Book: Берлинский блюз



Берлинский блюз

Свен Регенер

Берлинский блюз

(Господин Леман)

1. Собака

Абсолютно безоблачное ночное небо уже начинало светлеть вдалеке, над Восточным Берлином, когда Франк Леман, которого все с недавних пор называли исключительно господином Леманом, потому что скоро ему должно было исполниться тридцать лет, направлялся домой через площадь Лаузицерплац. Усталый и отупевший, он возвращался с работы из «Обвала», бара на Венской улице, где задержался сегодня дольше обычного. Дурацкий был вечер, думал господин Леман, выходя на западную сторону Лаузицерплац, работать с Эрвином не очень-то весело, Эрвин дурак, все владельцы кабаков дураки, думал господин Леман, проходя мимо церкви, возвышавшейся на площади. Зря я пил шнапс,[1] думал господин Леман, ну и козел же этот Эрвин, думал он, в то время как его взгляд блуждал по металлической сетке ограды спортплощадки. Он шел медленно, его ноги отяжелели от работы и алкоголя. Нет, шнапс – это уже слишком, думал господин Леман, от текилы и ферне утром мне будет плохо, думал он, нельзя пить шнапс на работе – пиво, и только пиво, думал он, а Эрвину нечего склонять своих работников к выпивке, думал господин Леман. Надо же, какой щедрый, приглашает людей выпить с ним, думал господин Леман, а все только для того, чтобы у него самого появился повод выпить, но, с другой стороны, неправильно перекладывать всю ответственность на Эрвина, думал он, – в конце концов, сам виноват, нечего было шнапс хлестать.

Человек волен сам принимать решения, думал господин Леман, приближаясь к противоположной стороне Лаузицерплац, каждый сам должен соображать, что ему делать, а чего не делать, и если Эрвин – придурок и уговаривает кого-то выпить с ним, это отнюдь не означает, что виноват Эрвин, думал господин Леман, но тут он с удовлетворением вспомнил о бутылке виски, которую тайком прихватил с собой и которая лежала теперь в большом внутреннем кармане его длинного пальто, в принципе слишком теплого для сентября. Вообще-то она была ему ни к чему, он уже давно не пил никаких крепких напитков, но Эрвина все-таки нужно было как-то наказать, в крайнем случае господин Леман мог подарить эту бутылку своему лучшему другу Карлу.

И тут он увидел собаку. Господин Леман, как его стали называть с недавних пор, хотя те, кто так его называл, сами были не намного моложе, некоторые из них, его лучший друг Карл или, к примеру, Эрвин, были даже старше, не разбирался в собачьих породах, но при всем желании он не смог бы даже представить себе, что кто-то специально разводит таких чудовищ. У собаки была огромная голова с мощной слюнявой пастью и большими бесформенными ушами, свисавшими слева и справа, как два завядших салатных листа. Туловище собаки было жирным, а спина такой широкой, что на нее можно было бы поставить бутылку виски, лапы же, напротив, были непропорционально тонкими, они торчали из тела собаки, как обломанные карандаши. Господин Леман, которому не казалось особенно забавным то, что его теперь так называли, еще никогда не видел такого отвратительного животного. Он испугался и остановился. Он не доверял собакам. И собака зарычала на него.

Главное – не делать глупостей, подумал господин Леман, который, с другой стороны, не видел смысла особенно переживать из-за этого неприятного обращения по фамилии, нужно твердо смотреть ей в глаза, это ее смутит, подумал он и сконцентрировал взгляд на двух блестящих черных дырочках на морде противника. Собака дергала губами в ритм рычанию и пристально смотрела на господина Лемана. Между ними было расстояние примерно в три шага, собака не двигалась, и господин Леман тоже не двигался. Не отводить глаз, думал господин Леман, нельзя показывать, что боишься, нужно просто пройти мимо, подумал он и сделал шаг в сторону. Собака зарычала громче, это было злобное рычание, от которого волосы вставали дыбом. Лишь бы она не заметила, как я ее боюсь, зверь может напасть, если почует страх, думал господин Леман, еще один небольшой шаг в сторону, думал он, не спускать с нее глаз, еще один шажок, потом еще один, а потом уверенным шагом вперед, думал господин Леман. Но тут собака тоже подвинулась в сторону, и они снова оказались друг против друга.

Она не хочет меня пропускать, подумал господин Леман, который не собирался устраивать пышных торжеств в день своего приближающегося тридцатилетия, потому что был убежден, что это просто обычный день рождения, такой же как и остальные, а он никогда не любил отмечать свой день рождения. Это же смешно, это же просто безобразие, думал он, я ведь ей ничего не сделал. Он посмотрел на большие желтые зубы собаки, и у него по коже пробежали мурашки, когда он представил, как огромные челюсти вонзят эти зубы в его ногу, в руку, в горло, он ощутил ужас даже в области паха. Кто знает, что это за собака, подумал он, может быть, она специально натаскана на что-нибудь, вдруг это собака-убийца, такая как вцепится прямо в пах, подумал он, или сразу перегрызет вены на руках, и тогда я буду истекать кровью вот здесь, на Лаузицерплац, а вокруг никого, на площади нет ни души, думал он, кто же будет шастать здесь так рано утром, в воскресенье, все кабаки уже закрылись, «Обвал» всегда закрывается последним, хотя «Свалка» работает дольше, но она не в счет, думал он, в такое время по городу бродят только сумасшедшие, душевнобольные берлинцы с дрессированными собаками-убийцами, извращенцы, которые подкарауливают в кустах свои жертвы и наблюдают за тем, думал господин Леман, как их свирепые псы играют со мной в свои смертельные игры.

– Чья это собака? – закричал он пустой площади. – ЧЬЯ ЭТА ПРОКЛЯТАЯ СОБАКА, ЧЕРТ ПОДЕРИ?

Но ответа не было. Только собака зарычала еще громче и повернула голову так, что ее глаза сверкнули красным.

Это просто сетчатка, успокоил себя господин Леман, это просто чертова сетчатка, собака повернула голову, и теперь свет падает ей в глаза и отражается в моем направлении, думал он, это сетчатка, она красного цвета, каротин, витамин А и так далее, все знают, что это полезно для глаз, думал он, у него сохранились об этом смутные воспоминания из школьных времен, он всегда был силен в биологии, но это было так давно, биология, подумал господин Леман, какой сейчас прок от биологии, мне нужно как-то выбраться отсюда. И от безысходности ему нестерпимо, как никогда прежде, захотелось домой, в полуторакомнатную квартиру на Айзенбанштрассе, в которой его ждали книги и пустая кровать, всего в сотне метров от места, где сейчас его жизни угрожала какая-то мерзкая собака.

Если она меня не пропустит, подумал господин Леман, которого все раньше называли просто Франком, пока не начали в шутку величать господином Леманом, тогда мне придется повернуть назад. Он уже представил себе, как побредет окольным путем, чтобы снова не наткнуться на бешеную зверюгу с Лаузицерплац, по улицам Вальдемарштрассе, Пюклерштрассе, Врангелыптрассе, и выйдет с другой стороны на свою Айзенбанштрассе; это просто детский сад какой-то, подумал он, но иногда отступление лучше атаки, думал господин Леман, тактически верное отступление может привести к стратегической победе. Развернуться он не осмеливался, только не разворачиваться, думал он, надо все время смотреть собаке в глаза, и он сделал несколько осторожных шагов назад, а собака с рычанием сделала несколько шагов вперед. Главное – не упасть, подумал господин Леман, который уже предвкушал было ножную ванну – с некоторых пор у него появилась привычка принимать после работы ножную ванну, – хотя сейчас он не был уверен, что в состоянии что-либо принять; главное – не упасть, думал он и боролся с искушением просто развернуться и побежать прочь, это было бы фатально, подумал он, собака бегает быстрее меня, она набросится сзади, подумал он, и тогда я вообще не смогу защищаться, тогда плохи мои дела. Когда он сделал еще несколько шагов, собака, которая теперь иногда дополняла свое рычание лаем, сорвалась с места и, обогнув его, забежала за спину, так что господину Леману пришлось развернуться на каблуке, чтобы не выпустить собаку из виду, в результате они снова оказались точно друг против друга, как и прежде. Тогда в другую сторону, подумал господин Леман, мне как раз туда и надо. Он снова сделал несколько шагов назад, и все повторилось: собака обежала вокруг него, господин Леман развернулся и они опять оказались в исходной позиции. Надо поговорить с ней, подумал господин Леман.

– Послушай, – начал он тихо, низким и, как он надеялся, успокаивающим голосом. Собака села. Это уже неплохо, подумал господин Леман. – Я ведь понимаю, – сказал он, – тебе тоже нелегко живется. – Он порылся в карманах пальто в поисках чего-нибудь, чем можно было бы задобрить собаку, иногда, подумал он, помогает только взятка, и не обязательно еда, думал он, может быть, она хочет просто поиграть, владельцы таких собак всегда говорят, что их собаки просто хотят поиграть, может быть, найдется для нее какая-нибудь игрушка, но господин Леман не нашел ничего, кроме связки ключей и бутылки виски, потому что он не относился к людям, которые набивают карманы пальто всяким хламом, забывают о нем и таскают с собой годами, и теперь он впервые пожалел об этом. Собака слегка занервничала, и господин Леман перестал копаться в карманах. – Да ты не беспокойся, – сказал он собаке, – я просто хотел посмотреть, нет ли у меня чего-нибудь для тебя, твой хозяин ведь тоже тебя чем-то угощает, мальчик мой или девочка, боже мой, что за выражения, кто их только придумывает?

Казалось, что собаке это было безразлично; она резко подогнула тонкие передние лапы, и ее жирное тело хлопнулось на асфальт.

– Вот это правильно, приляг пока, – сказал господин Леман, для которого отход ко сну стал в последние годы любимым занятием, и осторожно, маленькими шажками стал отходить в сторону, не умолкая ни на секунду. – Я никогда не бужу спящих собак, – бубнил он, – спи, моя собачка, засыпай и так далее, я знаю, что такое усталость, уж я-то знаю, мне тоже нелегко живется, я тоже устал, а ты, засранка, ты устала еще больше… – Он постепенно продвигался в сторону. – Любая собака устанет, если будет тут бегать и пугать людей, бог знает зачем это собакам надо, так, теперь я уже почти на метр левее тебя, а теперь я сделаю крошечный шажок вперед, а ты давай спи крепче, один маленький шажок вперед, а потом еще один…

Собака некоторое время наблюдала за происходящим, а потом мощно и стремительно вскочила, чего господин Леман никак не ожидал от обладателя таких тощих и хилых лапок, и так агрессивно облаяла господина Лемана, что тот от страха по-настоящему рассвирепел.

– ЧЕРТ ПОДЕРИ! – закричал он во все горло. – ЗАБЕРИТЕ КТО-НИБУДЬ ЭТУ МЕРЗКУЮ СОБАКУ! ЗАБЕРИТЕ КТО-НИБУДЬ ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ МЕРЗКУЮ СОБАКУ, БОЖЕ МОЙ, УРОДЫ ПРОКЛЯТЫЕ! А ТЫ ЗАТКНИСЬ! – зарычал он на собаку, которая в ответ действительно замолкла.

Господин Леман успокоился. Нужно собраться, подумал он, нельзя так нервничать.

– Разозлишься тут, – сказал он, будто извиняясь.

Собака снова села. Господин Леман чувствовал себя совершенно разбитым, после работы ноги у него болели, ему казалось, будто они налиты свинцом, и он присел на корточки, чтобы хоть как-то их разгрузить. Но это не особенно помогло, сидеть так оказалось еще неудобнее. Теперь уже все равно, подумал он, сяду прямо на асфальт. Он опрокинулся назад и сел по-турецки. Если меня кто-нибудь увидит, промелькнуло у него в голове, то примет за последнего бомжа.

Асфальт был холодным, и господин Леман быстро замерз. Сейчас самое холодное время суток, подумал он и подвернул под себя пальто. Под утро ужасный дубак, а днем будет жарко, думал он, уже совсем светло, наверняка уже чертовски поздно, думал господин Леман. Только теперь он заметил, как много птиц было вокруг: они сидели на деревьях, на кустах, на высокой ограде спортплощадки, на скамейках, которые располагались полукругом поблизости и на которых днем всегда сидели бомжи или пенсионеры либо и те и другие вместе; птицы даже не летают, подивился господин Леман, просто сидят и галдят, причем громко галдят, думал он. Вообще, как много в городе всякого зверья, подумал господин Леман, увидев две тени, промелькнувшие на газоне перед церковью, – ему показалось, что это были кролики.

– А почему ты не охотишься на кроликов? – спросил он собаку, которая развалилась на асфальте и положила голову между передними лапами.

Господин Леман вспомнил о не совсем легально приобретенной бутылке виски, вынул ее из кармана пальто, открутил крышку и сделал большой глоток, чтобы согреться.

– Да это теперь и не важно, – объяснил он собаке. – Наверное, ты слишком тупая или медлительная, чтобы ловить кроликов, с такими-то дурацкими лапами.

Вкус у виски был ужасный, как и у всех подобных напитков, господин Леман их особенно не различал, но виски немного согрело внутренности и притупило головную боль, которая уже появилась как предвестие будущего похмелья.

– Ты чем-то похожа, – сказал собаке господин Леман, который в последнее время все чаще ловил себя на том, что почему-то меланхолически, без привычного внутреннего сопротивления вспоминает о детстве, – на собак, которых дети делают из каштанов, они втыкают в каштаны спички, это получаются лапы, и так далее. Если бы я просто убежал, кто знает, догнала бы ты меня на своих лапках…

Господин Леман сделал еще один глоток, собака никак не реагировала.

– Хотя я и сам не очень быстро бегаю, – сказал он, просто чтобы сказать что-нибудь. – Как зовут-то тебя?

Он поставил бутылку рядом с собой, подтянул ноги к животу и обхватил их руками. Собака мирно жмурилась.

– Наверное, сначала нужно выяснить, как тебя зовут, – сказал господин Леман, которому понравилась эта мысль. Нужно узнать, как ее зовут, тогда она прекратит хулиганить, успокоится, она знает свое имя, на ней ведь есть ошейник, значит, у нее есть хозяин, значит, у нее есть кличка, мне нужно только назвать ее по имени, тогда она почувствует себя как дома, тогда появится авторитет, думал господин Леман. – Белло, – предположил он. Собака не шелохнулась. – Хассо? – Безрезультатно.

Тут господин Леман услышал сзади шаги. Он обернулся и увидел приближающуюся женщину, толстую женщину в свободных одеждах и повязанном на голову платке. Женщина, подумал господин Леман, она может мне помочь. Хотя сейчас он и самому себе казался странным, сидя на асфальте рядом с бутылкой виски, он не стал вставать, он слишком устал и не хотел тревожить собаку. Он вывернул шею и посмотрел на женщину, которая, вероятно заметив его с собакой, ускорила шаг и даже перешла на другую сторону улицы.

– Извините, пожалуйста, – начал господин Леман, когда она подошла ближе, но женщина и не посмотрела на него, она глядела прямо перед собой и еще прибавила ходу, когда он к ней обратился. Собака смотрела в другую сторону и выглядела вполне безобидно. – Подождите секундочку, – крикнул в отчаянии господин Леман, – у меня тут одна проблема, я…

Женщина, несмотря на свою полноту, побежала и скрылась раньше, чем он успел договорить. Собака довольно заворчала.

– Дура проклятая! – сказал господин Леман и снова обратился к собаке: – Харро? – Эта кличка тоже не подействовала. – Белло, Рюдигер, Фифи – нет, на Фифи ты не похожа, – Полкан, Ваучер – как там теперь собак называют, блин? Оче? – Оче – так звали собаку его давно умершей тети, это была длинношерстная такса, которую в конце концов задавил грузовик, господин Леман, когда был маленьким, ненавидел ее от всего сердца. – Ханси, Вастль, Лэсси, Гавгав, Рекс, Паук… – Собака не выказывала никакого интереса. – Ватсон, Боцман, Бокси, Ворчун…

Господину Леману наскучила эта игра. Все это чушь, подумал он, я ведь пьян. Он еще раз глотнул виски и встряхнулся.

– Тебе следует знать, – сказал он, – что я всегда ненавидел собак. Еще в детстве. А это было давно. В городе собакам не место, я всегда боялся собак. Эй! Эге-гей! Полиция! – попытался он крикнуть, увидев, что на площадь выехала полицейская машина. Он помахал рукой, но машина проехала мимо, его не заметили. – Можешь радоваться, – объяснил он собаке, – они бы тебя пристрелили, так что тебе повезло. Ты думаешь, что ты тут хозяйка положения, но ты заблуждаешься. Стратегически ты проигрываешь. Человек – царь природы. Если бы ты была волком, а я каким-нибудь тупым крестьянином, который шлялся бы по лесу, тогда у тебя, может быть, и был бы шанс. Но мы находимся в городе. Придут люди и помогут мне. А тебя запрут где-нибудь. Кроме того, в отличие от животных человек способен использовать орудия и инструменты, подумай об этом, говнюк. Это решающее отличие – орудия, с этого все и начиналось. Вот, например, эта бутылка! – Он поднял бутылку, и собака зарычала. – Я мог бы вмазать тебе этой бутылкой по башке, да жаль мне тебя. Это виски двенадцатилетней выдержки. Ирландское виски. В магазине стоит больше сорока марок или около того, я точно не помню, у Эрвина двадцать граммов стоят шесть марок, попробуй как-нибудь, хотя мы граммы особенно точно не отмеряем. – Когда пьешь шнапс, подумал господин Леман, всегда начинаешь много болтать. И слишком много чепухи. А болтать с собаками – это уже полный абзац.



Он для разнообразия налил виски в крышку от бутылки и уже поднес ее ко рту, когда заметил заинтересованный взгляд животного. Тогда он поводил наполненной крышкой вправо-влево – собака не сводила с крышки глаз, она открыла пасть, язык вываливался наружу, она возбужденно сопела.

– Ага! – сказал господин Леман. – Понимаю, – сказал он, – тогда смотри, не зевай!

Он наклонился вперед и бросил наполненную крышку так, что она приземлилась между передними лапами собаки, а напиток вылился маленькой лужицей. Собака понюхала виски, подвинула свое бесформенное тело и начала лизать.

– Могу дать еще, – сказал господин Леман и стал лить виски на тротуар, который, к счастью, имел уклон в сторону собаки. – Да ты выпить не дура, – сказал он, увидев, как жадно собака лакает из ручейка, текущего к ней. – Наверное, твой хозяин – алкаш какой-нибудь, – сказал господин Леман и тут же сам сделал еще один глоток. Равные шансы для всех, подумал он, иначе будет нечестно.

Собака глянула на него своими стеклянными глазами и снова принялась лизать.

– Да тебя скоро вырубит, вот увидишь. Бац! – Господин Леман махнул бутылкой в сторону собаки, но та никак не отреагировала. Она продолжала лизать до тех пор, пока ничего не осталось, затем попыталась подняться на лапы.

– Уже не так-то просто, да? – Господин Леман сделал последний глоток, осмелев, разбрызгал еще немного виски на собаку и поднялся на нетвердых ногах.

Собака сделала неуверенную попытку встать и вяло шевельнула губами, когда господин Леман осторожно ткнул ее ногой в подбородок. Она издала какой-то булькающий звук, означавший, вероятно, рычание.

– Прочь с дороги, шавка! – повелительно прикрикнул Леман на пса и отодвинул его ногой в сторону, насколько это было возможно.

Собака попыталась цапнуть его за ногу, но у нее ничего не получилось. Она двигалась слишком медленно. Леман пинком опрокинул ее на землю:

– Ну давай, вставай! Вставай, если тебе еще что-то от меня надо, сосиска с ногами!

Собака встала, повернулась и прислонилась к ногам господина Лемана.

– Пошел прочь, засранец! – сказал господин Леман, но теперь, когда страшный зверь так доверчиво и беспомощно к нему прижимался, ему стало немного жаль пса. Он чуть-чуть отодвинулся, и собака медленно опрокинулась на бок, так что ее грузное тело легло на ботинки господина Лемана. Господин Леман потерял равновесие, взмахнул руками и упал на землю прямо через собаку, ему с трудом удалось не разбить бутылку.

– Что это вы здесь делаете?

Господин Леман поднял глаза и увидел над собой двух полицейских. Он даже не слышал, как они подошли.

– Пришлось спасаться от собаки, – сказал он. – Когда нужно, так никого нет. Никого из вас, я имею в виду, а не из собак. Я уже сам справился. Все под контролем, ребята, честно.

– Да он же пьяный в драбадан, – сказал один полицейский, примерно ровесник господина Лемана.

– Встаньте-ка, – сказал второй полицейский, постарше.

– Это не так-то просто, – ответил господин Леман, – чертова собака, вы же сами видите, вы же понимаете… – Он встал на четвереньки, но его движения затрудняла собака, ворочавшаяся под ним, и бутылка виски, которую он все еще держал в руке.

Молодой полицейский взял бутылку и неподобающе грубо поднял его на ноги.

– Это ваша собака? – строго спросил второй полицейский.

– Нет… подлая собака! – Господин Леман стоял перед ними, слегка покачиваясь, и пытался забрать бутылку, но полицейские ее не отдавали. – Она хотела напасть на меня, эта подлая собака. Не пускала меня домой.

Полицейские посмотрели на собаку, которая теперь выглядела вполне безобидно: она поскуливала и таращилась на что-то, высунув язык. Молодой полицейский сел на корточки и погладил ее по голове. Собака попробовала встать, но ей это не удалось.

– Да она пьяная, – сказал полицейский, сидевший на корточках.

– Это жестокое обращение с животными, придется составить протокол, это наказуемо, – сказал второй.

– Протокол о жестоком обращении с животными.

Они повторяются, подумал господин Леман, такие люди всегда это делают, они постоянно произносят одни и те же слова.

– Бедное животное, вы влили ему в пасть алкоголь, это жестокое обращение с животными. Как вам не стыдно. Такое беззащитное животное!

– Беззащитное? Ну и ну! – возмутился господин Леман. – Это была необходимая самооборона, у меня не было другого выхода и так далее. – Он слишком устал, чтобы объяснять подробнее. – Это была необходимая самооборона. По-другому было никак. Точка, – сказал он. – Все очень просто. Ничего интересного.

Полицейские ему не поверили. Они попросили предъявить документы и записали его данные.

– Так, господин Леман! – сказал полицейский, который был постарше, возвращая ему паспорт. – Пока можете идти домой. А собаку мы заберем с собой, вы ее больше не увидите. Жестокое обращение с животными – это, знаете ли… У меня у самого есть собака, это просто позор.

– Я надеюсь, что так, – сказал господин Леман.

– На что это вы надеетесь?

– Что я ее больше никогда не увижу.

– Давай проваливай, пока я не вышел из себя!

Господин Леман устало побрел домой. Сворачивая на Айзенбанштрассе, он еще раз обернулся и увидел, как полицейские тащат жирную собаку к своей машине.

– Бедная собака, – расслышал он слова одного из полицейских. Тут собака очнулась от летаргии и вцепилась в него.

Господин Леман быстро пошел дальше и рассмеялся только тогда, когда завернул за угол.

2. Мама

– Это ты, Франк? Какой у тебя странный голос! Я так долго ждала, пока ты подойдешь, я уже думала, что тебя нет дома. Уже хотела положить трубку.

Господин Леман любил своих родителей. За многое он был им благодарен, к тому же они жили далеко от Западного Берлина, в Бремене, то есть через две государственные границы и несколько сотен километров. Еще он очень ценил их за то, что им никогда в жизни не приходило в голову назвать его господином Леманом. Единственная проблема заключалась в том, что они рано вставали и рано звонили по телефону.

– Мама! – сказал господин Леман.

– Я уже хотела повесить трубку.

Почему же ты этого не сделала, подумал господин Леман. Я, думал господин Леман, который всегда считал своим очевидным достоинством деликатное отношение к окружающим, я бы так и сделал. А прежде всего, подумал господин Леман, я не стал бы трезвонить тридцать раз, это было совершенно излишне, думал он. Пять гудков – это нормально, почти у всех есть автоответчики, и они неспроста включаются уже после четвертого или пятого звонка, подумал господин Леман и пожалел о том, что все еще не завел такого аппарата, но ему была глубоко отвратительна одна только мысль о том, чтобы поехать в универмаг «Карштадт» на Херманплац, то есть фактически в Нойкёлльн,[2] и купить телефон с автоответчиком.

– Франк, ты слушаешь?

Господин Леман вздохнул.

– Мама, – сказал он, – мама, сейчас… – господин Леман замялся, он уже давно не пользовался часами, потому что ему удалось развить в себе превосходное чувство времени, а в крайнем случае всегда ведь можно посмотреть на часы в общественных местах или позвонить в службу точного времени, – …самое позднее десять часов! Ты ведь знаешь, что ночью я…

– Уже четверть одиннадцатого, кто ж спит в такое время, удивительно, что ты еще спишь, я уже с семи часов на ногах, – сказала его мама так решительно, что господин Леман, считавший себя крайне уравновешенным человеком, темперамент которого с годами настоялся как старое, дорогое красное вино, почувствовал себя вправе ответить весьма резко:

– И зачем?

– Я уже хотела повесить трубку, но потом подумала, что ты должен быть дома, у тебя же работа так поздно начинается.

– Вот именно, мама, вот именно, – сказал господин Леман, он твердо решил сопротивляться маминым попыткам уклониться от ответа на вопрос. – Но ты не ответила на мой вопрос, мама!

– Какой вопрос? – прозвучало раздраженно.

– Зачем, мама? Я спросил: зачем? Зачем ты встала в семь часов?

– Что за глупости, я всегда встаю в семь.

– Да, а зачем? – настаивал господин Леман.

– Что значит – зачем?

– Мама! – Господин Леман захватил инициативу. Она слушает меня, думал он с удовлетворением, она защищается, а не атакует, теперь важно не сбавлять оборотов, надо усилить давление, сжать кольцо, довести дело до нужного результата, раз и навсегда покончить с этим, установить четкие взаимоотношения и так далее… К сожалению, он слегка потерял нить разговора. – Что, что я имею в виду? – спросил он, досадуя на самого себя. – Зачем… все же понятно… а что, разве нельзя спросить «зачем?», это обычный вопрос…

– Сынок, что за чушь ты городишь! – раздался строгий ответ. – И говори отчетливее, ничего не разобрать, что ты говоришь.

– Да ничего подобного! – вскипел господин Леман, настроение у которого было хуже некуда, теперь он с особой ясностью осознал всю гнусность ситуации.

Это унизительно, думал он, мне почти тридцать лет, я спал всего три с половиной часа, к тому же после общения с собакой-убийцей и двумя полицейскими-придурками, у меня болит голова и пересохло во рту, и меня оскорбляет моя же семья, собственная мать, думал господин Леман, именно мать, хотя считается, что как раз мать – тот единственный человек на свете, который, или правильно будет – которая, промелькнуло у него в голове, который или которая, не важно, подумал он, который или которая поймет и простит все, что бы ни сделал ее ребенок. У него в памяти всплыли известные случаи, когда матери серийных убийц утверждали, что они, несмотря ни на что, любят своих детей, и брали всю вину на себя, вставали каждое утро ни свет ни заря и шли к тюрьме, чтобы отнести своим испорченным отпрыскам домашнюю еду и/или героин, и тут он вспомнил, что он хотел сказать.

– А теперь послушай меня, мама, – возобновил он свою контратаку, – вопрос заключается в следующем: зачем…

– Да что ты там бормочешь, у тебя что-то есть во рту?

– ЯЗЫК! – саркастично выкрикнул в ответ господин Леман, хочешь отчетливой речи, мама, подумал он со злостью, так получай. – ТАК ЛУЧШЕ?

– Да не кричи ты так, я не глухая. Я всего лишь прошу тебя говорить отчетливо и хотя бы ничего не есть, пока мы говорим, это уже совсем неприлично.

– Мама, не сбивай меня, – произнес господин Леман, нарочито отчетливо выговаривая слова, что было нелегко, учитывая его обезвоженное состояние. Обезвоживание, подумал он, и еще нехватка электролитов – вот две важнейшие причины похмелья. – Зачем ты встаешь в семь часов, ответь мне на вопрос. Ты домохозяйка, кроме того, сегодня воскресенье, мама, тебе весь день нечего делать, по крайней мере ничего такого, чего нельзя сделать позднее семи часов, и зачем же, позволь спросить, зачем же, черт возьми, ты встаешь в семь часов утра только для того, чтобы терроризировать меня своими телефонными звонками, основное содержание которых состоит в том, чтобы сообщить мне, что ты уже три часа как проснулась? Зачем, мама, зачем?

– Ну как же… – прозвучало с другого конца провода слегка обескураженно, но вполне уверенно, – почему бы и нет?

Вот это, подумал господин Леман, это примечательно. Она упорная женщина, думал он, этого у нее не отнять, это одно из качеств, которым я эксплицитно обязан ей, подумал господин Леман, он всегда считал упорство одним из своих выдающихся качеств, воспитанным долгими и бурными годами жизни без стабильного заработка.

– Почему бы и нет? Почему бы и нет? Потому что это неприлично. – Господин Леман прибегнул к крайнему средству. – Если ты… – господин Леман с облегчением заметил, что благодаря адреналину и самообладанию к нему вернулось его привычное красноречие, – если ты сама говоришь, мама, что неприлично разговаривать с набитым ртом, даже если человек и не напрашивался на разговор, а был разбужен бесконечными звонками, причем, позволь заметить, ото сна, заслуженного трудом в поте лица своего, – если ты говоришь, что это неприлично, то почему же тогда, боже мой, ты считаешь нормальным будить человека, который работает по ночам, который всю ночь вкалывает, чтобы заработать на кусок хлеба, если можно так выразиться, тупо будить его тридцатью телефонными звонками, хотя любому понятно, что человека либо нет дома, либо он спит, – почему ты считаешь, что это прилично? Не говоря уже о том, что если на мой вопрос, почему ты встаешь в семь часов, ты запросто отвечаешь «почему бы и нет?», то и я могу спросить, что тебя удивляет в том, что я сплю в десять часов, причем на вопрос, почему я сплю, можно с таким же успехом ответить «почему бы и нет?», если это можно считать ответом, а не совершенно недопустимой манерой отвечать вопросом на вопрос!

Да, подумал господин Леман, рано или поздно надо было это высказать. Хотя теперь, когда он немного проснулся и смог излить в этой длинной речи свое раздражение, теперь он даже немного пожалел о том, что сделал матери такой суровый выговор. Он не был уверен, что поступил правильно, вообще-то недостойно так разговаривать с матерью, думал он, в принципе каждый человек любит свою мать – она ведь подарила ему жизнь, думал господин Леман, это само собой разумеется, а то, что она не идеал, – это не ее вина, думал господин Леман, она ведь простая женщина, подумал он, но выражение «простая женщина» его неприятно покоробило, нехорошее выражение – «простая женщина», это дерьмо придумали буржуазные интеллектуалы, подумал господин Леман.

– Эрнст, ты не хочешь поговорить с ним? Он такие странные вещи говорит!

– Мама, это еще зачем?

Из глубины далекой родительской квартиры донеслось недовольное бормотание.

– Все время я ему звоню, – слышал господин Леман голос матери. – А ведь это была твоя идея…

– Мама, что происходит? Может быть, ты сначала спокойно поговоришь со своим мужем? А потом перезвонишь? Не забывай, сколько это стоит. – Господин Леман выложил еще один козырь.

Но мама не слушала его. Господин Леман, на котором были только трусы, а он всегда спал в трусах, одна из его прежних подруг объяснила ему, что голым спать негигиенично и что кипячение грязных простыней, о котором господин Леман ее в общем-то никогда и не просил, – это просто свинство по отношению к окружающей среде, попытался использовать время, пока его мать не давала остыть конфликту, которому тоже, вероятно, шел тридцатый год, и направился на кухню, чтобы там, при максимальном натяжении обоих телефонных проводов, прямого, но постоянно запутанного, и второго, по природе своей спиралевидного, выпить несколько стаканов водопроводной воды и сварить кофе.

– Алло, алло, – кричал он в трубку, с трудом зажигая газ на плите, – я слушаю тебя, – крикнул он, засыпая в турку две ложки кофе, но на самом деле он наслаждался передышкой, хоть ему и приходилось неудобно наклонять голову, чтобы оставаться в игре.

– Это ты всегда говоришь, что нужно ему позвонить, а звонить приходится мне.

– Я… не…

– Сколько это может продолжаться… Кто только что…

– А что, я, что ли, виноват…

– И так годами, а потом он говорит, что мне надо было…

– Я не говорил, что… я только сказал, что нужно сообщить ему…

– И что это значит – ему нужно сообщить, кто будет сообщать-то, если не я?

– Что сообщить? – бросил в эфир господин Леман, который терпеть не мог кофеварок и к тому же полагал, что использование фильтров явилось одним из крупнейших недоразумений в истории кофе, ведь нефильтрованный кофе вредит здоровью гораздо меньше, потому что все те взвешенные частицы, которые задерживает фильтр, способствуют распространению действия кофеина на больший период времени и тем самым позволяют избежать негативного воздействия на кровообращение, и вот он налил в чашку напиток, который он, с тех пор как сломалась его кофеварка, эвфемистически называл ковбойским кофе. – ЧТО СООБЩИТЬ? – крикнул он в трубку, скорее не от волнения, а из простого желания покончить с этим бредом. – АЛЛО, АЛЛО, МАМА, АЛЛО, МАМА, АЛЛО, МАМА, МАМА…

В этот момент, и это было неприятно для господина Лемана, которого уже давно перестало волновать, что о нем думают соседи, потому что он считал их всех асоциальными придурками, прежде всего из-за того, что они страдали склонностью к жареным полуфабрикатам и периодически окуривали его квартиру дешевым жиром, – в этот момент в стену громко постучали. Это та идиотка с растаманскими патлами, подумал он, и испугался недоразумений, которые могут возникнуть, если именно эта женщина услышит, как он громко и долго зовет маму.

– Да что тебе, Франк? – проявилась наконец та самая мама.

– Мама, это ты мне позвонила, ты забыла? А я вынужден стоять тут и слушать ваши ссоры…

– Да это не ссора, с чего ты взял, что мы ссоримся, ссора – это что-то совсем…

– Не забывай, сколько это стоит, – снова предостерег мать господин Леман. – И скажи же мне наконец, что тебе нужно, ну пожалуйста, – он унизился до того, чтобы сказать «пожалуйста», – мама, что же тебе нужно?

– Разве нельзя хоть иногда позвонить собственному сыну и без всякой…



– Можно, мама, – прервал ее господин Леман успокаивающим тоном, – конечно можно.

– Разве нужно каждый раз давать отчет, когда звонишь собственному…

– Да нет же, мама! Все в порядке. – Господин Леман постарался разрядить обстановку, которая, как он знал, могла нагнетаться до бесконечности, и это могло привести к чему угодно, даже вызвать слезы.

– Мы едем в Берлин!

К этому господин Леман не был готов, это был тяжелый удар. Такой тяжелый, что господин Леман замолк. Они едут в Берлин, они едут в Берлин, думал он и просто не мог себе это представить.

– Франк, ты слушаешь?

– Да, мама. А зачем вы едете в Берлин?

– Ну как же, сынок, мы ведь всегда хотели.

– А я этого, – раздраженно сказал господин Леман, – как-то не замечал. За все те годы, что я живу здесь, я не замечал, мама, чтобы вы хотели съездить в Берлин.

– Да как же, мы часто об этом говорили.

– Нет, мама, – сказал господин Леман, – вы об этом никогда не говорили. Вы всегда говорили о том, что вы не хотите ехать в Берлин, потому что вам не хочется ехать через ГДР, что это Восточный блок и так далее, что вы не хотите унижаться перед гэдээровскими полицейскими и вся эта чушь.[3]

– Но, Франк, теперь ведь все не так строго, и что это вообще у тебя за тон…

– У меня? Что? Какой это у меня тон?

– Ведь это все в прошлом, теперь все не так строго, теперь есть соглашения и вообще…

– Это я вам всегда так говорил, а вы отвечали…

– Что за тон у тебя и какое нам вообще дело до этих полицейских, мы ведь никаких законов не нарушали, и нам нечего опасаться.

– Нормальный у меня тон.

– А мне показалось, что ненормальный.

Все бесполезно, разочарованно подумал господин Леман. Ничего уже не поделать.

– И когда вы приезжаете? – сменил он тему.

– Это просто потрясающе! – сказала мама. – В путевку входит все: автобус, гостиница и посещение театра.

– Да, но когда вы приезжаете?

– Это театр на Курфюрстендамм, там будет играть Илья Рихтер, это называется, называется… Эрнст, как там это называется, что они будут играть?…Ну да, в театре!..Конечно, с Ильей Рихтером… Что? Нет, что ты… Ты уверен?

– МАМА!

– Харальд Юнке,[4] твой отец говорит, что там будет даже Харальд Юнке, – сказала мать господина Лемана.

– Мама, когда? Когда вы приедете, черт побери?!

– А, ну да, это еще не скоро, в конце октября. Эрнст, когда мы едем?

– В конце октября, – вырвалось у господина Лемана громче, чем ему хотелось бы. – В конце октября, черт побери, это ведь еще через полтора месяца или около того… – Он не знал точно, какой сегодня день, было начало сентября, в этом он был уверен. – Вы приезжаете в конце октября, и ты звонишь мне из-за этого уже сегодня? – Хотя вообще-то не стоит возмущаться, подумал он в то же самое время, это несправедливо, совершенно правильно, когда о приезде предупреждают заранее, к таким вещам нужно готовиться.

– Ты что, совсем не рад? И почему ты говоришь так, когда… – голос матери господина Лемана задрожал, и он понял, что сейчас разверзнутся все хляби небесные, – когда в гости приезжают собственные родители, после стольких лет, что ты там живешь, я так радовалась, что наконец увижу… – теперь слезы текли полноводной рекой, господин Леман слышал это по ее голосу, который, однако, в слезах не тонул. Она умеет делать это одновременно, думал господин Леман, лить ручьи слез и продолжать нормально разговаривать, думал он, погружаясь в горькое ожесточение, говорить и говорить, – увижу, как ты там живешь, – продолжала мама, – и ресторан, в котором ты работаешь, какие там у тебя друзья, и вообще надо же…

– Вы хотите меня навестить или проконтролировать? – вырвалось у господина Лемана, который вообще-то хотел уступить матери и заверить ее, хотя она и так должна была это понимать, что он вовсе не говорил ничего такого, что свидетельствовало бы о том, что он не рад, что, напротив, можно радоваться, когда собственный сын сожалеет, что они приедут так не скоро, но он не стал этого говорить, это было бы полным поражением, а поражениями от матери он был сыт по горло и не желал их больше терпеть. Этого нельзя допустить, иначе весь день пойдет коту под хвост. Ему вспомнилось, что недавно в гостях у своего лучшего друга Карла он видел телепередачу про людей, страдающих депрессией, и одна женщина там сказала: «Утром хуже всего, день только начинается», и теперь он ощущал то же самое, поэтому ему нужно было что-то сделать, нужно было отважиться на последнюю атаку.

– Контролировать? Контролировать?! Да кем ты нас считаешь? – донесся из Бремена пронзительный голос, приступ плача миновал, ее слезы приходят и уходят как тропический ливень, подумал господин Леман.

– А почему бы вам не приехать немного позднее? – Господина Лемана осенила удачная мысль, и он понял, что снова взял игру под контроль.

– Как позднее? Почему? – недоверчиво спросила мама.

– Ну подумай сама…

– Ну, Франк, что это такое!

– Ты что, забыла про мой день рождения? – Господин Леман ненавидел всю эту чушь, но что поделаешь, подумал он, на войне все средства хороши.

– Почему это я забыла про твой день рождения, – раздалось в трубке. – Он ведь только в ноябре.

– Ну да, но тем не менее, – сказал господин Леман, торжествуя.

– Но ведь это еще не скоро, почему ты об этом вообще вспомнил?

– Не скоро, так же как и твое дело.

– Какое дело?

– Ну, то, что вы приезжаете в Берлин.

– Ах вот что, так это совсем другое дело, это конец октября.

– Конец октября, начало ноября, какая разница. Ты забыла про мой день рождения! – радостно сказал господин Леман. – Ты купила путевку в Берлин и забыла, что совсем скоро мне исполняется тридцать лет.

– Чепуха, как я могла об этом забыть?

– Я тоже задаю себе этот вопрос, – сказал господин Леман, его настроение улучшилось. Я победил, подумал он.

– Как может мать забыть об этом. Тридцать, боже мой, уже тридцать лет. Я же все помню. Уже гак много. А мне и сейчас кажется, будто я только вчера держала тебя на руках…

– Да, да… – попытался снова утихомирить ее господин Леман.

– Ты был такой маленький и худенький. У нас было с тобой столько хлопот! Ты все время болел.

– Да, да, хорошо!

– И ты так много плакал, не то что твой брат. Да ну, ерунда какая, как я могла забыть про твой день рождения. Мать никогда не забудет день рождения своего ребенка. – И господин Леман услышал, как его мать сказала отцу: – Эрнст, а мы не можем поехать на неделю позже?

– Да ладно, мама! – крикнул господин Леман, который хотел этого меньше всего, но нить разговора снова прервалась, и он опять некоторое время прислушивался к оживленному бормотанию на другом конце провода, но на этот раз совсем ничего не мог разобрать, потому что мама предусмотрительно прикрыла трубку рукой.

Теперь он сидел за маленьким столиком в своей маленькой кухне, в неудобной позе, чтобы хватало провода, и приступил наконец к кофепитию. Единственный недостаток «ковбойского кофе» состоит в том, подумал он, что совершенно невозможно добиться того, чтобы все частицы кофе осели, хотя в принципе они это делают, подумал он, кофе может осесть, а чай должен отстаиваться, вспомнил он поговорку своей бабушки из Восточной Пруссии, и поэтому, думал господин Леман, в кофейном фильтре как таковом нет никакого смысла, но все равно всегда находятся несколько крошек, которые не тонут, это странно, подумал господин Леман и задался вопросом, что же не так с этими крошками, если они ведут себя иначе, чем их коллеги.

– Нет, – вновь проявилась его мама, – к сожалению, не получится. Жаль, конечно.

– И почему же? – жестко поставил вопрос господин Леман и добавил еще один аргумент: – В конце концов, тридцать лет исполняется раз в жизни!

– Я понимаю, я все понимаю, – господин Леман почти слышал, как мать на другом конце провода крючило от досады, – но у Майерлингов будет серебряная свадьба, они рассчитывают на нас, мы не можем не прийти. Но ведь ты будешь в Берлине в конце октября? Ты ведь все равно никуда не ездишь!

– Хм, это зависит от… – с наслаждением протянул господин Леман.

– Но ведь мы приедем специально ради тебя!

– Не очень-то верится, мама.

– Франк! – прозвучало почти умоляюще. – Через столько лет мы наконец-то приедем в Берлин… Мне очень жаль, что не в твой день рождения; если бы я знала, что для тебя это так важно…

– Да не так уж это и важно…

– Мне правда очень жаль, что мы не можем приехать позднее.

– Мне тоже.

– Откуда нам было знать, что для тебя это так много значит.

– Да ладно, ничего страшного.

– Вот у меня в феврале был день рождения, а ты не приехал. И твой брат тоже. Так что зря ты поднимаешь крик из-за своего дня рождения.

– Хм…

– И если уж мы в кои-то веки приезжаем в Берлин, ты вполне можешь отложить все прочие дела.

– Да, конечно.

– Это выходные, двадцать восьмого и двадцать девятого октября.

– Я сейчас запишу, мама, чтобы не забыть, сейчас найду бумагу.

– Если уж мы приезжаем в Берлин, нам нужно обязательно увидеться.

– Конечно, мама.

– Обязательно!

Господин Леман вздохнул. Ну хорошо, подумал он. Ну хорошо, мама: сойдемся на ничьей.

3. Завтрак

Войдя в «Базар» вскоре после разговора с матерью, господин Леман тут же подумал, что это была дурацкая идея – идти в воскресенье в это время в «Базар», надо было понять это сразу. И зачем только я приперся сюда, думал он, какой нечистый меня попутал, спрашивал он себя, стоя рядом с дверью внутри кафе и оглядывая удручающую реальность: приходить в «Базар» в воскресенье абсолютно бессмысленно, это было одной из причин, почему он так ненавидел воскресенье как таковое, – именно в воскресенье радость оттого, что «Базар» находился не очень далеко от его дома, омрачало неимоверное количество завтракающих людей, которые, как по команде, объявлялись здесь именно по воскресеньям.

Тут невозможно выдержать даже десяти секунд, думал господин Леман, бессмысленно стоя около двери и разглядывая помещение слева от себя и находящихся в нем людей, эти завтраки всё портят, каждое воскресенье они всё портят, подумал он и взглянул для полноты картины и в другую сторону, направо, там находились туалеты и стояло еще несколько столиков, за которыми, как и следовало ожидать, тоже сидели завтракающие; по наблюдениям господина Лемана, все кафе в городе по воскресеньям были оккупированы завтракающими. Завтракающий человек – это враг нормального человека, думал он рассеянно, освобождая проход худой девушке, которую он почему-то не знал и которая протиснулась мимо него с огромным подносом, а воскресенье – это сплошной завтрак, по крайней мере до пяти часов, даже в «Базаре», хотя они и называют свое заведение рестораном, а толку-то, думал господин Леман.

Заведение, в котором сервируют завтраки, не имеет права называться рестораном, думал господин Леман, он по-прежнему бестолково стоял возле двери и чувствовал себя по-идиотски, это просто недостойно, когда повар, если в этих так называемых ресторанах вообще водятся настоящие повара, занимается тем, что раскладывает на тарелки груды нарезанного сыра и колбасы. И тем, кто работает за стойкой, тоже приходится нелегко, думал он, их до такой степени утомляют эти завтракающие, что они даже не замечают своих друзей и коллег, когда те стоят у входа и не знают, что им делать, думал господин Леман. Это должно быть обязанностью и моральным долгом каждого владельца подобного ресторана, даже если его зовут Эрвин и он считает, что деньги не пахнут, думал он, не пускать в эти рестораны, даже если они по совместительству являются и кабаками, это как раз нормально, пить – не завтракать, в этом хоть есть какой-то смысл, думал он, не пускать сюда завтракающих как таковых, это ведь самые несносные люди, думал господин Леман, он по-прежнему стоял рядом с входной дверью, как невостребованный заказ, но не мог же он просто так уйти, это было бы триумфом завтракающих, если бы они выжили из «Базара» именно его. Неудивительно, что лучшие друзья не замечают человека и не помогают ему найти свободный столик и немного покоя, поскольку вынуждены биться с этой завтракающей оравой, как можно открыто здесь наблюдать.

Почему, например, в торговле защищают понятие «апельсиновый сок», и только апельсиновый сок, на сто процентов изготовленный из апельсинов, может называться апельсиновым соком, думал господин Леман, ноги которого все тяжелели, пока он беспомощно стоял у входа, а все остальное должно называться в зависимости от содержания сока либо апельсиновым нектаром, либо фруктовым напитком, а понятие «ресторан» никто не защищает, хотя понятие «ресторан» в гораздо большей степени достойно защиты, чем понятие «апельсиновый сок», думал он, и в первую очередь нужно защищать от завтракающих понятие «ресторан», а не понятие «апельсиновый сок», в этом нет особого смысла, мысли текли все свободнее в его голове, несмотря на необычное похмелье от вчерашнего шнапса, он по-прежнему таращился в большой зал кафе, слава богу, хоть музыка не играет, подумал господин Леман, никто даже и не собирался освобождать полностью хотя бы один столик, что было бы единственным выходом для господина Лемана, разумеется не считая немедленного бегства, которое он счел бы сейчас наилучшим вариантом, если бы оно не означало капитуляцию перед собственной беспомощностью.

Он так отчаялся, что был уже почти готов подсесть к кому-нибудь, он иногда делал так и по другим дням недели, но, конечно, не за стол, за которым кто-то завтракает, – по мнению господина Лемана, это была не только совершенно абсурдная, но и неприятно обширная деятельность, которая, казалось, являлась для завтракающих смыслом их жизни, и это опять бросилось в глаза, пока он упрямо стоял недалеко от входа; завтракая, они буквально расцветали, они благоговейно передвигали туда-сюда свои тарелочки, разлепляли кусочки колбасы, облупливали яйца, запихивали в рот декоративные листья салата, вообще не предназначенные для еды, отрезали от сыра восковые корки, в черепашьем темпе разрезали булочки, они не просто поедали эту гадость, что и само по себе ужасно, прежде всего они рабски следовали коллективному ритуалу, единственный смысл которого заключался в том, теперь господин Леман был в этом уверен, чтобы сделать для него невозможным посещение «Базара».

Это же безумцы, заклеймил их господин Леман, упорно стоявший около двери будто в ожидании чуда, посреди невыносимой суеты, его раздражали проходящие мимо люди, которые, словно сексуально озабоченные маньяки, терлись об него, хотя он каждый раз пытался оставить столько места между собой и ближайшей преградой, чтобы даже самый дерганый придурок мог пройти мимо без всяких прикосновений. Завтрак, само слово заслуживает ненависти, если задуматься, думал он, что это вообще значит – завтрак, завтрак, «завтра к», наверное, его придумали какие-нибудь крестьяне, думал он, увертываясь от завтракающих, которые непрерывно вставали где-нибудь и толкали его, шастая туда-сюда, в туалет и обратно или куда они там ходят, но никто не выходил из заведения, что было бы единственным приемлемым вариантом; крестьяне, думал он, которые еще вечером нанизывали на вертел какую-нибудь тушу, а с утра сжирали ее и шли колотить своих батраков, думал он. Но завтракающие еще лицемернее и отвратительнее, чем слово «завтрак», распалялся он все сильнее, стоя на прежнем месте и ожидая, когда его заметят, и это становилось все более мучительно. Завтракающие тоже люди, признал он мысленно, но почему они так бесстыдно демонстрируют всем свое ужасное хобби, думал он, не в силах обуздать свой гнев, они похожи на нудистов или эксгибиционистов, думал он, они поднимают свои жирные пальцы и произносят фразы вроде «Вы не могли бы принести еще одно яйцо» или «А я заказывал кофе с молоком», думал господин Леман, и при этом они не замечают, как это чудовищно.

Пожалуй, действительно пора уходить, ждать бесполезно, подумал господин Леман, по-прежнему стоя недалеко от входа, ему все это окончательно осточертело. Ни на кого и ни на что больше нельзя положиться, даже на коллег и старых друзей, подумал он и уже направился было к двери, но путь ему перегородили другие посетители, тоже уходившие (но не освободившие при этом целого столика, как с сожалением отметил господин Леман), и в этот момент он услышал свое имя.

– Франк!

Конечно, он сразу понял, что зовут именно его, и сразу узнал голос, ведь он уже давно ждал этого оклика, но все же почувствовал искушение данный оклик проигнорировать и все равно уйти. Тогда Карл получил бы по заслугам, подумал он, хотя, передумал он тут же, конечно, это несправедливо, Карл здесь ни при чем, во всем виноваты завтракающие, подумал господин Леман, вообще-то он сразу заметил Карла и еще удивился тому, что его лучший друг Карл работает этим утром, вот Хайди – другое дело, тут он не удивился, она почти всегда работает по утрам, потому что ей нравятся утренние смены, когда подают завтраки, да и вообще она странная особа. А у его друга Карла иные предпочтения, он тоже работал в «Базаре», но, конечно, только в вечерние смены, как и господин Леман в «Обвале», они всегда были едины во мнении, что работать по утрам просто невыносимо. «Мы не официанты, да и кофе с молоком не наш профиль», – всегда говорил его лучший друг Карл, когда они затрагивали тему утренних смен, а это происходило довольно редко, тема утренних смен для них обоих была совершенно неактуальной, они подобными вещами не занимались, поэтому неудивительно, что господин Леман сразу заметил своего лучшего друга Карла, здесь он особенно бросался в глаза как человек, который никогда не имел ничего общего с этим завтракающим сбродом, он не вписывался в обстановку, по крайней мере в это время. Кроме того, шкафоподобного Карла, высокого, широкоплечего и могучего, просто нельзя было не заметить, тем более когда он стоял за стойкой.

Итак, господин Леман обернулся, когда его лучший друг Карл наконец-то заметил и окликнул его. Карл широко улыбнулся ему, продолжая что-то мыть в раковине. Затем он вынул оттуда два пивных бокала и помахал ими, показывая, что ему нужно только сполоснуть их и все. Господин Леман не стал вдаваться в размышления на тему, кому сейчас нужны большие пивные бокалы, в своем нынешнем состоянии он понимал, как никто другой, сколько опохмелительных напитков вроде вина с соком выпивалось тут воскресным утром, и подошел к стойке.

– Ты-то что здесь делаешь так рано? – еще издалека крикнул ему его лучший друг Карл. – Это ведь не твое время.

– То же самое я собирался спросить у тебя. И чего-нибудь поесть, – сказал господин Леман.

– Тогда садись куда-нибудь, – сказал его лучший друг Карл, – сейчас принесу тебе меню.

– Не знаю, уж очень тут мерзко!

Его лучший друг Карл рассмеялся. У Карла всегда хорошее настроение, подумал господин Леман, это странно, что у него всегда такое хорошее настроение.

– Меня тут все просто бесит, – вырвалось у него, – просто бесит, боже мой, посмотри сам на этот кошмар. – И тут же пожалел, что выразился так резко, нет, так не годится, это звучит слишком негативно, а с Карлом такое сейчас не пройдет, подумал он, надо быть позитивнее, надо как-то поднимать себе настроение, думал господин Леман.

– Ерунда, места достаточно, – возразил его лучший друг Карл, – просто подсядь к кому-нибудь!

– Терпеть не могу подсаживаться.

Его лучший друг Карл вздохнул:

– Вон там, сзади, за большим столом, там сидит всего один человек.

– Не хочу, – ответил господин Леман, которому было крайне неприятно собственное упрямство. Но мысль о том, что ему придется сидеть за одним столом с каким-то незнакомцем, пусть даже и не завтракающим, который в довершение всего еще и заговорит с ним, даже если он скажет всего лишь что-нибудь вроде «Ты не мог бы передать мне пепельницу», – сама мысль об этом была для него гораздо неприятнее. Какое ужасное начало дня, и все из-за звонка матери, впрочем, если подумать, и вчерашний вечер был ничуть не лучше, а он не желал ничего сверхъестественного, только покоя и отдельного маленького уголка.

Его лучший друг Карл вздохнул:

– Тогда садись за тот маленький столик. – Он указал на крошечный столик с двумя стульями недалеко от двери на кухню. – Он свободен.

– Нет, ты что, – сказал господин Леман, – он же для персонала, я ведь не могу…

– Франк! – безапелляционно прервал его лучший друг Карл. – Закрой рот и сядь там.

– Не могу, – сказал господин Леман, который очень гордился своими принципами. – Что тогда скажут другие, это нехорошо.

– Хайди, – крикнул его лучший друг Карл женщине, которая ковыряла ножом в соковыжималке для апельсинов. – Ты ничего не имеешь против, если господин Леман сядет за маленький столик?

– Отстань, – ответила та, не поднимая глаз.

– Да всем на это наплевать, – сказал его лучший друг Карл.

– Скажи-ка, – быстро перевел стрелку господин Леман, которому были отвратительны любые привилегии, хотя в данном случае он немного рассчитывал на этот столик, тут он был честен перед собой, – ты сам-то что здесь делаешь? – И почему у тебя такое хорошее настроение, хотел он добавить, но предпочел промолчать, потому что тогда ему пришлось бы признаться, что у него самого настроение не ахти, а это привлекло бы к нему еще больше незаслуженного внимания, и это при том, что он собирался занять столик для персонала.

– Прибежал сюда прямо из «Орбиты», – весело сказал его лучший друг Карл, – совсем не спал. Эрвин позвонил мне в девять, я как раз пришел домой, и тут он меня поймал. Не понимаю, как это у него всегда получается?

Господин Леман с любопытством посмотрел в лицо своего лучшего друга, что было непросто, так как тот снова принялся с азартом мыть стаканы. Господину Леману не удалось обнаружить на лице Карла ни тени усталости, что было довольно странно хотя бы потому, что его лучший друг Карл был его ровесником. Вот если бы я тоже был таким крепким орешком, подумал господин Леман, как Карл… он бы ни за что не позволил выбить себя из колеи какой-то собаке или звонку матери, поэтому его никто и не называет господином Шмидтом, думал господин Леман и чувствовал себя при этом еще более жалким.

– Пожалуй, присяду, – сказал он. Карл лишь кивнул в ответ, и господин Леман опустил свои усталые кости на стул рядом с маленьким столиком, предназначенным, собственно, для персонала.

– Здесь занято, это стол для персонала, – сказала худая девушка, на которую он уже обратил внимание и которую не знал.

– Я же говорил, – пробормотал господин Леман и встал, покраснев.

– Все в порядке, – сказала Хайди, проходившая мимо. – Господину Леману можно.

– Господину Леману?! – повторила тощая девушка с чрезмерно ироничной, как показалось господину Леману, интонацией. – Господин Леман, ага! Так ты тоже работаешь здесь?

– Я тоже работаю на Эрвина, но я правда не хочу… – сказал господин Леман, которому было неприятно, что он привлек всеобщее внимание: люди за соседними столиками оборачивались и прямо-таки разглядывали его; и господин Леман почувствовал сильное желание обратиться к ним и сказать что-нибудь такое, о чем бы он потом пожалел, это он понимал и поэтому промолчал. Сегодня неподходящий день для агрессивных выходок, подумал он, мне нельзя было подходить к телефону, да еще вчерашний шнапс – вот в чем корень зла, подумал господин Леман.

– Да садись ты, – сказала Хайди, взяла его за плечи и усадила обратно на стул. – Я о нем позабочусь, – добавила она, повернувшись к тощей девушке.

Господин Леман, которому все это напомнило отделение неотложной помощи городской больницы, куда он однажды обратился по поводу эпидидимита,[5] был очень благодарен Хайди.

– Ну как поживаешь, господин Леман? Хочешь чего-нибудь выпить?

– Не знаю. Дай лучше большой стакан воды из-под крана.

– Довольно потрепанный у тебя вид, господин Леман.

– Приятно это слышать, Хайди. Но нет ничего ужаснее комбинации «господин Леман» и обращения на «ты». Нет ничего хуже, разве что эпидидимит.

– У тебя что, эпидидимит?

– Нет, Хайди, нет. У меня нет эпидидимита. У меня горло пересохло.

– У тебя похмелье, господин Леман. Всегда, когда у тебя похмелье, ты становишься невыносимым. Сейчас пришлю к тебе Карла.

– Не забудь про воду.

Вскоре пришел его лучший друг Карл с пивным бокалом, наполненным водопроводной водой.

– Как мерзко это выглядит, – сказал господин Леман. – А бокал-то хоть был чистый?

– Ну хорошо, – ответил его лучший друг Карл, – что же тебе принести?

– Не знаю. Может, персиковый сок?

– У нас его нет, Франк, это единственный сок, которого у нас почему-то не бывает. И ты это знаешь.

– Ну тогда я не знаю…

– Ладно, Франк, вот меню, хочешь кофе?

– Не-е, я дома уже много кофе выпил, лучше бы чего-нибудь освежающего. Чего-то… Может быть, вишневого сока?

– Ты уверен, что хочешь вишневого сока?

– Да не знаю я, то есть.

– Принесу-ка я тебе пива.

– Только не разливного, главное – не разливного.

– Ясно, ясно…

Его лучший друг Карл принес ему бутылку «Бекса», сел напротив и вздохнул. Господин Леман сделал первый осторожный глоток, при этом он смотрел на своего лучшего друга Карла, тот тер глаза. А теперь он вдруг выглядит усталым, подумал господин Леман, невозможно долго напрягаться, без передышки долго не протянешь, рано или поздно возраст берет свое, подумал он, сделал второй глоток и почувствовал, что проголодался.

– Мне не нужно меню, – сказал он, расслабившись.

– И чего же ты хочешь?

– Жареную свинину, – сказал господин Леман, который никогда не ел ничего другого, когда заходил в «Базар».

– Франк!

– Что?

– Франк, сейчас одиннадцать часов. Ты не мог бы заказать какой-нибудь завтрак, как все?

– Завтрак, – произнес господин Леман, который чувствовал себя уже намного лучше. – Завтрак, это же бред, все это…

– Я знаю. Но ты все равно возьми, вот, например, американский, – сказал его лучший друг Карл, и в его голосе послышалась такая усталость, что господину Леману стало стыдно за свои капризы. – Это яичница с салом и жареной картошкой, нормальный завтрак.

– Нет, спасибо.

– Иногда мне хочется убить тебя, Франк, особенно когда у тебя похмелье. В заведении полно народу, у нас новенькая официантка, которая ничего не успевает, к тому же новая работница на кухне, угадай, чем она в меня швырнет, если я сейчас пойду к ней и попрошу поджарить свинину.

– Ты боишься работницы с кухни?

– Ты ее не знаешь. Она настоящий повар. Она этому по-настоящему училась.

– Ну и что?

– Ее особенно не пошпыняешь.

– А зачем шпынять? Какая связь между свининой и тем, что ее нельзя шпынять?

– Франк, не прикидывайся идиотом. – Его лучший друг Карл встал и устало улыбнулся. – Ну ладно, мне-то что. Я сейчас позову ее, сам с ней поговоришь.

Господин Леман, который теперь жалел, что не заказал яичницу, хотя она и была завтраком, к тому же он полагал, что в его возрасте нужно быть осторожнее с холестерином, встревоженно смотрел вслед своему лучшему другу Карлу, пока тот ковылял на кухню. Нужно быть к нему повнимательнее, подумал господин Леман, иногда он перенапрягается. Может быть, стоит поговорить с ним и посоветовать ему побольше спать, подумал он, но ведь Карл наверняка обидится.

– Она сейчас выйдет, поговоришь с ней сам, – сказал его лучший друг Карл, вернувшись, и хлопнул его по плечу. – Хочешь еще пива? Хотя смотрю я на тебя, старик, и думаю, что лучше бы ты поспал еще немного. Видок у тебя потрепанный, если можно так выразиться.

Господин Леман хотел сказать что-нибудь в ответ, но Карл уже был за стойкой и мыл бокалы.

На мгновение господин Леман поддался усталости. Его лучшему другу Карлу не следовало говорить, что у него потрепанный вид. А Хайди тем более. Такие вещи не говорят, думал он; когда тебе кто-то говорит такое, то сразу становится плохо, и не важно, правда это или нет, думал он. А теперь, когда злость на маму, на завтракающих, на собак и вообще на все убожество этого мира улетучилась, он снова почувствовал себя страшно уставшим, после того как первая бутылка пива ослабила головную боль, из-за которой он в основном и выполз из дому. Тощая девушка, та, что недавно хотела прогнать его из-за столика для персонала, молча поставила перед ним новую бутылку.

И когда он сделал первый глоток из этой второй бутылки, внезапно появилась она. Она опустилась на стул напротив и критически оглядела его. Это была высокая, крепко сложенная и красивая девушка. Он еще не вынул изо рта горлышко бутылки, когда она обратилась к нему:

– А не рановато ли?

Господин Леман поставил бутылку.

– Для чего рановато?

– И для того и для другого. Для пива и жареной свинины.

– Я так не считаю. – Господин Леман понял, что предстоит тяжелая борьба, которая потребует от него полной концентрации. Поэтому он отвел взгляд от ее большой груди и начал заранее выстраивать аргументацию.

– Это заметно, – сказала она сухо.

– Что рано, а что поздно, – начал господин Леман развивать импровизированную теорию, – это исключительно результат общественного соглашения. Или скажем так… – сменил он направление, чтобы не попасть сразу же на скользкую дорожку социологии, – если нормально то, что всякие кретины завтракают здесь до пяти часов вечера, тогда тем более совершенно нормально заказать в одиннадцать часов жареную свинину.

– Я выразилась бы иначе, – спокойно ответила красивая женщина, одетая, как теперь заметил господин Леман, в настоящий поварской костюм, вроде тех, которые обычно можно увидеть только на поварах из телевизора: мягкие штаны в бело-голубую клеточку и длинный белый халат, к тому же застегнутый на все пуговицы и ослепительно чистый, с ним контрастировала грязная тряпка, болтавшаяся на тонкой цепочке на ее полных бедрах, что можно было заметить теперь, когда она сидела, только если присмотреться повнимательнее, что господин Леман как раз и сделал. – Если уж мир кишмя кишит мудаками, которые завтракают до пяти часов, то зачем нам нужны еще и уроды, которые в одиннадцать уже заказывают жареную свинину?

Господин Леман был в восторге. Такого он еще не слышал ни от одной женщины. Вообще-то ему уже не хотелось свинины, но раз уж она начала такой разговор, то он, естественно, не собирался прекращать спорить.

– А кто говорит о том, что нужно жарить свинину? – спросил он. – Она все равно осталась со вчерашнего дня, вам всего-то нужно отрезать кусок, полить соусом и поставить в микроволновку, я все это знаю, нечего мне рассказывать.

– Вот как, нечего тебе рассказывать! – спокойно ответила она и сунула в рот сигарету. – Ты не мог бы передать мне пепельницу?

Господин Леман подал ей пепельницу.

– Да, нечего мне рассказывать.

– А если я скажу, что со вчерашнего дня не осталось свинины? Что тогда?

Теперь господин Леман был бы не прочь перевести беседу в другое русло. Почему бы мне, подумал он, не поговорить с ней о том, сколько ей лет, как ее зовут и что она собирается делать после работы?

– Тогда я скажу, что сейчас примерно четверть двенадцатого, а с полпервого здесь уже обедают по полной программе, тогда вам в любом случае понадобится свинина.

– А если я скажу, что у меня рабочий день недавно начался и что свинина сейчас как раз в печи, что ей готовиться там еще час, а до тех пор ты можешь заказать разве что какой-нибудь дерьмовый завтрак, как и все остальные придурки, – она поводила в воздухе рукой с сигаретой, будто благословляя весь зал со всем его содержимым, кроме того, она повысила голос, чтобы, как показалось господину Леману, все ее слышали, – все эти пожиратели бутербродов с их поганой колбасой, с их поганым сыром и всем прочим дерьмом, что тут продается, если я скажу тебе, что ты получишь максимум такую же фигню, а если тебе хочется жареной свинины, то, может быть, в полпервого, когда здесь, как ты, кажется, знаешь, начинается обеденное время, вот тогда можешь попробовать еще раз, только повежливее, и тогда, может быть, ты получишь отличную свинину или даже свинину твоей мечты, но к тому времени ты все равно так напьешься, что этого не заметишь, если я тебе скажу вот так, что ты мне ответишь… – она наклонилась и выпустила сигаретный дым, – ты, умник сраный?

Прошло несколько секунд, пока господин Леман решал, как вести себя дальше. Может быть, пойти на уступки? Признать, что она права? Заказать американский завтрак? Или сменить тему? Например, спросить ее, надевает ли она на кухне поварской колпак на свои черные волосы, собранные на затылке? Хотя, с другой стороны, неужели он без всякого сопротивления позволит называть себя сраным умником?

– Например, – сказал он, – я ответил бы, раз уж меня спрашивают, что по воскресеньям тут открыто с десяти, а те, кто работает на кухне вроде тебя, приходят наверняка еще в полдесятого и что если ты в полдесятого начинаешь жарить свинину, то в одиннадцать часов эта свинина уже должна быть вполне готова и от нее вполне можно отрезать кусок, корочка меня не волнует, сойдет и без корочки, о клецках я уж и не говорю, жареная картошка тоже годится, у вас ведь есть жареная картошка, она входит даже в этот американский завтрак, – в общем, я ответил бы, что свинина уже наверняка достаточно поджарилась, чтобы от нее можно было отрезать для меня кусочек, просто надо отрезать с краю, и не важно, что еще нет хрустящей корочки, на это мне наплевать, я вообще считаю, что факт наличия корочки обычно переоценивается, потом положить немного картошки, соус всегда есть, и дело с концом, вот так ответил бы… – господин Леман тоже наклонился вперед, – сраный умник, то есть я!

Последовала краткая пауза, в течение которой она спокойно курила и наблюдала за ним. Господину Леману тоже внезапно захотелось курить. Но еще больше ему захотелось не говорить больше этой чепухи. Это ведь бред, она, наверное, ненавидит меня, подумал он, я бы точно ненавидел, если бы был поваром и ко мне бы явился такой козел, думал господин Леман.

– Значит, корочка не волнует, – сказала она наконец.

– Нет, не волнует.

– Тебя лично или вообще никого?

– Вообще меня не волнует.

– А тут есть еще кто-то вроде тебя?

– Нет.

– Ну хорошо, – сказала она, погасила сигарету и встала.

– Ладно, – сказал господин Леман, который не хотел, чтобы она уходила, – тогда я еще немного подожду. Все равно уже скоро полпервого.

– Я могу, конечно, вынуть из печи недожаренную свинину и окончательно ее испортить. Раз уж мы друзья.

– Нет, нет, не надо, это не так уж важно.

– Да кто ты вообще такой? Федеральный канцлер или кто?

– Да ладно, ладно…

– Мне в общем-то наплевать. Могу теперь всегда так делать. В скором времени все будут есть еще и недоваренную картошку.

– Нет, правда, не стоит беспокоиться! Я выпью сначала еще пива. Может быть, газету почитаю. Или кофе.

Она задержалась на секунду. Их взгляды встретились, и господину Леману показалось, что она его вовсе не ненавидит, и это его очень успокоило. Потом она улыбнулась.

– Не пей слишком много, – сказала она и, проходя мимо, ткнула его пальцем в плечо. – Впереди еще целый день.

– Да, – сказал он и хотел еще что-нибудь добавить, но не знал что, и она снова исчезла на кухне.

Господин Леман вздохнул и допил свое пиво. Потом он заказал кофе. Впереди был еще целый день. Он влюбился.

4. Обед

Cвинину господину Леману незадолго до двенадцати принес его лучший друг Карл со словами «Привет от прекрасной поварихи», а вскоре после этого и сама прекрасная повариха вернулась к его столу и стала смотреть, как он ест.

– Ничего, если я буду курить? – спросила она.

– Пожалуйста.

– Вообще-то не следовало бы.

– Я так не считаю.

– Ну как свинина?

– Очень вкусно, здорово, правда.

– Вот и хорошо.

– Да, здорово. Лучшая свинина, которую я здесь ел.

– Вот только не надо подлизываться.

– Я и не подлизываюсь. Ничего подобного.

– Вот и хорошо.

– Да. А с каких пор ты тут работаешь?

– Это моя вторая смена.

– Тебя Эрвин брал на работу?

– Это тот тип, владелец заведения? Такой… с длинными редкими волосами?

– Ну да. Уже довольно жидкие волосы у него, я бы сказал. – Всегда приятно поговорить об Эрвине, подумал господин Леман, тут особенно не ошибешься.

– Да, он принимал меня на работу. Странный тип.

– Почему?

– Не знаю… какой-то странный.

– Вот как.

– Не знаю…

– Ну да, есть в нем что-то специфическое, – согласился господин Леман. – Эрвин – шваб, они тут всем заправляют.

– Слушай, а ты Карла давно знаешь?

– Ну, мы с ним вроде как старые друзья. Когда-то мы с ним жили вместе. Вначале, когда я только приехал в Берлин. А ты ведь тоже нездешняя, ведь так?

– С чего ты взял?

– Ну, ты звучишь так, будто ты родом из моих краев.

– Что значит «звучишь»?

– Ну, говоришь.

– А где находятся твои края?

– Бремен, то направление.

– Я из Ахима. Если ты знаешь, где это.

– Ахим, это ведь по направлению к Вердену, это не там рядом Подгорное озеро?

– Вообще-то нет.

– Мы однажды жили там в кемпинге. То есть я, мои родители, брат тоже. Когда я был маленький.

– В кемпинге? На Подгорном озере?

– Да.

– Да у тебя, кажется, была чудесная юность. Кемпинг на Подгорном озере, просто шикарно. Высший класс.

– Очень смешно, да? Конечно, для деревенщины это звучит забавно, так, да?

– Так, не хамить.

– Для нас игры с коровьими лепешками были все-таки экзотикой, не то что для вас в Ахиме.

– Да что ты знаешь об Ахиме? Ты даже не знаешь, где он находится.

– Тем не менее на Подгорном озере я научился плавать.

– Это, конечно, достижение.

– Безусловно.

– Научился плавать в Подгорном озере, офигеть.

– Где-то надо учиться.

– Ну конечно, просто потрясающе.

– Кстати, в пресной воде труднее учиться плавать, чем в соленой, – там меньше выталкивающая сила.

– Железная логика. Очень точное наблюдение.

– К тому же было жутко холодно.

– Это создает дополнительные трудности.

– Да.

– Вот и хорошо.

– А как в Ахиме можно стать поваром?

– Поварихой!

– Хорошо, хорошо, так как же в Ахиме становятся поварихами?

– Я училась в Бремене. В гостинице «Ибис».

– В гостинице «Ибис»?

– Да, черт побери, в гостинице «Ибис», я что, невнятно говорю?

– Нет-нет, но это тоже не особенно шикарно – учиться на повара в «Ибисе».

– Да ты, кажется, из тех, кто во всем разбирается? В жареной свинине, в Подгорном озере, в Ахиме, в плавании, в пресной и соленой воде, в гостиницах, в поварах… – везде ты эксперт, верно? Тогда давай, можешь выступать.

– А кто первый начал с этой ерундой, шикарно не шикарно. Если наезжаешь на Подгорное озеро, то подумай и о том, что гостиница «Ибис» – это практически Подгорное озеро среди гостиниц.

– Я что, должна теперь защищать эту поганую гостиницу? И я вовсе не наезжала на Подгорное озеро. На озеро вообще нельзя наезжать, оно такое, какое есть. Да я вообще не знаю никакого Подгорного озера, к твоему сведению.

– Ах так!

– А ты-то чем занимаешься, когда устаешь нервировать окружающих?

– Я тоже работаю на Эрвина. Только не здесь. В «Обвале» на Венской улице, может, знаешь.

– Нет, не знаю.

– А ты давно в Берлине?

– А тебе-то что?

– Да просто так…

– Один месяц, если тебе это так интересно.

– Один месяц?

– И что же? Что в этом такого?

– Да нет, все нормально. Я ничего такого не имел в виду. А я в Берлине с восьмидесятого года, уже девять лет.

– Ну и что же? Тут я должна зааплодировать или как?

– Да я ничего такого не имел в виду.

– Тот, кто живет здесь уже девять лет, – это, наверное, просто орел? Я уже заметила, что некоторые ужасно гордятся тем, как долго они уже живут в Берлине. Это ведь такое крупное достижение – жить здесь. Правда, этого достигли еще два миллиона человек. Большое дело. Потрясающе.

– Я вовсе не это имею в виду.

– Ах нет, он не это имеет в виду, отлично. «Я живу здесь с восьмидесятого года», – передразнила она его. – А за это дают какие-нибудь нашивки или что-то в этом роде? Ведь вы все здесь именно из-за армии.[6]

– Да погоди ты, я ведь сказал, что не это имел в виду. – Почему, подумал господин Леман, все женщины, в которых я влюбляюсь, такие обидчивые?

– А что же?

– Ну как сказать… то есть я имею в виду, что… я уже давно не живу в Бремене, а то могло бы случиться…

– Что?

– Ничего.

– Ну и хорошо.

– Да.

– Ну и все.

– Кроме того, я переехал в Берлин не из-за армии.

– Вот как, молодец какой.

– Я бы до этого не додумался.

– Да уж наверное.

– Ну и хорошо.

– Ну и все.

– Да.

– И чем ты занимаешься в этом баре, как он там называется?

– «Обвал».

– Вот как, «Обвал», отличное название.

– Не я его придумал.

– Так кем же ты там работаешь?

– Стою за стойкой, разумеется.

– И тебе это нравится, да?

– В каком смысле нравится?

– Ну в том и смысле, нравится или нет. Стоять за стойкой и разливать напитки. Не в этом же содержание твоей жизни!

– Минуточку, – сказал господин Леман. – Что это еще такое – «содержание жизни»? Содержание жизни – это абсолютно бессмысленное понятие. Что ты хочешь этим сказать – содержание жизни? Что это за содержание такое? Разве жизнь – это стакан, или бутылка, или ведро, какая-то емкость, которую чем-то наполняют, которую даже нужно чем-то наполнять, потому что всем на этом свете кажется, что им непременно нужно какое-то содержание жизни. Разве это и есть жизнь? Всего лишь вместилище для чего-то другого? Этакая бочка? Или рвотный пакет?

Она удивленно уставилась на него.

– Разве это так? Или нет? – напирал господин Леман.

– Откуда я знаю, просто так говорят.

Уже хватит, подумал господин Леман, пора заканчивать. Я наезжаю на нее, подумал он, зря это я. Тем не менее он продолжил:

– Содержание жизни – идиотская метафора, это ясно, но даже если уж мы ее используем, что тогда получается? Кто-нибудь может мне объяснить? Если я сейчас подойду к человеку вон за тем столом и попрошу: извини, ты не мог бы назвать несколько конкретных примеров содержания жизни? Ничего не выйдет! Но все думают, что это что-то значит. И никто не задумывается. Если люди говорят о содержании жизни, значит, они понимают жизнь всего лишь как сосуд, средство для достижения цели, в который надо что-то налить, и это вместо того, чтобы осознать, что жизнь ценна сама по себе, этого и не понять, если непрерывно пытаться заполнить ее каким-то содержанием. Но рассмотрим как следует это представление о жизни как о сосуде. – Господина Лемана несло. – Сосуд, который нужно чем-то наполнить, не существует до тех пор, пока мне не скажут, чем именно его следует наполнять. Поэтому нам придется взглянуть на этот образ с другой стороны, если уж мы так держимся за эту метафору: тогда жизнь предстанет сосудом, который нам дается уже полным, и наполнен он временем. А в сосуде этом имеется отверстие, через которое время вытекает, вот как обстоят дела, раз уж мы говорим о сосуде. А время, в том-то и беда, его не дольешь в сосуд.

– Да я и не говорила ни про какой сосуд.

– Это теперь не важно, – сказал господин Леман. Никакой в этом романтики, подумал он, романтика совсем в другом. – Ты заговорила про содержание жизни. А если уж говорить про содержание жизни, то нужно доводить мысль до конца. Такое слово нужно осознать. Какое отношение имеет к содержанию жизни тот факт, что кто-то работает в баре? Это ведь бред – содержание жизни. Надо жить и радоваться жизни, этого совершенно достаточно. – Сейчас она встанет и уйдет, подумал он, тогда я останусь в полном дерьме, и надолго.

Но прекрасная повариха вовсе не рассердилась, скорее она казалась удивленной.

– Боже мой, разве можно так волноваться из-за двух слов. Это ведь не важно, что я сказала, содержание жизни или что-то другое, ты ведь понял, что я имела в виду.

– Нет, я не понимаю. Я отказываюсь понимать, что имеется в виду, когда люди извращают вещи, которые важны для меня, не думая о том, что они говорят.

– Все равно это не настоящая профессия. Нельзя же только работать в баре.

– Ага! – Господин Леман поднял указательный палец и тут же опустил его. Теперь еще и указательный палец, подумал он, это уж совсем плохо. – Это уже ближе к делу. Значит, нельзя только работать в баре. А что в этом такого плохого? Почему это нельзя только работать в баре?

– Потому что это слишком скучно.

– Я так не считаю.

– И ты больше ничем не занимаешься?

– Почему люди постоянно спрашивают друг друга: не занимаешься ли ты еще чем-нибудь? – Я разговариваю вовсе не с ней, с сожалением подумал господин Леман, на самом деле я разговариваю со всем остальным миром, а все сваливается на нее. – Большинство моих знакомых отвечают: да, я работаю в баре, но на самом деле я занимаюсь искусством, на самом деле я занимаюсь музыкой, играю в группе, на самом деле я учусь, на самом деле, на самом деле, и все хотят этим сказать, что они работают в баре временно, что однажды начнется настоящая жизнь, как, например, Карл со своими скульптурами и всей этой ерундой, я ничего не имею против Карла и его барахла, но что же это за удручающее пренебрежение тем, что ты делаешь, если ты все время рассматриваешь это как временное решение, как что-то ненастоящее?

– Что за скульптуры?

– Да это сейчас не важно. Вопрос не в этом. Вопрос вот в чем: почему одно ценится высоко, а другое низко? Если бы я сейчас сказал, что на самом деле я художник, то все ответили бы: ах вот как, ну тогда ясно. Но что такого ужасного в том, чтобы просто стоять за барной стойкой и делать это с удовольствием? В городе полно баров, так что же не так? Баров больше, чем церквей, галерей, концертных залов, клубов, дискотек и не знаю чего еще. Людям это нравится, они с удовольствием ходят в бары. Это хорошо, это полезно – работать в баре. Посещение бара доставляет людям удовольствия не меньше, чем посещение музея или концерта. Почему же тогда все хотят быть какими-то художниками, но никто не хочет просто работать в баре. Ты бы стала спрашивать художника, почему он не занимается еще чем-нибудь? Например, не работает в баре? Хотя, – с улыбкой признал господин Леман, радуясь, что нашел возможность смягчить тон, – есть много художников и музыкантов, которые в один прекрасный момент открывают свой бар. С этой точки зрения я прав вдвойне, так как я избегаю обходного пути через искусство.

– Я вообще не думала об искусстве. При чем тут искусство? Я просто сказала…

– Люди приходят в бар и напиваются, – перебил ее господин Леман. Это нехорошо, подумал господин Леман, это нехорошо, что я ее перебиваю. – Некоторые напиваются сильнее, некоторые слабее. И это им нравится. Как бы выглядела жизнь людей в этом городе, если бы не было баров, кафе, или как они все называются. Что можно сказать против работы, которая состоит в том, чтобы давать людям то, что им нравится? Содержание жизни! Может быть, бармены вообще единственные люди, которые могут дать хоть какое-то содержание жизни. Может быть, именно мы вливаем в людей содержание жизни: открывай рот, глотай содержание, готово.

– Подожди, это же совсем примитивно. Получается, что есть либо содержание жизни, которое вливается сверху, и это непременно должен быть алкоголь, либо содержание, которое вытекает снизу, как ты только что пространно описывал.

– Время, конечно. Кстати, обрати внимание: для пьяного человека время течет медленнее.

Она ненадолго задумалась:

– Нет, время течет быстрее. Сам человек становится медлительнее и уже не замечает всего, что происходит вокруг. Так что время течет быстрее.

– Ничего подобного, медленнее. Если для пьяного человека все вокруг ускоряется, то это происходит потому, что для него-то время течет медленнее. Сам человек имеет больше времени. Растягивает время. Если человек много выпил и идет в туалет, то ему требуется на это вдвое больше времени, чем если бы он был трезв. Это значит, что он это время растягивает. И это удается ему потому, что у него появляется больше времени.

– Полная чушь. На самом деле все наоборот. Пьяный человек проживает за тот же промежуток времени гораздо меньше. Например, за определенное время ему удается сделать только три шага на пути в туалет, а не шесть, как в обычном состоянии. Это ведь означает, что время прошло быстрее. Предположим, что обычно на шесть шагов требуется три секунды, а в пьяном виде на шесть шагов нужно шесть секунд, то есть при одном и том же действии время протекает в два раза быстрее, значит, для пьяного ход времени ускоряется в два раза.

Неплохо, подумал с уважением господин Леман, неплохо. Может быть, она даже права, подумал он.

– Погоди, погоди, – сказал он. – Это так только в том случае, если мы считаем время чем-то абсолютным. А ведь это не так. По-моему, время похоже на песочные часы. Трезвый песок высыпается быстрее, чем пьяный, поэтому в пьяном песке время замедляется.

– В пьяном песке?

– Ну да, метафорически выражаясь.

– Уж больно дурацкая метафора. Я не понимаю, как можно привязываться к словам типа «содержание жизни», а потом выступать с каким-то пьяным песком, это же бред.

– Вовсе нет.

– Бред, бред! И кстати, если уж мы говорим о том, как для кого протекает время, с какой скоростью и так далее, то здесь совершенно неуместно выражение «растягивать время», это нечто совсем другое. Если одному человеку на шесть шагов нужно три секунды, а другому шесть секунд, то для второго время течет быстрее, потому что проходят целых шесть секунд, пока он смог сделать то, что другой сделал за три.

– Неправда, неправда. Полная чушь. Секунды не являются абсолютными величинами, они зависят от внешних факторов. Шесть шагов, так или иначе, длятся три секунды. Три трезвые секунды для трезвого и три пьяные секунды для пьяного, вот как. Поэтому пьяный песок не так уж плох, напротив. Когда пьяный совершает шесть шагов, для него проходят три пьяные секунды, в то время как для трезвого, который, быть может, уже покупает сигареты, пока пьяный шагает, проходят шесть секунд. Поэтому для пьяного время течет медленнее, чем для трезвого. У него другое время, чем у трезвого. Если сравнить их друг с другом, трезвое и пьяное время, то для пьяного время совершенно точно течет медленнее.

Она улыбнулась. Кажется, ей нравился этот разговор. Она увлеклась, она любит такие вещи, подумал господин Леман, это хорошо. Он был очень сильно влюблен.

– Это нелогично, – сказала она. – Чем быстрее ты живешь, тем медленнее течет время. Возьмем муху-однодневку. Для нее один день – это целая жизнь. Поэтому ее и прибить так трудно. Когда ты бьешь по ней, тебе кажется, что твоя рука движется быстро, а она видит, как рука медленно-медленно приближается к ней, и легко улетает. Потому что у нее более быстрое восприятие.

– Ты хочешь сказать, что для мухи-однодневки время течет медленнее, потому что у нее более быстрое восприятие.

– Ну да, разумеется. А у трезвых людей восприятие быстрее, чем у пьяных, поэтому им достается больше, они больше получают от своего времени, значит, для трезвых людей время течет медленнее.

Может быть, она и права, восхищенно думал господин Леман, а может быть, и нет. Он решил схватиться за последнюю соломинку.

– И почему же тогда эта муха живет только один день? – спросил он.

– Ха-ха. Ты что, хочешь сказать, что пьяные живут дольше трезвых?

– Было бы неплохо.

– Мне кажется, ты совсем спятил.

– Может, и так.

– Но это не страшно.

– В общем-то да.

– Вот и хорошо.

– Да.

– Послушайте, голубки, – сказал Карл, который незаметно для них обоих подошел к столу, – вы, как я вижу, отлично подружились, но мне кажется, тебе пора обратно на кухню. То есть мне неприятно напоминать, но…

– Хорошо, хорошо.

– Карл, ты как думаешь? Для пьяного время течет быстрее или медленнее?

– Так вот вы о чем болтаете? Ну, тогда вы два сапога пара.

– Не уклоняйся от ответа. Это важно.

Карл ненадолго задумался:

– Я думаю, быстрее. Но на следующее утро все снова уравновешивается.

– Вот так, – сказала прекрасная повариха с довольной улыбкой.

– Но такие вещи обсуждают только алкоголики, – сказал Карл. – И только по вечерам, у барной стойки.

– Неправда. Для пьяного время медленнее течет, а на следующее утро снова быстрее.

– Франк, слушай, Катрин действительно пора на кухню.

– Молчу, молчу. Черт с ним. В любом случае…

– Да ладно тебе. Мне нужно идти на кухню. Может быть, потом. Я после работы пойду в бассейн. В «Принценбад». Можешь тоже прийти туда.

– Господин Леман плавает? Интересно было бы посмотреть, – сказал Карл.

– Я умею плавать.

– Это правда. Умеет. Научился на Подгорном озере.

– Кажется, я чего-то тут у вас не понимаю.

– Вообще-то, Подгорное озеро не имеет к Ахиму никакого отношения, – сказала Катрин и встала. – Подгорное озеро находится у автобана на Гамбург, где-то в районе Ойтена, а Ахим – это направление на Ганновер.

– А когда ты идешь в бассейн?

– Когда закончу здесь. Но сначала я зайду домой. Значит, там я буду где-то около шести.

– Я уже давно не ходил в «Принценбад». Там что, до сих пор открыто?

– Они работают до середины сентября, – сказал Карл. Затем он обратился к Катрин: – Просто невероятно, если господин Леман пойдет в «Принценбад», хотел бы я на это посмотреть!

– Кто же тебе мешает, – ответила она и пошла на кухню.

Господин Леман вытянул шею, чтобы посмотреть ей вслед.

– Хм, – произнес его лучший друг Карл. – Ойтен, Ахим, Подгорное озеро, автобан – как романтично. Вы что, решили организовать краеведческий кружок?

Господин Леман промолчал. Он пытался все осознать.

– Эй, Франк, что происходит? – не отставал его лучший друг Карл и ткнул его в плечо, – О чем задумался? Вспоминаешь, как плавать брассом?

– Ни о чем, – ответил господин Леман, который как раз в этот момент пытался представить себе совместную жизнь с Катрин, прекрасной поварихой, которая теперь обрела имя.

– Хочешь еще пива?

– Нет, – рассеянно сказал господин Леман. – Пожалуй, пойду прилягу еще ненадолго.

5. Кофе и пирожное

– Вот это правильно, – сказал его лучший друг Карл.

Черт, подумал господин Леман, пора просыпаться. И действительно проснулся. Ему всегда снились яркие сны, когда он спал днем, и обычно ему это нравилось, это лучше, чем телевизор, часто думал он, да у него и не было телевизора с тех пор, как перестал работать его черно-белый ящик, к тому же он находил вечерние программы просто удручающими. Но этот сон был слишком жестким. Когда он проснулся, все его тело было мокрым от пота, и это было вызвано не жарой, опустившейся на город, в котором, по его оценке, было около пяти часов вечера. Во сне была ночь, причем ночь мрачного сорта, он бежал по Мантойфельштрассе, пока не оказался в высотном доме, который мог обрушиться, если бы не прибежали собаки, он ждал их на балконе, потому что не мог спуститься вниз: на лестнице толкались грузчики с ящиками пива и все перегородили. Это все алкоголь, подумал он, вставая, вытер пот с голой груди и уже собрался пройти на кухню в душевую кабину, но тут ему пришло на ум, что в этом нет необходимости, так как он все равно идет в бассейн, чтобы встретиться там с Катрин, прекрасной поварихой, как назвал ее его лучший друг Карл.

Еще перед тем как лечь спать, он собрал все необходимые принадлежности: плавки, которые пришлось долго искать, полотенце, вполне чистое либо казавшееся таким благодаря темной окраске, и висячий замок, который остался у него после последнего (первого и единственного) посещения бассейна «Принценбад» несколько лет назад, он оставил тогда при входе залог в двадцать марок и еще пятьдесят пфеннигов за пользование. Отяжелевший от дневного сна и кошмаров, он запихал все это в полиэтиленовый пакет, натянул футболку и вышел на улицу. По дороге к метро он старался держаться в тени, и даже никто из встречных попрошаек не пристал к нему, из чего можно было сделать некоторые выводы о том, какое впечатление он производил на окружающую среду в своем теперешнем состоянии. А пока он ждал поезда на платформе, его даже стало слегка подташнивать, и он подумал, не вернуться ли домой, но тут подошел поезд и лишил его права выбора.

Как раз сегодня ни в коем случае не следовало бы ехать в «Принценбад», угрюмо думал господин Леман, пока поезд первой линии медленно и уныло, что было характерно для этой линии, полз в сторону Принценштрассе, там сейчас огромные очереди в кассу и стоять придется на солнцепеке, а всякие козлы с абонементами на месяц будут лезть без очереди, что совсем неправильно, – обладатели абонементов не должны лезть без очереди, они просто могут не стоять у кассы, это логично и справедливо, думал господин Леман; он вспомнил, что думал об этом и во время своего первого (единственного и последнего) посещения бассейна «Принценбад», тот визит произошел не по его инициативе, а по воле его тогдашней подруги, которая считала, что ему нужно больше двигаться и что плавать вообще полезно. «Плавание – самое полезное для здоровья занятие», – говорила она, она была как раз обладательницей абонемента, как и его лучший друг Карл, и успела проплыть уже тысячу метров, когда господин Леман только добрался до кассы. Ее звали Биргит, она была примерно две недели его подругой, или как это лучше назвать, подумал господин Леман, по крайней мере он так полагал, несмотря на то что спустя эти две недели она заявила, что они никогда и не были по-настоящему вместе, что все это время она в гораздо большей степени была вместе со своим прежним другом, она это так назвала – «быть вместе», думал господин Леман, она все время говорила «быть вместе», тоже сомнительный вариант, если задуматься, думал господин Леман, с тем самым прежним другом, насчет которого она неделей раньше по собственной инициативе клялась, что там, мол, ничего больше нет, что она теперь вместе с господином Леманом, чему господин Леман в принципе и не придал большого значения, потому что, вспоминал он ту Биргит, выходя из метро на станции «Принценштрассе», потому что ему, тут нужно быть честным, было нужно только ее тело.

Но у нее было особенно красивое тело, думал он, выходя из метро на жгучее солнце, он пересек Скалитцерштрассе и проковылял оставшиеся пятьдесят метров до бассейна, может быть, думал он, подойдя к кассе бассейна, сказав «один», ответив «ничего подобного» на вопрос, не студент ли он, и получив билет, который у него сразу же отобрал человек, одетый только в белые шорты и шлепанцы, – может быть, плавание действительно полезно для здоровья, хотя, с другой стороны, подумал он, почему это именно плавание так полезно, вот если посмотреть на этих людей, думал он, входя на территорию бассейна, то они не производят впечатления очень уж здоровых, думал господин Леман, и только тут он осознал, что у кассы не было никакой очереди, но в тот же момент он понял почему: никто не мог стоять снаружи, потому что все были уже внутри.

И когда он подумал «все», он имел в виду действительно всех. Вокруг него царила безумная толкотня и шум, и господин Леман на некоторое время остановился в растерянности у входа, чтобы хоть как-то сориентироваться для начала. Ему не нравились места, в которых он плохо ориентировался, и всеобщая суматоха очень мешала, он сразу почувствовал, что был здесь чужеродным телом. Вокруг бегали люди, полуголые люди любого возраста и пола толпились у ванны для мытья ног, принимали холодный душ, фыркали, мимо него шаркали пенсионеры, молодые турки со смехом и воплями хлестали друг друга мокрыми полотенцами, маленькие дети таскали пустые бутылки или разворачивали, спотыкаясь на ходу, мороженое на палочке, из раздевалок справа и слева от господина Лемана непрерывно вытекали людские потоки, другие люди проталкивались внутрь, далее располагалась зона кафе, закусочных и всяких киосков, господин Леман объединил их для себя понятием «гастрономия», там толпы народа стояли в многочисленных очередях за чем-нибудь или сидели за столиками и уже что– нибудь поедали, люди кричали что-то друг другу, махали руками, бегали, бесцельно бродили, а из района самих бассейнов, скрывавшихся за кустами, доносились плеск, крики и неразборчивое объявление по радио, а еще дальше, за бассейнами, господин Леман помнил это, находились бесконечные газоны, на которых лежали люди, люди были везде, и над всем висел легкий запах хлорки с привкусом картошки-фри.

Чтобы не наделать никаких ошибок, господин Леман пошел к раздевалкам справа от себя, там он переодевался, когда был здесь в последний (первый и единственный) раз. Мужские раздевалки можно было идентифицировать по большой пиктограмме и условному синему цвету, это было хорошо, потому что господин Леман очень боялся случайно попасть в женскую раздевалку, там его могли обвинить в злостном вуайеризме, такая перспектива вдруг промелькнула в его сознании подобно кошмарному сну, и по коже пробежали мурашки. Поэтому он направился в мужскую раздевалку, предусмотрительно присоединившись к другим мужчинам, которые тоже туда направлялись, и испытал удовольствие оттого, что самое трудное препятствие он уже преодолел. Затем господин Леман воспользовался одной из кабинок, он еще в семидесятые годы придерживался мнения, что освобождающее действие демонстрации своего голого тела непомерно преувеличивают, и надел плавки. Это были так называемые купальные шорты, так они назывались в «Карштадте» на Херманплац, он купил их по настоянию Биргит, жуткий предмет с пестрым рисунком, от которого кружилась голова, он купил их только потому, что другие модели, имевшиеся тогда в «Карштадте» на Херманплац, были еще хуже, тогда в Нойкёлльне была такая мода, подумал господин Леман и влез в это ужасное текстильное изделие, которое теперь, когда господин Леман приближался к своему тридцатилетию, сзади несколько натянулось. Потом он бросил на плечо полотенце, взял висячий замок в правую, а одежду с обувью в левую руку, вышел из кабинки, нашел не без труда пустую камеру хранения, бросил туда все, кроме полотенца, запер ячейку на висячий замок и вышел из раздевалки на свежий воздух.

И господин Леман действительно ощутил в себе какую-то свежесть, пробираясь босиком через сутолоку и чувствуя теплые камни под босыми ногами. Теперь ему даже нравилось, что вокруг было так много народу, нравилась эта суета, в ней он чувствовал себя незаметным. В толпе абсолютно никого не интересовало, что плавки ему малы, а его кожа – белее рыбьего живота, за исключением кожи на руках и кожи лица. Здесь никому нет до этого дела, думал господин Леман, тут просто невозможно хоть чем-то привлечь хоть чье-то внимание, думал он, его беспокоило только, что подумает Катрин, прекрасная повариха из «Базара», если увидит его сейчас. К тому же было непонятно, где ее вообще искать. Он огляделся в поисках часов, и, когда их обнаружил, они показали ему, что было только полшестого, стало быть, он мог исходить из предположения, что она еще не пришла. Это хорошо, так я могу немного расплаваться, это меня освежит, это полезно для здоровья, подумал он слегка растерянно и прошел через ванну для мытья ног к спортивному бассейну. Спортивный бассейн, думал господин Леман, спортивный бассейн, господин Леман стоял на краю этого бассейна и беспомощно озирался. Странное название – «спортивный бассейн», он хорошо знал названия разных бассейнов, он запомнил их еще с того раза, когда Биргит ему все объяснила, она вообще постоянно говорила про спортивный бассейн и повторяла, что лично она будет плавать только в спортивном бассейне. Тут, конечно, все вполне спортивно, думал господин Леман, задумчиво разглядывая людей в мутной воде, в это время по трансляции объявили, что Штефан, три года, разыскивает маму и что курить на всей территории бассейнов не разрешается. За его спиной и повсюду вокруг спортивного бассейна на полотенцах лежали и сидели толпы народа, многие расположились на ярусах каменной трибуны, но еще больше людей было в воде, и все они старались придать своим движениям какую-то осмысленность. Среди них были настоящие спортсмены, серьезные атлеты, по крайней мере они так выглядели, эти настолько аутично пропахивали воду в своих специальных очках и шапочках, что им, как сразу заметил господин Леман, не приходилось ни от кого увертываться, наоборот, все остальные пловцы уступали им дорогу, некоторым из этих остальных пловцов удавалось в свою очередь успешно прокладывать зигзагообразный курс, в то время как подавляющее большинство, в основном плавающие брассом, мучительно пытались избежать столкновений, они без конца пугались, сворачивали, бросались из стороны в сторону, отныривали, замирали на месте… Ситуацию усугубляли разные проказники, дети и молодые турки, которые без устали прыгали в воду с края бассейна, вылезали и снова прыгали, при этом они визжали, толкались и создавали полный хаос. Они-то и были настоящими хозяевами положения, всем остальным обитателям бассейна рано или поздно приходилось пересекать зону их прыжков, и все, в этом господин Леман был уверен, боялись, что им на голову свалится визжащая «бомбочка». Господин Леман обрадовался, что ему вспомнилось это слово – «бомбочка», он его уже давно не слышал и не вспоминал, оно напомнило ему юношеские годы, как и все здесь напоминало ему его юношеские годы, и он решил начать плавание именно с такого прыжка в воду.

Но когда он подошел к краю бассейна, чтобы «бомбочкой» приступить к делу, то вдруг передумал. Это недостойно, подумал он, по трансляции как раз сообщали, что какой-то очередной карапуз ищет маму и что детям с приспособлениями для плавания нечего делать в спортивном бассейне; мне скоро тридцать, думал он, хотя это и не повод для кокетства и не основание называть меня господином Леманом, думал господин Леман, но ведь и «бомбочка» – это тоже не ответ, думал он, тут недолго и упасть на кого-нибудь, а потом его разобьет паралич, и это будет непоправимо, думал господин Леман. К тому же, попробовав воду кончиками пальцев, он убедился, что вода, несмотря на жару, была по-спортивному холодной, а господин Леман еще в детстве твердо усвоил основные правила купания, заключавшиеся в том, что в жаркую погоду охлаждаться нужно постепенно: нужно сначала смочить руки и ноги и лишь потом идти в воду; в тех правилах речь шла также о тяжелой пище и алкоголе, но об этом он предпочел сейчас не задумываться. Так или иначе, он выбрал самый разумный путь и полез в воду по одной из лесенок, которыми обычно пользовались только пенсионеры. Вода при медленном погружении оказалась не такой холодной, как он думал, он задержался только один раз, когда вода достигла гениталий. Оказавшись в воде, он быстро отплыл на несколько метров от прыгающих детей. Нужно проплыть по дорожке несколько раз, это пойдет мне на пользу, подумал господин Леман, лучше кролем, чем брассом, подумал он, это хорошо для спины, хотя полезнее всего для спины плавать на спине, это ясно, это ведь очевидно уже по названию, думал он, сосредоточенно гребя кролем, но вскоре он наглотался воды, наткнулся сразу на нескольких человек, потом кто-то пнул его, и господин Леман решил, что плавание – полное дерьмо. Он поплыл обратно к лесенке и выбрался из воды. Надо понимать свое место в мире и делать из этого правильные выводы, подумал он, вытираясь полотенцем. Он увидел, что большие часы показывали уже без двадцати шесть, пригладил назад мокрые волосы и отправился на поиски прекрасной поварихи.

Сначала он вернулся туда, откуда и пришел, – к входу, к раздевалкам. Там он постоял некоторое время в надежде увидеть, как она входит, и, когда освободилось место на одной из скамеек, откуда было удобно наблюдать за входом, он присел было туда, но выдержал только несколько минут. Во-первых, к нему постоянно подсаживались люди, они даже оттесняли его в сторону, просто чтобы дать ногам обсохнуть и надеть затем носки и обувь, а во-вторых, он постепенно осознал, как по-идиотски это будет выглядеть, если Катрин, он тихо бормотал это имя, просто чтобы его распробовать, если она войдет и увидит его здесь, будто маленького Франка, который ищет свою мамочку, думал он, сидя на идиотской скамейке для обувания. Тогда уж, подумал он злобно, можно сразу вешать на грудь табличку с надписью: «Я тут только ради тебя, жду как дурак». Поэтому он встал, чтобы прогуляться по территории, это придало бы его встрече с прекрасной поварихой оттенок случайности, мимолетности. «О, привет, классно, что ты тоже здесь» и так далее, именно так это должно произойти, думал он, равноправная встреча двух свободных посетителей одного общественного заведения, знакомство которых еще свежо и взаимные ожидания открыты для дальнейшего развития, думал он.

Кроме того, думал господин Леман, снова топая через ванну для мытья ног к бассейнам, по трансляции в это время объявляли, что маленький Марко, примерно двух лет, ищет свою маму и что не следует прыгать в бассейн с боковой стороны, кроме того, вполне возможно, что она уже где-то здесь, думал он, прогуливаясь вдоль спортивного бассейна и изучая погруженных в него людей, и тут он задумался, что она может надеть – бикини или закрытый купальник, при этом втайне он рассчитывал на закрытый купальник, потому что считал их гораздо более привлекательными и исходил из того, что ей, с ее не очень-то хрупкой фигурой, такой купальник пошел бы гораздо больше, чем бикини, которое он всегда считал каким-то недоразумением. Вполне может быть, что после работы она сразу поспешила сюда, думал он, сегодня ведь очень жарко и душно для сентября, всем хочется купаться, она могла прийти, пока я был в бассейне, думал господин Леман, разглядывая как можно незаметнее плоскую трибуну с валявшимися на ней людьми. Там было много женщин, загоравших с обнаженной грудью, это немного мешало ему разглядеть все как следует – он знал, как легко заслужить репутацию вуайериста, разыскивая кого-нибудь, если на глаза лезут сплошные женщины с обнаженной грудью, – кроме того, он постепенно узнавал все больше посетителей «Обвала», вообще– то, посетители и собутыльники присутствовали здесь в полном составе, некоторые уже начали узнавать его, поднимали руки в знак приветствия, даже махали ему, это было господину Леману более чем неприятно, ему вовсе не хотелось, чтобы его увидели в таком непрезентабельном виде.

Поэтому он пошел дальше, мимо запертого трехметрового трамплина, и перешел в район лягушатника и многоцелевого бассейна, хотя он полагал, что Катрин, прекрасная повариха, вряд ли стала бы плескаться в лягушатнике или в многоцелевом бассейне, однако насчет многоцелевого бассейна он не был уверен на сто процентов и поэтому пошел проверить. Вполне возможно, подумал господин Леман, что она предпочитает многоцелевой бассейн, хотя он не знал об этом бассейне ничего, кроме того, что он существует и имеет странное, бюрократическое название. Многоцелевой бассейн располагался слева, на возвышении, так что его невозможно было увидеть, если не пойти туда специально, и теперь господин Леман шел туда, балансируя между валявшимися на каменном полу семействами. Сам многоцелевой бассейн не располагал вокруг себя достаточным пространством для лежания, поскольку был окружен низкой стеной, а кому охота сидеть на шершавых бетонных плитах, подумал господин Леман. Здесь купались только озорники и пенсионеры, которые усложняли друг другу жизнь. На другом конце, за разделительным канатом, находился лягушатник, его можно было не осматривать, а за ним начинались лужайки, но там ее скорее всего нет, это как-то не в ее духе, подумал господин Леман.

Она не из тех, подумал господин Леман, проходя мимо большого несимметричного лягушатника по направлению к «гастрономии» и еще раз осматривая спортивный бассейн, не из тех, кто выдыхается, проплыв три метра, и заваливается загорать на лугу, подумал он, прошлепал через ванну для мытья ног и оказался прямо у «гастрономии», очереди стали уже короче, и он свернул направо, чтобы, с одной стороны, еще раз проверить ситуацию у входа и, с другой стороны, взять немного денег из штанов в камере хранения, потому что «гастрономия» показалась ему единственным местом, где он мог почувствовать себя в своей тарелке.

Вот это правильное решение, подумал господин Леман, входя в раздевалку, я оденусь и сяду где-нибудь с чашечкой кофе, тогда я смогу держать в поле зрения вход, не буду выглядеть в этих плавках как какой-то лопух из Нойкёлльна и к тому же смогу сказать ей, если ее увижу, подумал он, что я уже поплавал и вот решил тут выпить кофейку, – это просто гениально и к тому же чистая правда. Он так и сделал: оделся, глянул еще раз на вход, где ее, впрочем, по-прежнему не было видно, и встал в одну из гастрономических очередей.

Вопрос только в том, думал он, стоя среди шумных детей, которые непрерывно лезли вперед и покупали, прыгая туда-сюда, свои сладости, причем они никак не могли выбрать, показывали то на одно, то на другое, возились со своей мелочью, которую сжимали в мокрых кулачках, непрерывно ее пересчитывали, их очень много, подумал господин Леман, и их становится все больше и больше, это все друзья, они пропускают друг дружку, – вопрос только в том, вернулся он к изначальной мысли, как мне с ней встретиться. К примеру, если она зайдет прямо сейчас и пойдет к спортивному бассейну, подумал он, тогда все пропало, тогда она поплавает там и пойдет домой, поэтому срочно, как можно скорее, необходимо занять место снаружи, откуда виден вход.

По счастливому стечению обстоятельств «гастрономия» находится на некотором возвышении, успокаивал себя господин Леман, с черепашьей скоростью продвигаясь в очереди, что его очень нервировало. С другой стороны, подумал он, на детей же не прикрикнешь, это как-то асоциально, это неприлично, подумал господин Леман и восхитился продавщицей, которая с ангельским терпением идеально выполняла все переменчивые желания своей лилипутской клиентуры, несмотря на небольшую прибыль от продажи конфет-змеек, конфет-чертиков, конфет-крокодильчиков и тому подобных изделий. Она действительно любит этих маленьких засранцев, подумал господин Леман, и за это он проникся любовью к самой продавщице, нам всем надо быть такими, подумал он, это самое главное, когда стоишь за стойкой, подумал он, все клиенты равны и имеют равные права. Это не то что крикнуть: «Бекс», «Будвайзер» или «Энгельхардт» – и потом даже не дожидаться ответа, нет, нужно брать пример с этой женщины, думал господин Леман, но, несмотря на это, он нервничал и желал получить наконец чашку кофе и отправиться на наблюдательный пост.

– Молодой человек! Ваша очередь.

– Еще он передо мной, – сказал господин Леман и показал на маленького мальчика.

– Он еще не выбрал, – ответила женщина и улыбнулась. – Чего желаете?

– Один кофе, пожалуйста.

– У вас есть пустая чашка?

– А это обязательно?

– Нет, – сказала женщина, – но за чашку берется залог две марки, это к тому, чтобы вы не удивлялись цене.

– Понятно, – сказал господин Леман и почувствовал, что проголодался.

Женщина принесла кофе:

– Все?

– Нет, э-э, дайте еще… – господин Леман лихорадочно пробежал глазами по витрине справа от него, но там были только пластиковые коробочки с чем-то вроде риса и несколько кусков мяса в панировке, это все пришлось бы еще разогревать, а у него не было на это времени, – дайте еще, э-э, да, то есть нет…

– Есть крендели, больше ничего нет, выпечка кончилась, – терпеливо сказала женщина, и господину Леману стало даже немного стыдно, потому что теперь он сам всех задерживал.

– Хорошо, давайте, – покончил он с этим делом.

– Привет, господин Леман!

Он обернулся. За ним стоял Юрген, его старый знакомый.

– Возьмешь еще четыре пива?

– И четыре пива, – автоматически сказал господин Леман продавщице.

– «Шультхайс» или «Киндль»?

Хороший вопрос, подумал господин Леман.

– «Шультхайс» или «Киндль»? – спросил он Юргена.

– Один хрен, – ответил Юрген.

– «Шультхайс», – сказал господин Леман и почувствовал, что люди в очереди за ним забеспокоились.

– И спички, – прибавил Юрген.

– Еще спички, – сказала женщина и положила коробок. – Теперь все?

– Да-да, – смущенно ответил господин Леман и заплатил.

– Все одно дерьмо, – сказал Юрген, когда вынырнул рядом с ним, чтобы помочь нести бутылки. – Ты что тут делаешь? Мы тебя уже видели, – добавил он.

– Кто это «мы»? – спросил господин Леман.

– Остальные и я, – ответил Юрген бессмысленной фразой.

– А, понятно, – иронично сказал господин Леман.

Юрген не заметил иронии. Они вышли наружу, и он закричал:

– Народ, смотрите, кто здесь – господин Леман!

– Ого! Господин Леман, неужели это был действительно он.

– А где же твои шикарные плавки, хотел бы я рассмотреть их как следует.

Остальными были Марко, Клаус и Михаэль, они уже сидели за столиком и ждали пива. Господин Леман знал их довольно хорошо, с Марко и Юргеном он когда-то работал в «Зайце», одном из кабаков Эрвина, постепенно зачахшем, оба тогда вылетели с работы, потому что Эрвин посчитал, что они проявляли чрезмерную невоздержанность в отношении халявного пива; он действительно так выразился – «чрезмерную невоздержанность», Эрвин ведь изучал когда-то германистику и выражался иногда подобным образом. Теперь Марко и Клаус работали в баре Юргена, в «Свалке», этот бар находился прямо напротив «Обвала», в котором работал господин Леман. Юрген назвал так «Свалку» назло Эрвину, настоящими конкурентами они не были, в «Свалке» все только начиналось как раз тогда, когда закрывался «Обвал», поэтому «Свалка» работала обычно минимум до девяти утра. Еще с ними был Михаэль, которого все называли Миха, он всегда был там, где появлялись Юрген, Марко и Клаус, никто толком не знал, чем он зарабатывает на жизнь, он имел какое-то отношение к журналистике. Господин Леман сел за их столик.

– Вы только полюбуйтесь, господин Леман с кофе и пирожным!

– Выглядит неплохо, наверное, очень питательно.

Они взяли бутылки и выпили за здоровье господина Лемана. Господин Леман не обижался на них за эту болтовню. В их шутках не было злости, и вообще господин Леман хорошо к ним относился. В другой ситуации он бы обрадовался, встретив их здесь, хотя, если быть честным, вряд ли бывали дни, когда он их хоть где-то да не встречал.

– Я всегда говорю, что вечер без кофе с пирожным – это не вечер.

– Особенно в воскресенье.

Проблема была только в том, что с того места, где они сидели, господину Леману был плохо виден вход в «Принценбад». Но у него, разумеется, не было иного выбора, кроме как подсесть к ним, – не мог же он сесть один за другой, более подходящий столик, как бы он это им объяснил?

– Посмотри на господина Лемана: всегда в форме, всегда на посту.

– Придурки вы все, – нравоучительным тоном сказал господин Леман и отхлебнул кофе. Все обрадовались и довольно засмеялись.

– А что это за офигительное пирожное? – спросил Марко и наклонился над тарелкой совсем низко. – С виду похоже на кантовскую вещь в себе.

– А что такое кантовская вещь в себе?

– Я забыл. Это как-то связано с познанием.

– Крендель. Продавщица сказала, что это крендель.

– Я был бы с этим осторожен, очень осторожен.

– Что вы вообще тут делаете? Вы здесь что, завсегдатаи?

– Мы сюда постоянно ходим, – сказал Юрген, – каждое воскресенье. У Марко даже абонемент есть.

– Абонемент, чтобы бухать здесь?

Все засмеялись.

– Ни фига, – ответил Клаус и поднял свои хилые руки. – Чтобы плавать, только плавать, железно. Кстати, мы только что видели, как ты плавал, ну просто гигант, это было потрясающе. Скажи, а что ты там все высматриваешь? Ты что, от нас что-то скрываешь?

– Мне показалось, что я увидел кое-кого, – невинным тоном ответил господин Леман.

– Господин Леман всегда видит что-то, чего мы не видим. Поэтому он и вышел так быстро из бассейна, он там кое-что увидел.

– Да, это действительно была жесткая тренировка, господин Леман.

– Прекратите наконец называть меня господином Леманом. Это уже давно не смешно. Кроме того, в бассейне было слишком стремно.

– Да, по воскресеньям всегда так сурово. По воскресеньям тут идет борьба за выживание, слабаки отдыхают.

– Сами виноваты, если приходите только по воскресеньям, – сказал Марко и поправил на лбу очки для плавания.

– А сам-то, нашелся тут великий спортсмен, – сказал Клаус, – я схожу еще за пивом. Кто будет? Франк?

– Не-е, мне сегодня еще работать.

– Нам всем работать.

– Ну ладно, давай.

– Можно забрать твою чашку? – спросил господина Лемана толстый маленький мальчик.

– Там еще осталось немного, – ответил господин Леман.

– Тебе ведь сейчас принесут пиво, – сказал мальчик.

– Ты что, подслушиваешь? К тому же за чашку берут залог две марки.

– Ага, – сказал мальчик, – я поэтому и спрашиваю.

– Смотри, это же Карл, – сказал Юрген.

Господин Леман посмотрел в сторону, в которую показывал Юрген, и там действительно был его лучший друг Карл вместе с Катрин, прекрасной поварихой. Она была одета в черный закрытый купальник и выглядела сногсшибательно.

– А что это за толстая тетка с ним? – спросил Марко.

– Можно забрать чашку? – не отставал маленький мальчик.

– Отвали, – ответил господин Леман.

Карл с прекрасной поварихой шли мимо «гастрономии» в сторону лужаек. Карл их не видел, и девушка тоже не смотрела в эту сторону. Она несла на руке белое полотенце и грациозно шагала по дорожке, стройная, как свеча. Господин Леман подивился, как это можно ходить босиком с такой грацией. Все остальные люди, в том числе Карл, шлепали вперевалку, она же просто порхала.

– Эй! – крикнул господин Леман. – Эй, Карл! – в надежде, что она тоже услышит.

– Козел, – сказал мальчик.

– Какой Карл? – спросил Михаэль, который плохо видел без очков.

Клаус вернулся с пивом.

– Тот самый Карл? – спросил он.

– Да, тот самый Карл, – сказал Юрген.

– А, тот самый Карл, – сказал Михаэль.

– Эй, Карл, иди-ка сюда! – рявкнул Клаус.

Это подействовало. Оба посмотрели в их сторону. Господин Леман помахал им рукой. Катрин, прекрасная повариха, помахала в ответ. Они о чем-то поговорили друг с другом и наконец-то подошли к ним.

– Привет, – сказала Катрин, – так ты тоже здесь. – Она стояла рядом с Леманом и смотрела сверху вниз. Хорошо хоть, подумал господин Леман, что на мне сейчас нет этих нойкёлльнских плавок.

– Да, вся компания в сборе. – Его лучший друг Карл поздоровался со всеми и хлопнул господина Лемана по плечу. – Ну, как следует поплавал?

– Он буквально кройцбергский[7] Марк Шпитц,[8] – серьезно сказал Марко. – Мы это видели, просто обалдеть.

– Значит, сидите тут и пьете пиво, – сказала Катрин вроде бы всем сразу, но господину Леману показалось, что она обращается именно к нему.

– Нет, я вот, например, пью кофе, – сказал он и показал на чашку, рядом с которой стояла неоткрытая бутылка пива.

– Как так? – удивился Клаус. – Я думал, ты просил тоже.

– Нет, мне сегодня еще работать. Присаживайся, – сказал он Катрин.

Она взяла стул и подсела к ним, как и его лучший друг Карл.

– А это что такое? – спросил Карл и показал на крендель господина Лемана. – Крендель? Неплохо!

– Ешь, если хочешь, – сказал господин Леман, продолжая смотреть на Катрин, которая как-то странно смотрела в ответ. – Мне сегодня еще работать.

– Когда?

– В восемь.

– Вот как. Кто-нибудь знает, – обратилась она ко всем, – когда здесь закрывается?

– По-моему, плавать можно до полвосьмого, – сказал Марко, – а в восемь все должны уже быть снаружи.

– Ага, тогда нужно быстрее в воду, – сказал Карл.

– А ты, значит, сегодня вечером работаешь? И где это? – спросила Катрин.

Господин Леман объяснил.

– Может быть, загляну к тебе туда. Как там, хорошо?

– Трудно сказать. Не мне судить, – ответил господин Леман.

– Ну ладно, – сказала она и встала. – Я пошла плавать. Пока, – сказала она всем и ушла.

– Кто это такая? – спросил Марко Карла. – Где ты ее подцепил?

– Она работает у нас поваром. Ребята, я тоже пойду плавать, – сказал Карл и встал. – Здоровье – это самое главное.

– С твоими габаритами, – сказал Марко, рассматривая массивное тело Карла, – ты скорее не пловец, а корабль.

– Важно не то, кто быстрее плавает, – сказал Карл, подняв указательный палец, – важно то, кто вытесняет больше воды.

Все смотрели ему вслед, когда он побежал за прекрасной поварихой, и господин Леман снова задал себе вопрос, как это Карлу удается быть таким свежим, при том что он не спал прошлую ночь. Может быть, дело в плавании, подумал господин Леман, может быть, он занимается спортом больше, чем я всегда думал, у него ведь даже есть абонемент.

– Что там у него с ней? – спросил Марко господина Лемана.

– Что? Она работает в «Базаре».

– Так как мы поступим с этим пивом? – спросил Клаус.

– Дай сюда, – сказал господин Леман.

– Теперь можно забрать чашку? – спросил давешний маленький мальчик, который опять откуда-то появился.

– Да забирай ты ее.

– Там еще осталось немного, – сказал маленький мальчик.

– А я думал, ты не хочешь пива, – сказал Клаус. – Кажется, тебе еще нужно работать.

– Сам пей, – сказал господин Леман маленькому мальчику. И Клаусу: – Давай сюда, наплевать.

– Козел, – сказал маленький мальчик и ушел с чашкой.

– Наплевать, – повторил господин Леман, – сегодня не мой день. Я поспал днем, это меня совсем сморило. Ну да, – добавил он задумчиво, – наверное, не нужно было вставать.

– Дневной сон – такая странная штука, – сказал Михаэль. – Снятся такие странные сны.

– Да, – сказал господин Леман, – странные сны.

6. Ужин

После всех треволнений этого дня господин Леман был рад, что наконец пришел на работу. Он вообще любил работать. Работа оказывала на него успокаивающее действие, привычная обстановка даже взбадривала его, когда он входил в прохладный полумрак «Обвала» и вдыхал знакомый запах сигарет, пива и чистящих средств. Дневную смену отработали двое голубых – Сильвио, всего два года назад приехавший с Востока, и Штефан, его бывший друг, они оба пребывали в очень бодром настроении, когда господин Леман принял у них кассу.

– Публика сегодня просто очаровательная, господин Леман, восхитительная.

– Меня зовут Франк, ты, восточный кекс, – добродушно сказал господин Леман.

– Штефан, ты слышал, господин Леман назвал меня восточным кексом!

– Оставь господина Лемана в покое, у него и без того дела плохи. Сегодня ему снова посчастливится поработать с Эрвином.

– Как это – снова с Эрвином?

– Верены сегодня не будет. Она плохо себя чувствует, бедненькая.

– И что, ее некем заменить?

– Кажется, у Эрвина персональная проблема с персоналом, – сказал Сильвио. – Сначала у него нет для меня работы, а теперь он сидит в дерьме. Он просил тебе передать, что придет в девять. А я уже побежал.

– Я тоже, – сказал Штефан.

– Приятно повеселиться с Эрвином!

Они посмеялись и оставили господина Лемана одного за стойкой.

Народу было немного. Внутри бара у стойки сидел только один человек и пил пшеничное пиво. Господин Леман знал его, этот человек часто сидел здесь, его звали Фолькер или вроде того, и он всегда пил только пшеничное пиво. Снаружи за столиками неподвижно сидели несколько человек. На улице тоже было очень тихо, в воздухе разлилась такая тяжесть и духота, что редкие прохожие брели мимо, словно водяные улитки. Еще один ужасный вечер, подумал господин Леман.

Так прокапал час. Господин Леман пил одну чашку чая за другой и ел оставшиеся в баре бутерброды. Они нравились ему больше всего, когда были слегка размякшими, именно такими они и становились после долгого дня в «Обвале». Их делала Верена, для нее это был небольшой приработок, она снабжала бутербродами все бары Эрвина, а бутерброды для «Обвала» она специально для него, господина Лемана, особенно обильно намазывала майонезом. Периодически заходил кто-то из сидевших снаружи и заказывал какой-нибудь напиток, человек у стойки, которого, кажется, звали Фолькер, покупал пшеничное пиво «Кристалл» без лимона, и еще маленький мальчик зашел разменять деньги для автомата с сигаретами. Господин Леман любил такие часы: они давали возможность поразмыслить. Он помечтал немного о Катрин, поварихе из «Базара», и снова попытался представить совместную жизнь с ней, но без особого успеха. Сложно вообразить жизнь с женщиной, которая по воскресеньям ходит в бассейн и при этом не обращает на тебя особого внимания. Наверное, она считает меня придурком, и кто знает, думал он, наблюдая за улицей, какие у нее еще причуды, страшно даже представить, подумал он и взял тряпку, чтобы немного прибраться за стойкой.

В девять часов пришел Эрвин, его шеф, а с ним пришла суета.

– Эх, парни, парни… – бормотал он, делая себе мятный чай с молоком, эта его привычка раздражала господина Лемана сильнее всего, а у Эрвина было еще много странностей, которые могли раздражать. – Парни, парни… – повторил он и вздохнул.

Эрвин был шваб до мозга костей и вместе с тем патриот Кройцберга. Он жил тут с незапамятных времен и за все эти годы выстроил небольшую кабацкую империю, простиравшуюся от Йоркских мостов до Силезских ворот. Недавно он попытался экспериментировать с барами в Шёнеберге,[9] но «там все по-другому», сказал он господину Леману, «там все не так просто, там нужно предлагать что-то особенное», и в этом, по мнению господина Лемана, был весь Эрвин. Говорили, что пятнадцать лет назад, когда Эрвин был еще студентом, он получил небольшое наследство и сделался владельцем своего первого бара, это был «Обвал», то есть бар, в котором теперь работал господин Леман, и затем стал постепенно, с помощью умело подобранной команды из студентов, развивать местный общепит. Ходили слухи, что он миллионер, однако он практиковал стиль жизни человека, живущего на пособие.

В данный момент Эрвин выглядел очень озабоченным, он стоял, небритый и с жирными волосами, прихлебывал свой мятный чай с молоком, тер мешки под глазами и повторял:

– Эх, парни, парни…

– Эрвин, – спросил господин Леман ободряющим тоном, – что случилось?

– И не спрашивай, – ответил Эрвин.

– Что ты вообще здесь делаешь? Верена что, заболела?

– Они все дурью маются. Мигрень у нее, видите ли. Она не переносит такую погоду. Будто ей нужно со мной сексом заниматься.

– Хм, – осторожно произнес господин Леман, которому однажды довелось заниматься с Вереной сексом. – Вполне может быть. У многих голова болит от такой погоды.

– А я? Кто меня спросит, не болит ли у меня голова? – Эрвин замолк, сделал музыку погромче и продолжил уже более тихим голосом. – Народ хавает слишком много наркотиков, вот что я тебе скажу, – произнес он заговорщицким тоном.

– Верена-то не хавает.

– Да что ты знаешь, – сказал Эрвин. – Ты ничего не заметишь, даже если у кого-то из носа кокаин посыплется. Знаешь, кто ты такой, господин Леман?

– Слушай, комбинация из обращения на «ты» и «господина Лемана» – это самое ужасное, что только можно себе представить, – сказал господин Леман, – так к людям обращаются только деревенские полицейские.

– Ты ископаемое. Ты приходишь на вечеринку и думаешь, ух как тут всем весело. И ты понятия не имеешь, что на самом деле происходит. Ты наивен как дитя.

– Да ладно, Эрвин, что за чушь.

– Кстати, что это за музыка играет? Это ты поставил?

– Без понятия, – ответил господин Леман, который до сих пор вообще не обращал внимания на музыку. Звучала музыка в стиле «бум-бум» без вокала, а не традиционный здесь рок. Господину Леману было все равно, музыка ничего ему не говорила, по его мнению, в барах она играла только для того, чтобы люди могли спокойно орать друг на друга. – Я в этом ничего не понимаю. Это поставили еще Сильвио и Штефан.

– Я же говорю, что голубые всегда в авангарде. Это эйсид-хаус, господин Леман.

– Меня зовут Франк.

– Это новый стиль. И тут все дело в наркотиках, темнота. Один мой приятель был недавно на такой вечеринке в Шёнеберге, они продолжаются два-три дня без перерыва, и они там все валяются в своем говне и трахаются.

– Слушай, Эрвин, это же бред, – сказал господин Леман. – Вообще, к чему ты это рассказываешь?

– Франк! – Эрвин поднял указательный палец.

– Погоди минутку, – сказал господин Леман, которому это было вообще-то совсем неинтересно.

Снаружи народу прибавилось, люди уже не находили мест за столиками, некоторые заходили внутрь, другие стояли на улице с пивными бутылками в руке или садились на автобусной остановке. Господину Леману нужно было сначала обслужить несколько человек, терпеливо ждавших у стойки. В «Обвал» ходила воспитанная публика.

Эрвин мрачно кивнул и ничего не ответил.

– Надо прогнать их с остановки, – вдруг громко сказал он и спрыгнул с высокого стула у стойки, на котором сидел. – А то у меня опять будут неприятности с участковым.

– Может быть, они ждут автобуса, – предположил господин Леман, откупоривая бутылки и взимая за это деньги.

– Скажи это транспортному управлению, – ответил Эрвин, – участковый говорит, что они уже жаловались. Мне что, дожидаться, когда они закроют заведение?

– Боже мой, да не парься ты, Эрвин! – сказал господин Леман. – Ты слишком много нервничаешь. Может быть, ты слишком много работаешь?… – Это был идеальный способ сменить тему.

Но Эрвин не поддался искушению:

– Они снова проводят облавы, в Шёнеберге закрыли «Дыру» из-за наркотиков.

– Так то Шёнеберг, – примирительным тоном сказал господин Леман. – В Кройцберге разве что травку курят.

– А весь этот спид,[10] – перекрикивал Эрвин музыку в стиле «бум-бум», господин Леман делал ее все громче и громче, – ты что думаешь, спид в Кройцберге никто не употребляет, не говоря уже о коксе, ты что думаешь, они тут ни у кого ничего не найдут, если проведут облаву?

Заведение все больше заполнялось людьми, требовавшими напитков, теперь даже Эрвин это заметил и начал работать. Но работа не мешала ему, к неудовольствию господина Лемана, продолжать свои словоизлияния, хотя и во фрагментарной форме:

– А все эти торчки… И эта новая штука, экстази… Все эти дизайнерские наркотики…

Господин Леман больше не слушал. По его мнению, единственная проблема Эрвина заключалась в том, что тот каждое утро читал «Шпигель» и слишком серьезно воспринимал прочитанное. На улице запахло грозой. Какие-то люди сегодня чудные, суетливые какие-то, подумал господин Леман. От расположенной по соседству пожарной станции донесся вой сирены, замерцали синие мигалки, поднялся ветер, он закружил на улице пыль и мусор и начал дергать маркизу.

– Эрвин, – перебил господин Леман своего шефа, который по-прежнему бормотал что-то про наркотики и про то, что скоро закроют все его бары, – Эрвин, я пойду уберу маркизу.

– Да-да, – прокричал Эрвин, который как раз налил себе первый за сегодня специальный бренди, как он его называл, – хорошая мысль. Ты просто клад, господин Леман! – Он поднял рюмку и выпил за здоровье господина Лемана.

Господин Леман принес с кухни длинную рукоятку и вышел наружу. Пока он закручивал маркизу внутрь, упали первые капли дождя, и люди, которых он в этот момент лишал крыши над головой, весело запротестовали. Потом полило как из ведра и все рванули в бар, кроме господина Лемана, который продолжал крутить рукоятку, и тех, кто, забившись под навес автобусной остановки, дружными криками подбадривал его. Когда господин Леман наконец закончил и вернулся в бар, он промок насквозь, и Эрвин сразу начал его опекать:

– Эх, парни… ты же не можешь так работать. Ты же весь размок. Сейчас я принесу тебе сверху футболку. – После развода с женой Эрвин жил практически прямо над «Обвалом», поэтому это был единственный бар, в котором он сам работал. Специальный бренди пошел ему на пользу, теперь Эрвин выглядел менее напряженным. – Сначала выпей немного. – Он взялся за бутылку со специальным бренди, на которой значилось его имя.

Господин Леман, поблагодарив, отказался от шнапса, но футболку взять согласился, потому что в его планы не входило простудиться из-за Эрвиновой маркизы. Теперь бар был набит под завязку, люди проталкивались мимо друг друга, пахло потом и мокрой одеждой. Царило приподнятое настроение, бегство от дождя стало общим для всех приключением, это и подняло всем настроение, народ налегал на выпивку со страшной силой. Господин Леман не имел ничего против этого. Он любил работать за стойкой, когда заведение было заполнено народом. Ему нравилась эта суета и быстрая работа, это лучше, чем зависать тут без дела, подумал он даже; люди по другую сторону стойки толкались, выкрикивая свои желания или просто умоляюще глядя на него, некоторые лезли без очереди, другие махали купюрами из второго ряда, все они стремились привлечь его внимание, а он хорошо умел определять, чья сейчас очередь, а кто лезет вперед. Он вообще хорошо работал, все его движения были ловкими и быстрыми, такая скорость была доступна далеко не каждому бармену, он открывал бутылки, смешивал винные коктейли, в зависимости от степени знакомства и симпатии более или менее щедро разливал по рюмкам шнапс, подсчитывал, получал деньги, здоровался с друзьями и знакомыми, наливал некоторым из них бесплатно и чувствовал себя отлично.

Через некоторое время вернулся Эрвин, теперь он тоже чувствовал себя отлично. Его лицо розовело, он ухмыльнулся и сунул господину Леману скомканную футболку.

– Иди-ка переоденься на кухне, я уж тут справлюсь, – сказал он великодушно.

Господин Леман был не совсем в этом уверен, но в принципе его это могло и не волновать. Это же было заведение Эрвина. На кухне рядом с большим ведром для пустой посуды лежала купюра в двадцать марок. Это был общеизвестный и всеми высмеиваемый метод Эрвина проверять честность своих сотрудников. Господин Леман сунул купюру в карман и снял мокрую футболку. На новой футболке, пожертвованной Эрвином, имелась надпись: «Штутгарт – чемпион Германии 1983/84». От Эрвина можно ожидать чего угодно, подумал господин Леман.

Когда он вернулся за стойку, Эрвин как раз наливал себе еще бренди, а на другой стороне положение было совершенно бедственным.

– А тебе идет, – крикнул его шеф и показал большой палец, этот жест был господину Леману неприятен.

– Послушай, Эрвин, – сказал он, – я тут нашел на кухне двадцать марок, наверное, это мои? Кажется, я недавно потерял двадцать марок.

– Двадцать марок? – с невинным видом переспросил Эрвин и вытащил свой кошелек. – Погоди-ка, нет, наверное, это я их там оставил. Тут не хватает.

– Рядом с ведром?

– Да, то есть нет, они, наверное, упали.

– А что ты делал на кухне с купюрой в двадцать марок, Эрвин? Нюхал кокаин?

– Да что ты несешь… Это мои деньги, честно.

– Ты что, серьезно, Эрвин? Вообще-то их надо отдать Сильвио и Штефану. Они же здесь до нас работали.

– Нет, нет, – Эрвин всерьез забеспокоился, – я уверен, это мои деньги.

– Может быть, оставим их здесь на депоненте, пока я не спрошу тех двоих.

– Я сам позабочусь об этом, – сказал Эрвин и схватил купюру, – я сам.

Господин Леман потерял интерес к этому бреду и посвятил себя посетителям. Снаружи разразилась мощная гроза с громом, молнией и всем, что к этому прилагается. В «Обвале» по-прежнему царило приподнятое настроение, люди с любопытством смотрели из окон на улицу, из динамиков по-прежнему раздавался однообразный долбеж в стиле «бум-бум», господин Леман поставил его на автореверс. Никто не заходил и не выходил, и ощущение того, что делать-то больше и нечего, кроме как сидеть здесь и налегать на выпивку, оказывало на всех раскрепощающее действие. Похоже на неожиданный выходной, только наоборот, думал господин Леман, спускаясь в подвал за ящиками с пивом.

Когда он вернулся, Эрвин стоял уже на некотором удалении от стойки и демонстрировал своим знакомым разные трюки с выпиванием – без рук и тому подобное; и господин Леман примирился с перспективой трудиться остаток вечера в одиночестве. Следующие два часа снаружи лил такой дождь, будто Милостивый Господь решил раз и навсегда дочиста отмыть Кройцберг, в остальном же не происходило ничего особенного, кроме того, что обитатели бара, и Эрвин впереди всех, целеустремленно напивались. Один раз поднялся шум, когда мимо с адским воем промчалась колонна пожарных машин, а любитель пшеничного пива, который постоянно сидел у стойки и которого звали, кажется, Фолькер, попытался втянуть господина Лемана в разговор о дожде. «Когда появляются пузыри, когда на лужах появляются пузыри, – сказал он, – значит, дождь скоро кончится, да, скоро кончится».

Господин Леман не поддался на провокацию, он лишь кивнул и налил ему за эту отличную мысль пшеничное «Кристалл» без лимона. Когда позволяла работа, он поглядывал на дождь за окнами. Было такое впечатление, что лето кончилось. Он ничего не имел против. Вообще-то он любил лето, это лучшее время года в Берлине, и он никогда не понимал, почему люди уезжают в отпуск именно в это время, но, с другой стороны, лето предъявляло своего рода требования, летом господина Лемана постоянно преследовало чувство, что хорошей погодой нужно как-то пользоваться, что нужно предпринять что-то с друзьями, организовать пикник, поехать за город, на озера, а это все были занятия, не особенно уважаемые господином Леманом, да и среди его друзей они тоже не очень высоко котировались, но то, что теоретически они были возможны, создавало у него ощущение, что он что-то теряет, неправильно использует хорошую погоду, прямо-таки транжирит время. В остальную часть года было проще. Когда на улице сыро и промозгло или, еще лучше, холод и слякоть, тогда можно весь день спокойно валяться с книгой в постели и ждать, пока снова стемнеет и придет пора отправляться на работу. Вообще-то это бред – думать таким образом, думал он теперь, глядя на дождь. Это та же чушь, что и содержание жизни, думал господин Леман, люди полагают, что нужно что-то получить от лета, а это все равно бесполезно, нужно просто радоваться лету и не мучиться при этом угрызениями совести, думал он. Ну вот оно и закончилось, думал он с легкой грустью; в это время у остановки перед баром затормозил, покачиваясь, светящийся двухэтажный автобус. Вышла только одна пассажирка, но господин Леман сразу узнал ее по фигуре и походке. На ней не было никакой одежды от дождя, только джинсы и футболка, и она спряталась под навес остановки.

Он встал в открытой двери бара и крикнул:

– Катрин!

Она никак не отреагировала, хотя он активно махал рукой. Может быть, это все-таки не она.

– Эй! Эй! – снова изо всех сил крикнул господин Леман.

Тогда она подбежала к двери. Это была действительно она. Она встала рядом с ним у входа в бар.

– Черт, – сказала она, – теперь я промочила ноги.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Я здесь работаю, – сказал господин Леман. – Мне нужно идти назад, – добавил он, потому что ее близость, такая, что он чувствовал запах ее мокрых волос, нервировала его.

– Я вообще-то собиралась домой, – сказала она. – К тому же у меня мокрые волосы. И мокрые ноги.

– Да, – сказал господин Леман. – С этим нужно что-то делать. Обязательно.

Она улыбнулась и коснулась его руки.

– Ты очень странный филин, – загадочно сказала она. – Так ты здесь работаешь? – Они по-прежнему стояли у входа, и, произнося это, она заглянула в «Обвал».

– Да, это «Обвал».

– А я и не знала. Я часто хожу тут мимо, я живу за углом. Вывески-то нет.

– Разве? – ответил господин Леман, который этого раньше не замечал, хотя работал здесь уже много лет. – Надо бы сказать Эрвину.

– Да, – сказала она, помедлив, – пожалуй, я сначала зайду домой. Я ведь живу тут за углом, – повторила она.

– А, ну да, – сказал господин Леман.

– Я лучше сначала переоденусь.

– Да, правильно, – сказал господин Леман.

– Может быть, потом еще зайду сюда. Кстати, который сейчас час?

– Не знаю, – ответил господин Леман, – одиннадцать или полдвенадцатого, без понятия.

– Уже так поздно?

– Да, да, это точно, – сказал господин Леман. – Но у нас открыто минимум до двух, а как правило, до трех или четырех.

– Да, но тогда… для меня это уже поздновато.

– Ну да, логично, – сказал господин Леман. Они по-прежнему стояли у входа, время от времени кто-то протискивался между ними, и они старались при этом не потерять взгляд друг друга. – Но сейчас всего одиннадцать или полдвенадцатого.

– Да, мне нужно сначала переодеться. Вдобавок у меня мокрые волосы.

– В общем… – господин Леман собрал в кулак все свое мужество, пока она рассматривала его футболку, – в общем, я был бы рад, если бы ты зашла.

– Правда? – кокетливо спросила она и улыбнулась ему.

– Ну да, конечно, – сказал господин Леман, – угощу тебя. Это не моя футболка, – объяснил он, потому что она по-прежнему глядела на нее, – мне ее Эрвин дал. Я перед этим тоже промок.

– Да, дождь начался так внезапно, – сказала она, и господин Леман надеялся, что она продолжает эту бессмысленную болтовню, потому что не хочет с ним расставаться, – я сейчас была в гостях у подруги, в Шарлоттенбурге.[11]

– Шарлоттенбург – это далеко, – сказал господин Леман.

– Да, я довольно далеко ездила.

– Ладно, – сказал господин Леман, – не стоять же нам здесь. К тому же мне надо как бы работать, вроде того.

– Ага, это же Эрвин, – сказала она и помахала рукой Эрвину, который теперь стоял за стойкой, держась за нее.

Эрвин тупо таращился на них и никак не реагировал.

– Что это с ним? – спросила она.

– Это долгая история, – ответил господин Леман. – Давай зайдем.

– Нет, я пойду, – сказала она, – может быть, увидимся еще.

– Да, – сказал господин Леман, – может быть, увидимся.

И она ушла. А господин Леман вернулся в бар.

В следующий час не произошло ничего особенного. Дождь незаметно закончился, и бар начал быстро пустеть. Эрвин ненадолго поднялся к себе, освежиться, как он сказал, и после этого снова был в форме. Он попытался склонить господина Лемана выпить с ним, но господин Леман стойко держался чая, или черного чая, как выражался Эрвин, – эта его швабская манера тоже бесила господина Лемана. Последняя ночь была ему предостережением, шнапс – не для него. Теперь он даже не был твердо уверен в том, что та собака существовала в действительности, но если существовала, то она ведь и сейчас бегает где-то по улицам. Или живет в приюте для животных. В любом случае всегда лучше оставаться трезвым. Примерно в час ночи он перестал надеяться, что она придет, и позволил себе бутылку пива. Народу мало, скоро, пожалуй, пора закрываться.

И тут вдруг начались неприятности. По-прежнему играла музыка «бум-бум», или эйсид-хаус, как ее назвал Эрвин, и она не стала тише, поэтому господин Леман услышал шум, только когда ситуация уже сильно накалилась. Шумел Эрвин, он ругался с посетителем, сидевшим в дальнем углу бара. Господин Леман подошел на всякий случай, потому что с Эрвином нужно было держать ухо востро. Эрвин был маленького роста и не особенно силен, но в последнее время, пьяный, мог наломать дров.

– Убери косяк, парень, или вали отсюда!

– Чего, да это обычная сигарета.

– Ты что, совсем оборзел, чувак? Внутри бара – никакой травы. Так что с косяком на выход.

– Старик, я купил у вас пиво, и ты меня никуда не выгонишь.

– Ты что думаешь, я хочу, чтобы закрыли мой бар?

Все это было нелепо, но, судя по всему, забавно. Остальные пять или шесть посетителей в восторге наблюдали, как цапаются эти два придурка. Господин Леман решил выступить посредником:

– Послушай, Эрвин, дай ему допить, тогда он уйдет.

– А тебе-то что надо, козел? – сказал посетитель. – Вы оба довольно опасные мудаки!

Этот тип не нравился господину Леману. Вообще-то в «Обвал» ходили только мирные люди, но иногда попадались и такие, как этот.

Господин Леман никогда его раньше не видел, но сразу почувствовал, что это шизоид. Парень был невысокого роста и не особенно крепкого телосложения, но он был какой-то заряженный, что делало его непредсказуемым, то есть шизоидом. И отнюдь не безобидным. А особенно господина Лемана беспокоил тот факт, что этот тип все время неистово притопывал ногой. Он агрессивен, он ищет ссоры, ему как раз не хватало обормота вроде Эрвина. Господин Леман ненавидел все это дерьмо.

– Брось, Эрвин, – попытался он достучаться до разума своего шефа. – Все равно без толку. Все равно мы скоро закрываемся.

– Это мое заведение, и я хочу, чтобы этот клоун убрался отсюда!

– Может быть, тебе действительно пора, – сказал господин Леман обладателю косяка. – Слышишь, что он говорит?

– Я не позволю этому коротышке обсирать меня, – выдавил тип.

Господин Леман был очень обеспокоен. Парень просто наэлектризован.

Эрвин относился к происходящему более легкомысленно. Он схватил посетителя за воротник и попытался потянуть к выходу.

– Сейчас ты у меня уйдешь, – успел сказать Эрвин, потом было уже поздно.

Обладатель косяка сильно ударил его по лицу. Эрвин отшатнулся назад и схватился за нос. Господин Леман, у которого уже давно бешено колотилось сердце и который был наэлектризован уже не меньше, чем шизоид, понял, что нужно что-то предпринять, причем срочно. Он схватил хулигана за ухо, стиснул и крутанул что было сил. Хулиган закричал и согнулся, но господин Леман продолжал крутить ухо, пока тот не опустился на колени. Затем он повел его к выходу. Это заняло некоторое время, потому что вопящий хулиган ковылял на корточках. По дороге господин Леман лихорадочно соображал, как ему теперь выбраться из этого дерьма целым и невредимым.

Потому что снаружи проблемы только начинались. Господин Леман остановился на полпути между входом в бар и автобусной остановкой и наклонился к уху, стиснув его еще сильнее.

– Слушай, – сказал он, тяжело дыша, – послушай меня внимательно.

Хулиган замычал.

– Слушай меня, – закричал господин Леман, – ты меня слышишь?

– Да, да! Отпусти, козел!

– Смотри, – сказал господин Леман. – Мы можем еще долго так стоять. Я могу вообще оторвать тебе ухо. Или ты дашь мне честное слово, что сразу же уберешься, как только я тебя отпущу.

Смешно требовать от шизоида честного слова и обещания, что он уберется, подумал господин Леман, надо ж до такого додуматься. Но что ему оставалось делать? Если бы я был вышибалой, подумал господин Леман, то я бы сейчас избил его, пнул ногой или еще что-нибудь в этом роде, но я не вышибала, подумал он, я так не умею.

– Да, да! – выкрикнул шизоид.

– Смотри, – господин Леман попытался придать вес своим словам, – если я тебя отпущу, а ты не побежишь отсюда без оглядки, то я из тебя котлету сделаю, я тебе так морду набью, что… – он лихорадочно пытался подобрать этой фразе убедительную концовку, – то я так тебя уделаю, – тут он вернулся по тексту немного назад, – то я тебя так тресну, что, что… – я читаю не те книги, подумал господин Леман, я плохо подготовлен, – что тебя мама родная не узнает! – Да уж, подумал он, вряд ли это подействует. – ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ, МУДАК?

– Да, да! Отпусти!

И господин Леман отпустил. Хоть ему и не хотелось, но рано или поздно нужно было это сделать. Хулиган вскочил и двинулся на господина Лемана. Господин Леман оттолкнул его.

– Да я тебе голову оторву, козел!

– Уматывай отсюда. Вали, парень, проваливай наконец.

Хулиган снова напал на него. Боже мой, как же это по-идиотски должно выглядеть, успел подумать господин Леман, прежде чем получил удар по лицу, затем он уже лежал на спине в большой луже, хулиган навалился сверху и бил его. Господин Леман не испытывал сильной боли и защищался, насколько это позволяло его положение. Он попробовал снова схватиться за ухо, ничего лучшего пока не пришло ему в голову. Но и это ему не удалось. И тут вдруг все закончилось. Какая-то сила убрала с него противника. Он приподнялся и увидел своего лучшего друга Карла, высокого и мощного, который одной рукой держал его экс-противника, а другой рукой отвешивал ему мощные затрещины.

– Никогда, никогда, никогда больше не делай этого, – говорил он, и с каждым словом хулиган получал оплеуху. Потом Карл швырнул его об остановку, подошел и так пнул под зад, что тот упал. – Ты ударил господина Лемана, – закричал он, – за это полагается высшая мера. Две высшие меры, – прибавил он, поднял его и еще раз швырнул об остановку.

Господин Леман, для которого все произошло слишком быстро и зашло, пожалуй, слишком далеко, хотел вмешаться и остановить своего друга, но чувствовал себя неважно и остался сидеть.

– А теперь ты извинишься. – Его лучший друг Карл подтащил шизоида к господину Леману. – Проси прощения!

Господин Леман поднялся на ноги. Его одежда намокла в луже, в которой он лежал, а футболка была порвана.

– Ты что, плохо слышишь? – Карл встряхнул хулигана, как мокрый пиджак, и щелкнул его по лбу.

– Да ладно, – сказал господин Леман, – пусть убирается к черту.

– Теперь слушай, засранец, – сказал Карл хулигану, придвинув его лицо вплотную к своему. – Радуйся, что я пришел. Если бы господин Леман всерьез взялся за тебя, то от тебя бы и мокрого места не осталось. А теперь проваливай, гнида! – Он отпихнул шизоида прочь.

Тот сделал, спотыкаясь, несколько шагов, а потом развернулся, погрозил в их сторону пальцем и прокричал захлебывающимся голосом:

– Вы мне еще попадетесь! – и убежал.

– Боже мой, – сказал Карл, – каких фильмов он насмотрелся? Как у тебя дела? – Он повернул господина Лемана к свету фонаря и слегка отряхнул его. – У вас что, теперь такая публика в «Обвал» ходит?

– Черт, – ответил господин Леман, – все нормально. Да перестань ты щупать меня.

– Теперь вот что, – сказал его лучший друг Карл и вытащил у него из волос мокрый листик, – давай-ка зайдем внутрь, какой смысл здесь торчать.

Они зашли в бар. Эрвин стоял за стойкой, запрокинув голову, и прижимал лед к переносице. Все посетители разошлись, за исключением любителя пшеничного пива, которого звали, кажется, Фолькер, он равнодушно таращился у стойки в свою кружку.

– А здесь тишь да гладь, – сказал Карл, прошел за стойку и взял бутылку пива. – Хочешь пива, Франк?

– Да.

– Что тут у вас вообще происходит?

– Да ну, – ответил господин Леман убитым голосом, – шизоид какой-то. Сегодня не мой день, скажу я тебе.

– Тебе надо переодеться, – сказал его лучший друг Карл. – Завязывайте с работой. И шел бы ты домой, а не то протянешь ноги. Черт возьми, Эрвин, скажи же что-нибудь.

– Я сейчас не могу, – прогнусавил Эрвин. – Это я виноват. Проклятый козел!

– Дай-ка взглянуть, – сказал Карл и убрал руку Эрвина с его лица. – Ничего страшного. А вот господин Леман валялся в грязи и бился со злом ради тебя. Кулаками и всем чем мог, Эрвин. Он заслужил твой специальный бренди.

– Я не хочу домой, – сказал господин Леман, которому показалась невыносимой мысль пойти одному домой, лечь в постель и заснуть. – Ты-то что здесь делаешь? – спросил он своего лучшего друга Карла. – Ты что, вообще никогда не спишь?

– На улицах всегда найдется работа для Супер-Карла. Кроме того, нужно кое-что отпраздновать, поэтому я и пошел к вам, проказники. Но, смотрю, у вас тут вечеринка в полном разгаре. Эрвин, у тебя нет хотя бы сухой футболки для господина Лемана?

– Эта тоже моя.

– Я бы постеснялся в этом признаться, – сказал Карл. – Эрвин, мы ведь собирались обсудить кое-что, давай поднимемся к тебе. Смотри, Франк, я сейчас схожу с Эрвином наверх и сразу спущусь с новой футболкой. А ты пока приберись здесь, а когда я вернусь, пойдем в «Свалку» и выпьем за пережитый страх. И отметим кое-что, идет?

Господин Леман был согласен на все. Он просто не хотел домой.

– Можешь тут приступать, – сказал его лучший друг Карл, – я скоро вернусь. И закрой дверь.

Господин Леман закрыл изнутри дверь, собрал со столов все бутылки и рюмки, помыл их и поставил стулья на столы. Потом он принялся прибираться за стойкой. Любитель пшеничного пива, которого звали, кажется, Фолькер, наблюдал за его деятельностью.

– Это было здорово с ухом, – сказал он вдруг.

– Ну да, – ответил господин Леман, польщенный и раздосадованный одновременно.

– А ты видел? – спросил посетитель.

– Что?

– Ну, во время дождя.

– Что?

– Что появились пузыри. А потом – р-раз! И все кончилось!

Господин Леман рассмеялся, сам не зная отчего. Он не мог остановиться, он смеялся и смеялся, пока не стало больно. Человек, которого звали, кажется, Фолькер, в какой-то момент тоже начал смеяться и впал в такую же истерику, что и господин Леман. Потом смех слегка отступил и господин Леман вытер выступившие на глазах слезы.

– Да, – сказал он, – а потом – раз! И все кончилось! – И снова рассмеялся. – Кстати, как тебя зовут? – удалось ему выдавить между приступами смеха.

– Райнер, – ответил любитель пшеничного пива и продолжил смеяться.

7. Ночные посиделки

Когда они пришли в «Свалку», там их ожидал теплый прием. Юрген и Марко, для которых вечер только начинался, увлеченно слушали пафосные рассказы Карла о том, как господин Леман героически защищал своего работодателя, причем он даже смог уговорить Эрвина, который немного протрезвел от страха и, к всеобщему удивлению, купил всем пива, продемонстрировать на нем самом, как господин Леман поступил с ухом своего противника. Потрясенные Юрген и Марко смотрели, как Эрвин провел мимо стойки идущего на корточках Карла, который визжал и молил о пощаде.

– Это круто, господин Леман, это очень круто.

– Надо запомнить. Мы запатентуем этот прием под названием «кройцбергский винт».

Господину Леману было не особенно приятно слушать это. Во-первых, только благодаря его лучшему другу Карлу он вышел из этой истории относительно невредимым, а во-вторых, он терпеть не мог драться и не любил смотреть, как дерутся другие, это выглядело отвратительно, драки были ему неприятны, и, самое главное, он находил их абсолютно бессмысленными. Тот факт, что его вынудили к этому, а он именно так расценивал произошедшее, бросал тень на все его существование. До сих пор он знал о подобных мерзостях только по рассказам знакомых, работавших в более жестких заведениях, чем «Обвал». Из «Обвала» шизоидов всегда было легко выгнать, да и приходили они в основном днем, как правило в конце зимы, когда, впрочем, уже у всех на Венской улице сдавали нервы. Но до рукоприкладства доходило редко, а если и доходило, то особых проблем не возникало, таких посетителей просто выталкивали наружу, и дело с концом. Но если они уже начали драться… Возможно, что Катрин, прекрасная повариха, была в чем-то права, возможно, стоять всю жизнь за стойкой действительно не самый лучший вариант. Но тогда он должен изменить свою жизнь. А этого он не хотел, ему нравилась его жизнь, он любил свою работу, для него не было занятия лучше. Он на мгновение попытался представить себе, что было бы, если бы он снова стал работать по своей специальности, то есть экспедитором. Это показалось ему таким абсурдом, что он невольно рассмеялся.

– Смотри, он снова смеется, – сказал его лучший друг Карл Эрвину и хлопнул господина Лемана по плечу. Они сидели втроем за столиком в глубине темного зала. – Господин Леман – самый стойкий человек в мире. Что бы ни случилось, дай ему бутылку пива – и он снова на коне.

– На коне или на осле, – пошутил Эрвин, – какая разница. Я принесу ему еще пива.

– Ничего подобного! – важно заявил Карл и встал. Он слегка покачивался, но все равно отлично держался для человека, который не спал тридцать шесть часов. – Теперь моя очередь. Надо кое-что отметить.

Он пошел к стойке. Эрвин придвинул свое лицо к уху господина Лемана. В «Свалке» играла не музыка в стиле «бум-бум», которую Эрвин называл эйсид-хаус, а какой-то рок, но тоже громко.

– А что это за парень с пшеничным пивом? – прокричал Эрвин. – Не смотри туда, вон тот, у стойки, который уже пару недель зависает у нас.

– Его зовут Райнер, – ответил господин Леман.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне только что сам сказал. И прекрати кричать мне в ухо, меня это нервирует.

– Странный тип.

– Конечно странный, в мире полно странных людей. – В этот момент вернулся его лучший друг Карл с пивом, бренди и пакетом чипсов. – Карл, – спросил господин Леман, – помнишь…

– Вот вам, – перебил его лучший друг Карл и бросил чипсы на стол. – Чтоб все съели. Помните об электролитах. Нехватка электролитов – главный враг алкоголика. Ну, не считая обезвоживания. – Он сделал большой глоток пива. – Завтра утром вы будете мне благодарны.

– Карл, – господин Леман вернулся к своему вопросу, – помнишь того типа, который каждый вечер сидел в «Зыбучих песках» и пил пшеничное пиво, одно за другим, как его звали?

– Это был Толстый Юрген. А что такое?

– Толстый Юрген. – Господин Леман переадресовал ответ Эрвину. – Он был тоже из таких. А что с ним потом стало? – обратился он к Карлу.

– Он умер, – сказал Эрвин, не сводя взгляда с человека у стойки.

– Как так?

– Подробностей я не знаю, – добавил Эрвин. – Да какая разница. Так или иначе, этот тип какой-то подозрительный.

– Что? – прокричал Карл с другой стороны стола. – Что с Толстым Юргеном? Что там у него?

– Он умер, – сказал господин Леман.

– Давайте ешьте чипсы, – прокричал Карл, который уже ничего не слышал, и запихнул себе в рот целую пригоршню.

– Да что тебе в нем не нравится? – спросил господин Леман Эрвина. – Нет ничего удивительного в том, что человек сидит в баре и бухает. Это же твой хлеб.

– Какой-то он подозрительный, – сказал Эрвин. – Надо быть с ним начеку.

– Эрвин, – сказал господин Леман, – если ты действительно так хорошо разбираешься в людях, то почему же ты только что получил по носу?

– Это стукач, клянусь вам. Он следит за нашим заведением.

– Скажи-ка, Франк, – сказал вдруг его лучший друг Карл, – а у тебя что-то есть с этой Катрин?

– А почему ты спрашиваешь? – крикнул в ответ господин Леман, пожалуй слишком резким тоном, этот тон ему самому показался подозрительным. Он почувствовал, как покраснел. – Ведь это ты ходил с ней сегодня в «Принценбад», разве не так? – прибавил он и тотчас же подумал, что только усугубил положение. От досады он принялся есть чипсы.

– Я таких птиц за километр узнаю, – сказал Эрвин. – С ним надо быть начеку. Не удивлюсь, если он окажется стукачом. Он проверяет здесь все кабаки насчет наркотиков.

– Господин Леман, расслабься, – радостно сказал его лучший друг Карл с другой стороны и хлопнул его по плечу. – Все нормально. Но то, что ты пошел в «Принценбад»… – он изобразил жест, будто закручивал лампочку, – очень подозрительно, господин Леман.

– Тут все ясно, – донеслось с другой стороны, от Эрвина. – Здесь что-то не так. Он не такой, как Толстый Юрген.

– Он пока жив, – ядовито отметил господин Леман.

– Очень подозрительно. Чтобы ты пошел в бассейн поплавать, да тебе никто не поверит, что ты можешь добровольно пойти в бассейн.

– Я не об этом, – сказал Эрвин. – С такими вещами не шутят.

– Все ведь знают, как ты относишься к спорту. Это весь город знает, – сказал Карл.

– Почему весь город? Что обо мне знает весь город?

– Он не такой, как Толстый Юрген, нечего и сравнивать. Никому бы и в голову не пришло, что Толстый Юрген – стукач.

– Эрвин! – решительно сказал господин Леман. – Эрвин, ты единственный человек, которому пришло в голову, что это стукач. Все эти твои бредни насчет наркотиков – полное фуфло! Всем абсолютно наплевать, курят у тебя в кабаке траву или нет.

– Да ты хоть понимаешь…

– Да, весь город знает, я именно это имею в виду. – Карл похлопал господина Лемана по плечу.

– Да даже если они и закроют твой «Обвал», – переключился господин Леман на Эрвина, – у тебя же восемь или десять баров, ну и пускай «Обвал» закроют на время, ты ведь все равно богатенький, что для тебя значит такая мелочь.

– Чтобы такой человек, как ты, пошел в бассейн, бог ты мой, сколько лет мы уже знакомы, господин Леман?

– Да что ты понимаешь, дурила! – прокричал Эрвин. – Ничего ты не понимаешь. Это все ничего не стоит. Если дело не идет, то все это ничего не стоит.

– Наверное, уже почти шесть, семь лет, хотя нет, больше, восемь или девять лет. Ты когда сюда приехал? В восьмидесятом?

– А если у тебя заберут лицензию, то сразу на все, парень. Все деньги вложены в бары, больше у меня ничего нет. Все вложено.

– Девять лет. Я ж тебя знаю, старик. Если ты идешь в бассейн, то только из-за женщины, и в этом нет ничего дурного. Она ведь как раз в твоем вкусе. Хотя, собственно говоря, какой у тебя вкус? Я знаю тебя вот уже девять лет и не имею ни малейшего представления о том, каков твой вкус. Знаю лишь, что они всегда полноваты в бедрах.

– Если дело не идет, если бары закроют, то их больше не продать. Никто мне ничего не заплатит за закрытые бары. И вообще, я сыт по горло, – голос Эрвина задрожал на пороге ламентации, – иногда мне хочется все бросить.

– Ты ей нравишься, честное слово. Так что можете не бояться друг друга. Ты ей нравишься. Расспрашивала про тебя очень подробно. Чем ты еще занимаешься и так далее. Очень утомили меня эти ее расспросы.

– И что ты нарассказывал?

– Только хорошее. – Его лучший друг Карл начал перечислять, загибая пальцы. – Что ты очень образованный человек, и в культурном плане тоже: кино, музеи и тому подобное – весь спектр, это для нее важно, я в этом уверен, и что у тебя есть настоящая профессия, что ты призван к большему…

– Ах, прекрати.

– Ни фига! – орал Эрвин. – Я серьезно. Тогда я продам все это барахло. Что я с этого имею?

Да ничего!

– О чем он там? – осведомился Карл.

– Он хочет все продать, – ответил господин Леман.

– Кто? – спросил Юрген, который в этот момент подсел к ним.

– Эрвин, по словам господина Лемана, – сказал Карл.

– Правда? – спросил Юрген у Эрвина. – Ну, «Обвал» я бы взял.

– Могу себе представить, дурила! – горько ухмыльнулся Эрвин. – Да я скорее сожгу эту лавочку, чем отдам ее тебе, козел.

– Ого! – засмеялся Юрген и потряс руками, будто обжегся. – Суров ты, Эрвин, суров. Как вообще дела? – спросил он всю компанию.

– Эрвин думает, что вон тот тип у стойки – стукач, – со злостью сказал господин Леман. – Эрвин думает, что они следят за его заведениями и собираются устраивать облавы на наркотики.

– Этот? Он все время просто околачивается тут и пьет «Кристалл» пшеничное, – сказал Карл. – Он и в «Базар» иногда заходит.

– Вот именно, я об этом и говорю! – прокричал Эрвин.

– Ну, я не знаю, – сказал Юрген и оглянулся на стойку. – У нас он тоже часто бывает. Он мне напоминает Толстого Юргена. Только этот пьет «Кристалл», а тот всегда пил нефильтрованное. А кстати, куда он пропал?

– Кто? – спросил Карл.

– Толстый Юрген.

– Он умер.

– Правда? Как так?

– Понятия не имею.

– Хм… стукач, говорите… Кажется, ему выдают неплохие деньги на служебные расходы. А он никогда не требует чек.

– А им вообще можно пить на службе? – спросил Карл.

– Стукачам-то? Конечно.

– Странный тип. Не понимаю. Как человек становится стукачом?

– Погодите, – встрял в разговор господин Леман, – да с чего вы все взяли, что он стукач?

– Я не знаю, – сказал Карл, – он какой-то странный тип. И все время пьет «Кристалл» пшеничное без лимона.

– Но из-за наркотиков… – с сомнением протянул Юрген.

– Они закрыли уже два бара в Шёнеберге. Что-то происходит, – тихо прогудел Эрвин во время паузы между песнями.

– Я думал, только «Дыру», – возразил господин Леман.

– Почему только «Дыру»?

– Эрвин, несколько часов назад ты говорил, что они закрыли «Дыру». Теперь ты говоришь, что в Шёнеберге закрыли уже два бара.

– Да какая разница. И не оглядывайся так явно, господин Леман.

– Эрвин, комбинация из обращения на «ты» и «господина Лемана» в одной фразе – это самое ужасное, что только можно себе представить.

– Осторожно, – крикнул его лучший друг Карл, – он смотрит в нашу сторону. – Он отвернулся и сделал большой глоток. Совсем незаметно, подумал господин Леман.

– Да он нас уже не видит. Он пьян в стельку, – сказал господин Леман и посочувствовал этому парню, потому что тот всегда пил в одиночестве, а теперь еще и вызвал подозрения. – К тому же мы сидим в тени.

– Вот, в том-то и дело, – витийствовал Эрвин.

– Я не понимаю, – устало сказал господин Леман. Он с большим удовольствием еще поговорил бы со своим лучшим другом Карлом о прекрасной поварихе и о том, что же именно она спрашивала, но не тут-то было.

– Если бы он употреблял наркотики, то не пьянел бы так быстро, – сказал Юрген и сходил еще за пивом.

– Ну, тогда я больше вообще ничего не понимаю, – сказал господин Леман, который хорошо помнил, как он однажды, несколько лет назад, пару раз затянулся косяком после десяти бутылок «Бекса» и какие трудности он потом испытал, пытаясь забраться в ночной автобус.

– И нечего тебе в этом понимать, – сказал его лучший друг Карл и хлопнул его по плечу. – Ты тем и хорош, что ничего не смыслишь в наркотиках, но все равно во все врубаешься, это точно.

– Может быть, попробовать поговорить с ним, – задумчиво произнес Эрвин. – Незаметно. Может быть, удастся что-нибудь разузнать.

– Это стремно, – сказал Карл.

– Да уж, – сказал Эрвин.

– Поручим это дело господину Леману. Он тут самый неприметный, – сказал его лучший друг Карл. – По крайней мере для мужчин. А вот женщины его очень даже замечают, – добавил он, подмигнув, и снова ударил по плечу господина Лемана, которому это уже порядком осточертело.

– Только не сегодня, – сказал Эрвин заговорщицким тоном.

– Да-да, – ответил Карл, – именно сегодня. Именно сегодня господин Леман еще раз отличится.

– Господин Леман все выяснит, – сказал Эрвин Юргену, который принес пиво.

– Да вы с ума сошли!

– Я совершенно не хочу пива, – сказал Эрвин. – Дайте мне вашего поганого бренди, только не ту бормотуху из «Альди»,[12] которую вы обычно разливаете.

– Сейчас принесу, – сказал Юрген. – Только пусть господин Леман сначала все выяснит с тем типом.

– Ничего я не буду выяснять. Вы с ума сошли!

– Господин Леман – герой, – сказал Юрген.

– Нужно взять еще чипсов. Господин Леман голоден. Из-за электролита, – сказал его лучший друг Карл и поднял бутылку. – За господина Лемана, героя дня!

– Одинокий всадник, храбрый боец, Эльдорадо, – сказал Юрген, который считал себя синефилом.

– Из-за электролитов, – сказал Эрвин.

– Каких еще электролитов?

– Надо говорить не из-за электролита, a из-за электролитов.

– Отлично, Эрвин. А еще надо говорить: за господина Лемана, героя из героев!

– За господина Лемана!

Они чокнулись. Господин Леман не спорил, но был настроен скептически. Если таков день героя, то каков же тогда день побежденного?

– Но в любом случае нужно соблюдать осторожность, – сказал Эрвин.

– В каком случае?

– Ну, с расспросами. Это профессионал. Такого вообще не очень-то расспросишь, он просто прикинется дурачком.

– Может быть, он и есть дурачок, – предположил Карл.

– Назовем его Кристальным Райнером, – сказал Юрген, – в память о Толстом Юргене.

– А чем он сейчас занимается? – спросил Карл.

– Он умер.

– Как так?

– Понятия не имею.

– Может быть, от СПИДа, – предположил Карл.

– Не думаю, что он был голубым, – сказал Юрген, – по-моему, он был вообще никаким. Ты можешь себе представить, как Толстый Юрген занимается с кем-нибудь сексом?

– Я сейчас вообще не могу себе представить, как кто-то с кем-то занимается сексом, – сказал Эрвин.

– Тебе нужно улучить подходящий момент, – сказал Юрген господину Леману.

Господин Леман чувствовал себя уже лучше благодаря уютной атмосфере «Свалки» и нескольким бутылкам пива. Он съел еще пару чипсин и почувствовал кураж.

– Сейчас или никогда, – объявил он.

– Нет, сейчас слишком явно, – сказал Эрвин.

– Вы о чем? – спросил Карл.

– Ну, я пошел, – сказал господин Леман, который хотел использовать внезапно снизошедшее на него вдохновение. – Вы все тут параноики.

– Так вот я думаю, что тебе нужно сходить с ней в кино, – сказал Карл.

– В кино?

– Конечно, в кино. Все влюбленные ходят в кино.

– А кто тебе сказал, что я…

– Кино. Это именно то, что надо! Кино. Культурно, темно, все понятно.

– Что еще за кино? – проснулся Юрген.

– Господин Леман должен сходить в кино. Романтическим образом.

– В «Запасном выходе» идет ретроспектива Любича, – сказал Юрген. – «Ниночка», «Быть или не быть» и так далее, вот это было настоящее кино.

– Сейчас не получится, слишком явно, – кричал Эрвин. Господин Леман его игнорировал.

– Да я же ее совсем не знаю, – возразил он. – Я же не могу ее просто так спросить, не хочет ли она пойти в кино.

– Я просто предложил, – защищался его лучший друг Карл. – Счастье – это теплый пистолет.

– Я пошел, – подкрепил господин Леман свое первоначальное намерение.

– Я сам позабочусь об этом, – сказал его лучший друг Карл.

– Только будь осторожнее, – настаивал Эрвин. – И как-нибудь понезаметнее.

– Я бы не отважился, – сказал Юрген.

– Я все устрою насчет кино, – сказал его лучший друг Карл.

– Я просто схожу за пивом для всех, – заранее наметил свою шпионскую легенду господин Леман и встал. Он медленно и незаметно подошел к стойке, ему казалось, что все таращатся на него, и ему вдруг стало неудобно и тесно в новой футболке, которую дал Эрвин. Он сел на высокий табурет у стойки рядом с Кристальным Райнером, которого вообще-то следовало бы назвать Кристальным-Но-Без-Лимона-Райнером, пришла ему в голову глупая мысль, и обратился к Марко: – Дай мне еще три пива, шнапса для Эрвина и чипсы.

Марко сказал что-то про Эрвина и его наклонности, но господин Леман пропустил это мимо ушей. Он попытался поймать взгляд Кристального Райнера, но тот отрешенно глядел на бутылки за стойкой.

– А почему дождь заканчивается, когда появляются пузыри? – попытался завязать разговор господин Леман. Кристальный Райнер не реагировал. Господин Леман осторожно потянул его за рукав. – Слушай, а правда, почему дождь заканчивается, когда появляются пузыри?

Кристальный Райнер посмотрел на него. Марко тем временем поставил напитки на стойку.

– Запиши на Эрвина, – сказал господин Леман, даже не взглянув. Марко сказал что-то про Эрвина и его мыслительные способности, но господину Леману было не до того. Он смотрел в глаза Кристальному Райнеру и не был до конца уверен, замечает ли тот вообще его присутствие. – Кажется, в этом что-то есть.

Кристальный Райнер усмехнулся, и это выглядело как-то ненатурально, как будто он долго раздумывал, прежде чем решил именно так усмехнуться.

– Так всегда говорила моя бабушка.

– Да, бабушки, – ответил господин Леман, – они в таких вещах знают толк.

– Когда на лужах появляются пузыри, значит, дождь скоро кончится, так она всегда говорила. – Кристальный Райнер сухо рассмеялся. – Хотя тут все понятно, – прибавил он.

– Что понятно?

– А ты сам не можешь подумать? – спросил Кристальный Райнер.

– Нет, – ответил господин Леман, который счел такой вопрос несколько нахальным, если принять во внимание состояние Кристального Райнера. Эрвин прав, подумал он, не в плане этих басен про стукачей, а в том, что его действительно не стоит недооценивать.

– Когда долго идет дождь, то образуются лужи, – сказал Кристальный Райнер. И тут господин Леман обратил внимание на то, что у того никогда не заплетается язык, хотя он постоянно содержит в себе огромные количества пшеничного пива, и он поймал себя на совершенно кретинической мысли, что это, наверное, из-за лимона у других заплетается язык. Это моя самая глупая мысль за последние десять лет, подумал господин Леман. Однако его мысль продолжала течь в какие-то дебри: может быть, он тайком выливает свое пиво? Нет, нельзя уподобляться Эрвину, призвал он сам себя к порядку, а то у меня ничего не получится.

– Не может быть пузырей, пока нет луж, – продолжил Кристальный Райнер. – Это же понятно. А если дождь идет уже так долго… – он выдержал театральную паузу и глотнул своего пшеничного пива, пролив немного на себя, – что образовались лужи, значит, скоро он закончится.

– Ну да, – сказал господин Леман. Он ожидал чего-то более необычного. – Но пузыри появляются только тогда, – возразил он, – когда капли очень крупные. Я имею в виду, если дождь только моросит, то могут быть и какие угодно лужи, а пузырей не будет. Может быть, в этом дело. Может быть, именно определенный размер или вес капель приводит к образованию пузырей и является в то же время признаком того, что дождь скоро закончится.

– Понятия не имею, – сказал Кристальный Райнер.

Господин Леман был разочарован. Кристальный Райнер слабоват в теории, подумал он, сначала хамит, а потом увиливает. В конце концов, это он первый начал нести эту чушь про пузыри, подумал господин Леман, и теперь он так просто не отвяжется.

– А кто ты по профессии? – сменил он тему.

– А что?

– Ты, случайно, не из полиции?

Кристальный Райнер не удивился, он только посмотрел мимо господина Лемана в глубину зала.

– Нет, – ответил он спустя некоторое время.

– А чем ты занимаешься?

– Программист. – Кристальный Райнер сделал ударение на каждом слоге, произнося это слово так, будто ему приходилось его вспоминать.

Это правда, сразу же решил для себя господин Леман. Такое никто не станет выдумывать, если нужно что-то скрыть, подумал он. Он не мог представить себе ничего более скучного, унылого, второсортного и бесславного, чем быть программистом.

– Кстати, меня зовут Франк, – сказал он и поднял одну из бутылок, стоявших перед ним на стойке.

– Райнер, – представился Кристальный Райнер и улыбнулся при этом так сердечно и радостно, что господин Леман сам себе показался противным.

Они чокнулись. У Райнера почти ничего не осталось в кружке. Хорошо, что там нет лимона, иначе последний глоток получается очень кислым и потом еще остается вкус во рту, думал господин Леман.

– Хочешь еще пива? – спросил он.

– Не откажусь, – ответил Райнер.

– Еще один «Кристалл», – сказал господин Леман Марко. – Без лимона.

– Точно, – подтвердил Райнер.

– Запиши тоже на Эрвина, – сказал господин Леман Марко. И Кристальному Райнеру: – Ну, меня ждут… – Он неопределенно указал на бутылки и пакеты с чипсами. – Пойду к ребятам.

– Понятно.

– Они меня ждут.

– Все понятно.

– Я пошел.

– Все ясно.

– Ну что? – спросил Эрвин, когда господин Леман вернулся к столу. – О чем вы говорили?

– Да так, – ответил господин Леман и открыл чипсы.

– За господина Лемана! – крикнул Юрген и поднял бутылку.

– За господина Лемана! – закричали все остальные и чокнулись.

– Ну так что? – спросил Юрген. – Вы там битый час разговаривали.

– Кстати, я собирался сказать, что нам нужно отметить, – проговорил Карл.

– Так что он сказал? – спросил Эрвин.

– У меня будет выставка, в Шарлоттенбурге.

– Да что он мог сказать… – отозвался господин Леман и с пригоршней чипсов откинулся на спинку стула.

– В галерее на Кнезебекштрассе.

– Правда? – спросил господин Леман, искренне пораженный.

– Так нужно будет всем вместе сходить туда, – сказал Юрген. – Хотя ехать в Шарлоттенбург, черт…

– Ну так что же? – не отставал Эрвин.

– Да так, про дождь и все такое.

– Про дождь?

– Эрвин, – грозно произнес господин Леман, – это очень странный тип.

– Я же говорил.

– Очень странный тип.

– Ну так что же, говори…

– Просто так и не скажешь, – сказал господин Леман. – Очень странный тип.

– Мне тоже так кажется, – сказал Юрген. – Какой-то он неладный.

– Так он стукач, скажи честно? – спросил Эрвин.

– Ясное дело, – сказал господин Леман, – если он не стукач, то меня зовут… ну не знаю, – сказал он, – например, Франк.

– Я так и знал, – сказал Эрвин, торжествуя, – я так и знал!

– На Кнезебекштрассе, козлы, на Кнезебекштрассе. В ноябре. Скоро будете обращаться ко мне на «вы».

– За господина Лемана! – крикнул Юрген.

– За господина Лемана! – закричали все и с грохотом чокнулись.

8. Звездные войны

Когда господин Леман проснулся, Люк Скайуокер как раз с треском прорвался к Звезде Смерти, чтобы, как припоминал господин Леман – и он рассердился на себя за то, что помнил это, – запустить две торпеды в уязвимое место Звезды Смерти, в какую-то шахту, которая ведет к чему-то вроде генератора. Вон он и летит туда, подумал господин Леман. Когда он заснул, войска империи только что взяли на абордаж звездолет принцессы Леи, и с тех пор много всего произошло. Он посмотрел в ту сторону, где сидели Катрин и Карл, и понаблюдал за Катрин, которая увлеченно глядела на экран и одновременно ела соленый попкорн, и в этот момент он ощутил такую любовь к ней, что совершенно растерялся. Он поерзал в просиженном кресле, чтобы расслабить затекшие мышцы, и задумался над тем, как долго он мог бы так смотреть на нее, пока она не заметит это. И как долго все это вообще будет продолжаться, этот вопрос его тоже занимал, хотя это наверняка надолго, рассудил он, ведь это была «Ночь Звездных войн» в кинотеатре «Миноа», тут показывали все три серии подряд, в этом и заключался романтический вечер, организованный его лучшим другом Карлом, и, если он правильно помнил (и господин Леман рассердился на себя за то, что правильно помнил), битва за Звезду Смерти – это всего лишь конец первого фильма.

Не надо было соглашаться, подумал господин Леман, в таких делах нельзя развязывать Карлу руки. Но ему пришлось пойти на уступки, он был совершенно изможден после четырех недель, в течение которых напрасно надеялся хоть как-нибудь сблизиться с Катрин, прекрасной поварихой из «Базара». Пожалуй, не было средства, которым бы он не воспользовался, и теперь он знал о ней гораздо больше, например то, что ей двадцать семь лет, что она приехала в Берлин, чтобы изучать промышленный дизайн в Академии художеств, и что она собиралась в следующем году представить свои работы и надеялась, что ее примут. Он знал историю жизни ее самой и ее родителей, он знал теперь об Ахиме гораздо больше, чем когда бы то ни было, они много разговаривали и смеялись, а особенно много спорили в той самой чудесной манере, как это умели только они двое, но не происходило ничего, что бы хоть как-то продвинуло дело вперед. Никаких случайных прикосновений, которые не были бы лишь случайными или дружескими, никаких поцелуев при расставании, один из которых мог бы немного затянуться и превратиться во что-то большее, никаких доверительных слов, никаких маленьких тайн и, самое главное, никаких свиданий наедине. Окончательно наступила осень, и теперь не могло быть и речи о том, чтобы под предлогом отдыха, смены обстановки или знакомства с городом непринужденно предложить прогуляться к озеру Ваннзее или Тегелерзее или покататься на лодке по Ландверканалу, а пригласить ее в кино господин Леман так и не сумел. Ему пришлось разъяснять своему лучшему другу Карлу, что «приглашение в кино – это слишком круто, для этого еще рановато». А Карл продолжал навязывать ему свои услуги, предлагал взять дело в свои руки и организовать романтический вечер втроем, чтобы романтика не слишком бросалась в глаза. «Я сделаю это для тебя, – сказал Карл, – ты застрял, всем нам иногда нужна помощь. Невозможно все вытянуть своими силами. А уж эту женщину и подавно», – прибавил он, хлопая господина Лемана по плечу. «Культура, – сказал Карл, – культура и романтика – только это сработает осенью». И отчаявшийся господин Леман в конце концов дал свое согласие. «Я тебе все организую», – пообещал Карл – и организовал, это приходилось признать.

Сначала они побывали на довольно рано начинавшемся концерте новой группы Марко и Клауса, потому что «музыка», как сказал его лучший друг Карл, «открывает сердца». «Надо использовать этот субботний вечер по полной программе, – говорил он, – сначала музыка, потом кино». А мысль пойти на «Долгую ночь Звездных войн» пришла уже в голову Катрин, она сказала Карлу, что уже давно хотела посмотреть все серии «Звездных войн» за один раз, что она принадлежит к поклонникам научной фантастики первой волны, и это восхитило господина Лемана именно потому, что он от нее никак не ожидал ничего подобного. И вот они сидели в зале, а Оби Ван, в общем-то уже мертвый, но никак не желающий пропадать из сюжета, как раз нашептывал Люку Скайуокеру, что пришло время довериться силе. И тогда Люк Скайуокер отбросил прицел и продолжил бой на старинный манер, и господин Леман знал – и ненавидел себя за то, что знал это, – что именно этот способ приведет к успеху. Главное – культура, сказал Карл, остальное само образуется. Карл тоже доверяется силе, подумал господин Леман. Катрин, прекрасная повариха, ела тем временем попкорн с таким аппетитом, будто ела в последний раз; ему в течение вечера все-таки удалось один раз кратко поговорить с ней, правда только о том, какого черта вообще выпускают соленый попкорн, это было для господина Лемана вечной загадкой, о чем он ей и сообщил, но она придерживалась другого мнения, а теперь они смотрели кино.

– Пойду схожу за пивом, – донеслось со стороны Карла, – вам тоже взять?

– Конечно, – крикнул в ответ господин Леман.

– Нельзя ли потише, – послышалось сзади.

Это была чушь, в зале отовсюду доносились вопли, бормотание, шелест, кроме того, пахло гашишем и часто раздавался громкий смех в самые неожиданные моменты.

В зале были даже собаки. Господин Леман как раз заметил одну, напомнившую ему ту самую собаку, которую он несколько недель назад встретил на Лаузицерплац. Ему не удалось рассмотреть как следует, было слишком темно, а собака только однажды быстро пробежала мимо экрана, но у нее была такая же фигура, как и у той, с Лаузицерплац, тело в форме сосиски, с короткими ножками, и в ее движениях господину Леману тоже почудилось что-то знакомое. Господин Леман не знал, что и думать, и снова взглянул на Катрин, которая в этот момент зажигала сигарету, хотя ее рот был набит попкорном. Наплевать на собаку, подумал он, и опять начал сосредоточенно смотреть на прекрасную повариху, пока не почувствовал себя настолько влюбленным, что ему показалось даже слишком.

– Я тоже пойду, мне все равно надо в туалет, – сказал он.

– Ах, как интересно! – снова раздалось сзади. Это был женский голос. Наверное, фанатка «Звездных войн», раздосадованно подумал господин Леман, из тех, которым важно каждое слово в диалогах.

– Заткнись, не мешай фильм смотреть! – резко бросил он в ответ, встал и благодаря обильным взрывам, которыми в этот момент сопровождался окончательный крах Звезды Смерти, нашел дорогу из зала.

Карл уже ждал у лотка рядом с кассой.

– «Бекс» или «Шультхайс»? – спросил он и сам криво рассмеялся такой хорошей шутке. Он был в отличной форме, он просто сочился энергией и от избытка хорошего настроения пританцовывал, отсчитывая монеты. Перед ним лежали три пакета чипсов и стояли три бутылки пива.

– Куда тебе столько чипсов? – кисло спросил господин Леман. – У нее же есть попкорн.

– Причем соленый попкорн, – ответил его лучший друг Карл, подняв указательный палец. – Умную женщину ты себе выбрал, дорогой мой. Она думает об электролитах!

– Я ее не выбирал. Так нельзя сказать.

– Да, точно, их не выбирают. Это как наваждение, ведь любовь – божий дар и все такое, – сказал Карл и протянул ему пиво.

– Я не хочу возвращаться. Какой в этом смысл. И почему мы не пошли на «Бойцовую рыбку», она ведь идет тут рядом.

– Франк, – ответил Карл, – «Бойцовая рыбка» – это же муть.

– Это суперфильм, – защищался господин Леман, – это самый классный фильм.

– Старик, ты его смотрел уже сто раз. Странно, если ты за последние десять лет вообще смотрел хоть какой-нибудь другой фильм. «Ты отличный любовник, Расти Джеймс», – процитировал Карл, – конечно, тебе такое нравится, ты ведь у нас Расти Джеймс с Айзенбанштрассе. Но женщины другие, поверь мне, им такие вещи не очень-то нравятся.

– Да не в этом дело. А зачем был нужен этот бред с концертом Марко и Клауса? Я такого мрачняка никогда в жизни не видел.

– Да у них всегда был мрачняк, – ответил Карл. – Их старая группа была тоже дерьмо. И предыдущая тоже.

– Это не основание. Да весь вечер идиотский, все это…

– Да, иногда жизнь не кажется медом. Но ты этого не понимаешь. Тебе всегда слишком везло с женщинами.

– Это же чушь для подростков, и к тому же мне как-то неудобно, что ты выступаешь в роли сводни.

– Ну, меня тебе нечего стесняться. Ну хорошо, хорошо, – сказал Карл и поднял руки, – я виноват. Это была глупая затея. На, держи пиво. Она просто дура, эта твоя…

– Это еще почему?

– Это же она придумала идти на «Долгую ночь Звездных войн». Такое может придумать только полный дебил. Тем более если по соседству идет «Бойцовая рыбка». Ты ведь у нас истинный киноман. Где-то наверняка идет даже «Джонни-Гитара», вот куда надо было пойти.

– В принципе я ничего против не имею. В смысле против «Звездных войн» как таковых. Это дело вкуса. В этом ведь есть что-то… – господин Леман замешкался в поисках подходящих аргументов, – ну в этом тоже что-то есть.

– Ага! – воскликнул его лучший друг Карл.

Господин Леман понял, что попался.

– Но все равно говно, – прибавил он.

– Что это вы тут делаете? – спросила Катрин, неожиданно оказавшаяся рядом.

– Заболтались, – ответил Карл. – Первый фильм кончился?

– Да, теперь сразу же начинается второй, – сказала она. – Но он мне не очень нравится.

– Почему? – заартачился господин Леман. – На самом деле вторая часть – самая лучшая. Если задуматься… – Больше он ничего сказать не успел, потому что Карл наступил его песне на горло и перебил.

– Господин Леман хочет сказать, – заявил его лучший друг Карл, – что вторая часть – это в любом случае лучший повод завернуть за угол.

– Кстати, а почему ты все время называешь его господином Леманом? – спросила Катрин и с сомнением взглянула на господина Лемана. – Я уже давно хотела спросить.

– Потому что в нем есть… – его лучший друг Карл сделал вид, будто мучительно подбирает нужные слова, – что-то такое господствующее. Он не такой, как все. Его окутывает тайна.

– Какая тайна?

– Ну! – Его лучший друг Карл вздернул плечами. – Если бы я знал. Пошли в «Мозоль».

– В какую еще «Мозоль»? Зачем теперь еще идти в гей-бар? – всполошился господин Леман.

– А что ты имеешь против таких людей? – настороженно спросила Катрин.

Господин Леман мысленно закатил глаза. Таких людей. Она сказала «таких людей», говоря о голубых.

– Кто тебе сказал, что я против голубых? Просто я сказал, что это гей-бар. А мы разве геи? Ты что, гей? – задал он вопрос своему лучшему другу Карлу, несколько агрессивно, как ему самому показалось, но у него уже накипело, и ткнул его указательным пальцем в грудь. – Ты что, гей? Нет. Или я гей? Нет. Или ты гей? – обратился он к Катрин. – Ты что, гей?

– Но послушай…

– Зачем нам, ради всего святого, идти в гей-бар, если мы не геи? Почему бы нам не оставить в покое геев с их барами и не пойти в обычный бар, в том смысле, что зачем идти с женщиной в гей-бар?

– Но послушай!

– Да расслабься, Франк, расслабься ты. В «Мозоли» все нормально. К тому же там сегодня работает Сильвио.

– Ну вот, – сказал господин Леман. У него было нехорошее предчувствие, но против такого аргумента он возразить не смог.

Когда они вошли в «Мозоль», там было довольно тихо. Да, геи тоже уже не те, что раньше, подумал господин Леман. Карл сразу порулил к центральному столику и велел господину Леману и Катрин сесть там. Потом с тремя пакетами чипсов под мышкой он подошел к Сильвио, который стоял за стойкой, беседуя с затянутым в кожу гомиком, и поговорил с ним. У господина Лемана было нехорошее предчувствие.

– И что, они здесь все голубые? – спросила Катрин.

– Да.

– На вид вполне симпатичные.

Господину Леману это напомнило беседу с мамой, и он попытался направить разговор в другое русло.

– А где именно ты жила в Бремене? – спросил он.

– Ох! – ответила она и прикурила сигарету. – В Хастедте.

– А где именно?

– На Херцбергерштрассе. Вместе с подругой.

– Ясно, – сказал господин Леман. – И как там?

– Да как там может быть? – без энтузиазма ответила она, но тут уже вернулся Карл и поставил на стол три бутылки пива.

– Сильвио не очень-то счастлив нас видеть, – сказал он довольным тоном и взял сигарету из пачки Катрин. – А его шеф тем более. И они не хотят, чтобы мы ели наши чипсы.

– А кто его шеф?

– Вон та клава в кожаных штанах, с которой он тусуется, – сказал Карл. – Они намекнули, что нам было бы лучше выпить по пиву и пойти с женщиной в другое место. Они даже не взяли денег за пиво. Я им за это подарил чипсы.

– Да, – сказал господин Леман, – если Сильвио так говорит, нужно отнестись к этому серьезно.

– Да ни фига, – сказал Карл, – сам-то он не против. Это все из-за его поганого босса. Сильвио здесь недавно работает, и ему нужны деньги.

– Это потому, что я женщина, да? – растерянно сказала Катрин. – Это же просто хамство.

– Конечно, – ответил господин Леман, – но, с другой стороны, это ведь гей-бар, верно? Я хочу сказать, в этом заключается смысл гей-бара, что геи в нем в своем кругу, так сказать.

– Но они же не могут нас выгнать только потому, что я женщина.

– Успокойся ты, – сказал Карл и допил свое пиво. – Никто здесь никого не выгонит. Смотрите, кто пришел!

Господин Леман обернулся ко входу и увидел Кристального Райнера, который вошел в дверь, узнал его и радостно поднял руку.

– Как, и он тоже голубой? – удивленно произнес господин Леман.

– Я его знаю, – сказала Катрин, – я его уже где-то видела.

– Да, это голубой полицейский агент, – сказал Карл и засмеялся.

Кристальный Райнер подошел к стойке и заказал пшеничное. Потом случилось то, чего так опасался господин Леман. Кристальный Райнер подошел к ним.

– Привет! – сказал он господину Леману, причем таким неуверенным голосом, что господину Леману опять стало его немного жаль.

– Привет, – ответил он и неохотно прибавил: – Садись к нам.

– О, спасибо. Кстати, меня зовут Райнер, – сказал он всем.

– Понятно, – ответил Карл. – Ты часто тут бываешь?

– Нет, а что?

– Просто так, – сказал Карл и загадочно улыбнулся. – Нам нужен человек, который сходит за пивом. Я дам денег, но идти должен кто-то другой.

– Я схожу, – сказал Райнер. – Нет проблем. – Он встал и пошел к стойке. Свое пшеничное пиво он прихватил с собой.

– Откуда же я его знаю? – сказала Катрин, когда он покинул границы слышимости.

– Он ходит по всем кабакам, – ответил Карл. – И везде пьет пшеничное пиво «Кристалл».

– Без лимона, – уныло прибавил господин Леман. Весь вечер был сплошным кошмаром.

– Посмотри-ка на господина Лемана, – сказал его лучший друг Карл Катрин. – Его нужно срочно взбодрить.

– А что случилось? – озабоченно спросила она.

– Не знаю. Что случилось, господин Леман? Ботинки жмут?

Господин Леман назвал первую попавшуюся проблему, которая пришла на ум.

– Мои родители скоро приезжают в Берлин, – сказал он. – На автобусе. По путевке. На выходные. Будут жить в гостинице на Кудамм.[13]

– Это жестко, – сказал Карл. – И когда ты об этом узнал?

– Уже не помню, несколько недель назад.

– И ты все это время мучился один и ничего не сказал?

– Что вы такое говорите, неужели ты не рад? – сказала Катрин.

– Нужно будет встретиться с ними на Кудамм, и они хотят, чтобы я показал им Берлин, – сказал господин Леман.

– Вот черт! – сказал Карл. – И когда это будет?

– И еще они хотят посмотреть ресторан, в котором я работаю.

– Ресторан? – спросил Карл и засмеялся.

– Я как-то сказал им, что работаю менеджером в ресторане.

– Но это же неправда, – сказала Катрин, – разве нет?

– Это как посмотреть, – сказал его лучший друг Карл и опять засмеялся. – В «Обвале» всегда есть супербутерброды от Верены, и количество майонеза на них зависит от господина Лемана.

– Очень смешно.

– Я не знаю, просто так взять и наврать родителям… – Катрин неодобрительно покачала головой.

– Это делает их счастливыми, – сказал господин Леман. – Если им сказать, что я работаю в кабаке, они будут несчастны, а если сказать, что я работаю в ресторане, причем менеджером, тогда они счастливы. Это им подходит. Менеджер – это хорошо звучит, это удобнее на тот случай, если, например, соседи спросят.

– Конечно, менеджер – это лучше, – сказала Катрин.

– Я, – сказал Карл, – работаю менеджером. – Он так смеялся, что закашлялся.

– Менеджер вовсе не лучше, – сказал господин Леман и постучал его по спине. – Менеджер – это дерьмо.

– Ну-ну! – весело сказал Карл. – Ты, конечно, прав, но стоит ли сейчас так говорить? Не нужно кусать кормящую руку.

– Это неверное сравнение, – сказал господин Леман, но тут ему вспомнилось, что та собака с Лаузицерплац поступила примерно таким же образом, кусая полицейских. Но он никогда ничего не рассказывал об этом Карлу. По какой-то причине, неясной даже ему самому, он никому об этом не рассказывал, даже Карлу. – Не понимаю, о чем ты?

– Не прикидывайся дурачком. Я же знаю, зачем ты это нам рассказываешь. Просто ты хочешь, чтобы я в этот день работал в «Базаре», а ты пришел туда со своими родителями, вы бы съели что-нибудь вкусненькое и я рассказал бы им, какой ты отличный руководитель. Логично. Когда это будет?

– В конце октября.

– В конце октября! Да, ты все-таки мастер сгущать краски, господин Леман. Это же еще через месяц. Ты же всегда жил сегодняшним днем, carpe diem[14] и так далее, что же с тобой случилось? А куда пропал Кристальный Райнер с пивом? О чем он там треплется с Сильвио и этим педиком? Они что, договариваются насчет групповухи?

Они посмотрели в сторону стойки. Кристальный Райнер углубился в дискуссию с Сильвио и его шефом, пока Сильвио наливал ему пшеничное «Кристалл». Три нормальных пива уже стояли на стойке.

– Что-то Сильвио плох стал, как долго наливает одну жалкую кружку «Кристалла», – сказал Карл. – А какого хрена Кристальный Райнер опять берет пиво, он же только что уже купил одно.

Тут Кристальный Райнер наконец вернулся, но в сопровождении Сильвио. У господина Лемана было нехорошее предчувствие. Кристальный Райнер сел, расставил пиво и как-то самоустранился.

– Послушайте, ребята, – сказал Сильвио и смущенно замолчал. Все уставились на него. – В общем, я ничего такого не хочу сказать, – продолжил он наконец, – но Детлеф, мой шеф…

– Его зовут Детлеф? – громогласно перебил его Карл. – Эту клаву и правда зовут Детлеф? Это потрясающе!

– Прекрати, – смущенно попросил Сильвио, – заткнись, пожалуйста, Карл. Итак, он говорит, что после этого пива вам лучше действительно уйти. Вы можете взять пиво с собой, если захотите уйти пораньше. В общем-то, вам лучше именно так и сделать. Он говорит, что это гей-бар и ему не нужен здесь уголок для натуралов.

– Извини, Сильвио, – сказал господин Леман, – мы сейчас уйдем.

– Мы уйдем, когда захотим, – сказал Карл. – Мы тебе не какие-нибудь лохи. Я знаю закон о содержании ресторанов и кафе. Там не предусмотрено специальных прав для гомосексуалистов. Я же не прогоню твоего Детлефа из «Базара».

– Мы сейчас пойдем, – сказал господин Леман.

– Мы пойдем, когда захотим.

– Никогда бы не подумала, – сказала Катрин, – что это такая проблема.

– А тут никто и не думает, – крикнул Карл на весь зал. – Этот кожаный зайчик наверняка уже несколько лет ни о чем не думал, кроме следующей сладкой задницы.

– Карл, – в отчаянии сказал Сильвио, – заткнись немедленно!

Но было уже слишком поздно.

«Кожаный зайчик» за стойкой поднялся и подошел к ним. Он был минимум такого же роста, как и Карл, но гораздо крупнее. Его живот, подобно огромному балкону, свисал над ремнем узких черных кожаных брюк.

– Так, народ, хватит, – сказал Детлеф. – Бутылки в руки, и все на выход. Кружка останется здесь. И прихватите с собой свою жирную телку.

Господин Леман разозлился. Всерьез разозлился. Рассердился на весь мир, на подстерегающие всюду подвохи, на все это дерьмо, о котором постоянно нужно помнить и быть настороже, на свои собственные предчувствия, на свою собственную деликатность, разозлился на Люка Скайуокера, на Кристального Райнера, на Карла, который и заварил всю кашу, особенно сильно разозлился на Детлефа, который оскорбил Катрин, женщину, которую он любил. Он почувствовал, как в нем, подобно тошноте, поднимается волна холодной ярости, он сознавал, что сейчас ему лучше ничего не говорить, что это создаст больше проблем, чем разрешит, но он должен был что-то сделать, надо было как-то облегчить душу, он должен был поставить Детлефа на место.

– Отвали, мудак, или я накапаю на тебя в инспекцию по контролю за общепитом! – выдавил он, его дыхание участилось, пульс неистовствовал. Это полный бред, подумал он, но ничего не поделаешь.

Детлеф рассмеялся и посмотрел на него сверху вниз, как на то, что собачка наложила перед дверью.

– А это кто тут у нас? Самый главный контролер? И что за контролер, интересно? Наверное, контролер слизистых влагалищ?

Это добром не кончится, это добром не кончится, думал господин Леман. Он встал и со всей силы ударил Детлефа по носу. Детлеф даже не покачнулся, он будто не заметил удара и совершенно спокойно протянул свою лапу к лицу господина Лемана. Это добром не кончится, подумал господин Леман. Он поймал руку Детлефа, схватил за палец и вцепился в него зубами. И в момент укуса он даже ощутил удовольствие, он почувствовал, как работают мышцы его челюсти, и он кусал все сильнее и сильнее, крупная мясистая рука дергалась у него перед лицом, крутилась в разные стороны, а сила человека, которого называли Детлефом, швыряла его самого в разные стороны, и ему показалось, что у него на зубах захрустело. Я уже дошел до кости, уныло подумал господин Леман, не замечая, какая суматоха поднялась вокруг него. Люди повскакивали со своих мест, опрокидывались стулья, Детлеф кричал как резаный; Карл, Катрин, Сильвио и другие бросились разнимать их, все это превратилось в бушующий клубок с господином Леманом и Детлефом в центре, но ему, вгрызающемуся господину Леману, все было безразлично, он был один со своими зубами, своей челюстью и вкусом крови во рту, который ему никогда не удалось бы забыть. – Отпусти, отпусти, – кричал Карл ему в ухо, – с него хватит, отпусти!

Потом он отпустил, и все внезапно закончилось. Они были на улице, можно было расслабить кулаки, крик Детлефа затих где-то вдали, а господин Леман и его друзья вприпрыжку неслись по Ораниенштрассе в сторону Адальбертштрассе, он слышал, как им что-то кричали вслед, какой-то человек погнался за ними, но Карл зашвырнул его в парадную, затем они завернули за угол, и тогда все смогли перевести дух, в то время как он не переставая отплевывался, чтобы избавиться от металлического привкуса крови Детлефа.

– Неплохо, неплохо, – услышал он голос Карла.

Он поднял глаза и увидел их всех, собравшихся в свете окон закусочной «Дёнер»:[15] Карла, Сильвио, Катрин, которая всхлипывала, и Кристального Райнера, который ее утешал, что господину Леману совсем не понравилось.

– Да, ну и дела, – сказал Сильвио и приобнял его за плечо. – А ты молодец! – неожиданно прибавил он, и господин Леман был очень благодарен ему за это.

– Всем нужно выпить шнапсу, так дальше продолжаться не может! – воскликнул его лучший друг Карл, которого все произошедшее не особенно потрясло. Напротив, он был бодр, у него даже был план. – Скорее! Главное не задумываться. Спокойствие, только спокойствие. Я придумал! Все за мной.

Они двинулись за ним. Движение пошло всем на пользу. Они шагали очень быстро и при этом тяжело дышали, то ли от напряжения, то ли от волнения. Ходьба, думал господин Леман, чтобы отвлечься, отличается от бега тем, что хотя бы одна нога всегда касается земли, при ходьбе никогда не бывает, чтобы обе ноги одновременно находились в воздухе, как при беге, думал он, это главное отличие, скорость тут ни при чем, думал он, в то время как его лучший друг Карл тащил всех за собой. Все спешили вслед за ним, сначала вниз по Адальбертштрассе через арку Нового Кройцбергского Центра, потом через Скалицерштрассе и далее прямо по Адмиралштрассе через черный, мерцающий в ночи Ландверканал, потом вдоль по Гриммштрассе, где по приказу Карла они завернули налево, в «Савой» – заведение, по мнению господина Лемана, тупое, абсолютно абсурдное и потому типичное для Кройцберга-61;[16] в «Савое» он не бывал уже несколько лет, это заведение ему всегда не нравилось хотя бы потому, что там имелся бильярдный стол, этого господин Леман терпеть не мог, плюс ковер на полу, что было, по мнению господина Лемана, роковой ошибкой. Но Карлу виднее, подумал господин Леман, Карл все держит под контролем, подумал он и показался сам себе кем-то вроде беглеца, мы ведь практически сбежали в Кройцберг-61, мы изгнанники, и вот теперь еще и «Савой», думал он, в этот момент он уже сидел за столом, а его лучший друг Карл разговаривал с женщиной за стойкой, с которой, судя по всему, был хорошо знаком. Все вспотели и тяжело дышали, Катрин перестала плакать, а Кристальный Райнер перестал ее утешать, или что он там имел в виду, а это, подумал господин Леман, это уже кое-что.

– Пейте! – сказал Карл и поставил рюмки со шнапсом на стол. – По счету три все разом.

Они опрокинули рюмки.

– Боже мой, – сказал Карл, – я становлюсь староват для такой групповой динамики.

– Извини, – сказал господин Леман Сильвио, – мне очень жаль, Сильвио. Я не хотел.

– Все нормально, – сказал Сильвио, который был слегка бледен. – Он заслужил. Это полный ублюдок!

Господин Леман посмотрел на Сильвио и понял, насколько сильно того взволновало все произошедшее, и в этот момент он очень любил его. Им никогда не доводилось тесно общаться, иногда они работали вместе, хотя обычно Сильвио работал в «Обвале» в одну смену со Штефаном, больше их ничего не связывало, но все равно, подумал господин Леман, он настоящий товарищ, он не продаст, и он смелый.

– Мне правда очень жаль, – повторил он, потому что больше ему ничего не приходило в голову. – Нам надо было просто пойти в другое место.

– Это я во всем виноват, – громогласно встрял Карл, – я полный козел.

Никто с ним не спорил.

– Ну хорошо, – сказал Карл и поднял руки. – Кто хочет пнуть меня под зад? – Он соскочил со стула, развернулся, нагнулся и выставил в их сторону свою могучую задницу. – Давайте! Сейчас или никогда!

Со всех постепенно спало напряжение. И с Катрин тоже. Господин Леман посмотрел на нее, и она ответила на его взгляд, при этом выражение ее лица было каким-то странным.

– Ты сумасшедший, – сказала она тихо. Внезапно он ощутил на своем бедре ее руку, но рука тут же исчезла.

– За будущее господина Лемана можно не волноваться, – сказал Карл. Затем он крикнул в сторону стойки: – Бутылку шампанского! Скорее!

Барменша с хлопком открыла шампанское и принесла заранее приготовленный поднос с пятью бокалами.

– Я сам все сделаю, – сказал ей Карл.

Она поставила поднос на стол и любовно погладила Карла по голове, прежде чем уйти.

– Одно мне теперь ясно, – повторил он, разливая шампанское, – за господина Лемана можно не волноваться.

– Почему? – спросил Кристальный Райнер, которому, по мнению господина Лемана, следовало бы здесь помалкивать.

Карлу вопрос тоже не понравился. Отвечая, он смотрел на Кристального Райнера, как на остывшую сосиску на картонной тарелочке.

– У господина Лемана теперь есть патент на новый вид боевых искусств, дурачок. Сначала он изобрел «кройцбергский винт», а теперь и контрприем. Это просто фантастика! – Карл расставил бокалы. – Будем надеяться, что у этого мудака нет СПИДа или еще какой-нибудь гадости.

Повисла напряженная тишина. Господин Леман тоже испугался.

– Нет у него никакого СПИДа, – сказал Сильвио. – Он недавно проверялся.

– Почему ты так уверен? – спросил Карл, господину Леману показалось, что это было уже чересчур.

Но Сильвио спокойно продолжил:

– У него недавно был гепатит Б. То есть поначалу было непонятно, вот он и запарился с анализами. Он говорит, что это спасло ему жизнь.

Карл поднял бокал.

– Ну тогда, – сказал он, – за гепатит Б. Даже от него есть какая-то польза!

С этим все согласились. Но господин Леман все равно чувствовал себя подавленным. Конечно, романтические вечера разные бывают, но кусать за палец голубого бармена – это уже никуда не годится. Хуже просто не бывает, подумал он и посмотрел на Катрин, которая ответила на его взгляд и улыбнулась. Он снова почувствовал ее руку у себя на колене. Странная она какая-то, подумал он. Очень странная.

– А теперь тебе нужно взбодриться, Франк! – продолжал греметь Карл. – Вечер только начинается. Потом пойдем все вместе в «Орбиту», сейчас еще слишком рано. Там будет музыка в стиле «бум-бум», как выражается господин Леман, и минеральная вода за пять марок. – Он засмеялся. – Но культура не имеет цены. – Потом он обратился к Сильвио: – Я поговорю с Эрвином, он добавит тебе пару смен, вот и все. У него ведь люди постоянно увольняются. – Он погладил Сильвио по голове. Карл все держал под контролем.

– Я проголодалась, – сказала Катрин и взглянула при этом на господина Лемана. – Довольно сильно. Странно, так поздно…

– Я тоже, – поспешно ответил господин Леман. – Я знаю тут один магазин, там еще открыто, на набережной.

– Вот и отлично, – снова подал голос Карл. – Тогда вы сходите поешьте. А Райнер… – он с размаху хлопнул Райнера по спине, – и Сильвио останутся здесь, а потом пойдем все вместе в «Орбиту», а пока выпьем еще шампанского и кружечку пшеничного, а, Райнер? – И он еще раз так хлопнул Кристального Райнера, что тот покачнулся.

– Вообще-то я тоже хочу есть, – сказал Кристальный Райнер.

– Нет уж, – прогрохотал Карл. – Оставайся-ка лучше здесь. Тут есть вкусные крокеты и прочая пакость. – Он закатил глаза. – Оставайся лучше здесь. Если совсем плохо станет, возьмешь еще одно пшеничное. Это ведь жидкий хлеб.

– Это точно, – сказал Сильвио.

Они еще немного посидели вместе, и Катрин все это время как бы невзначай держала свою руку на ноге господина Лемана. Потом они наконец-то вышли на улицу, там она взяла его под руку и висла на нем всю дорогу, пока они шли по набережной. При этом она смотрела на него, и он тоже смотрел на нее, она улыбалась ему, и он улыбался в ответ, и все было прекрасно. Мы идем не в ногу, а в точности наоборот, подумал господин Леман, когда она шагает правой ногой, я шагаю левой, поэтому мы идем так ровно, если бы мы шли в ногу, то мы бы раскачивались, а так она делает шаг левой ногой, когда я шагаю правой, и наоборот, и мы идем устойчиво. Карл либо гений, подумал господин Леман, либо идиот с хорошей интуицией. Хотя, может быть, подумал он с благодарностью, и то и другое.

9. Сигарета

Господин Леман лежал рядом с ней и курил сигарету. Вообще-то он не курил, от сигарет у него кружилась голова, но сейчас это было не важно, голова у него и без того кружилась, к тому же она тоже курила, вот и он курил, так у него были хотя бы заняты руки. Так они не шарили непрерывно по ее обнаженному телу, именно этим они занялись бы сейчас, просто для того, чтобы убедиться, что он действительно лежит голый рядом с ней, данный факт казался ему совершенно невероятным. Сигарета пришлась как раз кстати, и голова у него закружилась еще сильнее, чем до нее, но это было приятное головокружение, оно отвлекло его от смешанного чувства счастья и страха, которым он был охвачен.

Он нагнулся над ней и стряхнул пепел своей сигареты в пепельницу, стоявшую у нее между грудями. Она прищурилась, выдохнула дым ему в лицо и улыбнулась:

– Ты всегда добиваешься того, чего хочешь?

– Нет, а что?

– Не знаю, мне кажется, ты такой человек, который всегда добивается того, чего хочет.

– Ну, я не так уж много и хочу.

– Не так уж много? – Она поставила пепельницу рядом с собой на пол и повернулась к нему. – Не так уж много? А это что, по-твоему, немного? И не говори мне, что ты этого не хотел!

Господин Леман посмотрел на нее и промолчал. Есть вопросы, подумал он, на которые лучше не отвечать. Особенно если толком не знаешь, что за ними стоит.

– Ты этого хотел, – задорно сказала она и стукнула его кулаком в грудь. – Это был твой план с самого начала.

– Ну да, – осторожно ответил господин Леман, – хотя план – неподходящее слово, это звучит как-то слишком расчетливо…

– По-моему, они все тебя недооценивают.

– Знаешь, я люблю тебя, вот и все. – Уф-ф, я сказал это, подумал господин Леман, провел ладонью по ее лбу и немного расправил спутанные волосы.

– Они думают, что в тебе нет ничего особенного, – продолжила она. – В этом твоя загадка.

– Что?

– А то, что они все тебя недооценивают.

– Во мне нечего недооценивать. Я такой, какой есть.

– Да, но какой же ты? Хотела бы я это знать.

– Ты не подашь мне пепельницу?

Она передала ему пепельницу, и он погасил сигарету.

– Не хочу тебя разочаровывать, – осторожно сказал он, – но я действительно именно такой, каким ты меня видишь.

– Ты что же, никогда не хотел заняться чем-нибудь другим? Мне кажется, ты мог бы стать кем угодно!

– Что значит стать? Если ты хочешь кем-то стать, значит, на данный момент ты никто. А я так не считаю.

– А ты это всерьез сказал?

– Что?

– Что ты меня любишь.

– Конечно. Я это не говорю где попало и кому попало.

– Надеюсь, что так, – улыбнулась она и снова стукнула его.

Они немного поборолись, потом начали целоваться, и она легла на него сверху. Ему стало трудно дышать, но это было не важно.

– Я не уверена, что люблю тебя, – сказала она. – То есть, – сразу поправилась она, – наверное, я люблю тебя, но я в тебя не влюблена, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Не понимаю.

– Ну, я люблю тебя, это точно. Но я в данный момент не влюблена, это нечто другое.

– Это вовсе не другое. Если ты кого-то любишь, то ты влюблен.

– Вовсе нет. – Она выпрямилась и серьезно посмотрела на него сверху вниз. Ее волосы щекотали ему глаза. – Когда любишь кого-то, то это в общем и целом. А если ты влюблен, то это необходимо тебе в данный момент, вынь да положь.

– Ну-ну, – сказал господин Леман. – То есть, по-твоему, это как хроническая болезнь и резкий припадок, так?

Она коротко рассмеялась:

– Ну вроде того.

– Первое – как хронический бронхит, а второе – как воспаление легких, так?

– Как-то у тебя неромантично получается. – Она склонилась и поставила ему засос. – Вот так, – сказала она, – теперь ты заклеймен.

– Ты всегда так делаешь?

– Да.

– Это, конечно, очень романтично, – сказал господин Леман.

Они потискались еще некоторое время, потом она слезла с него и надела халат.

– Хочешь есть? – спросила она. – Я ужасно проголодалась. Сейчас приготовлю что-нибудь.

Она исчезла на кухне. Господин Леман сел и огляделся. Телевизор, который она включила сразу, как они пришли, все еще работал. Слава богу, они вовремя отключили звук, господин Леман с трудом мог сконцентрироваться на сексе, если при этом ему приходилось слушать диалоги из сериала про врачей.

Комната ему очень понравилась. Она была примерно таких же размеров, как и его большая комната, да и вся квартира, насколько он успел разглядеть, имела почти такую же планировку, но в остальном их квартиры разнились как день и ночь. У Катрин все было идеально. Обстановка тщательно подобрана, на потолке даже висела люстра, стояли вазы с цветами, имелась настоящая кровать, и все было очень чисто и аккуратно, мебели было мало, но все предметы подходили друг к другу, а книги были аккуратно расставлены на настоящей книжной полке. У нее все в жизни под контролем, подумал господин Леман, и это очаровало его, хотя в то же время и несколько обескуражило. Каждый раз, когда он пытался представить себе совместную жизнь с ней, ему казалось, что ее жизнь имеет или хотя бы стремится иметь смысл и цель, это нормальная жизнь, полная нормальных вещей, а когда он думал о своей собственной жизни, то в ней все эти вещи напрочь отсутствовали, а уж в чем заключались смысл и цель – об этом он не имел ни малейшего представления. Ситуацию особенно усугубляло то, что это было ему абсолютно безразлично.

Он кое-как оделся и подошел к книжной полке, чтобы проинспектировать ее книги. И он увидел там именно то, что ожидал: книги о дизайне и дизайнерах, книги по искусству, каталоги выставок, несколько романов и сборников немецких и американских авторов, которых читали все, кто хоть что-то читал, и все они настолько хорошо подходили друг к другу, что это даже обеспокоило господина Лемана. Из кухни до него донесся запах жареной картошки. Наверное, она не выбрасывает оставшуюся вареную картошку, чтобы потом ее пожарить, подумал господин Леман, и это понравилось ему, потому что он и сам всегда так делал, когда готовил что-нибудь картофельное, хотя это случалось крайне редко, потому что он редко готовил и еще реже что-нибудь картофельное, а если это и случалось, то потом оставшаяся картошка несколько дней плесневела в холодильнике, выбрасывалась и он решал, что больше не будет ее хранить. Он взял с полки пару больших книг по искусству и наткнулся при этом на несколько зачитанных пестрых книжонок с золотым шрифтом на обложках. Это были любовные романы. «Брюс Аткинсон – успешный человек, высокий, крепко сложенный и в самом расцвете сил, – прочитал господин Леман на обороте одной из них. – У него есть все, о чем можно мечтать: прекрасная работа, шикарная вилла в Санта-Монике и яхта на побережье Палм-Бич. Никто не догадывается, что, после того как два года назад у него умерла жена, его посещают мрачные мысли о самоубийстве. И тут в его жизни появляется Сандра, молодая, жизнерадостная женщина, которая тоже скрывает страшную тайну…» Господин Леман услышал ее шаги и быстро поставил книги на место. Он чувствовал большое облегчение.

– Ты как хочешь есть, в постели или на кухне? – спросила Катрин. Она держала в каждой руке по тарелке.

– В постели, – ответил господин Леман. – В такое время я предпочитаю постель.

Она засмеялась:

– Да, уже поздно. Тебе когда вставать на работу?

– Вообще-то никогда, – сказал господин Леман. – Я ведь работаю по вечерам.

– Мне нужно с утра в «Базар». Но ты можешь оставаться здесь.

– Ага, – ответил господин Леман, несколько удивленный.

Она вручила ему тарелку, и они начали есть в постели. Она приготовила что-то вроде крестьянского завтрака, это было здорово. Когда он спросил про кетчуп, она даже не оскорбилась, а послала его на кухню. «Принеси турецкий, – сказала она, – он самый вкусный, по-настоящему острый».

После еды Катрин поставила будильник и потом еще некоторое время лежала в его объятиях, закинув на него ногу. Комнату освещал только мигающий свет телевизора. Господин Леман уже задремал, когда вдруг заметил, что она плачет.

– Эй, что случилось? – нежно спросил он.

– Ты отличный парень, Франк, – произнесла она, всхлипывая. – Правда. И главное, суперлюбовник, правда. Но… – Она шмыгнула носом и села.

– Что «но»?

– Не знаю, но у нас ничего не получится. По-моему, ты ждешь слишком многого, мне так кажется.

– Честно говоря, я даже еды не ждал. С этой точки зрения…

– Может быть, нам стоит попытаться, – сказала она. – Но получится ли у нас?

– Получится, – сказал господин Леман. – Почему же не получится?

– Потому что ты совсем другой. И потому что ты не охраняешь вареную картошку.

– Ты хотела сказать – не сохраняешь?

– Нет, не охраняешь. И к тому же становится все теплее и ребенок плохо учится.

– Это не страшно, – сказал господин Леман. – Будет оставаться после уроков. Все остаются.

– Кроме тебя! – закричала она и начала бить его. – Кроме тебя. И меня тоже.

– Ах черт! – сказал господин Леман и проснулся. По телевизору шли новости про какие-то демонстрации, а рядом с ним на спине лежала Катрин и тихо похрапывала.

Вот и хорошо, подумал господин Леман и снова заснул.

10. Кудамм

Когда несколько недель спустя господин Леман добрался до Виттенбергплац, где, по его представлениям, начиналась Кудамм, хотя она там и называлась еще Тауенциенштрассе, он был в дурном расположении духа. Господин Леман направлялся к своим родителям, которые ожидали его в отеле на Кудамм. У него было легкое похмелье, он не выспался, но это было не страшно, это обычные проблемы, страшнее было то, что он ушел от спящей Катрин, об этом он очень жалел, он виделся с ней не так часто, как ему того хотелось бы, и еще реже ему дозволялось у нее переночевать, поэтому он был бы не против провести с ней и утро. «Жалко, – ответила она, когда он сообщил, что должен рано утром идти встречаться с родителями на Кудамм, – а то мы могли бы утром что-нибудь придумать», – но сказала она это без искреннего сожаления, что сильно огорчило господина Лемана, который об этом действительно очень сожалел. По дороге между станциями «Гёрлитцер-Банхоф» и «Виттенбергплац» он собирался спокойно подумать о том, что же ему, ради всего святого, еще нужно было предпринять, чтобы они с Катрин стали наконец настоящей парой, а не просто любовниками без особых обязательств, кем они в общем-то являлись уже несколько недель; для господина Лемана это было едва ли не хуже, чем если бы между ними вообще ничего не было, – кто же захочет голодать рядом с полным холодильником, думал он по дороге между станциями «Гёрлитцер-Банхоф» и «Виттенбергплац». Но этот образ он сразу отбросил, это неромантично, подумал он, нельзя это так интерпретировать, а затем ему пришлось сконцентрироваться совсем на другом.

Потому что и в остальном все пошло вкривь и вкось. Например, он не успел купить билет на метро, так как поезд подошел как раз в тот момент, когда он вошел на станцию, в результате господин Леман был вынужден ехать зайцем, а он этого страшно не любил, потому что ему не везло в таких делах, ему уже пришлось однажды заплатить штраф за безбилетный проезд. Но он все равно не мог не сесть на этот подошедший поезд, поскольку ему никак нельзя было опаздывать, не из-за того, что родители обиделись бы, а они, конечно, обиделись бы, а просто потому, что он никогда не опаздывал. Он терпеть не мог опаздывать, это было еще хуже, чем ездить зайцем, и гораздо хуже, чем когда опаздывали другие, на это он как раз не обращал внимания, главное, чтобы он сам пришел вовремя, как всегда. Поэтому он не мог не сесть на подошедший поезд, хотя было еще довольно рано, вернее даже, слишком рано, ведь он пришел на станцию около десяти, а с родителями договорился на одиннадцать, у него было еще полно времени, чтобы добраться до Кудамм на метро, даже по этой убогой первой линии, которую он всегда считал невыносимо медленной и заполненной исключительно психопатами и шизоидами, которые сегодня, как раз по дороге на Кудамм и тем более с учетом похмелья, особенно действовали ему на нервы. Вдобавок он ужасно нервничал из-за того, что у него не было билета; однажды он поклялся, что больше никогда, никогда не допустит, чтобы его унижали контролеры, неприятные мужики в дурацкой униформе, время от времени они перекрывали все выходы со станции или протискивались через набитые битком, еле-еле ползущие вагоны, чтобы проверить билеты; он откупился бы от этого ужасного общественного транспорта и пользовался бы такси, если бы не чурался еще сильнее таксистов, которые читают «BZ»,[17] бесконечно болтают и ужасно ориентируются на местности.

Добравшись наконец до Виттенбергплац, то есть, по его представлениям, уже до Кудамм, он постарался поскорее выбраться из подземной толчеи на свет божий, пусть даже это был всего лишь свет Виттенбергплац, где возле «KDW»[18] начинался весь этот кошмар: вдали грозно возвышались нелепый «Европа-Центр» и еще более ужасная Гедехтнискирхе, потом обувные магазины под названиями «Ляйзер», «Штиллер» или вроде того, здесь начиналась эта улица-катастрофа, по которой можно было проехать на автобусе по специальному билету всего за одну марку, что он и собрался сделать, чтобы проделать остаток пути легально. Он перешел улицу и встал на остановке, там было довольно тесно, все было заполнено людьми той особой категории, которых по субботам что-то влечет на Кудамм, за что господин Леман просто решительно отказывался их понимать.

Сразу же подошел автобус, в нем было довольно много народу, и господина Лемана уже страшила перспектива поездки в переполненном автобусе, но до этого дело так и не дошло, потому что, как раз когда он собирался войти, водитель устало, но величаво взмахнул рукой и закрыл дверь. Господин Леман посмотрел на ближайшие уличные часы и установил, что было двадцать минут одиннадцатого. Время еще есть, подумал он и решил подождать следующего автобуса. Ему был нужен угол Кудамм и Шлютерштрассе, не так уж далеко, подумал он, в случае чего можно дойти пешком, и эта мысль очень его успокоила. К счастью, он точно знал, куда идти, потому что точно определил месторасположение отеля с помощью «Желтых страниц» и карты города, кроме того, он на всякий случай позвонил в отель, мало ли что, подумал он тогда, Кудамм настолько же длинная, насколько глупая. Тут подошел следующий автобус, ему даже удалось войти в него, но водитель отказался продавать ему билет.

– Готовьте мелочь, – сказал водитель. – Я не обязан давать сдачу с двадцати марок.

– Это хорошие деньги, – сказал господин Леман. – Это двадцать марок Германского Федерального банка.

– Я не обязан давать вам сдачу.

– Где это написано?

– В Правилах перевозки пассажиров. Так что давайте мелочь или выходите.

– В Правилах перевозки пассажиров говорится также, что если у вас нет сдачи, то вы должны выписать мне квитанцию на остальную сумму, которую я смогу получить в транспортном управлении, – сказал господин Леман, который однажды на станции метро «Мёккернбрюке» во время острого приступа скуки изучил Правила перевозки пассажиров города Берлина.

– На это у меня нет времени, – сказал водитель. – Давайте мелочь или выходите.

– Вы же нарушаете свои собственные правила, – сказал господин Леман.

Водитель заглушил двигатель и сложил руки на груди:

– У меня много времени. Если вы сейчас же не выйдете, я вызову полицию.

– Вы же только что говорили, что у вас нет времени. Как же так?

– Выходите, или я вызову полицию!

Начали поступать первые жалобы из глубины автобуса: «Да выкинь ты этого придурка» и «Мы не можем ждать целый день».

Все бесполезно, подумал господин Леман. Против глупости не попрешь. Кроме того, он вовремя вспомнил, что у него уже были неприятности с общественным транспортом, так что вряд ли было разумно упорствовать в данном вопросе, в котором он де-юре был просто безупречен.

– Сказать вам, кто вы такой? – крикнул он водителю, выйдя из автобуса.

– Нет, – ответил тот, закрыл дверь и уехал.

– Ты полный мудак! – успел крикнуть господин Леман в шипящую дверь, но толку от этого было мало.

Этого и следовало ожидать. Господин Леман еще не добрался до самой Кудамм, он был всего лишь на Виттенбергплац, а кошмар уже начался. Он подумал было, не разменять ли где-нибудь деньги или, может быть, поехать на метро до Уландштрассе, но сразу выбросил эти мысли из головы. Он решил, что с общественным транспортом сегодня связываться просто опасно. Было двадцать пять минут одиннадцатого. Если я сейчас резво пойду пешком, подумал он, то еще могу успеть. Хорошо, что я так рано вышел из дому, подумал господин Леман и отправился в путь. Вообще-то, направляясь на встречу с родителями, он надеялся, что сможет по дороге расслабиться. Раз уж он все равно подъедет к отелю слишком рано, он рассчитывал где-нибудь поблизости выпить кофе, а уж потом вальяжно и спокойно ровно в одиннадцать объявиться в ресторане отеля, где его уже с нетерпением будут ожидать родители, – заранее приходить он тоже не любил, он всегда точно знал, когда следует сбавить темп.

Но он также знал, когда следует прибавить газу, и вот сейчас он несся по улице Тауенциен. Это было нелегко, в принципе здесь было невозможно передвигаться быстрее сограждан, которые, как показалось господину Леману, все собрались здесь, чтобы действовать ему на нервы, мешаясь под ногами. Он вспотел, он бормотал проклятия, лавируя между прохожими, увертываясь от ползающих повсюду групп туристов, которые, галдя, глазели по сторонам и так и норовили стройной шеренгой перекрыть весь тротуар; он протискивался между пенсионерками в шубах и сталкивался с необъятными стаями подростков, которые внезапно останавливались или меняли направление как раз в тот момент, когда он пытался их обогнать. Подростков было много, и господин Леман заметил, несмотря на спешку, что на всех на них были какие-то спортивные костюмы с надписью на спине «Берлин-1989. Германский гимнастический фестиваль», и данное обстоятельство его не очень-то приободрило. Если они занимаются гимнастикой так же, как ходят, подумал он злобно, тогда спокойной ночи, Германский гимнастический фестиваль, тогда плачевна участь германской гимнастики, подумал он, они же все попадают со своих брусьев, разве такие лунатики смогут перепрыгнуть через козла, они же все сидят на таблетках, на допинге, а толку-то, ползают еле-еле, подумал господин Леман. Когда он добрался до Брайтшайдплац, где бурлил уже настоящий рой «из туристов и нацистских вдов», как пробормотал себе под нос господин Леман, плюс наркоманы, у которых там был самый разгар сезона, его нервы были уже на пределе.

Так дело не пойдет, решил господин Леман, хватит. Надо сесть на автобус, подумал он, а не то недолго и убийцей стать. Он нашел киоск, купил сигарет и выкурил одну. Так у него появились мелкие деньги, к тому же, куря сигарету, что у него получалось уже гораздо непринужденнее, чем месяц назад, когда он у Катрин начал курить, он мог спокойно подумать о Катрин и о том, как с ней было хорошо, несмотря ни на что, или могло бы быть хорошо когда-нибудь. Уходя, он поцеловал ее, и она во сне довольно хрюкнула. И это воспоминание придало ему сил. Сейчас не помешала бы чашка кофе, подумал он, но нигде поблизости не предвиделось реальной возможности быстро выпить кофе. Когда он раздавил ботинком окурок, было уже без двадцати пяти одиннадцать, и он подошел к автобусной остановке. На этот раз посадка прошла гладко и ему выдали билет.

– Билет действителен только до площади Аденауэра, – не преминул крикнуть ему вслед водитель-зануда.

– Хорошо, хорошо! – раздраженно ответил господин Леман, но не поддался на провокацию, хотя он с удовольствием добавил бы, что это обман потребителей, ибо Кудамм продолжается и за площадью Аденауэра, и с какой стати тогда эта фигня называется «Кудамм-билет», или как ее там, – он мог бы сказать это, но в тот момент ему было уже на все наплевать.

Внизу автобус был битком набит, и господин Леман поднялся на второй этаж, где ему пришлось пройти, согнувшись, между сиденьями в поисках свободного места, которого, впрочем, не оказалось, к тому же ему сразу поплохело из-за качки, потому что автобус уже поехал. Господин Леман знал, что стоять на втором этаже запрещено, и поэтому прошел к задней лестнице, ведущей вниз, но на ней уже стояли люди. Господину Леману пришлось в скрюченной позе ждать, пока автобус не остановился у Йоахимсталерштрассе, тогда он смог наконец спуститься вниз и был при этом вынесен выходящей толпой наружу. Он подождал, пока все выйдут, и снова сел в автобус.

– Эй, вы, там, вход через переднюю дверь, – раздался голос из динамика.

Господин Леман не верил своим ушам.

– Значит, будем стоять, – раздалось из динамика, – посадка через переднюю дверь.

Господин Леман, которому уже все было безразлично, вышел, прошел к передней двери и снова вошел. Когда он показал при входе водителю свой «Кудамм-билет», тот отрицательно помотал головой.

– Это билет на одну поездку, – сказал он.

– Да я только что купил его у вас.

– Ничего не знаю.

– Я вышел, только чтобы выпустить людей. Я уже был в автобусе, то есть этот билет я только что у вас же и купил.

– Это каждый может сказать. Одна марка. Все, с меня хватит, злобно подумал господин Леман. Надо сменить струны, подумал он, надо кончать со всем этим, а не то я свихнусь, все, tabula rasa, шутки в сторону. Он улыбнулся водителю и положил билет на кассу:

– Вот вам, добрый человек.

– Это что еще?

– Знаете, – любезно ответил господин Леман, – мне ваш чудесный билет больше без надобности. Не могли бы вы его сами утилизировать? Ведь так можно заработать еще одну марку, верно?

– Одну марку, – кивнул водитель.

– Вот вам две, добрый человек, – сказал господин Леман и положил на старый билет монету в две марки. – Возьмите это и ни в чем себе не отказывайте. О нет, что вы, – поднял он руку, – ваши изделия мне больше не нужны, огромное вам спасибо за ваш труд.

И с этими словами господин Леман вышел из автобуса. Затем он обернулся и помахал водителю рукой.

– Эти две марки вы честно заслужили, – крикнул он сердечно. – Вы просто великий стратег. А теперь езжайте, вы же не можете ждать целый день.

Водитель смотрел на деньги, на господина Лемана и пытался подобрать слова. Это понравилось господину Леману. Он махнул рукой, будто отгонял автобус.

– Кыш, кыш! – крикнул он и прибавил, вспомнив службу в бундесвере: – Ноги в руки – и вперед! – Потом отвернулся от автобуса и от водителя и в хорошем настроении пошел дальше пешком.

Еще не все было потеряно, но время уже поджимало. Часы напротив показывали без двадцати одиннадцать. Господин Леман перешел Йоахимсталерштрассе, изо всех сил стараясь не испортить себе настроение видом кафе «Кранцлер», которое в его глазах было воплощением всего, что делало Кудамм такой невыносимой, и бодро зашагал по краю тротуара, где лежали собачьи какашки и поэтому было мало пешеходов, мимо отелей, автомагазинов, сосисочных, кафе для нацистских вдов, сувенирных лотков, комиссионных лавок и наперсточников, вперед к своей цели. Победа над водителем автобуса привела его в состояние эйфории, и, кроме того, он надеялся, несмотря ни на что, вовремя или даже с запасом в несколько минут подойти к отелю, где его ждали родители. Не такой уж плохой день, подумал он радостно и воспользовался оставшимся временем, чтобы снова в позитивном ключе подумать о Катрин и попытаться вспомнить, как она выглядит без одежды. И тут он увидел собаку. Это случилось между Кнезебекштрассе и Бляйбтройштрассе, дверь одного из ювелирных магазинов открылась – и собака с визгом выкатилась на тротуар. Было похоже на то, что кто-то ее пнул, господин Леман этого не видел, задняя часть зверюги забавно перекувырнулась, когда она приземлилась в гуще нацистских вдов, развлекавшихся перед витриной. Едва очухавшись, собака сразу посмотрела в глаза господину Леману. Почему именно я, подумал господин Леман и остановился, за что? Собака, а это совершенно определенно была именно та самая собака с Лаузицерплац, двинула свое жирное тело по направлению к господину Леману. Господин Леман уже приготовился звать на помощь, может быть, поблизости есть полицейские, подумал он, они же постоянно кружат здесь из-за всех этих наперсточников, но собака, подойдя к нему, села и уставилась на него.

– Только не начинай, – сказал господин Леман, – только не начинай опять.

Но собака не рычала. Она мирно смотрела на господина Лемана, склонив голову набок, что любой другой собаке придало бы милый и доверчивый вид.

– Ну что, неважные тут места? – спросил господин Леман.

Собака наклонила голову в другую сторону и что-то пропищала.

– Да уж, – сказал господин Леман, – но мне в общем-то пора. Тороплюсь я.

Господин Леман начал медленно удаляться, и собака никак не отреагировала. Пройдя несколько метров, господин Леман обернулся. Собака сидела на прежнем месте и глядела ему вслед.

– Извини, – крикнул господин Леман. – Дела. – Он взглянул на ближайшие уличные часы, было уже без восьми одиннадцать, но он был уверен, что еще может успеть.

11. Отель

– Сынок, ты же весь вспотел. И это в такую погоду. Не хватало еще, чтобы ты простудился.

– Пришлось идти пешком, – ответил господин Леман и упал в кресло, – автобус не пришел.

– И ты так спешил? От тебя даже пахнет.

Родители были не в ресторане, что было, в общем-то, понятно, они же только этим утром выехали из Бремена и могли позавтракать дома, они сидели в фойе отеля на плетеных стульях с пестрыми подушками, в пальто, отец даже в шляпе, и выглядели такими потерянными, будто беженцы, которые не знают, будет ли еще поезд на Запад. Господин Леман уже давно с ними не виделся, ему пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, когда это было, прошлое Рождество он пропустил, кажется, это был шестидесятилетний юбилей отца, то есть полтора года назад.

– Ну как, хорошо доехали?

– В общем-то да, – с улыбкой ответил отец. Господин Леман заметил, что отец совсем поседел. Но это ему шло. Кроме того, он явно сбросил несколько лишних килограммов. Однако вид у него был усталый. – Хотя как сказать. Мы с полчетвертого на ногах.

– Так долго ехали, – сказала мама. – Пока они всех собрали, сначала в Фаре, а потом пришлось объехать весь Бремен, а мы ведь живем прямо возле автобана.

– Какая разница, – сказал отец, – на автобан можно выехать и в Фаре, и в Хемелингене, и в Зебальдсбрюке, и даже в Арстене.

– Представляешь, даже в Арстене садились люди, – сказала мама, – мы даже проехали через Земляничный мост. А потом эти гэдээровские полицейские, просто кошмар, как долго все это тянулось. И вообще, по какому праву они…

– Может быть, сходить за кофе? – предложил господин Леман. – Хотите кофе?

Они кивнули.

– Мне с молоком, – сказал отец.

Господин Леман прошел к стойке администратора. Раньше они бы ни за что не согласились, подумал он. Ни за что в жизни. Они теряют форму, подумал он и спросил женщину-администратора:

– Здесь можно заказать кофе?

Женщина ответила отрицательно, но сказала, что может заказать кофе в соседнем кафе. Господин Леман, которому она сразу понравилась, потому что этот ответ и еще что-то в ней так не вписывалось в Кудамм, заказал три кофе и вернулся к родителям.

– Но от тебя и правда ужасно пахнет, – сказала мама, когда он сел.

– Какая неприятность, – ответил господин Леман, который утром не принял душ и надел ту же одежду, что была на нем накануне в «Обвале», – это, наверное, из-за пота. К тому же я с работы. И по дороге все пошло наперекосяк. А почему, – сменил он тему, – вы сидите тут, в фойе, да еще в одежде? Почему вы не в номере?

– Да что там делать, – сказал отец и разочарованно махнул рукой. – Номер не самый лучший.

– Ну и что, – сказала мама, – зато недорого. Вся путевка, на автобусе туда и обратно плюс ночевка, стоит всего сто марок, немыслимо! И еще автобусная экскурсия.

– Экскурсия начинается в двенадцать, – прибавил отец с легкой улыбкой. – И нам обязательно нужно присутствовать.

– Только не начинай все сначала, – сказала мама. – Это же очень удобно. Раз уж мы сюда приехали, то нужно посмотреть город.

– Автобусная экскурсия? – спросил господин Леман.

– Я же тебе говорю, – сказала мама, – все включено. Трехчасовая экскурсия.

– Так, значит, вы сейчас сразу уедете, – сказал господин Леман, не очень пока понимая, что он должен испытывать, облегчение или возмущение.

– Я думала, что ты поедешь с нами, – сказала мама. – Это же очень интересно.

– Ну да, – ответил господин Леман, у которого от одной только мысли пробежал мороз по коже. – Знаете, автобусная экскурсия – это…

– Он же все это и так видел, – перебил его отец. – Он ведь уже давно тут живет. Я бы тоже не поехал на экскурсию по Бремену.

– Да почему же, это ведь так интересно.

– Ну, не знаю, – сказал господин Леман, запаниковавший от мысли, что ему придется разъезжать по городу в двухэтажном автобусе и осматривать Чекпойнт-Чарли и тому подобные достопримечательности, – это же скорее для туристов, для приезжих.

– Да отстань ты от него, – сказал отец, – ему это ни к чему.

– Но нам же нужно побыть вместе, – упрямо сказала мать господина Лемана.

Господин Леман посмотрел на нее, и ему стало грустно, как это всегда случалось, когда он встречался с родителями. Она хотела бы, чтобы все было как раньше, подумал он.

– Мы же сегодня ужинаем вместе, – сказал он, – я специально зарезервировал столик для нас. Заодно посмотрите на заведение, в котором я работаю.

– Сегодня вечером? – спросила мама растерянно. – Но мы же идем в варьете.

– Как в варьете? – Господин Леман оторопел.

– Да перестань ты задавать глупые вопросы, – сказала мама. – Но ты не сможешь с нами пойти. Это только для группы. Там у них ограниченное число мест.

– Погоди, – сказал господин Леман, который теперь не был уверен, что правильно оценил душевное состояние своей матери. – Мы же говорили по телефону. Вы же хотели непременно посмотреть, где я работаю. Вы же хотели вместе поужинать. Так в чем же дело?

– Он прав, Марта, – сказал отец, – я же тебе говорил. Мы ведь договаривались.

– На сегодняшний вечер?

– Конечно, завтра вечером мы уже уезжаем.

– Я совсем забыла.

– Он даже заказал столик, так что придется идти, – сказал отец решительно. – Как вообще жизнь, Франк?

– Все нормально, – ответил господин Леман.

– Мы можем, конечно, и поужинать, так даже лучше, тогда варьете отпадает, – сказала мама.

– Как дела на работе?

– Просто я думала, раз уж это там в программе…

Отец снова разочарованно махнул рукой, этот его жест был незнаком господину Леману.

– Теперь все по-другому, ты бы там ничего и не узнал. Многие ушли.

В фирме, в которой его отец работал уже сорок лет, господин Леман учился на экспедитора и теперь понимающе кивнул:

– Теперь все сильно изменилось, да?

Его отец, единственный из них сидевший на широком двухместном стуле, положил руки на спинку и тоже кивнул:

– Они только что предложили мне отправиться на пенсию на два года раньше.

– И что? Ты согласился?

– Нет. – Отец бросил взгляд на жену. – Я же не дурак.

– Тогда он весь день будет у меня под боком, – сказала мать господина Лемана. – К этому еще нужно привыкнуть.

– Скоро я буду работать только двадцать пять часов в неделю. Посмотрим…

– Ну да, – сказал господин Леман, для которого это всё были новости с другой планеты, – это же лучше, чем сорок часов.

В этот момент в двери отеля вошел официант в полном обмундировании. В руках у него был большой серебряный поднос, он вопросительно посмотрел в сторону администратора, она пальцем указала на господина Лемана, и официант подошел к ним.

– Три кофэ, – манерно сказал он, – это для вас?

– Да-да, – обрадовался господин Леман.

Вот это класс, подумал он и быстро схватил счет, пока официант размещал свой поднос на низком столике. Он не хотел, чтобы мама заметила, какие тут заламывают цены.

– Та-ак, – протянул официант, расставляя кофе, три чайничка из чистого серебра, как сразу заметил господин Леман, потом дорогие – или по крайней мере производящие такое впечатление – фарфоровые чашки, потом серебряные ложки, сахарницу со щипцами и кувшинчик со сливками.

Возможно, Кудамм не так уж и плоха, подумал господин Леман, они тут тоже кое-что умеют. Они хотя бы не приносят молоко в пластиковых коробочках, хотя бы здесь, мысленно поправил он себя, потому что у него имелся и другой опыт, ведь это было тоже на Кудамм, в те времена, когда он встречался с кинематографически ориентированной подругой, его тогда вполне серьезно спросили, желает ли он капуччино со сливками или с молоком.

– Какая красота! – восхитилась мама.

Официант был очень симпатичный, ухоженный и загорелый, он приветливо улыбался, и господин Леман дал ему порядочно на чай. Его родители тем временем лили сливки в кофе и бросали в чашки кубики сахара. Господин Леман пил черный кофе.

– Франк! – воскликнула мама. – С каких это пор ты куришь?

– Я редко курю, – ответил господин Леман, – только когда пью кофе.

– Так, значит, вечером мы ужинаем вместе. Так даже лучше, – сказал отец. – Кому нужно это дурацкое варьете.

– Там программа с трансвеститами, – сказала мама, – такого больше нигде не увидишь.

– С какими еще трансвеститами? – спросил господин Леман. – Я думал, там будет Харальд Юнке.

– Харальд Юнке? – Мама казалась сбитой с толку. – Какое он имеет отношение к трансвеститам?

Отец рассмеялся.

– Ты же говорила мне по телефону, что вы идете на Харальда Юнке.

– А, ну да, нет, там что-то с трансвеститами, – сказала мама.

– Кстати, я должен передать тебе большой привет, – сказал отец. – От госпожи Брандт.

– А кто такая госпожа Брандт?

– Ах да, раньше ее звали фройляйн Дорман, она тебя еще с тех пор знает, помнишь, из бухгалтерии.

– О! – ответил господин Леман, который помнил фройляйн Дорман в первую очередь потому, что она в свое время лишила его девственности. – Неужели она еще работает у вас?

– Да. Она вышла замуж. Но детей нет.

Господин Леман недоверчиво взглянул на отца. У того на губах опять промелькнула та же легкая улыбка. Он загадочный человек, подумал господин Леман, возможно, я его всегда недооценивал, и в этой мысли было что-то утешительное.

– Какой вкусный кофе, – сказала мама. – И наш мальчик сам заплатил, – обратилась она к мужу. – Вот до чего дошло.

– Спасибо, Франк, – сказал отец. – Очень мило с твоей стороны.

– Да, правда, – подтвердила мама.

Господину Леману это было неприятно. Он не хотел, чтобы у родителей возникло чувство, что они должны благодарить его. Это было как-то неправильно.

– А у тебя сейчас есть девушка?

– Марта, перестань, – сказал отец и обратился к господину Леману: – Она мне все уши прожужжала, всю дорогу от Хельмштедта досюда: «А у Франка есть девушка? А если есть, то познакомит ли он нас?»

– А что в этом такого? Он же у нас не голубой.

– Об этом никто и не говорил.

– Это разве я придумала?

– Я ничего такого не говорил. Ты же первая начала.

– А что, уж и спросить нельзя?

– Нельзя, это неприлично.

– Перестаньте спорить, – сказал господин Леман, который заметил, что в фойе собралось уже много народу, все люди примерно того же возраста, что и его родители. Из этого он сделал вывод, что приближался полдень и с ним начало автобусной экскурсии. – Послушайте, – перехватил он инициативу, – а дальше-то что? То есть на экскурсию я, пожалуй, не поеду, раз уж мы сегодня вместе ужинаем. Это ведь все-таки мое заведение, по крайней мере я там менеджер, – боже мой, подумал он, как напыщенно это звучит, они должны считать меня полным придурком, – к тому же мы так договаривались.

– Ну да, – сказала мама.

Отец кивнул.

– А перед этим я хочу немного поспать, – сказал он. – Эта экскурсия меня доконает. Только езды в автобусе мне сейчас и не хватало.

– Столик заказан на восемь часов.

– Так поздно, – сказала мама, – кто ж ест на ночь глядя.

– Прекрати, – сказал отец, – мы что, дома раньше ужинаем?

– Конечно раньше, всегда перед вечерними новостями.

– Да, но мы же в Берлине.

– Это правда.

Господин Леман вздохнул:

– Я запишу вам адрес. – Он пошел к стойке администратора и попросил бумагу и ручку.

Женщина за стойкой улыбнулась ему так, что у него побежали мурашки по коже. Не все так плохо на Кудамм, подумал он, возвращаясь к родителям. Стоит просто завернуть куда-нибудь, избегая при этом кафешек для нацистских вдов.

– Вот адрес, – сказал он, оказавшись снова рядом с родителями и вручив им листок, – это в Кройцберге.

– Боже мой, – сказала мама, – а если там начнутся эти побоища?…

– Прекрати, – сказал отец, – это было давно.

– Ну и что, все может снова начаться, – мудро заметила мама.

– Конечно, может, – грозно произнес господин Леман, – но дело в том, что Кройцберг по размеру больше, чем Хемелинген, Нойе-Фар, Зебальдсбрюк и Арстен, вместе взятые.

– Ах вот оно что!

– В общем, вы просто скажете таксисту адрес, и все будет в порядке.

В фойе было уже полно народу, и господину Леману стало неприятно от ощущения, что остальные экскурсанты за ними наблюдают. Их удивляет, что у кого-то есть знакомые в тех местах, куда они едут на автобусе, подумал он. Теперь мои родители для них эксперты по Берлину. С сыном-уродом. Но и с кофе, подумал он.

– Ты так много куришь.

– Да пусть курит.

– Такси вы везде сможете поймать.

– Мы уж справимся, – сказал отец. – Не в первый раз приходится на такси ездить.

Они помолчали. Господин Леман заметил, что родители забеспокоились. Приближалось время начала экскурсии. Отец посмотрел на часы.

– Который час? – спросил господин Леман.

– Без двадцати, – ответил отец.

– Вы уж простите, что я с вами не поеду, – сказал господин Леман, – но мне нет смысла.

– Да ладно, я бы тоже не поехал, – ответил отец.

– Надо же город посмотреть, – как-то беспомощно сказала мама. – Как же без этого.

– Вот и посмотрим, – сказал отец. – Вот увидишь, – сказал он, хлопнув жену по колену, – потом мы будем больше знать о Берлине, чем Франк и его брат.

– Кстати, как у него дела?

– Ах, Манфред… – сказала мама. – Не знаю, счастлив ли он там в Нью-Йорке…

– Вроде бы он собирается приехать на Рождество.

– А ты приедешь к нам на Рождество? Тем более если брат приедет?

– Конечно, – ответил господин Леман.

– Кажется, пора, – сказал отец.

Люди вокруг перестали таращиться на них и толкались у выхода. Родители встали. Господин Леман тоже встал.

– Значит, в восемь? – сказал господин Леман. – Я рассчитываю на вас.

– Да-да, все верно, – сказал отец.

Мама взяла господина Лемана за руку.

– Мы же еще как следует не поздоровались, – сказала она и обняла его. – И вот уже снова расстаемся.

– Мы же увидимся вечером, – сказал господин Леман.

– Ну конечно, – сказал отец и хлопнул его по плечу.

Господин Леман пропустил вперед родителей и их туристических сотоварищей, прежде чем сам вышел на улицу, бросив долгий взгляд на женщину-администратора, которая посмотрела на него в ответ и еще раз улыбнулась на прощание. Когда он проходил мимо автобуса, мама, сидевшая у окна на втором этаже, постучала по стеклу и помахала ему рукой.

Господин Леман тоже ей помахал, и внезапно ему стало грустно оттого, что он не поехал с ними. Хотя ему вовсе не хотелось осматривать Чекпойнт-Чарли, Бранденбургские ворота со Стеной, или что там было запланировано. Но тем не менее ему стало как-то грустно. Я теряю форму, подумал он и закурил сигарету, прежде чем перейти через улицу к автобусной остановке.

12. Званый ужин

Когда господин Леман ровно в восемь часов вошел в «Базар», его родители были уже там. Они сидели за хорошим столиком, равноудаленным от кухни, туалета и входа, и увлеченно разговаривали с его лучшим другом Карлом, который, казалось, специально принарядился по такому случаю: на нем был весьма поношенный, даже ему великоватый черный костюм, которого господин Леман раньше никогда не видел, белая рубашка и даже бабочка. Карл выглядел как-то гротескно, он был похож на огромного пингвина, вынутого из стиральной машины. Господину Леману сразу захотелось развернуться и убежать.

– А вот и он, – сказала мама, когда он подошел к столу.

– Привет, босс, – сказал его лучший друг Карл и протянул руку.

– Прекрати кривляться, – поморщился господин Леман и сел.

– Мы уже гадали, куда ты запропастился, – сказала мама.

– Сейчас ровно восемь, – сказал господин Леман. – Вы пришли слишком рано.

– Такси доехало так быстро.

– Ну как экскурсия?

– Утомительно, – ответил отец.

– И знаешь, эта Стена… – сказала мама и озабоченно покачала головой.

– Вот меню, босс, – вмешался Карл и протянул ему меню. У родителей меню уже было. Затем Карл зажег свечу. Это была единственная свеча во всем заведении.

Господин Леман заметил, что у Карла были грязные ногти, и он задумался, заметил ли он это только потому, что исполнял роль менеджера, или его лучший друг действительно несколько сдал.

– Не надо говорить мне «босс», – сказал господин Леман. – Кстати, это мои родители, а это Карл Шмидт.

– Мы все уже знаем, – ответила мама. – Мы уже познакомились.

– Вот и хорошо, – сказал господин Леман и посмотрел в меню. – Что вы будете пить?

– А мы все уже заказали, – сказала мама. – Господин Шмидт порекомендовал нам кое-что.

Господин Леман вопросительно посмотрел на своего лучшего друга Карла, который стоял прямо за ним, его фигура отбрасывала гигантскую тень. Карл ухмыльнулся:

– Я плохого не посоветую, босс.

– А что ты хорошего посоветовал? – Господина Лемана все это начало раздражать. Он ничего не имел против юмора и шуток, но только тонких шуток, а не таких тупых.

– Красное. – Карл оголтело подмигивал правым глазом. – Из последних запасов. Восемьдесят пятого года.

– А, восемьдесят пятого… – сказал господин Леман. – И принеси еще минеральной воды для всех. Вы уже решили, что будете есть? – спросил он родителей.

– Нет, – недовольно ответил отец. – Куда ты торопишься?

– Я пока пойду декантировать вино, – сказал Карл и ушел.

– Очень симпатичный молодой человек, – сказала мама. – А что ты нам посоветуешь из еды?

– Свинина очень вкусная.

– Свинина, – протянула мама. – Свинину я и сама могу поджарить. А нет ничего поинтереснее?

– Наш ресторан знаменит своей свининой, – строго ответил господин Леман. – Люди со всего города приезжают, чтобы поесть здесь свинины. Некоторые даже по утрам. Нигде больше нет такой вкусной жареной свинины.

– Да, но ведь свинина… – Мама рассмеялась. – Тогда они могут и ко мне приезжать.

– Свинина здесь номер один «а». А если не хочешь, то возьми рыбу. – Господин Леман пошел в атаку. – Вот! – Он перегнулся через стол и ткнул пальцем в рыбный раздел меню. – Форель, налим, дорадо – все по полной программе. Или, – прибавил он ожесточенно, – возьми что-нибудь вегетарианское, мама.

– Я, пожалуй, возьму свинину, – сказал отец.

– Я тоже, – сказал господин Леман.

– Тогда и я тоже, – сказала мама. – Пожалуй. В вегетарианских блюдах я вообще не разбираюсь.

– Может быть, жаркое из отрубей с соусом карри? – предложил господин Леман.

– Нет-нет, раз уж ты говоришь, что свинина…

– Так, – объявился Карл. Он нагнулся над господином Леманом, коснувшись пиджаком его щеки, и поставил на стол бутылку вина. – Это просто напиток богов.

– Бокалы, воду, – сказал господин Леман.

– Будет сделано, босс, – ответил его лучший друг Карл и исчез.

– Вообще-то декантируют по-другому, – вставил отец, изучая бутылку. – И это вино вовсе не восемьдесят пятого года.

Господину Леману захотелось спросить отца, с каких это пор он разбирается в вине, но он смог сдержаться. Карл вернулся с бокалами и минеральной водой.

– А свинина у вас вкусная? – спросила мама господина Лемана Карла.

– Не то слово! – ответил Карл. – Это просто песня, все так говорят.

– А она с корочкой?

– Минуточку, – сказал Карл и снова исчез.

Господин Леман увидел, как он пошел на кухню, и почуял недоброе. И Карл действительно вернулся с Катрин.

– Как же он не знает, с корочкой она или без, – бурчала мама. – Такие вещи надо знать.

Катрин подошла к их столу.

– Чем могу помочь? – спросила она всех сразу.

– А свинина с корочкой? – спросила мама господина Лемана.

– Разумеется с корочкой.

– Почему – разумеется? Я вот, например, всегда делаю без корочки. Это слишком хлопотно.

– Факт наличия корочки, – с улыбкой ответила Катрин, – обычно переоценивается.

– Кстати, это Катрин Вармерс, – сказал господин Леман, – она наш повар, а это мои родители.

– Ваш сын прекрасно разбирается в жареной свинине, – сказала Катрин с убийственно серьезной миной.

– Да вы присаживайтесь, – сказала мама и пододвинула стул от соседнего столика.

Мои родители отлично вписались бы в Кройцберг, подумал господин Леман. Раньше ему такое и в голову не приходило.

– Но у меня мало времени. – Катрин села рядом с мамой господина Лемана и убрала с лица прядь волос.

– Так вот, я никогда не готовлю с корочкой, – затянула мама ту же песню.

– Я бы тоже не стала, – ответила Катрин.

Господин Леман, который уже перестал понимать, до какой степени неловко он должен себя при этом чувствовать, решил расслабиться и разлил вино по бокалам.

– Налей и мне немножко, – сказала Катрин. Карл, который околачивался рядом и подслушивал, тут же подскочил с четвертым бокалом.

– А вам можно так долго отсутствовать на кухне? – спросила мама.

– Раз уж сам босс здесь, – встрял Карл.

Господин Леман стремительно опорожнил свой бокал и налил еще. Без алкоголя тут было решительно не справиться.

– Так что вы говорите?

– Если я делаю без корочки, то половина посетителей начинают ворчать, что хотят с корочкой, – сказала Катрин и взглянула при этом на господина Лемана. – Вы просто не можете себе представить, какие тут бывают привередливые посетители.

– Бедняжка моя, – сказала мама и погладила ее руку, – могу себе представить. Наверное, непросто готовить для людей, которых совсем не знаешь.

– А любители свинины – хуже всех, – сказала Катрин.

– Ох, не надо было мне вас спрашивать.

– Нет-нет, с вами все в порядке.

– Могу я принять заказ? – снова проявился Карл.

– Зачем тебе принимать заказ? – агрессивно спросил господин Леман. – Что ты будешь с ним делать? Отнесешь на кухню? Там разве кто-то есть?

– Во всем должен быть порядок. Это ведь твой высший принцип, босс.

– Да, он нас постоянно муштрует, – подтвердила Катрин.

– Я возьму свинину, – сказала мама.

– Я тоже, – сказал отец господина Лемана.

– Три свинины, – сказал господин Леман. – С переоцененной корочкой.

– Я обычно добавляю немного чеснока, – сказала мама.

– Я тоже. И это гораздо важнее, – ответила Катрин.

Господин Леман поднял бокал и посмотрел на отца. Они чокнулись. Тем временем женщина, которую он любил, и женщина, являющаяся его матерью, углубились в разговор о чесноке и о том, с чем его едят.

– Здесь всегда так малолюдно? – осведомился отец.

– Нет, все начинается позднее, – ответил господин Леман. – В девять здесь не протолкнуться.

– Но тогда уже не все заказывают еду, – сказал отец.

– Да, – согласился господин Леман, который в этот момент заметил, что у стойки расположился Кристальный Райнер. – Даже если они и едят, деньги мы зарабатываем на выпивке.

– Это логично, – ответил отец. – Да, – прибавил он, – пьют всегда и везде. В этом смысле ты тут хорошо устроился.

– Ну, мне пора возвращаться на кухню, – сказала Катрин и встала.

– Очень мило, что вы посидели с нами, – сказала мама господина Лемана.

– Ваш сын, – повторила Катрин, – просто отличный специалист. Во всем. – И ушла.

– Что она имела в виду? – спросила мама господина Лемана.

– Понятия не имею, – ответил господин Леман. – Иногда мне хочется их всех уволить.

– Но ресторан… – сказала мама и наклонилась, чтобы получше оглядеть зал. – Это же больше похоже на бар. Многие ничего не едят.

– Нельзя же заставить их есть, – сказал господин Леман, быстро выпитое вино сделало его язвительным. – К тому же в алкоголе много калорий.

– Так, дорогие мои. – Его лучший друг Карл был снова рядом и поставил на стол плетенку с хлебом и горшочек с топленым салом. – Вот вам пока пожевать. И намазывайте сало как следует, подумайте об электролитах.

– Он действительно очень симпатичный молодой человек, – сказала мама господина Лемана, глядя вслед Карлу. – Но немного странный. С ним все в порядке?

– Трудно сказать. Как вам понравилась экскурсия?

– Это ужасно. – Мама сразу же вплотную занялась хлебом. – Как ты можешь здесь жить, с этой чудовищной Стеной вокруг, это же ужасно. Я бы не смогла.

– Для нас это не так страшно. Мы же можем выезжать.

– Но ведь все равно чувствуешь себя взаперти. Она же везде, это же настоящее кольцо.

– Чепуха! – Господину Леману совершенно не хотелось обсуждать эту чушь. Всегда один и тот же разговор, когда люди приезжают в Берлин. – Если в Бремене какая-то улица заканчивается и там стоит стена, ты же не чувствуешь себя взаперти.

– Но это совсем другое.

– Да. Но это проблема не для нас, а для тех, кто живет на Востоке. Ведь смысл этой Стены не в том, чтобы нас не выпускать, а в том, чтобы они не могли попасть внутрь. Хотя для них это было бы, конечно, не внутрь, а наружу.

– Да, – сказала мама. – Они же все хотят уехать оттуда, теперь это всем понятно.

– Там сейчас такое творится, – сказал отец. – Там у них все разваливается.

– Конечно, – ответил господин Леман. – Но в Западном Берлине все по-прежнему. Мы тут про это вообще ничего не знаем.

– В общем, я бы так не могла. Я бы чувствовала себя взаперти…

И дальше примерно в том же духе, пока не появилась свинина, которую Карл поставил на стол удивительно спокойно и без кривлянья, что было связано, вероятно, с тем, что пришел Эрвин, который обменялся с ним несколькими словами и обосновался у стойки, как можно дальше от Кристального Райнера.

– А свинина действительно вкусная, – сказала мама.

– Да, очень вкусная. Теперь мало ресторанов, где хорошо готовят жареную свинину, – сказал отец.

– Я же говорил, – сказал господин Леман.

– А здесь хорошо платят? – спросил отец. – Например, менеджеру… – прибавил он с легкой улыбкой.

Господин Леман внимательно посмотрел на своего отца, прежде чем отвечать. Отец как-то изменился. Он выглядел усталым и одновременно мудрым. Возможно, я действительно всегда недооценивал его, подумал господин Леман.

– Менеджер значит не так уж и много, – сказал он.

В этот момент снова объявился Карл и поставил на стол новую бутылку красного вина.

– Так-так, – сказал Карл и ушел.

– Значит не так уж много, – повторил господин Леман. – Нужно делать заказы, вести счета и тому подобное… Это скорее приработок.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась мама.

– Я хочу сказать, – ответил господин Леман, разозлившийся прежде всего на самого себя за то, что когда-то начал эту историю с менеджером, – что в принципе я тоже всего лишь стою за стойкой и разливаю напитки, и это гораздо лучше, чем быть официантом и бегать между столами.

– Но, Франк, зачем же так волноваться из-за этого? – сказала мама. – Я-то чем виновата?

– Я ничего такого и не говорил.

– Главное, что ты зарабатываешь себе на жизнь, – сказала мама. – Мне здесь очень нравится. Здесь гораздо приятнее, чем в других ресторанах, там все так чопорно, угнетающая обстановка. И люди здесь все тоже очень приятные.

– Да, это точно.

– Я тоже так считаю, – сказал отец. – Главное, чтобы тебе нравилось. – Он отложил вилку в сторону и налил всем вина. – Вино хорошее. Но не восемьдесят пятого года.

– Да и зачем нам восемьдесят пятого года? – сказал господин Леман, у которого внезапно улучшилось настроение. Им абсолютно наплевать, подумал он, совершенно насрать на то, чем я занимаюсь. – Я все время так подчеркивал то, что являюсь менеджером, только для того, чтобы ты могла что-нибудь сказать госпоже Дунекамп, – сказал он матери. – Потому что ты как-то рассказывала мне, что госпожа Дунекамп спросила тебя, чем я собираюсь тут заниматься, и ты не знала, что ответить.

– Конечно, не знала, – сказала мама.

– Ну как, вкусно? – спросил Эрвин, внезапно оказавшийся рядом с ними.

– Это Эрвин Кэхеле, – сказал господин Леман, – а это мои родители.

– А, отлично, добрый день, – сказал Эрвин.

– Эрвин – владелец этого заведения, – сказал господин Леман.

– Отличная свинина, – сказала мама. – Даже с корочкой.

– Не хочу вам мешать, – сказал Эрвин, – но ты мне нужен на пару слов, господин Леман, я имею в виду, после того, как доешь.

– Да, конечно, – ответил господин Леман, слегка удивленный, – сейчас приду.

– А почему он называет тебя господином Леманом и в то же время обращается на «ты»? – осведомилась мама, как только Эрвин отошел. – Это же бессмысленно.

– Да, мама, я полностью согласен.

Некоторое время они ели молча.

– Приятно видеть тебя снова, – неожиданно произнес отец. – Я не совсем понимаю, что тут происходит, но у тебя, судя по всему, все отлично.

– По-моему, тоже, – сказала мама. – Очень милые люди.

– Это точно.

– Вот только эта Стена. Ах да, – вдруг спохватилась мама, – нам нужно обсудить с тобой еще кое-что.

– Подождите минутку, – извинился господин Леман. Его беспокоил предстоящий разговор с Эрвином, и он хотел поскорее разделаться с этим.

Он встал, взял свой бокал с вином и подошел к шефу, который сидел у стойки, пил мятный чай с молоком и не спускал глаз с Кристального Райнера. Когда господин Леман проходил мимо, Кристальный Райнер дружелюбно поздоровался, и ему не осталось ничего другого, как дружелюбно поздороваться в ответ. Как же так получилось, подумал он, что этот тип вдруг появился в моей жизни?

– Этот Кристальный Райнер все больше действует мне на нервы, – сказал Эрвин, когда господин Леман дошел до него.

– Да, – ответил господин Леман, – мне тоже.

– Хотел бы я знать, что ему нужно, – сказал Эрвин.

Господин Леман понаблюдал за Эрвином, пока Эрвин наблюдал за Кристальным Райнером. Эрвин выглядел постаревшим. И недовольным. Но так бывало всегда, когда он был трезв.

– Эрвин, смотри, – сказала Хайди, внезапно оказавшаяся рядом с ними, – что я нашла возле мусорного ведра. Это не твои? – Она помахала купюрой в пятьдесят марок.

Эрвин повысил цены, подумал господин Леман.

– Да-да, – сказал Эрвин и быстро сунул деньги в карман.

– Ну как чувствуешь себя в качестве менеджера? – спросила Хайди господина Лемана. – У тебя очень милые родители.

– Менеджера? – удивленно спросил Эрвин.

– Я ничего не говорила, – сказала Хайди и ушла.

– Ты же собрался говорить со мной не про Кристального Райнера, – отвлек Эрвина господин Леман.

– С каких это пор ты куришь?

Господин Леман поглядел на сигарету, которую только что зажег.

– Да это так, – сказал он. – Ближе к делу, Эрвин.

– Я насчет Карла. Беспокоюсь я за него, – сказал Эрвин и потер глаза. – Ты не знаешь, что с ним такое?

– А что с ним? С Карлом все в порядке.

– Не знаю, он как-то сдал. Так дальше дело не пойдет.

– Что дальше не пойдет?

– Черт, – сказал Эрвин, – ведь из всех нынешних сотрудников Карл работает у меня дольше всех. Карл и ты, – прибавил он.

Господину Леману был неприятен подобный поворот разговора. Он не любил, когда Эрвин брал доверительный тон.

– Сколько лет мы уже работаем вместе? – спросил Эрвин.

– Не знаю, вроде лет девять, – ответил господин Леман. Вряд ли это можно назвать совместной работой, подумал он, но это был неподходящий момент для разжигания классовой борьбы. – Эрвин, скажи прямо, в чем дело, сантименты потом.

– Я насчет Карла, – сказал Эрвин, – с ним что-то не то творится. Позавчера он забыл про поставку. Просто не пришел. И счета в последнее время не сходятся.

– Карл не обжуливает тебя, Эрвин, – сказал господин Леман. – Об этом не может быть и речи.

– Да нет, я так и не думаю. Парни, парни. – Эрвин снова начал так тереть глаза, будто от этого зависела его жизнь. – Я беспокоюсь за него. И я не могу оставить его здесь менеджером. Он просто разваливается на глазах. Бродит тут, как медуза. Ты только посмотри, как он выглядит.

– Если ты насчет костюма, – попытался угомонить его господин Леман, – так это он просто хотел немного приколоться надо мной с моими родителями. Это абсолютно ничего не значит. Или ты думаешь, что его костюм кому-то мешает?

– Мне наплевать на его костюм, – ответил Эрвин, – хотя вид у него идиотский. А ты видел его ногти? И у половины посетителей нет напитков, потому что он все забывает, думаешь, я этого не замечаю?

– Да ладно тебе, Эрвин, – сказал господин Леман, которому не пришло в голову ничего получше, – сколько лет мы уже работаем вместе? – Теперь я сам начинаю сентиментальничать, подумал он. – Ты же знаешь Карла. Просто у него в данный момент ужасно много дел, у него скоро выставка в Шарлоттенбурге, вполне естественно, что он такой запаренный.

– Конечно, я тоже так думал. Это нормально. Но так дело не пойдет. Я не собираюсь его выгонять, – сказал Эрвин. – Я просто подумал: может быть, пока ты тут поруководишь заведением, а Карл поработал бы пока в «Обвале».

– Ну нет, – испугался господин Леман. – Не-е, я не хочу. То есть пускай Карл работает в «Обвале», я не против, но быть тут менеджером я не хочу, это не для меня. К тому же есть и другие люди. Например, Хайди. – Господин Леман посмотрел на нее, и она подошла к ним.

– Вы о чем? – спросила она.

– Налей мне большое пиво, – сказал господин Леман и пододвинул к ней свой бокал из-под вина. – Терпеть не могу вино. Слишком ударяет в голову.

– Разливного?

– Да, по такому случаю, – сказал господин Леман. – Только большое.

– А у нас все равно только ноль-четыре, – сказала Хайди и отошла.

– Хайди не подойдет, – сказал Эрвин, когда она оказалась вне пределов слышимости, – она не потянет.

– Да ладно, Эрвин, – сказал господин Леман, – мы живем в двадцатом веке.

– Я ее уже спрашивал, – сказал Эрвин. – Она не хочет.

– Тогда спроси Штефана или Сильвио, – предложил господин Леман. – Пусть кто-нибудь из них поменяется с Карлом. Или поработай тут сам. Тогда мы с Карлом возьмем ночные смены в «Обвале», и все будет в порядке.

– Не знаю, – сказал Эрвин. – С ним что-то неладно. Я почему-то беспокоюсь за него.

Господин Леман посмотрел Эрвину в глаза и не увидел в них никакой фальши. Но это может быть обманчивым впечатлением, подумал он. Он никогда не рассматривал Эрвина как человека, который может всерьез беспокоиться за людей, которых не зовут случайно Эрвин Кэхеле. Но сейчас казалось, что он говорит всерьез.

– Тогда тем более важно, чтобы мы работали с ним вместе, – сказал господин Леман. – А Штефан как раз всегда хотел стать менеджером, он любит такие вещи.

– Да, может быть. Может быть, тебе стоит вернуться к твоим родителям, – сказал Эрвин и мотнул головой в их направлении.

Господин Леман посмотрел в сторону стола, за которым сидели его родители, и не поверил своим глазам. Мало того что Катрин опять сидела рядом с его матерью и увлеченно болтала с ней, там нарисовался даже Кристальный Райнер, который сидел на его стуле и разговаривал с его отцом.

– Да, пожалуй, – сказал господин Леман.

– Я поговорю с Карлом, – сказал Эрвин.

– Только не наезжай на него, – сказал господин Леман, – он этого не заслужил.

Он вернулся к столу.

– Ты сидишь на моем месте, – сказал господин Леман Кристальному Райнеру, который невинно взглянул на него.

– Ой, я не хотел, извини, – сказал Кристальный Райнер и встал.

Господин Леман сел на свой стул. Стул теплый, раздраженно подумал он, Кристальный Райнер подогрел мой стул.

– Не забудь свое пиво, – сказал он и протянул тому кружку. Кристальный Райнер остался нерешительно стоять рядом с ним. – Меня нервирует, когда я сижу, а кто-то рядом стоит, – еще раз намекнул господин Леман.

Но Кристальный Райнер не ушел. Он кивнул, взял стул от соседнего столика и подсел к ним. Упрямый парень, подумал господин Леман.

– Франк, мне тут правда очень нравится. А о чем вы там говорили? – спросил отец.

– Да так, разные деловые вопросы, – ответил господин Леман.

– Желаете еще чего-нибудь? – спросил Карл, внезапно оказавшийся рядом, он посмотрел сверху вниз на Кристального Райнера. – У тебя же пиво кончается, – сказал он и отобрал у того кружку. – Да и выдохлась твоя баланда. Пойдем, я налью тебе свежую. И мне нужно спросить тебя кое о чем.

Кристальный Райнер встал и поплелся за Карлом.

– Куда это он? – спросила Катрин с другого конца стола.

– Понятия не имею, – сердито ответил господин Леман.

– Ну ладно, – сказала Катрин и встала. – Мне нужно работать.

– Свинина просто чудесная! – крикнула мама ей вслед.

Это самый странный вечер за последнее время, подумал господин Леман.

– Какой удачный вечер! – сказала ему мама. – Хорошо тебе тут работать, со всеми твоими друзьями.

– Да-да, – ответил господин Леман.

– Но нам нужно еще обсудить с тобой кое-что, – сказала мама.

– Что еще?

– Понимаешь, – сказал отец, – у нас к тебе одна просьба. Нужно сделать одно дело для бабушки.

– Для бабушки?

– У нас уже никак не получится, – сказала мама. – Мы собирались заняться этим завтра, но мы не успеем: завтра вечером мы уже уезжаем.

– Так что сделай это для нас, пожалуйста, – прибавил отец. – Это нетрудно.

– А о чем речь-то? – спросил господин Леман, жестами сигнализируя Карлу, который возился с кассой, чтобы тот принес всем шнапса.

– Тебе придется съездить в Восточный Берлин.

13. Искусство

– Что тебе придется сделать? – Карл прослушал.

Господин Леман растерянно стоял в его мастерской, когда-то это был магазин с квартирой, здесь всегда были опущены жалюзи, потому что Карл предпочитал работать при искусственном освещении и потому что «это дурацкое время суток» его не интересует, как он однажды выразился. В помещении было жарко, повсюду висели лампы, и все было заставлено новыми скульптурами, или объектами, как Карл называл штуковины, которые он сваривал из разных железок. Господин Леман никак не мог решить, где ему лучше встать, потому что Карл непрерывно бродил между своими произведениями и тыкал в них зажженным газовым резаком, что делало беседу с ним невозможной. К тому же господин Леман нигде не видел пепельницы и не был уверен, уместно ли сыпать пепел на пол.

– Может быть, мне лучше в другой раз зайти? – сказал господин Леман, хотя он был рад наконец-то снова увидеть своего лучшего друга Карла.

После вечера с родителями в «Базаре» Карл нигде не появлялся, прошло уже пять дней, и все это время он проторчал в мастерской, чтобы подготовить материал для выставки в Шарлоттенбурге.

– Черт! – Его лучший друг выключил резак, сорвал с себя сварочные очки и швырнул их в угол. – Все бесполезно.

– Ты тут неплохо потрудился, – сказал господин Леман.

Вообще-то предметы, которые делал Карл, ни о чем ему не говорили, и Карл это знал. Поэтому господину Леману никогда не приходилось высказывать свое мнение о них, и это ему нравилось. Брат господина Лемана когда-то делал очень похожие вещи, хотя и с большим успехом, по крайней мере в то время, и уже тогда господин Леман ничего не понимал. По большому счету он был равнодушен к искусству. Но он уважал людей, которые посвящали себя ему, как и всех людей, которые могли чем-то всерьез увлечься.

– Черт! – Его лучший друг Карл провел рукой по волосам, и господин Леман только теперь заметил, как тот вспотел: его волосы были мокрыми, будто после душа, крупные капли пота стекали дорожками с висков к подбородку. – Какое дерьмо! – сказал он. – Можешь забрать все это себе. – Он пнул ногой один из предметов, который, несмотря на свою металлическую тяжесть, опасно закачался.

– Ни фига! – сказал господин Леман, которому были знакомы эти припадки. – Вполне солидные штуки.

– Именно! Солидные! – сказал Карл с горькими нотками в голосе. – Ты попал в точку.

– Так когда твоя выставка?

– Одиннадцатого ноября, через восемь дней, восемь невыносимых дней. Вчера приходила тетка из галереи, ей все очень понравилось. Эта дура сказала, что она именно так это себе и представляла.

– Так радуйся! Теперь все на мази.

– Да что ты в этом понимаешь. Погоди, о чем ты начал рассказывать? Куда ты собрался?

– В Восточный Берлин.

– Это еще зачем?

– Из-за бабушки. Она вдруг прониклась любовью к восточным родственникам.

– У вас есть родственники на Востоке?

– Я тоже раньше не знал. Какая-то двоюродная сестра моей мамы, ей исполняется шестьдесят, и моя бабушка желает непременно подарить ей пятьсот марок.

– А по почте нельзя отправить?

– Не знаю. Бабушка хочет, чтобы деньги кто-то лично вручил. Она говорит, что не доверяет коммунистам, к тому же там сейчас какие-то беспорядки. А моим родителям было неохота ехать туда, когда они были здесь.

– Хм, на Восток, – задумчиво произнес Карл и достал из ящика под верстаком две бутылки пива. Он открыл их отверткой и протянул одну господину Леману. – Мне бы тоже было неохота. А когда это?

– В воскресенье. Послезавтра.

– Они хотя бы дали тебе денег для обязательного обмена?[19]

– Да ты что, они про это никогда и не слышали.

– Там сейчас жуть что творится, – сказал Карл. – И еще тебе придется поехать в эту контору у Халлешес-Уфер, чтобы получить многократную визу и все такое.

– У меня все уже есть, мне нужно только позвонить, – сказал господин Леман. – Я имею в виду, маминой сестре. Она живет где-то на Востоке. Наверное, будет лучше всего, если мы встретимся где-нибудь на Александерплац, я передам ей деньги и уеду назад.

– Сначала нужно потратить восточногерманские марки, их нельзя будет вывезти обратно в Западный Берлин, – сказал Карл. – А это не так просто. Если ты решишь пропить их, то ты должен быть в хорошей форме.[20] Я бы поехал с тобой, но у меня работа.

– Катрин хочет поехать со мной. Она считает, что это интересно. Она просто ждет не дождется.

Господин Леман провел у нее прошлую ночь, и, когда он рассказал про Восточный Берлин, она пришла в полный восторг. Можно будет наконец-то посмотреть другую половину города, сказала она, и господин Леман обрадовался тому, что она обрадовалась, и даже не стал язвить, что кое-кто еще и этой половины города совсем не знает. Он был рад, что смог предложить ей что-то, что ее заинтересовало, но в то же время ее восторг грозил вывести всю поездку на Восток из-под контроля. Она даже спросила, не сможет ли тетя господина Лемана, или кем там приходится ему двоюродная сестра матери, показать им город.

– Я был там однажды, – сказал Карл, взяв напильник, и начал обрабатывать кусок металла, производя душераздирающий звук. – Там так же интересно, как в Шпандау[21] в воскресенье.

– А ты был в Шпандау?

– Конечно нет! Но я и без того знаю, как там обстоят дела в воскресенье. Точно так же, как на Востоке. Я ездил туда с твоим братом, незадолго до того, как ты сюда приехал. Кстати, как у него дела?

– Не знаю. Последнее, что я слышал, – это то, что с искусством дело не заладилось. Он говорит, что немцы в Нью-Йорке больше не котируются, он уже задумывался над тем, не начать ли все сначала в качестве голландца.

– Но он же был таким крутым.

– Вроде был. Своя галерея со всеми прибамбасами.

– Галерея в Нью-Йорке, – это же круто. Хреново, если все закончилось.

– Ну да.

– И на что он сейчас живет?

– Работает слесарем или жестянщиком, что-то вроде того.

– Слесарем? – испуганно переспросил Карл. – Слесарем? Я не верю! Твой брат – слесарь?

– По-моему, скорее жестянщик, – сказал господин Леман. – Сваривает трубы, он же это умеет. Они там не такие принципиальные.

– Господин Леман! – Карл широким жестом швырнул напильник в угол. – Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? Твой брат! Слесарь! Для меня он всегда был самым великим.

– Он сказал, что все не так уж плохо, – сказал господин Леман. – Кажется, он прилично зарабатывает.

– Франк! – Карл взял господина Лемана за плечи и трагично посмотрел ему в глаза.

Он слишком драматизирует, подумал господин Леман. Глаза у его лучшего друга были совершенно красные. Кроме того, от него так пронзительно пахло, будто он не мылся уже несколько дней. Он слишком много работает, подумал господин Леман.

– Франк! – повторил Карл. – Твой брат – один из величайших художников в мире. Я искренне так считаю. И если одному из величайших художников в мире приходится работать слесарем, чтобы заработать себе на жизнь, то это одна из самых ужасных вещей, которые я когда-либо слышал.

– Да ну, он наверняка еще что-то создаст, – попытался помочь другу господин Леман. – Он же не круглые сутки работает. Они там не такие принципиальные. Зато он теперь много рисует.

– Рисует? Твой брат?

– Кажется, да. Маслом, все как полагается. Но в основном так, для развлечения.

– Рисует? Для развлечения? – Карл затряс головой.

– Да что ты так волнуешься? У тебя-то, кажется, скоро выставка в Шарлоттенбурге, наверное, неплохо заработаешь, так в чем же проблема?

– Я говорю о твоем брате, господин Леман.

– Ну да, – сказал господин Леман, который вдруг остро почувствовал, что соскучился по своему брату. Все было бы намного лучше, если бы брат был здесь, подумал он, хотя сам не знал почему. – Надо бы как-нибудь позвонить ему. Может быть, у него уже все снова наладилось.

– Рисует! Маслом! Наверное, я сошел с ума.

– А что тут такого?

– Твой брат – величайший современный художник, работающий с объектами. Без дураков. Помнишь ту историю, когда я опрокинул одну его штуковину?

– Меня там не было. Я приехал в Берлин вскоре после этого.

– Да, точно. – Карл достал еще два пива и открыл их. – Это было на той выставке на Адмиралштрассе, в той странной галерее. Эта штука стояла на бетонном блоке без всякого специального крепления. И как-то раз мы все напились и я ее случайно опрокинул. Она стоила пять тысяч марок, на ней прямо ценник висел. Он тогда как раз начал раскручиваться. Пять штук! И я ее опрокинул. Все вдребезги. Пять тысяч. И я спросил его, должен ли я ему теперь пять тысяч. И плюс сама вещь, она была просто отличная. Просто класс! А он просто ответил: фигня, сделаю что-нибудь другое. И в этом был весь твой брат.

– Да, он был классный, – согласился господин Леман.

– «Классный» не то слово. И такой человек сваривает теперь трубы в Нью-Йорке?!

– Да может быть, ему это нравится, – сказал господин Леман. – Я думаю, если он по-настоящему крутой, то он не будет переживать из-за такой фигни. По крайней мере он довольно весело мне об этом рассказывал. Он сказал еще, что если уж будет выдавать себя за голландца, то начнет малевать натюрморты в полстены. – Он засмеялся. Карл – нет.

– Это очень печальная история, господин Леман.

– Не знаю, – сказал господин Леман. – Может быть, для тебя она печальнее, чем для моего брата.

– Почему это?

– Не знаю, просто мне так кажется. Я удивлен, что ты так разволновался.

– Сейчас я покажу тебе кое-что! – Его лучший друг Карл подошел к верстаку, схватил обеими руками стоящий на нем артефакт из металлолома и сбросил его на пол. Тот развалился на множество частей. – Я работал над ним два дня. Но он никому не нужен.

– Да почему же?

– Потому что это дерьмо! И это тоже! – Его лучший друг Карл подошел к стоящему на полу объекту и пнул его ногой так, что тот опрокинулся. Затем он повернулся к господину Леману и посмотрел на него с таким выражением лица, будто был готов сию минуту расплакаться.

– Все, хватит, прекрати немедленно! – закричал господин Леман, который вдруг ужасно перепугался. – Что за бред! Что за чушь ты несешь! Это же полный бред! – Он подошел к Карлу и схватил его за руку.

– Господин Леман, послушай, что я тебе скажу. Когда твой брат сваривает две отопительные трубы, или что он там сваривает, это стоит гораздо больше, чем все это дерьмо.

– Да успокойся ты! – Господину Леману был невыносим этот ужасный пафос, и плачущие нотки в голосе его друга действовали ему на нервы. Это не тот Карл, которого я знаю, подумал он. – У тебя просто нервы на пределе, – сказал он. – Тебе нужно просто как следует выспаться, или поесть, или потрахаться, или что-нибудь в этом духе. Все твои предметы – просто супер.

– Да что ты в этом понимаешь! Откуда тебе знать?

– Конечно, я ничего не понимаю. Но ты ведь тоже ничего не понимаешь. Как ты можешь сам судить о своих работах? У тебя отсутствует необходимая дистанция. Оставь все как есть и забудь об этом на пару дней. К тому же нам уже пора выходить.

– Куда?

– На работу, придурок! Сегодня наша смена в «Обвале». Да, и твоя тоже. Так что подумай лучше об этом. Иногда мне кажется, что Эрвин прав, что беспокоится насчет тебя.

– Он так сказал?

– Да.

– Лучше бы побеспокоился о своей печени. – Внезапно с Карла слетело все напряжение, он приобрел беспечный вид. – У нас смена в «Обвале»?

Господин Леман вздохнул:

– Да, в «Обвале».

– Я совсем про это забыл.

– Я так и понял.

– Вообще-то мне надо тут еще поработать.

– Ни фига! Пойдешь со мной в «Обвал»! Займешься делом, это заставит тебя выбросить из головы всю эту дрянь.

– Эх, Франк! – вздохнул его друг Карл и положил свою тяжелую руку господину Леману на плечо. – Знаешь, что мне в тебе нравится?

– Нет.

– То, что ты не имеешь ничего общего с искусством и всей этой хренью. Ты такой… такой… – Его лучший друг Карл вытянул свободную руку и пошарил ею в воздухе, будто пытаясь поймать там подходящее слово.

– Скучный? – подсказал господин Леман.

– Нет, не скучный. А такой… освежающе простой.

– Ах вот как! – улыбнулся господин Леман. – Так многие говорят. А тебе не помешало бы принять душ, господин Шмидт. От тебя воняет.

– Вот, именно это я и имею в виду!

– Я знаю.

14. Воссоединение

Господину Леману было приятно снова работать со своим лучшим другом. Как раз этого мне не хватало, думал он, стоя за стойкой и глядя на Карла, который укладывал бутылки в холодильник, высоко задрав свою толстую заднюю часть. Вечер начался совершенно нормально, было не очень много народу, но достаточно, чтобы они оба включились в суету пятничного вечера. Самым приятным в работе с Карлом было то, что они понимали без слов, кто что должен делать, они были как два хорошо подогнанных поршня в двигателе, и дело спорилось, когда они работали вместе. По крайней мере так было раньше, и теперь казалось, что все осталось по-прежнему, хотя они уже два года не стояли вместе за барной стойкой. Так и должно быть у друзей, подумал господин, Леман, когда мы снова видимся друг с другом после разлуки или снова работаем вместе, и не важно, сколько прошло времени, все должно быть так, будто не было никакой разлуки, думал он, пока они вместе открывали бутылки, вспенивали кофе по-венски и разливали шнапс.

После десяти часов заведение заполнилось, и поскольку была пятница, то к обычной публике добавились «любители», «алкоголики выходного дня», как их называл Карл, они предвкушали предстоящие выходные и очень поднимали общий настрой своей радостной беспечностью, отовсюду слышались шутки и смех, растворявшиеся в грохоте, который Клаус с Марко называли авангардным роком. Карл поставил эту музыку после того, как спрятал на кухне в холодильнике кассеты с «говном от Хайко», как он выразился. Господин Леман едва успел помешать ему выбросить кассеты в мусорное ведро.

– Не надо этого делать, – сказал господин Леман и в первый раз за вечер слегка рассердился. Обычно Карл не переживал по поводу музыки.

– Да это же говно.

– Да ну? Ты же сам ходишь в «Орбиту», там всегда ставят этот «бум-бум». И кстати, Эрвин сказал, что за этой музыкой будущее.

– Эрвин ничего не понимает. Не весь «бум-бум» одно и то же, есть разные стили.

– Да, но Хайко сам это записывал, нельзя же их просто выбросить.

– Наплевать мне на Хайко. Что за сопли…

– Карл! Оставь кассеты в покое!

Дело закончилось тем, что Карл спрятал кассеты в холодильнике, что выглядело как-то по-детски, но, с другой стороны, было вполне типично для Карла, и господин Леман быстро забыл про эту историю. Но когда в баре стало совсем тесно, начали происходить вещи, которые уже насторожили господина Лемана. Во-первых, Карл пил во время работы необычно много пива. Потом он вдруг уронил бутылку. Потом он внезапно рассвирепел из-за того, что мусорное ведро не пожелало как следует открыться, когда он нажал на педаль, и так разволновался по этому поводу, что кинул в ведро пепельницу, которую собирался всего лишь опорожнить. Потом он постоянно бегал в подвал, каждый раз подробно объясняя господину Леману, что он собирается оттуда принести, что-нибудь якобы очень нужное, пшеничное пиво, или кружки, или еще что-то, это было совершенно нелепо, ибо господин Леман не требовал никаких разъяснений. Если брать по отдельности, то все эти вещи были вполне обычными, но сейчас они насторожили господина Лемана. А потом еще пришел Эрвин и отозвал Карла поговорить. Они поднялись в квартиру Эрвина, в то время как внизу стойка грозила обрушиться под напором посетителей, и господину Леману начало казаться, что все медленно сходят с ума.

Но потом пришла Катрин и поздоровалась с ним, поцеловав в губы и даже обняв его при этом за шею, чего она раньше никогда не делала перед посторонними и с его стороны тоже не одобряла, и он почувствовал себя таким счастливым, что раздал следующие пять бутылок пива бесплатно. Она постояла немного у стойки, наблюдая за тем, как он работает, он пытался поддерживать разговор с ней, но был слишком занят, и после нескольких ничего не значащих слов на тему «привет!» они поняли, что в данный момент не было ничего такого, что бы им срочно нужно было сообщить друг другу.

Беседа Эрвина с Карлом тоже, казалось, не имела последствий, по крайней мере дурных, потому что оба вернулись в хорошем расположении духа. Карл сразу же принялся за работу, и господин Леман не удержался и спросил, о чем они говорили с Эрвином.

– Ага! – заулыбался Карл и открыл себе бутылку пива. – Ты не поверишь, но Эрвин решил заделаться ценителем искусств. Он хочет купить что-нибудь из моих вещей для своего нового заведения в Шарлоттенбурге.

Довольно странная формулировка, подумал господин Леман. Раньше Карл сказал бы: «Этот придурок хочет у меня что-нибудь купить». Что за странные выражения, подумал господин Леман, «ты не поверишь» и «ценитель искусства», почему он разговаривает так странно, подумал господин Леман, но сказал только:

– Похоже, что Шарлоттенбург – твоя судьба.

– Похоже на то.

Господин Леман хотел бы поговорить с Катрин о Карле, может быть, она знала что-то от него ускользнувшее, так бывает иногда с женщинами, подумал он, но она исчезла в толпе. Позднее он заметил ее вдали, она разговаривала с Клаусом и Марко, и, судя по ожесточенности, с которой они ей что-то втолковывали, она ввязалась в разговор о музыке. Она быстро находит общий язык, подумал он, со всеми, она более открытая, чем я, для нее все здесь новое и интересное, и она в этом права, подумал он, конечно. Он вспомнил, каковы были его впечатления, когда он только приехал в Берлин, это было давно, тогда ему был двадцать один год, а теперь уже скоро тридцать, и он решил начать относиться ко всему более открыто и позитивно. А иначе можно плесенью покрыться, подумал он и позволил себе бутылку пива.

А потом пришли поляки. Их было пять человек, и первое, что увидел господин Леман, был гриф огромного контрабаса, который, казалось, самостоятельно протискивался через толпу. Потом к нему подошла симпатичная светловолосая девушка и с сильным акцентом спросила, нельзя ли им поиграть здесь немного. Господин Леман не возражал, он выключил прежний грохот, после чего общий гвалт тоже несколько поутих. Потом толпа в одном месте немного расступилась, и музыканты – их было четверо, контрабас, аккордеон и две гитары, – начали играть. Это была своеобразная музыка, в фольклорном духе, и господин Леман задумался, не полька ли это и имеет ли слово «полька» какое-то отношение к Польше. Так или иначе, это были непривычные звуки для «Обвала», но они никому не мешали, напротив, казалось, что людям понравилась перемена, они меньше разговаривали, некоторые даже качали головой в такт музыке. В этом что-то есть, когда ты можешь вот так просто сам играть музыку, подумал господин Леман, это наверняка здорово. Тут вдруг рядом с ним оказалась Катрин, она повисла у него на руке и улыбнулась.

– Давай потанцуем, – сказала она.

– Нет, – испугался господин Леман, – нет, я не могу. Я вообще не умею танцевать. – От одной только мысли о танцах на виду у других людей у него мороз пробежал по коже.

– Да ладно тебе, давай, – сказала она.

В душе господина Лемана шла тяжелая борьба. Ему очень хотелось бы оказаться способным на подобную выходку, но он и понятия не имел, каким образом он мог бы это сделать.

– Я не умею, правда, я абсолютный нуль в том, что касается танцев, – сказал он и прибавил после короткого раздумья: – Извини. Я знаю, это очень печально и позорно, я не хочу портить тебе праздник, но тут уж ничего не поделаешь.

– Да ладно, пошли, – сказала она и обхватила его за бедра. – Это совсем несложно, просто слегка покачиваешься.

Господин Леман и рад бы был, но не мог. Ему не дано было даже просто покачивать бедрами, а уж изображать что-то такое ногами, к тому же перед всем народом, это было совершенно немыслимо. Но, к счастью для него, люди по ту сторону стойки махали руками и купюрами и вообще делали все возможное, чтобы привлечь его внимание, так что у него нашлась хорошая отговорка.

– Мне нужно работать, – сказал он с облегчением, поднял ее, обернулся вокруг своей оси и поставил на прежнее место. – Этого хватит, – сказал он, – мне правда нужно работать.

– Ну ладно, – сказала она с улыбкой, – нет так нет.

Казалось, что она не слишком огорчилась. Это успокоило господина Лемана, которому пришлось активно взяться за работу, потому что Карл опять исчез.

Поляки сорвали громкие аплодисменты, сыграли еще одну вещь, потом еще одну и постепенно утомили господина Лемана, который и без того был не в духе из-за отсутствия Карла. Многим посетителям они тоже, казалось, поднадоели, и большинство снова сосредоточились на главном и требовали пива. Когда господин Леман наконец обнаружил Карла, тот танцевал с Катрин. Это выглядело довольно чудно: одной рукой он прижимал ее к себе, приподняв немного над полом, вытягивал другую руку и так рассекал с ней толпу. Это же мой стиль, сердито подумал господин Леман, только более рафинированный. Карл тоже не умеет танцевать, думал он, но все равно танцует, и это произвело впечатление на господина Лемана, да, у Карла еще многому можно поучиться, подумал он. Когда поляки прекратили играть, Карл поставил Катрин на пол, они смеялись и хлопали друг друга по спине. Господину Леману это не понравилось. Но он и виду не подал, когда его лучший друг Карл вернулся наконец за стойку. Карл открыл новую бутылку пива.

– Довольно тяжелая твоя малышка, – сказал он, подмигнув. – Ты сильнее, чем я думал.

Господин Леман внимательно посмотрел Карлу в лицо. Обычно тот так не разговаривал. Что за сальные намеки, подумал он, но на лице своего лучшего друга он не заметил никакого коварства, никаких задних мыслей да и вообще ничего, единственная странность заключалась в том, что тот непрерывно ухмылялся и подмигивал. Кроме того, с него пот лился ручьями и он тяжело дышал.

– Ну да, – ответил господин Леман. – Только лучше не надо называть ее моей малышкой, по крайней мере когда она может услышать. Ей это не нравится, и мне потом придется отдуваться.

– Молчу, молчу! – патетично воскликнул его лучший друг и приложил палец к губам. – Могила.

Господин Леман уже и не знал, как ему на это реагировать.

– Послушай, Карл, у тебя что, какие-то проблемы? Может, кризис какой-то?

– Какой еще кризис? – спросил его лучший друг, продолжая улыбаться до ушей. – Все отлично. – И странно рассмеялся, как-то натужно, как показалось господину Леману, и его раздражение сменилось озабоченностью. Карл переутомился, подумал он, это физическое перенапряжение. Наверное, сегодня не его день.

В этот момент светловолосая девушка, ходившая по залу со шляпой, подошла к нему и поинтересовалась насчет денег за выступление. Господин Леман выдал ей десять марок из кассы, и она спросила его, не хотел бы он как-нибудь провести отпуск в Польше. Он с улыбкой покачал головой и ответил, что уже много лет не брал отпуска.

– Отпуск – это не для меня, – прибавил он.

– Отпуск – для всех, – ответила она и необычно прямо посмотрела ему в глаза. – Тебе тоже надо отдохнуть. У тебя усталый вид. – Она улыбнулась и достала большой альбом. – Можно снять, есть разные дома, все возможно. – Она раскрыла альбом, и господин Леман ознакомился с фотографиями домов на лугах и опушках, наклеенными на страницы альбома.

– Красиво, – сказал он, не зная, что еще сказать. К тому же он ведь только что решил стать более открытым ко всему новому и счел данный случай подходящим поводом, чтобы начать. Он предложил девушке сигарету, но она отказалась.

– У меня есть свои, лучше, – сказала она и достала сигарету из своей пачки. – Там красивые дома, красивые места, можешь поехать с друзьями или со своей девушкой.

– Сейчас осень, – сказал господин Леман, – не самое лучшее время для отпуска. В смысле – отвратная погода.

– Зимой у нас просто чудесно, – сказала она. – Все в снегу. Я запишу тебе мой номер.

Она взяла картонную подставку для пива и записала на ней длинный телефонный номер.

– Это номер в Польше, – сказала она, – обычно я там бываю. Просто позвони и спроси Эльжбету.

Господин Леман слегка удивился тому, что можно было просто так взять и позвонить в Польшу. Польша ведь находится за железным занавесом, и тут он вспомнил, что ему нужно позвонить своим восточным родичам.

– А виза разве не нужна? – спросил он.

– Виза – это не проблема, – ответила девушка, улыбнулась и снова посмотрела ему прямо в глаза. Она стояла совсем рядом с ним, господину Леману даже показалось, что он чувствовал запах ее волос. – Гораздо проще, чем в ГДР.

– Ну, раз так, – ответил господин Леман, который не знал, о чем с ней еще можно разговаривать, – посмотрим.

Она уперлась пальцем ему в грудь:

– Обязательно. У тебя усталый вид. Польша совсем рядом.

– Да, – согласился господин Леман и вдруг осознал, что никогда в жизни не думал о Польше, – недалеко.

– Тебе нужно сменить обстановку, – сказала она и еще раз странно посмотрела на него.

У господина Лемана засосало под ложечкой. И тут рядом с ними оказался Эрвин:

– Господин Леман, помоги-ка Карлу, он вытворяет черт знает что.

– Как так?

– Не знаю я как. Парни, парни, я в самом деле начинаю беспокоиться.

– Тебе нужно взять отпуск, – сказала Эрвину полька. – У тебя усталый вид.

Господин Леман оставил их вдвоем и поискал взглядом Карла. Тот флегматично чистил кофеварку, в то время как за его спиной свора посетителей требовала напитков.

– Что с тобой, Карл? – спросил он. – Зачем ты чистишь кофеварку? Это можно сделать потом.

– Она совсем засорилась, – ответил Карл, даже не обернувшись. – Сейчас все почищу. – Он так надраивал кофеварку, будто скоро должен был нагрянуть кофеварочный инспектор.

Господину Леману не хотелось с ним спорить, и он решил сам заняться очередью. Но это ему не удалось, потому что у них закончился «Бекс».

– Карл, у нас кончилось пиво.

– Сейчас, погоди, дай доделать. Вы ее что, несколько лет не чистили?

Господин Леман не мог этого постичь:

– Пиво, Карл, нам нужно пиво.

– Да-да, – сказал его лучший друг и продолжил чистку.

Это похоже на то, подумал господин Леман, нервно закуривая сигарету, как если бы вокруг валялись тяжелораненые, а санитары начали бы мыть свою машину. Это похоже на то, думал он, сбегая по лестнице в подвал, как если бы бандиты грабили банк, а полицейские начали бы гладить свою униформу. Это похоже на то, думал он, топая вверх по лестнице и держа в каждой руке по ящику пива, как если бы тонул корабль, а матросы принялись бы надраивать палубу.

Поднявшись наверх, он начал продавать пиво прямо из ящика, хотя сразу нашлись умники, которые стали возмущаться, что пиво теплое. «Пиво и в Африке – пиво», – отвечал он им, это был старый слоган из тех времен, когда они с Карлом работали в «Слове и деле», там Эрвин изначально отказался от такой роскоши, как холодильник и тому подобное. Это слегка освежило его, но он все равно не мог успокоиться. Карл с упорством маньяка возился с кофеваркой и только мешался, наклоняясь и оттопыривая свою толстую задницу. Раньше именно Карл всегда обеспечивал пополнение запасов, а запасы пива уже давно нуждались в пополнении, но Карл, казалось, за весь вечер ни разу не подумал об этом, хотя постоянно бегал в подвал за всякой ерундой. Это всерьез обеспокоило господина Лемана. Дело у нас больше не спорится, подумал он, и от этой мысли ему стало грустно. Мы были славной командой, подумал он, но это было давно, тогда мы были отличной командой, подумал он, как Бонни и Клайд, как Саймон и Гарфанкел, как Сакко и Ванцетти, как Малыш и Карлсон или, подумал он, и вынужден был признать, что это больше всего походило на правду, как Бад Спенсер и Теренс Хилл.[22] Отвратительно, когда тебе исполняется тридцать, мелькнуло у него в голове, у тебя уже появляется какое-то прошлое, старое доброе время и тому подобное дерьмо.

Он еще раз спустился в подвал за пивом. Когда он вернулся, Карл как раз начал намывать бокалы, уже кое-что, хотя тоже идиотизм. Господин Леман мог пока переложить бутылки в холодильник, большинство посетителей были уже обеспечены пивом, пусть и теплым, да и бар начинал уже потихоньку пустеть, апогей «Обвала» на сегодня миновал, люди отправлялись в другие кабаки, или клубы, или дискотеки, или еще куда-нибудь, в неизвестные господину Леману места. Осталось двадцать-тридцать человек, у которых не было других кабаков, клубов и дискотек. Поляки были тоже здесь, они сидели все за одним столом и отдыхали, пока светловолосая девушка убеждала Эрвина и Катрин в преимуществах отпуска у нее на родине. Затем в дверь вошел Кристальный Райнер. Господин Леман выдал ему бутылку и кружку. Пускай сам наливает. Себе он тоже взял еще одно теплое пиво.

– Ну как дела? – спросил Кристальный Райнер и умело, это господин Леман должен был признать, налил себе пшеничное пиво.

Больше всего господину Леману хотелось спросить в ответ, какое тому дело до его дел, но вместо этого он сказал: «Все путем» – и помог своему лучшему другу полировать бокалы, что было, конечно, кретинизмом, но все-таки лучше, чем разговор с Кристальным Райнером.

– О чем они там? – осведомился Карл и показал на польку, Катрин и Эрвина, к которым теперь присоединился и Кристальный Райнер, они все вместе склонились над фотографиями.

– Она рекламирует дома, дачи, – сказал господин Леман. – В Польше.

– Польша – это хорошо, – серьезно сказал Карл.

– Почему Польша – это хорошо?

Карл ненадолго задумался, потом улыбнулся:

– Откуда я знаю.

– Зачем же ты говоришь, что Польша – это хорошо?

– Не знаю. А что?

– Если ты говоришь, что что-то хорошо, значит, у тебя есть на то причины.

– Да что с тобой, старина? С каких это пор ты стал таким педантом?

– Я не педант, – сказал господин Леман, сам не понимавший, почему он так привязался к этой теме. – Просто я хочу знать, почему Польша – это хорошо. Я имею в виду, если ты говоришь, что Польша – это хорошо, то у тебя должны быть на то причины.

– Франк! – Его лучший друг Карл отставил бокал, который только что полировал. – Расслабься ты. Я просто так сказал.

– Да, но почему?

– Франк, – сказал его лучший друг Карл и озабоченно покачал головой, – иногда я начинаю беспокоиться за тебя.

– Вот это просто отлично, – сказал господин Леман. – Это просто отлично. Я не знаю, хорошо ли в Польше, а вот это отлично. Ты беспокоишься за меня!

– Кто-то же должен это делать, – сказал его лучший друг Карл и погладил его по голове. – Но, несмотря ни на что, я рад, что мы снова работаем вместе.

– Да, – сказал господин Леман. – Я тоже рад.

15. Столица

Дверь захлопнулась, грохнул замок, и господин Леман остался один. Он понимал, что дела его на данный момент обстояли не слишком хорошо, да чего уж там, скорее плохо. Я вляпался в дерьмо, подумал господин Леман, вляпался по самые уши, подумал он. Ему хотелось курить, но он не знал, можно ли здесь курить, было не похоже на то, нигде в комнате – если можно было назвать комнатой это тесное пустое помещение, в котором не было ничего, кроме стола, двух стульев и неоновой лампы, – не было видно пепельницы. А господину Леману почему-то казалось, что лучше тут никого не нервировать лишний раз. Окон не было, а на двери с внутренней стороны не было ручки.

Вот такие дела, подумал господин Леман и попытался вспомнить, как же все так получилось. Сначала все шло нормально, они просмотрели его берлинский паспорт, одобрили его многократную визу и обменяли деньги. Катрин, слава богу, переходила границу в другом месте, у нее ведь был только западногерманский паспорт, это избавило ее от необходимости оформлять многократную визу, но, с другой стороны, ей нужно было, кажется, платить за визу, господин Леман не был в этом уверен, но сейчас это все примерно до лампочки, подумал он. Вероятно, она стоит сейчас где-то в Восточном Берлине и ждет его, пока он сидит тут в каком-то подземелье без окон на станции «Фридрихштрассе»[23] и ожидает решения своей судьбы. Будем надеяться, подумал он, что она там наверху не начнет выяснять, куда я пропал, если она вообще наверху, а я внизу, может быть, это я скорее наверху, а она внизу, подумал он, ему, правда, казалось, будто он сидит в каком-то подвале, но откуда мне знать, подумал он, – из-за многочисленных спусков и подъемов на вокзале он совершенно потерял ориентацию.

Итак, он уже почти пересек границу, когда к нему вдруг подошел человек в форме и спросил, нет ли у него предметов, подлежащих декларированию. Господин Леман ответил: «Нет, насколько я знаю», и таможенник, приветливый толстяк, сказал: «Пройдемте со мной на минутку», а затем попросил господина Лемана вывернуть карманы и выложить все на стол. Сами по себе эти пятьсот марок не были бы проблемой, терзался господин Леман, деньги сами по себе ничего не доказывают. Весь ужас заключался в том, что эти пятьсот марок все еще лежали в том самом конверте, который ему вручили родители, на котором бабушка своим старинным почерком, с вензелями, написала и имя, и адрес восточной родственницы и еще приписала «Восточный Берлин» и подчеркнула, а это считалось явным моветоном в униформированных кругах, в которые угодил господин Леман.

За мою дурость, подумал господин Леман, им следует отправить меня на двадцать лет на лесоповал, дурость, подумал господин Леман, нужно наказывать, а я дурак, дурак, дурак. Таможенник никак особо не отреагировал, то есть не расхохотался ему в лицо или еще что-нибудь в этом роде, он просто сказал: «Ага, a это у нас что?» – и ушел, потом вернулся, отвел господина Лемана в это помещение, усадил на этот стул и закрыл дверь снаружи. И вот он сидел тут. Не стоит, подумал господин Леман, пытаясь разработать стратегию, ломать здесь комедию, надо сразу сказать всю правду, подумал он, это обезоруживает, в любом случае это проще всего, все остальное было бы еще глупее, подумал господин Леман. Он не очень беспокоился, что его сейчас могут заковать в кандалы и отправить в Сибирь, это мало вероятно, подумал он, но ему было страшно неприятно находиться в том положении, в которое он попал. Я завишу от их доброй воли, подумал он, нужно прикинуться дурачком, хотя мне и прикидываться особо не надо, подумал господин Леман.

Дверь снова отворилась, и вошел другой таможенник. Он принес огромную печатную машинку и поставил ее на стол. «Вы пока сидите», – сказал он, снова вышел и вернулся с листом бумаги, конвертом с деньгами, а также документами господина Лемана, которые чрезвычайно аккуратно разложил в ряд на столе, прежде чем сесть, и только потом он посмотрел на господина Лемана.

– Ну, начнем, – сказал он.

– Да.

– Что это за деньги?

– Это мне бабушка дала. Я должен передать их одной родственнице, которая живет в Восточном… э-э… – господин Леман в последний момент сумел остаться в рамках политики разрядки, – в столице ГДР.

– И ее зовут госпожа… – казалось, таможенник только сейчас обратил внимание на конверт, – тут же ничего не разобрать, кто это написал?

– Моя бабушка.

– Кажется, тут написано Хельга Бергнер… она гражданка ГДР?

– Наверное, да.

– Что значит – наверное?

– Ну, она ведь живет у вас, в ГДР, наверняка она гражданка ГДР.

– Попрошу без юмора. И в каких родственных отношениях вы состоите с этой женщиной?

– Кажется, она двоюродная сестра моей матери.

– Вам так кажется?

– Да.

– Что это значит – вам кажется?

– Вообще-то я это точно знаю.

– А как имя и фамилия вашей бабушки?

– Маргарета Бик.

– А ваша фамилия Леман?

– Да.

– И как это все вместе вяжется?

– Ну, моя мама – урожденная Бик, а бабушка – урожденная Шмидт, а ее сестра, наверное, вышла замуж за какого-то Бергнера, я так предполагаю.

– Вы предполагаете?

– Другого объяснения нет. Разве что двоюродная сестра моей матери – дочь кого-то из братьев моей бабушки, тогда она была бы урожденная Шмидт, и тогда ей пришлось бы выйти замуж, чтобы стать Бергнер. Иначе мы не были бы родственниками.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Нет, что вы, ни в коем случае.

– Вы что, думаете, мы тут собрались шутки шутить?

– Да нет же.

– Вы что, думаете, мне тут заняться нечем? Думаете, у нас тут обеденный перерыв и мы решили немного поболтать? Вы что, думаете… – таможенник повысил голос и покраснел, он еще молод, подумал господин Леман, ему надо следить за давлением, – что вы можете НАРУШАТЬ ТАМОЖЕННЫЙ И ВАЛЮТНЫЙ РЕГЛАМЕНТ ГДР, А ПОТОМ ЕЩЕ И ВАЛЯТЬ ЗДЕСЬ ДУРАКА?

– Но вы же сами меня спросили, – сказал господин Леман и решил сбавить ход и не изображать из себя идиота так явно. Они тут все нервные, подумал он, их выбили из колеи эти последние события.

– Вы намеренно положили этот конверт во внутренний карман пальто, чтобы мы не нашли его при обыске?

– Да нет, – вяло защищался господин Леман. – Это не так. Спросите хоть вашего коллегу. Я сразу выложил все на стол. Я и не знал, что с деньгами возникнут какие-то проблемы.

– Почему вы не заявили о деньгах, когда наш сотрудник спросил вас, нет ли у вас предметов, подлежащих декларированию?

– Я же не знал, что их нужно декларировать. Откуда я знаю, какие у вас тут таможенные правила.

– Если вы не знакомы с таможенным регламентом, почему же вы пытались провезти деньги в ГДР контрабандой?

– Да я вовсе не пытался провезти деньги контрабандой. Когда меня спросили, нет ли у меня предметов, подлежащих декларированию, я всего лишь ответил: «Нет, насколько я знаю». Вот что я сказал. И больше ничего. Я и правда не знал. Откуда мне было знать, что деньги нужно декларировать. Послушайте, в самом деле… – господин Леман наклонился вперед, чтобы создать более доверительную атмосферу, – как вы думаете, если я собирался прятать деньги, которые мне совсем не нужно прятать, разве я стал бы класть их в конверт, на котором моя бабушка крупными буквами написала имя адресата, адрес и все остальное?

– Не говорите глупостей, – строго ответил его визави. – Предоставьте нам интерпретацию фактов. Вы, кажется, до сих пор не поняли, в какое положение вы себя поставили.

– Но я же ничего не сделал.

– Посидите пока здесь, я скоро вернусь.

– Здесь можно курить?

– Нет.

Примерно через пять минут чиновник вернулся и сразу же начал говорить, будто никуда и не уходил:

– Почему вы, когда вас спросили, нет ли у вас предметов, подлежащих декларированию, не спросили сотрудника относительно правил, и тем самым оставили вопрос открытым, и обратились за информацией только после того, как ответили отрицательно?

– Простите, – господин Леман совсем запутался, – вы не могли бы повторить вопрос?

– Почему вы, когда вас спросили, нет ли у вас предметов, подлежащих декларированию, не спросили сотрудника относительно правил, и тем самым оставили вопрос открытым, и обратились за информацией только после того, как ответили отрицательно?

Этот человек начал нравиться господину Леману. В нем что-то есть, подумал он.

– Я вовсе не отвечал отрицательно, – сказал он, – я сказал: «Насколько я знаю, нет». Это можно понимать как непрямой вопрос, по крайней мере как указание на то, что я не знаком с правилами, так что и речи быть не может об умышленном обмане и тому подобном, да я ничего и не скрывал…

– Нет! – перебил его чиновник.

– Что – нет?

– Нет, насколько я знаю, – вот что вы сказали. Вы сказали: «Нет, насколько я знаю». А отнюдь не «Насколько я знаю, нет». Вы сказали: «Нет, насколько я знаю».

– Ну ведь так говорят, обычно «нет» говорят в начале предложения, а потом уже «насколько я знаю», но это нельзя понимать как абсолютное отрицание, разве что намеренно.

– Что значит намеренно? Вы что, обвиняете власти Германской Демократической Республики в злонамеренности?

– Да нет же.

– Тогда о какой намеренности вы говорите?

– Я имел в виду жизнь вообще.

– Господин Леман!

– Да?

– Что за чушь вы несете?

– Вы же понимаете, в непривычной обстановке можно и растеряться, я тут не каждый день бываю, кто ж тут не начнет чушь нести?

– В вашем положении никому не следовало бы нести чушь, это не соответствует серьезности момента.

– Можно и так сказать.

– Вы прибыли один?

– Да, разумеется.

– Разумеется? А с вами не было друзей или подруги?

– Нет.

– Значит, никаких сообщников?

– Ну, знаете, это неправильный вывод из ваших вопросов и моих ответов. Даже если бы я был не один, а с друзьями или с подругой, если бы я ехал с ними в столицу ГДР, это вовсе не означало бы, что они сообщники. Наоборот, это было бы совершенно исключено. Потому что я нарушил ваши законы не сознательно, а по неведению, я хочу это подчеркнуть, это очень важно для меня, а раз уж я сам не нарушал умышленно никаких законов, то, значит, у меня просто не может быть никаких сообщников, это была бы бессмыслица.

– Значит, никаких спутников?

– Насколько я знаю, нет.

– Вы снова за свое?

– За что?

Чиновник вздохнул.

– Ну что ж, – сказал он, – давайте-ка лучше составим протокол.

Он пододвинул к себе пишущую машинку и вставил в нее лист бумаги. Затем он начал медленно печатать. Двумя пальцами, как заметил господин Леман. Иногда клавиши заедали, и ему приходилось ковыряться в недрах аппарата. Но это ему, судя по всему, не доставляло особых неудобств. Он уже привык, подумал господин Леман, это надолго.

– Так. Протокол допроса Франка Лемана, гражданина самостоятельного политического образования Западный Берлин, – зачитал чиновник. – Дата?

– Пятого одиннадцатого, – подсказал господин Леман.

– Точно. Имя, фамилия?

– Вы же только что сами сказали.

– Франк Леман, – невозмутимо сказал чиновник и продолжил печатать.

Потом начался собственно протокол. Чиновник и господин Леман бились за каждое предложение. Окончательный текст, выданный господину Леману на подпись, был весьма короток и сводился в основном к тому, что господин Леман признавал, что нарушил Таможенные правила и Валютный регламент Германской Демократической Республики, но особенно настаивал на том, что сделал это неумышленно.

– Незнание законов не освобождает от ответственности, – не преминул заметить чиновник, после того как господин Леман поставил свою подпись.

– Это понятно.

– Подождите здесь, – сказал чиновник и ушел.

Через полчаса, по оценке господина Лемана, он вернулся, но был уже не один. С ним пришел таможенник постарше и с более увесистыми погонами и принес с собой ледяное дыхание закона.

– Встаньте, – сказал он.

Господин Леман встал. Новопришедший таможенник держал в руке лист бумаги, с которого он начал зачитывать:

– В отношении Франка Лемана, гражданина самостоятельного политического образования Западный Берлин, родившегося девятого ноября тысяча девятьсот пятьдесят девятого года в Бремене, ФРГ, принимается следующее решение: за нарушение Таможенного и Валютного регламента Германской Демократической Республики, в особенности параграфов…

Он отчеканил ряд параграфов, а затем зачитал решение, смысл которого частично ускользнул от господина Лемана, уж очень своеобразно все было сформулировано.

– Вам все понятно? – спросил таможенник, закончив.

Другой, тот, который допрашивал господина Лемана, неподвижно стоял рядом и смотрел на стену мимо господина Лемана.

– Кажется, – сказал господин Леман, – пропали мои пятьсот марок.

– Деньги, которые вы пытались нелегально ввезти в столицу ГДР, изымаются, – подтвердил таможенник. – И столица ГДР сегодня обойдется без вашего визита.

– Понятно.

– Вот вам копия. Вы имеете право опротестовать данное решение в соответствующем суде ГДР, здесь все написано. Мой коллега проводит вас к поездам метро, идущим в Западный Берлин. Ваши марки ГДР будут обменяны снова. Многократная виза у вас изымается. При необходимости вам придется ходатайствовать снова.

– Посмотрим, – сказал господин Леман, который в данный момент не ощущал в этом особой необходимости.

– Вы можете идти.

– Пойдемте, – сказал второй таможенник и открыл перед ним дверь.

Господин Леман прошел с ним тем же путем, который он уже проделал, по его ощущениям, несколько часов назад, и все немного напоминало кино задом наперед. Ему пришлось поменять восточные марки на западные, хотя с учетом потерянных только что пятисот марок на них можно было и наплевать, и таможенник провел его против предписанного направления через пункты паспортного контроля. В какой-то момент он остановился, господин Леман тоже.

– Идите вперед, – сказал таможенник и показал рукой, – вон та лестница вниз ведет к поездам в Западный Берлин.

– Ясно, – ответил господин Леман. – Ну, пока. – Он пошел дальше, а таможенник остался стоять, не произнеся ни слова. Когда господин Леман обернулся, он все еще стоял и смотрел ему вслед. Господин Леман помахал на прощание рукой, но тот не реагировал. Он просто стоял и смотрел ему вслед. Бедняга, подумал господин Леман, и начал спускаться по лестнице в метро.

16. Ясные слова

После экскурсии на Восток господина Лемана ожидала смена в «Обвале», он специально договорился о ней, на тот случай, если бы восточная родственница вздумала пригласить его на ужин, – тогда у него была бы отличная отговорка. Но все пошло не по плану, и он вернулся домой уже в три часа. Он решил, что лучше всего потратить освободившееся время на сон, и уже разделся, когда зазвонил телефон. Он подумал, что это Катрин, которая вернулась с Востока и разыскивает его, но это был всего лишь Эрвин, который позвонил из «Обвала», чтобы спросить, не сможет ли господин Леман выйти на работу пораньше.

– Вообще-то я еще на Востоке, – сказал господин Леман, которому не хотелось работать, к тому же он должен был оставаться досягаемым для Катрин. Она наверняка беспокоится за меня, подумал он, она может в любой момент вернуться с Востока и позвонить.

– Ты мне срочно нужен, – сказал Эрвин, – мне тут одному приходится работать. Я не понимаю, что происходит, Хайко заболел, даже Руди не может прийти.

– Кто такой Руди?

– Не важно, – сказал Эрвин, – прийти он не может. Все заболели, вечером хотя бы Верена придет.

– Как Верена? Я думал, сегодня Карл работает.

– Забудь об этом, – сказал Эрвин. – Он больше никогда не будет работать.

– Как так?

– Это долгая история.

– Карл больше не будет работать?

– Это не телефонный разговор.

– Хорошо, оставайся там, – сказал господин Леман, – я сейчас подойду.

Он снова оделся, оставил на двери записку для Катрин и отправился в «Обвал». Там за стойкой стоял Эрвин и вспенивал молоко для кофе по-венски нескольким матерям-одиночкам, которые любили собираться днем в «Обвале». Их дети оглушительно визжали, пока мамаши для успокоения пили кофе с коньяком.

– Что с Карлом? – спросил господин Леман.

– Хороший вопрос, – ответил Эрвин. – Хороший вопрос. Он сегодня днем приходил в «Базар». Я тоже был там, обедал. И тут он подходит ко мне, вот тип, и начинает наезжать. Не знаю, пьяный он был или как, эх, парни, парни! – Он вытер со лба несуществующий пот. – Таким я его еще никогда не видел. Нес какую-то чушь насчет того, что я ему якобы должен денег, подсчитывал ли я, сколько на нем заработал и так далее. Я вообще не понял, чего ему было надо.

– Ну, по пьяни всякое бывает, чего уж.

– Пьяный он был или нет, какая разница. А потом начал буянить.

– Карл?

– Ну да. Начал приставать к людям.

– А потом?

– Потом? – Эрвин на секунду отвлекся от вспенивания молока и посмотрел господину Леману в глаза. У него было очень усталое лицо. – Потом он меня ударил.

– Нет.

– Да-да! Вот! – Эрвин показал на свою скулу, но там ничего не было видно.

– Да ладно! Он начал драться?

– Да я же тебе говорю! А потом смылся.

– Не могу поверить.

– Спроси Хайди, она была при этом, если мне не веришь. Послушай, Франк, – когда дело плохо, они называют меня Франком, подумал господин Леман, – по-моему, у него не все в порядке с головой, у него просто крыша едет.

– Нет, у Карла – нет. У него просто небольшой кризис. Из-за выставки и тому подобного.

– Франк, он ударил меня! Меня!

– Да, Эрвин, – сказал господин Леман, – это, конечно, никуда не годится.

– Да перестань ты юродствовать. Я не за себя беспокоюсь. У него уже шарики за ролики зашли.

– Эрвин, это же абсолютно идиотское выражение.

– Какое?

– Шарики за ролики. Откуда вообще это взялось?

Эрвин пожал плечами.

– Ну ладно, мне-то все равно, – сказал он. – Так или иначе, у меня он больше не работает. Если тебя беспокоит только то, как я выражаюсь, пожалуйста, нет проблем, мне все равно, это же твой друг, но у меня он больше не работает.

– Эрвин, не нагнетай обстановку.

– Хорошо, хорошо, мне все равно. Но я же не один такой. Можешь и других спросить, да хоть этих хмырей из «Свалки», все тебе скажут. С ним что-то не так.

– Слушай, Эрвин, ладно, – сказал господин Леман. – Тогда я в любом случае не могу сейчас работать, мне нужно сначала найти Карла. Моя смена начинается в восемь. Ты пока справишься с этими мамашами?

– Не знаю, – разочарованно протянул Эрвин. – У меня сейчас… – он замолк и начал считать, загибая пальцы, – восемь баров. Три в Кройцберге, два в Шёнеберге, теперь еще один в Шарлоттенбурге, это шесть, потом еще, постой, четыре в Кройцберге, «Ведро» ведь тоже в Кройцберге, нет, пять, ладно, все равно, я хочу сказать, что проблемы у меня только здесь. Только здесь. Если что-то случается, то обязательно здесь. В «Обвале» и в «Базаре». Может мне кто-нибудь это объяснить?

– Возможно, проблемы по-настоящему разрастаются только там, где наиболее сильно твое миротворческое воздействие.

– Не понимаю.

– Ты же чаще всего бываешь именно здесь, Эрвин. В других барах у тебя есть люди, которые сами разбираются с разным дерьмом, а тут нет.

– Да уж, – сказал Эрвин, – здесь ведь все начиналось.

– Да, – сказал господин Леман, – здесь все начиналось. А мне сейчас пора позаботиться о Карле, ладно?

– А ты разве не собирался сегодня на Восток?

– Да я уже вернулся.

– Ну и как там?

– Нормально.

– Там опять демонстрации?

– Я не видел.

– Там жуть что творится.

– Я пошел, Эрвин. Вернусь в восемь. Держись.

– Ладно, – сказал Эрвин. – Позаботься о бедняге. А я-то кто такой… Не обращай на меня внимания.

– Выпей лучше мятного чая, Эрвин. С молоком.

– Давай вали.

Господин Леман вышел на улицу и пошел через Гёрлитцкий парк к Кювриштрассе. Лавка Карла была закрыта, и жалюзи были тоже, как всегда, опущены. Звонок не работал. Франк поколотил кулаком в дверь, хотя и не верил, что его лучший друг дома. Бродит где-то, подумал он. Если он такое вытворяет, значит, он сейчас шатается где-то, подумал он, в таком состоянии никто не отправляется на боковую и не пилит напильником железки. Господин Леман попытался вспомнить, когда открывается выставка его лучшего друга, десятого или одиннадцатого, что-то вроде того, надеюсь, подумал господин Леман, переходя через Шлезишештрассе и собираясь начать обход кабаков, что у него уже все готово, потому что в таком состоянии, подумал он, Карл уже вряд ли что-то успеет доделать.

Сначала господин Леман проверил «Золотой якорь», гопницкий кабак, куда Карл заходил иногда, когда у него случалось особенно плохое или особенно хорошее настроение; он остановился перед большим окном и попытался разглядеть, кто там сейчас «отдыхает» и нет ли там Карла. Но это оказалось бесполезным занятием, ничего не было видно, хотя единственным достоинством «Золотого якоря», по мнению господина Лемана, было отсутствие белых гардин на окнах, по идее они должны были бы тут иметься, в подобных кабаках всегда висят белые гардины, – так господин Леман думал всякий раз, когда видел «Золотой якорь», – а вот в «Золотом якоре» их не было. Может быть, потому, что в «Золотом якоре» всегда до того мрачно, подумал теперь господин Леман, что им даже не нужно белых гардин, чтобы скрыться от глаз людских. В общем, ему пришлось зайти в «Золотой якорь». Когда его глаза привыкли к темноте, он разглядел лишь несколько унылых персонажей, пенсионеров и прочих бездельников, которые сидели в разных углах большого зала и таращились в свои бутылки с пивом «Шультхайс», которое стоило здесь всего две марки за бутылку, своего рода демпинг, с которым можно было мириться только благодаря бесконечному убожеству «Золотого якоря», как считал господин Леман. Карла здесь не было, и господин Леман был не в том настроении, чтобы расспрашивать насчет него толстую тетку за стойкой. Он чувствовал себя здесь не в своей тарелке, это был не его мир, к тому же тогда ему пришлось бы ради приличия выпить здесь пива, а это, подумал господин Леман, было бы уже слишком.

Поэтому он отправился дальше, по Шлезишештрассе до станции «Шлезишес-Тор», проверил греческий ресторан, в котором Карл иногда поглощал огромные порции гироса, потом итальянскую забегаловку по соседству и бар автономистов,[24] названия которого он не знал и не хотел знать. Затем он зашел в «Проект», подвальное заведение с плюшевыми занавесками, которое ему в общем нравилось, и поговорил с официанткой, девушкой по имени Сабина, но она не вспомнила Карла и не видела его сегодня, и, так как все его усилия оказались бесплодными, он пошел в «Базар» и поговорил с Хади. Она подтвердила слова Эрвина.

– Да что же с ним случилось, в чем было дело? – спросил господин Леман, после того как она принесла ему чашку кофе и рюмку узо,[25] которого господин Леман вообще-то никогда не пил, хотя бы потому, что это был тоже шнапс, но сегодня необычный день, и греческий ресторан напомнил ему о существовании такого напитка, как узо. – Что же ему такое в голову взбрендило?

– Откуда я знаю. Он был в странном состоянии, это было просто ужасно, – сказала Хайди и села на табурет, который она всегда ставила за стойку. – Как будто другой человек. А вы с Катрин разве не собирались сегодня на Восток? – вдруг сменила она тему.

– Я уже вернулся, – ответил господин Леман. – А ты не знаешь, куда он мог отсюда пойти?

– Понятия не имею. А какие у тебя сейчас отношения с Катрин?

Господин Леман испытующе посмотрел ей в лицо:

– А что?

– Вы сейчас вместе?

– А ты Катрин тоже спрашивала?

– Ах, она… – Хайди махнула рукой, – она со мной и разговаривать не желает. Я не знаю…

– Я тоже, – сказал господин Леман. – Мне нужно позвонить.

Он пошел к туалетам, рядом с которыми находился телефон, и позвонил Катрин. Никто не брал трубку. Он наговорил на автоответчик, что с ним приключилось на Востоке, сказал, что сейчас с ним все в порядке и что он надеется, что с ней тоже, и вернулся к стойке. Хайди с задумчивым видом сидела на своем табурете и глядела в окно на серый день.

– Зимой я уеду отсюда, – сказала она, не глядя на него. – Я этого больше не вынесу. На Бали.

– Одна?

– Нет, с двумя знакомыми. Это недорого, главное – добраться туда. Они берут меня с собой, они продают здесь всякие шмотки с Бали и часто туда ездят. Может статься, что я тоже буду с ними работать, посмотрим.

– Это дело хорошее, – сказал господин Леман. – Бали и все такое.

– Да. Совершенно не хочется провести тут еще одну зиму. Когда-нибудь это меня доконает.

– Ну да, – сказал господин Леман. – Так насчет Карла: у тебя нет никаких мыслей, где он мог бы быть сейчас?

– Никаких. Я его уже давно не понимаю.

– Значит, он уже давно кажется тебе странным? Эрвин считает, что у него что-то с головой.

– Да ну его. Мало ли что скажет Эрвин. Карл – это Карл. Но сегодня он был действительно странным. И то, что он ударил Эрвина…

– Кулаком?

– Нет, дал затрещину, довольно звонко получилось.

– А чем ему вдруг не понравился Эрвин?

– Понятия не имею, честно. Было довольно трудно разобраться в том, что он говорил. К тому же он был такой пьяный, от него так разило…

– Хм…

– Но если я не ошибаюсь, у Карла где-то есть подружка. Не знаю, как ее зовут, но она владелица бара в Кройцберге – шестьдесят один.

Господин Леман вспомнил тот вечер, когда они все вместе заходили в «Савой», и женщину, которая погладила Карла по голове. Как же я сразу не догадался, подумал он. Он допил узо и встряхнулся.

– И давно ты пьешь такое? – спросила Хайди.

– Просто вдруг захотелось. – Господин Леман опрокинул остатки кофе вслед за узо и встал. – Запишешь?

– Нет, больше не могу, – сказала Хайди.

– Почему не можешь?

– Эрвин сказал, что теперь его сотрудники должны тоже всё сразу оплачивать. Сказал, что не может вечно всех кормить. Бесплатно теперь только для тех, кто в данный момент работает.

– И давно это так?

– Он только что объявил. После того, как Карл ушел. А перед этим Эрвин просмотрел все записи. И твои тоже.

– Да что это за фигня?

Хайди пожала плечами.

– Я-то что. Все вопросы к Эрвину. Ага, я придумала! – сказала она, улыбнувшись.

– Что?

– Я просто ничего не запишу. Вот как все просто.

– Ты молодец, Хайди.

– Спасибо, что заметил.

– Я всегда это знал.

– Тем более спасибо, что ты мне это сказал.

– Пожалуй, пойду уже искать Карла.

– Давай. А что у тебя сейчас с Катрин?

– Трудно сказать.

– По-моему, вы не пара.

– Спасибо, что ты мне это сказала.

– Давай вали и найди Карла.

Идти пешком до «Савоя» было довольно далеко, но ехать на метро было бы еще глупее, а такси господин Леман не любил. К тому же вполне вероятно, что Карл просто болтается по улицам и господин Леман мог встретить его по пути. Он пошел через Лаузицерплац, через Шпреевальдплац, по Олауерштрассе, перешел канал и повернул направо, прошел через Нойкёлльн к улице Котбусер-Дамм, пересек ее и пошел по Шёнляйнштрассе, там он мимоходом заглянул в «Шалуна» – слава богу, безрезультатно, потому что если бы Карл оказался в «Шалуне», значит, дело совсем плохо. Далее путь пролегал по Диффенбахштрассе до перекрестка с Гриммштрассе, и там на углу находился «Савой».

Долгая прогулка пошла ему на пользу: у него было время подумать, и чем дольше он раздумывал над всей этой ситуацией, тем меньше она ему нравилась. Все теперь не так, как раньше, думал господин Леман, все как-то не так, все неправильно, но что именно и почему? То, что все теперь не так, как раньше, – это не аргумент, упрекнул он себя, так говорят люди, которым скоро исполняется тридцать, это чушь, совершенно не обязательно, чтобы все было как раньше, думал он, главное, чтобы все было хорошо. Но все как-то неправильно, думал он, загадочный случай с Карлом казался ему симптоматичным для всей ситуации, хотя что это за ситуация такая. Что-то сломалось, вот и Карл тоже сломался, подумал он, но сразу отбросил эту мысль как слишком дешевую, если бы все было так просто, подумал он. Тогда он попытался свести воедино все случаи, когда происходили сбои, чтобы найти объяснение своей общей неудовлетворенности. В последнее время все пошло наперекосяк, и он не был уверен, является ли Катрин тем лучом света, который сможет заставить забыть все остальное, учитывая последние тенденции в их отношениях. Все как-то не по-настоящему, подумал он, драки, Детлеф, Люк Скайуокер, Эрвин со своими пакостями, Кристальный Райнер, Карл со своим искусством, выставка в Шарлоттенбурге, планируемая учеба Катрин на дизайнера, столица ГДР, отказавшаяся от его визита, работа в «Обвале», тамошняя публика – все как-то потеряло остроту, подумал он и остаток пути предавался мрачным размышлениям о том, изменилось ли все на самом деле, или ему это только кажется, потому что он сам изменился. Хотя с какой стати мне меняться, подумал он, я вовсе не собирался меняться, и господин Леман снова подумал о Карле, который уж точно никак не изменился, хотя в последнее время был довольно странным, а тут еще эта ужасная история, которая так не вязалась с ним, потому что именно Карл всегда был надежной опорой, на него всегда можно было положиться, где был Карл, там всегда было веселье, и нам всегда было весело, а если тебе весело, подумал господин Леман, значит, все в жизни хорошо. Может быть, все наоборот, подумал он, может быть, это не Карл сломался, потому что все остальное сломалось, а все сломалось, потому что сломался Карл, но и эту мысль он отбросил, сочтя дешевой, если бы все было так просто, подумал он, не тут-то было.

Он так ни в чем и не разобрался, когда подошел к «Савою», но теперь он хотя бы понял, что дело было не в каких-то отдельных мелочах, не в совпадении досадных случайностей, а что плохо было все сразу, и это даже успокоило его. Если уж все сразу плохо, подумал он, входя в «Савой», то открывается больше простора для действий.

Господину Леману показалось, что он узнал женщину, стоявшую за стойкой, что это именно она в тот раз погладила Карла по голове. Сейчас, при дневном свете, она выглядела старше, чем тогда, господин Леман дал бы ей от тридцати пяти до сорока, и он вспомнил, что Карл всегда питал слабость к женщинам старше его. «Никогда не связывайся с молодняком, – сказал он однажды господину Леману, – с ними у тебя будут одни проблемы. Они все время хотят изменить свою жизнь, и в один прекрасный момент ты просто не будешь вписываться», – сказал он. У Карла есть своя особенная жизненная философия, подумал господин Леман. Он уселся напротив женщины за стойкой и для начала заказал пиво, теперь он его заслужил. У них было только разливное. Ну и хорошо, подумал господин Леман, пока она будет цедить пиво, она по крайней мере никуда не сбежит.

– А ты не знаешь, где Карл? – спросил он наконец, пока она все еще возилась с пивом. Вопрос дался ему нелегко, он не любил разговаривать с незнакомыми людьми, даже на общие темы.

– Конечно, знаю, – ответила она, как-то горько улыбнувшись, как показалось господину Леману. – Ты ведь господин Леман?

– Да. А откуда ты знаешь?

– Вы ведь были здесь пару недель назад. И в последнее время он много говорил о тебе. Наверняка больше, чем обо мне. Меня зовут Кристина. Он тебе когда-нибудь рассказывал обо мне?

– Да, конечно, – соврал господин Леман.

– Странно, – сказала она. – Он не тот человек, чтобы обо мне рассказывать.

– Почему же, – сказал господин Леман, – мы же недавно заходили сюда.

– Ну и что? Разве я сидела с вами за одним столом?

– Нет. А почему?

– Хороший вопрос.

Господину Леману не нравился этот разговор. А она, напротив, казалось, уже долго ждала этого разговора. Господин Леман разглядывал ее украдкой, пока она говорила. Женщина показалась ему симпатичной. И какой-то печальной. В выражении ее глаз было что-то трагичное, этим она напомнила господину Леману Роми Шнайдер, но она ему нравилась, в отличие от Роми Шнайдер. Роми Шнайдер он терпеть не мог, кроме фильмов про Сисси,[26] но и в этом он бы никогда не признался.

– Для Карла существуют два мира, – сказала она. – Ты из одного, а я из другого. И он тщательно следит, чтобы эти два мира никак не пересекались. Вопрос только в том, какой из этих двух миров для него важнее.

– Какой? – спросил господин Леман, просто чтобы что-нибудь сказать.

– Ваш, конечно, – сказала она. – Я много об этом думала. Когда он говорит мне: ты для меня единственная, то он считает это комплиментом и говорит это искренне. Проблема лишь в том… – она собиралась поставить пиво перед господином Леманом, но он взял кружку у нее из рук, – что это относится только к нашему миру. Вот в чем беда. Ведь в нашем мире, кроме нас двоих, никого нет. И ему в нем не очень интересно. Поэтому он рассказывает мне про тебя, а тебе про меня – нет.

– Понятно.

– Да он и приходит сюда, только когда с вами у него что-то не ладится. Когда хочет отдохнуть. Я для него что-то вроде матраса.

– Понятно, – сказал господин Леман, для него все зашло слишком далеко, и он почувствовал себя неловко. Она меня совсем не знает и рассказывает подобные вещи.

Женщина по имени Кристина тем временем налила себе бренди. Почему все владельцы кабаков так любят коричневый шнапс, подумал господин Леман.

– Хотя это тоже слишком громко сказано, – продолжила она, пригубив свой напиток. – Если бы я была его матрасом, то он хотя бы иногда ложился на меня. А с этим в последнее время тоже плохо стало.

– Да, – беспомощно промямлил господин Леман. – А у тебя нет ощущения, что он как-то изменился за последнее время? Что у него что-то с головой?

– Я ничего особенного не заметила. Может быть, и так. Но это ваша проблема. Мне это безразлично. Хочешь взглянуть на него? Тогда ты поймешь, о чем я.

– Да.

Женщина перекинулась парой слов с коллегой, и они вышли на улицу, завернули за угол и вошли в тот же дом. Было похоже на то, что ее квартира располагалась прямо над баром. У владельцев баров никогда нет проблем с квартирой, подумал господин Леман. Она начала старательно открывать замок: долго колдовала с ключами, низко наклонилась к замку и так осторожно вставила ключ, как будто было важно сделать это строго определенным образом. Уже в прихожей господин Леман услышал храп.

– Посмотри на весь этот кошмар, – сказала женщина, – тогда ты поймешь, что происходит, когда он появляется здесь.

Господин Леман прошел за ней по длинному коридору в гостиную, в которой стоял большой диван, на нем лежал спящий Карл. Он лежал в какой-то странно вывернутой позе, не то на боку, не то на спине, ноги свисали на пол, футболка задралась и обнажала его массивный живот, который свисал набок, как мешок. Он храпел так, что стены тряслись, в комнате пахло алкоголем, потом, грязными носками и табаком.

– Все понятно?

– Все понятно. – Теперь господин Леман заметил, что и Кристина ему тоже не нравилась. Так же как и Роми Шнайдер. – Ты не могла бы передать ему, когда он проснется, чтобы он позвонил мне?

– Он наверняка сразу уйдет, когда проснется, – ответила она. – Обычно так и бывает. Я сама не знаю, почему я его вообще пускаю сюда.

– Да уж, – сказал господин Леман, – это трудно понять.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ничего, просто так…

– Я этого больше не вынесу, – сказала она. Храпящий Карл прибавил громкости. – Если ты увидишься с ним раньше меня, то скажи ему, что он может больше не приходить ко мне.

– Ладно.

– Меня все это достало.

– Ладно. – Господин Леман прошел к выходу. Она следовала за ним.

– Передай ему, пожалуйста, чтоб никогда не приходил. Скатертью дорога. Хотя ему будет все равно. Он даже не позвонит потом.

– А вы давно знакомы?

– Ты имеешь в виду, давно ли мы вместе? В смысле – как давно мы трахаемся?

– Ну, типа того.

– Ха! – Она обогнала его и открыла перед ним дверь. – Два года. Два года псу под хвост.

– Ну что тут сказать…

– Не надо ничего говорить.

– И не буду.

– Было бы лучше всего, если бы ты его прямо сейчас забрал с собой, – сказала она.

Господин Леман нерешительно остановился. Он был уже снаружи, а она стояла в дверях и смотрела на него.

– Может быть, попробовать?

– Сейчас ты его не добудишься, – сказала она. – Я уже много раз пыталась.

– Значит, не получится, – сказал господин Леман. – Я же не могу его унести.

– Да уж, – сказала она и безрадостно улыбнулась. – Такого не унесешь.

– Всего хорошего, – сказал господин Леман и ушел.

Она осталась стоять в дверях квартиры и смотрела ему вслед, как старому знакомому, который вдруг объявился спустя много лет, но тут же снова ушел.

17. Сюрприз

Когда господин Леман вышел из дома Кристины, по его оценке было всего полшестого, и у него не было ни малейшего желания мчаться на подмогу Эрвину. Надо было мне тогда просто лечь спать, подумал он, ни в коем случае нельзя было подходить к телефону, тогда я мог бы сейчас спать, как Карл. Но было уже поздно. К тому же он проголодался и поэтому решил что-нибудь съесть у станции «Котбусер-Тор». Ему хотелось как можно скорее выбраться из Кройцберга-61, эта часть города всегда нагоняла на него тоску, тем более ему не хотелось снова идти через Нойкёлльн, хоть это и был всего лишь небольшой отрезок Бюркнерштрассе, по которой ему пришлось бы пройти по дороге в «Обвал», и поэтому «Котбусер-Тор» показалась ему наилучшим вариантом: это было недалеко и там имелось несколько хороших турецких ресторанов. Добравшись до места, он сначала зашел в телефонную будку и позвонил Катрин, но опять услышал автоответчик. Господин Леман уже начал беспокоиться, не случилось ли чего. Затем он отправился в близлежащий турецкий ресторан, причем самого сурового типа: с сурами из Корана на стенах, без алкоголя и так далее; он обнаружил это заведение всего несколько недель назад, это была скорее забегаловка, чем ресторан, но там были столики и самая лучшая турецкая еда в городе, в этом господин Леман был твердо убежден. Когда он нашел это заведение, то сразу отправился туда с Катрин, и ей тоже понравился этот странный ресторанчик, бывший, правда, скорее забегаловкой, и в плане создания романтической атмосферы он тоже сыграл свою роль, по крайней мере для господина Лемана.

Это хорошая черта в ней, подумал господин Леман, входя в тесное помещение на первом этаже Нового Кройцбергского Центра, вход в которое скрывался за бетонными лестницами, ведущими на второй уровень, она не дает запудрить себе мозги всей этой ерундой вроде свечей на столах и высокомерных официантов в передниках, по крайней мере что касается еды; для нее важна суть, то есть сама еда. А что касается романтики, думал господин Леман, изучая меню, выставленное в витрине, то здесь дело вовсе не в этой внешней мишуре, романтично все получится или нет – это зависит в первую очередь от того, с кем есть и что есть, тут совершенно ни при чем этот их приглушенный свет или стоящие на тарелках салфетки. А здесь свет был отнюдь не приглушенный, напротив. Народу было мало, в общем-то, господин Леман оказался единственным посетителем. Этому заведению потребуется время на раскрутку, подумал господин Леман, но он был настроен оптимистично и верил, что заведение выживет, оно же появилось совсем недавно, поэтому нет ничего удивительного в том, что поначалу никто не ходит. Потом найдется достаточно людей, которые по достоинству оценят такие вкусные кёфте,[27] какие здесь готовят. Кёфте он и заказал, как и в прошлые два своих посещения, с рисом и «вон тем салатом из петрушки и всего остального», как он его назвал, общаясь с мужчиной за стойкой, который вряд ли понимал хоть слово по-немецки, но готовил такие кёфте, что у некоторых с непривычки слезы текли из глаз, как предполагал господин Леман.

Кроме того, подумал он, сев с чашкой чая за столик у стены в ожидании еды, в средиземноморских странах всегда хорошее освещение, и в их закусочных и ресторанах тоже всегда очень светло, подумал он, это повышает настроение, турки любят свет и не любят сумрак, но чем сильнее они ассимилируются, подумал он и бросил два кусочка сахара в небольшую чашку в форме кувшинчика, тем сумрачнее становятся их заведения, как будто и здесь пробивается тевтонский дух, не хватало только, чтобы они начали вставлять в окна витражи.

Но здесь об этом не было и речи, напротив, освещение было просто ослепительное, а окна – во всю стену, господин Леман прихлебывал чай и чувствовал себя как в отпуске. Надо подумать о чем-то более позитивном, подумал он, сейчас главное, чтобы Катрин живая и невредимая вернулась с Востока, хотя что там с ней могло случиться, подумал господин Леман, она же ничего такого не сделала, тут уж восточники могут говорить что угодно, к тому же у них сейчас другие заботы, и денег у нее тоже нет, так что отбирать нечего, успокаивал он себя. Он попытался прогнать мрачные мысли, преследовавшие его по пути в «Савой», думать в таком негативном ключе неконструктивно, подумал он, есть еще масса причин, по которым все это не стоит воспринимать слишком серьезно, и главная причина состоит в том, что никогда нельзя ходить в Кройцберг-61, подумал господин Леман, а если уж этого не избежать, то ни в коем случае не через Нойкёлльн, это все дурные вибрации Нойкёлльна, они просто обрушиваются на тебя, когда ты идешь по Бюркнерштрассе, вот настроение и портится. Тут ему принесли еду на овальной металлической тарелке, и все было прекрасно, ему даже не мешало отсутствие пива.

Он как раз все доел и сходил за новой чашкой чая, когда вошли Катрин и Кристальный Райнер. Они не заметили его, они держались за руки, стоя к нему спиной у прилавка и выбирая еду, а потом в довершение всего Кристальный Райнер высвободил руку и погладил ее по спине, скорее по нижней ее части, будто специально для господина Лемана, будто господин Леман был особенно непонятлив, а она не только позволила ему это сделать, казалось, ей это даже понравилось, насколько господин Леман мог судить по виду сзади.

Господин Леман не верил своим глазам. Он сидел спиной к стене, с чашкой в руке, и просто смотрел на них, и не хотел верить тому, что видел. И поначалу он даже ни о чем не думал. А когда к нему вернулась способность думать, то его первой мыслью было: боже мой, они что, слепые, они же должны были меня заметить, когда вошли, я же не за ширмой сижу, тут же так светло, думал он, это же не «Золотой якорь», но тут до него дошло, что проблема вовсе не в этом, а в том, что это ведь Кристальный Райнер, а его не держат за руку, ему просто наливают пшеничное пиво, и все, без лимона, и дело с концом, но это не улучшило положения.

Ему показалось, что они целую вечность стояли там и обсуждали с безмозглым турком его идиотские блюда. Турок, очень обрадовавшийся их приходу, выдал им по напитку, колу для Катрин и фанту Кристальному Райнеру. Нет, подумал господин Леман, так не бывает, Кристальный Райнер не может пить фанту. Господин Леман даже подумал, что все это ему снится, но эта обнадеживающая мысль долго не продержалась. Мне нужно как-то взять инициативу в свои руки, подумал господин Леман, надо обратиться к ним, поймать с поличным и так далее, подумал он, но сразу передумал: нет, не то, так не годится, я не могу ничего сделать, что бы я ни сделал, будет только хуже, и он пожалел, что в этой чертовой забегаловке нет второго выхода, куда там, у них даже туалета нет, вообще-то они не имеют права ставить тут столы со стульями, если у них нет туалета, тогда разрешается устраивать только стоячее кафе с высокими столами, надо настучать на них в инспекцию по контролю за общепитом, подумал он, борясь со слезами, за такой долгий день все нервы истрепались, но это никуда не годится, подумал господин Леман, это будет просто катастрофа, если они сейчас обернутся и увидят, как я реву, особенно Кристальный Райнер, подумал он, и ему удалось справиться со слезами, но у него по-прежнему не было никакого плана действий, что же ему делать, когда они обернутся, а рано или поздно они обернутся, ему пришла в голову шальная мысль начать игнорировать их в ответ, уставиться куда-нибудь – например, изучать суры на стенах, но это же еще глупее, чем плакать, подумал он, и ему не осталось ничего другого, как продолжать сидеть, держа дрожащими руками чашку, и ждать, когда они обернутся. И они обернулись. Они наконец перестали любезничать с турком, который все равно ничего не понимал по-немецки, турку они, как показалось господину Леману, уже начали действовать на нервы своей идиотской болтовней, и одновременно обернулись, оба с идиотскими банками лимонада в руках, и посмотрели на него, им ничего другого и не оставалось, ведь он сидел прямо напротив, спиной к стене, а больше в заведении никого не было. Господин Леман поднял руку в знак приветствия. Они застыли, улыбки улетучились с их лиц, по крайней мере господину Леману так показалось. Катрин тоже подняла руку, в которой она держала банку с колой, и это выглядело так, будто она собралась выпить за его здоровье, вот дура, подумал он, и попыталась изобразить улыбку, без особого успеха. Потом она что-то тихо сказала Кристальному Райнеру и одна подошла к господину Леману.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь, – сказала она, оказавшись возле его стола.

– Я ничего не думаю, – сказал господин Леман. – А что я должен думать?

– Послушай, Франк, – начала она.

– Для начала сядь, – сказал господин Леман, – меня нервирует, когда ты стоишь, а я сижу.

Она села, поставила на стол банку и расстегнула свою ветровку. Кристальный Райнер тем временем расплатился и вышел.

– А куда собрался наш стукач? – спросил господин Леман. – У него вдруг пропал аппетит?

– Перестань, – ответила она. – Я сказала ему, что хочу поговорить с тобой наедине.

– Ну тогда начинай.

– Куда ты вообще пропал?

– Они обыскали меня и отобрали деньги, – сказал господин Леман. – За нарушение таможенных и валютных правил. А почему ты спрашиваешь? Ты что, терзалась страхом из-за меня? А потом ты позвала на помощь Кристального Райнера? Или он случайно оказался на Востоке и ты там его встретила?

– А почему тебя это интересует?

– Что за дурацкий вопрос! – сказал господин Леман. – А как это может меня не интересовать? Мы с тобой собирались вместе съездить на Восток, меня арестовали, допрашивали, отобрали деньги, отправили назад, и я, дурак, еще беспокоился за тебя. И вот я вижу, как несколько часов спустя ты объявляешься тут в обнимку с Кристальным Райнером. Это вызывает массу вопросов, разве не так? И я вполне могу начать с вопроса, где же ты сегодня подцепила Кристального Райнера. Или он тебя.

– Ну хорошо, если тебя это так интересует: да, я встретила его в Восточном Берлине. Он хотя бы сумел перейти границу.

– А что ему там было нужно? Он туда за тобой потрусил, как обычно, или обтяпывал какие-то свои стукаческие дела? Может быть, он теперь крутой тайный агент?

– Перестань нести чушь. Я его случайно встретила.

– Случайно! Встретила Кристального Райнера в Восточном Берлине! Случайно!

– Но это вообще не важно.

– А что же важно?

– Я не считаю, что у тебя есть какие-то права на меня.

– А я разве говорил что-то о правах? Я разве заявлял какие-то права?

– Нет, но ты ведешь себя именно так.

– Погоди-ка. Как я себя веду?

– Я ведь тебе говорила, как обстоят дела. Я еще в самом начале сказала, что я в тебя не влюблена.

– И что это должно значить? Ты тогда же сказала, что любишь меня.

– Нет, я сказала: конечно, я люблю тебя, но я в тебя не влюблена.

И тут то же самое, что и на Востоке, подумал господин Леман, такая же дебильная дискуссия, как с пограничником.

– И что это означает конкретно? – спросил он. – Как это все связано с Кристальным Райнером? Его ты тоже всего лишь любишь или в него ты даже влюблена?

– Ах, Франк… – Она посмотрела на него как будто с сочувствием, а это господин Леман ненавидел больше всего на свете. Ах ты сука, подумал он.

– Ах, Франк… – передразнил он ее. – Что это значит – «ах, Франк»? Ах, Франк, бедняжка, вроде того? Ах, Франк, что же с нами будет? Ах, Франк, тебе этого не понять? Ты заявляешься сюда под ручку с Кристальным Райнером, несешь откровенную бредятину, не отвечаешь на разумные вопросы – и тебе еще хватает наглости лепетать «ах, Франк»! Или мне все это мерещится?

– Да не волнуйся ты так.

– Как же я могу не волноваться? Объясни мне, как я могу не волноваться? Я ведь люблю тебя, сволочь, и если я не буду волноваться из-за того, что ты приперлась с Кристальным Райнером в обнимку, то это будет означать, что я умер, понимаешь? Если из-за этого не волноваться, тогда не останется вообще ничего, из-за чего можно волноваться. Тогда на все наплевать. Ты что, думаешь, я все это просто так говорю?

– Я же тебе говорила, для меня все по-другому. И что у тебя нет никаких прав на меня.

– Хорошо, не буду предъявлять никаких прав. Я и так не предъявляю. Но я волнуюсь. Это мое полное право. Черт побери, я имею хотя бы право волноваться?

– Волнуйся сколько влезет, – упрямо ответила она.

– Встретила на Востоке Кристального Райнера, ха-ха!

– А чем я виновата, что ты такой тупой, что даже не смог туда добраться?

– Ничем. Разве я говорил, что ты виновата? Разве говорил? Разве я сказал: ты виновата, что я не приехал в Восточный Берлин? А Кристальный Райнер лапает теперь тебя именно потому, что я не приехал в Восточный Берлин? А если бы они не задержали меня и не отправили назад? Тогда все было бы по-старому? Или мы устроили бы с Кристальным Райнером групповуху в столице ГДР? И давно это у тебя с ним?

– Да что ты об этом знаешь!

– Ничего. В том-то и дело, что ничего. Наверное, у вас уже давно роман? Наверное, мне нужно просто спросить Хайди, она всегда все про всех знает, надо спросить ее: а давно они трахаются, Кристальный Райнер и Катрин? Спорим, что она это знает, Хайди всегда что-то знает.

– Не говори так, – сказала она и гневно посмотрела ему в глаза. Над переносицей у нее появились две вертикальные морщинки, они появлялись всегда, когда она сердилась, господин Леман любил эти морщинки, но таким чувствам сейчас не было места.

Все кончено, подумал господин Леман и слегка удивился, что это его совсем не ошеломило. Наверное, ничего по-настоящему и не начиналось, промелькнуло у него в голове. Можно погасить только тот огонь, который по-настоящему пылает, а едва тлеющие уголья даже и погасить-то нельзя как следует. Он сам не знал, что он хотел этим сказать, но в этом было что-то успокаивающее.

– Не смей так говорить со мной, – повторила она.

– Я говорю так, как считаю нужным.

– Все кончено, Франк.

– Только не надо говорить мне, что все кончено, это ерунда какая-то. Ты не имеешь права говорить, что все кончено. Это мой текст. И вот что я скажу тебе: все кончено. И я скажу тебе еще кое-что: теперь я не только не влюблен в тебя, я тебя больше не люблю. Хотя для меня это одно и то же.

– Я тебе не верю.

– Чему ты не веришь? Тому, что для меня это одно и то же?

– Нет, другому.

Это очень характерно, подумал господин Леман, то, что она не может себе этого представить. Она может говорить, что все кончено, но не может представить себе, что я это скажу.

– А ты постарайся. А теперь брысь к Кристальному Райнеру, вы с ним идеальная пара.

Он встал и положил на стол купюру в двадцать марок:

– Вот, заплатишь за меня, а сдачу пусть возьмет себе Фанта-Райнер. – Он невольно рассмеялся. Фанта-Райнер, это неплохо.

Он продолжал смеяться, уже выйдя на улицу, и не мог остановиться, Фанта-Райнер, он смеялся до слез, до того, что люди у «Котбусер-Тор» начали оборачиваться на него, что было удивительно, потому что здесь никто никогда ни на что не оборачивался.

18. Альтернативная служба

Ближе к вечеру, четыре дня спустя, господин Леман как раз видел мрачный сон, в котором события разворачивались в бассейне, в Гёрлитцком парке и даже, как ни странно, в Темпельхофе,[28] недалеко от станции «Папештрассе», когда его разбудил телефон. Это был Эрвин:

– Франк, ты должен немедленно прийти в «Обвал».

– Эрвин, с меня хватит. Я больше не могу. Ты меня разбудил. Позвони кому-нибудь другому.

– Да ты не понял, черт тебя дери. Здесь Карл.

– Ну и что?

– Мы не знаем, что с ним делать.

– А что с ним такое?

– Он глючит. Совсем плох. И все время говорит про тебя. Мы просто не знаем, что с ним делать.

– Кто это мы?

– Все мы. Верена, я, Юрген, Марко, Руди и Катрин.

– Кто такой Руди?

– Какая разница, черт бы тебя побрал! Сейчас не время для пустой болтовни, Франк. Все очень серьезно.

– Иду, – сказал господин Леман, который и так уже надел штаны и искал теперь носки. – Он пьян?

– Понятия не имею, что с ним. Может, и пьян тоже. Но проблема не в этом.

– Да успокойся ты, я сейчас приду.

– Давай скорее, эх, парни, это плохо кончится.

Через пять минут господин Леман был в «Обвале». Там происходило что-то странное. Посетителей не было, за стойкой стояла Верена, а Юрген, Марко, Эрвин и еще какой-то сопляк, наверное Руди, стояли у стола в дальнем углу. В центре зала на стуле сидел Карл, Катрин что-то тихо втолковывала ему, но держалась при этом на удалении больше чем в метр, что выглядело довольно странно. Все столы и стулья вокруг Карла были отодвинуты, так что образовалось свободное пространство с ним в центре и с Катрин с краю.

– Вот видишь, он уже пришел, – сказала Катрин.

– Что тут происходит? – спросил господин Леман всех сразу.

Верена, стоявшая за стойкой, чуть не плакала.

– Это ужасно, – сказала она, – он совершенно не в себе.

Господин Леман подошел к Карлу и присел рядом с ним на корточки.

– Привет, старик, – сказал он и хлопнул его по плечу. – Ну, какие проблемы?

Карл медленно поднял голову и посмотрел на него. У него было усталое лицо с впалыми щеками, как будто кто-то выпустил из него воздух. Только глаза были широко открыты и блестели.

– Франк, – сказал он, – это все из-за погоды. Они делают с погодой все, что захотят.

– Кто что делает с погодой?

– И вот так все время, – крикнул Эрвин из дальнего угла.

– Помолчи-ка, Эрвин. Так что они делают с погодой?

– В Кройцберге, – сказал Карл, – солнце светит дольше.

– Так вот в чем дело? – осторожно спросил господин Леман.

– Ты всегда читал не те книги, Франк, – сказал Карл. – Вот бы поиграть сейчас в мини-гольф.

Господин Леман беспомощно оглянулся на остальных, избегая смотреть на Катрин.

– А откуда вы все здесь взялись? – спросил он. Ему не понравилось, что все они стояли здесь и таращились на его лучшего друга, как на обезьяну в зоопарке.

– Еще несколько часов назад все было в порядке, – сказал Юрген. – Кажется, он не спал всю ночь, в пять утра он пришел в «Свалку», еще был вполне бодр, потом мы закрылись, а он не хотел идти домой и пошел с нами завтракать в «Черное кафе».

– В «Черное кафе»? Вы специально поехали в «Черное кафе», чтобы там позавтракать?

– Да какая разница, нам так захотелось. И он был тогда еще вполне нормальный, спокойный, только дерганый какой-то, разговаривал уже довольно странно, но что тут такого. Потом мы поехали домой на такси, а он требовал продолжения, мы от него еле отвязались. Надо же иногда спать.

– Потом он был в «Базаре», – продолжил повествование Эрвин, – но там ему уже не наливали, он требовал виски, но был уже совершенно невменяемый.

– А потом пришел ко мне, стал стучать ногой в дверь, разбудил меня и принялся нести этот бред. Что он делал в промежутке – мы не знаем, – сказал Юрген.

– Он не спал всю ночь?

– Кажется, и предыдущую тоже, – сказал Марко.

– У него совсем крыша поехала, – сказал молодой парень, незнакомый господину Леману.

Господин Леман взглянул на него. Тому было самое большее лет восемнадцать или девятнадцать.

– А ты-то кто такой?

– Это Руди, – сказал Эрвин. – Он теперь тоже здесь работает.

– Если я захочу узнать твое мнение, Руди, – сказал господин Леман, с трудом сдерживаясь, – то я тебя спрошу. А до тех пор заткни свой поганый рот. Чтоб ни слова!

– Но послушай… – сказала Катрин.

– А ты не лезь. Пусть этот кретин не вякает.

– Не кипятись, – сказал Эрвин. – Мы уже намучились тут с Карлом. Посмотри, что тут творится.

Господин Леман осмотрелся и только теперь заметил многочисленные осколки на полу.

– Да, Эрвин, набедокурил он тут у тебя, – сказал он и опять посмотрел на своего друга.

Тот внимательно прислушивался к разговору и улыбался, но это была нехорошая улыбка, она диссонировала с его усталым лицом.

– Эрвин – стреляный воробей, – просипел Карл.

– Да, Карл. – Господин Леман встал. – Я постараюсь уложить его спать, – сказал он. Больше всего он хотел вместе с Карлом уйти отсюда. Его бесило то, как они все разглядывали Карла. – Пойдем, Карл. – Он взял Карла под руку и слегка потянул его вверх, и тот встал. – Мы пойдем домой, – сказал господин Леман.

Карл стоял в нерешительности, слегка покачиваясь. Он беспомощно озирался.

– Пошли, нам пора, – сказал господин Леман. Он обнял своего лучшего друга за спину и мягко подтолкнул к двери. – У нас наряд по матрасам, солдат спит, служба идет. – Иногда, подумал господин Леман, эти армейские выражения очень успокаивают.

На улице уже смеркалось, и задача господина Лемана оказалась непростой. Когда он отпускал своего лучшего друга, тот сразу сбивался с курса, начинал совершенно беспорядочно двигаться и постоянно менять направление. «Пошли на Потсе[29] баб клеить… где моя крестовая отвертка… тут надо быть внимательным, в бассейне «Шпреевальд» полно хлорки, для этого есть специальные полоски…» и так далее, а господин Леман пытался как-то противостоять этому словесному потоку: «Мы же никогда не были на Потсе, это же полный отстой… тебе сейчас не это нужно… и в бассейн мы тоже не пойдем…» – но в этом не было никакого смысла, его лучший друг не задерживался ни на одной теме и не реагировал на ответы господина Лемана, он хаотично менял направление своих мыслей и речей и при этом каждый раз пытался пойти в какую-нибудь сторону, с каждой новой мыслью его тянуло либо туда, либо сюда. Господину Леману не хотелось хватать его за локоть, в этом было что-то полицейское, Карлу это тоже, похоже, не нравилось, однако господин Леман боялся, что Карл может сбежать, выскочить на Венскую улицу и, чего доброго, попасть под машину. Поэтому он взял Карла за руку, как маленького ребенка, и это помогло, Карл успокоился и послушно пошел рядом с ним, правда не прекращая бредить:

– А что там у тебя с Хайди?

– А что у меня может быть с Хайди?

– Это не важно!

– Что не важно?

– Виски просто невозможно пить безо льда!

– Есть и другие мнения…

Но вскоре господин Леман перестал отвечать Карлу. Ему не удавалось пробиться к нему. Казалось, Карлу было абсолютно безразлично, отвечал он что-либо или нет. Может быть, дома ему будет лучше, уныло подумал господин Леман, может быть, ему нужно как следует выспаться: не спать две ночи, подумал он, тут уж любой с ума сойдет.

Они шли через Гёрлитцкий парк, который вот уже несколько лет представлял собой стройплощадку, господину Леману казалось, что тут вечно будет стройка, он даже не мог вспомнить, как здесь все раньше выглядело. Они являли собой странную пару, господин Леман и его огромный друг шагали, держась за руки, по изрытой мягкой земле, Карл при этом непрерывно говорил, теперь он бормотал что-то себе под нос, господин Леман с трудом разбирал лишь некоторые обрывки: «Свиньи… так или иначе… надо же когда-то… наконец все отремонтируют, уже пора, УЖЕ ПОРА», – вдруг выкрикнул его лучший друг и остановился посреди парка.

– Что пора?

– Пора им что-то делать здесь, – сказал Карл. – А не то они никогда не закончат.

– Да, Карл. Но почему-то здесь никто не работает, – сказал господин Леман. Может быть, мне удастся задержать его на этой теме и он придет в сознание, подумал он в отчаянии. – Это довольно странно, – продолжил господин Леман, – здесь все время стоит всякая техника, экскаваторы и тому подобное, – он показал Карлу на экскаваторы и тракторы, стоявшие слева от них между гор песка, – но почему-то никто не работает. Здесь уже несколько дней никого не видно. Хотя сегодня… – он старался не останавливаться, – сегодня четверг, и уже четыре или даже полпятого, может быть, у них уже рабочий день закончился, но в предыдущие дни они тоже не работали, а если и работали, то непонятно как, потому что тут уже целый месяц ничего не меняется. – Я несу ахинею, но надо же как-то вовлечь его в эту тему, думал господин Леман, ему казалось, что в этом был выход, что нужен просто конкретный разговор, нормальная беседа на определенную тему, проносилось у него в голове, и все наладится. – Я думаю, у них просто периодически заканчиваются деньги, – продолжал он как заведенный, – наверное, это как-то связано с проблемой генерального подрядчика, им нужно производить всякие выплаты, и все это должны утверждать районные власти…

Карл все это время стоял и крутил головой по сторонам, будто хорек, вылезший из норки и озирающийся, нет ли поблизости врагов.

– …а у них никогда нет денег, ясное дело, вот в этом-то, наверное, и заключается проблема.

– Да-да, – сказал Карл. – Тебе лишь бы трахаться.

– Карл, что за чушь! Пошли дальше.

– Куда?

– К тебе, Карл. Пора тебе уже и поспать.

– У меня хорошо.

– Да, Карл, у тебя просто супер, все будет замечательно.

– Что будет?

– Все. Просто тебе надо сначала немного поспать.

Господин Леман потянул его дальше. Они шли по парку, пока это было возможно, – господин Леман старался избегать уличного движения. Если Карл вдруг попытается вырваться, подумал он, то я не смогу его удержать, и тут он заметил, что думает о своем лучшем друге, как о собаке, и это ему не понравилось. Это никуда не годится, так нельзя, подумал он.

– Спать, спать, – сказал Карл. – Понятно. И мыть окна.

– Это потом.

– Я когда-то хотел стать мойщиком окон.

– Ясно, Карл.

– В городской больнице. Окно за окном…

– Вот и хорошо, у тебя еще будет возможность.

– А когда помыл, начинай все сначала.

– Это практично.

– Они теперь делают машины.

– Кто делает машины?

– В Шарлоттенбурге. Если они не следят.

– Кто не следит?

– Смотри – собака.

– Нет там никакой собаки, Карл.

– Какая симпатичная.

И это была правда. Там была собака. Та самая. Хотя господин Леман считал ее какой угодно, только не симпатичной, но сейчас это было не важно. Собака прямо перед ними тыкалась мордой в какую-то грязь, но господин Леман был так занят тем, чтобы провести Карла мимо луж, что не заметил ее. Собака посмотрела на них и завиляла хвостом.

– Хорошая собачка, – сказал Карл и сел на корточки. Собака подошла к нему и лизнула руку.

– Я эту собаку знаю, – сказал господин Леман. – Уже давно. Я как-то встретил ее на Лаузицерплац. Рано утром.

– Хорошая собачка, – сказал Карл и уселся в грязь. Собака прыгнула на него и всего облизала. Карл в ответ смеялся и дергал руками и ногами.

– Карл, хорошего понемножку, – осторожно сказал господин Леман. В принципе он был рад, что его лучший друг произнес что-то осмысленное, пусть даже такие глупости. Но валяться в грязных лужах было явно нехорошо.

Карл не обращал на него внимания. Он барахтался с собакой, катался с ней по земле, пока не оказался на ней сверху. Собака захрипела и завизжала под его весом.

– Что это с ней? – спросил Карл.

– Ты же лежишь на ней. Ей больно.

– Ах да! – Карл поднялся, и собака убежала. – Дурацкая собака! – сказал Карл и засмеялся. Он был с ног до головы измазан грязью, но не замечал этого.

– Карл, нам нужно сейчас пойти к тебе домой. Там ты примешь душ и немного поспишь.

– Я не хочу домой, – сказал Карл и направился в другую сторону.

Господин Леман задержал его:

– Не пори ерунды, посмотри только, как ты выглядишь. Куда ты такой пойдешь?

– Хорошо, – ответил Карл и зашагал в правильном направлении.

Господин Леман едва поспевал за ним, Карл широкими шагами направился прямо по лужам к выходу из парка на Гёрлитцерштрассе. Но как только они вышли из парка, он остановился:

– Мне нужно еще купить кое-что.

– Потом купишь.

– Нет, мне нужно еще купить кое-что.

– Тебе сначала нужно домой, в таком виде ты ничего не купишь.

– Что?

– В таком виде ты ничего не купишь.

– Им всем лишь бы только трахаться, – сказал Карл и обвел рукой округу. – Всем.

– Да тут нет никого, Карл.

– Да-да, всем. И Хайди тоже. А ты любишь Хайди больше всех.

– Да, да!

Господин Леман снова взял Карла за руку и потащил по Гёрлитцерштрассе в сторону Кювриштрассе. Когда он окажется в своей квартире, думал он, все будет хорошо. Карл послушно шел рядом и молчал.

– Давай ключ, – сказал господин Леман, когда они дошли до жилища Карла.

Но Карл никак не реагировал, а только с интересом озирался.

– Карл, дай ключ, – повторил господин Леман.

– А ты помнишь, как мы жили вместе?

– Конечно. Ты дашь мне ключ? Или сам открывай.

– Ты все время готовил шоколадный пудинг.

– Я никогда не готовил шоколадный пудинг. Я вообще не люблю шоколадный пудинг.

– Это было классно.

– Дай мне ключ, Карл.

– Мне нужно еще кое-что купить. Я схожу на рынок.

Карл развернулся, чтобы уйти. Господин Леман поймал его за рукав:

– Карл, дай, пожалуйста, ключ.

– У меня нет ключа.

Господин Леман пошарил по карманам Карла и нашел огромную связку ключей.

– Какой из них, Карл? – спросил он, но Карл не реагировал и только улыбался.

– Да все в порядке, – сказал он.

Господин Леман вздохнул и начал подбирать ключ. Третий подошел. Он распахнул дверь и затащил Карла в темную мастерскую, затем закрыл дверь и включил лампу. То, что он увидел, было похоже на поле битвы. Все произведения искусства, еще недавно стоявшие здесь, были вдребезги разбиты, повсюду валялись металлические детали, из которых они были сварены.

– Что здесь случилось?

– Деконструкция, – сказал Карл. – Деконструкция. – И радостно засмеялся.

– Это же предназначалось для галереи, Карл.

– Деконструкция. – Карл сел на пол и взял в руку какую-то железку. По виду она напоминала шестеренку от велосипеда. – Из этого можно что-нибудь сделать.

Господин Леман был ошеломлен. Но сейчас, подумал он и взял себя в руки, не время рассуждать об искусстве. Карлу нужно поспать, это самое главное, подумал он. Чтобы пройти в квартиру Карла, которая находилась над мастерской и была такой же большой, нужно было подняться по находящейся в дальнем конце мастерской шаткой конструкции, представлявшей собой нечто среднее между лестничным пролетом и приставной лестницей. Вообще-то у квартиры был и нормальный вход с общей лестницы, но Карл им никогда не пользовался, господин Леман даже не был уверен, имелся ли у него вообще ключ от того входа.

– Пошли наверх, Карл.

– Из этого можно что-нибудь сделать.

– Карл, ты тут уже такого наделал, так что оставь все как есть.

– Господин Леман! – воскликнул Карл и поднял на него глаза. И вдруг заплакал.

У господина Лемана тоже навернулись слезы, но он не имел права плакать.

– Пойдем, – сказал он и помог Карлу встать.

– Господин Леман, только ты – настоящий, – сказал Карл.

– Конечно, – сказал господин Леман. – Мы сейчас поднимемся в квартиру и немного поспим. – Боже мой, подумал он, я уже разговариваю, как какая-то медсестра.

Ему удалось довести Карла до лестницы и затолкать наверх. На лестнице господину Леману пришлось тяжко, он обеими руками упирался в задницу Карлу и страшно боялся, что его лучший друг упадет на него. Поднявшись наверх, они прошли на кухню, а там все было еще хуже. Воняло плесенью, гнильем и вообще всем, что могло портиться и разлагаться. В раковине и на столе громоздились горы грязной посуды, пол был усеян мусором и железками, которые Карл притащил сюда после своей деконструкции. Карл уселся на пол и начал рвать на мелкие кусочки коробку от пиццы.

– Карл, тебе нужно переодеться.

– Надо же иногда путешествовать.

– У тебя вообще душ работает?

Господин Леман с подозрением осмотрел душевую кабину с водогреем, находившуюся в углу. У него самого дома была такая же коробка из прессованного картона с качающимися стенками, для душа нужно было заранее нагреть воды, если тут вообще что-то работало. Этим Карл сможет сам заняться, когда проснется, подумал он.

– Ты всегда использовал меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не хочу принимать с тобой душ.

– Тебя никто и не заставляет, Карл.

– Я сейчас приготовлю шоколадный пудинг.

Карл вскочил и пошел в сторону чулана, в котором хранил продукты, и начал там копаться. Поначалу оттуда доносился шелест пакетов, а потом что-то грохнуло, будто полка свалилась на пол. Господин Леман оттащил Карла от чулана:

– Да брось ты, сейчас у тебя ничего не выйдет. У тебя даже молока нет.

– Надо сходить за молоком. – Карл вырвался и направился к лестнице.

– Да перестань, сейчас у тебя ничего не выйдет, Карл, тебе нужно поспать.

– Ну как скажешь. – Карл прошел в соседнюю комнату, служившую ему гостиной, там был диван, книжная полка и прочее, а через эту комнату дальше, в маленькую спальню. Там не было ничего, кроме матраса, телевизора и кучи грязного белья. Карл зажег свет, завалился на матрас в полном облачений, весь в грязи, и накрылся одеялом. – Так хорошо?

– Да, – сказал господин Леман, выключил свет и закрыл дверь. Если Карл не спал две ночи подряд, подумал он, тогда стоит ему лишь уснуть, и долгий покой обеспечен.

В отличие от кухни гостиная была в хорошем состоянии. Кажется, он не заходил сюда, подумал господин Леман, а если и заходил, то только в поисках чего-нибудь, что можно было бы еще сломать. На улице уже совсем стемнело. Из-за двери донесся храп. Господин Леман облегченно вздохнул. Потом он закурил сигарету и решил немного прибраться на кухне, прежде чем это сделают крысы.

Он нашел под раковиной упаковку мешков для мусора и как раз наполнил один из них, когда из гостиной послышался шум. Господин Леман быстро прошел туда и увидел Карла, который впотьмах стоял перед книжной полкой, брал оттуда книги и бросал их на пол. Господин Леман зажег свет. Карл улыбался.

– Это надо убрать, – сказал он.

– Ты почему не спишь, Карл?

– Я и не спал.

– Да я слышал, как ты храпел.

– Я храпел, но не спал.

Господин Леман невольно рассмеялся. Даже в качестве сумасшедшего Карл ему нравился.

– Карл, ложись спать, тебе это сейчас необходимо, правда.

– Не трогай меня.

– Никто тебя не трогает.

– Я не хочу, чтобы они увидели мои вещи.

– Какие еще вещи? И кто такие «они»?

Карл задумался. Он сильно вспотел, пот так и тек по его лицу.

– Да у тебя одна дурь в башке! – выдал он наконец.

Господину Леману все это начало надоедать. Все без толку, подумал он, я все делаю неправильно.

– Мне пора идти, – сказал Карл и со скоростью, поразившей господина Лемана, метнулся к лестнице.

– Нет, стой! – крикнул господин Леман и ринулся за ним. – Погоди! – Он поймал Карла, который уже наполовину скрылся в проеме, за воротник куртки.

Карл остановился.

– Тебе нужно поспать, Карл. Ты же чуть живой.

Карл снова поднялся и направился прямиком в спальню. Там он начал раздеваться.

– Ты же всегда этого хотел, – сказал он.

– Ни фига.

– Надо больше внимания уделять Востоку.

На Карле остались одни трусы. Он лег в постель и снова натянул одеяло до самого подбородка.

– Я уже сплю. – Он с открытыми глазами начал изображать храп. – Баю-бай, господин Леман.

Господин Леман закрыл дверь и задумался. Потом он подошел к письменному столу Карла и обыскал его. И вскоре ему удалось кое-что найти. Он нашел листок бумаги с номером телефона, начинающимся на 691, это был Кройцберг-61, и господин Леман предположил, что это номер подруги Карла, Кристины, или номер «Савоя». Карл все еще выводил свои рулады, когда господин Леман набирал номер.

– «Савой», Инга.

– Я могу поговорить с Кристиной?

– Ее нет.

– Она дома?

– Я не знаю.

– Послушай, мне срочно нужен ее домашний номер. Это неотложное дело.

– А кто это вообще говорит?

– Господин Леман. Речь идет о Карле.

– О ком?

– О Карле. Это ее друг.

– Я тут недавно работаю.

– Слушай, мне нужен ее номер. У вас ведь наверняка где-то записаны все домашние номера.

– Ты что, думаешь, что я дам тебе ее домашний номер? Так кто угодно может позвонить.

– Хорошо, но это очень важно. Речь идет о жизни и смерти. – Господину Леману самому стало неудобно за такую драматическую формулировку, но у него не было другого выхода. Эти хмыри в Кройцберге-61 верят в подобную чушь, подумал он.

– Это еще что значит – о жизни и смерти?

– Хорошо, тогда я так скажу: это действительно очень важно, понимаешь? Сейчас не до шуток. А если ты не хочешь говорить мне номер, тогда сделаем по-другому: ты сама позвони ей и передай, что звонил господин Леман и просил срочно перезвонить домой Карлу, что это очень важно.

– Можно помедленнее. Куда она должна позвонить?

Господин Леман объяснил еще раз, затем попросил ее повторить все вкратце, на это она обиделась и грубо сказала, что он совсем охамел, тогда господин Леман повторил, что речь идет о жизни и смерти, и наконец она пообещала позвонить Кристине. Потом господин Леман пошел на кухню в надежде найти пиво. Пиво действительно нашлось, одна бутылка схоронилась за мусорным ведром. Пиво было теплым, но это было не важно. Он как раз сделал первый глоток, когда храп прекратился. Он заснул, подумал господин Леман.

Но тут его лучший друг неожиданно нарисовался в двери. На нем были надеты только трусы, больше ничего. И он ничего не говорил, просто стоял и переминался с ноги на ногу. У него был невероятно грустный вид.

– Мне нужно сбегать в магазин, – сказал он. – Где мои вещи?

В этот момент зазвонил телефон. Господин Леман бросился снимать трубку, чтобы опередить Карла, но это было излишне, Карл просто ничего не заметил.

– Квартира Карла Шмидта, – сказал господин Леман.

– Что там у вас случилось? – спросила Кристина, женщина из «Савоя». – Что за бред про жизнь и смерть?

– Я насчет Карла, – сказал господин Леман. – Он… – Господин Леман запнулся. Не мог же он в присутствии Карла сказать, что тот сошел с ума. – Ему плохо. Очень плохо.

– И вы решили позвонить мне? Это все, что приходит вам в голову, – позвонить мне? Когда Карл бодр и весел, никто мне не звонит. А когда ему вдруг стало плохо, ты звонишь мне. Просто замечательно. Это была его идея?

– Нет, конечно нет. Ему слишком плохо.

– И что я должна делать? Что там с ним?

– Ну, он как бы не в себе.

– Не в себе! – передразнила она его. – Я уж решила, что-то серьезное. Да это его нормальное состояние. Так у него же есть мои ключи. Этот придурок унес всю связку моих ключей. Там ключ от бара и все остальное. Он не хочет мне их отдать? Он там вместе с тобой?

– Да.

– Дай-ка мне его.

– Кажется, не получится.

– Кажется, не получится, – снова передразнила она его. Господину Леману это начало действовать на нервы. – Дай ему трубку.

– Она хочет поговорить с тобой, – сказал он своему лучшему другу Карлу, который тем временем сел на пол и принялся ковыряться в ногах.

– Кто?

– Кристина.

– Мне нужно в туалет.

– Извини, – сказал господин Леман в трубку. – Кажется, не получится. Он не может. Понимаешь, когда я сказал, что он не в себе, я сказал это всерьез. То есть в клиническом смысле.

– О чем ты говоришь?

– Ну, в медицинском смысле, – стараясь говорить тише, произнес господин Леман. – Он не такой, как обычно.

– Что это значит? Он что, с ума сошел?

– Да.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Это действительно так. Кажется, это клинический случай.

– Ах ты черт! – сказала она, и господину Леману послышалось, что она плачет. – Ах ты черт!

– Дело плохо, правда. Он совсем ничего не соображает.

– Оставь меня в покое, – всхлипнула она. Через минуту, которая показалась господину Леману вечностью, потому что он не мог слушать, как кто-то плачет, особенно по телефону, через минуту она, казалось, пришла в себя. Господин Леман услышал, как она высморкалась.

– Если это клинический случай, – сказала она упрямо, – тогда отведи его к врачу. Для этого врачи и существуют. Или в больницу, не знаю. Я же не врач, правда? Два года… Ты знал, что мы с ним общаемся уже два года? Или ты еще такой молодой, что тебе нужно говорить «гуляем вместе»?

– Не надо, – ответил господин Леман, которому эта фраза чем-то понравилась. Может быть, и мы с Катрин просто гуляли, подумал он, отвлекаясь от темы. – Я не такой уж и молодой. Я ровесник Карла.

– Да? Никогда бы не подумала.

– Так что же мне теперь делать?

– Я и сама не знаю. Я больше не могу. Извини, но я больше не могу, – сказала она и шмыгнула носом. – Сделай одолжение, позаботься о нем. Мне кажется, что тебя он любит больше всех, честно. Ты очень важен для него. Ты единственный, о ком он постоянно рассказывал. Ты значишь для него намного больше, чем я. А у меня больше нет сил.

– Хорошо, хорошо, – сказал господин Леман, боявшийся, что она снова начнет плакать. И, кроме того, он был тронут. Он посмотрел на Карла, но тот по-прежнему сидел на полу и возился со своими ногами. Он ведь, наверное, замерз, подумал господин Леман, здесь довольно холодно. Но вместо того чтобы мерзнуть, Карл продолжал потеть, даже по груди у него сбегали крупные капли пота, и он тяжело дышал. – Тогда у меня все, – сказал он в трубку. – Я позабочусь о нем.

– Да, я очень прошу тебя об этом, – сказала она, – пожалуйста!

Господину Леману все это было неприятно.

– Ладно, ладно, не беспокойся, – сказал он. – Пока. – И положил трубку.

Затем он пошел на кухню, принес оттуда полотенце и насухо вытер пот на теле своего лучшего друга. Потом он разыскал футболку, свитер и надел их на него. Карл не сопротивлялся. Со штанами было сложнее. Господин Леман нашел среди грязного белья вполне пригодные джинсы, но процесс надевания оказался сложным и требовал уговоров. Наверное, с маленькими детьми точно так же, думал он, пока застегивал на Карле штаны, вдевал и затягивал ремень. Но он был рад тому, что его лучший друг вел себя так мирно и позволял делать с собой что угодно. Затем он подошел к телефону и вызвал такси.

19. Городская больница

Войдя в здание городской больницы, господин Леман сразу повел Карла в регистратуру амбулаторного отделения. Он немного ориентировался в этой больнице: он бывал здесь дважды, в первый раз с эпидидимитом, а во второй – когда сильно порезал руку при мытье посуды. Оба происшествия имели место несколько лет назад, но с тех пор тут ничего не изменилось.

– Что у вас случилось? – спросил мужчина в регистратуре. Он сидел в стеклянном киоске с круговым обзором и пребывал в хорошем настроении.

– Нам нужно к врачу, – сказал господин Леман. Карл стоял рядом с ним и ничем не выдавал себя. – В амбулаторное отделение, нам бы срочно.

– На что жалуетесь-то?

– Да вот тут мой друг.

– И что с ним?

– Он заболел.

– Чем заболел-то?

– Ну, как сказать… душевно.

– Вы хотите сказать, с головой неважно? – Мужчина покрутил рукой у виска, будто вкручивал лампочку.

– Да, вроде того.

– Наркотики?

– Не знаю, может быть.

– Эх, ребятки! – Мужчина вздохнул. – Проходите в эту дверь. Он буйный?

– Вообще-то нет. По крайней мере не очень. Хотя я не уверен.

– Тогда присядьте там и подождите, за вами придут.

Они прошли в дверь и оказались в коридоре, служившем одновременно комнатой ожидания, там пахло холодным табачным дымом и дезинфекцией. Кроме них, тут никого не было. Господин Леман усадил Карла на пластиковый стул у стены, сел сам и закурил сигарету. Внезапно Карл вскочил.

– Нам нельзя здесь оставаться, – сказал он взволнованно и устремился к двери.

Господин Леман повис на нем:

– Подожди немного, Карл.

– Мне нужно покормить собаку.

– У тебя нет собаки, Карл.

Карл снова начал потеть.

– Надо больше работать, – сказал он. И расплакался.

Господин Леман усадил его обратно на стул. Вскоре одна из дверей отворилась и оттуда вышла женщина в белом халате.

– Это вы привели мужчину? – спросила она господина Лемана.

– Да, – сказал господин Леман.

– Пойдемте со мной.

Они вошли в небольшое помещение, в котором были кушетка, раковина, небольшой письменный стол и два табурета, а также шкаф с перевязочными материалами и прочей медицинской утварью.

– Садитесь.

Господин Леман попытался усадить Карла на табурет, но тот не слушал его и продолжал стоять.

– Садись, Карл.

– Не-е, – ответил Карл.

– Да сядь ты.

– Не-е.

– Оставьте его, – сказала женщина. – Лучше сами сядьте.

Господин Леман сел. Карл улегся на кушетку и начал изображать храп.

– Как зовут вашего друга?

– Карл Шмидт.

– И какие у него проблемы?

– У него бессмысленная речь. И он как-то странно потеет. И не спит. Он уже две ночи не спал, но все равно не засыпает.

– С ним можно разговаривать?

– Когда как, как правило – нет. То есть говорить-то с ним можно, но дело в том, что сам он ничего осмысленного не скажет.

– Вы все время были с ним?

– Что значит – все время?

– С того момента, как он заболел.

– Нет.

– А когда с ним это случилось?

– Ну, я встретил его сегодня вечером, и он был уже такой. Но другие говорят, что сегодня утром он был практически нормальным.

– Ясно, сейчас к вам придет другой врач. А мне нужны его данные.

Она спросила у господина Лемана массу вещей про Карла, и на многие вопросы он ответить не смог. К примеру, он не знал его больничную кассу. Он вообще не знал, есть ли у его лучшего друга медицинская страховка. Адреса его родителей он тоже не знал, имена обеих его сестер были ему также неведомы.

– Это уже хуже, – сказала женщина. – В подобных случаях, – она посмотрела на Карла, который теперь лихорадочно ходил взад и вперед по комнате, – важно иметь связь с близкими родственниками. У него есть подруга?

– Вообще-то нет.

– Что значит «вообще»? – заинтересованно спросила она. – А в частности есть, или как?

– Нет, у него нет подруги.

– А еще какие-то близкие люди в городе у него есть? Кроме вас?

– Нет.

– Откуда он родом? Из Берлина?

– Он живет тут уже десять лет. Его родители живут в Восточной Вестфалии, кажется в Херфорде. Я попробую связаться с ними.

– Вам это будет непросто сделать с фамилией Шмидт.

– Да уж найду как-нибудь.

– Так, дальше: у вашего друга есть аллергия на что-нибудь? Непереносимость к антибиотикам, например?

– Я не знаю.

– Он много пьет?

– Не знаю, что значит «много»?

– Каждый день?

– Думаю, да.

– Только пиво? Или вино? Крепкие напитки?

– Да.

– То есть все?

– Ну да.

– Так… А наркотики? Он принимал наркотики?

– Думаю, да, это возможно. Если он две ночи не спал…

– Какие?

– Э-э… Спросите что-нибудь полегче…

– Кокаин? Амфетамины? Героин?

– Нет, не героин, точно не героин.

– Кокаин? Амфетамины, спид?

– Может быть.

– ЛСД?

– Разве он еще есть?

Женщина улыбнулась:

– Кажется, вы не очень в курсе.

– Нет, это не мой профиль.

Женщина встала и подошла к Карлу.

– Господин Шмидт, – сказала она. Карл сидел на кушетке, повесив голову. – Посмотрите на меня, господин Шмидт.

Карл поднял глаза. Его лицо осунулось, глаза покраснели от слез, но были широко раскрыты. Женщина изучающе посмотрела ему в глаза, потом подержала руку у него перед носом и убрала, потом еще раз.

– Так, ладно, – сказала она. – Да, тут не обошлось без стимуляторов.

– И что теперь… – сказал господин Леман.

– Так, – сказала она, – как вы полагаете, я могу вас оставить с ним наедине, пока не придет другой врач?

– Конечно, все будет нормально.

– Я постараюсь, чтобы он пришел поскорее.

– Это хорошо.

Она уже собралась идти, но в дверях развернулась.

– Ах да, – сказала она, – мне ведь и ваши данные нужны.

Она снова села за стол и записала его фамилию, дату рождения, адрес и телефон.

– Все ясно, господин Леман, – сказала она и улыбнулась. – А теперь я схожу за другим врачом.

Она ушла, забрав с собой бумаги.

Вскоре появился другой врач. Господину Леману он показался довольно молодым. Он же ненамного старше меня, подумал он, и это ему почему-то понравилось. Врач имел усталый вид и вяло потряс руку господину Леману. Бумаги он принес с собой, он сел за стол и просмотрел их.

– На что жалуемся?

– Это не я, это он больной, – сказал господин Леман.

– Ага, логично, – ответил врач и подошел к Карлу. – Как его зовут?

– Шмидт. Карл Шмидт.

– Верно, тут же написано, глупый вопрос. Господин Шмидт?

Карл, который неподвижно сидел на кушетке и смотрел на него, никак не отреагировал.

– Как самочувствие?

Карл заулыбался.

– Ты – хитрая лиса, – сказал он.

Врач кивнул:

– Надеюсь, что так. А кроме этого?

– Надо же иногда путешествовать. – Карл заплакал.

– Н-да, – сказал врач и сел. – Тогда вы рассказывайте.

Господин Леман рассказал ему всю историю, насколько он ее знал, про выставку, про разбитое искусство, про странные поступки Карла, про то, как он потеет, про бессонницу и так далее, до того момента, когда Карл совсем свихнулся. Врач только изредка задавал вопросы, но такие, что господину Леману приходилось возвращаться назад и рассказывать все больше и больше. Он действительно хитрая лиса, подумал господин Леман.

– Так, спасибо, – сказал врач наконец, – пожалуй, уже можно сделать некоторые выводы.

– И что теперь?

– Теперь я осмотрю его хорошенько.

Он подошел к Карлу.

– Так, вы сидите как сидели, это как раз то, что нужно, – сказал он, – вы просто молодец. Так… теперь так…

Он пощупал у Карла пульс, заглянул ему в глаза, потом проверил рефлексы и завязал с ним разговор:

– Вы сегодня что-нибудь ели?

Молчание.

– Ну когда-то вы же ели?

– Мне пора идти.

– Куда?

– Купить кое-что.

– Что это вы собираетесь купить?

– Господин Леман слишком много курит.

– Ого!

Врач повернулся к господину Леману:

– Ваш друг называет вас господином Леманом?

– Обычно да, – ответил господин Леман. – Но только когда говорит с другими. Это была такая шутка, но она укоренилась.

– Ну и как же? Вы действительно слишком много курите?

– Я только что начал.

– Что ж, примите мои сердечные поздравления!

– Спасибо.

Карл забеспокоился. Он тяжело задышал и снова начал потеть. Врач посмотрел на него и снова пощупал пульс.

– Да, – сказал он, стоя спиной к господину Леману, – а как насчет наркотиков?

– Я точно не знаю. Но он не спал минимум две ночи.

– Это естественно.

– Естественно для чего?

– Это вполне закономерно.

– Для чего закономерно? Для наркотиков?

– Не в наркотиках дело. По-моему, проблема не в них. Наркотики просто дополняют картину.

– Я пошел, – сказал Карл и встал.

– Не могу вам помешать, – сказал врач. – Но сначала выпейте немного воды.

Он подошел к раковине и налил воды в пластиковый стаканчик. Затем он взял Карла под руку.

– Присядьте на секундочку, – сказал он и бережно усадил Карла на кушетку. – И глотните воды. – Он дал Карлу стаканчик.

Карл взял его в руку и посмотрел внутрь. Врач подошел к шкафу, открыл его и покопался внутри. Затем он вернулся, уже держа что-то в руке.

– Откройте рот, – сказал он. Карл открыл рот, и врач бросил туда что-то, наверное таблетку, господин Леман не разглядел как следует, потом подвел руку Карла к его рту и заставил запить. – Глотайте.

Врач подождал немного, наблюдая за Карлом. Потом снова пощупал у него пульс и кивнул. Карл успокоился.

– Вы можете лечь, если хотите, – сказал врач и положил Карлу ноги на кушетку. – Вы уже давно на ногах. – Он еще понаблюдал за лежащим Карлом, затем сел на стул напротив господина Лемана.

Господин Леман все еще смотрел на Карла, но тот, казалось, хорошо себя чувствовал и лежал спокойно.

– Так вот, с организмом у него ничего серьезного, – сказал врач и записал что-то в своих бумагах. – Некоторое обезвоживание, возможно нехватка электролитов.

– Нехватка электролитов?

– Да. Вас это удивляет?

– Дело в том, что мой друг большой любитель чипсов. – Господин Леман почувствовал облегчение. Хорошо, когда делом занимаются профессионалы, подумал он. Это как с газовой плитой, ее же никто сам не чинит, так недолго и на воздух взлететь.

– И не только чипсов, я бы сказал. Похоже на то, что он еще много что любит. А вы? Вы пьете много пива?

– Да, а что?

– Это видно по вам, только не обижайтесь, это немного заметно. От пива отекают, в отличие от вина. С другой стороны, от пива печень сгорает не так быстро. Ну что ж, каждый живет как умеет.

Он еще что-то записал.

– А что сейчас с ним будет? – нетерпеливо спросил господин Леман.

– Он скоро уснет. Это сейчас самое главное. А потом посмотрим. Но в любом случае на ночь он останется у нас. Впрочем… – он посмотрел на Карла, который начал храпеть, – вы бы его сейчас и не смогли забрать, не правда ли?

– Да уж. А когда он поспит, все будет в порядке?

– Трудно сказать. Я сомневаюсь. По всей видимости, у вашего друга что-то вроде депрессии. Вернее, сочетание депрессии и нервного срыва. Мы тут с этим часто имеем дело.

– Но из-за чего это могло случиться?

– Видите ли… – сказал врач и так наклонился назад на своем табурете, что чуть не потерял равновесие. Потом он решил обхватить руками колено. – Такие неудобные табуретки, – сказал он. – Но возвращаясь к вашему вопросу: часто это связано с разрушением представления о самом себе. Я это так понимаю. Возможно, ваш друг обнаружил, что он не тот, кем он всегда себя считал.

– Как он мог оказаться не тем, кем себя считал?

– Хороший вопрос. Мне кажется, что он вообще склонен к депрессиям. Возьмите, к примеру, его увлечение искусством, эту выставку. Возможно, эта выставка должна была стать для него чем-то вроде момента истины, и он испугался.

Как-то это запутанно, подумал господин Леман.

– Чего он мог испугаться? – спросил он.

– Что у него ничего не получится. Что при этом выяснится, что он вовсе не настоящий художник. А это разрушает всю картину мира. Здесь, в Берлине, легко жить, пока ты молод: работаешь помаленьку, квартиры дешевые, много развлечений. Но большинство людей рано или поздно стараются найти что-то, какую-то легитимацию этой жизни. И когда она исчезает… бабах! – Врач убрал руки с колена и взмахнул ими, как бы изображая взрыв. При этом он чуть не свалился с табурета, едва успев схватиться за край стола. – Оп-ля! Хотя повторю еще раз: это возможно, но не обязательно. Посмотрим. Но мы с этим часто сталкиваемся. И в его случае все сходится. И его бессонница, подобные вещи часто провоцируются нехваткой сна, люди веселятся ночи напролет, бесконечные вечеринки, они не спят две или три ночи подряд, к этому добавляются наркотики, и вот происходит срыв: бабах! – Он снова взмахнул руками, но на этот раз был лучше подготовлен. Затем он потер глаза. – Для организма сон не так уж важен. Но если вы не будете спать две или три ночи, то рано или поздно сойдете с ума. Поэтому трудно сказать, что тут курица, а что яйцо. Он сошел с ума, потому что долго не спал? Или он не спит, потому что сошел с ума?

– Так как же?

– Я бы сказал, и то и другое понемногу. Это нам как раз и нужно определить. Может быть, это скоро пройдет, а может оказаться, что это глубокая депрессия.

Господин Леман посмотрел на Карла, который лежал на спине, как кит, выбросившийся на беper, и храпел. На глаза навернулись слезы. Скоро и у меня будет срыв, подумал он. Если так и дальше пойдет, подумал он, то скоро – бабах!

– И что тогда? – спросил он.

– Тогда это надолго. В таких случаях я рекомендую отправлять человека домой и там уже лечить. Почти всегда это люди из Западной Германии.

– Тогда ему придется вернуться в Херфорд, так?

– Если дело будет плохо – иногда это помогает. Хотя иногда это контрпродуктивно. Ведь в этом есть какой-то регресс, когда ты в подобной ситуации возвращаешься домой. Тут многое зависит от семьи. А иногда это бывает наследственное, и тогда в семье может прибавиться еще один такой же, кому ж это надо. – Он рассмеялся. – Посмотрим. Вопрос только в том, чего он захочет завтра. Уйти? Должны ли мы удерживать его тут насильно, потому что он опасен или сам подвергается опасности? Или его нужно успокоить с помощью медикаментов, а потом постепенно снижать дозу и наблюдать? Пока ничего не ясно.

– А сейчас что?

Врач встал, подошел к кушетке и пристегнул Карла двумя ремнями.

– Сейчас я отвезу вашего друга на отделение, там его уложат в кровать. Если хотите, можете зайти к нему завтра.

– Ясно, – сказал господин Леман.

Врач взял бумаги со стола и положил их Карлу на живот. Потом он еще раз наклонился над ним.

– Мы ведь записали ваш адрес и телефон, да? Вы сообщите его родителям?

– Если я их найду.

– Хорошо. Кстати, у нас сегодня разве не девятое число?

– Да, девятое.

– Ну, тогда поздравляю вас с днем рождения.

– Спасибо, – ответил господин Леман.

– Вы не могли бы открыть дверь?

Господин Леман открыл дверь. Врач выкатил Карла из кабинета. Господин Леман вышел вслед за ним и закрыл за собой дверь. Врач еще раз вяло потряс его руку.

– Я мог бы пожимать руку и сильнее, – сказал он и посмотрел на нее. – Но не хочу. Люди придают силе рукопожатия слишком большое значение.

– Хорошо, что вы это сказали.

– Заходите завтра. Седьмое отделение.

– Ладно, – ответил господин Леман, и они расстались. Врач отправился на седьмое отделение, а господин Леман пошел отмечать свой день рождения.

20. Праздник

Господину Леману не хотелось домой: там его не ожидало ничего, кроме нескольких книг и пустой кровати. Может быть, стоит как-нибудь тоже завести телевизор, подумал он. Он прикинул, сейчас, должно быть, часов восемь вечера. Сегодня хороший вечер, чтобы напиться, подумал он. Ему не надо было идти на работу, что случалось довольно редко, и уже хотя бы поэтому не могло быть и речи о том, чтобы отправиться в «Обвал», он взял себе за правило никогда не ходить в качестве посетителя в кабаки, в которых он в данный период работает. Тогда у тебя такой вид, думал он, будто тебе больше некуда пойти или у тебя больше нет никаких знакомых. Кроме того, ему не хотелось видеть никого из тех хмырей, которые тусовались там сегодня вечером и тупо таращились на его лучшего друга. Также он не хотел слушать их вопросы, давать объяснения и уж меньше всего хотел выслушивать их объяснения того, что же, по их мнению, случилось с Карлом, – у него пробежали мурашки по коже при мысли об идиотской болтовне, которая началась бы, если бы он сейчас объявился среди своих знакомых, которые, если признаться, все были в той или иной степени связаны с «Обвалом». Или хотя бы с Эрвином. Все кончено, подумал он и только сейчас заметил, насколько его выбило из колеи расставание с Катрин. Мне нужно было больше заботиться о Карле, думал он, медленно шагая от больницы по набережной канала. Но все последние дни он почти полностью проспал, так бывало всегда, когда у него случались любовные проблемы, у него резко увеличивалась потребность во сне и он выходил из дому только для того, чтобы поесть. Надо было вместо этого заботиться о Карле, думал он, это было бы лучше, чем горевать по этой дуре. Но в определенный момент все выглядело так замечательно, печально думал он, с ней все могло бы сложиться так замечательно, хотя, может быть, все это чепуха. Он вспомнил, как она постоянно пыталась заставить его изменить свою жизнь. Может быть, я недостаточно старался, подумал он, да и зачем, собственно говоря. В принципе все и так неплохо, подумал он, но надо было больше заботиться о Карле. А без Карла все неинтересно, подумал господин Леман. Например, вот этот Руди, подумал он, что мне с ним делать? Ему ведь максимум двадцать, это же безнадежно, подумал он и заметил на набережной ирландский паб, который раньше как-то не попадался ему на глаза, и он решил, что прямо здесь можно и начать.

Он всегда считал все ирландские пабы ужасными, господин Леман вошел и сразу понял, что этот тоже был просто чудовищным. Разве так можно, ведь это же все вранье, думал господин Леман, пытаясь сориентироваться внутри паба, вся эта темная древесина, все эти картинки, это же все бредовый китч, подумал он и сел за стол, на котором стояла бутылка со свечкой на горлышке. И к тому же темно, как в пещере, подумал он, заказав пол-литра «гиннеса», похоже на семидесятые годы, и он вспомнил кабаки своей юности в Бремене, «Сторивилл» и прочие, в которых обычно было так темно, что не было видно вытянутой руки, и своего визави можно было узнать только вблизи свечи, а свечи стояли не везде.

Ну ладно, великодушно подумал господин Леман, получив свой «гиннес», но не пол-литра, а всего лишь ноль-четыре, и сделав большой глоток, конечно, и в этом тоже что-то есть. В конце концов, внешность не самое главное, подумал он и даже немного порадовался музыке «Даблинерс», доносившейся из динамиков, он начал даже подпевать, от них господин Леман немного расчувствовался: его старший брат постоянно слушал «Даблинерс», когда ему было пятнадцать или около того, сейчас он наверняка все забыл, подумал господин Леман, а может быть, наоборот. Может быть, мне стоит как-нибудь навестить его, подумал господин Леман, я ведь накопил немного денег, хотя даже не немного, подумал он, а вполне прилично. Или на Бали, подумал он, с Хайди или без нее, наверное, там интересно, пауки-убийцы и тропические болезни, подумал он и заказал вторую кружку «гиннеса». Но потом сразу идти, предостерег он сам себя, когда напиваешься один, нужно не терять темпа. Когда принесли вторую кружку, он сразу расплатился и выкурил в процессе пития несколько сигарет, чтобы пиво шло быстрее.

Но на улице он снова растерялся. Продолжить в Кройцберге-61 или лучше пойти в 36-й? В 36-м подстерегала угроза встретить кого-то из Эрвиновых придурков, как он мысленно называл их, тогда придется говорить про Карла. В 61-м подстерегала угроза напиться и заснуть от скуки. Тогда уж лучше 36-й, решил он и перешел через Ландверканал возле улицы Котбуссер-Дамм. Там он направился по Марианненштрассе до площади Хайнрихплац, где находилось несколько кабаков, в которых он давно уже не бывал.

Раз уж я побывал даже в ирландском пабе, то могу теперь смело отправляться в «Красную арфу», подумал господин Леман, когда достиг Хайнрихплац и должен был сделать выбор. Это такое же дерьмо под старину. Хотя «Красная арфа» может быть и в самом деле старой, кто знает, подумал он. Публика-то точно была старой. Господин Леман вошел и сразу заметил, что он тут один из самых молодых. Это тоже не ахти, подумал он, кроме того, у них было только разливное пиво, господин Леман взял пол-литра, на этот раз действительно пол-литра. Теперь это редкость, подумал он, эти чертовы ноль-четыре как-то прижились, с пивом им удалось то, чего они так и не смогли сделать с кофе, и он вспомнил то крупное поражение кофейной промышленности, все те плакаты с надписью: «Мы возвращаем вам фунт».

Ну вот, подумал он, вот и здесь дают фунт пива, он ощущал тяжесть поллитровой кружки и собирался опорожнить ее, хотя всегда был горячим сторонником бутылочного пива и, выпив две трети кружки, автоматически хотел заказать еще, невольно. Самое ужасное, что они могли придумать, подумал он, – это начать выпускать «Бекс» в поллитровых бутылках, это просто омерзительно, они с Карлом не поверили своим глазам, когда увидели эту дрянь в первый раз. Ах, Карл, подумал он и расплатился.

Потом он встал и пошел в соседний «Слон», там было светлее и более гнусно, там не было привычного сурового кройцбергского флера, это сразу ему понравилось. Хорошо, когда светло, подумал он и попытался вспомнить, когда он думал об этом в прошлый раз, это было недавно, в этом он был уверен, и это было как-то связано с Катрин, но теперь это, к сожалению, ему было уже безразлично. Он сидел у стойки и пил «Майбок» из бутылки. Господин Леман не совсем понимал, откуда у них взялся «Майбок» поздней осенью,[30] бармен сказал что-то о специальном предложении, вообще-то господин Леман взял это пиво только для разнообразия, господин Леман не любил пиво «Майбок». Какая гадость, думал он, отпивая из бутылки, тяжело идет, в нем минимум на пару оборотов больше обычного, это может далеко завести, и тут он подумал о том, не напиться ли ему до такой степени, чтобы они доставили его в городскую больницу, тогда, возможно, он проснется утром в седьмом отделении рядом с Карлом. Вот это была бы настоящая солидарность, подумал он.

Внезапно рядом с ним очутился Сильвио.

– Привет, Франк, – сказал он.

– Привет, Сильвио. Ты-то что тут делаешь?

– Сам не знаю. Я был в «Члене», но там не было ничего интересного. И вообще я не могу больше выносить убогость кройцбергской голубой тусовки.

– Гетеросексуальная тусовка не намного лучше, – ответил господин Леман и обернулся. В кабаке сидело только несколько мрачных персонажей, пялившихся в свои напитки. – Ну да, – сказал он, – еще рано.

– Это точно. Как дела у Карла?

– А ты-то откуда знаешь?

– Да ведь все об этом говорят. Мне недавно позвонила Хайди и все рассказала.

– Типично для Хайди, – сердито сказал господин Леман. – Ехала бы она скорее на свой Бали.

– Так как у него дела?

– Отлично. Спит.

– Спит? Может быть, это как раз правильно. В последнее время он был совсем плох.

– Да.

– И что он будет теперь делать, если не сможет больше работать у Эрвина?

– Откуда мне знать, посмотрим, – ответил господин Леман, – искусством займется.

– Да…

– Да…

Оба получили еще по пиву и чокнулись бутылками.

– А у тебя не сегодня день рождения?

Господин Леман посмотрел на Сильвио. Его удивило, что Сильвио знал, когда у него день рождения. Может быть, подумал господин Леман, мы когда-то говорили об этом, а он запоминает подобные вещи… Ему это было приятно. Сильвио вообще единственный человек из этой банды, подумал он, которого можно терпеть в такой вечер.

– Да, сегодня.

– Мне Хайди сказала. Поздравляю тебя. А сколько тебе исполнилось?

– Тридцать.

– Тридцать? Но это же надо круто отпраздновать.

– Ох, – ответил господин Леман, – не надо.

– Ну как знаешь.

– Слушай, – сказал господин Леман, – есть один фильм, семидесятых годов или типа того, там люди живут в будущем, живут они под каким-то куполом или под землей, что-то в этом роде, и всегда, когда кто-то достигает определенного возраста, его отправляют на обновление, как они это называют. А на самом деле их просто убивают, но их отправляют на обновление, хотят они того или нет. И все считают, что это нормально.

– Знаю я этот фильм. «Песочный человек», или как-то так. Я смотрел когда-то по западногерманскому телевидению, когда еще жил на Востоке. С Майклом Йорком.

– Да, по крайней мере все они думают, что так и должно быть, они думают, что в принципе нельзя состариться, они никогда не видели ни одного старого человека. И вот двое как-то выбираются оттуда…

– Майкл Йорк и одна тетка, не помню имени.

– Ну да, и там они встречают старика и ничего не понимают.

– Питера Устинова, кажется.

– Ну да.

– Ну и что?

– Что?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, не знаю, просто здесь все как-то похоже на тот фильм.

– Пожилых людей тут как раз хватает.

– Хватает, да. Но у меня постоянно такое чувство, что мне пора на обновление.

Сильвио рассмеялся:

– Ну ты даешь. Пора на обновление. У меня дома есть пластинка, таких всего несколько штук, самопальная продукция, один мой друг сделал, так там есть такая песня… Там поется: вам нужно обновить ваше либидо.

– Тоже неплохо.

– Я бы не мучился по этому поводу, господин Леман.

– Франк.

– Прости, Франк. Я бы по этому поводу не мучился. Может быть, обновление произойдет само собой. Время придет, час пробьет, готовь пулемет.

– Это еще откуда?

– Это написано на стене дома, мимо которого я часто прохожу.

– Поживем – увидим.

– Все будет так, как и должно быть.

– Думаю, нужно пойти в другое место. Здесь меня все раздражает.

– Хорошая мысль.

– Только не в один из кабаков Эрвина. Я сейчас не хочу видеть никого из этих придурков.

– Я тоже.

– Можно пойти в «Буфет». У Сильвио вытянулось лицо.

– Это мерзкое место, господин Леман. Нет ничего хуже, чем кабаки бывших сквоттеров.[31]

– Да, они все мерзкие.

– Терпеть не могу этих мудаков автономистов.

– Тогда давай выпьем здесь еще по одному. Но тогда, наверное, стоит сесть за стол, – предложил господин Леман. – У меня в последнее время спина болит.

– Ты слишком много работаешь.

– А что мне еще делать?

– Возьми отпуск. Отправляйся в отпуск! С Карлом, ему это тоже не помешает.

– Да, – сказал господин Леман, – ему это просто необходимо. Может быть, стоит съездить в Херфорд.

– Скажи, что с тобой?

– Ничего, а что?

– Ты чем-то огорчен. Ты же не будешь расстраиваться из-за того, что тебе исполняется тридцать? Это же ерунда.

– Да ну.

– Вот и хорошо.

Через два часа они все-таки ушли из «Слона». Этого хватило, они напились и были готовы для похода в «Буфет».

– Мне сейчас хочется чего-то извращенного, – сказал Хайко.

«Буфет» находился на Мантойфельштрассе. Раньше это был маленький бар, не больше обычной жилой комнаты и с такой же обстановкой, довольно странный, но по-своему приятный для человека, знакомого с завсегдатаями. Теперь это был монстр, сквоттеры заработали денег и при реконструкции дома отгрохали новый бар. Зайдя в бар, они сели у стойки и начали наблюдать за снующими туда-сюда посетителями, в основном мужского пола, на многих были сапоги и военные штаны, это неприятно напомнило господину Леману службу в армии.

– Вот тебе настоящие гопники-натуралы, – с увлечением наблюдал за ними Сильвио, – настоящие леваки-дураки, боже мой, меня сейчас вырвет.

– По-моему, все не так плохо, – попытался угомонить его господин Леман, которому было уже все равно.

– С каких это пор ты такой либерал?

– Ну, здесь хотя бы нет Кристального Райнера.

– Райнера… Я не хотел расспрашивать, но у тебя с Катрин все кончено?

– Да.

– Это мне тоже Хайди рассказала. Боже мой, это печально.

– Да.

Так продолжалось еще некоторое время. Примерно в час ночи кто-то только что вошедший встал рядом с ними у стойки и заказал пиво.

– Ты уже слышал? – спросил он бармена.

– Что?

– Стена пала.

– Чего?

– Стена пала.

– Ни фига себе.

– Ты слышал? – спросил господин Леман, который был уже порядком пьян.

– Что? – спросил Сильвио, который уже начал клевать носом.

– Стена пала.

– Ни фига себе.

– Послушай, Сильвио, ты же сам с Востока.

– Мне это уже не первую неделю действует на нервы. Как ни включу телевизор, там только и говорят: Восток, Восток… Я что, виноват, что я с Востока? Думаешь, каково мне там было с этими мудаками? Быть геем на Востоке – это последнее дерьмо. Стена пала, граница открыта, что это вообще значит – граница открыта? Задница открыта.

Господин Леман осмотрелся вокруг. Бармен рассказал о событии другим людям, и складывалось ощущение, что все о нем говорили. Но особого возбуждения не было, все продолжали заниматься своими делами.

– Да, если это правда… Может быть, и правда, – сказал господин Леман.

– А если да, то что это значит – стена пала?

– А я откуда знаю.

Они взяли еще по пиву. Когда они выпили его примерно до половины, Сильвио внезапно взбодрился.

– Надо пойти посмотреть, – сказал он.

– Давай пойдем к мосту Обербаумбрюкке, – предложил господин Леман. – Там ведь есть переход.

– Да. Надо взглянуть.

– Но сначала допьем, – сказал господин Леман.

Они допили пиво и пошли по Скалитцер-штрассе к мосту Обербаумбрюкке. На улице не происходило ничего особенного. Наверное, опять вранье, подумал господин Леман.

Но когда они оказались у моста, по мосту действительно переходили люди. Их было немного. Может быть, первый наплыв уже миновал, подумал господин Леман, ведь не может быть, что Стена пала, а тут переходят всего несколько человек. Они с Сильвио присоединились к жителям Кройцберга, которые стояли и наблюдали за происходящим. Совершенно спокойно люди один за другим переходили пешком через границу и шли куда-то дальше. Все как-то не так, подумал господин Леман.

– Они и вправду запросто переходят границу, – разочарованно сказал Сильвио. – Это везде так? – спросил он человека, стоявшего рядом с ним.

– Сходите к другим переходам. Это тут мелочевка, ребята, – ответил мужчина, который тоже был не совсем трезв. – Это тут фигня, с этими пешеходами.

Господин Леман понаблюдал за людьми с Востока. Вид у них был неуверенный, и они настороженно озирались. «Здесь вроде бы все как у нас», – сказала одна женщина.

– Это тут фигня, с этими пешеходами, – повторил мужчина. – Я пойду назад на Морицплац, там хоть что-то происходит.

– Странное дело, – сказал Сильвио.

– Пойдем на Морицплац, – предложил господин Леман.

– Черт, это для меня слишком далеко.

– Я заплачу за такси.

– Не знаю, это ерунда какая-то.

– Да ладно тебе, Хайко. Только посмотрим.

– Да ты сейчас и не поймаешь такси.

– Ясное дело, я поймаю такси.

Они пошли к станции «Шлезишес-Тор». Господину Леману повезло. Сразу же показалось такси и остановилось по знаку господина Лемана.

– Вы с Востока? – спросил таксист, когда они сели.

– Конечно, – ответил Сильвио и ухмыльнулся. – Слушай, круто тут на Западе.

– А куда вам надо?

– К переходу на улице Генриха Гейне, – ответил Сильвио. – Там мои родственники, они собираются переехать через границу на машине.

Господин Леман молчал. Он неожиданно удивился поведению Хайко, таким он его еще никогда не видел.

– А у вас есть западные деньги?

– Само собой.

– Ну тогда… – Такси тронулось.

– Ну и как вам тут на Западе?

– Ну, круто. Прямо не знаю, что и сказать.

– Я же говорю! А откуда у вас западные деньги?

– От бабушки.

– А-а.

До Морицплац им доехать не удалось: все улицы были забиты.

– Давай здесь выйдем, господин Леман, – сказал Хайко. – А то это для нас будет слишком дорого, – сказал он таксисту, – нам нужно экономить западные деньги.

– Могу себе представить.

– Дай-ка западных денег, господин Леман. Вот, сдачи не надо.

– Спасибо. А почему твой друг все молчит?

– Он член партии, у него сегодня траур.

– Вот это мне нравится!

– Он неплохой парень.

Господин Леман ожидал увидеть на Морицплац ликующие толпы, но было, наверное, уже слишком поздно. Двигался только бесконечный поток машин, которые ехали с Востока, выливались на круглую площадь и затем разбегались в разные стороны. Стоял жуткий шум и нестерпимая вонь от выхлопных газов.

– Ни фига себе, – сказал Сильвио. – Ни фига себе.

– Куда они все едут?

– Наверное, на Кудамм.

– Почему на Кудамм?

– А куда еще…

Они еще некоторое время стояли и смотрели. Потом им стало скучно.

– С меня хватит, – сказал Сильвио, – я сваливаю. Поеду в Шёнеберг.

– А зачем тебе в Шёнеберг?

– Гляну, что там сейчас творится в гей-тусовке. Там сейчас переполох, гарантирую! И к тому же я могу встретить там некоторых старых приятелей. – Он усмехнулся и подмигнул господину Леману. – Дело идет к хорошей вечеринке.

– Я посмотрю, может быть, еще выпью где-нибудь, – сказал господин Леман.

– Давай. И не вешай нос из-за тридцати лет. Я знаю, о чем говорю. Мне уже тридцать шесть.

– Да ты врешь!

– Эрвину-то я наплел, что мне двадцать восемь, – сказал Сильвио. – Он бы меня не взял, если бы знал, сколько мне лет. Но Эрвин не тот человек, который спрашивает паспорт. Хотя… может быть, и тот. Бывай, господин Леман, я должен следовать зову моей голубой природы.

– А как ты собираешься ехать в Шёнеберг?

– Человека с Востока сейчас каждый подвезет.

Сильвио вышел на Ораниенштрассе, остановил машину, быстро переговорил с водителем и сел. И уехал.

Господин Леман стоял, окруженный потоками машин, и чувствовал себя опустошенным. Ему не хотелось домой, там его не ожидало ничего, кроме нескольких книг и пустой кровати. Может быть, стоит как-нибудь тоже завести телевизор, подумал он. Или взять отпуск. Отправиться с Хайди на Бали. Или в Польшу. Или заняться чем-нибудь совсем другим. Можно было бы еще бутылочку выпить, подумал он, где-нибудь.

Пойду куда глаза глядят, подумал он. Остальное как-нибудь образуется.

Примечания

1

Шнапсом в Германии называют любые крепкие несладкие напитки: водку, виски, джин и т. п. (здесь и далее – прим. перев.).

2

Нойкёлльн – район Западного Берлина, преимущественно со старой застройкой, с большим удельным весом турецкого населения и высоким уровнем преступности.

3

Западный Берлин в годы существования двух немецких государств представлял собой западногерманский анклав в центре ГДР, окруженный стеной.

4

Харальд Юнке – известный немецкий актер-комик, телеведущий, певец (род. 1929). С ноября 2001 года находился на лечении в психиатрической больнице; считается, что заболевание развилось на почве злоупотребления алкоголем. 1 апреля 2005 года скончался.

5

Эпидидимит (лат.) – воспаление придатков яичек.

6

Жители Западного Берлина не проходили службу в армии ФРГ, поэтому многие пацифистски настроенные молодые люди из Западной Германии переезжали в Западный Берлин; властями это рассматривалось как один из способов привлечения молодежи в город-анклав.

7

Кройцберг – старый район Западного Берлина, населенный преимущественно турками, студентами, богемой и разнообразными маргиналами благодаря низким ценам на жилье и бурной ночной жизни; на улицах Кройцберга происходит основное действие романа. Господин Леман живет в части Кройцберга, находящейся непосредственно у Стены

8

Марк Шпитц – знаменитый американский пловец, завоевавший на Мюнхенской олимпиаде (1972) семь золотых медалей.

9

Шёнеберг – район Западного Берлина, более благополучный, чем Кройцберг и Нойкёлльн, центр гомосексуальной жизни Берлина (окрестности Ноллендорфплац).

10

Speed (англ.) – скорость; разговорное название наркотиков амфетаминовой группы

11

Шарлоттенбург – богатый район в центре Западного Берлина, в котором находятся многие престижные художественные галереи.

12

«Альди» – сеть дешевых супермаркетов.

13

Кудамм (сокр. от Курфюрстендамм) – центральная торговая улица Западного Берлина с множеством универмагов, кинотеатров, кафе и т. п.

14

Срывай день (лат.), то есть пользуйся каждым днем, не надеясь на будущее; изречение Горация.

15

«Дёнер» – очень распространенные в Германии турецкие закусочные; главное блюдо, которое в них предлагается, – «дёнер-кебаб» (наподобие шавермы).

16

Кройцберг условно делится на две части – Кройцберг-61 и Кройцберг-36, в соответствии с их почтовыми индексами. Кройцберг-36 считается более радикальным, прибежищем самой маргинальной публики, а Кройцберг-61 – более приличным; господин Леман живет в самом глухом углу Кройцберга-36.

17

«Бэ-Цэт» – популярная в Берлине «желтая» газета.

18

«KDW» (Kaufhaus des Westens) – огромный и очень дорогой универмаг, в котором имеется 562 сорта колбасы и т. п.

19

Граждане ФРГ и Западного Берлина, въезжавшие в ГДР, были обязаны обменять определенную минимальную сумму марок ФРГ на восточногерманские марки.

20

Цены в питейных заведениях ГДР были очень низкими по сравнению с западными.

21

Шпандау – тихая окраина Берлина.

22

Бад Спенсер и Теренс Хилл – актеры, снимавшиеся в вестерне «Меня зовут Троица» и др.

23

Станция «Фридрихштрассе» была самым крупным пунктом пропуска через границу в Берлине, она находилась в Восточном Берлине, и туда приходили поезда метро с Запада.

24

Автономисты, автономы – социально-политическое и культурное движение в Германии, Италии и других странах. Автономисты стремились существовать независимо от государства на принципах самоорганизации. Приоритеты автономистов – экология, марксизм, интернационализм, борьба с произволом работодателей, с неофашистами и т. п.

25

Узо – греческая анисовая водка.

26

Выпущенная в 1955–1957 гг. Эрнстом Маришкой кинотрилогия об австро-венгерской императрице Елизавете.

27

Кёфте – турецкое блюдо, небольшие котлетки с приправами, обжаренные в масле (ср. арм. кюфта).

28

Темпельхоф – район Берлина, находящийся довольно далеко от Кройцберга.

29

Потсе – Потсдамерштрассе, известное место скопления проституток.

30

«Майбок» – сорт крепкого темного пива, изготавливаемый, как правило, весной.

31

Сквоттеры (по-нем. Hausbesetzer) – люди, нелегально вселяющиеся в пустующее здание. В 1980-е годы в Западном Берлине множество домов были заняты преимущественно левой молодежью; потом во многих случаях власти легализовали занятые дома, признав сквоттеров законными их обитателями. Берлинские сквоттеры практиковали жизнь в духе коммуны и породили особую субкультуру.


home | my bookshelf | | Берлинский блюз |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу