деревеньки, и кажется нехорошо, но почему-то гармонья, и только далеко-далеко после из этого хаоса явление сознания, что это ратников берут. 30 Мая. Не забыть: елецкие типы — Григорий, швейцар в Петербургской гостинице, дочь-гимназистка, любитель соловьев и смердяковщина. Разговор о Душечке и Мейерше: как Душечка превращается в Мейершу (Софью Андреевну): дети с ней, ради детей, получает от него детей, и роль сыграна его, он уже не существует: он знаменит, философ, социалист и проч., всё снято с него и ассимилируется в род, идет на пользу выращивания детей, а начинается с желанья ввести идеи в нашу будничную ж*изнь. 31 Мая. Собрание у X.,—не понимает, что во всей той неправде войны скрывается и подлинная правда, источник, обновляющий мир. / Июня. Все законы бывают из чувства страха или чувства свободы (только вопрос: бывали ли законы от свободы (разве законы божественные?). Есть такой момент в жизни человека, когда он остается 1 висеть в воздухе, поворотный, решительный момент, после которого человек становится взрослым, тем особенным загадочным существом для маленького человека, {1 нрзб.} с этой тайной взрослого человека, которую можно понять J только, когда сам станешь взрослым. Вокруг этой тайны обыкновенно бывает обман: это кажется только, будто взрослые люди чем-то обладают (тайна взрослого человека, зачатие и проч.). И сколько ни читай нравоучений, дети все равно, не испытав того, не поймут это. В этот роковой момент, когда человек вдруг остается в воздухе, большинство людей охватывает испуг, и он хватается за что-нибудь и держится, и большинство людей на этом и остаются: этот необычный островок укрепляется, даже не островок, а соломинка: держит — и держись, тут завязывается фантастически случайный узел жизни, и эта фантастическая точка считается материей, реальностью (на основе испуга вдруг что-то найдешь, и тогда поднимают голову: «Я, я живу!»), а на самом деде реальность уже утеряна, жизнь мимо прошла, и это уже прошлое,— что же подвернулось? — случайное что-то пришло само, недействительное: поповна, фабрика {2 нрзб.) узкое, частичное, мелкое, индивидуальное, случайное, специализация, рутина, легкость, покой, устройство, положение — этим и обманывает взрослый человек (пример большого обманщика — Михаил Стахович), из этого складывается этот фантастический клубок, который называется общественной «жизнью» и реальностью, настоящей жизнью и проч.,— фантастический, потому что все тут построено на почве сначала испуга, а потом самообмана, и потом уже обман Других. Все-таки я еще не понимаю до конца природы появления «соломинки» (островка): ее не берут, а ее Дают, не я источник, а другие — вот основа; другие — рутина, прошлое, как все раньше жили, а главное, утрата себя всего (целого): грехопадение. Такова природа материи: показывается нечто д р у г о е, за что можно ухватиться (поповна), и этот момент есть момент смерти, т. е. начало смерти, тления. Например, 173 если в старинное время оставляли имущество сыну, То дело было не в самом имуществе, а в том отношении » нему, которое передавал отец сыну, это отношение было религиозное, нетленное; после же того, как религия пала имущество продолжало передаваться по наследству, и эта передача стала средством растления семьи; умный человек в настоящее время, желая обеспечить семью, тратит свое имущество на его образование, и это более верный путь — верный опять-таки не потому, что образование само по себе ценно, а потому, что отец верит в это образование, у него есть религиозное отношение к этому образованию; со временем это выродится. И вот интересно найти природу этого страшного мертвящего остатка: почему, если религия исчезла, дух исчез, этот остаток остается и даже имеет притягательную силу для испуганных людей, дает им соломинки (соломинки прошлого}. (Между прочим, какой ужас, если бы дети, вопреки воле матери, получили свои части судом.) Если это существует, то, значит, кроме наших человеческих отношений к вещам есть еще самостоятельное воздействие вещей, например, моя воля выражена в документе, я уничтожаю документ, а вещи и без документа не теряют значения, в них заключена какая-то сила, которую можно заключить в деньги, и этими деньгами действовать даже вопреки воле матери — так вот откуда же эта сила вещей? Такое решение из механики: волей человека вещи сдвинуты, воля исчезла, вещи стремятся к распадению, какая сила их сдвинула? Какая же сила влечет их на свои места: сила косности, сила распадения, сила смерти, сила греха. Теперь и понятно, если наследник не получил воли вперед, то вещи берут волю назад, навязывают свою волю, и самое лучшее в таких случаях отказаться от наследства: я не принимаю наследства, я интеллигент. И начинаю все вновь. Всякими вещами можно хорошо воспользоваться (как Розанов «Новым временем»), силу вещей можно перехитрить, характерным явлением бывает, когда вещь овладевает человеком, это очарование, человек бывает очарован вещами (немцы очарованы Кайзером, Кайзер — Германией, Александр Михайлович — поповной и обстановкой, Ева — яблоком, Адам — Евой и т. д.). Происхождение чар: воля узка, сера, суха, отдых сладок, лень поэтична, цветиста, легка, стоит на минуту ослабить волю, как начинается приятная теплота, показывается цветистая материя. Гордость есть капитал без процентов или же рента с отрезанными купонами. Моя коренная неудача была в смешении в себе нескольких враждебных существ: одно хотело одного, другое — другого, когда одно из них было удовлетворено, другое освободилось и стало жить. Так можно любить и ничего не постигнуть, потому что в любви бывает две противоположные стороны: одна родовая — общение, совокупление, другая — враждебная этому, и эта другая вступает в борьбу с той, и то и другое обесценивается: неудача от самого себя, не знаешь, что хочешь. Решение, казалось бы, в браке, но и она не верит в брак, и я (с браком связаны родители, прошлое, а мы были выброшены). Брак — это верное (Коля вдруг объявил, что он (нелюдимый) сзывает всех родных, устраивает пир). 4 Июня. Мой больной живот беспокоили две фурии — Лидия, Соф. Яковл., и к ним потом присоединилась Англия. Явная слабость ее, если она теперь, вся будто бы против войны, введет систему воинской повинности. Германия и Россия, кулак и дворянский сад. А может быть, всегда и во все времена побеждает худшее... так в жизни... и победа добра есть победа зла: так победа России (добро) может быть победою зла... и прочие сны. Общество есть приходо-расходная книга личной жизни. Общественная нравственность есть приходо-расходная книга личной нравственности. 6 Июня. План моих занятий на ближайшее время, источники добывания средств, устройство семьи и проч. (в письме к покойной матери). Работа над повестью из эпохи кающейся интеллигенции (тема: Искушение). Подготовка сочинений к выпуску — вот стены моей комнаты. Денег хватает до половины августа — день переезда семьи в Питер, день отъезда моего в Хрущеве. 9 Июня. Планы от 6 июня уже изменились: нечего лезть на рожон и ехать в Хрущеве, нечего тратить энергию на устройство в такое время дома. Зимую опять в Песочках, сам учу Леву. 175 Погода — как будто все еще продолжается борьба весны и лета с зимой. Заревой холод и дожди сменяются полдневными припеками, неожиданными солнечными озарениями, иногда белою ночью поднимаются красивые туманы. Война вступила в новый фазис: нас немцы бьют, в обществе что-то назревает, подобное первому подъему при объявлении войны. Только в то время нужно было поднять и отправить войско, теперь назрела потребность подняться самому обществу. Еще есть полная уверенность, что в конце концов немца изморят, но уже пробиваются такие чувства, будто идет кулак рубить вишневый сад — чем кулак плох? Война земледельческой массы с человеком города, вооруженного всей техникой... Куда ни пойдешь, куда ни посмотришь, все такие обыкновенные одинаковые люди, и с удивлением спрашиваешь себя потом: из этих людей состоит бюрократия? Мать во сне приходила, и я просил ее выполнить свое завещание — совершенно по тону сон, как явление Христа, а к нему пристают с земельными делами. 13 Июня. Птицы, все птицы вывели. Одна чета у нас под балконом устроилась, всё сидели па яйцах — чай пьем, обедаем,— всё носики видим. Теперь вывели и сидят на столбике садовой решетки, ловят мух; на другом столбике самец — тяжеловат; поочередно носят в гнездо, кладут пищу в широко раскрытые рты; птенцы ужасно некрасивые — а вся жизнь их разве красивая? Религия — это естественный свет жизни праведной. Посмотрите на птицы небесные: вы думаете, легко им жить? летят — шишки под крыльями, повеселятся денек весной — и в гнездо, сиди, не шевелись, а потом вывели — таскай весь день червей, Выкормили — опять в дорогу, опять шишки под крыльями. И попить и поесть ей не радость, кругом враги: клюнет и оглянется, клюнет и оглянется. А после этого посмотришь на птицу, и нет краше ее ничего на земле, и нет ничего свободнее: свобода, говорят, как птица. Рожь цветет, травы цветут, время васильков. В лесу мужики делят свои покосы, мечут жребий. По утрам 176 чисто, росисто и зарно (зарное утро — ни одного облачка; осенью бывают зарные дни). Вечера светлые без конца. В десятом часу в сосновом бору на закате горят стволы, и кажется, там служат вечерню. Скроется солнце, потухнет в бору, но светло, ровно светло,— и так на всю ночь. Звезд не видно. Месяц встает и не светит. Кричит всю ночь коростель на мокром лугу. Всему этому я всю жизнь свою поклонялся, любил это все, а теперь только изредка оглянешься вокруг себя на Божий мир. У меня такое чувство, будто множество близких людей у меня умерло, я притупился считать эти могилы, и кажется, вот настанет время — и я останусь один на земле. Вчера узнали, что Львов отдан немцам. 20 Июня. Рожь наливает. Все травы цветут на лугу. В гнездах все оперяются больше и больше, временами взмахивая крыльями, птенцы. Солнце перемежается с теплым дождем. В лесу, как в оранжерее. Застанет дождь, станешь под ель, постоишь немного — и опять солнце и такое: эти умытые деревья тогда под радугой встречают, как новые, необыкновенные, вырисованные, как минареты, дворцы — такими после болезни или после тюрьмы видишь деревья, такими жаждешь увидеть их в городе в ожидании весны. Теперь высшая точка расцвета северной природы (время наливания ржи), потом все пойдет на убыль. 21 Июня. Вспомнил «Конь Бледный» Ропшина. В нем двойной грех: против искусства — что искусство связано жизнью, и против жизни — что жизнь подчинена искусству. Получается, что человек жизнь променял на бумагу. А впрочем, просто говоря, автор не имеет таланта и до искусства ему нет никакого дела. NB. Почему в моих больших работах неизменно совершается такой круг: при разработке темы материалы мало-помалу разделяются на этнографические (внешнее) и психологические (субъективное), потом, робея перед субъективным, которое приводит меня к незаконченному, невыразимому кругу личной жизни, я спасаюсь в этнографическое и выделяю из него для рассказа совсем не то, что задумал. Сие надо всесторонне обдумать. 177 Человек страдает от того, что, отрываясь от пуповины мира, становится частью и не может чувствовать целого («кого я называю Бог»). Выписать: Софокл в издании Сабашникова (массовое} и др. издания классиков (поручить Иванову-Разумнику) 26 Июня. Кто родился с жаждой свободы, тому не миновать рано или поздно, как необыкновенной бабочке попасть на иглу. Рано или поздно проколет сердце игла' и уже не возвратиться назад, как ни бейся, к прежней глупой, но драгоценной свободе. Пронзила игла, и трепещи крылышками, пока не умрешь. Трепет крылышек у пронзенного сердца — вот источник всех наших песней и мыслей о свободе. Но какие же это были песни на всей людской плесени, покрывающей землю! Люди родятся и живут с маленькой тайной, нераскрываемой, несознаваемой, но этим тайным они и отличаются друг от друга, и, вероятно, из этого складывается тайна всего мира «непознаваемого». Сама тайна очень смешна, если ее назвать, так же, как нос, убежавший с лица, но] раскрытая в поступках, она называется жизнь человека] Какая-то глупая, случайная встреча с существом, которого я не знал и не знаю до сих пор, пришпилила и меня на иглу. И что ни делалось мной, ночь все-таки остается во власти того существа, и время от времени оно является ко мне в самых уродливых видах, и след его появления — чувство сладкой безнадежности, и как-то все вверх дном в нажитом. Эту ночь она проживала со мной в Пале-Рояле в виде барышни, которая просила меня ввести ее в литературный круг, чтобы печатать свои фельетоны — значит, существо самое отвратительное. И, несмотря на всю пустоту, все мое отвращение к этому реальному существу, я все-таки заявляю ему, что эта встреча доказывает, что я создан для счастья. Провидение ко мне милостиво. Смысл этого, как я понимаю, в том, что, уже пронзенный иглой, трепещу, как мотылек крылышками. И рисуется основа моей природы: «счастье» я признаю единственным, необходимым условием бытия, а несчастье — небытие. Но факт налицо — несчастье, и все-таки я живу (трепещу крылышками). Во сне это радость свободы, широта с фактом несчастия, дают видеть проникающий друг друга смысл — чувство сладкой безнадежности. То что я задумал изобразить в «Марксистах», очень ачительно: пол, источник жизни, подорван, и отсюда 3 ляется необходимость в «женщинах будущего». Ради-Я льная развязка с семейным несчастьем и бытом. Особен-К сть этого явления — «безликий романтизм». Не замеча-Нрльяая женщина с данными чертами возводится в идеал, Т0 вообще женщина. Этот романтизм есть действительно «абстракция полового чувства». К самому ничтожному случаю может прицепиться такая психология и возвеличить до небес ни за что (обидно) самую обыкновенную девочку (Ленский и Ольга). А, может быть, это величаемое прекрасное есть кусочек скудной, но настоящей жизни, являющейся доктринеру? 28 Июня. Из пережитого в Августовских лесах: что-то пугает, отчего-то страшно было все время, и вот, наконец, и не страшно, все равно, как будто плыли, плыли, боясь какого-то страшного берега, а вот когда вышли на этот необитаемый остров, то стало все равно: низкое небо, болотная земля, как осенью в окрестностях Петербурга, и все равно. Бывало и раньше в минуты душевной тупости от столкновения противоположного стремления в обессиленной душе показывались такие островки старости, но это быстро проходило, никогда не казалось это целой неисхо-димой землей... И даже петухи не поют... И что из того, если «счастье улыбнулось», миновала смертельная опасность,— как отделаться от воспоминания, как помириться с тем, что в дальнейшей жизни все равно мало-помалу будут показываться островки, гуще, гуще и неизбежно сомкнутся в конце в ту же самую землю без края, с тусклым серым небом. Где-то послышались звуки музыки, невыразимо чудесные, простые и что-то простое, ясное, какой-то выход открылся. Вспомнились все эти полузамерзшие врачи и сестры: как они все спокойно шли, под пулями, сопровождая транспорт раненых. И так ясно показалось, что добро чрезвычайно просто, и делать его можно, как всякое простое немудреное дело, главное, что это дело. Звуки росли и стихали волнами: играл где-то орган. Он пошел туда и увидел костел. Вошел в костел, и звуки простые, вечные слушал, пока все ушли. Ксендз подошел к нему. — Звуки чудесные. Простые. — Но все большое просто: «Смертию смерть поправ». 179 18 Июля. В нынешнее время войны пустыня закрыла и лицо свое, и голос ее умолк для всех, кто проходит ее без всей полноты крестного труда и страданья. Желтой зеленью и голубыми цветочками светящиеся орошенные льны не говорят теяерь сердцу обыкновенно, по-старому живущего человека о возможности обыкновенного счастья здесь, на земле: никого не обманывают. Разговор: — Вильгельм — ему теперь плохо. — Чем же плохо, все победы да победы, ему теперь хорошо. — Ну что же? — победа победой... разные победы бывают, ему от этой победы плохо. — Потому плохо, что дружбе изменил. /~ Во всей силе показывается немецкий механизм и / беспомощная русская первобытная удаль. Чтобы разбить | их, нужно в корне измениться, во всяком случае, нельзя \ же с голой дубиной идти. Поменьше теплоты бы, да \ побольше рассудка. Мать, как вдова, обреченная на деревенскую жизнь и кормежку детей, приняла этот долг, не любя вообще долга. Мало-помалу ограда ее усадьбы стала оградою ее вдовства, а за оградой лежала свободная и прекрасная жизнь. Ей даже казалось, что у тех людей нет мелочей жизни. Она при поездке в «мир» будто на луг выходила, радостная, преображенная. С каким интересом смотрела вокруг себя, замечала все мелочи, и все они имели свой смысл и судьбу. Между тем везде было одинаково. Это ее сохраненная неизжитая жизнь светила. Каждый даровитый писатель окружен слоем какой-то ему только присущей атмосферы — обаятельной лжи. И можно себе представить «честного» человека, который ненавидит эту ложь: таков И. Н. Игнатов, по существу своему враг искусства, но ставший критиком, таких много честных критиков. Горький, Чуковский, Ремизов, Розанов, Сологуб — все это черезвычайно обаятельные и глубоко «лживые» люди (не в суд или осуждение, а по природе таланта). Так что правда бездарна, а ложь всегда талантлива. Меня занимает сейчас «ложь» Горького. Например, Розанов - 180 тот сознает необходимость этой лжи, стоит на ней, РГО называют циником. А Горький не сознает, верит в ою ложь, и его признают за святого. Положим, святые, с к я поэты, существа тоже лживые, действуют тоже йманом. Сумма всего этого обмана называется религией и искусством. Сумма той бездарной правды — наукой. Но чяание опять-таки талантливо, хотя и не лживо, знание есть вечный памятник войны между талантливой ложью /мистика) и бездарной правдой (рационализм). Много ли нужно дарованья, чтобы стоять на 2Х 2=4, и сколько дарованья нужно, чтобы представить людям 2X2 как 5. Тины 2X2=4: Голованов, Игнатов, «Русские Ведомости», Венгеров и проч. (мосты, немецкие военные операции, учебники, «общественность»). Типы 2Х 2=5: Кукарин, розанов. Умрите и будете знать. Смерть зайчика: красный зверь, туманы, сила рассказа в описании судорог и др. признаков конца и следующий затем момент преображения: у зайца та же самая фигура, глаза, всё, как живое, но что-то другое еще, отчего красный зверь испугался {красный зверь — лисица). Очень интересно раскусить Горького: что, если за Серафимом скрывается мелкое непобежденное самолюбие? И серафимство — самообман. Как писатель он равен только Левитову, а поклонники превозносят до Толстого — сознает ли он это? Его «Детство» — произведение монотонное, хотя и прекрасно написанное, в нем весь пейзаж по земле и нет вовсе неба. В сравнении с Толстовским «Детством» так: вертится крыло ветряной мельницы, то земли захватит зеленой, то синего неба — Толстой. А у Горького мельница вертится на вертикальной оси, как молотильный привод, не поднимаясь от земли. Написано прекрасно, а целых шестьдесят страниц не мог дочитать. Перевешивает обстановка, а не личность, и деревянит читателя. 20 Июля. Ильин день. Как и прошлый год, в это время сквозь темные ветви сосен просвечивали, как песок пустыни, поля созревших колосьев и младенчески чистые льны, и слышится стрекотанье кузнечиков, и гремят последние грозы, и жалится северный свет в чаянии близкой осени. 181 Матери дома нет, по лестнице бегут, кричат: — Царя убили! Нянька причитывает: — Пойдут теперь мужики к господам с топорами Поднимаются вопросы о примирении правительства и общества, о признании обществом государственного долга и правительством общественных начинаний. Столько пришлось пережить, что как посмотришь на себя тех времен до войны, до революции — не я, а бедное дитя блуждает там где-то в мареве. Как это ни странно, но именно теперь, во время великих событий, наступило время ценнейших интимных признаний: регистрация событий при нынешних средствах общения сделается механически сама собой, нынешний летописец освобождается от этой работы, участвуя в событиях или озираясь на них, он может быть занят исключительно личной судьбой. Как эта личная судьба совпадет с общей судьбой? Непременно совпадет. Вот у меня сейчас не хватает чернил, я посылаю в лавочку свою чернильницу налить ее за копейку (так это у нас водится), ко мне возвращается пустая чернильница: — Лавочник велит сказать, что теперь налить чернильницу стоит пятачок. — Почему же? — Война! все вздорожало... Ложь, это ложь о чернилах, но я сделать ничего не могу и пишу теперь свои признания дорогими чернилами... Соблазняло порвать с миром, погрязшим во лжи, но не уйти, а перевернуть его на новый лад: пусть будет государство, но это совсем не такое государство, как теперь, это «государство будущего». Может быть, потому и государство будущего, что за ним скрывается женщина будущего? Очень может быть. Остается сделать еще одно последнее усилие воли и мысли, и я буду с ними: я уже буду не «я», а «мы», и потом совершится мировая катастрофа, и государство будет «мы». Но где-то в темной задней душе шевелится сомнение, например, вдруг является вопрос о флоте, как же быть, ведь флот нужен, флот необходим для государства? Товарищи смеются: «Какого государства, старого, буржуазного?» И вдруг с поразительной ясностью, очевидностью оказывается ненужность флота... раз мировая катастрофа, то какой же флот, в этом государстве флота не будет. 182 \f лькают какие-то огни в глазах, и далекий из детства пос старушки: — Вот как загорится земля... Г Гляжу в темное окно, и вот она загорается, загорается... Мировая катастрофа, я с вами! Но если не катастрофа, если не сразу со всем светом яздедаться, то какая же может быть речь об отказе средств на государственную оборону, если я живу в нынешнем государстве, пользуясь им, то как же я откажусь от него... 25 Июля. Ну вот и узнали большую часть правды и... ничего. Сколько раз твердили, что правда одолевает ложь, и все это знают от колыбели, но все-таки к этому известному нужен какой-то плюс сегодняшнего дня, чтобы это имело какое-нибудь значение. Вот мы в глуши прочли речи депутатов первого дня, впечатление ошеломляющее, великий пост закончился, пироги на столе — кушайте! Ну и что же? Теперь крестьяне напряженно работают на пашнях, на полях, газетные известия к ним доходят позднее, я иду рассказать им о Думе первый, я хочу сделать от себя опыт: какое впечатление производит правда на этот народ, что останется после правды. В дни юности, такой далекой по сложности удаленных от нашего века переживаний, мы считали за народ мужика и придавали необыкновенное значение его словам. Такой «подход» к народу — остаток крепостных времен, когда личность исчезала за сословием «мужик»,— ныне потерял всякое значение, и обману такого подхода никто не поверит теперь. Я не могу себе представить группу из десяти, двадцати человек на лугу или в поле, среди которой не нашелся бы один, разбивающий своим выступлением всю иллюзию мужицкого сословия. А где один, там и два, смотришь, а вокруг все чрезвычайно разнообразные люди. Нет, народ не мужик, но я все-таки иду к мужикам, исключительно потому, что газета к ним не дошла, и я принесу впечатление не с мужицкой, а с девственной почвы. Косцы сидят, завтракают под тенью своих телег. — Хлеб да соль! — Милости просим. Жизнь как везде: страдание не так выглядит, как его представляют. Новая черта: дружная Россия (в тылу, как 183 на позициях — раньше пропасть между. тем и другим) Один рассказывает {1 нрзб.}: 19-го сына взяли Нд позицию. Другой (1 нрзб.}, третий... Равновесие между трудом и знанием: ценою этого нужного труда достигается равновесие между знанием и трудом. Мало того, чтобы хотеть и действовать, нужно еще ясно видеть то, чего хочешь. Если же видишь не ясно, то будет погоня за призраком (Дон-Кихот). Материальные ценности легче видеть, чем духовные но на них надо учиться видеть точно. Густой момент жизни: в этот момент люди обыкновенно пугаются идеального мира и хватаются за какой-нибудь обломок, плывут на этом обломке, привыкают к нему я считают, что так это и есть и быть должно и такова жизнь. Большинство людей смутно сознает какую-то единую идею жизни, но, чувствуя слабость свою постигнуть ее, за что-то хватаются, совсем за другое, и так живут как бы испуганно. 25 Июля. Женские споры: мужчина принимает общее, как общее, а женщина неразлагаемое элементарное общее хочет разложить, свести на личное, получается спор идеи или факта научного с инстинктом. «В Смоленской губернии земля скверная, а у нас в Орловской хорошая».— «Нет, у нас живут хорошо, куда лучше вашего!» — «Да я не говорю о том, как живут, а о географии, что у нас здесь чернозем, а в Смоленской песок и болота»,— «Хуже ваших мест я не видала, убирают поля нерадиво, а у нас по десяти коров держат». И т. д., нелепый спор. Потому что у нее в душе сидит заноза: это счет лично со мной, я человек образованный, по ее мнению, я от этого не лучше ее, необразованной, у меня имение, у нее надел, но она представляет себе жизнь лучшую на наделе, чем в имении, и от всего этого выходит, что география попирается: Смоленские болота оказываются лучше Орловского чернозема. 1 Августа. Учебник Иловайского, а может быть, мораль Дунички, а может быть, мораль всей учебы'сложили в моем представлении историю как действие абсолютно правых и абсолютно неправых (злых) существ. Что те и другие борющиеся силы могут быть правы — этому никто учил- Может быть, этому воспитанию способствовала Н я гимназическая система, где в воспитателях мы видели вс Система воспитания будущих сектантов и {1 нрзб.} анархистов (чиновников). Отцеубийство: в трактире лошадник хочет убить отца: не дает свободы. Интеллигент тоже во имя свободы убивает отчее, быт. (Родичев, дворянин, объединяется с Игнатовым купцом.) В сущности, они быт не разбивают, а примешивают в него нечто небытовое, что это? Свобода? До в сущности, быт вовсе не умирает, а только надевает фраки и страусовые перья. 5 Августа. После чтения газет снился страшный сон о красном быке с ободранной шкурой, как он ринулся, а гигант-человек подошел — тюк из пистолета, воткнул что-то в рану, бык пошатнулся и упал. Утром разгадываем: бык — Россия, иалач — тевтон. И Бог с ней, с Ковной, и даже Петербургом — только бы не такое заседание Думы! Легенды о внутреннем немце. Взятие Ковны. Ну и взяли, и возьмут Ригу, Петербург, все равно целы будем — велика Россия! И конца не видим шествия немцев, потому что только теперь поняли, что это за сила, какой это простейший организм, включающий в себя мыслящую и все чувствующую клеточку. Вспоминается пережитое на войне: вступление в сферу этого гигантского организма и встречи с клеточками: сестра Мара, заблудившийся ветеринар; {1 нрзб.} заведующий хозяйственной частью и сестра, ксендз, польская женщина и проч. Внутренний немец. Сначала он был на фронте, потом в людях с немецкими фамилиями, потом в купцах, и, наконец, говорят: — Ты думал, внутренний немец на стороне, а он с тобой за одним столом сидит, одною ложкою ест. После этого немец должен выйти наружу. Стал припоминать расположение комнат в квартире своего детства, неожиданно все ясно припомнилось, и столовая, и винтовая лестница вверх, и зал, а о гостиной вышло сомнение: эта гостиная, кажется, из «Войны и Мира», нет, из «Анны Карениной» — или это комната* Татьяны, где Онегин объясняется в любви, а вот кресло... 185 на этом кресле объясняется в любви — кто? Саша с Наташей, значит, это наша гостиная, а я читал многие романы мысленно помещая героев в нашу гостиную. Когда взяли Варшаву, в народе говорили и спрашивали меня не раз: — Варшаву взяли, а, слышно, опять мы ее отбили, верно? Точно так же и о Ковне говорят: будто бы мы ее опять взяли. Так же было и о Львове, и о Перемышле. Создается какое-то впечатление воскресения в третий день по писанию. Старик в 90 лет рассказывает с яркостью очевидца, как заманивали француза и как потом гнали его. Война — печать на память народную. Старики — дети. Француза заманивали, и, кажется, теперь немца заманивают так же, «тем же способом». Война — это возвращение людей к идеалу пяти заповедей Моисея. Кажется, мы уже давно перешли эти заповеди, их детское содержание, и вот опять «Не укради» становится неразрешимой проблемой. Война — возвращение на ступень бесконечно удаленного даже от пяти заповедей: «Не убий» — небесный недостижимый идеал. Зато возвращается нравственность животного мира: почитание начальника, верность, дружба. Лучшее, родовое, как устоявшиеся сливки, остается при армии, тыл живет весь в недостижимости идеалов заповедей. Христианские заповеди и заповеди Моисея стали голыми формулами, война дает им содержание, и формулы становятся живыми... («Смертию смерть»), Детство. Елецкие чудаки: в них избыток чего-то, не покрывающийся делом, Ельцом, и потому они чудаки: костюмы, еда и проч. Получка газет 14 Августа. Сентиментальность германского канцлера Бетман-Гольвега (начало войны). Германская шрапнель разбивает оковы русского народа (Ллойд-Джордж): черта еврейской оседлости, казенка, свобода слова, подоходный налог. Угроза прижать русскую армию к Пинским болотам. Россия в критическом положении. Едут беженцы из Риги, рассказывают о запустении города (как Тарнополь, Львов: то, что видел в Галиции у нас теперь). Слух об укреплении Ст. Руссы (!), ° 186 Солецкой дороги, о проведении линии через Песочки. Везде ожидают немца, хотя, в конце концов, РПЯТ в победу. Это вышла у нас только «Захмычка» в снарядах. 23 Августа. Социалисты потому не любят «того света» / е. вечного, неизменного, абсолютного закона гармонии), что целиком заняты делом: деловая сторона жизни (устройство людей) им заслоняет неделовую (мечтательную) сторону. Но не церковь и социализм — две противоположности, а социализм и оккультизм. Как на море время от времени морякам нужно бывает определиться среди водного необозреваемого пространства, так и в наше время на земле переселяющимся из губернии в губернию народам нужно тоже куда-нибудь определить себя: долгота и широта — пределы морские, родня — пределы людей, потерявших в государстве место своего постоянного пребывания. Кто самый несчастный? у кого нет родни, или же она осталась за общим пределом своего государства — за границей. Вспоминают родных, о которых в другое время совсем и не думали, и те, в свою очередь, от этого родства давным-давно отказались. «Накормить, одеть, обогреть» — стало высшей добродетелью, и поесть, отдохнуть стало часто конечным желанием. По образу жизни люди возвращаются к народам кочующим, по идеалам нравственности — к пяти заповедям Моисея. И то, что каждый из них в своей отдельности бессилен накормить и пригреть эти массы бегущих людей, эта очевидная недостижимость для каждого идеалов библейских заповедей больше всего показывает, что дух наш возвратился к вопросам первобытных времен. В этом вопросе переселения народностей желанными людьми являются не сестры и братья милосердия, а обыкновенные братья и сестры, тетки, дяди, бабушки и дедушки, словом,— родня. И счастлив тот, кто в этом возвращении к земному видит для себя высшую школу смирения духа и вновь учится и учит людей выполнять обыкновеппые заповеди жизни земной. Я встретил в гостинице прислуживающего какого-то безродного старика-латыша. Он рассказал мне, что он весь тУт^ и больше у него нет ничего и никого. Он единственный среди массы этих бегущих людей был вполне счастлив: емУ терять нечего, он и теперь в своей обыкновенной стихии. Бритый, с торчащими сединами, сморщенный, 187 ласковый старик появлением своим принес все лучшее что встречал я, казалось мне, только среди русских людей' Но видом своим и языком он был не русский. Странная стихия шевелится в душе, когда встречаешь в иностранце то, что раньше считалось в тайне души только цветком родной земли: как будто земля эта становится не твердой застывшей массой, а подвижной и свободной словно вышел на берег беспредельного моря: позади в очертаниях помертвевшей неизвестной земли воспитавшее меня прошлое, впереди живое будущее, море, океан соединяющий все земли, все государства и все народности... И кажется, что назад (4 нрзб.) как лед, но лед растает скоро и будет живая вода. Народ, простой народ у земли так настроен, что подложи только огоньку, укажи ему, где немец, и он пойдет немца бить — чего же больше для успеха в нашей победе? Нужно только устроить и направить эту силу. Об устройстве мы каждый день читаем газеты. Надеясь, мы забываем, что пишется больше о том, что нужно сделать, а не то, что есть. Я был поражен, окунувшись после долгого деревенского житья в интересы и настроения губернского города. Я думал, что уж если даже Сологуб написал: Благословенные ноля и нивы И благостные кооперативы, то как же на деле-то в глубине России, а на деле оказывается все та же вековая тишина. В январе этого года в Новгороде бухгалтер епархиального свечного завода с товарищами задумал основать потребительское общество «Пчела». В одно из первых собраний на частной квартире общество это было арестовано на несколько часов и выпущено со строгим наказом не заниматься больше «Пчелой». На днях, прочитав в газетах о «благостных кооперативах», один из участников общества идет к приятелю: — Не сходить ли к губернатору, может, теперь разрешит «Пчелу»? — А что же, сходи,— отвечает приятель,— нынче будто стало свободнее: говорят в Думе, пишут: развязали рот человечеству. Губернатор разрешил, и «Пчела» теперь объявляет оо организационном собрании. И только, больше ничего и нет из общественного в губернском, городе в исторические дни: строится кинематограф и пр. 188 Но если выкинуть из головы мысль о том, что нужно ать в смотреть только на то, как история отражается жизни губернского города: отражается, отражается! а стою перед большим черным шаром, изображающим мсячелетие России, мимо св. Софии проносятся громадные грузовики, военные автомобили, в толпе гуляющих там и тут виднеются красные шапочки каких-то иностранных военных, похожих на студентов. В глубине души по своему природному воспитанию я признаю только русских солдат и, пожалуй, немецких. Вот сказываются народные взгляды на солдатчину как на отречение. Солдат — это целая заключенная необходимая вечность. И вид его совсем особенный: как из чугуна вылепленная фигура, вылили, включили, оставили, и она ходит. А эти иностранные солдаты идут просто, как мы, честь отдают просто, будто кланяются знакомым. — Француз, француз! — говорят в толпе. И чего только не рассказывают, чего только не выдумывают о причинах появления французов в Новгороде. — Правда, что вы француз? — спрашиваем. — Мы русские с французского фронта,— отвечают они. Русские с французского фронта вливаются в толпу губернского города, знакомятся, беседуют, разъясняют положение дела. Я выбираю себе одного француза, знакомлюсь, и через несколько минут мы на фронте и не где-нибудь на французском, а просто на фронте против немцев. Я слышу уже где-то восклицания губернских людей: — Так вот оно что: и у них тоже не хватило снарядов! Да и там тоже ворчали в тылу, почему французские и английские военные не наступают. Француженки заявили Жоффру, что, если так, они требуют мужей к себе. Жоффр им, конечно, любезно и обстоятельно разъяснил, в чем дело. — И у них не хватает снарядов! — воскликнули в толпе. Русских застала война в Париже. Сообщение с Россией было не налажено, решили отбывать войну у французов, воевали, но больше работали по (7 нрзб.} делу, много ра-оотали и много перебили: из девятисот остались и возвратились теперь только четыреста пятьдесят. Возвращаются с некоторой обидой: их назначили не в ряды француз-СКих солдат, а в особые иностранные легионы и отношение к этому легиону было особенное. Под конец предла-гали всем в любые батальоны. 189 Весть о смене верховного командования достигла Меня через лавочника: Карпов догнал, рассказал и спрашивал: — Что же теперь будет, что же теперь будет? Не верилось, казалось невозможным устранение Ивана-Царевича, но невозможное совершилось — и царь принял командование. — Царь-то ничего, да вот сподручники! — говорят серые мужики. Карпов все знает уже: — Да, его дело пошатнулось уж с Перемышля и что же: как справедливый человек он хорош, а как военный видное дело, не мог немца убрать. Не миновать чистки! И потом.., что потом? потом утвердить настоящую власть, прямую и единственную и короткую... что там суды, разная проволочка, все это пустяки, и думаю, эти разноголо-сия тоже все пустяки, один разговор и проволочка, а власть тут должна быть решительная, скорая. — Какая же власть? — Административная власть! — Чиновники, помещики не понимают, что делают, не время теперь спорить, нужно понимать момент общий и подчиняться ему. Глупые, не понимают, что все ихнее к ним вернется, перейдет время, и опять будет власть у них, народ же не может властью распоряжаться. Идея правительства общественного доверия в скорое время сделается всенародной идеей: мужики это поймут, как приближение народа к царю. Вопрос лишь в том, успеют ли это сделать до всеобщей разрухи. Каждая птица, каждое животное в природе есть завершение окружающей ее среды. «Рассказы о природе» надо написать, исходя из этого. Дупель должен рассказать нам о кочковатых лугах, коростель о речных поймах с высокими осоками: как он шагает мышью; время года, дня, близость или отдаленность от людей. {Купить Бре-ма, Мензбира, Аксакова). Министерство общественного доверия, или ответственное министерство в простом народе теперь называются просто «Ответственность». Все разговоры о причинах наших неудач и о будущем нашем заключаются. «одно слово, нужна Ответственность». Понятие, выработанное парламентской историей й 190 нанесенное теперь — ответственность,— у нас из недр П^ гтого народа вызвало широкий отклик совести. п$ Я спрашиваю Разных крестьян, с которыми мне при-тся встречаться, как они понимают эту ответствен-х ть- Кто должен отвечать и перед кем? Ясно, перед кем, перед народом, но кто отвечает, на то получается, смотря по кругозору судящего, разный ет: Т0 хищники-купцы, то люди, взявшие в свои руки власть, то прямо называется какое-нибудь по имени лицо, больше всех виноватое, и в заключение рекомендуется ему прямо отрубить голову. Это страшный суд начинается. Народная душа теперь, как лесная низина, наполняется водой и всё отражая... Смотришь на людей, как они кувыркаются, Господи ты, Боже мой! колесом, колесом, ноги вверх, руки вниз, руки вверх, ноги вниз и опять... колесом живет человек! И вдруг, смотришь, один остановился, на ноги встал и пошел на ногах вперед, все вперед. Жили-были два брата, один брат трудился, другой достигал звания. Иногда встречаешь радостное и говоришь: «Это у нас только это, а везде, на всем свете то же бывает. Радость о своем — это чувство земли, а радость, что везде так,— это чувство океана. Знакомое, обыкновенное местечко в лесу каким покажется, если, блуждая, |^идешь к нему и его узнаешь. Это значит, что привычка разбита и удалось посмотреть на местечко с другой, неведомой стороны. Так мы, живя, изживаем себя, а кажется, будто виновата обстановка. Вовремя надо уметь покидать старое, любя старое, вечно бросать его и переходить к новому. Начало чего-то. Всякий из нас, кто пережил события 1905 года и переживает войну, относится к своей прежней жизни, за рубежом 1905 года, как старый дедушка, и только оттого, что внуков нет, внуки — сами дедушки, не Рассказывается эпическая повесть о тех давнопрошедших временах. 191 3 Сентября. Люди будущего — материалисты по мир0 созерцанию и лично — идеалисты. Люди прошлого -J идеалисты и лично — материалисты. Сентябрь для сентября очень сохранился и будто август выглядит, но летят, уже непрерывно летят, перелетывают листья березы. Осеннее небо, усеянное звездами, такой вечный покой и особенно здесь, в деревне, где каждый день раньше а раньше засыпает деревня. Поля пустеют, по мере этого короче дни и раньше спать ложатся в деревне, зато ярче звезды на небе. Выйдешь на крылечко — такой покой! и вдруг падучая звезда, обрезано все небо на два полунеба, метеор, мчащийся во вселенной, коснулся нашей атмосферы и открыл нам каким сумасшедшим движением дается этот деревенский покой. Моя старинная мечта заняться как-то особенно, по-своему, географией, вообще природоведением, одухотворить эти науки, насильно втиснутые в законы одной причинности. 5 Сентября. Вчера получены газеты от 3 сентября с объявленным решением правительства распустить Думу, но еще нет известий самого роспуска, о самом роспуске знает Василий (телячий дух): — Что же это такое, правду сказали, а ее распустили; не надо правды! Вот когда наконец подступил «внутренний немец» к нашему внутреннему фронту. Теперь уже ясно каждому видно, что их византийские одежды, только одежды, показывают немецкую нашу внутреннюю душу. Возмущение, впрочем, происходит от сохранившейся надежды на покой, что, мол, все как-нибудь обойдется так, постепенно. Как только эта надежда разбивается до конца, это, хотя и не видно отсюда горизонта, дело будущего становится виднее. Беженцы, проникающие во все поры жизни нашего города, мне представляются ветвистыми кореньями какого-то растения. 192 ТТелые поколения нашей интеллигенции воспитались яароде, мужике не требовательном, а несчастном, смиренном рабе Божием: Всю тебя, земля родная, * В рабском виде Царь Небесный Исходил, благословляя. Так чувствует себя у нас всякий, нисходя до помо- , ши к народному страданию. А вот являются беженцы заявляют свои права, совсем не похожие на наше сми-пение. Не хотят работать {1 нрзб.}. Недавно я выслушивал на вокзале рассуждения нашего предводителя дворянства: он мне доказывал необходимость установления твердой власти по следующим причинам: поток беженцев никак остановить нельзя, а направить его можно, только их обезличивая... Как раз в это время подходит какой-то беженец, довольно прилично одетый, и заявляет: — Разрешите мне остановиться в Брянске. — Ваше назначение... — Пенза... а там никого нет, а в Брянске мой брат. Предводитель дворянства смешался и сказал: — Вы должны подчиниться обществу, если все так будут... — Но ведь тут мой брат, отправлять меня в Пензу, да это даже нерационально... — Рационально, — сказал предводитель дворянства. Петроград и Петербург. В комнате холодно: хозяева судятся за дрова. Холодно, как бывало в Львове. Соседи пришли просить хлеба белого. — А у вас нет ля черного? — Черный есть, мы вам дадим. Не нужно ли сахару? — Фунтик ссудите... На улице перед чайным магазином исключительная очередь, как бывало, перед праздником в казенках. Приезжий из провинции купец так и подумал было, что казенку открыли, и, осклабясь, осведомился. Разговоры о том, куда уезжать, когда уезжать, слухи о голоде. Вечером приходит прислуга, рассказывает, аэроплан бросил бомбу, попала бомба в баню и побила 400 ратников 2-го разряда. Глупости, а посматривают {1 нрзб.} и прислушиваются. Вместо прежних стройных войск на улицах {1 нрзб.} только ратники 2-го разряда, какие-то мальчишки и что-то °РУт. — Это что! — разговариваем мы с Сергеем Петрови-Чем,— а вот когда настанет такое время, что вы пойдете 7 М. м. Пришвин ' 193 ™1ИИ^^^^^ вон то бревно на Неве ловить, а я пилу искать, и где-т в другом месте новые люди будут закладывать новый г0 род для новой жизни... Не хватает разменной монеты, очень похоже на Львов и корреспонденции писать некуда, разве только в старый Петербург из Петрограда покойникам, что за это короткое время осыпались, как желтая листва после осеннего мороза: «Милые покойники, мы, поколение, следующее за вами, в глубине души вашим покоем живем, наши надежды на мир, на победу, на хорошее правительство -— надежды людей, мечтающих о покое. А не нужно этого пусть уж больше и больше разрушается до последнего часа, когда молодежь будет строить новый град...» Беженцы. «Куда же их девать? ведь они тоже наши». Приехал дьякон, семью потерял, приехала школа а половина учеников потерялась... Беженцы наводят на такие мысли... но обратные тем, фронтовым: там ощущение врага создает какую-то дымовую завесу на трудящийся народ, здесь создается завеса на фронт враждующих народов, и ясно до очевидности, что их интересы противоположны государственным. Возле беженцев — социальное дело, на фронте — государственное. Чем больше этих бегущих мирных людей, чем дальше в глубь война, тем ближе мир. Мне хотелось подарить знакомым маленькую пальму, захожу в большой цветочный магазин, теперь почти пустой (цветы получали из Бельгии),— всего две пальмы, одна большая в 60 рублей, другая маленькая, в четыре рубля. Я ворчу, а хозяин говорит: теперь время такое, что сахар дарят, а вы покупаете пальму. Я послушал совета и в следующую мою поездку в Петербург привез из деревни голову сахара, и был настоящий фурор у знакомых: — целую голову, да где же я достал ее, вот чудо-то! Появились женщины-кондукторы на трамваях в полной форме, а на голове платочки. Появились на железных дорогах женщины в погонах. Женскому делу предстоит в близком времени большое поприще. Опять Распутин! Все говорят, будто он Думу распустил. Государь уже решил было поручить Кривошеину организовать из общественных деятелей министерство, как вдруг переменил решение и назначил Горемыкина. Это будто бы Распутин отговорил. Опасаются, что он теперь 194 явке и не подкуплен ли немцами, не сговорит ли царя В СТепаратному миру. Вспомнишь только, что слышал за К ну неделю здесь — и ужаснешься жизни петербургско- ОД человека: в неделю на месяц постареешь... , Встречаемся с Разумником, не вид-ели всего неделю друг ДРУга> и сколько есть о чем поговорить, сколько воды утекло за эту неделю, будто часовая пружина сорвалась , с безумной скоростью затикали часы. Не будь привыч-й хвататься за старое — как бы мог жить теперь человек! Будто с Перемышля начал по ночам вертеть столики, а днем кормить голубей... обрадовался, говорят, что освободили. Так ли? А ведь это у народа Иван-Царевич! Спокойствие. Левые негодуют на кадетов: это Милюков будто создает спокойствие в расчете: правительство в ходе войны все равно уступит власть, так что беспокоиться нечего... Гринев у Пугачева. Горький выслушивает доклады своих «енералов» о Милюкове и фыркает: «Человечишки!» Потом о Милюкове: «Глупый человечишко!» Сидит, выслушивает, и вот-вот выговорит: «Гг-енералы!» Вокруг него старинное оружие, вывезенное из Италии, картины, книги, им накупленные, мебель, совсем будто Пугачев во дворце,— а тут же и такое почтение, такое благоговение ко всему этому «европеизму», как он называет. И во всем этом, со стороны глядя, какой-то смешной, наивный Пугачевский тон, а пойдешь с этим же Горьким грибы собирать, как он идет, большой, задумчивый, посмотрит на дорогу, засыпанную хвоями, и скажет, опираясь на свое чисто нижегородское «о». «Вот когда хвои эти обледенеют и ветер, так позванивают... чудесно!» И когда расскажет свою жизнь, как он бродил по схимникам, как стрелялся, как с одним лавочником задумал культуру в деревне насадить и как претерпел в этом и многое, многое свое русское — как естественно выходит из_ всего этого его преклонение перед «европеизмом». Излагаю нить разговора нашего: Необъяснимое: т- е- китайщина, восток, где жизнь не ценится {примеры необъяснимого: гвоздь в затылок убитого и многое такое 195 знакомое нам «не для чего», «круг», «загадочность», «бе выхода», «непонятное», «достоевщина»). Выход из необъ яснимого — Италия! (у Рязановского: — Эллада), вообще признание ценности жизни. Не богоборство, а просто покончил с БОГОМ: как и Легкобытов: пуп отрезали человечеству от Бога Старец из ямы спросил Максима, как шел и проч а потом начал спрашивать о брате своем и так сказал' это вот брат его в эту яму посадил. Что это за яма? — несчастие, и Бог, и злоба к человеку — вот откуда необъяснимое, выход из которого — к человечеству (в радость, в жизнь, в Европу). Мое заключение: — Прометеева борьба кончается Христом. Пугачев отвечает: — Да, это признает немецкая философия: ничего, остроумные люди, ничего... Горький начинает примеры приводить из своей жизни, доказывая, что он не в борьбе, а просто «покончил». Я не могу ничего возразить, потому что то «немецкая теория», а это жизнь, это факт, и к этому новому факту (жизнь состоит в новизне фактов) надо прибавить новый действительный, а не мертвый факт. Почему этим живым людям и ненавистны Мережковские: эти живут, а те строят теории, эти рождают жизнь, те певчие, воспевают ее, эти всегда стоят как бы у конца и мучительно дожидаются продолжения, у тех во всякое время и на все, как брызги, слетает ответ. — Не умеют сказать: «Не знаю!» — вот главное обвинение Горького Мережковскому. Такие люди, как Горький, открывают давно открытое, давно сказанное, они думают, что открывают, но они только находят что-то уже сотворенное и находку свою действительно открывают толпе. У Горького Лука, вероятно, представляет из себя проповедника Христа-утешителя. В нем Горький изображает свое собственное сомнение в такой личности: чем он силен? обманом. Мне Горький говорил: — Схимник говорит общими словами, обыкновенные вещи говорит, какой-нибудь купец уйдет от него, вспоминает, что он сказал, и видит 196 s новенное, что и он не глупее, а вот почему-то он °ob а мы не можем, почему? Камень-правда. Среди поля камень лежит большой, и нет от этого камня пользы никому, и все на камень СТ т'см°тРят и не знают> как взять его' кУДа Деть, пьяный Э от натыкается и ругается, трезвый отвертывается и И Дс11 входит, всем надоел камень, и никто взять его не мо- так вот и правда эта. Лично многие из нас пережили свое разрушение града I, спасаясь на каком-нибудь жалком бревне, голо- •тали, озирались по сторонам, вскакивая на задние лапки и'повертывая мордочку по сторонам на видимое всем разрушение городов, земель, бегство сотен тысяч людей, потерявших кров, удушливые газы, бронированные автомобили и мечущие бомбы крылатые моторы, — это все ново. Мы переживали жизнь в глубину, теперь переживаем в ширину. В деревне. Сахар. Отсутствие сахара создает настоящую революцию: как радостно переносило население запрещение водки и как тягостно это отсутствие сахара. Как понятие немца-врага расширялось и, расширяясь, дошло до понятия внутреннего немца, как и формула «Всё для армии» потеряла прежнее значение, когда армия стала создаваться из ратников 2-го разряда — людей, никогда не бывавших в строю. 25 Сентября. День раздела. В воскресенье 20-го приехал в Хрущеве. Автобиографическое. С некоторого времени я почувствовал, будто за мною следит кто-то, и ни одно движение мое не пропадает бесследно, ни одно движение, ни один человек не пропадает и влечет за собой иногда громадные последствия, так.... мечта жизни... Осыпались старьте люди за время войны, как осенью желтые листья на старых дубах... * Толстого главное хорошее в творчестве — способность лепить людей из чего-то живого, читая, вы постоянно чувствуете под собою безликую стихию (как это на-ывают) или, что ли, подпочву, из которой по воле творца егко и свободно возникают, проходят, исчезая куда-то, лица людей. 197 Всё недаром! Какая масса людей проходит даром, как тени, и каже ся, все это ненастоящие, неинтересные люди, межгт тем в действительности все они настоящие, все интепе ные: стоит только попасть с любым из них на одну тропик ку, как откроется неизбежно их природа в ужасающей силе, и тогда понимаешь действительность, равно как глядя на мелькнувшую падучую звезду, догадываешься d действительной мчащейся, природе неба, а не спокойной как кажется. ' Антихрист. У мужика под Николой висит Вильгельм — антихрист, и мужик говорит: «Если ого все под Николу повесят, то сила в нем пропадет». Беженцы,— Третий донъ не ел! Не врут — для вранья тоже нужен досуг. Рвет в окно. В урыльнике варят картошку. Тут варят, а там гадят. Причина потерь родных: пошли за дровами, а поезд ушел. Не будь своего, так все бы мертвые приехали. Тут же в поезде умирают и каждый день рождаются. Духовная помощь. Крестник. Случайная встреча матери с сыном. Костры к вечеру разгораются, холоднее, говор, как в зимних ульях. Человек с трубочкой: ему все равно — куда-то ведут, куда? Вся масса не знает, куда, зачем, что. Тут, но мнению Бехтеева, нужна власть, которая и должна определить все, нужно обезличить массу. Подходит человек, имеющий направление в Борисоглебск, а ему нужно в Царицын — там у него родственники, нет, пусть едет в Борисоглебск. Город богатый возле — прошлый год, когда прибывали раненые, и нынешний, когда явились беженцы. По всем признакам видна готовность населения жертвовать (приносят хлеб, подносят баранки), нужна только организация власти. Движение такое, что сделать ничего нельзя, но возможно только непосредственно хвататься за нужду: кусочек сахару, поданный ребенку, и кусочек власти. Сестры жизни обходят вагон: сколько детей? восемь! восемь кусков, щепотка чаю. Достали молока... Пользуются воинским питательным пунктом, а если приходит воинский поезд, то вся машина останавливается, билетики хранятся до следующего питательного пункта, при опросах: «У вас нет билетика?» —говорят: «Есть», а с тем билетиком не дают здесь пищи. 198 Движение Елец — Гродно — Пенза — где-нибудь заби-са и направление изменяют — где искать родных? !п комитете юридической помощи населению: беженец пел определять в приют чужого ребенка, пока^опреде-П° эшелон ушел, и, в конце концов, он остался с чужим Л тгьчиком на руках, а своя семья неизвестно где. С 24 августа — 24 сентября 100 тысяч беженцев, ия 10 тыс. дамы, наверно, накормили. Болгария объяви л а войну Сербии. Война рлерь и все, связанное с войной, до того глубоко проникло в жизнь, до того стало обыкновенно и всем знакомо, что или изображения этого нужно воображать себе читателя где-нибудь на другой планете. Мне кажется, наиболее занятным и даже фантастическим показалось бы теперь изображение жизни где-нибудь самой мирной, самой обыкновенной в прежнем довоенном роде. Вот аллея старого парка именья, где я часто раньше бывал, вот по озими пробитая крестьянами тропа, лошади на зеленях, листья замерзающего хрена, голые деревья дубов, лип и как бы весенняя нежная зелень каких-то деревьев вдалеке: зелень сирени, зелень немногих сохранившихся листьев — желтые все облетели и остались зеленые, редкая зелень от редины своей кажется нежно-весенней зеленью, а пруд, как зеркало, и пущенный по нем камешек звенит и свистит, как стаи пролетающих весенних пташек. Вот-вот грянет крепкая зима. И бродил но старинному саду, бычок, увидев меня, пошел за мной, и все шел, шел, привык ко мне, станет на секунду, скусит травы, и опять за мной, мы подошли к застывшему пруду в лесу, забавлялись звенящими камешками, и так прошел первый день нового собственника. Кричат размножившиеся утки, гремят по мерзлому телеги: мужики везут в город картошку, мужик задавлен картошкой.— Ской далече? (сколь). Гололедица. Замерзает земля, может быть, не удастся вспахать и придется сеять весной овес по пожару. Иван Михайлович о картошке: — Что делать? Из-за картошки невозможно продать рожь и овес, невозможно достать никакую подводу: задавлен мужик картошкой. Старик Валуйский знает моего отца, деда и прадеда, а я даже отца своего не помню. водку запретили — помощь, когда сахар запретили — обдирали. Мой вопрос: кроме общих причин расстройства движр ния, какие специальные причины задержки лродукто сельскохозяйственного производства на местах? Ответ-первая причина — опоздание уборки урожая вследствие дождей на целых полтора месяца, так что теперь мужики заняты, вторая причина — цены высокие на продукты потому мужики стараются вывозить свое. Третья причина-теперь не пьют и потому заботятся о своем. Благосостоя-ние мужика увеличилось, во-первых, от прекращения пьянства, во-вторых, от высоких цен па хлеб, в-третьих от казенного пайка. Мужик стал есть: по свидетельству мучных торговцев значительно увеличился спрос на высшие сорта муки (крупчатка, первач 1-й, первач 2-й) и сильно понизился спрос на вторые сорта (серая первая и выбойка). Попробуйте теперь купить у мужика яйца! Попробуйте попросить его заехать куда-нибудь или что-нибудь подвезти. И потом требование чаев как должного. Число рабочих рук уменьшилось: Ростовцев говорил, что в аренду не взяли все его имение, но на взятую часть охотно повысили цену. Узнать: при каких же обстоятельствах ест у нас мужик теперь белый хлеб, какой это мужик. 9 Октября. Понимающих литературу так же мало, как понимающих музыку, но предметом литературы часто бывает жизнь, которой все интересуются, и потому читают и судят жизнь, воображая, что они судят литературу. 12 Октября. Львов взяли... Смерть бабушки (начало романа). По кусочку земли: да ведь из-за земли же они дерутся! Описание ее владений. Остается одна с географической картой. Изобразить невозможность для старого человека понять географическую карту. Завещание. Что-то в карте смутило ее, перепутала мысли о войне, о разделе, о сдаче в аренду... умерла. На спокойном звездном небе скатилась звезда... и стало понятно, какое огромное движение было там под этим видимым покоем тверди небесной. Осенние листья осыпались, так и старики осыпались не от вражеских пуль, а от странного невидимого (Тнрзб.) грядущего нового мира. i$ Октября. Начинаю возвращаться к себе... —Эпоха европейской заминки и торжество Вильгельма: тение европейской дипломатии с выступлением Бол- кру гарии. Никого не ругают в провинции больше кадетов, будто же нет ничего на свете кадета. Быть кадетом в нровин- ии — 9ТО почти что быть евреем. Недаром и еврейский , "опрос есть вообще грань между провинциальным прогрес- \ истом и кадетом: прогрессист по еврейскому вопросу виляет кадет признает равноправие. Конечно, разделяет и : аграрный вопрос, но все-таки не так очевидно это, не так | жизненно, как еврейский. И все-таки, мне кажется, не , так тут дело в программе, как... в чем? Я затрудняюсь / точно определить. Мне кажется, что обыватель по совести считает кадетскую программу хотя и недостижимым, но почти что святым. Когда левый выставляет свою недостижимую программу, то за то он и левый, отщепенец, человек будущего, человек не от мира сего, «передовой авангард». А кадет у нас судейский чиновник или адвокат, человек жизненный, который меряет и аршином жизненным. Скажет один о таком: — Кадет. В ответ ухмыльнется и повторит иронически: — Ка-дет! Недаром икру любит. — Что же,— спросишь,— нельзя кадету даже икрой полакомиться? — Отчего же нельзя: покупай, и кушай на здоровье, и угощай — это ничего. А у нас уж примета верная: как адвокат начал ходить к купцам и есть икру — пропащее дело. Нкру ест, а потом расписывает: мы, мол, кадеты! Словом, у нас думают так: если хочешь делать святое дело, отк ажись от икры и с нею вообще от заинтересованности личной в этой жизни, будь просто святым и не мешай другим есть икру. Зато какой бы ни был прогрессист правее кадетов, хотя бы на пол-еврейского вопроса, этот прогрессист движется: этот человек ничем, в сущности, не отличается и от самого правого, только по чему-нибудь ему так быть Удобнее. Тут главное в радостном живчике, сопутствую-Щем во всяком жизненном предприятии. Можно и на Фронте в царстве смерти делать серьезное нужное дело озле раненых и в то же время никогда не упускать из 8ИДУ радостного живчика. Так работает какой-нибудь упол-°моченный, одушевленно, плодотворно в высшей степе- 201 ни и в тяжких условиях. Вдруг он узнает, что знакомы" или родной человек, земляк назначен министром. Сей час же загорается живчик радостный, и сломя голов~ .катит уполномоченный с фронта догонять министра и nv мает об одном, как бы не опоздать к губернаторскому месту. Когда по улице с мещанскими домишками, где вечно как в ауле, пахнет навозным дымом и жалкие люди собирают с улицы шарики конского навоза для отопления своих домиков, провозят целую телегу, нагруженную хорошими жаркими белыми березовыми дровами, то кажется — не дрова, а какую-то вкусную осетрину везут. Откуда везут осетрину? Сколько зависти, сколько вздохов и проклятий вокруг, злодеем представляется владелец осетрины, если поддаться на минуту чувству жалости к этой городской бедноте. Откуда везут осетрину? Недавно я был в гостях у владельца небольшого имения, он пошел мне показывать свои гигантские садовые деревья, обреченные им на срубку. Несколько сотен этих великолепных деревьев занимали почти полторы десятины земли — роскошь, недоступная хозяину. Он решил их срубить и выгодно продать материал. Ильм идет на дорогие поделочные работы, клен то же самое, кроме того, было много в парке могучих прекрасных ясеней. Хозяин спрашивал меня, на что идут ясени. Я знаю, что они тоже идут на что-то очень дорогое, но на что — вспомнить не мог. К нам подошел ботаник, вступился в наш разговор о дорогих вещах столярного искусства, улыбнулся, и сказал: — Не время теперь об искусстве разговаривать! Мы удивились, он опять улыбнулся: — Все пойдет на дрова, ничего нет дороже дров: двадцать копеек пуд — сырые на месте, сухие — сорок копеек, этого никакое искусство не выдержит. Так оно и вышло: великолепный материал искусства пошел на дрова, на отопление —- чего бы, казалось, демократичнее? А вот теперь по мещанской улице города везут эти дрова, и люди смотрят на них, как на недоступную осетрину. Загляните теперь в тайники всякого сколько-нибудь состоятельного дома, сколько там белой муки, сахару, всякой крупы, всяких мелочей. Сегодня кто-то сказал: «Покупайте уксусную эссенцию»,— а завтра уж все покупают. Завтра нам скажут про вазелин — мы будем вазелин закупать фунтами. И так все естественно и даже демокра- 202 лиш- . цены растут с быстротой ужасающей, всякий 'Й" публь и рабочий человек с наибольшей выгодой дол-йй помещать на закупку продукта необходимого пита-^ а «Я не настолько богат,— скажет всякий бедняк,— Й бы не запасаться...» Происходит соревнование передо-коней и водовозных кляч... Николаевна: Саша, чего ты свою жену никому из нас не пока- жешь! Саша отвечал: __ Что мне показывать ее: это у меня в домике не для выставки. Потом сконфузился своего слишком резкого тона со старухой, подругой его покойной матери, и стал говорить с большой искренностью: — Ксения Николаевна, простите меня, что я вам так... семья моя, правда, сложилась случайно. Было мне очень неладно: борьба такая душевная между животным и духовным, хотелось брака святого с женщиной единственной, вечного брака, соединиться с миром, и в то же время... мне был один путь — в монахи, потому что я воображал женщину, ее не было на земле и та, за которую я принимал ее, пугалась моего высокого идеала, отказывалась. Мне хотелось уйти куда-то от людей в мир, наполненный цветами и птичьим пением, но как это сделать, я не знал, я ходил по лесам, по полям, встречал удивительные, никогда не виданные цветы, слышал чудесных птиц, все изумлялся, но не знал, как мне заключить с ними вечный союз. Однажды, в таком состоянии духа я встретил женщину молодую с красивыми глазами, грустными. Я узнал от нее, что мужа она бросила — муж ее негодяй, ребенок остался у ее матери, а она уехала, стирает белье, жнет на полях и так кормится. Мне она очень понравилась, через несколько дней мы были с ней близки, и я с изумлением спрашивал себя: откуда у меня взялось такое мнение, что это (жизнь с женщиной) вне того единственного неземного брака отвратительна и невозможна. Очередная задача: выдумать какую-нибудь форму для газетных очерков и систематизировать наблюдения. Люди реакции у нас в провинции, вернее, громадное их, держатся не принципов, а того, что в 203 как будто бы вынимал из ножен меч, то это было не-°Н ное, ненастоящее. Старая религия, отчасти как источ-ттл'я искусства, отчасти как материал для романов с М г* *j t. .^ и настоящее время является прочным: если прочно буд социалистическое, то они признают и социализм. Алексей Федорович Шереметев (предводитель дворян ства в Ливнах), шестидесятник, монархист, выводит иде^ царя из: 1) народу нужно дать, что он хочет сам, 2) Россия завоевана правительством, С н ы. Будто бы я где-то в своем новом доме, показываю гостям фотографии, а на террасе через несколько комнат под сенью старых лип сидит мать моя и возле нее мои дети. Я пошел туда, она встала, высокая, вся в черном сильная, медно-загорелая, я смотрю на нее и плачу плачу... Приближается год со дня смерти. Фронт и тыл соединяются: народ хочет разными путями немца разбить. Ошибка Шереметева: народ в своем развитии неизбежно должен пройти то же самое, что прошел интеллигент. Война. В Толстовской эпопее войны не изображена обратная сторона, изнанка войны — то, что снабжает армию, связывает армию с тылом, в чем, как черви, заводятся подрядчики всякие, живущие от войны к войне, надеждой на новую войну: такая война бывает раз в столетие, как тут не нажиться! 18 Октября. Будучи целый год вдали от столицы, я спрашивал часто себя: что делает в это время Мережковский? На него у меня была в душе надежда, потому что его я люблю как человека и уважаю как большого писателя и даже учителя. И что бы враги ни говорили о религиозно-философских собраниях, а историк отметит это искание Бога перед мировой катастрофой, как все равно простонародный летописец не упустит сказать о горевших лесах в июле 14 года и о померкнувшем от дыма солнце. Жалкое искусство нашего времени, краденое... и пр. 26 Октября. В кружке Мережковского было отношение к старой религии милостивое и даже любовное, а что 204 г* *j t. .^ и пективами ГЛу5очаиших открытии, глубочайших со-"икосновений с нар0дной душой. А в русском передовом йшестве отношение к религии действительно отрицатель-е потому что в действительности русского человека тделяет от религии ложь ее представителей. При чтении фельетона 3. Гиппиус «Без аминя». Анекдот — это «аминь», произнесенный не духовной личностью, а обществом, это общественный аминь. При чтении Гюйо. Я думаю, что при исследовании религий напрасны изыскания у первобытных народов, о которых нам, вероятно, по существу мало известно. Ны-м нешние примитивные люди из народа, если взять их в ] массе, как они едут на своих телегах на ярмарку, как на [ ярмарке торгуются, дерутся, потом едут ко всенощной ! и там крестятся — почти совпадают с определением пер- | вобытных языческих народов. Но если душою соприкос- ; нуться с отдельными личностями из масс, душою, т. е. смотреть на подобное своему собственному пережитому, то в первобытной душе увидишь всю полноту переживания сложнейшей души. И если бы мы могли постигать душу птиц, четвероногих, то и там бы нашли то же самое. С поверхности все однообразно и в природе, в глубину разнообразно и все есть, что есть в нашей душе. В природе есть все, и наше человеческое дело есть только дело сознания (сознательной личности). Дело человека высказать то, что молчаливо переживается миром. От этого высказывания, впрочем, изменяется и самый мир. Отзвуки войны. На этой войне лежит печать промышленности: православная Россия споткнулась на фабричном пороге — не хватило снарядов, не хватило средств удовлетворения необходимой потребности в обществе при огромных богатствах. Когда ищешь последнюю причину вздорожания какого-нибудь продукта, то, в конце концов, кажется, что последняя причина есть вздорожание рабочих рук: все отвечают, что продукт дорог, потому что дороги рабочие руки. гаоочие руки дороже, потому что дороже средства удовлетворения необходимых потребностей, и получается заколдованный круг: спекуляция одного лица, которое держит в руках весь наш уезд, его деморализующее влияние а в°е наши общественные начинания. Сила этого лица, 205 однако, заключается в связи с некиим непременным чле ном, который правит всей губернией, сила же этого не лремениого члена заключается в слабости губернатора Слабость же губернатора происходит не от его личности слабой, а оттого, что природа нашей власти такова, что материальная часть ее поручается специальному лицу Таким образом, получается связь земельно-чиновничьей аристократии с промышленной через это специальное лицо с общей целью обирания обывателя, который вопит об ответственности. Нужно исследовать, как через это все-таки пробивается общественность. Как изучить историю третьего сословия? Изучить елецкие купеческие роды... Удел русского интеллигента: за Китайской стеною религии, отделяющей народ от общения с ним, питаться крошками, падающими со стола европейской учености и безверия. Беседа с председателем Биржевого общества. Христос и торгующие. Меня всегда удивляло в Евангелии, как это Христос без предупреждения прямо бичом выгнал торгующих из храма: люди торговали голубями по обычаю, это было обыкновенно, привыкли к этому — и вдруг их прямо бичом... Раньше я это не понимал, но теперь, во время войны, мне стало ясно: для торгующих единственная мера — бич, всякие предупреждения тут бесполезны. Порочный круг: почему дороги продукты первой необходимости? Ответ: потому что дорог рабочий труд. Спрашиваете рабочих: почему дорог рабочий труд? Они отвечают: потому что дороги средства первой необходимости. Земля стоит на китах, киты лежат на воде, а вода на земле. Город не может получить дрова, потому что евреи скупили все дрова и берут за них по 30 к. за пуд. Спрашиваем евреев, почему так дорого. Отвечают: потому что себе стоило дорого. Схема: виновато не купечество, как можно ставить козла в чужой огород: виноват тот, кто пускает козла в чужой огород. Факт: некто пускает козла, некто виноват в козлином попустительстве. Мы знаем, кто виноват: некое 206 из губернского присутствия, правящее всей губер-Л РЙ Во всякой власти есть часть духовная и материаль-11 а- материальная часть отдается секретарю, духовная — Нпедставителю власти, без разделения невозможно, и весь поос, насколько сильна та духовная часть власти, что-^ П0дчинить себе материальную. Власть может быть ис-олнена самых лучших намерений, но беспомощна, ното-MV Что не может справиться с материальной своей частью. Я видел на войне исполненного благороднейших стремлении и получившего деньги для закупки разных хозяйственных материалов. Не будучи знаком с этими материалами, со списком закупок их, он поручает это вторым лицам, и те становятся хозяевами положения. Когда разбираешь все эти случаи, то, в общем, приходишь к заключению, что горе не в злом человеке, а в слабом, имеющем претензии на власть. Как известно, в Толстовской эпопее войны почти вовсе не изображена материальная сторона войны, то, что снабжает армию питанием. В этой войне до очевидности совершается одна и та же сущность: в чем фронт и тыл объединяются? Там, на фронте, враг стоит лицом, а тут, в тылу, он стоит задом, тут он отдыхает и кушает, спит, наживается. Фронт — это очень узенькая линия, и там только момент, один момент после долгого временя ожидания, момент, когда враги становятся лицом к лицу. Но все другое время, на всем пространстве от этой узенькой полосы враг отдыхает, ест... Редкий момент, когда враг становится лицом к лицу и можно бывает заглянуть в лицо врага, и этот момент ожидания с жутким нетерпением на узенькой линии, называемой фронтом; во все другое время враг — существо ласковое и даже ходит ко всенощной. Нынче, пожалуй, не так страшно заглянуть врагу в глаза на боевой линии, как жить изо дня в день возле его грязного и вонючего тела. Недаром же рисуют образ врага по образу Георгия Победоносца. Голова у врага рода человеческого изображается маленькой, но интересной: пышет пламя, горят глаза, эта маленькая голова посажена на огромное тело вьющееся. Духовная сторона зла изображена маленькой, а Материальная — необычайно огромной. Счастлив {1 нрзб.), счастлив тот, кому суждено вонзить копье в огнедышащую пасть, и горе тому несчастно- 207 ятеля, с которым привык делиться новостями, три дня, Г1Р я;Кется — три года прошли. И так уже привык к тако- и t МУ му, кто обречен пребывать изо дня в день возле его огром него вонючего вьющегося и грязного тела. Крестьянин, который открывает лавочку в деревне, rm.. том переходит в город, делается купцом, происхождение богатств этого крестьянина всегда приписывается начальнику зла: он или обыграл или убил. Народниками-писателями написано множество повестей па эту тему. Нам понятно теперь происхождение этой легенды, личная инициатива, личное творчество в народе рассматривается как общее благо, а торгующие тем виноваты, что обратили его в личную собственность. Потом скупость как сознание своей личной неспособности, потом расширение свободы, которая приводит к общей свободе. Мы находимся в периоде индивидуализма и скупости. На это закрывать глаза нечего. Потом: с развитием общественного опыта индивидуализм как естественная сила, как сила природы так или иначе используется обществом, У нас она используется администрацией, разлагающей (1 нрзб.) стремление общественности. Колотушка! опять колотушка! Помню, где-то на заре своей жизни при встрече с кем-то усталым рассказывал о своем детстве, что слышал на улицах родного города колотушку, как это было, казалось мне, давно, будто тысяча лет прошло с тех пор. И вот теперь опять колотушка та самая, мне кажется, я через тысячу лет возвратился в родной город, и в нем все по-старому. При звуке колотушки выхожу на улицу, залитую лунным светом, сторож таинственный, как Медведка, журчащая где-то в глубине ночи у тенистого пруда, проходит по пустынной улице. Я натыкаюсь на камень и вспоминаю, что тысячу лет тому назад я натыкался на этот же самый камень и, удерживая равновесие, отскакивал вот к этому самому чугунному столбику. И тут где-то Коля Криворотое жил... За столиком корреспондента. Ровно к восьми вечера я прихожу в городскую Думу и занимаю место у столика корреспондентов; в зале одни только портреты купцов, старых деятелей города, и ни одного живого человека. Сторож мне разъясняет, что собираются у них постепенно, часам так к десяти, и бывает, числа не хватит — и все разойдутся к одиннадцати, и отложат заседание. Портреты старых деятелей мне хорошо знакомы, но теперь, во время войны, они в моем воображении как-то странно преображаются. Время такое, что не увидишь 208 быстрому темпу времени с перебоями, что, когда смот на этих людей, кажется, через тысячу лет возвра-опять на старое место. Старые купцы, мне кажет- теперь держат узду времен, сидят и держат ее и на-с ' аются надо мной, их потомком, которому долго ка-пось, что он вырвался из этой узды в мировое пространство. Их очень немного, этих знаменитых представителей купцов нашего прежнего времени, их потомки между собой все перероднились, и я сам им всем родня. Через тысячу лет, кажется мне, возвращаюсь я к этой своей лодне. Усмехаясь, смотрят на меня отцы города, молчат и твердо держат узду времени. Один гласный, вылитый портрет своего висящего на стене отца, входит в залу, подсаживается ко мне. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами? Надолго? — Совсем. Изумленный, смотрит на меня, как будто я сюда из вечного пространства, метеор свалился сюда, встал на ноги и заговорил. — Что же вы тут делать будете? — Пересмотрю, как жили отцы и деды. — Жили, жили,— гласный озирается на портреты,— те жили правильно, совестливо жили, а нынче война, отечество в опасности и... жулик на жулике. Были и войны в прежнее время, были и богатей, и наживали на (7 нрзб.} что вот в то время {1 нрзб.}, а иначе... Он рассказывал мне об одном, как он нажил на войне (случай какой-нибудь описать возмутительный), ругался ужасно, долго и вдруг говорит: — Извините меня, ах, батюшка, я и не подумал. — В чем дело? — Да ведь он же, батюшка, вам родня... ~ Родня? ~ А как же: Михаил Петрович, извольте видеть...— °н показал на старый портрет,— был вам прадедушка, а бабушка ваша... родня, как же не родня. И продолжал Дальше в каком-то восторге: — Можно сказать, даже Нижайшая родня. И как же вы так этого не знаете, бли-аищад родня. Только вы меня извините, ах, уж пожалуй-Ства, не взыщите... собираются медленно, в десять часов не хва- 209 тает двух голосов для кворума, а их требуют, говорят т. телефону, посылают сторожа, за зеленым столом тецел° {1 нрзб.у живые портреты. Слух о моем возвращении Меня окружили, за моим корреспондентским столиков собирается вся дума. — Какая ваша цель? — Цель моя: найти Минина, Елец. Окраинный город московского государства. За Сосной начиналась татарщина. Батый доходил до Сосны и повернул. К этому: легенда о Божьей матери на AD_ гамаче. 30 Октября. В дневнике Толстого молитвы его похожи на «записи», а записи ничуть не похожи на молитвы-какие-то письменные молитвы. Если уж записывать свои молитвы, то надо записывать, как стихи, чтобы их могли повторять другие, и от этого не было бы смешно, как неминуемо будет смешно, если другой человек будет молиться по толстовским записям. Да, слабость духовная или физическая есть источник нашего презрения и брезгливости, пошлости жизни среднего человека. Сильный мимо идет. 1 Ноября. Прошлый год в эту ночь, в такую же ужасную позднеосеннюю погоду умерла мама. С тех пор мы успели разделить ее имущество благополучно, согласно ее воле. Я водворился в родной город, поселился в той самой квартире в Ельце, где жил во время своего ученья, куда пришел однажды выгнанный из гимназии. Тризна. 1-го ноября поехал на поминки в Хрущеве, возвратился 6-го в пятницу. В церкви. Плохо выметено, у священника, псаломщика и певчих изо рта валит пар, как дым кадильный. Из алтаря слышится восклицание: «Союзникам нашим!» {1 нрзб.У такое восклицание: война! Молится священник и о славном воинстве, видно, как в народе слова его находят ответ: при этих словах крестятся, становятся на колени. И кажется на мгновение, что где-то здесь присутствует, закрытая теперь и для самого народа, душа его, воля народная. Образованные и невежественные, старые и молодые —• все говорят теперь, будто климат'меняется: в ноябре у нас 210 me всегда была зима, теперь только осень, глубоко РаН„ящая в зиму осень, промозглая, в туманах. Бушует 0 ео каждый день меняя направление, то подсушит, вета^ется, вот-вот начнется благодатный мороз, то опять 11 пасклеится. Рано зажигается лампа, и долгим вечером В и шуме деревьев кажется нам, что где-то там, в природе, наш6 человеческое борьба совершается. Такая ужасная, 3 ая мучительная, темная борьба. Минутами будто сти- т будто мелькнет на темном небе звездочка, и кажется тогда, что уж если теперь явилась звездочка, то как же радостно будет жить мне, когда настанет весна. Передохнули минутку — и опять новый порыв вновь отдает всю душу на темное терзание. Особую породу людей, которые созданы для власти — путем ли хитрости, таланта, мошенничества, разума, все равно,— таких людей называют умными. А кто не может властвовать, тех называют глупыми. В сказках дурачок, в конце концов, получает власть царя — это показывает не уважение к власти, а скорее намечает путь пересоздания ее. С каким наслаждением сдают мужики власть какому-нибудь бессменному старшине, как довольны, что нашелся такой человек власти. И так было исстари. А теперь требуется от этого народа, чтобы он в каждом отдельном своем человеке почувствовал стремление к власти (организации). В народе нет этого стремления: оно заключено у нас в сословные рамки бюрократии. Живешь среди русского народа, и так бывает иногда курьезно прочесть: «Счастье улыбнулось г. Трепову». Человек, никогда в жизни своей не занимавшийся путями сообщения, и вдруг получил власть министра путей сообщения. Состояние души по обывателю (по Дееву). То воодушевление перед разгоном Думы принимает за начало новой революции. Думает про мужика, что в массе он к революции не способен (бессменный староста удовлетворяет вполне: «Нашелся такой человек!»). И потому он победу возлагает на старосту, зато уж когда победим, тогда начнем новую жизнь, вот какая жизнь начнется. Неузнаваемым становится маклер, биржевой маклер мечтает, пламенеет, в нем живет тот же самый дух, который одушевляет солдата на фронте. И кажется тогда, что фронт и тыл соединяются: и на фронте, если посмотреть глазами резвыми, грязь и нескладица, несправедливость, чудовищ- 6 попрание прав человека и наперекор этому мечта 211 ЩИШ^^** это солдата — что-то великое он совершает, что большое потом. В Августовских лесах на войну в 1915 г., 15 февраля— . г . 15 марта) Когда-то в начале войны казалось мне, что побел наша над врагом будет в то же время победой над сами^ собой, что мы организуемся. А вот уже прошло 15 месяце войны, и Россия вся такая же: мечтает и утопает в грязи Приходит в голову, что война может и но окончиться в ближайшие годы, что она станет делом привычным. У^р и теперь, после 15 месяцев, заметно привыкание к ней, заметно по обывателю: притупился и стал воровать. Психологически ничего нового и нет: обыватель всегда жид на неизвестное. Интересно бы собрать различные объяснения войны; из-за чего война? Война за империю, война промышленности? и т. д. Нам, в силу нашего общественного положения удаленным от познания этих причин, война должна казаться войною добра и зла. Вообще обыватели должны бы выставить с своей стороны какую-нибудь психологическую причину войны и представить нам так, что в мировом котле варится какое-то вечное, но утерянное людьми начало. 10 Ноября. Жизнь, заключенная между той и другой. Почему же не третья? Кажется, если третья, то и конец: тогда лучше взять ружье и застрелиться — почему застрелиться и не устроиться удобно? Кажется, если уйти от одной, то исчезнет и другая. Они входят одна в другую, словно это одно существо. Я потому выбрал другую, потому и вся эта странная лесная, кочевая, земледельческая жизнь, что существует та. 8 Декабря. Не понимаю, какая это может быть новая счастливая жизнь после войны, если после нее освободятся на волю такое огромное количество зла. Зло — это рассыпанные звенья оборванной цени творчества. А сколько во время войны рассыпалось творческих жизней! Родина. Что скажет о ней дитя ее, что откроет — не откроет чужой, прохожий человек. И то, что увидит чужой, не знает рожденный на ней. 212 Августовские леса — место ссылки в старой Польше. Грнерал грибы собирал. Суеверное население. Белокурый белорус- Петербургские леса кажутся кустиками. Волки пришли из Сибири так же, как птицы улетели: волков нет в России. Как чуют — да, как чуют волки? один к другому, значит, и чувствуют. Волки и голодные люди, люди отстанут — волки следят, и пленные идут в надежде, что солдаты русские покормят, идут, как собаки, переменившие хозяина. Попеременные наступления и отступления опустошили страну, голод стал на место любви к отечеству, и он стал повелевать людьми. Живые картины: полки, идущие ночью по шоссе краем лесов, и полки после сражения, бегущие по тому же шоссе: «разбитого полка» священник пешком, вдруг пешком.— Немец виден! — Какой, пленный? — Нет, весь! —- Ах, дурень ты дурень! Сидим у окна, а все время видно краешком глаза — бегут войска по шоссе, и долго это было: ходили смотреть аэропланы, вернулись — бегут, отправили транспорт, вернулись — бегут. И никто их не остановит и некому останавливать. Разбитый полк собрался. «Соберутся»,— сказал капитан. А мы думали, вовсе пропали. Артиллерист 73 дивизии. Бежит трубач: — Ваше благородие, слезайте с лошади, убьют! Вдруг из леса руки хватают — немцы! — А что же вы шашкой? — Шашка где-то на жопе. ~ Ну, револьвер. — А револьверишка плохенький где-то на животике висит, ну, что это... Отвели лошадь к дереву, хватили залпом, как охнет лошадь, я что есть духу скакал, скакал и — в трясину. Вытаскиваю, вытаскиваю лошадь — выта-Щил. Слышу, собачка лает, я туда — деревня! —~ Как же вы не подумали, что немцы? ~~ А не подумал, измаялся, весь измученный, все равно пропадать. Приезжаю, стучусь, и выходит старуха. «Немцы.» __ спрашиваю. «Спят»,— говорит. Только сказала, 213 выходит наш драгун. А старуха, видно, уж до того дошла что и не разбирает, кто у нее, немцы или русские. Вижу уголья, костер и человек возле лежит, пхнул его ногой: «Чего ты спишь, вставай!» Посмотрел, а у него и нос-то отъеден. В этот раз не напрасно выли женщины, провожая своих на войну: поредел народушка, вот как поредело бывало, идет лесной обоз молодец к молодцу, а ныне идут всё бабы да старики. Солдат отлынивает: для одного раненого немца подводу взял и привез в Сейны. Немец с голубыми глазами. — Откуда? — С Рейна,— что-то про невесту сказал. Когда раненых убрали и даже трясучего солдата, хотелось и немца взять: один остался, и жалко его стало, взял бы (сестра Мара). Пять раненых отправили пешком с двумя собачками (собачки прижились к роте, и когда ранен был унтер, пошли за ним). Собаки в Августовском лесу. Аэропланы в Сапоцкине: кругами, и вдруг выстрелы, стреляло неизвестно откуда, с земли, раненые, дождем, вихрем. Перевозка, бледная сестра, руку развернули: покажи! киязь затрясся. Офицерская комната — гусар о немцах: славяне мягкие, а там система. Гусар против казаков. Сапер. Осколки из шинелей, как блохи, солдатами (7 нрзб.}. А в окне всё бежали и бежали беспрерывной лавиной. Прилетела и разорвалась шрапнель: откуда она, чья она, стреляли по аэроплану. И тут вышел капитан 73 дивизии и стал рассказывать, как его немцы схватили и пр. Горка с вышкой, или Пун-гора — там пыль да дым, «чемоданы» и шрапнель. Пленные мальчишки голодные и всё прут и прут, чуть сейчас — «Brol» кричат. В Гибах в избе штаб дивизии, на диване соломой подослано, сидит начальник дивизии и соломинкой чай размешивает. Горка с вышкой: нахалы! все шесть орудий на солнце поблескивают, и офицер с биноклем ходит, машет рукой: 214 одна — недолет, другая — перелет, третья — попало, а потом начал огонь направлять туда-сюда, туда-сюда... Из рассказа о {1 нрзб.}: верхушки сосен сбросило, место дикое, трубач бежит: «Ваше благородие! убьют!» Место дикое в лесу, и рад бы «сразиться с врагом», да ,-даз нет. Мы последние пешие идем. Расстрел своего аэроплана: паника, в панике палили и до того озверели, что уж в двадцати шагах в ручьи упали, а всё палили. — За Неманом охраняли переправу... мне под козырьком было, вышел на лед, иду по льду — чик! чик! чик! вокруг меня. И опять чик! чик! — {1 нрзб,}. Страх о плене: им кормить нечем, режут... Можно ли в плен сдаваться? — нельзя, телу своему не хозяин... Страх о плене, легенда о замученных, зрелище их унижения, все это создает представление, обратное тыловому, что в плен сдаться страшнее смерти, сдаться — жизнь с защемленным сердцем. Действует еще многое: приближение неприятеля — все это вспомнить и развить. Телеграфисты сознательнее (это они с двумя собачками, гордые своим высшим достоинством), {1 нрзб.} первыми вступают в лес и везут катушку и, вешая проволоку на сук, на столбики, все пропустят, весь шум и гам... Старший телеграфист, проводя, вернулся — он был пустой, сторожевые телеграфисты стояли у костров поодиночке. А может быть, в лесу нарочно (2 нрзб.} пропустили и сейчас будут снимать (засада). Обоз шел грудой, и вот прошла последняя телега с граммофоном {1 нрзб,} и скрылся, кивая. Миша подумал, вот какой глупый бессознательный солдат (вспомнилась тетушка Наталия Ивановна и потустороннее, ничего этого нет: в лесу возможна такая радостная жизнь. Смерть — тупое небо... жизнь... но сознательно — я человек и вспомнил: человек — это звучит гордо. Вспомнил: мука — мукой и вспомнил: Смертию смерть поправ...). Раненые, известно, льнут к офицеру. «Снимаю линию» — получили приказ телеграфиста: с одной стороны входили немцы, с другой выходил телеграфист. Капитан морской конной подрывной туземной дивизии. 215 В этих лесах везде есть немцы. А четыре солдатика всё не знали, что корпус погиб, и всё вели и вели сотни пленных, продолжая исполнять (1 нрзб.), за сотню верст было пройдено, и порвалась связь, а они все продолжали действовать, и телеграфист — связь. Телеграфист стоял у костра и рассуждал: какое же право я имею трусить, мука мукой — простое рассуждение. Телеграфист в аптеке, на перевязочном пункте, пропустил все обозы. Спали, не раздеваясь, в аптеке. Обозное: пробивались полками, штыками, пехота, возмущенный автомобилем капитан, граммофон кивал, у разрушенного моста все сбились. Князь — жизнерадостность: любовь к казакам, убил семь оленей в лесу Вильгельма. Позы на поле сражения: руки вверх (у тяжелораненых тоже), солдат с вонзенным штыком, солдат перевязывает руку, окопы в лесу немецкие — русские, немецкие — русские, выражение лица: то спокойное, то детски-оби женное. ! Обращение к населению: все голуби должны быть зарезаны. Петр Романович Мальцев — старший врач Саратовского лазарета. В тифозном поезде ехали две сестрицы-птички (тайная цель — поступить в кавалерию), одна [брюхо?] вытягивая, говорит: — Вперед, вперед, не знаю, что бы дала, только вперед, вперед! Другая, тихая горлица, под ее влиянием. Немцы стреляют, и всё видим один зеленый шлем, который руку вынимал, что-то сказал, и затем еще впереди стоял лысый, противный, лысый блондин, ну, просто лысый какой-то. Сон в резерве — Мне снилось, что я ранен шрапнелью. — А мне, что я в плен попался. — А я все отступаю. 216 — А я будто кормила пленных. Ведет солдат пленного немецкого офицера, сапоги У его все спускаются, ему стыдно. — Meine Stiefel! — говорит. — Ну, иди,— ответил солдат. Прямо держится, как победитель, гордо улыбается, а уж какая тут гордость: сапоги спускаются. Солдат пожалел его, дает ему папироску, а она упала, и ему стыдно ее поднимать. Солдат поднял, опять подает ему. Я хочу покормить, чтобы устранить неловкость, а чей-то голос говорят шепотом: — Вот хотели в Петербурге позавтракать. Евреи — люди без земли, как растения в водяной культуре, видны все их некрасивые корни, у других не видно, а тут все наружу. Заведующий хозяйством Саратовского Лазарета Грибков Степан Алексеевич. Особоуполномоченный Красного Креста в Гродно кн. Куракин и уполномоченный кн. Кропоткин: один все видит худое, другой — все хорошее. Младший врач Саратовского Лазарета Моисей Лазаревич Эпштейн. На вокзале в Гродно все военные и одни еврейчик, как черный алмаз с красной искрой, искрится, вспыхивает и все-таки помнит свое. Только мужчины! все мужское, психологически исключено женское, и вот хорошенький солдатик делает мне честь, я отдаю, он опять — что это? Мы догоняем обоз, тот солдат опять отдает честь и еще, и еще, и улыбается. Стратегическая глава Наступать хорошо — все увидишь, а отступать — слишком быстро, в три дня очутились на старом месте. 10 Армия Сиверса — сменен за восточный прорыв. Вместо него — Нирдкевич, второй корпус — генерал Флуг. — Почему вы знаете, что у нас боев не будет? Закрытая дверь: издали сильнее и глубже можно страдать за любимое лицо человеческое. Общая картина: едет поезд, в купе в офицерском вагоне 217 разговор о сражениях, а за Неманом служили панихиду на высоте ИЗ, тут был весь штаб. Местные штабы: население принимает участие. В общем, это был маленький уступ в лестнице наступления, одна сломанная ступенька, но казалось всем —, такая маленькая ступенька, что о ней не знали даже в обществе. Это были просто демонстративные бои. Немцы собрались в озерных теснинах. Их отступление было неизбежно, и казалось по видимым признакам, они бегут долго. Начальникам хотелось занять пункты удобные (город, квартира и проч.) Уланы едут придерживать правый фланг: табачку дал, до 4-х часов решится дело их атакой. Корпус весь хорошо держится, но 73-я и 56-я дивизии сдают... Разведчик: рубит и не задерживается. В офицерском вагоне говорили: — Мне жалко их, надеются на что-то, а ведь ничего не получат. — Как не получат? налог уменьшат. — Ну, это что... — Наверно, уменьшат. — Нет, покорно вас благодарю, мира я не хочу — покорно благодарю, больше воевать я не намерен, я не намерен. Вот у меня жена умирает... Дружинник из отряда Пуришкевича, тонкий знаток обозного, интендантского дела, коммерческого, этапного, черносотенец, и в литерную {1 нзрб.} и на все имеет ответ. Люди Мих. Мих. Герасимов — станция {2 нрзб.) долина — в одну точку — как будто весь свет за него цепляется. Золотой гусар: — Славяне мягкие, а у них принцип. Споры о немцах. Артиллерист: кабинетный человек и идея расстановки вещей... Пехотинец: красноносый капитан Сибирского полка: мы пешки. Разведчики: улан «не задерживается» (7 нрзб.} смерть. Саперный полковник. Смертельно раненный офицер.' 218 Лгумен Нестор. Генерал Бутурлин и его секретарь: распространен в действующей армии. Еврей-секретарь. Солдаты: точно так. Вестовой Герасим: похороны его. разведчики: полный Георгиевский кавалер и его начальник: тот получает золотую саблю, а этот видит врага. Злой капитан в обозе. Князь — дурное видит и князь — хорошее. Столбнячный больной: голос из ада. Мука мукой: восхождение на гору — как взобраться на эту гору. Доктор-жених. Казаки были задержаны последними перед городским взорванным мостом и только под вечер вступили в город. Еще надеялись до темноты настигнуть {1 нзрб.} неприятеля и пощипать, но на улице их встретила целая военная баррикада из лошадиных трупов: отступая, немцы перестреляли тут всех ненадежных лошадей. Пока разбрасывали казаки лошадиный трупы, совершенно стемнело и преследование стало невозможным. А всего только в нескольких стах саженей немецкие телеграфисты выходили из города, снимали линию. С одного конца города они выступали, а с другого вступали русские телеграфисты, развешивая на {1 нрзб.} столбах проволоку. По всему шоссе были эти самые с русских станций и полустанков вихрастые кавалеры, какие вызывали у Чехова серое настроение скрипки, обреченной вечно быть второй скрипкой. Теперь они были в толстых солдатских шинелях, как и все, смуглые, загорелые, никто бы не узнал в них прежних кавалеров полустанков. Казаки и телеграфисты перемешались в темноте, одни рыскали по темным домам трепещущих жителей в поисках фуража и ночлега, другие {2 нрзб.) постукивали молоточками, зажигали фонари на улицах, исправляли водопровод. Перед аптекой одному телеграфисту пришлось забраться на фонарный столб, (2 нрзб.} он заглянул во второй этаж и увидел там огни, и большая комната, прилично обставленная и пустая. Он подумал: «Вот бы переночевать, отдохнуть бы хоть одну ночь». Закончив работу, он осторожно постучал в аптеку, никто ему не открыл дверь, и он хотел было уже уходить, как вдруг подумал о казаке-добровольце с двумя ленточ- 219 ками от оборванных Георгиев, забарабанил кулаком по двери и крикнул: — Сию минуту открывайте, буду ломать! Дверь скоро открылась, вышла бледная женщина с керосиновой лампой в руке и сказала: — У меня семья, больной муж, бабушка, дети. — Нам только переночевать. — Переночевать — прошу! — сказала аптекарша. (2 нрзб.} казак и телеграфист переглянулись, спрашивая глазами друг друга: можно ли так, не опасно ли в ночь занятия города так отбиваться от своей части? Но аптекарь ввел уже их в теплую комнату с двумя кроватями, говорил, как он рад, что немцы ушли, обещал постелить чистое белье: вчера на этих кроватях ночевал аптекарь-немец и его помощник... Старуха в кухне ставила самовар, хлопотала у стола, бормотала: немцы на {1 нрзб.} первое ощущение: не задерживаться. Легли на постель, везде были немецкие газеты, еще совсем свежие. Зеркальное отражение {1 нрзб.). Наутро в замок пришел лазарет: казак и телеграфист ушли в свою часть... Город этот Маграбен {1 нрзб.}. Пребывание в Маграбене: позиционная борьба. Телеграфист имел поручение занять дом для лазарета (поруч. сознательное). Мотоцикл бежал быстро по ровному шоссе, но Герасимову все последнее время казалось, будто он взбирается на высокую гору и он знает, что не взобраться ему и сил не хватит, и главное, он не знает, зачем: он мог бы и так жить хорошо, зачем ему этот подвиг, он не хотел этого подвига, и там, на самом верху, ему {1 нрзб.} не хотелось. Под стук мотора, все выше и выше поднимаясь на гору, он чувствовал, как там оставались за ним массы непонятного, все эти люди {1 нрзб.}. Он говорил себе, что нужно {1 нрзб.} «сознательное» и «личный» приход к выводу, что немца нужно разбить, и примеры проволоки на телеграфных столбах (7 нрзб.} достижение связи между всеми - этими массами. Связь эта — родовая связь, куда ни обратит взор {1 нрзб.}- 220 Связь: передать путем сравнения войны из газет и вой-ттЫ внутри войны: отдельный уступ, а дает представление, будто всё. Доктор, который ждет окончания войны, чтобы жениться. — Но ведь нужно же немцев разбить. — А зачем их разбить? Не доктор, а заведующий хозяйственной частью подвижного лазарета, молчаливый шкипер (Цусима), возле него сестра — вечно считают вместе. Комнаты резерва над почтой: мужская через женскую половину, он заговорил: — А зачем их нужно разбить? — Плен или смерть: лучше смерть, а впрочем, все равно... вы, господа, не понимаете: что от человека остается, когда ему наступает час в плен отдаться, тела не слышит своего, как тряпочка, на костях болтается, и тут все равно. Автомобиль в лесу первым наткнулся на немцев — конец... А обозы все шли, шли {1 нрзб.} пели {1 нрзб.} телеграфисты. Катушка наматывается на сучки... костры... становились на посты. Спиридонов стоял у костра. Человек задел за человека (орбита за орбиту) — аптекарь. Дороги — могилы в лесу: курились машины-сноповязалки... Бой мальчика... Постепенно входили в лес: обозы, войска, телеграфисты... Смерть Спиридонова... после смерти вход волков. Бледный белорус. Смерть человека развить картинами природы: сноповязалки. Жизнь в окопах: утром зазвенело ведро — чай пить... обычай: так привыкли, что обычай стал — не стрелять во время чая; герой окопов красноносый капитан и Митюхи, суматоха: немцы позади. Шесть месяцев город жил особенной жизнью: вышла старуха. И наступила весна — вещи перевозили на себе... * ерасимов: каску завел. Картина отступления... жили в г°роде: {1 нрзб.} занял лазарет. Сестры-птички... 221 Герасимов ходит к нам; коноплянка (казак). Отступление задержалось, телефонисты выходили последними. СН[1 мали ленты. Раненный смертельно бросился в окопы и погиб. Нарастание страха, подальше от церкви лазарет-приготовили к лечению клиническому, потом обратили в перевязочный пункт, потом просто втаскивали раненых {от чемодана до жалости к пленному; тут Спиридонов расстался с жизнью; явление Нестора и бледного офицера, коньяк и рюмки аптекарши...). Свежий раненый: что-то сказать ему нужно, очень хочется вмешаться, о своем испытании: кому-то сказать, но все не дает боль, что... испытал и надо сказать. Полька: Тэдик... спор о человеке и о родине: не могли понять ксендза и его человека. Это представить себе прежнее мирное время, и вот падает бомба... — Человек — существо отвратительное, ко всему привыкает. — Вы не поняли меня, почему отвратительное, я хотела сказать, что и нельзя не привыкнуть, человек тут ни при чем. Ах, мне нужно бы много, много рассказать про свою жизнь: вот старею и ничего — бывает ли счастье? счастье — мера в ширину, а несчастье — в глубину. Счастливые чего-то не знают. — И несчастные чего-то не знают. И несчастные чего-то не знают... я не хотела быть несчастной, но чуть я пожелаю, сейчас же несчастье. Тэдик на позиции, читает... Капитан лежал на верхней полке, писал письмо, и полка гнулась, гнулась — дело опасное. Говорили о войне: — Все врут! — сказал капитан,— ничего знать не хочу, ничего слышать не хочу, ничего, кроме своего фельдфебеля: велят — делаю, не велят — дожидаюсь. Городские воины. Я смотрел на солдата, как на крестьянина, которому война со всех сторон несчастье, и он воюет, превращаясь совсем в иное существо, закованное дисциплиной и внутри этой дисциплины, признаваемой как священная необходимость свободного. Живая действительность, одна, сталкивает меня с солдатами совсем другого, городского типа... Те солдаты называются героями, поскольку они сами себя не признают, вернее, не сознают героями, условие любования 222 . шего ими — молчание о собственных заслугах, их сми-11 няе, непонимание совершенного ими великого подвига. ^ Но это можно видеть только на войне, потому что тот солдат по мере приближения к своему дому становится уГИм, начинает рассказывать, и его рассказы отличаются л-г лравДы' как отличаются всякие рассказы от действительности. Мне приходилось слышать от одного журнали-гта видевшего Крючкова непосредственно после боя: знаменитый воин ничего не помнит, что он делал. Из массы опрошенных мною солдат, ходивших в атаки, «сознательных» я не встречал. Невольно задумываешься над этим словом «герой»: величайшая в мире книга приучила нас соединять с этим понятием слово, а с этим героем, наоборот, соединено молчание: и все наши былинные «герои» тоже молчат. Герой у нас обозначает не личность, а момент стихийного действия. Шли сорок Георгиевских кавалеров, один на другого в лицо, и всех их капитан называет общим именем Митюхи. Не они достигали Георгия, а Георгий к ним сам пришел. Это обычный тип лучшего русского солдата, воспитавший наше сознание. Но время проходит, жизнь крупных городов вливается в народную массу, изменяет ее, и являются городские типы солдата: подвиг военный для них является самоцелью и вместе с тем Георгий не как дар, а как достижение. Из массы виденных серых солдат мне вспоминаются четыре встреченных мной на восточно-прусском фронте, и все они были с Георгиями, сознательные солдаты, выглядели необычайно даровитыми, подвижными, предприимчивыми, происходили из городской бедноты, все были уроженцами и постоянными обитателями Петрограда. Разведчик. В проходе вагона второго класса стояли группы офицеров, не помню, штабных или центрального управления, одиим словом, не боевых, а именно тип офицеров, которые придираются к исполнению военных формальностей. И тем не менее возле них стоял, спиной к ним, заложив руки назад, солдат вольноопределяющийся, что-то рассказывал, и офицеры слушали его с большим почтением, пожалуй, больше как бы заискивая. Это бросалось в глаза, я заинтересовался причиной. Вдруг вольноопределяющийся обернулся, и я увидел на груди его ^е четыре Георгия — вот и была причина... Вольноопределяющийся был артиллерист... и проч. Небывалый слу- 223 чай взятия артиллерии артиллерией (2 нрзб.} начальна ка: «Он золотую саблю получил, а за что: разведчик впе реди, я даю знак, это мое дело». Другой вольноопределяющийся — кавалерист (охотник). Спор между разведчиками: а разве это интересно? Рубаки — не задерживаются. Улан — табачку. Мальчик Власов. Вилка дорог. В Гибах пучком расходятся дороги по Августовскому лесу: одна, шоссейная, идет самым краем лесов, она была занята немцами, правда, расходились две дороги, одна вилочкой, и тут в лощине скопилось множество обозов и у столба велся горячий спор между офицерами: одни говорили, что правая дорога опасная другие, что левая страшнее, и все склонились за левую и ехала по левой дороге вся масса обозов, {1 нрзб.}, давя друг друга, останавливались. И еще были где-то неведомые дороги в Августов... где уже были немцы: не это ли Августов? думали и ехали по {1 нрзб.} дороге. Автомобиль пошел по той дороге. Лопухин: изобразить его страх, найти правду страха в паршивейшей личности — все перед пленом: а в плен не берут, когда тут в плен — ткнут штыком, и будет. Лопухин весь струна, его блуждания — врезывание в немецкое. [Запись на полях.] 1. Встреча телеграфиста Спиридонова с отрядом санитаров: князь, доктор, сестры, причисленный. Город. Костел. Лазарет. Капитан: я слышу только фельдфебеля {1 нрзб.}. Раненый немец. Дал табачку улану. Немцы: артиллерия, все шесть орудий на солнце блестят и офицер с биноклем помахивает рукой и (1 нрзб.}'. туда, сюда {1 нрзб.}. Спор о дороге. Как обозы пошли по той. Наша артиллерия стала отступать влево (вправо шли обозы, влево {2 нрзб.} автомобиль). Автомобиль полетел по той дороге. Лес. Завал. Смерть сестры, князя и раненых... Лопухин удирает: мокнет, надевает форму немца, хочет в плен, но русские его {1 нрзб.}. Десять русских вели в плен сто немцев. Вели пленных — волки... продолжай делать дело без связи. 224 На вилке повернули на ту дорогу, и когда все прошли лес затих, вошли телеграфисты развесить проволоку sa сучках деревьев. Спиридонов: у костра — в костеле (1 нрзб.} звонили, старик звонил, и ему вспомнилось «Смертию смерть», ведь это старик звонил, но было ясно, что это новое... что же новое? человек... Но человек — это старое... он наткнулся на трупы князя и сестер... огонек горел, а возле человек, но человек с отъеденным носом, потом начались окопы, и они пригласили, лежит в форме германский офицер, дотом вели пленных немцев, выражение лица убитых: мертвые люди {1 нрзб.}, но живо в них что-то новое: радостное чувство: мука мукой обмирание? {1 нрзб.}, в деревенском костеле звонили в колокола — «Смертию смерть», израненная земля. И все эти сотни безмолвных людей. Потому кажутся безличными, что они все мукой, безличной мукой и {1 нрзб.} и личная мука за всех, и они не испытывают муку... в каждом из них было это же самое: и тоже один за всех. Зазвонили в костеле, старик звонил. Солдаты-телефонисты шли, не понимая этого, они нашли у мертвого спирт и все пили его, и он улыбался, и поняли, что он улыбался на обе стороны: и туда, где смерть, и туда, где жизнь, и одно другому не мешало. Но чтобы не смешивать того старого {3 нрзб.} он все твердил: человек, человек. Из Спиридонова: насмотревшись на все, он оставил себе только одно: что немца нужно разбить. И это последнее было потрясено следующим: цусимский герой ничего не говорил, молчал и делал, и с ним рядом всегда была сестра пожилая — и вместе считали, все на них держалось. И от него он услышал: — А зачем же их нужно разбить? Никто больше их не делал, и с таким вопросом жить: мы не знаем. Принесли умирающего офицера: молодой, красивый, злой — не до конца сознавал грядущую смерть и боролся. Обошел его доктор как-то кругом, словно не решаясь прикоснуться ни с какой стороны. Сестра предложила чаю, губы с запекшейся кровью раскрылись: — Оставьте меня! Я вспомнил, что у меня было две бутылочки коньяку, спросил, не хочет ли он коньяку. — Давайте! — сказал офицер. Красноносый капитан из комнаты, где собрались легкораненые офицеры, крикнул: — У вас коньяк, какого же черта вы до сих пор молчите! Богу поскорее в аптеку, где я остановился, достаю коньяк: бутылку в один карман, бутылку в другой, а буфет аптекарши открытый и рюмочки, целая полка, как ясные зубы. Живо беру две рюмки. Входит бледная аптекарша Мне стыдно. Но аптекарша смотрит в пространство: — Скажите, на Гибы свободен путь? {6 нрзб.}, Почем я знаю, только бы поскорей отвязалась, там такое неотложное дело: дать рюмку коньяку умирающему. Вышел на улицу: как за несколько минут все изменилось словно туча надвинулась близ и вот все понесет буря, эти затихшие обозы, эти молчащие кучи людей. Бегут туда и сюда, но бегут сосредоточенные в себе. На перевязочном пункте еще приютились раненые, в офицерской комнате пришли посмотреть на раненого саперного полковника с высоким профессорским лбом; юноша-гусар. Красноносый капитан рассказывал: — Да-с, пятьдесят лет, кажется, достиг совершеннолетия.... — Толстенный немец едет впереди, а за ним катушку везут с проволокой человек пять. Я пошел к умирающему раненому, к удивлению моему, он руку выпул из-под одеяла, взял рюмку и выпил так же ловко, быстро, как будто подошел к именинному столу. — Еще? Он молчал. Красноносый капитан рассказывал: — Напустили мы их шагов на сто — залп! Двое упали, другие уехали. Мы бросились: лежит один немец убитый, две лошади (1 нрзб.}, а другого немца нет, толстый, все видели, но лошадь упала, и он свалился, куда же он убежал за минуту? Посмотрел вокруг, нигде нет, заглянул в канаву, и подумайте, до чего живуч человек: лежит на спине, а в зубах бутылка — и буль-буль-буль. В такую минуту вспомнил и хочет {2 нрзб.} выпить всю. Как увидели наши Митюхи, бросились, вырвали: еще с полбутылки осталось, тут же все {1 нрзб.} и выпили. — Давайте коньяк! Решили обойти, встать по очереди, бутылочка кончилась: последними выпили здоровые и сапер И гусар. И еще сказали мы им: — Что'же вы уходите, еще вто- 226 пая, вторая бутылочка, подождите. Но они простились д вышли. И тут вскоре грохнуло... __ Чемодан, чемодан! — крикнул чей-то голос. Мы выбежали, перед {1 нрзб.} лежат сапер и гусар и {1 нрзб.} полковник так странно упал, улыбался, гусар молодцом встал и к нам было, но упал на одно колено и головой прислонился к стенке. Мелькнула опять на улице {1 нрзб.} аптекарша: — ради Бога, скажите, свободна ли езда на Гибы? Бежали одни вперед, другие назад. Князь: — Все кончено: успеем ли только выбраться. Бросайте перевязки! — крикнул князь. Но врачи перевязывали. Гусар сидел, протянув ногу, ему перевязывали, и так шла к нему рана: раненое животное, и санитар-горилла стоял перед животным, и сестра такая прекрасная — сказочно. Я считаю минуты и страх... не понимаю, что это, страх или тоска. Оставались немцы... и у нас было намерение немца взять, как же его-то оставить... и потом вдруг вспомнил, да ведь ему же там будет лучше. Князь всех звал к себе в автомобиль, и мое {1 нрзб.} сапер и раненый гусар. Крест. {1 нрзб.} провожая глазами. Какая-то женщина подошла: — Вот, смотри, видишь, как господа друг друга усаживают. Мы были уже дома {1 нрзб.} я поднял рюмку, и {] нрзб.} рюмка аптекарши, и вспомнил, что вторая бутылка осталась на столе... и немцы выпили ее. Гибы. Штаб дивизии (Слесаренко, соломинкой чай помешивает). Чай у доктора. Раненые выписываются медленно, сестра записывает подробно... а там приближаются выстрелы... Вилка... Раненых пять человек и две собачки. П.— англофил и «барон» Кропоткин — германофил; в Устах барона: идея порядка, расстановка вещей. Заведующий хозяйственной частью морж (Цусима) и сестра: он как бы отмахивается молчанием от лишних слов 227 и все сидит за походным столом и считает, и возле него сидит сестра... шепчутся и долетает: «Стерилизаторы». Говорят, что если они разговорятся, то все заслушаются, но я ничего не слыхал, и мне казалось, у него и у нее что-то суровое ко мне. Потом мы долго не виделись, и когда я снова встретился, то они меня встретили такой приветливой улыбкой, как родного, и он... и я, когда разговаривали о всем, {2 нрзб,}, спросил: — И все-таки немцев нужно разбить? Он долго думал и вдруг спросил меня: — А зачем их нужно разбить? Сестра Мара.— Ваше Сиятельство, я нашел, я нашел мой спальный мешок. Нашли ее в лесу, озябшую, на поломанном автомобиле. Сестру не хотел взять князь, много скопилось. Когда все прошли и проехали... Вертится громадное железное колесо по скрипучему по снегу, за ним другое, третье, и напоминает мне странное звучание: не то бой, не то наступление, отступление, а может быть, волки многоголосно подняли вой? Проехали, прошли, и опять наступила в лесу тишина вековечная, природная и выглянула звезда на небе. Тогда вошли в лес телеграфисты и по сучкам дерева вновь развешивали проволоку или ставили столбы; кто шел впереди, кто по одному, оставаясь на охрану, и разводит себе огонек. А может быть, как раз этого стерегли и дожидались враги, когда все проехали, выйдут из леса и оборвут связь? {1 нрзб.}. Тонкая проволока в диком лесу. Спиридонов смотрел на нее и как за соломинку хватается. Белый волк (князь Кропоткин) — попросил мой английский табак, курит мою трубку, садится в автомобиль, возвращает с огорчением трубку — Как быть? — Очень просто: возьмите меня с собой в автомобиль,— Садитесь! И мы поехали. Гродно, Тэдик. Польская женщина. Интендант-чиновник: любовь одна. Есть ли счастье? Измерение в ширину — счастье, в глубину — несчастье. Страх ареста: Иван-царевич, губернатор. После войны останутся хищники и святые. М.М.ПРИШВИН ДНЕВНИКИ 1916 Все резче на небе звезда утренняя, и восток сильнее обозначается, а душа не гаснет, светит по-прежнему, видно только, как злые порывы ветра качают оголенные ветви сада, как, словно бабочки, летят последние листья. Елец. Сколько же лет пройдет, пока волны общества размоют утес неограниченной власти — трудно сказать! Как в личной жизни, так и в общественной бывают разные столкновения, возникают вопросы, которые, как ни думай вес равно не одумаешь за свою жизнь, и решаются эти вопросы после и другими людьми. Эти вопросы — наше духовное наследство грядущим поколениям. 23 Апреля. — Вильгельм — умнейшая голова! Из-за чего, говорит, мы воюем — из-за вашей земли? Плевать на вашу землю. Мы воюем, чтобы на земле был один царь. — Чей же царь? — Все едино чей, только бы один. — Умнейшая голова! — Сказывают, правда ли, что он из купцов? 27 Апреля. Характерная черта простого народа в России теперь — претензия, малограмотный человек оказывает претензию. 5 Мая. Давно посеяли клевер, овес, картофель, свеклу, просо, теперь кое-где у крестьян досаживают картошку, еще через неделю с посевом все будет кончено. Нехотя, а растет, и с поля возвращаешься, исполненный радостью, которая не считается с мыслями, радостью, насыщенной влагой теплой, пахучей, покрытой цветами земли. Та простейшая радость здоровья, которую дает сельское хозяйство, несмотря на все бесчисленные заботы, ныне вовсе отравлена. Радость всегда перемогает чувство одиночества и сопровождается верой, что не одному так, а и всем хорошо. А простейшая радость земледелия говорит тоже так: мне хорошо, значит, всем хорошо. И не видит, не считается с бедой других. Но теперь перед каждым радостным — зеркало гаданий, и в нем отражается все одна и та же черная картина. В этом году в природе нашего края были удивительные совпадения с душой человека, и в прежнее время летописцы записали бы как знамения. 232 6 Мая. Если верить Милюкову, то за границей чуть ли яе каждый участвующий в воине точно знает, почему и за-чем мы воюем. Но это неверно, как неверно то, что в факте смерти заканчивается для самого умирающего тот великий смысл, какой мы, живущие, придаем смерти. Умирающий только вопит от боли, а сосед его учится у это время ценить жизнь, я то, что он через зрелище смерти учится понимать ценность жизни, побуждает его величить смерть. К матери поплакаться и рассказать о себе... но почему же не Ему? Чтобы принять Его, нужно домучиться до Него, и вот как ясно становится все: нужно думать о другом, как о себе. Но непременно раньше война, перед этим война. Теперь уж больше никогда не забывать этого вечера, и не забудешь. Объяснение — спасение: тот же бой, но уже в верхнем воздухе, так что объяснились и опять воюют, но уже видя себя. Условия объяснения: любовь к жизни, жалость к человеку, доверие. Стало много хуже в отношениях. Там жили мы где-то в лесу в стороне, здесь становимся в цепь семейных отношений. Там у меня живет добрая лесная баба, здесь злющая женщина. Там свободно, необязательно, как-нибудь, никто не увидит. Здесь необходим (основательно) дом! и все на виду и как-то всей жизни конец. Строю дом и не совсем уверен, что в нем буду жить, налаживаю хозяйство для нее и не уверен, что она будет хозяйкой. И так в родное гнездо вхожу как бы против щетины и она царапает и напоминает, что, может быть, незачем лезть туда. Утеха моя в этой жизни с ней, что свободен и с самого начала сказал (Леонтию), что не дом принимаю, а делаю опыт. И так всегда я это чувствовал и жил хорошо, потому что считал себя свободным. Теперь все лезет против моей природы. И не то что я устроюсь и буду здесь жить — так мне кажется внутри,— устрою их, а сам буду где-то жить. После бурь я извиняюсь всегда. Когда дело доходит до Разрыва, то мне кажется, всякая моя жизнь оканчивается. Почему это? Вероятно, потому, что единственной... Боязнь нечистых связей: особая боязнь — болезнь. Я не знаю ни одного общего числа, которое оказало бы пользу для исследования, наблюдения. Вот, например, Усиленное развитие промышленности, бывшее до войны, 233 оно ничем не сказалось на людях того района, в которое я живу. Точно так же нынешнее развитие кооперативов — наша потребительская лавка едва влачит существование Стремление к просвещению — наша деревня не выписывает ни одной газеты. Между тем как большое развитие промышленности — факт, как и нынешнее развитие кооперативов и стремление к просвещению. Мы, конечно, в центральном районе не исключение, Россия так громадна что общее число у истоков своих теряет всякое значение общее число живет одной жизнью, а, скажем, личное число — живет другой... Точно так же от непосредственного наблюдения к общему числу можно подойти, только подгоняя одно к другому, как делает большинство наших обозревателей. Непосредственное наблюдение не приводит к общему... это верно, уж это верно! Оно ведет мимо общего, прямо куда-то к абсолюту, к Божьему. «Когда человек идет прямым путем, для него и креста нет. Но когда отступает от него и начинает бросаться из стороны в сторону, вот тогда являются разные обстоятельства, которые и толкают его на прямой путь. Эти толчки и составляют для человека крест» (Амвросий). Креста для человека Бог не творит. И как ни тяжел бывает у иного человека крест, который несет он в жизни, а все же дерево, из которого он сделан, вырастает на почве его сердца (собственное соображение}. 17 Сентября. За окнами, укрытыми ставнями, словно что-то огромное кипит в черном котле: буря, дождь, холод и тьма крутят, студят, треплют наш осенний сад. Неправда, но это больше правды, это ощущение писателя, что в такую минуту, не всякую, а вот такую-то, мир весь точкой креста своего сошелся в его сердце, и он чувствует все по правде: и бурю в саду, и войну, и спящего ребенка, и все, куда ни обратилась мысль, и настоящее, и прошлое, и будущее, такая минута веры: спросите — и на все будет ответ. 22 Сентября. О, если бы вы знали, в какой обстановке, в каком настроении хозяина добывается теперь то, что люди ежедневно потребляют: хлеб, мясо, масло, молоко и другие подобные продукты. Что вы думаете: есть и в хозяйстве синяя птица, о, да еще какая! Но теперь она улетела — мучительно думать: куда? Умрешь и узнаешь? А пока жив, 234 ПУСТЬ будто где-нибудь в Бельгии живет теперь синяя птица. Боже мой, что было на земле, если бы каждый сельский хозяин ясно и точно видел цель свою: свиную тушу и боль-ше ничего. Не было бы Руссо, Толстого, Аксакова, русского мужика, старинных усадеб, воспоминаний, да, ничего не было: поели бы и еще откормили, и еще поели, и так бы шло. А вот оно так теперь все в хозяйстве: всякий обман исчез, синяя птица улетела от жизни. Какую ничтожную часть мира представляет из себя книга, как мало живут по книгам, а оттого, что нас с детства учили, кажется нам, будто книга — самое главное. Крылатое слово генерала Алексеева: «Война окончится для всех неожиданно». Война обнажает мир, каким он есть. На постоялом дворе: географическая карта и говорят о войне. Старик подходит: — Покажите-ка мне Россию! — Показывают. Крестится: — Слава Богу, Россию увидел! А хозяин: — Давно бы вам надо Россию показать. Солдаты разбегаются. Больше миллиона в бегах. Интеллигенция подняла народ на немца, подъем был в интеллигенции, а не в народе, Интеллигенция воображает себе Русь по французскому герою, а Русь творит чертовщину. Чертовщина обуяла: мужик разбил яйца на базаре: — Не хочу но таксе. Горький сказал: — Ваше пребывание на хуторе какое отношение имеет к литературе? 2 Октября. Луна где-то за домом, и, кажется, ночь, но звезда утренняя перед домом горит полно в рождении ут-ра. Так, неоткрытым, неузнанным остается для меня лицо моей родины. Несчастной любовью люблю я свою родину, и ни да, ни нет я от нее всю жизнь не слышу, имея всю жизнь перед глазами какое-то чудище, разделяющее меня с "одиной. Чудище, пожирающее нас, теперь живет где-то близко от нас, и я видел вчера, в день призыва, как ворчли-вая, негодующая толпа оборвышей поглощалась им, и они, как завороженные змеем, все шли, шли, валили, исчезая в 235 воротах заплеванного, зассанного здания. А может быть это весна? самая первая весна и грязь эта и оплеванная родина — все это, как навоз и грязь, ранней весной выступающая всем напоказ? Наш земледельческий район только по богатству почвы земледельческий и потому что все тут этим занимаются. А в смысле техническом он, может быть, самый неземле-дельческий. Вы, конечно, замечали, если путешествовали по Руси, что чем лучше у нас почва, тем хуже на ней живут _люди. Вероятно, это потому, что за хорошую почву было больше борьбы человека с человеком, помещика с мужиком. Малоземелье, община в связи с правовым порядком истощили мужика, а вместе с тем истощили и помещика. Как пример, до чего русский человек не земледелец, я могу указать на тот факт, что в нашей деревне есть только два человека, которые могут хорошо насадить косу, и к этим двум ходят все присаживать. Из наименее удачливых вербуются у нас батраки — ленивые люди с вечной цигаркой во рту. Чуть отошел от него, он уже не пашет, лошадь стоит, понурив голову, а он шестиком сбивает в саду незрелые яблоки. И вот в эту среду является настоящий иностранец — сельскохозяйственный рабочий со всеми техническими навыками... 4 Октября. Софрон — старый, иконографический, нанялся печку исправлять. Человек, который знает только прошлое и будущее, а настоящего нет у него, и ему кажется теперь, что настоящее кончается и не дай Бог дожить до самого конца. Конец света. Старики умерли, один уцелел, и как ему представляется? То горевал, когда умирали они, а теперь радуется, что умерли и не дожили. Смерть Пульхерии Ивановны перед географической картой. 29 Октября. Мои поиски места похожи на то, как семейный порядочный человек вышел на улицу искать себе даму... 3 Ноября. Три дня на службе в Министерстве Торговли и Промышленности у И. К. Окулича. Я занимаюсь междуведомственной перепиской в должности делопроизводителя одного бюро, ведающего делом 236 продовольствия. В отчаянии показываю г-ну Ж. бумагу, всю исчерканную рукой Его Превосходительства. Это зависит от настроения Его Превосходительства... Как представитель своего ведомства, я должен быть против твердых цен и реквизиций. Я утонул в комиссиях, как тонут в воде маленькие дети. В этом опыте жизни без семьи так ясно становится, что существенного значения она в моей жизни и не имела, и то, что казалось, то только казалось: оно чисто внешним образом закрывает мою эгоистическую холостяцкую природу. 10 Ноября. Распутин поехал в Ставку. Ухудшение положения Думы. Жировая комиссия. 12 Ноября. Окулич сказал, что если Протопопов будет министром торговли, то он уйдет, и, значит, я пропал. Так, наконец, я на собственной шкуре испытываю, что значит смена министра. Он сказал, мы заволновались, а он нас успокаивает: — Вы останетесь. 13 Ноября. У Руссо мечта доходила до такой степени, что иногда пробовала жить физической жизнью: иногда Руссо занимался тем грехом, который монахи называют «рукоделием», что, в сущности, представляет собою не что иное, как безумную попытку мечты доказать свое физическое существование. Эта мысль пришла мне в голову во время заседания одной из нынешних бесчисленных продовольственных комиссий, которые представляют собою сплошное рукоделие. В этой комиссии говорили о недостатке жиров, был один член комиссии, большой пессимист, который пространно излагал нам жировую безвыходность. Другой оптимист: инструктирование, мощность России, заповедные уголки. Росла, росла мощность, мы были увлечены и... вот тут я как раз и подумал о Руссо: у него была Мечтательность так {1 нрзб.), что иногда хотел расстаться со своей духовной природой и коснуться физической жизни, и в том и состоял грех {1 нрзб.} мечты, что он залетал не в свою сферу. У этого чиновника мечта росла, росла, встал он со стула когда хотел показать мощность России, Протянул к окну руку и провел указательным пальцем, и Мы были готовы уже принять проект, но тут у него вышло Нечто: у него была привычка щелкать пальцем указательным 237 и большим, скажет и вдруг — щелк! Так он и тут вел вел пальцем и вдруг — щелк! Мы были поражены, и он сконфуженно вдруг остановился. Щелк! и все кончилось и дальше нет ничего. 4 Декабря. Причина войны есть причина происхождения власти. И такой возникает вопрос, что и никогда не кончится война, а промышленность к ней приспособится. С другой стороны: если бы кончилась война, то тем ясней стало видно по людям, что сейчас же начнет собираться другая. Время, когда понимание войны историческое перешло в понимание психологическое: первое понимание дает представление о последней войне, второе — в бесконечность. 5 декабря. О Распутине. Наглые глаза. Руку поглаживает — женщина все испытывает. В этой среде только про это и думают. А так правда ли, что большая часть нашего времени проходит под влиянием пола? В этом ошибка Розанова. Потому общественники его и ненавидят. А если так, то как характеризовать остальное: труд в обществе себе подобных для, добывания пищи, честолюбия и прочее. М.М.ПРИШВИН ДНЕВНИКИ 1917 [ Петроград] 24 Февраля. Жена и невеста — одновременно и раздельно. Современность: продовольствие — искусство, служба — литература, типы заячьего ведомства: барышни мечтающие и барышни деловые и проч.; министерство и заячье ведомство, государственность и человечность, воин реальный и воин идеальный — как ориентирует политическая газета... Разложение и двойственное существование. Вчера забастовка рабочих. Как вел себя Окулич: «На Литейном уже стрельба». Окулич двигает вагоны на службе, а дома чертит планы устройства своего имения в Сибири. Он обвиняет министра Земледелия, министр обвиняет статистиков и народ в отсутствии патриотизма. На его месте нужен бы человек, который просто делает, никого не обвиняя. В министерстве: хлопающие двери — кажутся выстрелами. 25 Февраля, Старинные часы (в моей квартире) играют несложную немецкую песенку, и слова ее во сне кажутся словами простейшей министерской бумаги: «Член Совета Министра, свидетельствуя совершенное почтение Вашему Превосходительству» и т. д. Член Совета подал вчера Министру докладную записку с планом спасения России, в бумаге есть фраза: «Когда Уще рабочие массы вышли на улицу» (откуда они «вышли»' где они были?). Часы играют свою несложную немецкую песенку, и время от времени хлопает на весь дом, как пушка, входная дверь: «Постреливают? начинают?» На Невском, как и в 905 году. Трамваи остановились, где-то в районе Ямской улицы все еще ходит конка, старая, темная, настоящая прежняя конка. Никто ее раньше при трамваях не видел, а теперь с удивлением смотрят: конка ходит! Вчера два мальчика в швейцарской крайней левой социалистической газеты «День» подавали пальто со- 241 трудникам, сегодня наборщики объявили забастовку, чишки не подают пальто и смотрят, как сотрудники, расходясь по домам, сами одевают друг друга. Государственная Дума обсуждала отложить заседание до понедельника или продолжать совещаться и завтра* небольшим числом голосов приняли заседание на завтра Внезапно вынырнул откуда-то Уполномоченный Петрограда Вейс и предъявляет свои административные права. Из статьи Леонида Андреева о картине Петрова-Водки-на: «Но слова не бессильны!» Любовь подлинная есть сила, которая не может быть безответной, и все-таки есть любовь «неудачная», безответная — что это за любовь? Ее бессилие, потому что она направлена на себя безудержно (слишком горячий новобрачный не может ничего «сделать»...); простота, здравость, внимание (Санчо-Пансо, Земляк) — элемент счастья, т. е. общения (соединения): несоединимость для Дон Кихота, беспредметность, отсутствие вещности (смехотворная ночь новобрачного: он и мог бы, но его настроение слишком высоко) . Гриша-охотник. У него много оружия. Он говорит, что когда «начнется»,— он сделает из своего дома крепость, у него столько-то патронов — в кого он будет стрелять? — Попробуйте, придите! За время службы (с 1-го ноября) прошла передо мной картина возрастающей разрухи продовольствия, начиная с Урала, как вздулось дело о хлебе (вздувались разные дела — то Урал, то молоко, то хлеб, то масло); спор нашего Превосходительства с вашим Превосходительством (Уполномоченные между собой) и другие все — надо вспомнить и соединить. Страсть (половая) в конце показывает труп изуродованный обладаемого существа — но есть любовь (удалите из состава жизни Санчу-Пансу, и останется безумие). В эти дни это Санчо-Пансо спасал Россию. При работе над собранием сочинений: повести верхние Дон-Кихотские: «Грезица» и Санчо-Панчская: «Посев», «У Горелого пня», «Радий». Всегда после первого рода повести я пишу вторую: «Иван Осляничек», после чего «Никон», «Грезица» —после нее «Посев». И сейчас думаю «Апис» и одновременно «Раздел». 242 26 Февраля. Сегодня 26-го все газеты не вышли. Весь город наполнен войсками. «И кого ты тут караулишь?» — говорит женщина своему солдату. И так видно, что он не знает, кого он караулит: враг свой. Только он один говорит одно, а когда будет вместе с ротой, то он будет другим. Патрульный солдат не пропускает рабочего: нельзя за малым. «А другое что можно: за большим?» — «То,— отвечает солдат,— можно, а это нельзя». И не пропускает. То, другое (большое), может быть, совершится в эти дни и разрешит положение. Действия правительства нетрудно разгадать: когда внутри обострится до последней степени, назначит диктатуру и заключит мир (в обществе очень распространена легенда об одном пункте договора с союзниками: если внутри будут серьезные беспорядки, то Россия может заключить сепаратный мир). Сила движения в том, что крайняя правая (и правительство) не хотят воевать и крайняя левая (рабочие); двигаясь к одной цели, заключению мира, в конечной цели они совершенно расходятся: одни желают абсолютной монархии, другие социальной революции. Фабриканты говорят, что забастовка не экономическая, а политическая. А рабочие требуют только хлеб. Фабриканты правы. Вся политика и государственность теперь выражаются одним словом «хлеб». Как вначале вся жизнь государства была в слове «война!», так теперь в слове «хлеб!». Так что историк первую часть эпохи назовет Война и вторую Хлеб. Рота солдат, проходя по Садовой, прислушивается. — Двенадцать часов? — говорит унтер. — Двенадцатый выстрел! — отвечает солдат. Так и солдаты настроены: ожидают выстрелов. В бюро нашем кутерьма: потерялась шифрованная депеша о забастовке на патронном заводе, беда, просто беда, ищем, ищем, головы потеряли. Есть такое общее ощущение, что эта забастовка с лозунгом «Хлеб» прорвала фронт мировой войны, и вся эта теория, кадетская ученая программа войны рушится. То была война, а то хлеб, то армия, а то «хлебармия». Интересно вспомнить то время, осенью, когда я, интеллигент, явился на биржу хлеб свой продавать и чувствовал, что нелепо это, нехозяйственно, бесполезно — я один продаю! Общее мнение теперь, что хлеб есть, и градоначальник вывесил объявление, что хлеб в Петрограде есть. И так вообще по Руси: «хлеб есть», но хлеба не дают. 243 Знакомые барышни стоят в очереди за хлебом: — ЦЬг как сюда попали? — Мы шли на выставку Союза художников, смотрим, очередь коротенькая, и стали. Мы всегда, как увидим коротенькую очередь, за чем бы ни шли — остановимся. Как птички... Приходим на выставку с кусочками черного хлеба — хлеб этот для дома, для семьи, а вот картины для себя: то хлеб, а то совсем другое, и та барышня милая, что стала в очередь из-за хлеба для семьи, мила 27 Февраля. Кинематограф, где мы сидели вчера вечером, погасил огни снаружи, чтобы забастовщики не остановили, но они все-таки заметили и остановили. Перед закрытием разговоры были: на Невском казак зарубил пристава, а Павловский полк стреляет, как хватил пулемет по карнизам и проч. Неожиданно солидный инженер путей сообщения говорит: — А вы думаете, правда — «товарная неделя»? угля не хватает, вот и неделя. Так сплошь в России даже сами чины на кого-то жалуются и открыто спешат поделиться новостью, которая должна бы стать государственной тайной, будь дело государства личным делом чиновника. Сегодня утро сияющее и морозное и теплое на солнце — весна начинается, сколько свету! На улице объявление командующего войсками о том, что кто из рабочих не станет завтра на работу, призывается в действующую армию. Мелькает мысль, что, может быть, так и пройдет: вчера постреляли, сегодня попугают этим, и завтра опять Русь начнет тянуть свою лямку... Так думал и Протопопов. Около трех дня прихожу к начальнику с докладом по делу Кузнецовской фабрики, а он говорит: теперь все равно: Артиллерийское Управление захвачено бунтующими войсками, Предварилка открыта — политические выпущены и проч. Но бумаги мы продолжаем писать в Министерство Земледелия о том, что вследствие недостатка муки и рыбы каменноугольные копи Донецкого Бассейна должны прекратить работу, что Невьяновские заводы должны прекратить перевозку дров по недостатку овса. «Свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству и проч...» Часы играют свою несложную немецкую песенку. Подписывая бумаги, разговариваем с начальником, я говорю, что звонился к разным деятелям ~- нет никого дома, не собрались ли все где-нибудь 244 .— Очень возможно! — говорит, подписывая бумаги. При выходе из Министерства смотрим на большой пожар на Выборгской стороне: Предварилка или Арсенал? Хозяйка моя, немка, заявляет, что хлеба она больше давать мне не будет: теперь, говорит, каждый должен думать сам о себе. Я ей отвечаю, что теперь именно и должны мы думать не только о себе.— Нет,— говорит она,— теперь все о себе должны думать, как хотите! Позвонился к Петрову-Водкину: ничего не знает, рисует акварельные красоты, очень удивился. Попробовал пойти к Ремизову, дошел до 8-ой линии, как ахнет пулемет и потом из орудий там и тут, выстрелы раздаются, отдаются, кто бежит, кто смеется, совершенно, как на войне вблизи фронта, только тут в городе ночью куда страшнее... А телефон все работает, позвонил к Ремизову, что дойти до него не мог. Швейцариха говорит: — Присоединились, присоединились войска! Машины эти Протопопова! Рассказывает, что три полка охраняют Государственную Думу и там заседают выборные и рабочие там. И так кажется, что бы ни было, но все это к лучшему, что это гнев Божий и праведный гнев. — Какой-то старичок на Лиговке,— рассказывает швейцариха,— хлеб получил в очереди два фунта, так, бедный, и лежит с хлебом в руках... Наступили великие и страшные дни. А все-таки мука есть! — вскричал Деммени. — Мука может быть, но хлеба нет. — Хлебом кормят лошадей. — Овса нет, вот и кормят. Пусть хлеб и прочее, он доказывает нелепости, ничего не зная, ничего не понимая, но когда все ему говорят, что нелепо, он кричит: — А все-таки хлеб есть, не может быть, чтобы в России не было хлеба, хлеб есть! Ночью С. П. позвонила: стрелял на Васильевском Финляндский полк, а теперь присоединился. Завтра выйдет газета. И еще, чтобы не спать и принять, кто попросится. 28 Февраля. Кончается длинный, длинный день, часы йо-прежнему играют свою песенку немецкую, и чуть долетают в квартиру с улицы выстрелы пулеметов. К Ремизову Добраться не решаюсь: в разных домах засели полицейские, 245 стреляют, а по ним стреляют повстанцы, и не знаешь, где встретишь этот сюрприз (как вчера). От швейцарихи утром все новости. — Присоединились! — настоящая революционерка,— А уж как барышни-то, с крестами, в автомобилях, да такие веселые, такие радостные! На углу Тучкова и 1-й Линии кучка любопытных мчится автомобиль с красным флагом с солдатами, пулеметом, и барышня там зачем-то сидит, и косичка у нее маленькая, маленькая рыженькая. «Ура!» — кричит, а из автомобиля стреляют: салют. Кто кричит «ура!», а кто удирает во все ноги. В Университете организуются санитарные отряды и питательные пункты, тут все новости: что Багдад взят, что распущены Дума и Совет, что телеграмму царю послали. Вечером возле нашего дома стрельба: где-то тут укрывается пристав. Солдаты приступили к швейцарихе с требованием выдать пристава. Напугали женщину, и она, утренняя революционерка, вечером говорит: — Л что сделали это — лучше ли будет? (не такова ли и вся толпа?) В министерстве в кухмистерской хозяйка-чухотша раньше кормила чиновников, а теперь несет «солдатикам»: — А вас за что кормить? Но ей сказали, что чиновники опять будут, и, подумав, она уступила и нас накормила. Хозяйка обедов на Тучковой, № 5, сказала, что будет кормить, и в это время нужно не только о себе думать. Новости в радостном свете: стройность, серьезность движения, борьба с полицией: кажется, что завтра рабочие станут за работу, пойдут трамваи. Телефон уже наладился. Две женщины идут с кочергами, на кочергах свинцовые шары — добивать приставов. Пожар охранки (архив-костер), дворцы Фредерикса и др. Слух о том, что царь согласился «присоединиться»,— так и проходит весь день среди этих людей так, будто все теперь от царя зависит. 1 Марта. Что от царя зависит — успокоить революцию, по-видимому, совершенно забыто. Пришел студентик и рассказывает о митинге в Городской Думе, где {1 нрзб,} требуют первенства за первые жертвы. Студент в повышенном тоне говорит, что социал-демократия не выражает народ. По сходке в университете видно, что манифест социал-демократов, опубликованный на одном листке с приказами Родзянки, произвел эту 246 смуту'• как будто два правительства: социал-демократов и думско-временное. Спор начинается так.- Студент-пораженец беседует с «товарищами» солдатами (рябой) и говорит ему: в Германии начнется то же самое, две страны... сговорятся... где-то рыжий, пухлый, темпераментный, розовый, в шарфе горячо об Эльзас-Лотарингии, а на что нам Константинополь... В это время подходит оборванец и горячо о единении,— рыжий встревается: социал-демократическую программу в сторону, преобладание рабочих депутатов, только политика и демократическая республика. Дело доходит до того, что пораженца называют изменником, вспоминают, кто погубил 905-й год. Рыжий политик в очках с рабочим, рыжий: — Так было везде, так было во Франции, так было в Англии и... везде, везде. Рабочий задумчиво: — А в России не было. Рыжий на мгновенье смущен: — Да, в России не было.— И потом сразу: — Ну, что же...— и пошел, и пошел, вплоть до Эльзас-Лотарингии. Венок студенту Смиренскому, умершему в тюрьме, с надписью: «Вечная память! боролся за свободу, Вечная память ...............друзьям Вечная память ........ Вечная память и месть врагам». Потому что стреляли неизвестно кто и откуда, и там были вокруг военные, а здесь бегущая во все стороны в Ужасе толпа. Я стал за угол дома и, сообразив здесь, с какой стороны стрельба, под прикрытием домов по линии вышел на Большой проспект и завернул на свою линию, повсюду была стрельба совершенно так же, как на передовых позициях. Телефон еще действовал, я позвонил к художнику, что дойти до него не мог. И он мне ответил, что это снимают Финляндский полк с 18-й линии. После этого телефон перестал действовать. Всю ночь за стеной слышится бой, а часы невозмутимо по-прежнему играют немецкую песенку: «Члены Совета, свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству...». Наскоро пишу я записку, кто я такой, что нужно делать После меня с имуществом, и в конверте запечатанном опускаю в боковой карман. Швейцариха радостно меня встречает и рассказывает все новости, которые я, впрочем, тоже знаю: о Думе. «Присоединяются, присоединяются!» — ра_ достно повторяет она,— а царя больше не будет». Глядя на нее, я вспоминаю, что говорил Андрей Белый о состоянии духа, вышедшего за пределы черепа, я думаю — не думаю об этом, но знаю: за черепом швейцариха. И на улице тоже так: всюду слышна стрельба, а лица радостные, как на Пасху, все, как швейцариха. По пути на студенческую сходку в Университете я захожу в Министерство позавтракать. Чухонка отказывается: чиновников она больше кормить не будет, за что кормить чиновников? Она понесет обед солдатикам. Один старый чиновник говорить ей: «Кто еще знает, как повернется, советую покормить и солдат, и нам сейчас дать хоть немного». Она вдруг что-то соображает, дает нам по кусочку телятины. «Вот так-то лучше!» — говорит старичок. Из любопытства прохожу по зданию Министерства: все пусто, нет ни души. Зато в Университете, как в 1905 году. Только теперь еще тут солдаты, и студенты их называют «товарищи». Нарастающая тревога... Чувствуется, что не праздник это тем, кто делает, что это все тыл: тут радуются, а там?.. И кажется, что толпа уж не такая радостная. Швейцариха открывает мне дверь, я хочу разогнать свои нехорошие чувства о радость ее и говорю ее словами, что все присоединяются. Но она мрачная говорит: — Кто знает, будет ли нам от того лучше? Пораженный, смотрю на швейцариху, в чем дело? И она мне подробно рассказывает, что жил в этом доме пристав и убежал, а теперь солдат с ружьем пришел к ней за приставом {2 нрзб.} и грозил ей. Швейцариха теперь совсем не такая, как утром, и повторяет: — А хорошо ли, что так сделали? И уверены, что не будет выстрела, и нет — вдруг началось. В сердце творчества — в Думе. Рябой солдат уверен, что Смиренский от радости умер (что выпустили). Как арестовали Хабалова, обстрел Зимнего Дворца, раздача оружия малолетним, начинают разбивать ренсковые погреба. Вопрос — где царь? Легенда слабая: «Царь сдался». Обстрел Зимнего Дворца. А Протопопов будто бы скрылся в Зимнем Дворце, но ему предложили сдаться потому что из-за него разобьют дворец, и ой сдался и впал в обморок, и его на носилках унесли в Думу- Жуткий вопрос, что делается в остальной России —-никто этого не знает. И кто-то говорит: «А радость какая! будто Пасха». 248 Посетил своего начальника. Его рассказ о князе Шаховском — встретил его в Москве — прострация: виноват Хабалов, что распустил солдат, ездили на трамваях, курили так будет дня три, потом взять человек десять, поверить — и все будет по-прежнему. Телефон: Москва присоединилась, Новгород присоединился. Два брата: Разумник и Окулич. Когда я спросил по телефону Разумника: это ведет к междоусобной войне (Совет и Дума), он отвечает, что это будет через несколько дней. И потом, когда я объяснил «пораженчество» Окули-чу, как он вскричал: «Так это измена!» По-видимому (1 нрзб.) и Разумники в огромном меньшинстве (даже среди рабочих). Окулич пишет письмо Гучкову, что он не может сидеть без дела, и просит дать ему дело: «присоединяется». По телефону: «полковник» застрял в Малой Вишере, к нему поехали Родзянко и Гучков отбирать подпись об ответственном министерстве. Есть слух, что телеграмму царя: «Подавить во что бы то ни стало» спрятали под сукно. Полковница под арестом. Шах и мат. По телефону: Шаховского арестовали. Смерть (моральная) Протопопова. Министр торговли: Николай Ростовцев, Шингарев — министр земледелия, Керенский — юстиции и т. д. А городовой все стреляет, их упорство похоже на немецкое. Слухи о каком-то тайном коменданте Чебыкине, который распоряжается действиями городовых. Воображаю одного городового, который сидел на чердаке и не понимал, что все восстали, и стрелял во всех. Спор Деммени и Васильева (есть мука, нет муки): Деммени не понимает, а Васильев туго, но начинает что-то понимать и «присоединяется». 2 Марта. Утренний пеший поход в Государственную Думу. Полная тишина: ни одного выстрела. Будто переходишь из глубокого тыла на фронт. Литейный, Окружной суд — моряки в красном: а вообще все, как в завоеванном городе, и даже объявления старого правительства, как объявления в Львове старого правительства. В квартире Масловского, как в штабе. Для истории: *-и выстрел раздался на дворе Николаевской Академии, и им был убит командир Волынского полка. ^В Думе: у жерла вулкана. Котел с пищей под кафедрой — солдаты едят. Екатерининский зал: солдатский митинг. Нарастающий гнев журналистов на диктатуру эсде- Ков. 249 В редакции «День». Водовозов: — Что может наделать гадкий человек — я всю свою жизнь только одною мыслью — об Учредительном собрании. Учредительное собрание. Тревожный вечер; ожидание, что все взорвется. 3 Марта. Время. Редко может кто сказать о событиях с точным определением времени, так много всего пробегает в обыкновенный его час. Настоящее начало революции, момент ее начала есть уже предмет исторического исследования. Свое же начало (как в моих наблюдениях) было так: я пошел к начальнику доложить о деле Кузнецова, а он говорит: «Ну, теперь все равно... артиллерийское Управление взято...» и проч. (это было часа в три) и прочее. Плохо спится, и в утомленных глазах, насильно сомкнутых, в темноте так четко рисуются прекрасные здания, засыпанные снегом, и город из них прекрасно цельный, белый. Утром; почта пришла, дымка курится в трубах фабрик — неужели становятся на работу? Вчера дымков не было. Увозить семью или подождать? Вышли на улицу и слушали в народе весть о соглашении двух комитетов и новых приказах новых министров. День чудесный — солнечно-морозный март. И возрастающая радость народа. На Невском огромное движение, снимаются иллюминационные императорские гербы, складываются в кучи, зажигают, а в витринах показывается объявление об отречении царя. Процессии рабочих-солдат с: «Социалистическая республика» — «Вставай, подымайся» — («Боже, царя» — не существует). Разумник, Щеглов и я едем из редакции в Думу, хроникер говорит нам, что вот по следующему переулку лежат какие-то спирали. Завертываем посмотреть на спирали и обсуждаем, глядя на них, что это за спирали. Спрашиваем солдатика, думая, что это какая-нибудь часть пулемета, а солдат говорит: «Тут участок жгли, это пружина от матраса пристава, тут вот и пианино сожгли». Хроникер Сватиков — назначен помощником градоначальника, В. В. ходил к нему просить пропуск для осмотра архива. «Ваше превосходительство»,— спросили его по телефону. «Сватиковых» явилось великое множество, большинство их — полуграмотные журналисты. Нас (генералов) в Думе Сватиков (один из них) заставил целый 250 час дожидаться изготовления пропуска, и мы в это время обсуждали: не дать ли ему взятки в виде прибавки пятачка за строчку. Один из таких Сватиковых (Стеклов), получив уведомление от Исполнительного Комитета, что разрешает выход таких-то пяти газет, сообщил нам, собравшимся журналистам, что разрешается только печатать то что они печатают в «Известиях». Это произвело ошеломляющее впечатление. Товарищ Максим со своей «Летописью» в корректуре. Он приводит меня в Совет рабочих депутатов. Полное изнеможение, мозоли водяные на ногах, в два часа ночи будит телефон. Петров-Водкин: в восемь часов всем завтра прийти на организацию министерства Изящных Искусств. Старое правительство арестовано, но и новое под арестом Совета рабочих депутатов — ужасающе-трудное положение правительства, и отсюда в сердце каждого думающего новая тревога, как мы не знали раньше, покупая спокойствие ценою рабства братьев своих. 4 Марта. Почему-то все мои новые знакомые по квартире, по столовой стали опять незнакомыми, и сидим опять мы за обедом, уткнувшись в свои тарелки, и если сказать соседу что-нибудь, то, кажется, почти что залезть ему в карман. «Скверное обстоятельство», о котором намеками говорил Масловский, оказалось то, что царь передал верховное командование Николаю Николаевичу. — Помолиться бы,— говорила женщина. — За кого молиться: митрополит арестован, царь отказался, другой царь отказался, за ломового извозчика разве? — А за народ? — Ну, за народ попы еще молиться не прилажены. Возвращение на место службы: ох, как трудно заниматься мирным делом, и только на этом понятно, как устал, сколько пережито. «Козочка» скакала по революции радостная. Плебисцит: все барышни за республику, один только регистратор из семинаристов за монархию, даже нурьер Васька сказал: республика. Позвали к Товарищу министра: совершенно исчезла неловкость с начальством (даже я это чувствую). По разным признакам видно нарастающее нерасположение общества к эсдекам. Главное — по вопросу обороны, а они спешат пичкать солдат пряниками: выдают векселя товарищам сознательным солдатам. И раздражение 251 разных культурных индивидуалистов, вроде меня, за лишение свободы слова, за «Участок» и проч. Кажется, высказанная мной вначале формула будущего верна: если немцы будут наступать, правительство новое окрепнет, если будут соблазнять миром — то соблазнят, и пойдет междоусобие. Студентам все еще не наскучило таскать с собою винтовки. Риттих не застрелился, а прощен и уехал к себе — несправедливость. Редактор «Дня» разводит руками: главный материал газеты — критика правительства,— что же теперь делать? «И восстанете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе, и не будет Господь отвечать вам тогда». Но, кажется, это Он ответил, и революция эта будет русскому народу прощена: тут не было рассуждения, «преступления с заранее обдуманным намерением»; никто не знал, что будет завтра и кто что сделает: полки шли покорять Петербург, но, далеко не доходя, опускали оружие и присоединялись к восстанию,— Что же мне делать? — спросил государь.— Отречься от престола. И он отрекся. И так надвое думается, а в то же время согласно: что нужно готовиться к войне, а войны не будет: война кончена. Как — неизвестно, немец, может быть, и наступать будет, но фронт всеобщей войны прорван. Республика или монархия? Я себе так отвечаю: Союз областей (федерация) при царе, совершенно бесправном (разработать). 5 Марта. Как будто не только освобожденные, но и прощенные люди. Толпа Невского, от которой раньше все стремились свернуть в переулок, теперь такая, что жалко оставлять ее, свертывая в переулок. И мил мне стал даже В. В. Водовозов, глухой человек, всю жизнь живший одной думой об Учредительном Собрании. Обезьянкой поджав ноги, садится на диван и приставляет ухо ко рту оратора. Он весь высох, он весь — только шкурка интеллигента,— он только раздражительность и продолжает раздражаться,— но все равно, теперь этому улыбаешься и любишь, потому что и он принят в Общее царство. Колокола — первый раз услыхал колокола, воскресенье. В ожидании первых газет длинная очередь. И когда они вышли, то все с разных сторон города весь день, 252 возвращаясь домой, пуками, как носят вербу, цветы, несли газеты, кто какие добыл. «Прорвалось» — «нарыв»... самые употребительные слова. Может быть, там, на фронте (в Государственной Думе) все еще боятся краха, но здесь, в тылу, совершается празднество настоящей великой победы. — Товарищи! — говорит извозчик,— посторонитесь. — Товарищ! — говорит офицер извозчику,— довези до Литейного. Появились в ходу огромные бумажные цветы, и солдаты их лепят и на грудь, и на живот. Князь Л. Наконидзе, секретарь отдела мореплавания, погружен в работу и в восторге пишет бумаги. Так, вероятно, будет и со всякой работой. Видимо, уже исчезает страх перед опасностью голода: моя хозяйка принесла мне большой хлеб. Большая толпа следует за военным, и настроение ее опасно: — Арестовать! — слышится. А сказал он, выслушав уличного оратора, только так: «Ну, смотрите, много беды наделает вам социализм». Вслух не все можно сказать (свобода слова?}. Бородаевский сочинил гимн, мне он не понравился, я переделываю про себя слова «Боже Царя» и бессознательно напеваю гимн, чуть слышно, и вдруг останавливаюсь: мне кажется, кто-то слышит меня... А что, если правда кто-нибудь меня услышит? Вечером почему-то долго не приходит М.— не погиб ли там, на Знаменской? И как тогда эта радость представится? Сколько их таких? Потому много их, что и война вся эта была, как революция, и жертвы ее — жертвы революции. Не будь войны, не было бы и революции... Мелочи могли бы все изменить: если бы царь не уехал в Ставку, и с ними можно бы разговаривать было? К концу апреля написать и отправить Корнею Ивановичу Чуковскому для «Нивы» (Улица Гоголя, 22} 300 строк .о Ремизове про Обезьянье ведомство. В кабинете министра ночевали студенты с винтовками. Вопросы своего бытия: бросать министерство и предаваться газете или нет. Дотянуть две недели до 26-го. Под самый конец царствования Романова, когда министры сменялись с большой скоростью, мы с Ремизовым, независимо друг от друга, основали два новые ведомства: он — Обезьянье в кругу своих знакомых, я — Заячье 253 внутри Министерства Торговля и Промышленности (где я служил, укрываясь от войны, делопроизводителем отдТ ла «Военного Времени»). Курьер приходит и говорит: — Заместитель царя приедет с новым министром.— Кто заместитель? — Родзянко. 6 и 7 Марта. Пропустил день записать и не помню теперь. После дней революции я еще не напечатал ни одного своего слова, и мне радостно, что я еще ничего не сказал; как будто передо мною лежит огромное невспаханное поле девственной земли, и я, как многие пахари, теперь, в марте, осматриваю перед началом работ свою соху и потом выхожу на пригорок осмотреть поля. Прошлое, как большая низина болотная, и я в муках ищу высокое место, откуда можно бы оглянуться на себя и на все. 11 Марта, Дни — нарастающая тревога. Гучков пишет воззвания, что немец идет на Петроград, а в «Известиях» р.с.деп. напечатана «Первая ласточка»: что будто бы «от германских социал-демократов из какой-то местности вблизи Берлина» получен первый привет по радиограмме: «Ура! товарищи!» Одно правительство кричит «Долой войну» и что в Берлине революция, другое призывает к войне и говорит, что враг угрожает столице и всюду кишат шпионы. Дни — всевозможных выборов и организаций, с поверхности радость пробуждения, внутри тревога и вялый труд: дело не делается. Большое делается, а малое, в деталях, стоит, чем отметить его, а было в нем, конечно, какое-то звено. Новый министр А. И. Коновалов говорил речь нам, а потом, говорят, и курьерам то же сказал — зачем курьерам? Хамство высших чинов и слова Деммени-«Пожмите руки». Слишком что-то скоро «присоединяю ся». На скамейку вскочил какой-то маленький делопроизводитель и держал речь о единении чиновничества. Говорят, что без согласия всех чинов, чтобы не перемещать: для этого нужно, чтобы все мельчайшие служащие министерства руководствовались интересами государства. Заячье ведомство распущено: все стали людьми. Барышня говорит: «Мне все равно, что мне дала революция?», другая: 254 «Нет, все это хорошо, я ничего не имею против, чтобы равенство с рабочими, этого я не хочу». !J Ломовые выборы и всякие, всюду слышишь только о выборах: кого-нибудь куда-нибудь выбирают. Правительство еще в плену у социал-демократов, но -шзнь рвется, и эсдечество неминуемо рассосется во всем организме. 7 марта пошел трамвай, и все пришло в полный порядок Евреи-банкиры радуются, плачут — смеяться они, как вообще евреи, не могут, но плачут — если бы они думали, что будет торжество социалистов, то чего бы им радоваться? Раньше на кого-то злились в трамваях, теперь все терпят: некого винить. Все решит поведение немца: если, паче чаяния, у них будет революция, наш совет р.д. пойдет по пути социальной программы, если решительное наступление, неизбежно свержение совета и военная диктатура. Трагично положение этой маленькой кучки полуобразованных людей сектантского строя психики, овладевшей властью над всей огромной страной,— немец внутренний вновь появился. И до того непонятно простому здоровому человеку (Окулич) поведение социал-демократов, что считает их изменниками, уверен, что это германские шпионы. Я не верю в Берлинскую революцию, но вражды не чувствую к захватившим власть, такой вражды, чтобы вступить с ними в войну и примкнуть к другой группе: их правда, но осуществится она не теперь, не насильно. 13 Марта. В банке встретился первый живой русский старик из провинции: — Республика или монархия? — Республика, потому что сменить можно. ~~ А как же помазанник? - В писании сказано, что помазанники будут от Ми-да до Михаила — последний Михаил, и кончились. теперь настало время другое, человек к человеку должен стать ближе, может быть, так и Бога узнают, а то ведь Бога забыли (Из «Невидимого Града».) Защитный цвет: всюду защитный цвет красный при-^оссия, но где-то на Ангаре еще ничего неизвестно. У развалин сгоревшего Литовского замка через Крюков канал лежит оборванный кабель, проволока у конца его расширилась, как паучиные лапы, и мешает идти по тро- 255 туару. Со страхом обходят се прохожие, боятся, как бы не ударило электричество, но ток уже выключен, и силы в проводе нет. — Вот так и власть царская,— говорит мой спутник старик купец,— оборвалась проволока к народу, и нет силы в царе. — Все ли оборвалось? — Все, теперь будет республика. За весь народ говорю: никто не скажчт простой человек за царя. Потому что сменить можно и в республике. Мне вспомнилось из своих записанных наблюдений: в г. Варнавине в годину Варнавы ночью в церкви, куда собрался народ в ожидании утрени, бородатая старуха говорила: — Небеса и земля, братие, мимо пройдут, а словеса мои не пройдут. При последних временах пророк ложный обоймет царя... И тут ему конец. — Кому? — спрашивают старуху. — Царю. Он его хоботом убьет. И тогда первый царь Михаил воскреснет, рученьки поднимет к небу и скажет: «Не могу с безобразниками царствовать». Вот так и власть: оборвалась и силы нет. И я так размышляю о власти, что вот был я, когда-то жил в бедности, но был свободным, и был царь себе самому. «Хороший вы человек и талантливый, только зарываете талант свой в землю: только не можете вы поганое дело делать, и оттого силы в вас нет и ничего вам поручить невозможно». Я соблазнился и поручил поганое дело этому человеку, и стал он моим секретарем. Повалили мне деньги через этого секретаря, благодушествую я, а он дело делает. И так скоро вышло, что шевельнуться не могу без секретаря моего. А он даже во фраке, собственные дома. И я, царь его, теперь стал, как раб, а он — как царь, и секретарь мой корону надевает, а я все худею и худею. Но вот оборвался кабель, и я опять стал царем. — Вот так и власть царская,— говорил мне спутник купец. 14 Марта. В Совете Р.С.Д.— на выработке воззвания к рабочим всего мира (усы голодранца да купцы). Президиум: Чхеидзе (помазанник: смазали!), Стеклов: час лекции о французской революции и другим по 5 минут-Бедность из лиц, из слов. Почему самые бездарные люди стоят во главе? Не люди, а жилы власти революций-Позади их Петр и «Марсельеза». 256 В куче у ног Петра тупое лицо солдата — не он ли воз-главившнй, 1-й сделавший выстрел (миф). Так что ка-•кется, будто не эти жалкие люди, а Петр ведет. Серьезные, умные лица солдат, о чем они говорят: «Не молитва приближает к Богу, а правда и дело»,— «Чем изменять, надо сначала выработать. Господа! — извиняюсь, господ нет: товарищи!» — «Нужно это объяснить в деревнях, чтобы сохраняли порядок и везли продавать хлеб». Представители от сапожников, портных, от кожевников. Истеричный полковник Бозенков, командир Измайловского полка, говорить стал: гражданин, свободный от дубин. О газете «Правда»: все эти газеты разными путями к одному. Полковник, указывая на Стеклова, говорит солдатам: «Мы слушаем теперь вот кого!» Стеклов показывает на народ: «Вот кого, полковник!» Чтение заявления и обсуждение: «Подать клич — клич «демократия республики».— «47 лет они ковали, а мы клич подавать!» Большинство за оборону. Правда этого дела: Россия мир предлагает без аннексий и контрибуций: свергните Вильгельма. При выходе какая-то девушка говорит солдатам: — А войну закончат женщины! На улице извозчик говорит солдату: — Ну, что? — Постановили.— Что постановили? — Свергнуть всех тиранов и первого — Вильгельма.— Хорошо! — Чтобы, стало быть, для гарантии, для свободы. 15 Марта. У Горького «штаб». Долетает: «Его еще не произвели в прапорщики?» Какая-то дама просит устроить знакомого — летчиком. Максим прекрасен: радость зовет проповедовать, чтобы люди почувствовали радость, изменяли свои личные отношения, чтобы писатели как-то по-новому писали. По его словам, мужики хлеб навезли, добровольцы на фронт пошли. Большой очаровательный человек и в славе. Как человек из подполья. Обойденные: Ремизов — сказал ему о Горьком свое мнение, и Ремизов побледнел, Долился потом и говорит: «Вы лакей Горького!» и проч. Причина сего: несчастье его, которое загородило ему дорогу к свету, радости народной. Они революции ждали, из-за нее жизнь свою затратили, а когда пришла революция, сидят не у дела. Так и Окулич: 25 лет трудился на революцию, и когда совершилось, бумаги мимо пошли, новые люди его не знают, знают как революционера те, он боролся, и те в тюрьме, бумаги идут мимо, дела 257 нет, без дела не может жить, принимает валерьянку, гш шет резкий отказ (но про пенсию не забыл) — пусть пи шат пенсии,— и едет в Сибирь строить мельницу. Радость отсутствует в населении, потому что не освободились от страха: знаки на дверях человек неизвестный поставил — и во всем доме переполох. 17 Марта. И мне и Окуличу не хочется ехать на свои хутора, потому что жулье народ вокруг. И так по всей Руси. — Сыры делать умею лучше всякого швейцарца а ехать делать? Да если бы это было в Германии, а то ведь жулье. Как тут радость объявить? 18 Марта. Горький: не могу отделаться от мысли о Пугачеве, когда слушаю его беседу с кем-нибудь по всяким вопросам: знает или не знает, а двух мнений у него нет. Тут есть у него какая-то ложная точка (спайка), на которой он, настоящий Горький, вертится, как эксцентрик. Так оно и понятно: сила его (даже в материальном смысле) в связи с рабочим, и эта связь — это власть. 23 Марта. Похороны жертв революции. Небывалое на Руси: самочинный порядок. Красный гроб, красные хоругви, безмолвие церковное: звонили только в католической церкви, и то, может быть, по своей нужде. Знакомые места: Дворцовая площадь и 9 января 1905 г. Козочке всего было тогда 6 лет, и она помнит только, что вода прекратилась. «Вечная память», похоронный марш и «Марсельеза», как волны: похоже на студенческую вечеринку нелегальную. Тишина на Садовой (ущелье). Марсово поле: бегут под «Марсельезу». Красные колонны — пустынность — простота — земля — тайна церковных похорон заменяется массой народа, движения, страха перед давкой и т. д. И так же, как после похорон настоящих, швейцар говорит: «Порядок!» (восхищение: постоянность). Тут свои предания, своя история. Когда начала смолкать стрельба на улицах и люди ста-, ли выходить из домов массами на Невский, в это время газетного голода вынес некий торговец множество книг в зеленой обложке, мгновенно его окружила огромная толпа, и когда я добился очереди, то ни одной книги для меня не нашлось: все было раскуплено. Книга эта была «История Французской революции». Кто только не прочел ее за эти дни! Прочитав, некоторые приступили читать историю 258 смутного времени, которая читалась с таким же за-хватывающим интересом, как история Французской рево-люции. Так само собой, имея под собой почву революции, возникло, пробудилось великое стремление знать свою родину, и через несколько лет каждый будет знать историю, потому что это стало совершенно необходимо, потому что образование есть, стало таким же нужным для творчества жизни, как пахарю плуг. И это не то образование, которое стало распространяться в последнее время, чтобы вывести в люди. Все больше и больше с каждым днём вырастает фигура Петра Великого как нашего революционера (Петроград, освободивший Россию), и все выпуклее вспоминается смутный страх мой во время заседания Совета рабочих депутатов в Морском корпусе, что рабочие свергнут статую царя-революционера. Страх этот был ни на чем не основан и был порожден моим особенным «декадентским» состоянием души. Но он был. Я вошел в огромную залу и видел: море голов сидят, я сел с ними и прислушался, о чем говорят: пулемет, молитва, правда. В своих очерках «От земли и городов» нужно установить вехи, одна из них: что сталось с людьми, которых я раньше знал. Монархия наша — это теперь забывают — только в самое последнее время стала отвратительной и ненавистной и, главное, потому, что она предавала нас врагу, но в целом истории она вовсе не то, чем теперь представляется. Нет оснований думать, что она возродится, если только не чересчур постараются социалисты, но гнет самоопределения уже ложится на плечи бедных людей, и уже всюду в хлебных очередях слышится ворчание. 25 Марта. Солдат без оружия, жалкий, потрепанный ходит по улице и просит хлеба, говорит, что с фронта. ** всего таких еще до революции было два миллиона — сколько их теперь? Работа органическая нигде не налажена, и со всех сторон предупреждают о возможности новой катастрофы. Усиливается раздражение на Совет р. и с.д. ^о Марта. Что говорят в Думе и что совершается в то же врмя на улице (там вот-вот арестуют) — тут ликование гербы) и единение. Так очевидно, что нечто со- 259 вершается помимо людей (полки подходят усмирять и разоружаются). Вот так и великая война к чему ведет -. никому не известно: известно только одним социал-демократам, и, вероятно, в этом их сила: почему же иначе студенты и курсистки в страхе держат весь уезд, почему глупейших людей в Совете р. д. называют «вождями»? Что в аграрном нашем вопросе можно сплеча решить не копаясь в статистике и в аграрной науке всякой,— это чтобы земля, во-первых, не была подножием политической власти земельного класса и, во-вторых, чтобы земля не была предметом спекуляции. Первое устранено фактом революции, свергнувшей монарха, второе предстоит разрешать Учредительному Собранию. Невозможно землю отобрать у частных владельцев, но возможно запретить ее продавать иначе как государству. Причем для мелкого землевладения и среднего можно сделать облегченные налоги, для крупного — такие большие, что продать ее государству будет необходимостью. Доходят слухи, что рабочие депутаты начинают расходиться с солдатскими (крестьянскими). 27 Марта. Перед революцией у меня зубы болели, и я пломбировал и ходил к врачу до тех пор, пока пройти к нему стало невозможно — обходя Невский по Гороховой. «Речь» или «Новая жизнь»? Теоретически все положение Совета верно, а практически помочь им мне ничем не возможно. И их сектаторство, их бревна на пути к общему чувству спасения отечества для меня непереходимы. Вынь да положь! Курсистки требуют предметной системы, начальство искренно соглашается и желает приступить к работе, так нет — вынь да положь тут сейчас предметную систему. — Невозможно, из пазухи, что ли, мы ее вынем, дайте время. — А какая гарантия, что вы это сделаете? — Вынь да положь! Социалист требует земли для крестьян, — Согласны, вся земля будет крестьянам, разработаем. — Нет, вынь да положь. Армия требует хлеба и снарядов. 260 — Подождите, вот в Берлине будет революция, может быть, и не так нужно будет. А она отвечает: — Когда это будет, враг наступает, вчера был разбит целый народ, они давно — снаряды и хлеба — вынь да доложь! 29-го поступил в газету «Новая жизнь» и чувствую себя среди них еще больше белой вороной, чем раньше в «речи». Мы обедали в столовой: чиновник из сената с женой, секретарь отдела мореплавания, два чиновника из министерства путей сообщения и ученая дама, разговаривали о дороговизне жизни и невозможности среднему человеку жить и одеваться прилично. В это время десять человек в поношенных пиджаках и косоворотках вошли в квартиру, очень напугали хозяйку, она думала, экспроприаторы, а они попросили обеда. — Обед два рубля! — сказала хозяйка. — Согласны! Они быстро съели обед, заплатили деньги и ушли. Мы доедали второе и смотрели друг на друга. — По десять рублей в день! — сказал сенат. — По восемнадцати! — сказал другой чиновник. — И им не нужно одеваться! — сказал третий. И все мы чувствовали* что мы теперь с своими окладами, с квартирами, наградами куда беднее, что мы какие-то хорошо одетые, так чувствующие, но, в сущности, гнилые и беспомощные существа, лишенные даже возможности украшать свою речь в обращении с начальством словами: Ваше Превосходительство! Его Высокотоварищество Господин Пролетарий вышел откуда-то из трущобы и занял место Его Высокопревосходительства. Мы жалели его, пролетария, но кого же теперь нам жалеть? и мы пожалели себя. Только один из нас не пожалел себя и говорил, как безумный, Медному Всаднику: «Ужо тебе, Ваше Высокотоварищество! ты пришел, и я, тень твоя, с тобой, я буду ходить по следам за тобой, тень твоя». 30 марта. Продолжение Спиридовича. Семашко — социал-демократ. Маслов — эсер. Семашко — умный, но Уязвленный. Маслов — несчастье. Личное несчастье и стРадание — основа психологии русского революционера и выход из него: проекция причины несчастия на поле народное. И поле зеленое меркнет. 2G1 Эсеры мало сознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они выучились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают (эволюция). Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством. Эсерство направлено больше на царизм, чем с-дечество. То и другое у нас после царизма, если не будет всеобщего мирового краха капитализма, полиняет, вылиняет и превратится в европейский социализм и экономизм. История нашей революции есть история греха царского. На все живое падает тень, и оно становится темным, призывая из тьмы к свету: вперед! И так, что царя уже давно не было, приближенные царские давно уже, как карамельку, иссосали царя и оставили народу только бумажку. Но все в государстве шло так, будто царь где-то есть. Те части народа, которые призывали к верности царю, сами ни во что не верили, были не люди, а мифы. В то время, когда была министерская чехарда при грозном росте цен, по которому только и можно было судить о быстроте и значительности времени, когда в центральных учреждениях никто уже не верил в царя, часто приходило в голову: но как же все-таки держится Россия? Царь был тенью, министры тенью, а Россия все жила и жила. В этой тишине тайно совершалась революция: каждый стал отвертываться от забот о государстве и жил интересом личным: все, кто мог, грабили. Это привело к недостатку продуктов в городе и армии. Петербург стал как Париж —изменение быта: одетый в солдатское хулиган отбирает яблоки у женщины и грозит штыком. Черный автомобиль. Два «литовца» в трактире: — Долой оружие! — Извиняюсь, товарищ! Человек, мотающий на ус. Встречаются на Невском (выползли): — Как поживаете, ваше превосходительство? — Не у дела. — Вы не у дела? — с таким выражением, что уж если вы не у дела, то кому же управлять государством. — А как вы? 262 — Я тоже не у дела. Идут и мотают на ус: и то, что вот немцы ударили на Стоходе, и что распутица. Другой бы порадовался, что отсрочка удару, а они горюют: как же теперь подвозить будут хлеб. И что двоевластие. Мы и в Европе еще не осознаем, что такое совершилось с падением царизма, как бы не проснулись: говорим о войне и победе, когда уже исчезло почти все, из-за чего мы воюем. 31 Марта. Россия была до сих пор страною таинственной, с народом-сфинксом, как было принято говорить. Теперь неизвестная страна показалась. «Земля!» — воскликнули на корабле. И вот корабль причаливает к этой новой земле. Когда тревога, похожая на состояние души во время кораблекрушения, миновала и мы увидели, что жить еще можно, и оглянулись вокруг себя, то услышали, что все вокруг заботятся о хлебе насущном, становятся в бесконечные очереди перед хлебными лавочками, пробуют раздобыть сахару, масла, мяса. Было похоже на кораблекрушение, после которого мы попали на землю необитаемую и стали придумывать средства жизни на этой новой земле. Раньше мы жили в стране неподвижной. В дни революции в великой тревоге мы иногда спрашивали себя: а какая же Россия, что там делается на Руси? Ответа не было. Потом стали приезжать люди из провинции и рассказывать. Но в газетах о провинции было мало, и вот спустя уже больше месяца после революции в газетах о жизни страны почти нет известий. Министерство разделено на департаменты, Россия разделена на губернии. Во главе России стоял царь, во главе Министерства министр, директор департамента соответствует губернатору. И все так от начала до конца соответствует. Так что переходя из одного департамента в Другой, мы легко можем представить себе, что переезжаем из губернии в губернию. Так шла вся машина, все изменилось. Министр мог ничего не делать, и он нам не °чень был нужен, если Совет Министров, то мы готовили Все ему жвачку и пр. Теперь министр все делает сам, 263 у пего забита голова, к нему не добиться, директор-губернатор ездят на службу, ходят на собрания. Таг? и по всей России — мы ничего не знаем, как будто ничего не делают... Собрание сибиряков. Эксцессы: председатель Дзюбинский: — Товарищи, теперь я предлагаю комиссии сибиряков выразить приветствие Временному Правительству. — А совету рабочих? — кричат из публики. — Вы очень торопитесь, товарищ, я предлагаю выразить приветствие Временному правительству и Совету рабочих и солдатских депутатов. — Ура! Ура! — Над Россией взошло солнце правды, предлагаю прокричать ура борцам за свободу! — Ура! — Предыдущий оратор приветствовал борцов за свободу, я должен сказать, что между нами нет никого, кто пе боролся бы за свободу! — Ура! . 7-го выезжаю в Хрущеве: надо решить, возвращаться через месяц (комнату оставлять) или не возвращаться. Сопоставить Россию с Министерством (губернию — с департаментом), а министров и чиновников с их отделами — помещиками с имениями. Как весть о революции бежала по Сибири и всех охватила паника смещения начальства, смещали всех и даже крестьянских начальников, без которых очень трудно обойтись. Волостные комитеты и крестьянские съезды. Не забыть о словах еврея Кугеля в самом начале революции при споре о монархической республике: — Вы не знаете русского крестьянина: есть царь — ладно! нет — ладно! Было очень обидно слушать, но это так. Царизм уже давно пал и держался искусственно, Гинденбург очень точно определил свои надежды: рабочие займутся миром, крестьяне — помещичьей землей-без рабочих на фронте не будет снарядов, без крестьян -продовольствия. 26/. 31 Марта. - Смотрите, товарищи, прилетит сюда чемодан Гинденбурга, и выскочит из него Николай! — Довольно травли солдат на рабочих. На трамвае рабочий говорит: «Довольно, повоевали, пора и мир!», а солдаты угрюмо молчат. Два лозунга: 1) «Мир без аннексии и контрибуций» с хвостиком: ну, а если они не хотят, то воевать! 2) Война до полной победы с тайным хвостиком: «А тогда разберемся!» За вторую формулу в стране большинство, первая — официальный лозунг нынешней власти: Совета рабочих и солдатских депутатов. Все зависит от того, насколько, как сумеет поставить себя Совет, чтобы приобрести доверие всюду. «Травля», во-первых, возникла сама собой, как результат соперничества солдат и рабочих в первенстве революционного дела, во-вторых, Совет первыми неумелыми шагами породил в стране мысль о двоевластии, в-третьих, на споре солдат и рабочих основывается мечта контрреволюции, немцев и, вероятно, чуть-чуть грешит Временное правительство (истолкование «Речью» поражения на Сто-ходе). ------------- Многим непонятен призыв к миру Совета, думают, что этот мир (подобно крестьянскому лозунгу «земли» — разъяснить) значит слабость, а на деле это призыв сильный, более сильный, чем «Война!»: мир всего мира — то, о чем молятся только в молитве «О мире всего мира!»,— это признается рабочими. Воззвание к народам мира о мире без аннексий и контрибуций имеет недостаток один, что оно отвлеченно я выражено языком (аннексий и контрибуций), мало понятным Для простого народа. Между тем это совершенно то же самое, о чем с детства столько лет мы слышали в церкви, когда дьякон, потряхивая кудрявыми волосами, возглаша-ет: «О мире всего мира Господу помолимся!» Я сказал об этом своему соседу в Совете депутатов, и он ответил мне на это: — Правда ваша, но только теперь к Богу приближает н^с не молитва, а правда и дело! Совет — школа для демократов. Нам очень много зла принесло чтение французской революции, которая запу-Гивает. Но условия совершенно другие. Большинство — 265 обыкновенные крестьяне. А вспомните, какие крестьяне были во французскую революцию (Тэн), Окулич. Он исходит из старого порядка и не может перейти воображением за черту революции. Точно так же невероятно трудно и даже немыслимо разрешение аграрного вопроса, если исходить из того, что было, нужно исходить из того, чего не было. Все это однако, при условии, что нужно сию же минуту подавать хлеб и снаряды. 2 Апреля. Вот и Пасха пришла. Первую весну в своей жизни я не чувствую ее и не волнует меня, что где-то да реках русских лед ломится, и птицы летят к нам с юга, и земля, оттаивая, дышит. Потому что война, а когда война, то лишаешься не только тишины душевной, а даже стремления к ней. Мы ходили к заутрене с Ремизовыми в Синодскую церковь, «О мире всего мира!» — возглашают в церкви, а в душе уродливо отвечает: «О мире без аннексий и контрибуций». И как сопоставишь это в церкви и то, что совершается у людей, то нет соответствия. Как ни велико деяние, как ни торжественны эти похороны красных гробов, но сюда ничего не попадает. И не славой воскресшего Христа озарены лица бабушки русской революции, Плеханова и всех таких. Когда к Хомякову пришли русские мужики требовать земли, то он сказал, что согласен, только, со своей стороны, требует, чтобы раздел был между всеми в уезде. Так он сразу поставил их на государственную точку зрения. Разумник говорит, что будто бы невозможно удержать крестьян, которые вернутся с фронта, от захвата земли, значит, вместе С тем от огромного понижения производительности, сопряженной с разорением городов. 3 Апреля. Горький и вывезенная им из Италии ра~ дость жизни, которой не хватало русскому народу: теперь, по Горькому, настало осуществиться этой радости. Монаху пристало время взять счастье: и взял! Горький — министр изящных искусств. Едва ли он даже социалист. Эта языческая радость в народе выразится стремлением к захвату земли (дай Бог, чтобы к планомерному). Рас" сказывают о письме одного солдата, выбранного в офице- 266 ы к жене, он пишет ей, чтобы она, как жена офицера, теперь ходила к офицершам, купила бы себе «саку и вспои». Кажется, Горький согласился быть министром изящных искусств. Представительство избранных (религиозных искате-дей), п° которым мы судим о народе своем теперь, при <(Четыреххвостке», должно неминуемо замениться представительством «еспри и саков». Профессор Прянишников сказал: «Я не понимаю, как самый отсталый из европейских народов может дать миру нечто такое высшее, чего там нет еще». Прапорщик сказал: «Я скептик». Учитель по горло занят организацией выборов в Думу на Острове. Алекс. Андреевич возмущен эсдеком и говорит: «Я держусь возможного и не признаю невозможного». Петров-Водкин ходит в восторге от народа, от солдат, и, когда его в тревоге спросишь, что же дальше будет, он говорит: «Буржуазная республика!» и поправляется: «Капиталистическая». Все, что он принимает от Горького, это ему радостно, и городок науки, и храмы искусства, и что народ учиться будет, жить хорошо — все это прекрасно, все это буржуазная республика. Творчество порядка и законности совершается народом через своих избранников. Таким избранником был у нас царь, который в религиозном освящении творческого акта рождения народного закона есть помазанник божий. Этот Царь Николай прежде всего сам перестал верить в себя как божьего помазанника, и недостающую ему веру он занял у Распутина, который и захватил власть и втоптал ее в грязь. Распутин, хлыст — символ разложения церкви и царь Николай — символ разложения государства соединились в одно для погибели старого порядка. (Народ вопил об измене.) И все-таки это еще неизвестно, была ли в «измене» Царицы и Распутина злая воля. 4 Апреля. Не справляясь со своей записной книжкой, я совершенно не могу теперь определиться во времени: Все происходило вне нашей обычной меры времени. Перед самой революцией Андрей Белый читал свои °КкУльтные лекции о построении мира и призывал нас постижения выйти за пределы своего черепа: и в эти мы вышли за эти пределы. *iO г Утром какого-то дня я выхожу на службу в свое министерство, кучка людей остановила трамвай и отобрала ручки у вожатого. Ручки, сказали мне тут, имеются g одном экземпляре и новые сделать не так легко. «Значит,— подумал я,— это совершается не на один день». Но почему же тогда городовые не останавливают? «Значит,— думаю я,— эти ручки — пустяки, и где-то совершается более важное, и городовые там». 1) Конка ходила; 2) Трамваи пошел — конка засыпана снегом. Трамваи, хромая, уехали в парк. В отделе продовольствия рабочих заводов и фабрик, где я служу, досадная бумага: «Его Высокородию». Я встревожен, но Член Совета Министра заставил нас высчитать, сколько всего рабочих занято в предприятиях, обслуживающих Оборону. Цифра получается очень небольшая, и странно кажется, что этих рабочих Министерство Земледелия не могло обеспечить продовольствием, что на фабриках, работающих на оборону, повсеместно реквизируются запасы продовольствия. Член Совета пишет отчаянную бумагу министру, чтобы он настоял в Совете взять продовольствие рабочих в свои руки. В бумаге есть выражения: «Когда рабочие массы уже вышли на улицу» и что, если сделать так, как предлагает Член Совета, то еще есть надежда «спасти родину». И за бумагой чувствуется предложение для этого дела себя самого. Я думаю, как при разорении трамваев, что, вероятно, не в этом главное теперь, и людям с одним техническим кругозором «родину спасти» нельзя. Хлеба! (Деммени у Хабалова и Шаховского развить.) А бумаги все поступают и поступают: там по недостатку хлеба остановился завод, там целый район заводов. Нет времени по каждой отдельной бумаге составлять письмо в Министерство Земледелия, и я просто отправляю копии бумаг с короткой сопроводительной: «Член Совета Министра N, свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству N имеет честь препроводить при сем и проч.». Кажется, я пишу такие бумаги и следующий день и еще день. За это время забастовщики остановили газету, где я работал вечерами. По улицам ходят процессии с флагом и надписью «Хлеба». Самовар у Казанского собора. Так это знакомо по 5-му году. Кругом говорят, что это не политическая забастовка: хлеба просят. Но не пони- 268 <аК>т, °ни' что слово «хлеб!» теперь звучит так же, как «воина!», в этом слове все. В своем дневнике я запясы-В31о, что этим словом «хлеб!» начинается конец и что плотина прорвана. А в департаменте я все отсылаю и отсы-чаю в Министерство Земледелия бумаги с сопроводительной: Член Совета, свидетельствуя совершенное почтение Его Превосходительству. Ночью, последней ночью перед выходом войск я снлю кошмарным сном и понимаю слова несложной немецкой песенки, которую каждый час играют часы в моей квартире, немецкие часы выговаривают: «Член Совета Министра свидетельствует совершенное почтение Его Превосходительству». 27-го. В бюро ко мне приходит один фабрикант из Тверской губернии и рассказывает, что у них на почве нехватки продовольствия рабочим было два случая самоубийства. Я выспрашиваю его подробно, составляю бумагу Министру Земледелия от нашего министра, иду с бумагой в сопровождении фабриканта к Управляющему отделом. Выслушав нас, он говорит: «Теперь все равно, сейчас войска взяли Артиллерийское управление». Фабрикант выпучил круглые черные глаза. Член Совета говорит: «Это хорошо, если у них организовано, а что, если это стихийно, понимаете, что произойдет?» Говоря так, он бумагу с просьбой хлеба для продовольствия Тверской мануфактуры подписывает и еще несколько срочных сопроводительных с текстами: Член Совета Министров, свидетельствуя совершенное почтение его превосходительству. Через ряд комнат я прохожу в регистратуру сдать подписанные бумаги. Барышни уже ничего не делают и обсуждают вопрос, какими улицами безопаснее пробраться Домой. Два делопроизводителя, один археолог — старичок, большой консерватор, горячо говорит другому, который под влиянием времени попал в оппозицию: «И все-таки у нас Хлеб есть!» — «Что же из этого толку,—отвечает другой,— если повсюду на фабриках и в городах голод».— «И все-таки,— твердит археолог,— у нас хлеба много, я только это хочу сказать, что у нас хлеба много».— «А суд горит!» — «И все-таки хлеб у нас есть!» — горячится старичок и пространно развивает свой план экономической организации. Свои бумаги я распоряжаюсь отправить Министру Земледелия и покидаю службу. Многие выходят со мной Раньще времени, но многие и остаются на своих местах. Пустынная набережная, где стоит наше Министерство, теперь наполнена людьми, все смотрят на дым пожара, 269 одни говорят, что горит Арсенал, другие, что Окружной Суд. Странно играют часы в моей тихой квартире свою немецкую песенку, невыносимо, невозможно сидеть дома одному. Я звонюсь к приятелю художнику: «Что вы де_ лаете?» — «Сижу с акварельными проектами».— «А знаете, что происходит?» — «Нет, ничего не знаю».— «Сейчас я приду к вам». И я иду к нему в гости, чая пить. На улицах много людей, главное потому, что нет трамваев. На четырнадцатой линии я слышу разговор кого-то с дворником: «Завтра будет объявлено осадное положение».—. «От кого же осадное положение?» — спрашивает дворник. Итак, его вопрос такой смысл имеет: враг, против которого осадное положение,— все.— «А кто введет?» — спрашивает дворник. «Правительство».— «Правительство?» В этот момент вдруг совсем близко от нас (на 16 линии) раздались те звуки машин смерти, которые я слышал на войне. Только теперь было гораздо страшнее, потому что там я шел на это, а здесь я шел пить чай к художнику и... [Запись обрывается.] Нищие — странно — показались вновь на улице в большом количестве, почти как до войны: куда они девались раньше! Эти нищие и анархисты — это злые тени его высо-котоварищества господина пролетария, тени, которые в оный день именем бога нового низвергнут господина пролетария и назовут его Аввадоном. Третий год ходит сюда обедать дама (ученая) и всегда, завертывая в бумажку, уносит с собой все остатки хлеба. Она всюду собирает эти остатки, уносит сухари и посылает мужу в Германию: муж третий год в плену. — Я вас успокою, господа, это не голод и не ужас, как вы думаете, это путешествие, и не свадебное, а серьезное, как у Робинзона, которого мы все читали с восхищением. — У нас на Острове, — говорила другая компания обедающих,— мы устроили отдельную Думу, здесь, на Ва-сильевском, есть такие своеобразные условия хозяйства, здесь, на Острове. — Путешествие,— продолжал он,— как у Робинзона на острове, где нет для нас работников и все мы должны работать и начать жить сначала. Переход моей жизни от чтения Бебеля и до чтения Спи-ридовича: сколько прошло с тех пор, когда мы, юноши, со всех концов Руси летели, как бабочки на свет, в высшие 270 учебные заведения и, попадая туда, обжигались на чтении Маркса, Бебеля и Бельтова. Я помню это путешествие и т. Д- Вот теперь немногие из нас уцелели в рядах, мы, начав это дело, разошлись, имея каждый свою личную судьбу и, как кажется мне, продолжая лично переживать то что назначено пережить всем, когда они переживут нами начатое. Мы, кажется мне, теперь могли бы предсказать этот путь общего дела, только слушать нас теперь никто не будет... Казалось раньше, что в случае чего можно забраться в свой угол, забраться, забиться и выжидать. Но теперь углы эти разбиваются, из этих углов людей выбивают — бежать некуда. В Америку? В Америку нельзя стало бежать: и там война! Человек-богоборец под красным знаменем, придерживая рукою красный гроб, шел по улице города, и церковные колокола были немы, и духовные отцы глубоко запрятывались в каменные ячейки домов, недоумевая и оглаживая длинные бороды, в бездействии и с большим любопытством выглядывали из окон. И один благочестивый из них так и не мог понять богоборца-человека и ночью в снах своих тревожных видел несущийся но городу Петра красный гроб под звуки французской музыки, и растревоженная совесть его при встрече с красным гробом отнимала силу прошептать: «Да воскреснет Бог!» В ужасе просыпался он и творил молитву, но как только закрывал глаза, ему показывались красные, как налитые кровью, колонны домов и красный гроб, несущийся по городу Петра, а сам Петр был на красном коне и в красном плаще. «Вот откуда все пошло! — говорил он.— Ужо тебе!» Из Тульской губернии приехал делегатом от группы землевладельцев к Министру Земледелия один помещик, владеющий пятьюстами десятин земли с хозяйством сложным, организованным для производства молочных продуктов. Доклад землевладельца развивает ту мысль, что в настоящее время каждое хозяйство должно развить максимум производительности, и потому нужно принять меры, чтобы Д° времени Учредительного Собрания производство могло онть ненарушаемо. Местные крестьяне приняли весть о перевороте сравни- 271 Мы работать не умеем, но из своих медвежьих углов обеспечивающих полуголодное существование каждому' завистливо смотрим... А в сущности, европейские rocv дарства по отношению к России — лишь карликовые кре стьянские хозяйства вокруг колоссальной помещичьей экономии. Барин из прогоревших Моя дача в старой усадьбе в революцию стала моим большим нервом, который мужики вечно задевают, вечно раздражают, и так, что не рад этой революции, лишившей меня пристанища. Недавно лишили меня запаса ржи и раздали его бессмысленно крестьянам, которые богаче меня, на днях лишат запаса дров, поговаривают о том, чтобы в мой дом перевести волость. Никому нет дела, что семена клевера я купил на деньги, заработанные в социалистической газете, что жалованье моему единственному рабочему идет тем же путем. По-видимому, не только земля объявлена общей, как вода и воздух, но и талант мой писать. Не только сад, посаженный моей матерью, объявлен общим, по и мое личное дарование, которое всегда было моей гордостью за независимость... Земля поколебалась, но этот сад, мной выстраданный, насаженный из деревьев, взятых на небе, неужели и это есть предмет революции? Голос со стороны большевика: «Зачем ты свой талант капитализировал? Твое собрание сочинений есть капитал и рассказы твои и статьи дают деньги, ты со своим талантом арендован». — Кто это такой? — спрашивают мужики, показывая пальцем.— Барин, т. е. бывший барин, а теперь гражданин. А, между прочим, из прогоревших. Самолюбие Весть о социалистическом правительстве хороша тем, что вместе с тем появляется надежда на откровенное решение вопроса о земле. Нет ничего подлее современности. по внешности порядок «ввиду необходимости дружного обсеменения земли», а внутри напряжение хаоса. Лро себя решено землю помещика отобрать, про себя каждыйи тащит из именья, что может, а снаружи сельский комите дает ручательство, что сучка не возьмут, делают смешны выступления ревности: помещик будто бы плохо следя за собственностью, ему делают замечания. «Вы пускает корову в свой лес!» — замечает комиссар. А ночью сам пускает в молодой лес свою лошадь и деревня пускает в 274 до. Эта маска порядка во имя грабежа пришлась очень °- лйЦУ русскому мужику. И поистине великое дело еде- лот правительство, заставив снять эту маску, объявив Л"*'1 " 'г 1-1 емлю государственной собственностью. Ьоюсь только, что емля — собственность народа — будет новою маской: под маской каждая деревня будет думать: моя земля, а не твоя, и деревня против деревни наточит нож. Сейчас отводный канал — собственность помещика. Поэтому одновременно с отменой прав собственности на землю нужно чрезвычайное напряжение созидательной деятельности волостных комитетов, милиции и т. д. Но невозможно это все ввести под давлением войны, голода, постепенного захвата голью, как буря, я потому самое вероятное, что в ближайшем будущем начнется полоса новой разрухи, и социалисты, члены Временного правительства, раздерутся между собой, и крестьяне с рабочими, и деревня с деревней. Мельник сказал: «Вы не знаете русского человека, с ним ничего не сделаешь, потому что он очень самолюбив».— «Напротив,— говорю,— в нем очень мало самолюбия». Поспорили, не понимая друг друга. «Ну, как же не самолюбив,— говорил мельник,— кто у нас думает об общем, все только о себе». После этого мы внезапно друг друга поняли. «Государственных интересов он не понимает»,— сказал мельник. А помощник на это хмуро заметил: «За государственность теперь, господа товарищи, можно попасть в каталажку». Он, очевидно, смешивает государя с государственностью. И я объяснил ему разницу. Подумав, он почесал в затылке и ответил: «А паралич нашего брата смирит». Гражданка Ростовцева Любовь Александровна Ростовцева, в свое время так стоявшая за свое дворянство, подает теперь в волостной комитет бумагу с просьбой нарубить в своем собственном есУ для себя дров и подписалась: «Гражданка Ростовцс- а>>- Волостной комитет и не запрещал рубить-леса, она ма Эт° йыдумала, послушавшись прислуги. Но видя та- е смирение, волостной комитет постановил: «Признать, ° леса составляют общегосударственную собственность», "о поводу заявления гражданки Ростовцевой постано- л Назначить комиссию из трех лиц, которая, осмотрев Сы Дров Ростовцевой, установит, действительно ли На нуждается в дровах. 275 Вообще помещик, оставшийся на месте, сжался в удит ку, иногда он даже что-то делает на благо народа, приспособился, живет с ним до встречи с каким-нибудь солдатом-оратором из Совета рабочих и солдатских депутатов и вдруг видит тогда, что нет никаких путей компромисса что социализма такого он совершенно не понимает. Земельный Комитет, в {1 нрзб.} рыжий шут, в волости — подыскивают причины оправдания, в городе в Земельном Комитете сидит в черной рубашке с ремнем с мстительными глазами эсер и жалуется, что нет у него никаких инструкций — беда! беда! В день майского ненастья Завистливый раб, не работает, лишенный всякого общественного чувства, человек, называемый мужиком, и нетрудоспособный, малообразованный негосударственный человек-разумитель (интеллигент) образовали союз для моментального устройства социалистической республики на глазах у иностранцев. Блудный сын выгнал из дома отца своего и взял в свои руки дела, которые делали отцы и деды, а он не касался. Ураган с метелью страшной три дня бушевал у нас в мае, замело все наши ноля, завалило снегом крыши, сады, как будто с расчетом перевернуть ход этой обыкновенной весны. Только мы, обыватели, хорошо зная, что природу повернуть невозможно, затопили печи и три дня лили чай без работы. Есть красота в этом урагане, только она проходит, а сидящий у печи остается. И он сидит, да, он прочно сидит и дожидается. Кто мешает нам... (самолюбие) и т. д. Диктатура Диктатура простого народа все-таки не остается надолго, потому что имеет справедливость бича Божья, но не имеет всей справедливости. Доверие — Признаете ли вы Временное правительство? — Признаем,— Доверяете? — Доверяем! А гость из Москвы. солдат, говорит: — Мы доверяем потуда, покуда оно с нами считается,— поскольку оно доверяет нам. «Граждане, выметайте!» Комната заседания членов волостного комитета напол-тся людьми с улицы,'валят все, даже бабы и дети, ота, накурено — не продохнуть. Время от времени Председатель говорит: — Господа! Так невозможно! Кто-то кричит: — Товарищи! Выгоняйте! Граждане, гоните! Выметайте, товарищи! Всех выгоняют, и через четверть часа опять волость наполняется и опять то же самое: — Граждане, выметайте! Не слушаются только два солдата назади — безрукий и безногий, толстый и тонкий, они злобно кричат: — Вы нас вывели, а мы вас на обществе выведем, вы не думайте, что вы вечные! И этих двух тронуть боятся? Гость из Москвы говорит: — Граждане! Знайте, что мы, солдаты Московского гарнизона, все организованы, мы все понимаем, мы все читаем, мы даже знаем слова иностранные! Мужики слушают с великим вниманием: знает слова иностранные! — Я как член гарнизона заявляю вам: я недоволен, что мы плохо стремимся! — Плохо стремимся! — Революция произошла, а ум человеческий не произошел. И я вам скажу, вы не граждане, а вы ослы! Председатель останавливает и просит не употреблять таких выражений. — Ослы, потому что непросвещенные, у нас теперь враг не голод и германец, а культурно-просветительная Деятельность, что мы некультурные. И вся Россия необразованная и никакая! ~ Благоразумные ваши мысли я поддерживаю,— го-°рит председатель,— но прошу ближе к делу. ~^ К делу перехожу: нужно делать так, чтобы име-я оарские хладнокровно, планомерно переходили в во-g СТные комитеты. Леса рубить не давайте и сами не руте, потому что, ежели вы будете рубить, то между вами " Учится штурма! Так, товарищи, не доверяйте никому, 3 вам> как член московского гарнизона, заявляю, что МНОЙ ШЯП гпчттаи тттта 6ппт,6т,Т шар создан для борьбы. 277 11 Мая. По ту сторону черты моих человеческих набдю дений преступные действия: вчера на улице зарезали куп ца, сегодня в деревне вырезали семью мельника. Эти наб людения я не вношу в круг человеческих, следуя за обществом, которое приписывает эти преступления выпущен. ным на свободу каторжникам. По ту сторону (по нашу) всюду, где я бываю на собраниях, в комитетах деревни, села, волости, уездного города я встречаю маленького человека Ивана Михалыча и солдата Московского гарнизона, большого оратора Мишукова Иван Михалыч ходит на собрания, чтобы найти точку опоры: ему хочется сохранить свой сад с пчельником, несколько десятков земли возле сада и молодой лес с сенокосом. В поисках душевной гармонии с окружающим миром он продал свой дом в городе и купил на эти деньги часть помещичьей усадьбы, пчельник, лесок, посеял клевера, завел скотину, пару лошадей, овец, кормит несколько свиней. Он уже был очень близок к достижению своего земного кусала, ему оставалось только засеять десятину земли гречихой и медоносной фацелией, как вдруг случилась революция и крестьяне вокруг усадьбы стали говорить, что земля эта — их старинная земля. Старый человек Кузьма рассказал на деревенском сходе, что отец его Мирон эту землю пахал, и где пчельник теперь, там стояла его изба, и дуб старый, что теперь стоит и тогда стоял, и был дедами его посажен, а Мирон постоянно на этом дубу хомут вешал. Вначале крестьяне это слушали добродушно и даже уверяли Ивана Михайловича, что ему нечего бояться, земля его купленная и на троих ребят земли только так. Но душа Ивана Михалыча со времени революции потеряла равновесие, холодная весна с частыми морозами вплоть до майских снежных метелей подорвали хозяйство: рожь изредилась, зачичкалась, овес захилился и пожелтел, пчелы не находили взятка и наполовину осыпались. Главное было в том, что Иван Михалыч вначале с радостью принял революцию, как суд Божий и земной выход спра~ ведливости, но когда дело коснулось его собственности, то почувствовал какую-то тревогу. Спрашивал себя, чем °н может быть виноват, и не находил ответа: он ни в чем я виноват, а между тем тревога растет. На Пасхе пошел убить на свой пруд дикую утку, встре чается неизвестный парень-дурень. «Не дам,— говорит,-" стрелять, утка не твоя! — и спугнул ее камнем.— И зем ля,— говорит,— не твоя, земля общая, как вода и воздух>' 278 посердился Иван Михалыч, навернулся даже ружьем пурня, а тот не боится, взял его за плечо и говорит: я тебя арестую, пойдем-на деревню». Собрался сход. Парень оказался известный, моревский, гидел одно время за кражу, по теперь признали, что кража эта маленькая, и выбрали за смелые речи представите-лем в волостной комитет. Иван Михалыч все рассказал на сходе, как ему Мишуков утку помешал убить, и заявил, Что земля общая, и арестовал его. «Кто тебя на это уполномочил?» — спросил Иван Михалыч. «Общественное ораторство!» — сказал Мишуков. Мужики полномочие признали. «Кто тебе сказал, что земля общая?» — «А оно так и есть!» И мужики признали, что земля действительно общая. Насчет утки сказали Мишукову, что напрасно он утку пугал и что грабежей и насилий теперь не нужно, потому что с этим в прошлую забастовку в яму попали, нужно, чтобы все было тихо и ладно. С этим согласился и Мишуков. «Нужно, действительно,— говорит,— это осознавать и землю господскую переводить в крестьянские руки хладнокровно и планомерно, и не затем, что это им хорошо (показал на Ивана Михалыча), а что иначе при дележе между деревнями получится штурма». Благоразумные эти речи очень понравились мужикам. Мишукова отпустили с миром, Ивану Михалычу сказали, что утка эта прилетит опять «обязательно». И отпустили с миром врагов в разные стороны. В длинной речи, которую говорил Мишуков крестьянам, запали в душу Ивана Михалыча такие слова: «Я,— говорил Мишуков,— не затем утку пугал, чтобы лишить нищи хозяина, а потому, что земной шар создан для борьбы!» Думал об этих словах Иван Михалыч, и всю душу его от них перевертывало, потому что он всегда считал наоборот: земной шар создан для мира и тишины, а борьбу принимал, как ветер северный и бурю, что как буря происходит от задержки воздуха, так борьба человеческая — °т несчастья. С этими своими мыслями Иван Михалыч идет в де- Ревню, собирает сход и говорит им о мире и тишине земли, что земля должна непременно перейти в руки народа- ^мледельца для тишины духа, и все это выйдет после чрбдительного Собрания: в этом Собрании голос будет ' еть весь народ, и он весь рассудит справедливо, как ть> а до этого нужно ждать и терпеть. Вся речь мужикам ь понравилась, и в волостном комитете депутатом они 279 выбрали тут же Ивана Михалыча: он грамотный и руку он держит правильно. После этого Ивану Михалычу стало на душе славно радостно, но когда пришел к себе, посмотрел, что еще улей от холода осыпался, послушал, как соловьи не поют, а только давятся, то успех ему был не в радость, и опять стало на душе тревожно, и мысль, что земной шар создан для борьбы, ому опять все навязывалась. Не хотелось от хутора отставать, но делать нечего: стал читать газеты и приготовляться к борьбе за мир. Долго разбирал в газете, что значат слова «мир без аннексий и контрибуций», долго думал об этом, не приходил ни к чему. Ездил нарочно в город к социалисту-революционеру студенту Владыкину, спрашивал его об этом, долго студент ему это объяснял и глобус показывал и рассказывал про империю, и так уму все было понятно в этих словах, а сердце не разумело. Студент чувствовал какое-то внутреннее сопротивление Ивана Михалыча, и под конец это его раздражило: «Если вы,— сказал он в заключение,— выговорили А, то нужно выговорить Б, если вы говорите «мир», то нужно прибавить «метр без аннексий и контрибуций». В Преполовепье вышел денек теплый, дорога подсохла, Иван Михалыч идет в село помолиться Богу. Народ собирается в церковь по-прежнему, и даже Мишуков там: собрал вокруг себя па кладбище дураков и баламутит, что Иисуса Христа, Божью Матерь, Николу Чудотворца можно оставить, а попа и всех прочих угодников следовало бы из церкви убрать. Со слезами подходят к Ивану Михалычу бабы и рассказывают про это ему так, будто Временное правительство отменяет святых. Покачал головой Иван Михалыч, успокоил баб, как мог, и входит в церковь, и мысль его с ним неотступная входит в церковь о мире без аннексий и контрибуций, помолиться бы о мире, а в голову лезет, что без аннексий и контрибуций. «О мире всего мира!» —- читает диякон. «Без аннексий и контрибуций»,— думает Иван Михалыч. И вдруг просиял: без аннексий и контрибуций, да это же и есть о мире всего мира. 14 Мая. Нагавкин — русская фамилия: нагавкали на человека — вот и стал он на веки вечные Нагавкин. А впрочем, жулик на редкость. Живет он в мещанской слободе, и по виду живет, словно купец, а разобрать? С 27-го числа, 280 как началась революция, приходил каждый день оратор и вечером ораторствовал и разбирал всех, кто буржуй, а кто пролетарий. Вот как-то 'раз стали так разбирать, Нагавкин и говорят: «А что, посредник торговли — буржуй?» — «Конечно,— отвечают,— буржуй!» и: «Ну, а как же и тот, что два яблока и коробку спичек на пупе носит, тоже буржуй?» — «Посредник, значит буржуй!» — «И я тоже».— «А ты, что ж, ты самый и есть буржуи: фабрика, {1 нрзб.} дом и прочее». Тут Нагавкин вынимает из кармана всю свою канцелярию. «Пожалуйте!» — подает какие-то квитанции. Рассматривают товарищи: нефтяной двигатель — заложен, кожа — заложена, здание — заложено. «Это,— говорит Нагавкин,— фабрика, а вот дом». Посмотрели: дом тоже заложен и перезаложен. Потом пошли пиджаки, сапоги, женские бурнусы. «Жена только не заложена, жена моя, ну, как, товарищи, после этого: буржуй или пролетарий?» Подумали, подумали товарищи, поспорили, вспомнили опять того, кто два яблока и коробку спичек на пупе носит, решили опять, что тот буржуй, а насчет На-гавкина ничего не могли решить. И так в Черной Слободе живет кожевник фабрикант, в собственном доме живет и чем-чем только не занимается, и рожь осыпает, и яйца скупает, и старые серебряные кокошники перетапливает, и принимает дохлых ягнят и собачьи шкурки, а сказать определенно про него никто не может: буржуй он или пролетарии. 15 Мая. Пантелимон Сергеевич! Только собрался было поблагодарить Вас за идею поехать делегатом Временного Комитета в Государственной Думе в Орловскую губернию, потому что на первых порах это меня очень устроило: в городах и в деревнях всюду я был вначале желанным гостем, всюду я рассказывал, по наказу пославших меня, что я стою на беспартийной точке зрения, и всякая партия, признающая Временное правительство, мне одинаково близка. Все было хорошо, пока в деревнях было спокойно, а главное, пока в той волости, где находятся мои 32 десятины, я ничего не предпринимал. Нужно Вам знать, что из этих 32 десятин под пашней находится только 16, разделенные на 8 полей по две де-сятипы, и каждое с посевом клевера. Остальные десятины находятся под вырубленным лесом, под садом, насаженным руками моей покойной матери, я огородом. Дети мои маленькие, и в помощь жене моей нанимаю 281 я работника, которому плачу в месяц 50 руб. В общем содержание хутора приносит мне убыток значительный, ^ я заинтересован не в доходе, а так, нравится мне это простое житье в деревне, в саду, который насадила моя мать Я никогда не думал, что эта маленькая собственность сделает меня врагом народа, тем более, что крестьяне местные хорошо помнят осаждавшего их насчет меня урядника, слышали, что я в тюрьме сидел, некоторые читали мои статьи и книги. Тут-то, в своем краю и надеялся я найти себе теперь дорогое мое призвание. И оказалось, что я ошибался, и вот почему: я не учел, что мой клочок земли есть только небольшая часть разделенного между моими родственниками имения, мы-то его разделили, но в представлении крестьян оно целое. А потом, что имение это куплено было отцом моим у дворян-крепостников, и теперь, в момент борьбы народа за землю и волю, прошлое сего мира должно всей тяжестью обрушиться на мое бытие. Представьте себе, что какой-нибудь шалый оратор начнет путать мое имя с настоящими помещиками — вступлюсь же я за себя, а вступился за себя, им покажется, я вступился за помещиков. Или я начну защищать правительство и закон от анархии, все, конечно, будут думать, что я это делаю в целях защиты помещиков и своего хутора. Я это сразу понял, все было хорошо, пока я молчал. Но время настало, меня прорвало, и теперь я погубил себя в родном крае окончательно и бесповоротно. Расскажу вам, как это вышло. Однажды приходит ко мне депутат от сельского схода и спрашивает моего совета, как быть с нашим священником: второй раз в обходе помянул «Николая Кровавого». Священника этого я знаю и перезнаю, тихий человек, робкий, многосемейный, забитый жизнью,— где тут ему бороться за Николая Кровавого,— тридцать лет на одном и том же месте поминал благоверного, как тут не ошибиться! «Просто,— говорю,— он ошибся».— «Нет, сознательно,— отвечает депутат,— и его, и супругу, и наследника помянул, и как помянул, гул пошел по церкви (пятнадцать человек солдат вышли и совершили возле церкви великое бесчинство). А другие, кто остался, поняли, что новый переворот совершился и что так оно и следует молиться опять за царя». Что тут делать: чувствую, значит, батюшка ошибся, а вступиться за священника — себя потерять. «Вот,-^ говорит депутат, — как вы к нам от Государственной 282 ПУМЫ приехали, то просим на сход пожаловать и объяс-(7ить нам, как с ним, с таким попом, поступить». Иду я на од в смущении, вижу, на камешке старичок сидит Никита Васнльич, спрашиваю его: «Правда, — говорят, — поп на великом входе императора поминает?» «Пустяки,— отвечает он,— батюшка отцикнулся, только сказал: «Благоверного императора» — и ах! — «державу Российскую». -— «Ну,— говорю,— пойдем со мной на сход, старичок, постой, милый, за правду». Приходим на сход, я старичка за бока. Так и так, говори, старичок: «Батюшка отцикнулся». «А на что ж он супругу-то,— кричат,— и прочее поминал?» — «Прочее,— стоял на своем Никита,— не было: батюшка отцикнулся». Погорланили, поспорили и остановились на том, чтобы священнику сделать проверку, пусть он отслужит через неделю в воскресенье молебен на лугу, и все уполномоченные от деревень молебен прослушают. На том порешили и разошлись, и оставили это дело до поверочного молебна. Теперь нужно Вам знать, как провел я время до молебна этого 14-го мая. Был я за это время в сельском волостном комитете, был в городе на собраниях, и душу мою охватила тревога великая, такая тревога, какой я всю мою жизнь не имел. Лежит земля, по природе своей самая плодородная в мире, вся разделенная на мельчайшие полоски, выпаханная, истощенная, и так, что поверх ее лениво и неуютно ковыряет сохой человек, а внизу черт пашет свои овраги, всё изрезал, все изрыто, разделено оврагами, и все рушится в этом овраге: черная земля падает, камни, лозинки, дороги и даже избушки. На этой земле благословенные островки стоят — усадьбы помещиков, окруженные оврагами и злобой людской. История сделала великий скачок в неизвестное, и кажется человеку, что двери в усадьбу помещика — двери в рай земной. А география лежит неприкосновенная во Всей своей наготе и знает одно: с мечтой о рае земном йыидет Адам в открытые двери, и усадьбы полетят тоже * овраги, а там придет иностранец и закует все в железо... \* крзб.) по этой земле с великой тревогой. По ту сторону моих человеческих наблюдений — пре-ступления: вчера на улице горели купцы, сегодня в деревне вырезали всю семью мельника, там разграбили церковь, и судебные власти целую неделю не знали об этом, потому 283 что некому донести было: до сих пор нет милиции. Эти наблюдения я не вношу в круг человеческий, следуя за обществом, которое приписывает эти преступления выпущенным на свободу каторжанам. По эту сторону {по нашу), где бы я ни был, всегда встречаю человека, которого все мы хотим обогнать, забежать вперед, уговорить, остановить. Не преувеличивая скажу, что социалист-революционер в этой погоне является теперь уже крайним правым и говорит теперь: «Остановитесь, одумайтесь, товарищи, разве это социализм: «Что чужое, то мое, что мое, то мое?» Когда так насмотришься вокруг себя, наслушаешься, и (3 нрзб.) спрашиваешь сам себя: не оттого ли вся эта тревога, что не можешь осилить революции, расстаться с собой, что, в сущности, люди с талантом и образованием устранили себя, как помещики устранили свои усадьбы отдельно от народа и готовые рухнуть в овраг. Мы вспомнили о погибели родины? Не потому ли и этот клич, изо дня в день растущий в народе: «Не доверяйте людям образованным, интеллигентным, студентам!» Еще мгновение и, кажется, веришь в это и готов сжечь свои книги, рукописи, но... рожи, такие рожи обступают со всех сторон, и чувствуете, что вы не в народе, а в глубоком овраге, где тоже идут совещания и ораторы тоже называют друг друга «товарищи и граждане!». Я говорю им речь о необходимости доверия правительству, и говорю им еще о новых министрах, что наши эти люди и создавали социализм. «Доверяем!» — кричат мне со всех сторон товарищи из оврага. И как нам обсуждать новое распоряжение правительства о лесах и дровах. «Лесов,— кричат,— не дадим».— «Тогда замерзнут города».— «А нам что, пусть везут из других мест».— «Но у нас для этого нет вагонов».— «Найдутся!» — «Значит, вы не доверяете правительству».— «Нет, мы доверяем, но постольку доверяем, поскольку оно уверяется в нас!» Так что это обыкновенное: земля на китах, киты на воде, вода на земле. А главное, что каждый овражий человек видит один только свой овраг, а говорит так, будто видит он всю землю. Ну, довольно об этом, возвращаюсь к поверочному молебну в нашем селе. Еду я из города к себе в убийственном настроении, спешу попасть к молебну — назначен молебен на выгоне против церкви в два часа дня. Около этого времени подъезжаю и вижу — несут на выгон хоругви, как красные знамена, с надписью: «Да здравствует сво- 284 Россия! Долой помещ.». И так на всех знаменах одинаково: помещики сокращенно с точкой и через «е». Батюшка, старый человек, выходит из церкви ни жив, ни мертв, начинает молебен слабым голосом. Уполномоченные впиваются в него глазами, вслушиваются. И чувствую я что не то, нельзя так, и я будто не на молебне, а в киргизской юрте, где сидят все чинно кругом в ожидании еды, а в кругу хозяин собирается резать барана, над точилом точит свой ножик. Мало-помалу батюшка справляется с собой, служба его увлекает, голос крепнет, он забывается и вдруг «Побе-еды, Благоверному императору...— ах! — державе Российской... Побе-еды...» Опять «отцикнулся» и на поверочном молебне! Гул, ропот, смех — жалко, противно, глупо: баран зарезан. И главное, что не то, не то все, не на земле мы, а в овраге. Вот тут-то и происходит со мной та беда, о которой я начал писать Вам: происходит то, что в родном округе лишает меня теперь всякого значения. Чтобы предупредить безобразие неминуемое, беру я первое слово — и уж как наболело у меня на душе, по всей правде режу им, что Россия погибнет, и мы теперь точим друг на друга ножи. В ужасе от моих слов бабы, слышатся встревоженные голоса (7 нрзб.) '. «Научите, что делать?». Тогда выходит солдат и говорит: «Слушайте меня, я научу вас, что делать». И вот тогда сразу тишина наступает, и все готовы отдаться солдату. «Этот помещик вас пугает!» — «У меня шестнадцать десятин». — «Все равно: он вас пугает. Снимите у него рабочего, и он не будет вас пугать, пусть пашет». — «Я брошу дело общественное и буду пахать сам». — «На его место мы поставим солдата, а он пусть пашет. Только, товарищи, верьте мне, есть в Америке плуги нефтяные, и эти плуги пашут в час шестнадцать десятин, этого плуга ему не давайте, отбирайте, пусть пашет сохой». — «Известно, сохой!» — твердят мужики. Сразу видно, что настроение всех в пользу солдата. « схватываю голос и говорю: «Если вас моя собственность смущает и вы не верите мне, то я от нее отказываюсь. Примите ее от меня сейчас же, но только с условием: не делить. Все берите: и огород, и сад, и дом, и лошадь, и скот, и землю. Но не делите: обрабатывайте сообща и сохраните так, как я устроил, потому что если вы будете делить, то соседняя деревня тоже захочет часть, вы не дадите, и будет "еда». — «Будет беда!» — соглашаются. И как будто по-Дйвлены моим решением и готовы стать на мою сторону. 285 «Товарищи,— говорит тот солдат,— не принимайте, я мысли вижу: вы примете землю, а он потом вам предъявит убытки. Вот что он хочет». — «Вот что он хочет' Вишь он!» — «У него, товарищи, еж по пузу бегает, а голова хитрая». — «Еж по пузу!» — хохочут мужики. Конечно, уж и я заодно хохочу, потому что как ни плохо, а от своей слабости к хорошему русскому языку не могу отделаться ни при каких обстоятельствах. «У вас,— говорю,— у самого еж на пузе, потому вот вы и не доверяете». Задело это его, обозлился. «Товарищи,— кричит,— не доверяйте интеллигентным, людям образованным. Пусть он и не помещик, а земля ему не нужна: он вас своим образованием кругом обведет!» — «Известно, обведет!» — «А мы, солдаты Московского гарнизона, теперь все хорошо понимаем, мы все организовались, мы даже знаем теперь слова иностранные! Что значит мир без аннексий и контрибуций?» — «Это значит, о мире всего мира!» — надеюсь я. «Слышите: он вас опять к долгогривым ведет, к жеребцам. А мы, солдаты Московского гарнизона, понимаем из этого, что немцы нам не враги». И потом 6н долго рассказывал, как хорошо солдаты братаются на фронте с немцами. И так удивительно мне наблюдать, что эти мужики, эти партизаны 12-го года, слушают солдата почти с умилением, и доверие к нему растет с каждой минутой. Вы понимаете, что это же люди, которые три года отдавали своих сыновей на борьбу с немцем! В городе это от головы, от (_/ нрзб.}, но деревня неграмотная! С изумлением я слушал часовую речь при восторженном одобрении толпы. Нет ни одного голоса, как в городе, кто сказал бы за борьбу с немцем. «Товарищи,— продолжал оратор,— земной шар создан для борьбы!» — «Конечно, для борьбы». — «Помните, что не Германия нам враг, а первый нам враг Англия». Тогда я на минутку схватил голос и говорю в этом духе, что если уж так хочется мириться с немцами всем, то пусть, но зачем же нам создавать еще нового врага Англию? «Зачем? А вот зачем, товарищи, в подчинении у Англии есть страна Индия, которая еще больше России, и вот если мы против Англии будем, то с нами будет Индия»^- Опять удивительное наблюдение: эта Индия, о которой здесь никто никогда не слыхал, понятна всем. Скажи я: «Индия!» — никто не поверит в нее. А вот говорит солдат — и все верят в Индию. Словом, песенка моя как делегата Временного комите- 286 та спета. Со мной проделают то же самое, что и делал Ма-пат. Солдат говорит мужику о «планомерности и хладнокровии захвата» помещичьих земель, о разделах их до Учредительного Собрания и что есть такие даже законы. «Нет такого закона. Все законы бумажные». «Почему же не подождать всего три месяца? — пробовал я сказать,— не выйдет ли у них сказки о закрытой двери: это вот все дается, и один только заказ не входить в эту дверь. А как раз Иванушка-Дурачок и входит в эту дверь, и все пропадает. И почему не довериться правительству, если в нем социалисты?» — «Мы,— отвечает на это,— правительству доверяем постольку, поскольку оно нам доверяет». И тут же делом постановили, чтобы рабочих у помещиков снимать и земли их отбирать и делить. «Только ,ежели ихняя корова в их сад войдет и они шум поднимут, то корову эту выгоняйте, действуйте планомерно и хладнокровно, снимайте рабочих!» Физиономия какого-то странного субъекта все время мелькает у меня перед глазами: знакомое рябое круглое лицо, в синем пиджаке, сапогах бутылками. Не могу вспомнить, где я его видел, откуда он здесь. Ухожу с луга домой, оглядываюсь и вижу, что он тоже идет за мной. Вспоминаю и не могу вспомнить. Прихожу к себе на двор и, конечно, за мной в дом: «Здравствуйте, не узнаете? Мещанин Молотнев. Вы стоите за правительство, позвольте вас поблагодарить, я тоже стою за правительство, и в душе моей открылся новый микроб».— «В чем Дело, Молотнев?» — «Потому я человек обиженный и ко всем прибегаю: лесами занимаюсь, тем живу, раздам задатки, а они меня лишили прав сводить свои леса, вот я лишился капитала и обижен. По секрету вам говорю, как вы за правительство, я свою шайку тоже подбираю, они подбирают и я подбираю: ножи точим! Помогите, боюсь, а душу мою микроба захватила, микробы новые завелись!» За мещанином приходит солдат, мелкий собственник, с веточкой замерзших цветов. Он сияет: яблони замерзли на цвету, урожая не будет, как хорошо! Пораженец. UH очень любит свой сад, сдал его в аренду, но арендатор Отказался, без караула ветки яблонь непременно будут обломаны. Но раз замерзли цветы, сад останется цел. «Вот у вас,— говорит мещанин,— я слышу, тот же мик-_завелся, мало ли их!» И явно, меня он тоже причислил к своим людям мик- 287 робным. И я вот сижу теперь и решаю: отстаивать собственность — жить с микробной душой, передать народу — не принимают, разве бросить все на произвол и це_ ребраться в город с семьей? Сейчас не знаю, как постуд, лю, но это правду сказал солдат, что у всякого собственника теперь еж по пузу бегает. И так все это напомнило мне сцену из моего путешествия по северу за волшебным колобком {конец записи нрзб.). 19 Мая. Митинг. Бабы: — Видела самого Митинга: вышел черный, лохматый, голос грубый, кричит: «Товарищи, земли у помещиков доставайте, кто сколько может». — У помещиков, известно, много, а вот еще под Москвой, сказывают, где-то француз в 12 году много земли оставил. — И под городами то/ке сколько земли. — Под городами! Как же ты из-под городов-то ее выдернешь. — И очень просто: города, сказывают — отменяются, городов больше не будет. Землю всю разделят мужики и будут жить одни мужики на всей земле, а заместо царя и царицы выберут какую-то Брешку. Сон о хуторе на колесах: уехал бы с деревьями, рощей и травами, где нет мужиков. Безлошадные Тогда собрались безлошадные и заговорили: «Не надо земли!» Безлошадные заговорили сразу все разными голосами, но речь их всех была об одном и том же: «Не надо земли! Что нам, безлошадным, земля, когда наши мужики свои теперь пашут ее по восемь гривен за сажень. Мы сейчас кормимся у господ, а тогда кто нас будет кормить. Богатый мужик ? Да провались он, богатый мужик: да он обдерет тебя, как лозинку. Не надо земли, долой земля!» Г о л о с о д и по к о г о Во все времена всякой революции вы слышите голос человека, не приставшего ни к какой партии, и голос этот одинокий не слушают, и он погибает, потому что он один. Но вот пройдут времена, и голос этот услышат люди> вспомнят, и узнают в нем голос Распятого Бога: „Приидите ко Мне все труждающиеся, обремененные, и Дз упокою вы». От земли и городов 20 Мая. Письмо в Таврический дворец. Пантелимон Сергеевич! Передайте Временному комитету Государственной Думы, что я слагаю с себя полномочия делегата Комитета в Орловской губернии, эта деятельность для меня теперь невозможна: я — пленник Соловьевской волостной республики. Нужно вам знать поговорку: «Орел — проломанные головы, Елец — всем ворам отец». Губерния эта, давшая свету столько знаменитых писателей, чуть ли не самая малоземельная и, наверно, самая истощенная в смысле социальных связей. Елецкий уезд — самый малоземельный в Орловской губернии, Соловьевская волость — самая малоземельная в Елецком уезде, и в Соловьевской волости мой хутор находится между двумя деревнями, самыми малоземельными. Обе деревни, Шибаевка и Кибаевка, находятся между собой в вековой вражде: Шибай барские, Кибаи государственные. Шибай и Кибаи имеют одинаковую претензию на мой кусок земли, и если какой-нибудь Кибаи припашет хоть одну борозду моей земли, Шибай спускает его в овраг, и то же самое сдает Кибаи, если припашет Шибай. На этой вражде Кибаев и Шибаев вот уже лет пятьдесят держалось некоторое благополучие хозяйства моей матушки. Во время войны она умерла, мне досталось 16 десятин пахотной земли, сад (2 нрзб.}. И вот, представьте себе, что я, собственник прекрасного сада, огорода и 16 десятин распашной великолепной земли, я призван в качестве делегата Временного Комитета организовать для политической борьбы Шибаев и Кибаев. Подозрительны они Ужасно. Недавно объяснили им, что такое взгляд со своей ^одокольни и что такое государственная точка зрения. ^лыщу, шумят — в чем дело? «Как же так,—спрашивают,— государя убрали, а вы, товарищ, нас опять хо-Пте вернуть на государственную точку зрения?» Но в общем вначале дела шли у нас хорошо и занят- °- Местная жизнь, словно раскапризничавшийся ребенок, С10ДУ стремится теперь выкинуть какую-нибудь свою Ю 289 тУку, и в то же время в действительности он живет, М- М. Пришвин вполне подчиняясь тем политическим ударам, которое следуют один за другим в Петрограде: недели так через две-три доходит к нам волна от удара, и местная жизнь в миниатюре повторяет событие. Не нужно никаких делегатов: живите ладно между собой в Петрограде, и у нас будет ладно. А если у Вас там ра::дор, то в какое же положение Вы ставите Вашего делегата на месте? Революция совершилась под лозунгом мира и милосердия. Кибаи обошли овраг и собрались в Шибаевке. По наказу Комитета, я им прежде всего объясняю, что никакого двоевластия у нас нет, и они этим очень довольны. Газеты ко мне запоздали, я не знаю, что в Петрограде уже настоящее двоевластие. Предлагаю Кибаям и Шибаям выбрать хороших людей в сельские комитеты и в советы крестьянских депутатов. Выбирают, шумят несколько дней по ту и по другую сторону оврага. За это время я получил тревожные сведения из Петрограда. Шибай приходят ко мне с жалобой на Кибаев: те будто бы выбрали в совет уголовных. Посылаю записку с советом уголовных не избирать. «Ладно,— отвечают Кибаи,— кому уголовные, а нам хороши». Потом из расспросов я убедился, что явление это в нашем краю всеобщее. Городские юристы мне объяснили, что это даже законное явление в революцию и что так было и во Франции: вор всегда интеллектуально выше рядового крестьянина. И потом из расспросов я убедился, что уголовные деяния выбранных депутатов — самые пустяковые, успокоился, и дела пошли своим чередом. Конечно, я не.сижу на месте, а езжу по волостям, по уездным комитетам. Спустя некоторое время уездные комиссары докладывают, что их селения организованы: везде учреждены волостные, сельские комитеты безопасности, советы крестьянских депутатов, в городе крестьянские союзы. Вот в это время докатывается до нас волна раздора из Петрограда, и всюду в комитетах начинают вызывать комиссаров и председателей управ, избираются новые лица, заседания комитетов превращаются в сходы с их насильственным требованием подчинения меньшинства большинству и единогласности постановлений. Каждая волость превращается в самостоятельную республику, где что хотят, то и делают, совершенно не счй- 290 таясь с распоряжением правительства и постановлением других волостей и уезда. В это время на мое клеверное ноле едут мальчишки Кормить лошадей, бабы целыми деревнями идут прямо по сеяному полю грабить мой лесок и рвать в нем траву, тащат из леса дрова. За дрова я вступаюсь в волостном комитете: «Товарищи, вы сами же постановили здесь, чтобы дрова не трогать ни владельцам, ни крестьянам и считать их собственностью государства. Я подчиняюсь этому, хотя распоряжения правительства об этом нет, закона такого нет». Солдат, приехавший к нам сюда из Москвы с новыми идеями, говорит: «Как нет закона, а вот закон!» И читает отпечатанную на машинке программу какой-то партии. Напрасно я объясняю разницу между партийной тактикой и распоряжением правительства, которому мы теперь доверяем. О новом правительстве рассказываю, в которое вошли социалисты. Это еще не дошло до нас: этому не верят. А солдат после меня в двухчасовой речи доказывает, что «земной шар создан для борьбы», и потому, что захватили, то захватили. И в заключение объясняет, что войне настал теперь конец, что первые друзья наши германцы, а враги англичане. Не мы, конечно, с Кибаями и Шибаями решаем судьбу иностранной политики, и слова эти в нашем краю — звук пустой, но пугает меня, что при таком настроении Кибаи и Шибай непременно срежутся за мой кусок земли, я хорошо знаю, что Шибай барские тайно постановили выселить Кнбаев государственных, а Кибаи вышибить Шибаев. Близится время пахать пары, выедут они пахать чужое и непременно сцепятся. «Непременно приступайте к захвату и разделу земли, не басурманьте, планомерно и хладнокровно снимайте рабочих у помещиков». Тут же солдат причисляет и меня к помещикам, хотя у меня трудовая норма, и всех собственников из крестьян, у кого есть рабочий, причисляют к помещикам. Меня уже совершенно не слушают, потому что я собственник и держу сторону правительства. Все имеют видимость полного единодушия, полного единогласия, но вы не думайте, что это изнутри, в этом и г°ре, что это только снаружи: внутри напряженное состоящие раздора. Тут же, прммо с собрания по пути со Мной идущие крестьяне, которые голосовали все время со семи, говорят мне потихоньку: «Начали вы так хорошо, 291 почему же вы под колец смялись?» — «Что же,— говорю,— лезть на рожон, меня бы арестовали или избили». -_ «Избили-то бы, конечно, избили, а почему же правительство не дает вам казаков?» — «Казаков? Господи ты Боже мой: да я же вам целый месяц толкую, что все дело теперь построено на добровольном согласии». — «Это невозможно: паралич нашего брата смирит! Возьмите хотя бы вот живут спокон веку у нас бок о бок Шибай и Кибаи...». На другой день прислуга заявляет, что ее снимают. Работник тоже заявляет, что снимают, и горюет, как ему быть: он безлошадный. Приходят другие безлошадные и вопят и причитывают: тяжело, теперь берут с них за вспашку десятины 30—40 руб., что же будет, когда вся власть перейдет к мужикам? Кричат: «Не нужно земли, долой землю!» Это очень характерно: революционер малоземельный в деревне {3 нрзб.) против. (Дальше запись нрзб.) Собственники приходят и трясутся, как осиновые листы. Но всех хуже мое положение. Снимают рабочего, на днях нужно пар пахать. Если я не буду пахать, то выедут Кибаи и Шибай и сцепятся между собой... Днями и ночами обдумываю в семье положение: дороги все эти деревья, с которыми вырос, все эти яблоньки и липки, похожие на теток и бабушек, и разные мечты о земле, пережитые тут при чтении с детства Толстого, Успенского, Лескова, Тургенева, и труд, вложенный в постройки... Но все это пустяки, если бы можно было кому-нибудь передать. Но кому же передать? Волостному комитету? Тот передаст в сельский комитет Шибаям. Кибаи бросятся на Шибаев, и все будет разграблено. Вы понимаете: выход остается один, выезжать мне и начинать пахать пар самому, жене доить коров, мальчику пасти. Слава Богу, что не обижены все мы здоровьем и можем это все делать не хуже наших крестьян. Но куда же денется принесенная мной сюда как делегатом Временного комитета Государственной Думы — идея законности, куда денется социалистическая идея Земли и Воли? Как обыкновенный собственник-фермер, веду двухлемешным плугом длинную борозду от сада до леса, жена тут же варит кулеш, мальчишки пасут. Изумленные смотрят на меня с этой и с той стороны оврага Шибай и Кибаи. Они думали, что это невозможно и очень будет смешно. Но невозможное совершилось, и смешного нет ничего: веду борозду и веду. Одно плохо, что в уезде сильно развилась преступность. 292 Опасно даже на одну ночь бросить семью без мужика и поехать куда-нибудь по делам общественности. Я прикован и своей собственности, я в плену. И, кроме того, Щибаи и Кибаи все надеются, что я брошу пахать и они в битве друг с другом завоюют себе по небольшой полоске хорошей земли. С мечтой социализма Земли и Воли я распят на кресте моей собственности. Надеюсь, что как-нибудь все переменится, и я буду иметь возможность расстаться со своей земной собственностью и удрать от нее. Есть кое-какие хорошие признаки. Вчера, например, старушка говорит мне: «Война скоро кончится, прислал письмо сын, что солдаты дали подписку наступать и германца прогнать». Думаю, не дошла ли новая волна до деревни. Собираю сход вечером, говорю им, что все бабы и дети их обижают меня: топчут клевер (2 нрзб.) парень в лесу. И вдруг весь сход в один голос говорит: «Лови!» Такой поворот меня удивляет, спросил, что делать, когда сам поймаю. «Крой дубинкой! Крой дубинкой!» Как неправильный на один волосок прицел дает в миллион раз большую ошибку на мишени, так же теперь уклонение от истины в столице в речи какого-нибудь волостного оратора неисчислимый вред наносит провинции. Так, в столице какой-нибудь скромный и молчаливый солдатик, послушав таких речей, разрывается, как граната, в деревне. С пафосом религиозного сектанта бросает он в темные головы иностранные слова, за которыми один смысл: захват и анархия. Изумительно бывает слушать, как страстно призывает такой оратор к отказу от захвата вне страны и так же страстно к захвату внутри страны. И странно, как этот отказ от захвата вне в мужицкой голове читается, как захват внутри. Это понятно: враг наш оказался не внешним, а внутренним, немец и война обращаются внутрь, воина гражданская. 21 Мая. Троица. Новая Земля. Прежние либеральные газеты («Русские Ведомости») Живут и чувствуют себя, как мелкие собственники, кото-Рые, уложив в собственность все свои лучшие силы и видя захват этой собственности теперь, возмущаются. И всякий, кто организовал свои способности, живя на старой почве, возмущается. На митингах встречаются и такие ораторы, которые хотят из-под городов взять землю. Выход из этого положения один: нужно вновь организовать свои способности на повой земле. 293 План Германии По городам и селам успех имеет только проповедь захвата внутри страны и вместе с тем отказ от захвата чужих земель. Первое дает народу землю, второе дает мир и возвращение работников. Все это очень понятно: в начале войны народ представлял себе врага-немца вне государства. После ряда поражений он почувствовал, что враг народа — внутренний немец. И первый из них, царь, был свергнут. За царем свергли старых правителей, а теперь свергают всех собственников земли. Но земля неразрывна с капиталом. Свергают капиталистов — внутренних немцев, С ними вместе отметается собственная (1 нрзб.} организованных способностей: буржуазный интеллигент. После всеобщего разрушения собственности наступит новая эпоха: разрушители поймут и увидят своими глазами, что внутренний немец находится лично в каждом из нас. Тогда наступит какой-то последний акт трагедии; и некий раб хитрый вошел в жилище господина своего и умертвил его, и ел, что ест господин, и спал на постели его {2 нрзб.), но не получил он сытости от стола господина своего и отдых на постели его. Так в сказаниях Библии тощие коровы пожрали тучных и остались такими же тощими. Узел Впереди общества теперь бежит разрушитель и проповедует захват собственности. Он гол и ничего не боится. Его догоняют и стараются забежать вперед люди не настоящей собственности материальной, но с организованными способностями. За ними собственники мелкие, которые думали, что жили на земле вполне по разуму и совести. За мелкими крупные. Злорадно сидящие под арестом смотрят в ожидании немца на эту погоню. Другие голубыми глазами смотрят на небо и чают приближение нового мира. Кто из всех них захватит власть устроить людей? Кто развяжет узел? Министры говорят речи, обращаясь к столичным советам, съездам, к советам съездов, к губернским комитетам, уездным, волостным и сельским. А во всех этих съездах, советах и комитетах разные самозваные министры тоже говорят речи, и так вся Россия говорит речи, и никто ничего не делает, и вся Россия — сплошной митинг людей, го- 294 варящих противоположное: от кабинета министров до деревенского совета крестьянских депутатов. Чуднее всех говорит женщины на Бабьем базаре. Власть и смирение Ястреб сидит на раките у заводи и смотрит на отражения и думает: какая глубина в воде, какое смирение при отражении в воде облаков и рыбок. А воды всего-навсего два вершка, мельницу прорвало, вода сбежала, и там, где были отражения небес и подвига смирения, по грязи скачут лягушки. Так власть отражалась в зеркале смирения, почиталась бесконечно сильной и смирение бесконечно глубоким. И вдруг спустили мельницу, и каждая лягушка почитает себя за министра, прыгает и выговаривает, гордясь, слова иностранные. Духов день Сегодня возле церкви будет митинг, па котором «серые министры», вероятно, постановят снимать рабочих, в том числе и у меня — результат проповеди Ленина, Разумника и прочих максималистов. Хорошая сторона захвата, что это дает синицу в руки, плохое, что это должно расстроить снабжение городов хлебом, понизить культуру земли, обещают резню между крестьянами и необходимость усиления существующей те- ' перь диктатуры «пролетариата», потому что потревоженные собственники зашевелятся. Если сегодня не снимут Павла, завтра я подаю заявление в Сельский комитет безопасности: «Везде говорят, что с моего хутора хотят снимать рабочего Павла. Так как я нахожусь на службе в Государственной Думе и должен на днях ехать туда и не могу семью свою и хутор оставить на произвол, то прошу сельский комитет общественной безопасности выдать мне письменное удостоверение, что он не допустит снимать у меня рабочего. Если Комитет в таком удостоверении мне откажет, то от государственной службы я немедленно откажусь, рабочего уволю и работать на хуторе буду сам». Положение выходит острое, и, признаюсь, хочется, чтобы сняли: тогда все увидят, что я не барин, могу работать и, в конце концов, я заставлю уважать себя и мне верить. Работа будет каторжная до глубокой осени, но что справлюсь, к этом я уверен. Спасения души в земледельческом труде, как проповедует Толстой, я не вижу: нельзя спасать дух посредством 295 обработки капусты, как нельзя сделаться православным, переменив скоромную пищу на соленые огурцы. Но в это переходное время хорошо сделать орудием борьбы труд земледельческий, такой видимый для этих первобытных людей. Главное, я глубоко убежден, что все эти земледельцы наши, пашущие в год по десятине земли, понятия не имеют о настоящем земледельческом труде. И жажда их земли есть жажда воли и выхода из тараканьего положения. Наши красные министры понятия не имеют, как мало пахнет тут социализмом и какое во всем этом деле совершается насилие Интернационалом. Соберется теперь этот интернациональный идол и паши скажут иностранным социалистам: «Вы только думаете, а вот у нас уже сделано, вся наша огромная страна принесена в жертву вашей идее, последуйте нашему примеру».— «Дураки,— скажут иностранцы,— вот уж правда: заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет». Борьба — холодная жена. С холодным расчетом разума выходит будущий победитель на поле сражения. И пусть он, будущий победитель, кипит и горит, жена его ледяная, холодная. Насилие То, что называется теперь анархией, по-видимому, совершенно противоположно истинному значению этого слова: анархист ненавидит не только внешнюю власть, городового, но и самый источник ее, право распоряжаться личностью другого, насилие. Между тем в этой анархии, которая теперь у нас водворилась, характерна претензия каждого па роль городового. Их речь, эти иностранные слова, которые они повторяют, как попугаи, их костюмы, их призыв к захвату — все это выражает отказ от своей личности и призыв к насилию. Вот и сейчас проходит перед моими окнами с красным флагом сельское население на «митинг», одеты они так, будто вот сейчас разграбили какой-то город и надели на себя, кто что смог утащить: один в крестьянских сапогах и в сюртуке, другой надел на голову цилиндр, девушки в шляпах, а новые верхние юбки, опасаясь дождя, завернули кольцами, спасательными кругами на бедрах. И будь тут ненастье, дождь, все равно ей непременно нужно три раза в день переменить свой туалет: обычай, наверно, перенесенный в деревню господскими нянями. 296 Как ни пыжатся ораторы, произнося иностранные слова в своих речах, как искусственно ни вздувается ими ненависть к помещикам, к лбуржуям», все это не они сами, а почивающий на них дух обезьянства и насилия. Скажут, что это «переходное время», но всякое время . есть переходное, правильнее было бы сказать, что это переходное время от обезьян к человеку: мы теперь видим своими глазами, что человек действительно произошел от обезьяны. 23 Мая. Свободу понимают так разнообразно, что для суждения о ней необходимо обратиться к опыту: лакмусовую бумажку надо найти и посмотреть в это время свободы, насколько эта бумажка свободы покраснела. Это состояние духа от неизвестных причин: поет человек, а отчего, неизвестно. Нытиков теперь нет, много испуганных, но нытиков нет: жизнь интересная. Теперь много мальчиков, бегущих за бабочкой свободы, но столько же людей, вновь свободы лишенных. Федот «измывается» над Лидией: «Пахать! ать, пахать больше не буду, напахался, так жить у вас буду, а пахать — ать отпахался...» (5 нрзб.) — «Будет же кто-нибудь пахать?» — «Мало ли что: для себя, а для других больше пахать не будем». В Лысовке все еще живут, как в старые времена, до них не дошло. Дуничка приехала с Арсением в нашу бунтовскую волость и ужасается беззаконию. Арсений же, быстро ознакомившись с положением, сказал: «Какая у нас в Лысовке еще темнота!» Когда помещик во время ли сенокоса или уборки хлеба своими рабочими не справится и нужно поклониться му-йшкам, и они на короткое время становятся господами, а помещик как бы теряет власть свою, то вот как ведет себя мужик, похоже теперешнее положение правительства во власти разных советов рабочих, солдатских, батрацких: Уж они-то ломаются, вот уж они-то измываются: доверяем постольку, поскольку и прочее. Будь водка, но водки нет, и власть бессильна. — Денатурату,— говорят,— дашь — сделаем. Но у помещика и денатурату нет. Вот этого денатурату-йласти — и нет у правительства. Оратор солдат расскажет мужикам про иностранную 297 политику, что вот-де нужно действовать без захвата чужих земель, потом прочтет из внутренней политики программу, что во внутренней политике нужен захват чужих земель и пункт этот своей программы назовет законным. Тогда выступает комиссар и говорит, что закона такого нет, и если они соглашаются с этим, то они, значит, не доверяют правительству. — Как не доверяем! — кричит оратор,— мы доверяем ему вполне, поскольку оно нам доверяет.— Поскольку оно, стало быть, с нами! — подхватывает весь митинг. И начинается лицемерное ломанье. А если комиссар стоит на своем, его смоют. И если он потом, уже смытый, говорит не как должностное лицо, а как гражданин, физическое его бытие в явной опасности. Тогда к нему, смытому, забитому, униженному, потихоньку подойдет какой-нибудь благоразумный мужичок и скажет:— Товарищ комиссар, а нам это необходимо, о чем вы говорили, чтобы закон и подчинение власти.— Почему же вы не стояли за меня и даже руку подняли за солдата? — Разве можно,— отвечает он,— я вам совет дам: просите правительство, чтобы вам для охраны давали казаков, много тргда найдете приверженцев и даже часть, а может, две части... Конец имения. Митинг. Снимают рабочих. Сундуки проверять! Критический момент имения Стаховича. Речь поповны. Ночь бессонная: переход к ручному труду. 24 Мая. Чувствую себя фермером в прериях, а эти негры Шибаи-Кибаи злобствуют на меня за то, что я хочу ввести закон и (7 нрзб.) в этот хаос. Внутренний немец: они видят его в помещике (перенесли на меня), а я его вижу в них, в этом солдате-ленинце, который посеял дух раздора между Кибаями и Шибаями. Я потому и чувствую себя военнопленным у этого внутреннего немца. Депутат Сбились мужики, смялись, запутал их солдат совершенно, хотели было прямо с митинга идти снимать у Стаховича рабочих. Известно, что из этого бы вышло: человек триста пойдут — кто к Стаховичу снимать рабочих, а кто в парники, в сад, в дом. Барышня остановила толпу своей речью: смялись мужики, сбились и постановили отправить в Петроград депутата, узнать, что делать с землей. 298 С одним депутатом вышло так, что съездил, собрались его выслушать, и когда он хотел рассказать, то ничего не может рассказать. Спрашивают: где был, что видел, что слышал. «Был,— говорит,—-везде, все видел, все слышал, а рассказать ничего не могу, забыл». Бились, бились с ним, ничего не выходит, отложили до другого дня, опять собрались. И опять ничего, спутался, смялся человек и забыл все совершенно. А на дорогу ему дано было сорок рублей! Думали, думали, что делать с ним, и постановили: арестовать. Вот ведь какие депутаты бывают! 28 Мая. Как лучше: бросить усадьбу, купить домик в городе? Там в городе хуже насчет продовольствия, но там свои, а здесь в деревне, как среди эскимосов, и какая-то черта неумолимая, непереходимая. 3 Июня. Обнаглели бабы: сначала дрова разобрали в лесу, потом траву, потом к саду подвинулись, забрались на двор за дровами (самогон гнать) и вот уже в доме стали показываться: разрешите на вашем огороде рассаду посеять, разрешите под вашу курицу яички подложить. 6 Июня. Юридические лица в мужицких чертах. Вопят о необходимости власти, и в то же время никто не хочет ей добровольно подчиниться. Нет, власти не хотят, палки хотят для ближнего, а для себя хотят власти, чтобы властвовать. Властвующие ищут властомых, и эти ищут властвующих. Раньше в Российской империи жил я, как в степи бескрайней с миражами, границы ее — желтые горы на юге и {1 нрзб.) и леса лиственные на западе... Теперь все мое существование зависит от ближайших границ Соловьевской волости. Возникают общины, новые юридические лица, и жутко и смешно наблюдать, как черты знакомого с детства мужика Ивана, Петра, Сидора переходят в черты юридических лиц. Вот у меня в овраге был выращен лес. Оврагов у нас всюду очень много, каждая деревня могла бы приставить к своему оврагу сторожа для охраны насаждений, и все бы вокруг лесами были бы очень богаты, и не было бы ов-рагов. Десятки лет мы оплачивали лесного сторожа, и ему жилось в лесу хорошо: он откармливал в лесу коров, продавал их, держал свиней, овец. Теперь наша Соловьев-ская республика запрещает мне пользоваться лесом: лес объявляется собственностью государства. 299 Я соблюдаю и этот явно несправедливый закон: воз дрон. который взял я из леса, был привезен мной еще д() постановления, после я не брал ни сучка. Но как только состоялось постановление о государственной собственности, бабы потащили из леса дрова.— Из какого леса дрова? — спрашиваю баб.— Из государственного,— отвечают бабы. Через две недели весь лесок опустошен. Знаю, что дрова эти пошли на самогон, я хочу извлечь из своего леса лишь нравственную выгоду. Я собираю сход и указываю на расхищение государственной собственности. Прижатые к стене мужики говорят, что это я сам виноват: видели, что я взял (тот воз до постановления). И теперь назначают следственную комиссию нашей общины, нашего комитета; юридические лица совершенно с теми же уловками, как Иван, Петр, Павел — паши барские мужички, заявляют комиссии, что дрова вывез сам владелец. И всюду, если вы увидите потраву и всякого рода разграбление, то всюду вам скажут, что разграбил сам владелец. От земли и городов Как у Соловьевских мужиков проскочила земля между пальцами. По сю сторону Глинища живут Кибаи, а по ту сторону Шибай и метятся на землю Стаховича, на его клевера богатейшие: вот, думают, пустить бы на клевер стада, повы-травить, а потом поделить и распахать. Задумали это дело, а решить не смеют: боятся, как бы не повернулось на старое, как в пятом году, и еще боятся Кибаи при дележе с Шибаями ошибиться. Посылают в город хорошего, правильного мужика Трифона, не беда, что неграмотный, зато руку мужицкую твердо держит, и земля между пальцами у него крестьянская уж не проскочит. Приходит Трифон в собрание и садится на стул у окошка и слушает. Вот выходит первый оратор и говорит: — Мне, товарищи, верьте, если я сказал А, то непременно скажу Б. И Трифон же на первых словах остановился и загадку эту решает, что бы это значило. Выходит второй оратор: — Земля,— говорит,— Божья! Третий оратор на этого накинулся: — Земля,— говорит,— не Божья, как сказал предыдущий оратор,— земля, товарищи, ничья! 300 Это запомнил хорошо, что ничья, и опять вернулся к загадке. Трифон хорошо знает, что это, а вот как оыть с первой загадкой: — Ежели сказал Л, то оеспременно скажу Ь. Человек Трифон неграмотный, трудно ему эту загадку разгадать, и человек оп притом аккуратный. А тут в собрании шибануло па него табачнщем. Замутилось в голове, руки на животике сложил ладонями и палец в палец твердо держит руки, чтобы земля не проскочила, голову свесил на грудь, лоб наморщил, все думает, думает, что это значит. Так он и успул от табаку, а главное, от мысли: «Ежели я скажу А, то беспременно скажу Б». И на этом уснул, а ладонями землю прижимал, пальцы все держит твердо. Как раз тут-то и выходит настоящий оратор из Петрограда от социалистов-революционеров, председатель крестьянского союза, товарищ председателя христианского совета, член Исполнительного Комитета и приветствует всех товарищей от С. р. и С. д. Речь его верная, что самим мужикам землю никак нельзя разделить, а нужно устроить Земельный Комитет. — Смотрите,-— говорит он,— товарищи крестьяне, организуйтесь скорее, только не проспите, чтобы у вас не проскочила земля между пальцами! И закончил речь так: — Самый лучший бриллиант сверкал в короне самодержавного царя, а ныне он сверкает в короне самодержавного народа. Тут как ахнут все в ладоши. Пробудился Трифон, вскочил с испугу,— как, что? — спрашивает, распустил пальцы, и земля проскочила. Собираются на выгоне Шибай и Кибаи, спрашивают Грифона о всем, что видел, что слышал. Речь Трифона короткая; — Земля,— говорит,— ничья, берите! В ту же ночь табуны Шибаевские и Кибаевские выступают на клевер Стаховича, наутро скот выступает, семьсот коров, две тысячи овец и еще с каждого двора по свинье с поросятами. В две недели семьдесят десятин богатейшего клевера как не бывало. Выезжают тогда Шибай и Кибаи землю делить — с грехом пополам поделили. Вы-ают пахать клеверище. Мыслимо ли пахать клевери-сохами! Ткнул один — сломался соток,' ткнул дру- гой — сломался другой. Поломали сохи все начисто, а тут еще беда: яровые зажухли от весенних холодов и от летней .сухмени. Яровых не будет, и клевера потравили, ц земли не могут взять. Один кузнец богатеет и радуется: день и ночь сошники наваривает. Раньше называли его Алеша да Алеша Голод-ран, а теперь к Алеше и не подойдешь без поклона: — К вашей милости, Алексей Семенович, нельзя ли сошничек наварить? 11 Июня. Светлый дождь летний большими каплями падал на пруд весь день, но вода пруда не посветлела, напротив, стала еще много мутнее... Ураганом промчались по нашей местности речи людей, которые называли себя большевиками и плели всякий вздор, призывая наших мирных крестьян к захватам, насилиям, немедленному дележу земли, значит, к немедленной резне деревень между собой. Потом одумались крестьяне и вчера постановили па сходе: — Бить их, ежели они опять тут покажутся. Начались в комитете настоящие деловые заседания. Раньше было страшно, теперь стало скучно: пока мужички что обдумают, выговорятся, придут к соглашению, отупеешь в жарище, духоте до того, что уж и не в состоянии следить за прениями. Целый день, и обыкновенно рабочий день, уходит на заседание. В семь утра заходит за мной депутат нашей деревни, идем на собрание. В восемь достигаем места, садимся на бревне возле потребивши и дожидаемся других депутатов. К часу все соберутся в шкоде, и начинается заседание до темноты. Протокол или самосуд Не желая соперничать с настоящими демагогами в выдаче крестьянам векселей на землю и волю, отмерил я себе трудовую норму земли для прокормления своей семьи, принялся возить навоз и пахать. Должен признаться, что в этой перемене образа жизни играло роль и здоровое мое честолюбие: мне хотелось победить таким образом пустозвонов митинговых и привлечь крестьян на путь труда и созидания. Что я человек здесь самый образованный — всем известно. Я думаю — что если на этой репутации пробивать еще репутацию настоящего труженика — хозяина, то все общество окажет мне величайшее почтение, и слово мое будет первым во всей нашей Соловьевской республике... 302 В первый же день, яко тает воск от лица огня, растаяла я моя тревога за личное существование, а через несколь-дней я о ней совершенно забыл, и мне стало все равно. Только .вдруг иногда приснится ночью, будто ем я, уплетаю какие-то удивительные, чудесные конфеты. Не раз я раньше видел во сне чудесные яблоки, такие большие, такие румяные и веточки такие необыкновенные, райские. Но конфет я никогда во сне не видел, и таких чудесных никогда не ел в своей жизни. Скоро я убеждаюсь, что дело мое получает силу. Воровали раньше на хуторе у меня ужасно, придешь, бывало, пожаловаться и, дай Бог, ноги унести, а не то, чтобы вызвать сочувствие. Теперь прихожу, собирают сход и говорят: — Вора лови и крой дубинкой! — Крой дубинкой, крой дубинкой! — благословляют меня и напутствуют все. Проходит несколько дней, я работаю с утра до вечера, и рожь на восходе опять по-прежнему встает передо мною, на закате светится и опять для меня таким светом и таким цветом, какого я никогда ни у какого хозяина не видел... — Пряидите ко Мне все обремененные! — просите меня {1 нрзб.у в умилении на закате и на восходе. И вот приходит ко мне однажды человек Артем. У него поддевка хорошая, кроме надельной, есть своя купленная десятина и одна десятина арендованная — всего три десятины. Потом приходит ко мне другой человек — Архип: у него нет купленной земли, но зато две десятины арендованной. Я говорю им о социализме настоящем, немитинговом, рассказываю им о социализме не как о разрушении, а о творчестве, как об ученом труде. И они мне поддакивают, и они готовы со мной соединиться против горланов. Мы соединяемся. Вечером я ловлю отчаянного вора на своем дворе, он тащит ось и тележные колеса. Вора я привожу на деревню и собираю сход. — Что же с ним делать? — спрашиваю. — Все, что вам будет угодно,— отвечают мне. Самолюбие мое удовлетворено. Я победил, сила за мною. Вор жалок, вор плачет, Вора я отпустил и как наказать его — прошу дать мне 110Думать дня три. — Все, что вам будет угодно! Через неделю я не помню о воре. На пахоту опять Приходят Артем и Архип. CHJo — Как же с вором? — спрашивают. — Что же с ним делать? — Ничто, как желаете: протокол или самосуд, как вам будет угодно... Источник собственности — баба, хозяйка. Пока я вижу этих деревенских баб в своем первобытном состоянии, я не поверю ни в какое обещание земли и воли. Трудно в хозяйстве не пахать, не косить, не чистить стойла, а трудно путаться с веревочками, с ремешками, следить, чтобы не разорвалась кожа на хомутовых клещах, вовремя смазать, вбить нужный гвоздик, повесить на место, «прибрать», выйти ночью на брех собаки, последить, чтобы там не украли дрова, там не вырвали траву, заметить готовую оторваться подкову — все эти мелочи составляют необходимое условие тех больших полевых работ, которые всякий мало-мальски здоровый человек может выполнить с удовольствием. (И это мало было известно отцу моему, Левину, описанному графом Толстым.} На меня, сына его, владельца трудового наряда земли и старинного парка, пала двойная тяжесть: и что я вместе крестьянин-барин, и что я по крестьянству же работаю, как и они. Вместе со старинным парком мне досталась мечта о земле как всенародной собственности и с обязанностью распутывать веревки и самому ездить за водой и в кузницу, взгляд на крестьянина как на существо жестоко эгоистическое безнадежно запутывается в этих веревочках. Я гораздо сложнее своего отца, потому что ко всей силе чувств радости земли ко мне прибавилась вся сила чувств ее горечи. Крестьяне наши вообще готовы на какие угодно жертвы, и комиссару ничего не стоит вызвать в них эту готовность. После этого обещания следует самое трудное для русского человека: пойти домой, взять и отвезти или отнести на место, куда следует дать. Раньше приезжал за этим урядник, а теперь нужно самому, и вот это-то теперь, чтобы самому, это трудно. Сколько раз я задумывался, на чем держится пустыня моего хутора. 14 Июня. Скосили сад — своими руками. Чай пьем в скошенном саду, а с другого конца скошенное тащу т бабы- 304 Идем пугать баб собакой, а на овсе телята деревенские. Позвать милиционера нельзя — бесполезно: он свой деревенский человек, делает свое дело, пашет или возит навоз, кум и сват всей деревне и против нее идти ему нельзя, д денег получает 100 р. в месяц. Сосед мой читает французскую революцию и повторяет: «Робеспьер, Робеспьер!» — вероятно, он это относит не к бабам и нашим милиционерам, а к тем, кто устилает путь в ад добрыми намерениями (Керенский). Неудобства самоуправления: урядник — власть отвлеченная, со стороны, а милиционер свой, запутанный в обывательстве человек. Председатель земской управы Мишу-ков был старостой у Стаховича, можно себе представить, сколько у него местных личных интересов! И так из государства с границами далекими, как горизонт, постепенно переходишь в мелочную волостную республику. Приезжают два члена земельной комиссии описать мою землю, два малограмотных мушика, один спрашивает, другой записывает, спрашивает небрежно, без плана, записывает на грязном лоскутке бумаги кривульками, путаными рядами, вверх, вниз, сбоку нечиненым карандашом, слюнявя и облизывая пальцы. Объясняю им, как что — нужно разграфить бумагу и над графами заголовки подписать. Шемякин суд. — До/кидаемся,— говорят,— дезинфекции. Что такое «дезинфекция», объяснили: «Конторские книги». Соседу рассказываю про дезинфекцию, он смеется и говорит: «Робеспьеры, Робеспьеры!» С каждым днем налетают бабы: у Лидии Михайловны взорвали лук, посаженный для себя возле самого дома. Непонятно, куда делись, чем занимаются теперь маленькие девчонки, которые раньше ходили на полку огородов пб имениям и хуторам. Вот еще большая новость: отказываются от земли. Сус-лово чуть не разодралось из-за земли с Лёвшиными. Упросили Лёвшинские Лидию Михайловну написать Земельному Комитету, что передает землю свою Лёвшинским. Комитет согласился. А вот, когда пришло время пахать, отказываются: тот не идет, другой не едет. И постановили всем обществом: от земли отказаться. Это новое доказательство, что земля, которой ждут эти люди, не земля Адамова, место применения труда, а земля Революции — Соблазн. Толстой не нрав, говоря, что человека трудящегося, се- мейного, скромного не может коснуться «анархия», потому что за такого человека будет большинство, которое состоит из таких же людей. У нас в Хрущеве единственный настоящий труженик дворовый человек Иван Митреа. У него не было аршина земли. Снял кусочек в аренду под огород. Из года в год стал разделывать и торговать овощами. За десятки лет нажил денег, стал арендовать пахотную землю, купил десять десятин. Уверен я, что и его обидит так же, как помещика, то самое Толстовское большинство, если один только большевик приедет и скажет против него на митинге. Дело в том, что честное большинство образуется всегда уже после обиды и существует не в действительности, а только в воображении авторов романов с хорошим концом. 15 Июня. Молитва пастуха. Из одного стояла я хочу перегнать овец в другое, почище. Выпускаю овец из грязного стойла, направляю в другое, почище. Занимаем все свободные выходы, выпускаем овец и направляем в новое стойло. Одна овца не желает идти в новое, повертывается назад, и все овцы мчатся на старое место. Так несколько раз делаю и все не могу справиться: овцы опять попадают в старое стойло. Тогда я, Пастух, овечье Верховное Существо, хватаю одну овцу и бросаю, куда Мне нужно, за этой брошенной Мною передовою овцой разом бросаются все в новое чистое стойло. О, Боже, разбери наше смутное время и перекинь передовую овцу в новое чистое стойло! В ненастное время, когда все богатые красивые птицы умолкают и прячутся, вылетает из дупла старого дерева худая серая птичка Пролетарий и наполняет сад однообразным металлическим звуком: «Пролетарии всех садов, соединяйтесь!» Как только начнет проходить ненастье, на небе показывается радуга и поднимаются голоса других богатых птиц, звук этой нищей птички в саду исчезает, и природа живет своей обычной, сложной, мудрой и несправедливой жизнью. С детства я очень интересовался явлением серой птички в ненастье, и раз проследил, куда она исчезает: за старым амбаром заросшая бурьяном была древняя дикая яблонька, и в этой яблоньке дупло черное, величиною в кулак. Я заметил, что серая птичка туда нырнула, просунул руку в дупло — и вот там по-змеиному зашипело. В страхе я бросился бежать от змеиного шипа. Так, в детстве я словно обжегся об эту маленькую серую птичку, в юности no-страдал за «пролетариям и теперь с удивлением смотрю вокруг себя, как все молодо, как эти бородатые дети все еще живут теми же самыми младенческими чувствами и говорят юношескими словами иностранными. И в ненастье, когда вылетает эта серая птичка, я до сих пор вспоминаю... На упреки отвечает Горький: «А я что вам говорил, я говорил вам, какой испорченный наш народ, вы же о нем и судили по Достоевскому». Это неправда: всеми этими материалистами, марксистами поднята только одна враждующая Русь, озлобленная, темная. Прислушайтесь к выражению ее голоса: сколько слов иностранных! Вся Россия говорит, начиная от деревенского мужика до писателя, словами иностранными. «Мы все в Москве, гарнизонные солдаты,— говорит дезертир,— организованы, мы все превзошли и даже знаем слова иностранные». Куда делась мудрая притча, лукавая сказочка, внезапные словечки, тут же на ходу лично создаваемые, куда девалась вся эта неожиданная русская литература? Разве так говорит настоящая Россия? Такая ли мать моя? Нет, Горький, вы не правы. Злого духа вызываете вы сами, передовые марксисты, социалисты и пролетарии. Идея ваша ни хороша, ни дурна, но средство ваше обратить всю страну, всю нашу природу в стадо прозелитов иностранной фабрично-заводской пролетарской идеи — дурное. Мне вас жаль, потому что в самое короткое время вы будете опрокинуты, и след вашего исчезновения не будет светиться огнем трагедии. И почему вы так нападали на Распутина? Чем этот осколок хлыстовства хуже осколка марксизма? А по существу, по идее чем хлыстовство хуже марксизма? Голубиная чистота духа лежит в основе хлыстовства, так же как правда материи заложена в основу марксизма. И путь ваш одинаков: искушаемые врагами рода человеческого хлыстовские пророки и марксистские ораторы бросаются с высоты на землю, захватывают духовную и материальную власть над человеком и погибают, развращенные этой властью, оставляя после себя соблазн и разврат. Царь погиб в хлыстовской грязи от раздробления и распыления неба (духовного целого), а вы погибнете от раз-Дробления земли. Мало ли что вы кричите: «Соединяйтесь, 307 организуйтесь!» И там говорили не «Я», а «Мы, Божею милостью». Вы создали контроль Советов и Съезда Советов над нашей пищей. Но поверьте, что над духом моим не вам, пролетарии, создать контроль. Бот теперь в Соловьевской республике неграмотные мужики торжествуют, что я должен сам пахать землю и есть не более двух фунтов в день черного хлеба. А я этим счастлив, и все мое горе в том, что их, разнузданных земными посулами, не могу приобщить в свой духовный совет и материально приближенный к ним теперь вплотную, духовно дальше, чем в злейшее время царизма. И я говорю вам последнее слово, и вы это теперь сами должны чувствовать: дни ваши сочтены. Аввадон скоро погибнет. Не буржуазия, которой вы так боитесь, погубит вас, не люди прошлого, земледельцы. Вас погубит Солнце, Ветер, Дурная муха и Сухорос. Вас погубит та сила природы, которая называется Мудростью. После вашего царства вырвется наружу с великой силой стремление человека к свободе. В час ночи на дворе собаки поднимают гам, вой, слышится чей-то голос: — У вас тут никаких нравов нет! Тележка стоит у балкона, голос опять, знакомый голос, повторяет: — Никаких правов нет! — Кто там? — Милиционеры. — Ты, Архип? — Я! Едет пьяненький из города. Заехал проверить, есть ли у нас караул. — Я же,— говорит,— власть, я должен проверить? — Что же караулить, Архип, у нас все взяли вы, амбары пусты и караульщика содержать нам нечем. — Ну, что ж, правов у вас нет. — И поздно, Архип, теперь время спать и нам и тебе, поезжай с Богом! — Ну, что ж! Это он вот зачем приезжал: на случай, если нас тут ограбят или зарежут, так чтобы отговориться: «У них караула не было!» Почему не поют птицы «Благословение», я понимаю: Хозяин земли тоже ломает себе голову и делит, переде- твая все на мельчайшие части, делит, зачеркивая план, вдовь чертит и вновь зачеркивает, создавая большую картину новой земли. Бедняки земные думают, что сами делят и что в этом конец и начало и все в этом дело — по скольку саженей достанется священной обетованной земли (чернозема) на живую ДУШУ- И солдатки, обиженные и ничего не понимающие, пишут письма мужьям: «Тебя, Иван, тебя, Семен, тебя, Петр, мужики обделили. Бросайте войну, спешите сюда землю делить...» Прошение мое изготовлено, бумажку читаю — очень довольны! Передаю. Благодарят. Я тоже благодарю за навоз и беру в свои руки кобылу. 16 Июня. Прачка говорит: — Какое наступление! Вот что солдатик из-под новой мельницы сказывал. Посылают будто бы из их полка двух на караул. Становятся на караул часовые, а из ямы вылезает шестнадцать головорезов и зарезали часовых. Посылают еще двух, и этих зарезали... Тогда весь полк выходит, окружил яму, пятнадцать убили, а шестнадцатого пытать, кто они такие. Сколько ни мучили, ничего не сказал. — Кто же эти головорезы: изменники, шпионы, русские, немцы, австрийцы? Может, большевики? — Вот то-то и горе, неизвестно кто, помер шестнадцатый и ничего не сказал. Личный пример. Земли у нас мал